Полякова Татьяна Викторовна

Устинова Татьяна Витальевна

Горская Евгения

Весенняя коллекция детектива [антология]

Татьяна Полякова, Татьяна Устинова, Евгения Горская

Весенняя коллекция детектива

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Татьяна Устинова. Дом-фантом в приданое

– Алоизий, ты дома? – спросил голос где-то вверху над брюками, за окном.

– Вот начинается, – сказал мастер.

– Алоизий? – спросила Маргарита, подходя ближе к окну. – Его арестовали вчера. А кто его спрашивает? Как ваша фамилия?

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

– Липа, Липа, ты послушай! Ну послушай, а?

Просыпаться не было никаких сил, но кто-то настойчиво тряс ее за плечо и приговаривал:

– Липа, Липочка, ну послушай!

– М-м-м, – промычала она, – ну что ты ко мне пристала? Ну что тебе опять надо?!

– Липочка, послушай же, ну никаких моих сил нет, потому что никто меня не слушает!

Олимпиада Владимировна Тихонова застонала и поднялась на локтях. Будильник, светившийся в темноте красным глазом, злорадно показывал 7:32.

– Липочка, слушай! Ну, тут ла-ла-ла и тру-ла-ла-ла-ла! И еще разок ла-ла-ла, тру-ла-ла-ла-ла!

Раздалось хилое гитарное бренчание и какое-то смутное блеяние, а потом опять бренчание. Олимпиада Владимировна, которая не могла вынести одновременного блеяния, бренчания и того, что будильник продолжал издевательски таращиться на нее и вдобавок еще мигнул и нагло выдал 7:33, упала в развал подушек и немного побилась о них головой, в надежде, что кошмар исчезнет.

Но он не исчез. Впрочем, это был не кошмар, и Олимпиада Владимировна отлично об этом знала. Господи, сделай так, чтобы это был просто кошмар!

– Ну, е-мое, ну ты слушаешь или нет?! Вот тута у меня еще стишата. Так, сами собой придумались! Вот все говорят, что трудно их писать-то, а я за пять минут придумала. Слушай: «На земле есть любовь, к нам она возвращается вновь. Сквозь пелену зимы и лета идет она по свету-у! И люди ждут ее годами, а звезды светят небесами, и ихний свет до нас доходит и за собой любовь приводит!» Ну, тута надо маленько потянуть. Вот так: «И за-а со-обой лю-у-у-убовь приво-одит!» Липа?! Ты что, спишь?!

– Слова «ихний» не существует в природе, – злобно сказала Олимпиада Владимировна из подушек. – Небеса не могут светить звездами, а звезды не могут светить небесами, это чушь.

– Да ладно, – обиделась исполнительница и взяла широкий аккорд, довольно приятный. – Поду-умаешь! Суть не в этом!

– Суть в том, что сути вообще нет, – сказала Олимпиада Владимировна.

– А что? Плохие стихи, что ли?

– Это вообще не стихи. – Она села в постели. Хорошо, что Олежка сегодня не смог остаться ночевать, а ведь мог бы!

Она потерла лицо и почесала голову. Лицо было в складках, будто пергаментная бумага, а волосы жесткие, как солома, и торчали в разные стороны.

– Люсь, сколько раз я тебя просила – не приходи ко мне по ночам! У меня работы много, я по ночам спать должна!

Люся обиженно посопела, еще побренчала, а потом сказала негромко, но убежденно:

– Во-первых, уже день. Во-вторых, куда же мне тогда идти? В-третьих, у меня тоже работа, а я-то ведь ничего!.. Да, и еще суббота сегодня, ты ж по субботам не ходишь!

Олимпиада Владимировна не стала уточнять, куда именно она не ходит по субботам. Глаза у нее не открывались, да и открывать их не хотелось!

Она прекрасно знала, что именно увидит.

Собственную комнату, слабо озаренную светом фонаря, который болтался на столбе – ржавый, железный, старый фонарь на толстой проволоке, кажется, оставшийся со времен Второй мировой войны. Столб тоже старый и трухлявый, и каждый раз, когда вставал вопрос о замене лампочки, все соседи отчаянно ссорились из-за того, кто полезет. Экспедиция на фонарь с каждым разом становилась все опаснее – не ровен час, рухнет!.. Еще Олимпиада Владимировна, скорее всего, увидит собственный же книжный шкаф, в стеклах которого отражается желтый свет, бабушкину этажерку с резной стойкой, широкое кресло, а в нем скорчившийся силуэт с нелепо выпирающим боком странной формы – гитарой.

– Лип, ну а в общем и целом – как? Плохо или хорошо?

Олимпиада Владимировна вздохнула и открыла глаза.

Шкаф был на месте, лужица света от фонаря тоже. Силуэт с выпирающим боком в кресле.

Все как всегда.

– Лип, а Лип? Ну как?..

– Люсь, я не знаю! По-моему, никак.

– Как – никак?

– Да никак, и все тут. – Она с сожалением вытащила из-под одеяла ноги. Так тепло им было, так хорошо, так уютно, и все кончилось, и следующей ночи, когда опять будет тепло и уютно, еще ждать и ждать.

Конечно, можно выставить настырную поэтессу и певицу за дверь, запереться на щеколду, чтобы уж точно больше не приперлась, выпить кружку ромашкового чаю, включить потихонечку телевизор – по утрам в субботу иногда идут старые фильмы или сказки, те, что показывали в передаче, которую вела тетя Валя Леонтьева, улечься обратно, натянуть одеяло, повздыхать и дремать, дремать, дремать…

Но не такова была Олимпиада Владимировна Тихонова.

Олимпиада Владимировна Тихонова была такова, что если уж злые люди разбудили ее с утра пораньше, то она непременно встанет, пересиливая себя и злясь на весь мир, и займется чем-нибудь полезным.

Полезным на сегодняшнее утро представлялось следующее – глажка, поднакопившаяся за неделю, немытый пол на кухне, блины, обещанные Олежке еще на прошлой неделе. Да, и еще нужно покормить кота, который жил под лестницей и иногда по ночам истошно вопил, ввергая в раздражение и бессонницу всех жильцов тихого и старого дома. Кот был худой, длинный, с извивающимся хвостом болотного цвета. Сам кот был цвета зеленого и звался в народе Барсик.

Олимпиада Владимировна звала его Барс – так ей казалось уважительнее.

– Липа, – заныла поэтесса и в некотором роде трубадурша, – ну почему ты так говоришь, а? Ну почему ты никогда мне не скажешь, что хорошо?!

– Как я могу сказать, что хорошо, если плохо? – возразила Липа и зевнула. – И вообще, ты знаешь, что с утра я разговаривать не могу, а тем более слушать твои песнопения!

Трубадурша выдернула гитару из-под тощего пледа, которым была прикрыта поверх мятой ночной рубашки, аккуратно прислонила ее к креслу, зажала руки между коленей и пригорюнилась.

Олимпиада Владимировна искоса посмотрела на нее, фыркнула, а потом пожалела, что фыркнула, потому что худенькие плечики поднялись, как будто пытаясь защититься, да так и остались поднятыми.

– Хочешь кофе? – великодушно спросила она и опять зевнула. – Я сейчас сварю.

– Да не надо, – отказалась трубадурша. – Ничего мне не надочки, кроме счастья, а счастья нету!..

Ее звали Люсинда Окорокова, приехала она издалека, и Олимпиада Владимировна, столичная штучка, была убеждена, что корень всех Люсиндиных несчастий кроется именно в этом диком имени.

Так и не удалось выяснить, кто и почему назвал барышню Окорокову Люсиндой. Сведения были самые разноречивые – то ли испанский летчик когда-то полюбил бабушку Нюру, то ли папина сестра Верочка когда-то полюбила кубинского студента, а вместе с ним чохом и все загадочные нерусские слова, то ли папа когда-то полюбил «Хабанеру» и в его сознании она прочно связалась именно с этим странным именем, но барышня вышла именно Люсиндой Ивановной Окороковой.

Так же не удалось выяснить, кто и почему вбил ей в голову, что она изумительно и волшебно поет и не менее изумительно двигается. Люсинда любила рассказывать, как ее, шестилетнюю, бабушка застала перед зеркалом, когда она пела «Зима снежки солила в березовой кадушке» и «показывала ручками», как именно зима солила снежки, и пришла в неописуемый восторг. Решено было немедленно отдать талантливую девочку «на музыку» и «в балет». Музыке Люсинда училась по «классу гитары» и за год с лишним выучилась ловко играть на одной струне «Похоронный марш» и «В траве сидел кузнечик» без припева. Припев почему-то никак ей не давался.

Потом в Ростов, где жили Люсинда и ее семейство, приехал на гастроли Олег Митяев, и жизнь барышни Окороковой резко изменилась.

Она «заболела» авторской песней, влюбилась в Митяева до слез, бросила «Похоронный марш» и «Кузнечика», и соседский мальчишка показал ей три основных аккорда, на которых, как на трех китах, покоится искусство, где, «сгорая, плачут свечи», где «старик был немного пьян», где «люди идут по свету», а «мой друг, художник и поэт», «пройдет по кабакам» и «команду старую разыщет он».

Балет был заброшен, но даром тоже не прошел, Люсинда умела волнообразно извивать руки в позиции «Море волнуется» и довольно долго стоять на цыпочках, не заваливаясь на пятки.

Когда же исполнение песни «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» стало некоторым образом даже совершеннее, чем у самого автора, и в том месте, где «с болью в горле» долженствовало вспомнить тех, «чьи имена, как раны, на сердце запеклись», слушателей неизменно прошибала слеза, решено было отправить девочку учиться в консерваторию.

По классу вокала, разумеется, а если не пройдет на вокал, то тогда по классу гитары, ладно, чего уж там.

Гитара – мамина, с наклеенным на желтый фанерный корпус портретом Дина Рида, – прилагалась к девочке, которую собрали в Москву по всем правилам.

Правила приезда провинциального таланта из глубинки в столицу были сформулированы еще Иваном Александровичем Гончаровым, классиком русской литературы, в позапрошлом веке и с тех пор ни разу не менялись.

Во-первых, молодое дарование должно иметь при себе письмо «к дядюшке», с просьбой «похлопотать, поучаствовать, беречь от злого глазу, и ночью – жить-то, чай, вместе будете! – прикрывать чаду рот платком, чтобы не налезли мухи».

Во-вторых, дарование, разумеется, должно гореть, пылать и быть одержимым какой-нибудь уж совсем невозможной и небывалой идеей – к примеру, выйти на втором году службы в министры, или, на худой конец, в директоры департамента и тайные советники.

В-третьих, дарование непременно должно привезти с собой гостинцев, которых в столице не сыщешь, – сушеной малины, домотканого полотна или варенья.

В-четвертых, на родине у него должна остаться романтическая привязанность, к которой оно станет «склонять розы своей души», направлять «порывы молодого сердца» и проливать над письмами «чистые слезы».

Ничего не изменилось.

Люсинда Окорокова прибыла в столицу именно таким порядком.

Кроме гитары с Дином Ридом, у нее еще был жесткий и пахучий овчинный тулупчик на зиму, именуемый на родине «дубленкой», скатанный и перевязанный веревкой, – отдельным багажным местом, – чемодан на колесиках, в котором на самом дне лежала тетрадочка с переписанными от руки песнями про «солнышко лесное», «плато Расвумчорр», «белые розы» и свечи во всех вариантах и вариациях. Еще была брезентовая сумища с гостинцами – домашние закрутки, вяленый лещ, а сверху – мама сунула в последний момент! – два баклажана и туесок с поздней клубникой. Дело было в августе, в поезде была несусветная жара, окна не открывались, лещом невыносимо воняло, и клубника протекла, на брезенте выступили неровные, бурые, как будто кровавые, пятна. Со страху и от тоски Люсинда Окорокова съела всю поплывшую и закисшую ягоду и до самой Москвы мучилась животом невыносимо. Мучения осложнялись тем, что в плацкартном вагоне работал один туалет и туда непрерывно ломился народ – мужики безостановочно пили пиво, которое требовало выхода, дети налегали на южные фрукты, которые в молодых организмах тоже надолго не задерживались. К Москве «очко» пребывало в отчаянном положении, а дух из него заглушил даже вяленого леща.

В розовой сумочке из блестящей клеенки – «мадам, только для вас, мадам, настоящий Париж, мадам, если желаете удостовериться, на подкладке пропечатано!» – у нее были припрятаны паспорт, фотография Костика, прошлой осенью ушедшего в армию и начинавшего каждое письмо словами: «Приветствую тебя военным приветом из далекого города Архангельска», пять тысяч рублей денег и адрес папиной сестры, той самой, которая когда-то была влюблена в кубинца, а может, кубинец был влюблен в нее.

Тетя Верочка была предупреждена по телефону, но тем не менее, когда Люсинда, отдуваясь и утирая скомканным платком потное лицо, прибыла в Южное Бутово и взгромоздилась на одиннадцатый этаж скучнейшего, длиннющего, насмерть перепугавшего ее своей огромностью дома, на ее звонок никто не ответил.

Никто не вышел Люсинду встречать, никто не кинулся ей на шею, никто не восклицал, что она выросла и стала похожа на отца – копия, копия! – и пирогами не пахло, а мама всегда пекла пироги, когда из станицы Равнинной ожидались дальние родственники, дядя Вася с тетей Зоей и их девчонкой. Люсинда замучилась, переволновалась, ей очень хотелось домой, и отмыться после поездного сортира и пивных мужиков с их сальными шутками, и еще поесть чего-нибудь основательного, горячей картошки с колбасой или шпротами, или вон хоть с лещом, и чаю очень хотелось. Кроме того, сохранялась некоторая опасность, что клубника еще может себя показать, и в это тревожное время хотелось находиться вблизи унитаза, а пришлось маяться на лестничной клетке.

Никого не было долго-долго, а потом появился какой-то здоровенный лохматый парень и стал ключом открывать тети-Верочкину квартиру – Люсинда точно знала, что именно тетину, потому что за время ожидания несколько раз вытаскивала из розовой клеенки бумажку с адресом и, старательно шевеля губами, ее перечитывала. Все правильно, квартира номер 743.

Открывая, он все косился на Люсинду с ее узлами, а она так заробела, что слова не могла вымолвить, хотя ей всегда говорили, что она «бойкая девчонка».

Он открыл дверь, потом стал открывать вторую – две двери, чудно! – вошел, и обе двери с грохотом захлопнулись. Люсинда осталась на площадке одна. Она просидела на подоконнике примерно с полчаса, переждала еще каких-то людей, которые смотрели на нее как-то странно и уж точно недружелюбно, а потом решилась – в основном из-за клубники.

Подтащив чемодан, сумищу и гитару, с которых она не сводила глаз, опасаясь, что украдут, она позвонила в квартиру тети Верочки.

Лохматый парень в донельзя застиранных джинсах и голый по пояс открыл дверь, осмотрел ее с головы до ног и хмыкнул.

Кроме джинсов, на нем ничего не было, и он что-то вкусно жевал.

Люсинда старалась на него не смотреть.

– А я думал, это шутка, – сказал парень.

– А тетя Верочка здесь живет? – выпалила Люсинда, скосила на него глаза и опять уставилась на свою гитару. – То есть Вера Петровна Окорокова здесь живет?

– Ой, блин, – сказал парень без всяких эмоций в голосе. – Нет ее тут, и фамилия ее не Окорокова, а Золотарева. А ты кто? Племянница из Ростова, что ли?

Люсинда, перепуганная до смерти Золотаревой и тем, что тети Верочки нет, едва нашлась, чтобы кивнуть.

– Ой, блин, – повторил парень. – Как в кино, ей-богу! Я-то думал, что это шутка такая, а ты приехала, блин!..

– Я… приехала, – подтвердила Люсинда, начиная подозревать неладное. – А тетя Верочка… на работе, да?

– Она здесь не живет, – морщась, сказал парень, – я тебе, конечно, адрес могу дать, но…

– Адрес? – убитым голосом переспросила Люсинда Окорокова, приехавшая поступать в консерваторию по классу вокала. – А… где она живет?

– Отсюда не видать, – сказал парень. В квартиру он ее не приглашал. – На Чистых Прудах она живет. А чего ты приехала-то?

– По… погостить, – пробормотала Люсинда, решив, что про консерваторию лучше пока помалкивать. – А как мне ее теперь искать?

– Ой, блин, – в третий раз сказал парень и некоторое время молча ее рассматривал, а потом вздохнул, словно покорившись судьбе, и посторонился: – Проходи, ладно!

Позабыв про свои узлы, Люсинда кинулась внутрь, еле нашла заветную дверь – парень за спиной длинно присвистнул, – заперлась и сидела там долго. Выходить боялась от смущения и еще от страха, что ее выгонят, а она очень устала, так устала, как никогда в жизни не уставала.

Парень, оказавшийся тети-Верочкиным сыном и, соответственно, ее двоюродным братом, сестрицу не выгнал, хотя смотрел насмешливо и тоже совсем безрадостно, как давешние люди на площадке.

Он ей объяснил, что тетя Верочка лет десять назад переехала в старую бабушкину квартиру на каких-то там прудах – что за пруды еще, видать, за городом, как же она, Люсинда, из-за города станет ездить в консерваторию?! Еще он объяснил, что они ее не ждали, потому что так и не поняли, кто должен приехать и зачем, они, собственно, никого не приглашали. Люсинда согласилась – слышно было плохо, мать сильно кричала в трубку, когда звонила, а вся семья, и дочка, и папа, и бабушка стояли вокруг с тревожными лицами и суфлировали, помогая матери говорить, и она махала на них кухонным полотенцем, которое в волнении стащила с плеча.

Парень налил ей чаю, довольно холодного, из какого-то перевернутого баллона, стоявшего верхом на железном ящике, напоминавшем компьютерный системный блок, а ей картошки хотелось, и хлебушка, и мяса! К чаю ничего не было, только какие-то таблетки, про которые парень сказал «заменитель».

Потом пришла его жена, и… дальше Люсинда не любила вспоминать.

С тех пор прошло пять лет. Нет, даже почти шесть. Пять с половиной, так будет вернее.

Тетя Верочка, когда Люсинда до нее добралась, разрешила ей пожить у себя, потому что та ее развлекала, и еще потому, что делала абсолютно всю домашнюю работу. В консерваторию она не поступила – вот ведь странность какая! – ни по классу вокала, ни по классу гитары.

В консерваторию не поступила, и на работу ее никуда не брали, пока Верочкина соседка Люба не договорилась с Ашотом, который дал племяннице «точку» на Выхинском рынке. За пять с половиной прошедших лет Люсинда сделала головокружительную карьеру – начала с помидоров, а нынче продавала книжки и всякую мелочовку вроде щеток для волос «из натурального палисандра», пластмассовых заколок «Гуччи», наклеек на ногти, тетрадок с портретами Дэвида Бекхема, Таркана, Димы Билана и еще человека со странным именем Серь Га. У нее была собственная палатка с обогревателем и ведром вместо санузла, но это было гораздо лучше, чем весь день мыкаться на морозе, мерзнуть, кричать сорванным, совершенно не пригодным для вокала голосом: «Самые лучшие, самые спелые, самые свежие помидоры! Только с юга, вчера с грядки снимали!»

Целыми днями она торговала книжками, а по вечерам придумывала песни вроде той, которую исполняла сегодня Олимпиаде, про любовь, звезды и небеса. На улицу она почти не выходила, потому что у нее была «регистрация», а не прописка, а таких на московских улицах не очень любят, можно даже сказать, терпеть не могут.

На беду, Люсинда Окорокова оказалась очень красива настоящей русской красотой, которая если еще и сохранилась, то, должно быть, только в Ростове. Высоченная, длинноногая, грудастая, с очень светлыми прямыми волосами почти до пояса, Люсинда Окорокова была похожа на всех европейских киноактрис и манекенщиц чохом. Бедный Ашот держался из последних сил, а его друг Димарик, выполнявший роль телохранителя и «стоп-крана», принимавшего на себя тех, кто пытался как-то освободиться от средневекового азиатского ига, заведенного на рынке, уже почти не мог терпеть.

Положение вскоре стало бы совсем угрожающим, если бы не соседка Люба, которая тогда поспособствовала ее трудоустройству. К Любе Ашот относился с особым уважением, ибо она была гадалкой и давала ему ценные советы в области бизнеса, а также в вопросах любви. Люба несколько охлаждала пыл хозяев жизни и самой Люсинде сочувствовала.

Другая соседка, Олимпиада Владимировна Тихонова, тоже ей сочувствовала и даже соглашалась слушать ее песнопения и все советовала уехать домой, в Ростов.

Но как Люсинда могла уехать, когда в каждом письме мама передавала ей приветы от всех давних подруг, у которых уже были мужья и дети, а у некоторых и не по первому кругу, и осторожненько интересовалась, когда уже они с папой и бабушкой смогут увидеть свою дочь «на телеэкране» и прослушать ее выступления «по радиотрансляции»! Мама просила непременно предупреждать их, когда трансляция состоится, чтобы они уж точно не пропустили и оповестили всех соседей, подруг, друзей, чтобы и те могли насладиться.

В тощем пледике Люсинда сильно мерзла, и жизнь, такая прекрасная еще пять минут назад, когда она сочиняла, а потом пела свою песню, вдруг показалась ей совсем серой и никому не нужной.

У Липы долго не засидишься, она напоит кофе, да и выставит, и придется идти домой, где тетя Верочка, которая с каждым годом становится все требовательней и требовательней, станет просить развлечений и чего-нибудь вкусненького, а у Люсинды, как на грех, совсем нет денег. Разорилась, купила у Зинаиды, торговавшей неподалеку от ее палатки, хорошенькую голубую весеннюю курточку, которая так сказочно оттеняла ее глаза и волосы, а курточка оказалась дорогая, и Ашот, паразит, отказался скинуть.

– Сама знаешь, что делать, чтобы денег не платить, – сказал он, и глаза у него стали как маслины, черные-черные и блестящие, – а не хочешь делать, тогда плати, как все!

Люсинда заплатила и оказалась на мели.

Предстояли долгие и безрадостные выходные, когда решительно нечем себя занять, ибо крохотная квартирка в старом-престаром московском доме, по ошибке позабытом среди старых-престарых московских лип и тополей, уже вылизана до блеска, и суп сварен «на три дня». Пойти некуда, так что придется развлекать тетю Верочку чтением вслух из какой-нибудь месячной давности газетки какой-нибудь статейки о разводах и свадьбах знаменитостей.

А у Липы сидеть долго нельзя, она кофе напоит, да и выставит, и вон еще говорит, что песня плохая!.. Может, и плохая, но как же она выйдет хорошая, когда тетя Верочка терпеть не может шума и запрещает Люсинде «играть на музыке», и та играла, только когда Верочка давно и прочно похрапывала за тоненькой стенкой или в редкие счастливые часы, когда удавалось спровадить ее на лавочку в палисадник «подышать».

«Дышала» тетя Верочка только летом, а пока март и надеяться нечего, не пойдет она.

– Кофе, – объявила Олимпиада Владимировна, появляясь на пороге комнаты с подносиком, – сейчас попьем, покурим – и по делам!..

Люсинда ей позавидовала.

Надо же, совсем молодая, такая же, как и она, Люсинда, а сама себе хозяйка, ловкая, проворная, образованная, машину водит – тайная и страстная Люсиндина мечта!.. Только что была заспанная, сердитая, а вот явилась в джинсах, в белом свитерке, свежая, словно только что умывшаяся колодезной водой.

В станице Равнинной у дяди Васи с тетей Зоей на дворе колодец с такой холодной водой, что когда из него доставали бадью даже в самый жаркий, самый раскаленный летний полдень и наливали в кружку, та моментально покрывалась ледяной серебряной паутиной, и лоб начинало ломить, если глотать большими глотками. Еще у них черешневые заросли – ешь сколько хочешь, хоть лопни, и даже мыть не надо, – и сливы по размеру как небольшие баклажаны, в туманной пыльце, которая пропадает, как только проведешь по ней пальцем.

Олимпиада налила кофе в маленькие чашечки, а Люсинда любила пить из больших кружек – вкуснее ей было из больших! – и чтобы к кофе было что-нибудь, булка с маслом, колбаса большими кусками или хоть яблоко, что ли!.. У Олимпиады к кофе были маленькие штучки, которые назывались «круассаны», а Люсинда никак не могла запомнить, называла их «курасаны», и Олимпиада очень на нее за это сердилась.

– Тебе учиться надо, – сказала хозяйка, изящно глотнув из своей чашечки, и красными ноготками отломила кусочек от этой самой «курасаны». – Смотри, на кого ты похожа!

– На кого? – перепугалась Люсинда и осмотрела себя. Ничего такого – рубаха, правда, не новая, зато чистая, байковая и еще крепкая, хорошо пошитая, с оборочкой. Люсинда неплохо шила и понашила себе рубах, и тете Верочке понашила тоже.

– На чучело ты похожа, – сказала безжалостная Олимпиада. – На чучело гороховое!

– Не похожа я на чучело!..

– Ты сколько лет в Москве живешь? – Но ответить не дала, продолжала говорить, а на собеседницу даже не взглянула: – Ты же не вчера приехала! Ну, торгуешь ты на рынке, а дальше что? Ну, песенки сочиняешь убогие, то небеса у нее дышат зарею, то звезды светят любовью, то еще какая-нибудь чушь! Ты бы хоть падежи выучила или книжки почитала, тогда знала бы, что «ихний» не говорят и что Кеннеди – это не марка джинсов, а американский президент!

Люсинда обиделась, хоть вообще-то не была обидчивой.

– Ты же знаешь, что я работаю. Некогда мне учиться, а книжки я читаю, правда читаю…

– Детективы ты читаешь, – перебила Олимпиада насмешливо, – маразм! Она была вся несчастная, и дедушку у нее прикончили, зато герой был добрый, честный, милый банкир, да? А дедушка оказался миллионером, и его миллионы перешли к ней, а банкир потом на ней женился! Это ты читаешь, да? Это, дорогая моя, не чтение, а разложение ума, вот что!..

– Как – разложение? – еще больше перепугалась Люсинда, позабыв, что обиделась.

– Да в прямом смысле, – фыркнула Олимпиада. – От такого чтения размягчение мозга бывает, а больше ничего! И никакой пользы ни для души, ни для чего.

– Да не, – задумчиво сказала Люсинда, которой не понравилось «размягчение мозга», – там не так. Весело, интересненько так. А что конец хороший, то при нашей жизни только такой конец и нужен, потому что хоть в книжке почитать, как оно у людей бывает, не так, как у нас-то!

– Да в том-то и дело, что ты веришь во всякую чепуху, веришь только потому, что так в какой-нибудь дрянной книжонке написано!.. А это неправда. Такого не бывает. Никто не придет тебя спасать, если ты сама себя не спасешь, понимаешь?

– Не, не понимаю. – Кофе в чашечке кончился. Люсинда с тоской посмотрела на кофейничек и подлила себе. Там уже почти ничего не оставалось, сейчас допьют и разойдутся, и придется к тете Верочке идти, а не хочется! – Как же – не верить? Если не верить, то лучше и не жить тогда, а вон с обрыва в Дон кинуться!

– Нет здесь никакого Дона, – отчеканила Олимпиада. – Дон в Ростове, насколько я знаю. А верить во всякую ерунду – очень глупо. И мало того, что глупо, еще и вредно, потому что расслабляет. Поняла?

– Я ж не совсем дура, – пробормотала Люсинда. – Чего ж тут не понять-то!

– А раз поняла, держи!

И подала ей с этажерки книжечку, тоненькую, тверденькую, глянцевую. На обложке была нарисована какая-то трава, а на траве жук, похожий на соседа, Владлена Филипповича Красина.

Завидев жука, Люсинда заскучала и расстроилась.

У жука были усищи длиной почти как та трава – ну, так же не бывает, чтоб у жуков усы такие длинные! – и человеческие глаза. И глаз таких у жуков не бывает, у них вообще глаз не разглядишь, да и противные они, чего там особенно разглядывать!..

И автора она не знала – какой-то Михаил Морокин. Что за Морокин?..

– А про что это?

– Про что! – фыркнула Олимпиада Владимировна. – Про жизнь это, настоящую, человеческую, а не эти твои слюни с сахаром, которые ты обожаешь! Почитай, почитай, может, поймешь что-нибудь!

– Чегой-то я не пойму, – начала было Люсинда, но тут зазвонил телефон.

Дом был очень старый, построенный в начале прошлого века и – удивительное дело! – простоявший до века нынешнего. Все в нем было старое – стены, крыша и даже фонарь в палисаднике старый. И трубы старые, сипящие, кашляющие, хрипящие, как седой, толстый и одышливый пес Тамерлан соседей Парамоновых, и телефонные линии тоже старые, и ничего с этим нельзя поделать. Телефоны, черные, огромные, с пожелтевшими дисками и неудобными холодными трубками, были намертво прикручены к стенам в прихожих, и нет никакой возможности заменить их изящными, легкими, современными – монтеры в один голос говорят, что «линия не тянет»! И звонили они сумасшедшим заливистым довоенным трамваечным трезвоном, так что стены тряслись.

Олимпиада Владимировна вышла в прихожую, и Люсинда осталась одна.

Посмотрела на усатого жука, наугад открыла книгу и попала на то, как делают аборт, и как красными руками и холодными железками выковыривают из теплого нутра человеческое существо, и что оно при этом чувствует.

«Матушки родные», – только и подумала Люсинда Окорокова, у которой по спине пошел озноб и стало как-то тошно в животе. У нее было отличное воображение, и она очень живо все это себе представила, или Михаил – как его там? Она посмотрела на обложку, – да, Михаил Морокин и вправду был гениальным писателем?..

Когда вернулась озабоченная Олимпиада Владимировна, Люсинда сидела бледная и несчастная.

– Ты что? – мельком удивилась хозяйка, хотя ей уже было не до гостьи.

Позвонила начальница Марина Петровна и сказала холодным, как айсберг в океане, голосом, что ждет ее на работе.

Ничего хорошего не было ни в самом звонке, ни в айсберге, ни в том, что она ждет, ни в том, что позвонила она в восемь утра в субботу.

Все это вместе означало только, что начальница очень недовольна и что в пятницу вечером случилось что-то, о чем Олимпиада не знает, и это ужасно.

Впрочем, может, еще ничего и не случилось. Начальница любила неожиданно огорошить подчиненных своим неудовольствием, придумать проблемы и заставить их решать – просто чтобы не очень расслаблялись!

– Мне нужно ехать, – рассеянно сказала Олимпиада, прикидывая, что бы такое ей надеть. Никакого богатства выбора не было, за неделю все ресурсы исчерпались, все уже надевалось по крайней мере по одному разу. Да и весна как-никак, а весной всегда хочется новенького, особенного, эдакого, а ничего такого нет.

Вот получу зарплату, решила Олимпиада, и куплю себе что-нибудь. Правда, машину пора в сервис ставить, страховку оплачивать, плюс еще телефон, мамин день рождения, и на отпуск отложить надо, но можно и не откладывать.

Не куплю, перерешила Олимпиада. Лучше к лету куплю, а сейчас все равно не хватит на то, чего хочется. А того, чего не хочется, и так полон шкаф!

– Люся, допивай и давай домой. Я буду собираться.

– А ты куда? На свидание, да?

– Какое еще свидание! – фыркнула Олимпиада. Она не ходила на свидания и очень этим гордилась. У нее Олежка есть, и больше никто ей не нужен. – Я на работу.

– Счастливая, – сказала Люсинда Окорокова печально. – Слушай, а можно я пока тута посижу?

– Нет слова «тута»! – из маленькой комнатенки, где были совмещены «кабинет» и «гардеробная», крикнула Олимпиада. Распахнув шкаф, она изучала небогатый ассортимент. Может, тот пиджачок, но не с юбкой, а с джинсами? Все-таки разнообразие!.. – И как ты посидишь, если я уезжаю?!

– Ну, пока ты собираешься, – проскулила Люсинда. – Можно?

– Да я уж собралась!..

С джинсами пиджачок выглядел не очень, и блузка неудобно вылезала сзади, и значит, она весь день будет ее поправлять, засовывать за ремень, «проверяться» перед зеркалом – в общем, ничего хорошего. Олимпиада покрутилась так и эдак – нет, плохо!.. – но переодеваться было все равно некогда и не во что.

…Или не ставить машину в сервис, что ли, а купить себе шикарное короткое итальянское пальто, черные брючки и бирюзовую рубаху с остроугольным воротничком?.. Именно такой наряд был на Рене Зельвегер в мартовском номере какого-то журнала, который Олимпиада читала!

И пусть это тридцать раз похоже на соревнование Эллочки Щукиной с дочерью Вандербильда, но что теперь делать!

Чувствуя себя отчасти этой самой Эллочкой, отчасти Люсиндой Окороковой, она накрасила перед высоким растрескавшимся по краям бабушкиным зеркалом губы, посмотрела критически, стерла все, что накрасила, сердито швырнула в сумочку мобильный телефон и выскочила в соседнюю комнату, где печалилась трубадурша, отягощенная перспективой провести субботу с тетей и книжечкой с жуком на обложке.

– Все, давай, давай, я ухожу.

– Какая ты красивая, – сказала Люсинда печально. – Такая… стильненькая.

– Я?! – поразилась Олимпиада. Впрочем, что девчонка понимает в красоте и стиле?! То, что «девчонка» всего двумя месяцами младше ее, ничуть не мешало Олимпиаде Владимировне относиться к ней исключительно покровительственно.

Самой ей недавно стукнуло двадцать пять, зачата она была в год Московской Олимпиады, и мамочка решила, что лучшего имени для дочери и придумать невозможно, спасибо ей за это и поклон в пояс!..

Олимпиада, надо же! Хорошо хоть не Люсинда, ей-богу!..

Она обувалась и морщилась – вчера поленилась поставить ботинки на батарею, и теперь они были холодными и влажными изнутри, ногу засовываешь как будто в лягушачью кожу!

Притащилась Люсинда с гитарой и книжечкой и сунула ноги в шерстяных разноцветных носках в фетровые боты «прощай, молодость». Гитару она прижимала к себе, а книжечку держала на отлете двумя пальцами.

Хозяйка отлично видела, что та мечтает остаться у нее – «посидеть», так это называлось, – но попросить не решается, и сама предлагать не стала. Она, конечно, Люсинде сочувствует, но Олежка никакой такой благотворительности не любит и не понимает, а он вполне может приехать!..

– Лип, а ты… когда вернешься?

– Не знаю, – сердито ответила Олимпиада. Сердито оттого, что жалко было Люсинду, а поделать ничего нельзя. – Сегодня суббота, ко мне вечером Олежка приедет, так что…

– Поняла, поняла, – испуганно забормотала Люсинда. Она знала, что Липин кавалер ее терпеть не может, и все время боялась, что ей «откажут от дома». – Я тогда, может, к Жене схожу. Он на той неделе просил убраться у него, только, говорит, гонорару получу и тебе тогда заплачу…

– Бесплатно ничего никому не делай, – велела Олимпиада, – что еще за благотворительность такая!

– Та как же бесплатно, когда он сказал – гонорара!

– Не гонорара, а гонорар! Он этот гонорар уже лет десять грозится получить и все никак не получит!

– Как так – грозится?

– Да никак, – с досадой сказала Олимпиада и сняла с крючочка ключи. Ключи от машины в кармане пальто, телефон на месте, губы… Ах да, губы она решила не красить!

…Что там опять выдумала Марина Петровна, хотелось бы знать?

– Выходи, Люсь, а я за тобой.

Олимпиада Владимировна погасила свет, пропустила вперед трубадуршу, подождала, пока та, пятясь, осторожно протащила за собой свою гитару, распахнула дверь на темную лестницу, которая почему-то в этом доме называлась совершенно питерским словом «парадное», и тут что-то случилось.

Какая-то темная туша надвинулась на них и начала валиться в проем и упала сначала на Люсинду, и та тоже стала валиться, и грохнула гитара, и кто-то тонко крикнул, и что-то упало и покатилось.

– Люся!!

– Липка, держи его, держи!!

– Господи боже мой!

Каким-то странным прощальным звуком ударила в стену страдалица-гитара, Олимпиада Владимировна зашарила по стене потной рукой, совершенно позабыв, где у нее выключатель, и, когда зажегся свет, оказалось, что на полу в крохотной прихожей на коленях стоит Люсинда, а рядом с ней лежит человек с судорожно задранным вверх щетинистым, совершенно мертвым подбородком.

Именно подбородок увидела первым делом Олимпиада Владимировна и поняла, что у нее в прихожей труп.

Самый настоящий труп.

Как в детективе.

– Так, говорите, что никогда его раньше не видели?

Фу-ты ну-ты!

Олимпиада перевела дыхание и посмотрела милицейскому между бровей. Она где-то читала, что такой прием безотказно действует, если хочешь показать собеседнику, что презираешь его от всей души. Не смотреть в глаза, а смотреть между бровей.

– Все наоборот, – сказала она совершенно спокойно, – я вам говорила и повторяю еще раз, что это наш сосед с третьего этажа. Его зовут Георгий Николаевич Племянников. Или Георгий Иванович, что ли! Я точно не помню.

– Да как же мы его не знаем, когда каждый день в парадном с ним встречаемся! – закричала Люсинда Окорокова. – Да что вы такое говорите, когда мы вам уже сто раз сказали…

– А вы пока помолчите, – не поворачиваясь к Люсинде, велел милицейский, – вас пока никто не спрашивает, кого вы встречаете!

– Елки-палки, – пробормотала Олимпиада Владимировна, – что же это такое!

На площадке переговаривались какие-то люди, и соседи собрались, Олимпиаде было видно, что Парамоновы что-то очень активно втолковывают другому милицейскому, который их слушает, прищурившись, как в кино про ментов, или оперов, или про кого там еще бывает кино?..

– Так это вы его… по темечку тюкнули, что ли?

– Да никого мы не тюкали по темечку! – взвилась Люсинда Окорокова. – Что вы такое говорите, товарищ милиционер!

– А вы помолчите, – перебил милицейский тяжелым голосом, – вас пока никто не спрашивает!..

Люсинда булькнула что-то и больше не встревала. У Олимпиады Владимировны в сумочке зазвонил мобильный. Позвонил-позвонил и перестал. Все некоторое время слушали, как он звонит.

– Значит, открыли вы дверь, он и упал, да?

– Да.

– А до этого, значит, ничего не видели и ничего не слышали, да?

– Да.

– А встали вы, значит, в полвосьмого, несмотря на то, что суббота, да?

– Да.

– И встали потому, что вот та девушка к вам в гости пришла, да?

– Да.

– А пришла она за тем, чтобы вам песню спеть, и для этой цели принесла с собой гитару?

– Да.

– А у вас, значит, так принято, по соседям с утра пораньше в нижнем белье ходить и песни играть, да?

– Да.

– И значит, мужика этого вы как увидели на площадке, так с перепугу его по башке – тюк! Да?

– Да. То есть нет, нет! Я же говорю вам, что мы его увидели уже мертвого, он на нас… упал! Прямо с площадки! – вспомнив, она чуть не заплакала. – Что вы ко мне пристали, а?

– Это не я к вам пристал, – ответил милицейский очень серьезно, – это вы мне тут сказки рассказываете и думаете, что я вам поверю! Куда орудие дела, говори, шалава! – вдруг заревел он так, что Олимпиада Владимировна отшатнулась. – Куда дела, говори, ну!!

Так уж получилось, что Олимпиаду Владимировну никто и никогда не называл шалавой, и теперь она вдруг поняла, что этот человек почему-то считает себя вправе так громко и так гадко кричать и еще почему-то чувствует себя хозяином положения, а она совсем никто, просто какая-то букашка, козявка, шалава, и ему нет никакого дела до того, что она может обидеться или заплакать!..

Она смотрела на него и решительно не знала, что теперь делать. Как теперь жить – после того, как он заорал и назвал ее шалавой.

– Ну вот что, – Люсинда Окорокова вдруг вскочила с места, кинулась к милицейскому и уперла руки в боки. – Будешь тут орать, так я тебя живо к порядку призову! Ты че, решил, что если тута с тобой интеллихентно базарят, так тебе все можно, да? – Она так и сказала «интеллихентно» и еще губы скривила презрительно. – Я те щас покажу базар! Щас тута в одну минуту весь ОМОН с Выхинского рынка будет, мало не покажется! Если те че надо, спрашивай, как человек культурный, а если ниче не надо, то и выметайся отсюдова и не приходи, пока не придумаешь, че спросить! Понял, нет?

Милицейский смотрел на нее, вытаращив глаза, даже позабыл про сигарету, которую курил.

Люсинда Окорокова вырвала бычок у него из пальцев и затолкала в чашку, из которой они давеча так вкусно попивали кофе. Милицейский проводил бычок глазами.

– И не кури тута! Ты разрешения спросил? А не спросил, так и вали курить на площадку!

– Во разошлась-то, – осторожно сказал кто-то из прихожей, – разошлась, да, товарищ лейтенант?

– А мы никого не убивали, по голове не тюкали, и вообще! Мы кофе пили, а потом Липа на работу собралась, потому что ей позвонили!

Словно в подтверждение того, что «звонили», в прихожей пронзительно зашелся телефон, так что милицейский подпрыгнул на стуле и пробормотал:

– Ничего себе звоночек…

Это была Марина Петровна, и она осведомлялась, почему Олимпиада до сих пор не прибыла на работу, хотя ее «вызывали».

– Марин, – заговорила Олимпиада, а все на нее смотрели, – у нас тут небольшое ЧП в подъезде, сейчас мы все уладим, и я приеду.

– ЧП? – переспросила начальница холодно. – Что за ЧП может быть в подъезде и какое оно имеет к тебе отношение? Ты обещала приехать, я уже два часа жду, а у тебя что-то там такое в подъезде!..

– Убийство, – сказала Олимпиада Владимировна с некоторым злорадством. – А больше ничего.

– Что-о? – протянула начальница, растерявшись. – Что такое?!

– Можно мне трубочку? – сладким голосом попросил внезапно оказавшийся рядом милицейский и, не дожидаясь ответа, протянул руку. – Старший лейтенант Крюков, убойный отдел. Кто говорит?

Олимпиада стояла рядом и живо представляла себе, что сейчас происходит с Мариной Петровной и что произойдет с ней, Олимпиадой, когда она приедет на работу.

Лучше было не представлять.

Она вернулась в комнату, где вытянувшаяся в струнку в кресле Люсинда пыталась делать ей какие-то знаки, которых она не понимала, махнула на нее рукой и, брезгливо морщась, унесла на кухню чашки, в одной из которых был окурок. Старший лейтенант все говорил.

– Чего там, а? – свистящим шепотом вопросила Люсинда. – Чего там творится-то?

– Не знаю, – тоже шепотом ответила Олимпиада Владимировна и заправила за ремень вылезающую блузку. – Парамоновых допрашивают, кажется.

– Во дела, а? – с восторгом выдохнула Люсинда. – Во история, а?!

– Ужас какой-то, – сказала Олимпиада Владимировна. – Ужас и кошмар. Мне на работе попадет, и Олежка должен приехать!

Люсинда в кресле подвинулась в ее сторону и сказала, радостно блестя глазами:

– А ты говорила, что детективов в жизни не бывает! Вот тебе и не бывает!

Олимпиада возмутилась:

– Господи, что ты несешь, Люська! Ты только послушай, как он с нами разговаривает, будто мы… мы… будто он нас подозревает!

– А он нас подозревает, – с удовольствием согласилась Люсинда.

Детективчик получился первый сорт – милиция приехала, все соседи высыпали, всех допрашивают, и труп она нашла, она первая, целая история вышла, а намечался самый обычный, унылый и серый день! Правда, соседа немножко жалко, был он смирный, работал на заводе «Серп и Молот», выпивал умеренно и занимался «радиолюбительством» – у него в квартире был целый склад барахла, лампочек каких-то, проволочек и прочей чепухи. Люсинда видела, когда приходила убираться, и тогда же узнала, что он радиолюбитель. В прошлом году он проводил в армию сына Серегу, который был похож на Костика, славшего «военные приветы из далекого города Архангельска», и стол на проводы собирала тоже Люсинда.

Соседа жалко, но детектив ей очень нравился, и она этого стеснялась. Липа-то вон как сердится, глазищами сверкает! Интеллигентка, даже возразить как следует никому не умеет, зато ей, Люсинде, палец в рот не клади, она «бойкая девчонка», ей об этом весь Ростов говорил!

Из прихожей вернулся милицейский, сел на стул, отчего стул скрипнул и покачнулся, уперся ладонью в коленку и вдруг спросил:

– А напротив кто живет?

– Никто не живет, – ответила Олимпиада Владимировна. – Хозяева умерли давно, я их почти не помню.

– А вы давно тут проживаете?

– Всю жизнь! Мы с бабушкой жили, а потом она умерла, и я осталась одна.

– Что можете сказать про потерпевшего?

– Господи, ничего я не могу про него сказать! Мы все друг друга знаем в лицо, дом-то маленький! Он жил с сыном, сын сейчас в армии, забыла, как его зовут.

– Серегой зовут, – подала голос Люсинда. – В прошлом году проводили.

– Потерпевший выпивал?

– Мы с ним не выпивали! – опять встряла Люсинда. – А потому знать не можем! Ну, выпивал, конечно, но сильно никогда не пил!

– Черт знает что, – пробормотал старший лейтенант Крюков, – в субботу утром на мою голову!..

Тут его позвали на лестницу, и он вышел, и Олимпиада с Люсиндой опять остались одни.

– Мне на работу надо, – с тоской сказала Липа, – и что он там начальнице наговорил, страшно подумать!..

– Да ладно, разберешься, чего там!

– И кто мог его… по голове? – Олимпиада перешла на шепот. – У нас же тут все свои, чужих никогда не бывает!

– Может, он собутыльников каких привел?

Олимпиада пожала плечами.

В проеме возник старший лейтенант и поманил ее пальцем, тоже достаточно обидно.

– Вы меня? – спросила Олимпиада Владимировна, стараясь держаться «достойно», хотя сердце ушло в пятки.

– Вас, вас, кого же!..

Они опять переглянулись, и Люсинда вскочила с кресла, выражая готовность следовать за Липой туда, куда ее поманил милицейский, хоть в острог!

Олимпиада Владимировна вышла в собственную прихожую, где было сильно натоптано, накурено и очень холодно, потому что с лестницы дуло немилосердно, и как будто споткнулась взглядом о лежащее на полу тело.

Теперь это было именно тело, кое-как прикрытое черной клеенкой, а не человек с мучительно задранным подбородком.

– Господи, – сказала Олимпиада и прикрыла рот рукой. – А нельзя его… вынести?

– Всему свое время, – сказал милицейский загадочно. – Пройдите, пройдите туда!..

Туда – означало на лестницу, где все смолкло, когда она появилась, только где-то в отдалении тявкала парамоновская собака по кличке Тамерлан.

– А как же ваши соседи говорят? – не очень понятно спросил старший лейтенант. – А вы сказали – никто не живет!

– Где? – не поняла Липа.

– Напротив. Вот здесь. Ваши соседи говорят, что живет!

– Кто?! – поразилась Олимпиада. – Никто там не живет! Никого там нет! В тех квартирах живут Парамоновы и еще студент, Володя, я не знаю его фамилии. Или знаю?..

– Так знаете или не знаете?

– Нет! – почти крикнула Липа. – Не знаю!

– И где он сейчас, тоже сказать не можете?

– Конечно, не могу! Я же за ним не слежу! А напротив никто не живет, это я вам точно говорю!

Парамоновы вылупили глаза и затараторили, как из пулемета застрочили:

– Как нет?!

– Конечно, живет!..

– На той неделе въехал!..

– Я сама видела! Еще коробки все носили!..

– И на лестнице третьего дня встретились!..

Это была какая-то ерунда, и Олимпиаде Владимировне показалось, что она сошла с ума.

– Никто там не живет! – перекрикивая соседей, завопила она. – Когда-то жили, а потом никого не стало, это еще при бабушке было!

– Да не верьте вы ей!

– Товарищ милиционер, вы нам верьте, мы-то знаем!..

– Он третьего дня полез… – кричала Парамонова, тыча в мужа пальцем.

– …снег с крыши скинуть, его там тонну навалило! Вот я и полез, а тут этот идет!

– Важный такой, по сторонам не глядит…

– …а я ему кричу, поберегись, мол, а он на меня ноль внимания и эту свою поставил…

– …прям в крыльцо въехал…

– Ти-ха! – гаркнул старший лейтенант Крюков. – Всем молчать!

Парамоновы разом замолчали и уставились на него преданно и умильно, как прихожане на икону Спаса Нерукотворного.

– Да что вы их слушаете, товарищ милиционер, – вступила Люсинда Окорокова из-за спины Олимпиады, – они вам наговорят!..

– А у этой регистрацию надо проверить!

– Она приезжая, и у нее…

– Вот паразиты! – закричала Люсинда. – Регистрацию им! А хрена моржового не надо?!

– Ти-ха! – опять гаркнул лейтенант. – Что за… твою мать!

Он прошагал через площадку – все расступились – и решительной рукой нажал белую пупочку звонка на соседской двери.

Все замерли, как в последнем акте «Ревизора», замерли и прислушались. Ничего не было слышно, звонок словно канул в бездну, и лейтенант нажал еще раз.

– Может, не работает? – предположил тот, что разговаривал с Парамоновыми.

– Откуда я знаю!

И опять нажал.

В этот момент широко распахнулась дверь, которая на памяти Олимпиады лет восемь не открывалась, и на пороге предстал человек.

Это было так неожиданно и так странно, что всех качнуло назад, к открытой двери Олимпиадиной квартиры, на пороге которой лежал труп, прикрытый черной клеенкой.

– Вы ко мне? – весело удивился человек напротив. – Прошу заходить.

– Вы… кто? – пробормотала совершенно уничтоженная Олимпиада Владимировна. – Откуда вы взялись?

Тут она замолчала, потому что вдруг сообразила, что сейчас начнет, как Парамонова, кричать, что она его не знает и никогда не видела, и надо бы проверить у него регистрацию, и как вы можете мне не верить, товарищ военный!

– Старший лейтенант Крюков, – пробормотал милицейский и заглянул открывшему за спину. – Документики ваши, пожалуйста.

Странное дело, но человек не стал ничего спрашивать и выяснять, он чуть-чуть отступил в глубь своей квартиры – Парамоновы вытянули шеи, – покопался возле вешалки и подал книжечку зеленого цвета.

Старший лейтенант открыл и цепко глянул сначала в нее, а потом в лицо подавшего.

«Дипломатический паспорт», – подумала Олимпиада Владимировна.

«Зеленый какой-то, небось регистрации нету!» – подумала Люсинда Окорокова.

«Мусульманин! – подумали Парамоновы хором. – Террорист и бандит, господи прости, принесло его на нашу голову, как бы чего не вышло!»

«Е-мое», – подумал старший лейтенант.

– Добровольский Павел Петрович?

– Истинно так, – по-старинному ответил человек и по-старинному же поклонился.

Почему-то и в ответе, и в поклоне Олимпиаде Владимировне почудилась насмешка, хотя человек был очень серьезен, насуплен даже, и не думал улыбаться.

– Вы… давно здесь проживаете?

– Да как вам сказать… Неделю примерно. Но я не живу здесь постоянно.

– А где вы постоянно проживаете?

Человек пожал плечами и сказал словно нехотя:

– В Женеве.

Тут на лестнице, в теплом и дружеском соседско-милицейском кругу, произошло некоторое смятение чувств, а также разброд и шатания.

«Так я и знала», – подумала Олимпиада Владимировна.

«Во врет-то!» – подумала Люсинда.

«Точно террорист!» – решили Парамоновы беззвучным хором.

«Твою мать», – подумал старший лейтенант.

– Так зарегистрироваться бы надо, господин хороший… – неприятным голосом сказал он и так и сяк повертел документ, – Добровольский Павел Петрович! А то вот… общественность сигнализирует.

О чем именно сигнализирует общественность, он не успел придумать, потому что Павел Петрович вдруг пробормотал, как будто внезапно вспомнил что-то важное:

– Черт возьми!.. – вытащил у лейтенанта из пальцев зелененькую книжицу, тот проводил ее встревоженным взглядом, отступил за свою дверь и вновь где-то там покопался.

– Гражданин! – милицейским голосом сказал старший лейтенант Крюков. – Вернитесь, гражданин!

Гражданин вернулся и протянул книжечку на этот раз красного цвета. Взгляд у милицейского стал подозрительным и цепким, как в кино про майора Пронина в момент поимки им международного шпиона.

– Прошу прощения, – сказал человек из Женевы. – Запамятовал.

Старший лейтенант Крюков открыл книжечку, уставился в нее, долго и придирчиво читал, потом так же придирчиво пролистал. Все молчали.

«Российский паспорт», – подумала Олимпиада Владимировна.

«А дядю Гошу прикончили!» – пригорюнилась Люсинда Окорокова.

«Подпольный террорист или шпион», – окончательно решили Парамоновы.

«Твою мать», – думал старший лейтенант.

Он вернул книжечку, помолчал и с тоской спросил:

– Вы тоже, конечно, ничего не слышали?

Человек пожал плечами:

– Если бы я знал, о чем именно идет речь, мне было бы легче вам помочь, – сказал он.

Олимпиада Владимировна уставилась на него – он говорил странно и выглядел непривычно для их дома, который она в мыслях называла Ноев ковчег – каждой твари по паре.

В доме жили люди, переехавшие сюда из дальних районов и коммунальных квартир. Несколько лет назад, когда началась новая, улучшенная и возвышенная застройка старой Москвы шатрами, башнями, дворцами, подземными гаражами, «элитными комплексами», «бизнес-центрами», выяснилось, что дома, в котором они живут, даже нет на плане вечного города! Нет, и все тут, как в фильме, где играл блистательный Алек Болдуин – вроде он есть, но его никто не видит и никто не знает о его существовании. Все свои проблемы жильцы решали сами – собирали деньги на новые трубы, лампочки и кровельное железо, сами нанимали работяг, которые, матерясь и громыхая сапогами и странными железяками, привязанными к поясу, лезли на крышу и латали дыры. Сами починяли старый железный фонарь и утлый столик со скамеечками, вкопанный во дворе под старой липой.

Здесь жили покойная Липина бабушка, некогда служившая в научном зале Ленинской библиотеки, и еще упавший замертво в Олимпиадину квартиру Георгий Племянников, слесарь завода «Серп и Молот». А также ныне здравствующие гадалка Люба и тот самый Женя, который все ждал «свою гонорару», неудавшийся писатель и непризнанный гений, в прошлом инженер какого-то научного института, и еще тишайший и вежливейший плановик с революционной фамилией Красин, посещавший Дворянское собрание, и еще Парамоновы с Тамерланом, Люсиндина тетушка-пенсионерка и личность по имени Владимир, неопределенного возраста, именовавшая себя студентом, да ничейная бабушка Фима, которая, подвыпив, все порывалась бежать на штурм Зимнего. Все люди простые, без затей и сложностей.

Новый жилец как раз был очень затейлив.

Мало того, что у него было два паспорта – один из которых зеленый! – так он еще решительно не вписывался в декорации старого дома.

Он стоял в своем проеме, держался за косяк могучей ручищей и смотрел только на старшего лейтенанта – очень серьезно, а казалось, что смеется. Черная свободная майка, джинсы, очень темные глаза, и босиком. Джинсы с майкой исключительно просты и добротны настолько, что на них явственно проступало клеймо «ОДВ» – очень дорогие вещи.

Да еще живет в Женеве!..

Одно это слово, вкусное, легкое, такое европейское и элегантное, сразу наводило на мысль о чистых озерах, высоких горах, беззаботных людях в темных очках, машинах с велосипедами и лыжами на крыше, о зеленых лужайках и пряничных домиках с красными черепичными крышами.

Как он попал сюда, к нам, из этой своей Женевы?..

Старший лейтенант прокашлялся громовым кашлем и объявил, что сегодня утром, не далее как час назад, на лестничной клетке был найден труп – вот он.

– Где? – простодушно удивился новый жилец и первый раз оторвал взгляд от милицейского.

– Да вон, вон!.. – заверещала Парамонова и стала тыкать пальцем в сторону Олимпиадиной квартиры. – Не видит он! Прям так я и поверила!..

Павел Петрович Добровольский равнодушно посмотрел на черную клеенку и опять уставился на старшего лейтенанта.

– Чем я могу вам помочь?

– Вы ничего подозрительного не видели и не слышали?

Добровольский немного подумал.

– Орал кот, – наконец изрек он. – Довольно долго и очень громко. Он мне надоел, и я вышел на площадку.

– Когда это было? – сразу нацелился старший лейтенант Крюков.

– Да, наверное, около семи.

– И… что?

– Ничего. Я спустился на первый этаж, но там не было никакого кота, и тогда я поднялся наверх, на третий.

– То есть непосредственно на площадку, где проживал потерпевший?

– Непосредственно туда, – уверил Добровольский.

Народ, столпившийся возле его квартиры, ему не нравился, и вообще ему ничего не нравилось. Он приехал в Москву вовсе не для того, чтобы участвовать в милицейских разборках! Кроме того, ему могло сильно повредить излишнее внимание властей, к которому он не был готов.

Следовало быстро придумать нечто такое, что сразу и навсегда отвадило бы от него бдительную милицию и не менее бдительных соседей.

– Кота я нашел на чердаке, – продолжал он равнодушно. – Он сидел в какой-то коробке и орал… нечеловеческим голосом.

– Барсик! – сказала заполошная девица сказочной красоты в валяных ботах, мятой ночной рубахе и накинутом поверх нее неопределенного цвета платке, как из фильма про блокадный Ленинград. – Это Барсик наш.

Добровольский пожал плечами:

– Возможно. Я его…

Тут он замолк. Ему не хотелось объяснять присутствующим, что именно он сделал с котом.

– Да его давно пора было придавить, – мстительно заявила тетка в спортивном костюме, пожиравшая нового соседа глазами. На голове у нее была газовая косынка, а под косынкой холмы и перепады – бигуди. – Орет и гадит, гадит и орет, никакого покоя нету! Сколько раз говорила, чтоб его утопили, паразита!..

У высокой девушки в пиджаке и джинсах сделалось совершенно несчастное лицо, заметил Добровольский, и брови наморщились страдальчески.

– Ничего подозрительного не видели?

Добровольский улыбнулся.

– Дело в том, что я не знаю, что именно вы считаете подозрительным. На третьем этаже две квартиры. В той, которая справа, разговаривали, и довольно громко.

Красотка, которая в платке и ботах, пошевелила губами и поводила сначала левой, а потом правой рукой.

– Ну да! – радостно сказала она. – Справа, если отсюдова смотреть, и есть дяди-Гошина квартира. Правильно, Лип?

– Никто не мог там разговаривать! – вступил пузатенький итальянский дядька в подтяжках и спортивной кофте, наброшенной поверх голубой майчонки, и глянул на свою жену, словно в поисках поддержки. – Я покойника вчера видал, как он домой припожаловал, и был он сильно выпимши, то есть подшофе, как говорится! А сегодня суббота!

– Ну и что? – не понял старший лейтенант.

– А то, товарищ военный, что покойный жил один-одинешенек! Никого у себя не принимал и гостей к себе не водил. Обалдуя своего в армию сплавил, а больше у него и нет никого, с тех пор как жену, Марью Тимофеевну, на тот свет загнал! Никто к нему не ходил, и он к себе никого не звал, так что некому там было разговаривать, брехня это, как есть брехня!..

– Как это не звал! – возмущенно заголосила красотка в платке. – Как это не звал, когда он меня убираться звал! И я у него до скольки разов убиралась!

– Люся, – сказала та, что давеча морщила брови на предмет горькой судьбы кота Барсика. – Не кричи.

– Да как же мне не кричать, когда они сами все брешут!

– Да кто брешет?! Кто брешет?!

– Сама брешешь! Подпольной водкой торгуешь со своими урюками, а мы брешем!

– Житья от них не стало, от приезжих этих!

– Кто торгует?! Я торгую?! А кто на общественной клумбе свой «Запорожец» драный ставит?! Все цветы тети-Верочкины затоптали! Мы садили, садили, а они затоптали!..

– Люся!..

– Товарищ военный, она на рынке торгует и подозрительных личностей водит в дом, а у самой регистрация!..

– Я могу быть свободен? – осведомился новый жилец. – Или есть еще какие-то вопросы?

– А вы точно слышали, что там кто-то разговаривал?

– Никаких сомнений, господин лейтенант. У меня отличный слух.

Лейтенант вздохнул и огляделся с тоской. У Олимпиады в кармане зазвонил мобильный, а внизу сильно хлопнула подъездная дверь.

Олимпиада достала телефон – звонили с работы, – а по лестнице затопали тяжелые ноги и показались люди с носилками.

– Да, – сказала она, нажав кнопку.

– Олимпиада, что происходит? – осведомилась из трубки Марина Петровна. – Я долго еще буду сидеть здесь одна?

– Марин, как только все закончится, я сразу приеду, – зашептала Олимпиада, прикрывая трубку рукой и скособочившись в ту сторону, где было меньше народу. Кажется, Добровольский Павел Петрович посмотрел на нее насмешливо.

Ну и пусть! Пусть смотрит как хочет! Он перестал для нее существовать, как только сказал, что Барса он… он…

Думать дальше она не могла. Кот был безобидный, несчастный, зеленого колеру, худой, как палка, и все прилаживался на батарею, хотя подоконник низкий, лежать неудобно, но он все же как-то умудрялся лежать, грел свое ввалившееся пузо, а его…

И вовсе он не орал так уж часто! Конечно, иногда вякал, но совсем не столь ужасно, как тут расписывали Парамоновы!..

– … я не могу ждать полдня, – уловила она в трубке сердитый голос Марины Петровны. – У меня тоже есть своя жизнь, хотя об этом почему-то никто не помнит. Почему я все время должна входить в положение и верить вам на слово? Почему никто не входит в мое положение?

– Мариночка, я не могу уехать, пока милиция не отпустит, а как только отпустит, я сразу! Вы же знаете, мне тут пять минут езды.

– Ну чего? Грузим или нет?

– Да куда ж его! Конечно, грузим!

– Давай с той стороны!

– Заходи!

И они бесцеремонно ввалились в Олимпиадину прихожую, примерились и стали поднимать тело. Клеенка поехала, упала, один из «грузчиков» наступил на нее ногой.

– Батюшки-светы, что ж это делается… – прошептала Парамонова, не отрывая от трупа жадного взгляда, – средь бела дня в родном доме…

– Вчера, только вчера видались, – подхватил Парамонов. – Жив-здоров был человек…

Пола черной куртки отвалилась на сторону, и мертвая рука, описав дугу, стукнула в стену, как деревяшка.

Люсинда перекрестилась и закрыла рот рукой.

– Господин лейтенант, – негромко сказал Добровольский. – Тут что-то не так.

– Что такое?

– На нем провода, – и он показал глазами, и все уставились на труп, который неловко укладывали на носилки.

– Какие, твою мать, провода?!

– Провода… – как завороженная повторила Парамонова. – Провода…

И вдруг хрипло взвизгнула и, оттолкнув Люсинду, кинулась вверх по лестнице, затопали ноги, и задрожали перила.

– Что? Что такое? – забормотал Парамонов и стал отступать, и глаза у него вдруг вылезли из орбит.

Олимпиада медленно опускала руку, в которой был зажат мобильный телефон с голосом Марины Петровны внутри.

Людей, как порывом урагана, отшатнуло к стенам. Все слишком хорошо знали, что могут означать провода на теле, и это было такое страшное, такое неподъемное для сознания, такое ошарашивающее знание, что, казалось, люди перестали дышать, и все звуки в этом мире смолкли, и даже за пыльным стеклом, где ворковали голуби, вдруг стало мертвенно тихо.

Олимпиада смотрела не отрываясь.

Тело на носилках неловко сдвинулось, стало съезжать, носилки дрогнули, когда один из державших вдруг бросил их со своей стороны, втянул голову в плечи и гигантскими прыжками помчался по лестнице, но не вверх, а вниз.

Люди кинулись врассыпную, и тишина стала нереальной, осязаемой, как в фильме ужасов.

Люсинда Окорокова отняла ладошку ото рта – медленно-медленно, – повернулась и посмотрела на Олимпиаду. Глаза у нее стали огромные, полные ужаса и будто дрожали на бледном лице.

Внезапно что-то рвануло ее в сторону, и она куда-то подевалась, по крайней мере, ее больше не было на площадке. Босая нога снизу сильно ударила по носилкам, и в ту же секунду толстенная ручища оттолкнула того, кто продолжал держать их. Толкнула так, что тот пролетел метра два и сразу пополз, перебирая руками и ногами, как жук, которого Олимпиада уже где-то видела сегодня, но никак не могла вспомнить, где именно.

Ее саму сильно дернуло за руку, так что она была принуждена сделать несколько торопливых шагов в сторону. Ей казалось, что она продолжает держаться на ногах, но вдруг выяснилось, что прямо под носом у нее пол, и видно даже забитые жесткой уличной пылью стыки между старыми досками, и еще что-то блестящее, похожее на новенькую копеечную монетку. Почему-то Олимпиада не могла удержать равновесие, ее куда-то несло и волочило, а она изо всех сил цеплялась пальцами и ногтями за щелястые занозистые доски грязного пола.

Наклоненное к ней лицо было красным от напряжения, и она видела расширенные черные зрачки и шевелящиеся губы, которые что-то говорили. Но она не слышала никаких звуков.

Она даже не могла толком сообразить, где оказалась, но теперь площадка и дверь собственной квартиры виделись ей под каким-то странным углом и словно издалека.

Тело Племянникова перевернулось и грохнулось ничком с такой силой, что пыль рванулась вверх со всех сторон. Оно было почти скрыто дверью, Олимпиада своим нынешним странным взглядом видела только ноги в грязных ботинках.

Ноги дернулись, как живые, и только тогда она услышала первый звук.

Он был похож на отдаленный гул горного обвала из фильма, где Сильвестр Сталлоне всех спасал и поминутно сам попадал то под лавины, то под обстрелы.

Олимпиада Тихонова любила хорошие фильмы.

Звук шел именно из-за ее двери и был не слишком громким. Тем более странным показалось ей, что дверь, постояв неподвижно, с медленным достоинством отвалилась от стены и плашмя упала на пол.

Тоненький серый дым заструился на площадку, и рвануло сквозным ветром.

И все смолкло.

Зачем-то она посмотрела на часы. Секундная стрелка дрогнула и перевалилась за третье деление. Прошло всего три секунды. Три секунды, а не вся жизнь.

Никого не было на площадке, лишь дым продолжал медленно извиваться, и пыль оседала на пол.

– Вставай, – услышала Олимпиада. – Ты меня слышишь?

Она слышала, но была совершенно уверена, что говорят не ей, и говорящего она не видела. Почему-то Олимпиаду очень интересовало, что стало с ее дверью, и она поползла на площадку, чтобы посмотреть.

Как же она теперь будет жить? Ведь дверь-то отвалилась! Вон даже видно гвозди, торчащие из петель. А бабушка утверждала, что дверь – дубовая! – гораздо лучше, чем железная, сто лет простоит.

– Вставай! – сказал все тот же нетерпеливый голос. – Давай-давай, ну!

И ее сильно потянули вверх.

Оказалось, что у нее есть ноги, и именно на них Олимпиада поднялась, но они ее не держали, и пришлось взяться за стену, чтобы не упасть на колени.

Был взрыв, и взрывом оторвало дверь в мою квартиру, вдруг поняла Олимпиада Владимировна.

Никто не пострадал, как пишут в газете «Московский комсомолец».

Никто не пострадал?!

– Люся, – пробормотала она. – Где Люся? Люся!! Люська!!

Какое-то шевеление произошло у нее за спиной, неловкое движение, и, обернувшись, она увидела трубадуршу, которая стояла возле стены, прижимая обе руки к груди. Она сильно тряслась и перестала, только когда Олимпиада назвала ее по имени. Плед упал с плеч и лежал на полу. Олимпиада нагнулась, подобрала его и набросила на Люсинду Окорокову.

– Что это такое сделалось, а? – спросила та шепотом и облизнула сухие пыльные губы. – Что это, а?

– Взрыв, – пояснил тот, кто вытащил их с площадки.

Тот, кто оттолкнул невзрачного мужика в зеленой куртке, надетой поверх синей медицинской формы, в которую переодели нынче «Скорую помощь». Тот, кто перевернул носилки, так что рвануло не сверху, а снизу, под телом. Тот, кто сказал: «Что-то не так!» и добавил про провода.

Человек из Женевы.

Олимпиада схватила массивный локоть и потащила его на себя, так что Добровольский сделал шаг и оказался очень близко к ней.

– Взрыв? – требовательно спросила она, почти прокричала. – Какой взрыв?!

– Самый обыкновенный, – сказал он и осторожно освободил свой локоть. – Ты не сильно ушиблась?

Это происходит не со мной, решила Олимпиада Владимировна. Я сплю, и мне снится сон. Надо срочно проснуться и выпить кофе. Или чаю. Или успокоительного. Какое у меня есть успокоительное?

На площадке двигались какие-то люди. Они все заходили в ее квартиру, смотрели вниз, потом быстро отводили глаза и начинали рассматривать стены и потолок, качали головами и цокали языками.

Олимпиада совершенно уверилась, что она все же не спит, только когда кто-то громко сказал:

– Вызывай фээсбэшников! Вызывай, говорю!

Марина Петровна слушала молча и смотрела в окно. Была у нее такая манера выражать неудовольствие – смотреть в окно и молчать. Провинившийся в этот момент должен был осознать все свои прошлые, настоящие, а заодно и будущие прегрешения, а также степень ее отчаяния.

Она пугала сотрудников именно своим отчаянием – из-за их несовершенства! – а вовсе не гневом.

– Ну, не знаю, – сказала начальница, когда Олимпиада закончила печальное повествование, но голову так и не повернула. – Все это неприятно, конечно, но при чем тут ты?

– Ни при чем, – сказала Олимпиада. От волнения она даже вспотела немного. – Я ни при чем, Марин, но я правда никак не могла уехать!

– А позвонить ты тоже не могла? Два дня прошло!

Да, да, она, конечно, могла позвонить, но у нее не было сил. Никаких сил у нее не было звонить, оправдываться, сознавать, что тебе не верят, давать объяснения и показания. От Марины Петровны отвязаться было трудно, особенно когда та не хотела, чтобы от нее отвязывались.

– Ну и что теперь? Липа! Ты что, уснула?

Олимпиада вздрогнула и посмотрела на начальницу со всей возможной преданностью, которую удалось изобразить во взоре.

– Я не уснула, Марин, просто все это… нелегко.

– А мне легко? – пронзительно спросила Марина Петровна. – Мне легко, когда работа заваливается и я никого не могу заставить трудиться так, как надо?!

Ничего никуда не заваливалось, да и вообще было очень трудно завалить их работу, которая состояла в бесконечном написании и рассылке пресс-релизов во всевозможные газеты, газетки и газетенки, но Марина Петровна любила «поддать пару».

– Дайджест для «Коммерсанта», который ты должна была сдать в пятницу, до сих пор не готов. Почему он не готов?

– Марин, у них это стоит в плане на июнь, а сейчас март. Мы успеем, если сдадим его сегодня или завтра.

– Так сегодня или завтра?

– Сегодня, – голосом приговоренного к каторжным работам сказала Олимпиада Владимировна. – Сегодня, Мариночка. Я сейчас все доделаю.

– Да уж, пожалуйста, – Марина поджала губы. – И вообще я бы на твоем месте… посерьезней относилась к своим обязанностям. Ты попала на очень хорошее место, не всем так везет, как тебе, а ты позволяешь себе… отвлекаться!

Она «отвлеклась» один-единственный раз, когда на нее сначала упал труп, а потом этот труп взорвался у нее в прихожей!

Прошло два дня, а она до сих пор не спит.

Одну ночь она провела рядом с Люсиндой, на ее продавленной и очень неудобной тахтюшке. Подушки все время разъезжались, и нужно было или лежать неподвижно, чтобы не сдвигать их с утлой фанерки, или постоянно подтыкать и втягивать их на место. Люсинда бодро сопела рядом – никакие взрывы, покойники и диванные подушки не могли лишить ее «сна и покоя», а Олимпиада Владимировна маялась бессонницей. Спала она за две ночи, кажется, только одну минуту, да и в эту минуту ей приснилось замедленное кино – как босая нога поддает брезентовые носилки и тело медленно, словно нехотя, переворачивается в воздухе и падает, падает, падает ничком, и потом с грохотом валится дверь – дубовая, сто лет простоит!..

Следующей ночью она вернулась к себе, когда фээсбэшники убрались прочь и сняли печать с двери, которую наспех вставили в петли, прибив их четырьмя гвоздями. Теперь она открывалась не до конца, приходилось лезть в квартиру, втягивая живот, и с одной стороны на ней были мелкие бурые пятна и выбоины, которые Олимпиада видеть не могла – слишком хорошо знала, откуда они взялись.

В выходные она покрасит свою дверь. Купит краску и покрасит, нельзя же так оставлять, ей-богу!

К матери она не пошла.

– Ты че? Больная совсем?! – набросилась на нее Люсинда Окорокова, когда узнала, что Олимпиада собирается жить в своей собственной квартире. – Тебе че, пойти некуда?! Во дает! Да как ты тама станешь спать, когда тама дядю Гошу убили?!

– Дядю Гошу убили на лестнице, – мрачно сказала Олимпиада. – Или он сам умер. А жить я там стану, как жила. Не дождетесь!

– Да ладно! – воскликнула Люсинда Окорокова и посмотрела на нее с недоверием. – Шутка юмора, да? Ты же к матери пойдешь, да?

Олимпиада ответила, что к маме не пойдет, и точка.

– Липа! – сердито окликнула ее Марина Петровна. – Я прошу тебя, проснись, пожалуйста! Или иди домой и бери больничный, если не можешь нормально работать!..

Кажется, она не поверила ни одному Олимпиадиному слову.

Впрочем, та ее за это не осуждала. Трудно поверить.

– Значит, сегодня ты сдаешь дайджест для «Коммерсанта». И я хочу посмотреть, что сделано для оповещения прессы о том, что Екатеринбургский завод запускает новую линию. У тебя отчет готов?

Отчет был давно готов, как лектор из «Карнавальной ночи», и состоял он всего из пары строк – мол, информацию написали и разослали. Вряд ли этот отчет вдохновит Марину Петровну!..

Их отдел назывался пресс-службой, и дело в нем шло из рук вон плохо. Молодые, зубастые, активные и «продвинутые» владельцы нескольких металлургических заводов, объединенных в холдинг, поучившись на Западе и поддавшись его тлетворному влиянию, решили, что им просто необходима «пресс-служба», которая станет информировать народ о том, какие они молодцы. Идея была здравой и даже отчасти прогрессивной, и пресс-служба была моментально создана. И даже комнатки, в которых томилось несколько сотрудников, были отремонтированы и оснащены красивыми компьютерами и стильными настольными лампами. Нашли начальника – высокопрофессиональную и вдумчивую Марину Петровну, которая раньше трудилась в каком-то министерстве, после чего начальство о пресс-службе забыло, ибо галочки во всех ежедневниках были поставлены, и все решили, что больше ничего не требуется.

Марина Петровна поставила дело воистину на министерскую ногу.

Были заведены папки с надписями «Руководитель пресс-службы», «Генеральный директор», «Управляющий делами», куда ежедневно складывалась необходимая каждому почта. Почта разносилась по кабинетам, где ее тут же спроваживали в корзины. Были еще заведены папки «Входящие» и «Исходящие», а также папки с названием «Деловые издания», «Развлекательные издания», «Массовые издания», куда были прилежно переписаны адреса и телефоны из справочников «Вся Москва» и «Желтые страницы». Была заведена практика еженедельных понедельничных «летучек» и еженедельных пятничных «пятиминуток».

Информирование народа состояло в написании коротких текстов следующего содержания: «Сегодня на Екатеринбургском металлургическом заводе, знаменитом ЕМЗ, состоится пуск новой линии разливки чугуна. Двадцать пять тонн готовой продукции будет разлито в присутствии директора завода Кузьмичева Н. Н. и его заместителя Бурденко И. А. Новая линия позволит вдвое увеличить выпуск чугуна и в среднем даст прирост готовой продукции на 13,7 %. Третий заместитель мэра г. Екатеринбурга Бубенчиков М. Н. по вопросам промышленности и технологий обратился с приветствием к коллективу завода, в котором выразил надежду на то, что их усилия приведут к улучшению качества экспортной продукции и, в конечном итоге, повышению уровня жизни трудящихся».

Олимпиаде Владимировне даже представить было стыдно, что именно думает редактор отдела бизнеса газеты «Коммерсант» или газеты «Известия», когда получает подобного рода «информацию», как хохочет, или, наоборот, раздражается, или, может, вообще не читает! По крайней мере, ни в одной газете не вышло ни одной подобной публикации, за что Марина Петровна очень ругала своих сотрудников.

Впрочем, сотрудники в «пресс-службе» надолго не задерживались. Первые полгода все еще надеялись что-то изменить, придумывали стратегии, концепции, сложные ходы, многоумные презентации, но Марина Петровна не любила «балаган» и вообще подходила к своему делу чрезвычайно серьезно. Через полгода молодая поросль, как в вате, увязала в папках «Входящие» и «Исходящие», сотрудники исправно писали «информации», «давали» их в газеты и бешено искали новые рабочие места. Найдя, уходили, оставляя Марину Петровну в тяжком недоумении и слезах – она научила их работать, вложила «частичку своей души», «направила на правильный путь», а вместо уважения такая черная неблагодарность!..

Дольше всех задержалась Олимпиада Тихонова, которой была совершенно необходима запись в трудовой книжке о работе в «крупной российской компании». Задержаться-то она задержалась, но держалась из последних сил. Для того чтобы подать документы в пресс-службу судостроительного холдинга «Янтарь», которым руководил знаменитый бизнесмен и политик Тимофей Кольцов, нужен был год трудового стажа. До года оставалось четыре месяца, и эти четыре месяца вгоняли Олимпиаду в невыносимое уныние.

Расставшись с Мариной Петровной, она вернулась на свое рабочее место, быстро написала «нечто», предназначенное для бедного редактора отдела бизнеса газеты «Коммерсант» и что Марина Петровна почему-то называла «дайджест», потом просмотрела свой отчет, состоящий из двух строчек, и решила позвонить Насте Молодцовой из «Труда».

У Насти недавно родилась дочка, и некоторое время они поболтали об этой самой дочке, на кого она похожа, как спит и ест. Дочка спала, ела и пила хорошо, просто отлично, и главное дочкино достоинство состояло именно в том, что она давала маме возможность работать – как будто ее родили специально для того, чтобы она давала родителям эту возможность!

Убедив Настю в своей полной лояльности и заинтересованности, Олимпиада приступила к самому главному. В «Труде» обещали опубликовать интервью с генеральным директором одного из металлургических заводов, да все что-то мешало. Олимпиада подозревала, что мешает жажда стяжательства и наживы. Журналистке хочется получить хоть чуть-чуть денежек – хоть бы «на дочку»! – а платить не предполагалось.

– Насть, – заговорила Олимпиада, сменив тон с умильно-веселого на в меру деловой, в меру просительный, – ты просто скажи – когда, а то мне начальство покоя не дает! Когда интервью выйдет, ты ведь уже все сделала!..

– Да я-то сделала, – отвечала Настя довольно прохладно, в полном соответствии с правилами игры, – но ты же понимаешь, как у нас все непросто! Тут ВВП опять с визитом ломанулся, у нас все занято этим визитом! И начальство говорит, что директор – это региональный материал, а не всероссийский, и все в таком духе!

– Ну, завод как раз всероссийского значения!

– Лип, мы не газета «Правда» времен двадцать пятого съезда КПСС, чтобы писать про то, как чугун льют!

– Настенька, но ты же сама делала интервью, а у тебя они получаются изумительные! – Это был не совсем подхалимаж, ибо интервьюером Настя считалась высококлассным. – У тебя он там такой пупсик получился, прямо красавец-мужчина, хоть бери его и уводи от законной супруги.

– Хорек он страшный, а не пупсик, Липа! Ты его на фотке видела?

Некоторое время они толковали, хорек он или пупсик, а расстались, пообещав друг другу еще «созвониться». Ничего толком не было сказано, но почему-то Олимпиада уверилась, что на этот раз дело сдвинулось с мертвой точки.

И тут произошло непредвиденное.

Дверь в коридор, которая всегда была открыта, вдруг качнулась, и на пороге появилась Марина Петровна со странным выражением лица. Липе показалось даже, что она подслушивала.

– С кем ты разговаривала?

Олимпиада пожала плечами:

– С газетой «Труд», а что случилось, Марин?

Марина Петровна вошла и оперлась руками об Олимпиадин стол. Никита Белов, который делил с Тихоновой кабинет и в данный момент с сосредоточенным лицом раскладывал пасьянс, незаметно переключил его на какой-то текст и зевнул, не разжимая челюстей.

– Ты так разговариваешь с журналистами?

Олимпиада перепугалась:

– Ну… да. А что такое?

– Позволь, но это же работа! Ты позволяешь себе болтать с журналисткой, как с подругой?!

Олимпиада смотрела ей в лицо и медленно осознавала, что дело ее плохо.

В университетскую бытность пришлось ей проходить практику на Российском телевидении. Ничего особенного она там не делала, в пресс-службе бумажки подавала и принимала, и еще замирала от восхищения, когда в буфете на седьмом этаже старого министерского здания на 5-й улице Ямского Поля встречала скучно жующих бутерброды звезд. Ничему путному она бы так и не научилась, если бы не начальник. То есть он не был ее непосредственным начальником, а был как раз «начальником телевидения», то ли генеральным директором, то ли первым заместителем, но иногда так получалось, что она присутствовала на совещаниях, подменяя его помощницу Таню, у которой всегда была куча дел. Этот начальник, не делая ничего такого специального, собственно, и научил ее работать. Он был очень хорошо образован, деятелен, напорист и трудолюбив. По-английски говорил так же хорошо, как и по-русски, и уважал не только начальствующих, но и подчиненных, что тоже бывает, но редко.

– Весь бизнес, – сказал он однажды на совещании какому-то мальчику, который жаловался на то, что он куда-то звонит, а там, куда он звонит, его никто не хочет слушать, – держится только на личных связях. Профессионализм, знания, эрудиция, все это необходимо, но абсолютно вторично. Никто не станет иметь с вами дела, если вы отвратительно общаетесь, каким бы профессионалом вы ни были.

Он быстро съехал на другую тему, но про «личные связи» Олимпиада запомнила хорошо. Всеми силами она старалась нарабатывать, поддерживать и укреплять именно их, и ей это удавалось!.. Она знала журналистов по именам, знала их мужей и жен, кто развелся, женился или только собирается развестись или жениться. Знала, что у Насти Молодцовой дочка, а у Ивана Вешнепольского, руководителя телеканала ТВТ, даже две. Еще она знала, что Лида Шубина из «Коммерсанта» панически боится непроверенной информации и долго согласовывает с юридическим отделом каждое слово, и при этом торопить ее бессмысленно. Катя Костикова любит смешные книжки и терпеть не может грубой «заказухи» и еще пишет для глянцевых журналов под другими фамилиями, и в этих журналах ее ценят и всегда печатают.

К Насте она ездила в роддом, с Костиковой пила пиво, а Вешнепольского неизменно поздравляла с Днем защитника Отечества, потому что он начинал когда-то военным корреспондентом и однажды даже попал на Кавказе в плен.

Должно быть, Марина Петровна поняла это как-то неправильно, потому что Олимпиада никак не могла взять в толк, отчего та так прогневалась.

– Марин, Настя Молодцова должна поставить наш материал, и я просто решила ее поторопить.

– Разговорами о том, как пописала ее дочь?!

– Ну, просто она недавно родила, и для нее это сейчас важно.

– Зато для нас совершенно неважно! – почти простонала Марина Петровна. – Что это такое? Что это вообще за разговоры в служебное время?!

Никита Белов за соседним столом перестал зевать и навострил уши. Назревал скандал – единственная отрада в их затхлом болоте!..

– Я просто хотела ей напомнить…

– Напомнить?! – У начальницы покраснели щеки. – Никаких напоминаний я не слышала! Я слышала только какую-то… бабскую болтовню! И ты еще позволяешь себе утверждать, что это деловая беседа! Что ты должна была сделать?

– В… каком смысле?

– В прямом! Что ты должна была сделать?! Напомнить ей про материал?! Вот и напоминала бы! А ты болтала с ней невесть о чем! Нужно было задать вопрос и потребовать ответа, только и всего!

– Я не могу ничего от нее требовать, – потихоньку начиная злиться, сказала Олимпиада. – Мы не платим за материал, она делает его просто из уважения к нам.

– К кому – к нам? – пронзительно спросила Марина Петровна. – К нашему холдингу или к тебе лично?! Что ты выдумываешь?! Лично ты никому не нужна и неинтересна, уж поверь мне! Если она делает материал, то только потому, что информационный повод у нас вполне достойный!

Олимпиада хотела было ответить, что никакого такого повода и в помине нет, потому что в России тысячи заводов и тысячи директоров и московские газеты вовсе не пишут огромные материалы про каждого из них! Еще она хотела сказать, что самое главное в любом бизнесе – это личные связи. И еще про то…

– Значит, так, – заявила Марина Петровна с отвращением. – Все внеслужебные разговоры я попрошу вести дома. Я запрещаю тебе завязывать с журналистами какие-то другие отношения, кроме деловых. Если ты таким способом создаешь известность лично себе, пожалуйста, не вмешивай сюда нашу компанию и не делай этого от ее имени! А я оставляю за собой право… доложить об этом начальству.

– Начальству?..

Марина Петровна величественно кивнула и пошла к двери. Олимпиада смотрела ей вслед, и Никита Белов выглянул из-за компьютера.

Начальница остановилась и повернулась со скорбным лицом:

– Я заходила сказать, что тебя разыскивают из ФСБ. Телефон у секретаря.

Олежка приехал поздно и очень недовольный. Кто-то перехватил у него выгодную сделку.

Олежка работал в риелторской конторе и «занимался жильем». У него были сумасшедшая мамаша, сумасшедший папаша, сумасшедший брат и никакого собственного жилья. Поначалу Олимпиаде казалось, что он полюбил ее чистой любовью исключительно по причине наличия у нее этого самого собственного жилья, но потом она перестала морочить себе голову подобной ерундой.

– Что это такое, черт побери? – спросил он устало, когда Олимпиада отворила дверь. – К тебе что, кто-то ломился?

– Я же тебе говорила! У нас человека убили, а потом он взорвался почти у меня в квартире! Еще на той неделе!..

– Ах да! – сказал Олежка. – Я и забыл.

Он все время все забывал.

Он протиснулся в квартиру, поискал, куда бы кинуть портфель, потому что полочки, на которую он его кидал всегда, больше не существовало. На самом деле разрушения были не слишком значительными – дверь, стены, как будто побитые шрапнелью, полочка, развалившаяся пополам, и треснувшее зеркало, про которое Люсинда сказала: «Плохая примета». Больше ничего не пострадало – из-за того, что заезжий швейцарец сумел в последний момент поддать носилки голой ногой, и мертвое тело, медленно переворачивающееся в воздухе, ей виделось третью ночь в кошмарных снах. Да еще пришлось отмывать пятна крови, но в этом ей помогла Люсинда.

– Ну, что тут было? – спросил Олежка, поцеловав ее сухим и шуршащим, как осенний лист, поцелуем. – Правда, что ли, взрыв?!

Пока Олимпиада рассказывала все, что уже три раза повторила ему по телефону, он задумчиво стянул брюки, оставшись в носках и некоем подобии колготок. Снял пиджак, пристроил его на спинку кресла-качалки, с которой он все равно всегда падал, через голову стащил галстук и рухнул на диван – устал.

– Ужасно, – посочувствовал он, когда Олимпиада закончила рассказывать – в четвертый раз. – Ну, при нашей жизни бывает и не такое.

– Бывает, – согласилась Олимпиада из кухни, где она стряпала ужин и очень торопилась, потому что, приезжая с работы, Олежка всегда хотел есть. – Но, знаешь, мне почему-то казалось, что со мной такого быть уж точно не может никогда!

– Все под богом ходим, – сказал Олежка-философ и зевнул. – А моя мамаша знаешь что учудила?

– Что?

– Сегодня позвонила и сообщила, что подаст на нас с братом на алименты, потому что мы ей денег не даем! Вот дура старая! Она думает, что у меня зарплата официальная! Представляешь, отсудят ей алименты, а у меня зарплата тысячу семьсот восемь! Вот с них и будет получать, идиотка!

Олимпиада помолчала.

– Олежка, а может, лучше ей просто денежек давать? Она же не от хорошей жизни в суд подает!

– Да? – взвился Олежка. – Давать ей, да? А она мне давала, что ли?! И за что это я ей буду деньги давать?! Я что, должен ей, что ли?!

Олимпиада пожала плечами. Ей не нравились такие разговоры.

У нее тоже трудные отношения с матерью, но ей никогда не приходило в голову прилюдно называть ее «старой дурой»!

Иногда Олимпиаде даже нравилось, что Олежка как будто сирота – не бывает никаких проблем с потенциальными родственниками! К ним не нужно ходить «на чай» и звать их к себе тоже не нужно, и наплевать, что там думает его мамочка на ее счет, и наплевать, как именно она представляет себе семейную жизнь сыночка, и не надо запоминать дни рождения и что-то такое выдумывать с поздравлениями и подарками, и вообще никак не нужно соотносить себя с чужой семьей и их интересами! Все Олежкино свободное время принадлежит только им двоим, и они могут использовать его по собственному усмотрению, не обращая ни на кого внимания, – а это ведь самое главное!

Но все же судиться с родителями из-за денег казалось ей не слишком… красивым.

– А брат вообще безработный, так он сказал, что кукиш ей с маслом, от пособия по безработице уж точно не отсудят! Говорит, пойду на биржу, специально встану на учет, чтобы она сообразила, что от него ей ничего не достанется! Он мне тоже сегодня звонил.

– Зря вы так, – пробормотала Олимпиада. – Это же ваша мать, не кто-нибудь…

– Да ладно! Что ты понимаешь! Сама-то небось тоже к мамашке не побежала, когда у тебя тут бомба взорвалась! И еще меня учишь!

– Я тебя не учу, я просто так…

– Ну, а раз так, – сказал Олежка и зевнул, – давай закроем эту тему. А где пульт от телевизора?

– Не знаю.

– Опять эта дура была, соседка твоя? – Олежка поднял с дивана плед, стал под ним шарить и быстро нащупал пульт. – Она вечно с пультом балуется! Зачем ты ее пускаешь, Липа? Сопрет у тебя чего-нибудь, будешь потом слезы проливать!

– Ничего она не сопрет, я ее сто лет знаю!

– Да она на рынке торгует!

– У нас полстраны на рынке торгует!

– И всех надо к себе в дом пускать, да? Лимитчица, с черножопыми валандается, а ты ее чаями с кофеями поишь!

– Олежка, я не люблю, когда ты так говоришь.

– А я не люблю, что она таскается сюда! Не пускай ты ее, ради бога, на что она тебе сдалась! Еще заразу какую-нибудь занесет!

– Олежка!..

– А что? Очень просто, от черножопых!

– Олежка, прекрати ты этот расизм, – попросила Олимпиада. Слушать его больше она не желала. – Лучше вымой руки и садись ужинать.

– Найди мне пульт сначала, – буркнул он сердито, быстренько затолкал руку между валиком и подушкой и разжал пальцы. Пульт канул в щель.

Из кухни прибежала Олимпиада, стала искать, конечно же, ничего не нашла, и, ворча и чувствуя себя абсолютно правым – баб дур надо учить! – Олег отправился в ванную.

Там он помыл руки глицериновым мылом, посмотрел на себя в зеркало, оттянул щеку и изучил прыщик, вскочивший утром на шее. Прыщик был довольно мелкий и не слишком заметный, но все равно он его «беспокоил». Олежка поискал одеколон, нашел его на обычном месте – за деревянной дверцей шкафчика, побрызгал, переждал, пока щипало, и снова оттянул щеку.

Когда он вернулся, Олимпиада, пыхтя, ползала по ковру. Голова ее была под диваном.

– Представляешь, куда завалился, – сказала она и села на ковре. В руке у нее был пульт. – И Люсинда тут ни при чем. Она телевизор не смотрела!

– Значит, все-таки приходила! – констатировал Олежка и потрогал прыщ, который опять защипало. – В следующий раз приеду, чтоб ее тут не было!

– Да ее и так нет, – возмутилась Олимпиада и дала ему пульт. – И что ты все бухтишь, я не понимаю! Тут такие события, а ты ко мне привязался!

– А у меня что? У меня не события? Мать, чокнутая, в суд подает, заказ увели, и знаешь, кто увел? Тырышкин, гад! Пришел к Бортко и сказал, что он на ту трехкомнатку уже трех клиентов нацелил, а на самом деле клиент был всего один, а остальные какие-то его приятели, и он с ними ездил! Уж не знаю, чего они там делали, только это не клиенты были!

– Да, – сказала Олимпиада, которой решительно наплевать было и на Тырышкина – знать бы хоть, кто это такой! – и на клиентов, и на трехкомнатку. – У меня тоже начальница сегодня «Цыганочку» с выходом закатила.

Олежка не стал спрашивать про начальницу, как и Олимпиада не уточняла про Тырышкина, и они сели ужинать. Ужин был так себе, ничего особенного, а Олимпиаде хотелось вкусного.

Но она дала себе слово, что к лету обязательно купит что-нибудь новое и необыкновенное, платье, а может, бирюзовую рубаху, как у Рене Зельвегер, и по этой причине следовало экономить. Олежка же никогда ничего не привозил, вот и пришлось довольствоваться макаронами под соусом «болонез», который она замечательно научилась готовить из привядших помидоров, томатной пасты, чеснока и натертого на терке старого сыра.

Олежка съел целую тарелку макарон и огляделся в поисках дополнительной еды, но ее не было.

– А к чаю что?

Олимпиада призналась, что к чаю только сушки.

– Ты разве не знала, что я приеду?

– У меня денег мало, – сообщила Олимпиада. – Дверь придется ставить, коробку менять, и вообще, лето скоро.

– У меня денег нет, – быстро сказал Олежка и убрался из кухни, видно, боялся, что она попросит.

Олимпиада сполоснула тарелки, задумчиво сгрызла засохшую от долгого лежания, давно почищенную морковку, поставила сильно громыхнувший чайник на допотопную газовую плиту и критическим взглядом окинула мусорный пакет. Он был полон, его нужно отнести на помойку, а путь к ней неблизкий.

Помойка дому, не обозначенному на плане вечного города, не полагалась, и жильцы ходили к новым домам, следовало пройти между старыми липами, дойти до гаражей, повернуть направо, потом дорогу перейти, и готово дело!

Нести мусор можно было только вечером, потому что жильцы из «микрорайона», то есть из новых домов, стерегли свою помойку и не разрешали чужакам бросать в нее мусор. Утром наверняка там будут дежурить бабульки и выбросить не дадут. Придется идти с пакетом по Чистопрудному бульвару до метро, где есть урны.

Олимпиада повздыхала и стала готовиться к экспедиции.

Она надела ботинки, куртку, подумала, сунула в карман перчатки и взялась за пакет. Он был довольно тяжелый.

– Ты куда? – крикнул услышавший ее передвижения Олежка.

– Мусор вынести.

Он немного подумал. Олимпиада ждала. Неужели скажет, что сам вынесет?!

– Слушай, купи мне сигарет. И еще жвачку. У меня последняя подушечка осталась.

Олимпиада вздохнула:

– Где я тебе возьму сигареты? Здесь нигде не продают.

– А в продуктовом у метро. В круглосуточном! Принеси, а?

Денег на сигареты он ей, конечно, не предложил.

Ну и ладно! Ладно! Ведь мы точно знаем, что принцев не бывает! Ну, он не принц, что же теперь поделаешь?!

Олимпиада протиснулась в дверь, протащила мешок и затопала вниз по лестнице.

Да и черт с ними, со всеми принцами на свете! Олежка совсем не плохой, просто обычный парень, и, может быть, все дело в том, что они не живут вместе? Он приезжает к ней в гости и чувствует себя здесь именно гостем, а вот когда он почувствует себя хозяином…

Она вывалилась на улицу, выволокла свой мешок и, неуверенно держась на мокром льду, сделала несколько шагов.

– Весна, – сама себе сообщила Олимпиада тихонько, глубоко вздохнула, посмотрела на небо, подсвеченное снизу синим электрическим московским светом, и улыбнулась. С крыши мерно капало и пахло весной – талой водой, асфальтом и морозной свежестью. Город был далеко-далеко, а у них здесь тишина, как в деревне, и даже капает как-то по-деревенски.

Но под ногами настоящий каток! Зимой посыпали песком, который плановик Красин притаскивал с «большого строительства», затеянного по соседству, а нынче все стаяло, и от песка даже следа не осталось!

Олимпиада старательно контролировала каждый шаг и уже почти вырулила на дорожку к углу дома, когда под ноги ей покатилось что-то темное, быстрое и опасное, и, потеряв равновесие, она грохнулась на живот, на свой мусорный мешок, и то непонятное, так напугавшее ее, оказалось совсем близко.

Она зажмурилась и заколотила руками, пытаясь подняться, но не смогла. Джинсы на коленях стремительно намокали, и встать все не получалось, и в этот момент черная тень упала ей на глаза.

Никак не удавалось связать в голове то, что произошло на самом деле, с тем, что было у него на бумаге. Он не признавал никаких компьютеров и писал, разумеется, только от руки и карандашом.

Где-то он прочел однажды, что именно так высшая энергия передается от автора к бумаге – только через грифель карандаша, и никак иначе!..

Те, кто придумал шариковые ручки и еще эти самые железные ящики с клавишами, – просто счетоводы, арифмометры, лишенные воображения начисто!..

Его роман будет не таким, как все остальные, написанные этой самой ручкой или набранные на идиотских клавишах!

Его книга станет вечной, как Библия, и великой, как… как… фрески Ватикана. Он точно не знал, что там за фрески, но было очень красиво думать – фрески Ватикана!..

В бороде зачесалось, и он почесал бороду карандашом. Карандаш ее не брал, и тогда он запустил туда палец. Борода ужасно мешала, но бриться каждый день он не мог себе позволить.

Он не должен тратить драгоценное время, отпущенное ему высшими силами, на такое глупое занятие! Кроме того, борода придавала ему солидности и сразу наводила на мысль о геологах и бардах шестидесятых, талантливых, рисковых, сильных ребятах!

Он и сам такой – талантливый, рисковый и сильный, и именно поэтому ему пришлось сменить имя.

Ну, и еще отчасти потому, что во дворе, где он жил мальчишкой, его дразнили… короче, его дразнили Жопой! Вот как! А звали его Женей, ничего особенного!

Но он еще покажет им жопу!.. Он еще всем им покажет!..

Он не мог простить своему двору этой «жопы», не мог простить институту, в котором учился, что его так и не приняли в СТМ, студенческий театр миниатюр, и красивый, высокий, словно устремленный в небо старшекурсник, бывший там за главного, обидно сказал ему: «Слишком пафосно!», когда Женя прочел Маяковского. Не мог простить родителям, что они самые обыкновенные – папа с «Электросилы», мама учительница в школе на улице Савушкина. Не мог простить Петербургу то, что он – Петербург, и Андрей Белый понимал его гораздо лучше, чем мальчик Женя по прозвищу Жопа, да еще с прозаической фамилией Чесноков – отчего не Белый?! Впрочем, кажется, Белый тоже псевдоним.

Женя Чесноков «взял псевдоним», когда переехал в Москву и стал писать.

Свою первую рукопись отлично отточенным карандашом на серой слепой бумаге он подписал Жорж Данс, в пику развращенной сумасшедшей Жорж Санд, которую он ненавидел.

Подумав, он все же решил перепечатать роман на машинке – нет, не на компьютере, конечно, а именно на машинке, и даже машинистку нашел, именно такую, каких показывали в фильмах «про писателей», седенькую, с артритными узловатыми руками, с бедным кукишем волос на макушке. В два приема она снимала клеенчатый чехол с древнего агрегата под названием «Москва», и Женя благоговейно следил за тем, как бисерный ленинский почерк превращается в «печатное слово» – а это же совершенно, ну совершенно другое дело!..

Бумага была выбрана специально такая, которая точно не подходила бы для принтера, подчеркнуто дешевая, слова на ней получались слепые, чуть мутноватые, загадочные.

Жорж Данс привез рукопись в издательство на Соколе и очень удивился, что за дверью, на которую ему указали, его никто не ждет. Он заглянул, увидел, что там пусто, и сразу не ушел, некоторое время осматривался.

Ничего особенного не было в этой комнате, где должна начаться новая эпоха в русской литературе, ему нравилось так думать. Эпоха начнется именно с его романа.

В эпохальной комнате стояли стол, креслице, компьютер и было много дамских безделушек – очки, кофейная чашка, смешной человечек на шарнирах, крохотная хрустальная пишущая машинка, отражавшая солнечные лучи так, что больно становилось глазам.

Некоторое время Жорж Данс дивился тому, что главный редактор такого огромного издательства, должно быть, человек солидный и умудренный опытом, держит у себя на столе всякую дребедень, но тут дверь широко распахнулась, сильно стукнув его по спине, и в комнату влетела худенькая голубоглазая девушка.

– Вы ко мне? – быстро спросила она. – Извините, вы не могли бы подождать в приемной? Там есть кресла!

Следом за девушкой вбежала маленькая, коротко стриженная блондинка с кипой растрепанных листов под мышкой. Она вбежала, привычно процокала каблуками к стоящему у окна креслу, впорхнула в него и плюхнула перед собой всю свою кипу. Девушка в это время ринулась к шкафу и стала там копаться.

Им обеим было очень весело.

– Оль, у меня все готово! – объявила блондинка и потрясла кипу. – Как я и обещала!..

– Ты молодец, – с удовольствием ответила девушка из шкафа. – Все бы авторы так работали, как ты, Дунечка!..

И тут он узнал ее.

Блондинку звали Евдокия Аркадьева, она писала детективы, которые продавались в каждом книжном магазине, в каждой палатке и у каждой бабульки, торговавшей возле метро носками или пучками петрушки, рядом с носками и пучками была непременно выложена пестрая книжечка! На почве этой самой Аркадьевой мир сошел с ума, так представлялось Жоржу Дансу, который раньше был Женей Чесноковым! Она писала свои книжонки, ее ругали, поносили, разбирали в умных телепередачах и в не менее умных газетных статьях, и в результате этих разборов выходило, что читать ее не нужно, вредно, да и нечего там читать! Но – странное дело! – население страны с упорством маньяков продолжало сметать ее детективы с прилавков, хохотать над ними в метро, спасаться от скуки на шикарных заграничных пляжах, коротать с ней вечер или слишком длинный день.

Она была знаменита, как Алла Пугачева, и узнаваема, как профиль В. И. Ленина на стене Смольного института.

– Здрасти, – пробормотал Женя, который никогда не видел знаменитостей так близко от себя, и обе дамы вдруг сообразили, что они не одни. Девушка вынырнула из шкафа, уставилась на него, и по лицу – он мог бы в этом поклясться! – прошел сдержанный смех.

– Здравствуйте, – поздоровалась вежливая Евдокия Аркадьева.

– Вы не могли бы подождать? – повторила девушка, закрывая дверцу шкафа. – Я вас приглашу.

Женя ответил, что ему нужен главный редактор, а вовсе не она, и на ее дверь ему ошибочно указали как на кабинет главного.

– Главный не принимает авторов, – деликатно сообщила девушка. – Вы ведь автор, да?

– Да.

– Вы принесли рукопись?

– Принес.

– Оставляйте, – сказала решительная девушка. – Только напишите вот здесь, как вас зовут.

Но он вовсе не собирался ничего ей оставлять! Еще не хватает! Мы ученые, мы просто так ничего не оставим, знаем, как вы тут романы подворовываете!

– Я редактору должен оставить, – буркнул Жорж Данс. – Я лучше в коридоре подожду.

– Ну, я и есть редактор, – сказала девушка нетерпеливо. – Только не главный. Я старший редактор детективной редакции.

– Как?! – тягостно поразился бедный Жорж и посмотрел на Евдокию. Та сочувственно покивала, подтверждая, что – да, да, это и есть старший редактор детективной редакции.

Чего-чего, а такого подвоха Жорж не ожидал.

Они обе смотрели на него и ждали, но не думали же они на самом деле, что он оставит им рукопись своего романа, долженствующего перевернуть и сокрушить всю русскую литературу, начиная от Тредиаковского и кончая этой самой Аркадьевой!

Потом девушке ждать надоело.

– Хорошо, – согласилась она. – Если вы не хотите оставить рукопись сейчас, вам лучше подождать в коридоре. Мы с Евдокией Дмитриевной должны поговорить.

Большими шагами он вышел в приемную – они проводили его глазами, – и хмуро сказал секретарше, что хотел бы встретиться с начальством.

Секретарша удивилась:

– Так вы же у него были, у начальства! – и показала рукой, в которой было зажато яблоко, на дверь, только что закрывшуюся за ним. – Ольга Евгеньевна наше начальство!

Тогда он осведомился, где главный редактор.

Главный редактор не принимает авторов. Главный занимается делами издательства в целом. Он сейчас на совещании, но даже когда вернется…

Тут распахнулась какая-то другая дверь, и в приемную вошел высокий мужик в безупречном костюме, безупречных ботинках и безупречном галстуке.

– Маш, мне через час нужны сводки по всем продажам за сентябрь.

– У вас в компьютере все есть!

– Я знаю, – сказал мужик и посмотрел на Жоржа Данса. – Ты мне распечатай перед совещанием.

– Хорошо, Константин Петрович.

– Вы ко мне?

Тут Жорж – даром что Данс! – понял, что должен немедленно брать быка за рога. Прямо сию секунду.

– К вам, – сказал он очень громко, – если вы главный редактор.

– Я, – признался мужик и покосился на его рукопись. – А вы книгу принесли?

– Да, – все так же громко и твердо сказал Жорж Данс.

– Тогда это к Ольге Евгеньевне, – произнес мужик, как Жоржу показалось, с облегчением. – Маша, возьми у молодого человека рукопись и отдай Ольге. Вы только вот тут напишите, как вас зовут.

И нацелился уйти, но не тут-то было! Жорж Данс твердо решил использовать свой шанс до конца.

– Я хочу оставить рукопись только главному редактору, то есть вам, если это вы.

– Я не читаю рукописей, – сообщил тот с нажимом. – Вы оставьте ее секретарю, а Ольга определит, кто будет читать.

– Я не могу.

– Ну, тогда не оставляйте, – небрежно проронил безжалостный редактор и потянул на себя дверь.

– Я не могу оставить рукопись, если вы не дадите мне никаких гарантий, что ее не украдут! – выпалил Жорж Данс. – Это не просто детектив, этот роман…

– … должен перевернуть судьбу русской литературы, – перебил его главный устало. – С него начнется новая эра и возрождение всей русской прозы, правильно я понимаю?

– Откуда вы знаете? – испуганно пробормотал Женя Чесноков.

Главный редактор не мог знать ничего такого, он же еще не читал роман! Или успел подсмотреть? В панике Женя оглядел себя. Рукопись торчала у него под мышкой, плотно прижатая к боку, и невозможно было разглядеть слепые, плохо пропечатанные строки на серой бумаге, но ведь редактор откуда-то узнал о том, что роман должен перевернуть и сокрушить!..

– Маша, – сказал главный, словно рядом не было никакого Жоржа Данса, – возьми у него роман, но если он не будет давать, не слишком настаивай. Поняла?

– Поняла, Константин Петрович.

– А гарантии? – пискнул Жорж. – Полной безопасности!

– Мы не воруем рукописи, – равнодушно ответил главный. – Зачем это нам?

– Вы можете издать ее под другим именем!

– Зачем нам издавать ее под другим именем, когда у вас есть ваше собственное? – осведомился редактор.

Жорж Данс растерялся – он не знал, зачем издавать его роман под чужим именем.

– Чтобы заработать на нем деньги, – пробормотал он первое, что пришло ему в голову.

– Ну, если нам удастся заработать, мы заработаем и с вашим именем, какая разница! Оставляйте, только подписать не забудьте.

И он все-таки сгинул за своей дверью, и Данс остался наедине с секретаршей, которая доедала яблоко.

– Оставляете? – спросила она, жуя. – Тогда кладите сюда, а вот вам бумажка, имя напишите и туда подсуньте, хорошо?

Все это не лезло ни в какие ворота.

А как же разговор, увлекательный, острый, бесконечный? Разговор с главным редактором, который непременно должен быть в костюме-тройке, с черепаховыми очками с захватанными стеклами, засунутыми в нагрудный карман?! Редактор обязательно должен картавить и называть Жоржа «батенька мой» или «молодой друг», прихлебывать очень черный чай из стакана с дребезжащим подстаканником и нацеливать на него свои очки, выдернутые из кармана. Он должен придирчиво и внимательно выспрашивать Жоржа о том, как он относится к сегодняшней литературе, как оценивает ее положение и состояние, как ему пришло в голову начать писать и над чем он работает сейчас. Редактор должен наугад раскрыть его рукопись, приставить к глазам сложенные очки, некоторое время почитать и потом неким новым взглядом взглянуть на Жоржа и пробормотать себе под нос: «Недурственно, недурственно, даже удивительно для такого молодого таланта!..» Провожая Жоржа к двери, он непременно должен споткнуться о загнутый край ковра, Данс должен его поддержать, а редактор непременно должен велеть ему «всем кланяться» и «захаживать, захаживать почаще!».

Женя Чесноков подозревал, что ничего такого не бывает на самом деле, но был почему-то уверен, что с Жоржем Дансом все будет именно так, и никак не ожидал увидеть у главного такой шикарный галстук и что редакторша окажется такой молодой и голубоглазой!

Да еще Аркадьева эта, будь она неладна, любимица нации!

Рукопись «отвергли».

– Очень много длиннот, – сказала голубоглазая. – Нужно сокращать почти половину, но тогда не хватит объема. Действие все время топчется на месте, и язык…

– Я писал в стиле начала века! – вскинулся Женя.

– Это хорошо, – согласилась редакторша, – но тогда вам нужно было выдержать стиль до конца, а у вас он где-то есть, где-то нет, и от этого в целом роман читается трудно. Да и сюжет… странен.

– Молодой инженер убивает старика, у которого он снимает угол, – начал Женя, – убивает потому, что…

– Почему убивает, нам уже рассказал Достоевский, – тихо напомнила редакторша. – Как детектив, роман хромает на обе ноги. Вы попытайтесь его поправить так, чтобы была динамика действия. Может быть, придется ввести какие-то дополнительные персонажи, потому что у вас их фактически всего три – инженер, старик и следователь Мадригалов!

Жорж Данс исподлобья смотрел на нее. Она говорила совершенно обыденным тоном, а он мечтал, как сейчас ее убьет.

Он даже представил себе – секретарша далеко, ничего не услышит. Одно движение, и пальцы вцепятся и сокрушат нежное горло. Она захрипит, начнет отдирать его руки, но воздуху уже будет не хватать, и щеки у нее почернеют, и глаза вылезут из орбит, и он стукнет ее виском о стену, и больше эта дрянь уже не станет трепыхаться.

Пальцы у него сжались в кулак, и он понял, что тискает край своего пиджака, тискает так, что трещит подкладка, только когда голубоглазая перестала говорить и вопросительно посмотрела на него.

– Что-то еще? – спросила она, помолчав. – Если хотите, можете переделать и принести еще раз, я посмотрю. Только, пожалуйста, перепечатайте ее на белой бумаге, читать совершенно невозможно!

Он ушел, пылая ненавистью и негодованием, совершенно уверенный, что его «подставили», «обманули», нагло использовали.

В следующих трех редакциях было все то же самое. Обидно холодный прием, странные взгляды и совет все переделать.

Он не мог и не хотел ничего переделывать, он точно знал, что с него начнется новая эра в истории русской литературы!..

В институте, где он служил младшим научным сотрудником, к нему никто не приставал с работой, зато исправно платили зарплату – сто пятьдесят «зеленых», в переводе на североамериканские деньги. Этого было удручающе мало, да и вовсе не в сто пятьдесят долларов он оценивал свой талант, а потому бешено завидовал – Аркадьевой, которая хохотала с телевизионного экрана, и еще американцу, который написал какую-то ерунду про да Винчи, и еще тому, и еще этому!

Конечно, он не стал переделывать роман! Чего доброго, испортишь шедевр, с которого начнется новая веха в истории русской литературы!..

Конечно, он засел за следующий, и с этим следующим стали происходить мистические и странные вещи, недаром и этот роман он писал хорошо отточенным карандашом – высшая энергия передавалась отлично!

Жорж понял, что дело нечисто, когда в подъезде приглушенно грохнуло, и, выскочив из квартиры, он увидел бегущих людей, а потом то, что осталось от его соседа по площадке.

Ничего. Бурое месиво, прикрытое простыней.

Этот сосед, дядя Гоша, как-то заглянув на огонек, предложил Жоржу Дансу работу. Очень простую, сказал дядя Гоша, но заплатят за нее хорошо.

Жорж не хотел никакой работы. Он писал роман и истово завидовал тем, кто за всякую дребедень гребет миллионы, а ему в этом гребаном институте платят гребаные сто пятьдесят баксов, да еще требуют, чтобы он три раза в неделю приходил на работу!

Ничего не надо делать, сказал дядя Гоша. Только доехать до станции метро «Кантемировская» и передать сверток.

Жорж хмуро возразил, что он-де не курьер и ничего такого делать не станет.

Тогда дядя Гоша выхватил из кармана клетчатой пролетарской рубахи новенькую, как-то по-особенному щелкнувшую бумажку и лихо положил ее поверх нового Жениного романа.

– Бери, бери, – сказал сосед добродушно. – Тебе, сынок, пригодятся. Пригодятся, верно?

Жорж взял бумажку и повертел ее так и сяк. Потом посмотрел на нее в лупу.

Он читал, что у каждого писателя на столе должна быть лупа для того, чтобы разбирать старинные манускрипты. Он никаких таких манускриптов в глаза не видал, но лупу завел, купил у запущенного старика, продававшего ветошь на углу, возле метро «Китай-город».

Из лупы выпятился глаз какого-то из американских президентов, потом его же галстук, а потом цифра 100. О том, что должно, а чего не должно быть на дензнаках, Женя был не слишком осведомлен.

Бумажка производила впечатление вполне настоящей. Только вот откуда она могла взяться у дяди Гоши?!

– Не сомневайся ты, недоверчивая душа! – засмеялся слесарь с завода «Серп и Молот». – Ногу мне ломит, сил нет, сам бы поехал, ей-богу!

– А что, что передать-то? – спросил Женя, не отрывая глаз от бумажки. – И кому?

– Это, милый ты мой, я тебе все враз объясню. Ну что? Берешься или нет?

Женя взялся. От дяди Гоши он получил всего-навсего беленький пакетик, похоже, завернутый в несколько слоев бумаги. Он поковырял его пальцем, понюхал и даже взвесил на ладони.

Ничего особенного. Внутри не тикало, не звенело, не гремело и не шуршало. На деньги тоже не похоже, что-то твердое там было.

Дядя Гоша Племянников некоторое время терпеливо и настойчиво наставлял его, что именно должен сказать человек, который к нему подойдет, и как должен ответить ему Женя, прежде чем отдаст пакетик.

– Да что за секретность такая? – возмутился Жорж Данс, которому надоели инструкции настырного Племянникова, да он все равно ничего не запомнил. – Ты что, шпион, дядя Гоша?

– Сам шпион! – обиделся слесарь завода «Серп и Молот». – А ты делай, что велено! За то тебе и деньги плачены!

Конечно, вершителю судеб русской литературы тут и насторожиться бы – деньги действительно «плачены» большие, и как-то совсем непонятно за что, но он не насторожился. Денег хотелось больше, чем думать о том, за что их дают.

Да и работа оказалась ну такой простой, что проще и придумать невозможно. На станции метро «Кантемировская» он проскучал всего минут пять, стоя у последнего вагона из центра, разглядывал народ, который валил от поездов в обе стороны платформы. Народ был «окраинный», самый разнообразный – тетки в китайских пуховиках, юные красотки на тоненьких каблучках и в мини-юбочках, хотя мороз был страшенный, парни в кожаных куртках, мужики в дубленках и высоких меховых шапках, как у годуновских бояр, дети с рюкзаками, подростки с неизменными пивными бутылками.

Зимой и летом одним цветом, что это такое? Правильно, пиво!..

Потом Жорж Данс навострился было порассуждать о том, как в черной пасти тоннеля пропадают и возникают ревущие чудовища с желтыми циклопическими глазами – все писатели только об этом и думают в метро! – но тут к нему подвалил парень в шапке с ушами торчком. Он активно жевал жвачку, работал челюстями.

– Здорово, – сказал он невнятно, – ты не меня ждешь?

Оказалось, что Жорж ждет именно его.

Получив привет от дяди Гоши, парень забрал у Данса пакет и канул в толпу, будто его и не было, не посмотрел, не проверил ничего, не развернул, на что Жорж втайне надеялся.

После этого будущий классик русской литературы еще несколько раз возил пакеты в разные районы Москвы и за каждую «ездку» получал по бумажке, которая приводила его в восторг.

Он любил эти бумажки, один их вид вызывал у него восторг.

Только он совсем не умел их тратить. Дополнительная сотня, почти в два раза увеличивавшая его прожиточный минимум, исчезала неизвестно куда, словно в воздухе растворялась. И ведь ничего такого он не покупал! Только однажды в переходе на «Пушкинской» в палатке купил «вещь» – темные очки. Зачем ему очки, он и сам не знал хорошенько, но вид у него при этом стал еще более мужественный – длинные серые волосы, бородища, а над ней очки за сто долларов!..

Потом дядя Гоша перестал его посылать, а он уже привык!.. Перестал посылать, и заходить перестал, и сынком больше не называл. Пару раз Жорж Данс подкарауливал его у подъезда – он прогуливался там как раз в тот момент, когда дядя Гоша возвращался с работы, но тот проскакивал мимо, даже не останавливаясь.

Жорж обиделся.

А потом случилось это.

Он точно знал – все из-за романа, из-за книги, которая, видимо, затронула какие-то сокровенные тайны бытия.

Затронула и перевернула, иначе и быть не могло.

Узнав о дяди-Гошиной смерти, Жорж Данс сильно струсил – не из-за соседа, наплевать ему на соседа сто раз, а из-за того, что тот был убит так странно, так невероятно и так… так похоже!

Он не сразу поверил. Не сразу соотнес.

А потом Люська-продавщица ему рассказала. Как труп дяди Гоши на нее упал, как она закричала, как милиция приехала и как потом дядя Гоша взорвался.

Жорж Данс все понял.

Он кое-как отвязался от Люськи, кинулся в свою квартиру, заперся на все замки и вытащил заветную рукопись, которая ждала своего часа, припрятанная в папку с замками. Папка была когда-то бархатная, а теперь потертая, с сальными, залоснившимися краями и двумя латунными штуковинами, которые «запирали» ее.

Жорж Данс переложил несколько страниц, нашел то, что искал, – и тонкая бумага так затряслась у него в руке, что он не смог совладать с собой, уронил листок, и тот стал планировать, закружился.

Да. Это он. Его роман.

В нем все – жизнь, смерть, туманное будущее, серое прошлое и очевидно лишь настоящее.

Даже в состоянии крайнего испуга Жорж Данс старался думать «возвышенно», не так, как все нормальные люди.

Где-то внутри черепа, гораздо глубже «возвышенных» дум, копошилась очень приземленная, но понятная мыслишка о том, что надо бы… в милицию заявить, но Жене Чеснокову, честно сказать, не слишком хотелось.

Во-первых, он, как свободолюбивая личность, терпеть не мог государственные институты, ограничивающие его свободу!

Во-вторых, в юности у него был привод за хулиганство, и он не любил, когда ему об этом напоминали.

А в-третьих… в-третьих, в милиции пришлось бы рассказать о пакетах, которые он возил на разные станции метро, и сколько денежек отвалил ему за это слесарь с завода «Серп и Молот», а Женя предпочел бы об этом не рассказывать!

Несколько ночей он не спал, все пытался соотнести роман с жизнью, и все у него выходило, что из-за романа и случилась вся та катавасия – не из-за чего больше!

Он даже в библиотеку институтскую сходил и там у толстой тетки-библиотекарши с бедным пучком волос и в валенках получил Стругацких.

По Стругацким выходило, что ничего невозможного в случившемся нет: роман вполне может руководить жизнью.

Теперь Женя целые дни проводил в раздумьях, даже новую эпопею бросил, не до нее было.

Всякие происки шпионов, террористов, милиционеров и разведчиков он сразу отверг как нереальные дела. А из того, что осталось, он сделал единственный возможный вывод.

Вывод о том, что он… мессия.

Его роман на самом деле проложит человечеству новый путь.

Он долго не решался посмотреть, что дальше. Впрочем, он знал, но все гадал, как с его словами управился роман, не изменил ли их, не переставил, не переделал ли!..

Потом все-таки посмотрел и понял – нужно ждать следующего. Оно уже близко, почти на пороге.

Жорж даже прикинул на листочке, и выпало на сегодняшний день. Сегодня все и должно случиться.

Когда он это понял, его обдало жаркой волной, так что даже уши загорелись. Остро заточенным карандашом он написал «Сегодня» и подчеркнул.

Посмотрел и обвел рамкой. Внутри рамки он начертил крест, и стало похоже на окно.

Он еще посмотрел, и у него перехватило дыхание. Теперь он так торопился, что рисовал кое-как. Черным он уплотнил раму, так, что она стала густо-грифельной, отливающей сальным угольным блеском.

Жорж Данс так нажимал на карандаш, что тот крошился.

Роман подстегивал и торопил его.

Чуть ниже окна кое-как, из палочек и точечек, он нарисовал человечка. Человечек как будто беспомощно раскидывал руки.

Еще пониже Жорж подписал большими буквами: «БАХ!!!» и чуть-чуть полюбовался на свою работу.

Потом натянул куртку, выскочил на лестницу, постоял, озираясь в ознобном полумраке, и побежал по лестнице, но не вниз, а вверх, где за сетчатой ржавой дверью был только заброшенный чердак.

Олимпиада знала, что сейчас будет взрыв, недаром то темное и опасное катилось ей прямо в ноги.

Будет взрыв, и от нее ничего не останется.

Вернее, то, что останется, назовут «фрагменты человеческого тела» и покажут в новостях.

Терроризм. Водораздел нынче проходит не по линии Восток – Запад, а по линии Север – Юг, и с этим ничего нельзя поделать, диалектика, закон природы.

Но, боже мой, как страшно умереть просто так, на пороге собственного дома, на мусорном мешке, ничего толком не успев не то чтобы сделать, но даже почувствовать! Как тошно умереть, твердо зная, что ничего больше не будет никогда, ни-когда, ни-ког-да.

Если произнести это слово несколько раз подряд, произойдет странное. Дыхание в горле сильно перехватит, воздуху станет мало, и потемнеет в глазах, и там, за темнотой, угадается однообразная серость до самого горизонта, где не за что зацепиться взглядом, не из-за чего порадоваться или огорчиться.

Вот эта серость до горизонта и есть «никогда».

Сейчас грянет несильный взрыв, и все. Больше никогда.

Ничего не происходило.

Олимпиада открыла глаза, посмотрела и снова закрыла, приготовляясь.

Опять ничего.

Она опять открыла.

Перед носом у нее была прозрачная лужица талой воды, в которой плавал прошлогодний березовый лист, а чуть подальше грязный снег с втоптанным окурком, а еще чуть подальше колесо какой-то машины. И никакого «никогда».

У правого уха мяукнуло, и Олимпиада повернулась на своем мусорном мешке на бок и подперла рукой голову, будто лежала в шезлонге на пляже.

Здоровенный зеленый кот с хвостом палкой ходил вокруг нее и примеривался, как бы об нее потереться.

– Барс?! – не поверила своим глазам Олимпиада. – Барс??!!

– Какой же он Барс? – слегка удивился кто-то у нее над головой. – По-моему, типичный Василий.

Тут Олимпиада сообразила, что положение у нее странное. Неловкое такое положение, которое срочно нуждается в исправлении!

Она снова забила руками и ногами, пытаясь подняться, и опять не поднялась бы, если бы могучие ручищи не схватили ее за бока и не привели в вертикальное положение из положения горизонтального!

Беда с этими положениями!

Олимпиада моментально нагнулась, кажется, даже толкнув задницей того, кто поднимал ее из лужи, и стала изучать свои колени.

Нечего их было изучать, мокрые, да и все дела.

Барс терся о ее штанину.

– Барсенька, – пробормотала она и погладила лобастую башку, – ты мой хороший! Ты нашелся?

– В каком смысле? – спросил праздно гуляющий обладатель двух паспортов разного цвета, очень дорогих вещей и интуиции, благодаря которой они с Люсиндой остались живы и здоровы. – Он все время на месте. Да и вообще говоря, он Василий.

– Что вы здесь делаете? – спросила Олимпиада, не придумав, что бы такое спросить более умное, и стала рассматривать мусорный мешок. Одна завязка лопнула, и из-под нее вылезал мусор.

– Я выгуливаю кота, – сообщил ее сосед. – На сон грядущий.

– Вы же сказали, что его… придушили. А вы, оказывается, добры и справедливы?

– Я не душу котов, – буркнул сосед после короткой паузы, – вы меня с кем-то путаете. И ничего такого я не говорил, это придумала ваша соседка.

Олимпиада на него посмотрела. Пришлось задрать голову сильно вверх, так заглядывают на шкаф, пытаясь определить, что же именно во-он в той коробке. Ботинки или лекарства?..

Он был в распахнутой на животе вельветовой куртке, стиль «кантри кэжьюал», – очень большой и довольно неуклюжий, как показалось Олимпиаде, или просто толстый?.. Может, от щетины на щеках, а может, от того, что было темно, он выглядел очень взрослым, лет сорок, наверное, или даже больше.

Впрочем, ей совершенно некогда его рассматривать!

Она должна собрать свою помойку и тащить ее дальше, «в микрорайон», а потом еще чесать за сигаретами. Олимпиада отвела от него взгляд, потому что смотреть дальше было неловко, и опять принялась возиться с мешком. Целлофановая тесьма никак не завязывалась, и тут сосед вдруг галантно перехватил у нее мешок и кое-как закрепил проклятые завязки.

– А куда вы его тащите?

– К себе в офис! – вспылила Олимпиада. – Куда же еще!

– Здесь нет поблизости контейнеров.

– Я знаю. Поэтому и тащу туда, где они есть.

Она довольно бодро взялась было за мешок, но теперь нести его стало очень неудобно, он все время съезжал вниз и норовил плюхнуться в лужу.

– Подождите, – сказал Добровольский, которого в детстве мама научила быть вежливым и помогать женщинам. – Это же очень неудобно, а путь неблизкий.

– Да в том-то и дело, – согласилась Олимпиада.

Он подошел, взял мешок и прижал к своему боку.

– Вы будете его нести?!

– Не-ет, – отказался Добровольский. Вовсе он не собирался нести мешок! – Я хочу поставить его в машину.

– Вы хотите его везти?!!

Угловатый, похожий на военный, джип был кое-как приткнут к оградке, которая торчала из-под снега сантиметров на пять, не больше. Сосед, копаясь в кармане куртки, дошел до джипа, вытянул руку с ключами, нажал кнопку и открыл заднюю дверь. За ним шла совершенно потрясенная Олимпиада, а за ней зеленый кот Василий, бывший Барсик.

Добровольский поставил мешок с Олимпиадиным мусором в багажник, захлопнул заднюю дверь и сказал:

– Я завтра поеду мимо контейнеров и выброшу это. Что вы на меня так смотрите?

Она смотрела так, потому что не знала, как иначе можно смотреть на мужчину, который поставил твой мусорный мешок в багажник своей машины?!

– Ну вот, – продолжал Добровольский, – теперь, когда от мусора мы отделались, можно и поговорить.

– По… поговорить? – запнувшись, переспросила Олимпиада.

– Хотите сигарету?

– Я не курю.

– Я вас не помню, – объявил он не слишком внятно из-за сигареты, зажатой в зубах. Желтый живой огонь осветил подбородок, отворот куртки и воротник светлого свитера. – Вы кто?

– А вы должны меня помнить?

– Ну конечно! – сказал Добровольский с досадой. – Дед тут всю жизнь прожил! Он бабушку пережил почти на двадцать лет, а я у него только и гостил, когда наезжал в Москву!

– Вы внук Михаила Иосифовича?

Тут он вдруг остановился и спросил с веселой надеждой, как если бы внезапно обнаружил соотечественника в толпе гнусно скачущих папуасов Гвинеи-Бисау:

– Вы что? Помните деда?

– Конечно! – пылко воскликнула Олимпиада. – Я его не просто помню, я его обожала, вашего деда! Он мне картинки рисовал!

Добровольский смотрел на нее сверху – как со шкафа, – слушал и молчал. Тлеющая сигарета освещала заросший темной щетиной подбородок.

– Конечно! Вы уехали, и он остался совсем один! Он же был очень скрытный, никогда никому ничего не говорил, и нам не говорил, но мы-то знали, как он скучает!

– Мы – это кто?

– Мы – это моя бабушка и я, кто же еще? Мою бабушку звали…

– Настасья Николавна, я помню, – сухо сказал Добровольский. – Она работала в Ленинке, кажется, или в Библиотеке иностранной литературы.

– Она работала в Ленинской библиотеке. А я ее внучка. Олимпиада Владимировна Тихонова.

– Ваша мама была в сборной по плаванию на Олимпиаде-80.

Олимпиада помрачнела.

– Да.

Ей всегда делалось стыдно, когда кто-то вспоминал или говорил об этом. Ей делалось стыдно, неловко, и хотелось, как маленькой, заткнуть уши и убежать.

– Как она поживает, ваша мама? – спросил галантный внук Михаила Иосифовича. – В последний раз я ее видел, кажется, когда вы еще только должны были родиться. Мне было пятнадцать лет.

– Спасибо, – поблагодарила Олимпиада. – С ней все в порядке.

С мамой все бывает в полном порядке, когда она лежит в психушке, и все ужасно, когда ее оттуда выписывают. С некоторых пор периоды, проведенные в психушке, неизменно удлинялись, а периоды, проведенные на воле, сокращались.

– А ваш дед, – заторопилась Олимпиада, – мне помогал с уроками, я физику совсем не понимала! А он мне объяснял! И картинки рисовал. Только наша училка моментально раскусила, что это не я рисую, и был страшный скандал. – Она даже засмеялась от удовольствия, так приятно было вспоминать скандал. – И они пошли в школу вдвоем, Михаил Иосифович с бабушкой! Я потом всем врала, что это мои родители, что я такой поздний ребенок! А вы, значит, внук!

– Внук, – признался Добровольский.

Олимпиада Владимировна Тихонова, которая была в утробе матери, когда он видел ту в последний раз, некоторое время шла молча вдоль оградки, так сильно присыпанной снегом, что она была почти незаметной.

– Ну вот что, – заявила Олимпиада решительно, дойдя до березы, на которой был приделан турник, где зимой и летом отжимался сын дяди Гоши Племянникова, – раз уж так получилось, что раньше вы мне никогда на глаза не попадались, а теперь вот попались, я все вам скажу.

– Что?

– А то, что хотела сказать всю жизнь. И бабушка моя хотела тоже! Вот хорошо, что вы мне попались!

– Да что такое?

Василий, бывший Барсик, услышав странные нотки в ее голосе, приотстал, а то все исправно бежал впереди, останавливался и поджидал, а когда они подходили, делал вид, что ждет вовсе не их.

– Как вы могли бросить вашего деда?

– Что-о?!

– То-о, – передразнила Олимпиада и ткнула пальцем в его свитер. – Вы, вы!.. Именно вы! Как вы могли его бросить?! Почему вы все уехали черт знает куда, а его оставили?! Вы что, не знали, как он тут тосковал один?! И если бы не бабушка моя, он бы заболел от горя и одиночества! Вы что? Не знали об этом?

– Он не хотел уезжать, – сказал Добровольский, помолчав. – Это был его выбор.

– Выбор! Отличное слово! Главное, снимающее всякую ответственность с вас, да? У него был выбор, и вы легко его бросили одного, верно?

– Нет, не верно.

– Тем не менее вы его бросили!

– Дед ни за что не хотел на Запад! Он не смог бы там, понимаете? Всю жизнь он строил социализм, а когда построил, оказалось, что это не социализм, а… дырка, сами знаете от чего. Наш путь был самый светлый, наш Сталин самый лучший, наш паровоз, вперед лети! Нет еды, нет штанов и бензина, зато мы делаем ракеты! Он твердо верил во всю эту коммунистическую дикость, всю жизнь верил! Он бы умер, если бы понял, что нет и не может быть никакого рая без частной собственности, а Карл Маркс вместе с Фридрихом Энгельсом просто ошиблись. Дали маху. С прощальным приветом!..

– Что вы мне лекции читаете?! – взвилась Олимпиада. – Поду-умаешь, какой знаток марксистско-ленинской философии! Все было еще ничего, пока приходили письма. А потом и письма приходить перестали!

– Мы писали, – быстро сказал Добровольский. Он не понимал, почему оправдывается перед ней, но все же продолжал оправдываться. – Это у вас тут революции всякие происходили, а у него не было телефона.

– Я знаю! – зловещим тоном продолжала Олимпиада. – Бабушка в конце концов утащила у него координаты ваших родителей и позвонила вам! И только тогда вы приехали!

– Я приехал не потому, что кто-то звонил моим родителям, а потому, что мне разрешили выезд. У меня были проблемы с гражданством и паспортами.

– А проблемы с дедом у вас не было?

– Слушайте, – спросил он довольно миролюбиво, – что вы на меня напали?

– Я не напала. Просто я слишком хорошо помню, как ваш дед жил в последние годы.

– В последние годы я как раз приезжал, – возразил Добровольский, морщась, – хуже было, когда я еще не мог. Да и что вы такое помните, вы же маленькая еще!

– Мне двадцать пять.

– Вот именно.

Она поскользнулась на льду, он поддержал ее под локоть.

– Не трогайте меня!

– А вообще, что мы тут ходим? Тут скользко и мокро, – вдруг сказал он громко. – Пойдемте лучше в дом. Я приглашаю вас на чай. У меня есть печенье и свежая клубника. Она не очень вкусная, но все же клубника. Согласны?

– Да, – ответила Олимпиада моментально. – Конечно.

Это из-за того, что он внук Михаила Иосифовича, объяснила она себе вполне разумно, а не из-за того, что у него такие черные глаза, и уж совсем не из-за того, что он поставил в свой багажник мой мусорный мешок.

Еще не хватает!

– Вася, – позвал Добровольский, – Вася, Вася! У меня есть друг, Сергей Васильев, хороший художник, между прочим, его тоже почему-то все зовут Васей.

Олимпиада покачала головой, выражая изумление, – действительно, почему?..

Кот выпрыгнул из-за джипа, потряс твердым извивающимся хвостом и потрусил к подъезду.

– Па-аберегись! – закричали сверху, и Добровольский с Олимпиадой вскинули головы. По краю крыши кто-то ходил в тулупе и с лопатой, небольшие комья снега сыпались оттуда, как с неба, и разбивались о дорожку.

– Па-аберегись!..

Хлоп! Рядом грохнулась глыба замороженного слежавшегося снега весом, наверное, в сто килограммов. Острые мерзлые крошки брызнули в разные стороны. Олимпиада зажмурилась.

– Отойди! Отойди, говорю!..

– Осторожней!

Хлоп!.. Бахнулась следующая глыба, кажется, еще тяжелее предыдущей.

Василий, бывший Барсик, жался к подъездной двери и мяукал вопросительно. Ему не нравилась артиллерийская канонада вокруг и хотелось скорей домой. Он уже привык, что у него теперь дом, батарея – лежи сколько хочешь, – личный диван и угощенье по первому требованию.

Добровольский задрал голову и заорал:

– Подождите, не кидайте!

– А?!

– Не кидайте, мы в подъезд зайдем!

– А?!

– Пропустите нас, черт возьми!!

– А! Давай заходи!

Олимпиада первая храбро ступила на дорожку, за ней Добровольский, все время посматривавший вверх.

– Кто это там?

Он пожал плечами. Он никого не знал в лицо, и вообще его все это не касалось. Самое главное, чтобы глыба льда не рухнула на голову!

Как там? «Ты туды не ходи, ты сюды ходи! Снег башка попадет, совсем мертвый будешь!»

Он помнил и любил этот фильм и даже специально просил кого-то, кто первый из тогдашней его компании полетел в Москву, привезти именно его.

– Осторожно!..

Он не столько увидел, сколько почувствовал, что сверху на него что-то падает, тяжелое и темное, и как будто распростертое. Добровольский прыгнул вперед, волоча за собой Олимпиаду, которая остановилась было, чтобы поглазеть, и в одну секунду они оказались под спасительным козырьком подъезда.

Короткий звук, и опять – хлоп!

Звук на этот раз был другой, и Олимпиада обернулась.

Она посмотрела, медленно закрыла глаза и потом снова их открыла.

Этого не может быть. Просто быть не может!

На мокрой ледяной дорожке, между двумя глыбами слежавшегося мерзлого снега, раскинув руки, лежал жилец Парамонов.

Он был абсолютно и решительно мертв.

Все, что происходило дальше, запомнилось Олимпиаде, как игра в вопросы и ответы, в которую они играли в детстве с девчонками. Она плохо соображала, но отвечала – только потому, что так полагалось по правилам.

Добровольский прислонил ее к стене дома и легонько встряхнул:

– Как попасть на крышу? Олимпиада! С чердака можно? Или есть отдельный ход?

– Лестница на чердаке, – сказала Олимпиада Владимировна. Из-за его плеча она все стремилась посмотреть на Парамонова и как-то ему помочь, хотя Добровольский сказал, что это «бессмысленно». – С правой стороны. Там люк такой.

– Чердак запирается?

– Да.

– Ключи? У кого ключи?

– У Любы. Это соседка с первого этажа. Она у нас староста. Когда кто-то поднимается на крышу, чтобы снег сбросить или дырки залатать, ключи берут у Любы.

– Снег сбрасывают по очереди? Или как?

– По очереди.

– Чья сегодня очередь?

– Я не знаю, – она пожала плечами и опять попыталась выглянуть. – Снег – это дело мужчин. Женщины снег не сбрасывают. Зато мы сажаем маргаритки, как только растает в палисаднике.

Маргаритки! Добровольскому было наплевать на маргаритки!

– Давай, – сказал он и сунул ей в руку телефон. – Вызывай «Скорую» и полицию. Или нет. Пошли, я провожу тебя домой. Позвонишь из дома.

– Может, ему еще можно помочь, – простонала Олимпиада Владимировна жалобно. – Давай посмотрим.

– У него сломана шея, – сказал Добровольский. – Я не советую тебе смотреть.

Эта формулировка – «я не советую», – моментально вывела ее из себя.

Он не советует! Что он может понимать и почему она должна слушаться его советов?!

Вырвав рукав своей куртки из его руки – он придерживал ее, опасаясь, что упадет, – она побежала и наклонилась над Парамоновым в вечной позе женского сострадания и сочувствия.

Голова у него была как будто вывинчена из туловища – шея очень длинная и под неправильным углом. Одна рука откинута, а вторая придавлена телом, тоже как-то на редкость неестественно.

Ему уже никто не мог помочь, и это было совершенно очевидно, но Олимпиада, которая никогда не видела внезапную смерть так близко, все старалась что-то сделать, поэтому бестолково хлопотала над ним, пересаживалась с места на место, не в силах оторвать взгляд от тела.

Не смотри, повторяла она себе сквозь зубы, отвернись! Ну, идиотка! Ну?!

Потом Добровольский сказал:

– Все, хватит! – Подошел, поднял ее за локоть, повел и опять прислонил к стене. – Липа, – мягко произнес он через секунду. – Мне нужно на чердак. А ты вызови «Скорую» и полицию.

– Милицию.

– Да, милицию.

– На чердак нельзя. Ничего нельзя трогать до приезда милиции!

– Я только посмотрю, – уверил Добровольский. – Ничего не буду трогать. Но ты должна пойти и позвонить.

– Хорошо.

Она отлепилась от стены и, прямая, как палка, или хвост Василия, бывшего Барсика, сделала несколько шагов к подъездной двери. Дверь заскрипела, и Олимпиада вошла, словно во сне, а за ней Добровольский.

В пролете между первым и вторым этажом стояла Люсинда. Одна ее щека была заметно краснее другой, и она держалась за нее так, как будто сильно болели зубы.

– Чегой-то так грохнуло, а? – спросила она, увидев Олимпиаду, и отняла ладошку от щеки. – Я чай пила, гляжу, будто танк с неба сбросили! Чегой-то, а?

Добровольский смотрел на нее внимательно.

– А вы давно вышли?

– Да только сию минуту вышла! А че такое? Липа, че такое опять случилось в нашем доме?

– Парамонов с крыши упал, – объяснила Олимпиада устало и чуть не заплакала от жалости к соседу. – Наверное, полез снег скидывать и упал. Господи, сколько раз я говорила, что нужно людей нанимать, а не самим во все лезть! А в следующий раз кого-нибудь в трансформаторную будку понесет, да?

– Погодь, как упал?! Парамонов с крыши упал?!

Тут Люсинда Окорокова принялась хохотать и хвататься за живот.

– Ой, мамочка моя родная, Парамонов с крыши упал! Ой, держите меня! А вот пусть теперь предъявит бумагу, кто ему разрешил на крыше обретаться! А то – регистрации у меня нет! Как нет, когда я каждые три месяца участковому по пять тыщ ношу, прям зарплату ему плачу, а я не нанималась!..

– Ты не поняла, – сказала Липа. – Он умер, Парамонов. Он упал с крыши и умер.

– Да ты че?! – поразилась Люсинда. – Да ладно! Как он может умереть, если, ты говоришь, он на крыше…

Она стала потихоньку понимать, что именно сказала Олимпиада, и с отчаянием переводила взгляд с нее на Добровольского.

– Нужно позвонить в полицию и в… «Скорую», – напомнил внук Михаила Иосифовича. – Я прошу вас обеих!

– Пошли! – сказала Люсинде Олимпиада. – Пошли звонить, а потом спустимся и постоим возле него, нельзя же, чтобы он там один лежал!

Добровольский побежал вверх по лестнице, а обе девицы по очереди пролезли в узкую дверную щель Олимпиадиной квартиры.

– Он че? На самом деле мертвый, да? Да? – все спрашивала Люсинда. – А я только щас до магазина бегала, тетя Верочка посылала, и никого там не лежало!

– Он упал, – с трудом сказала Олимпиада. – Прямо сверху и… знаешь, еще звук был такой, будто что-то… шмякнулось, ну как мешок с тряпками. Ужасно!

Люсинда смотрела на нее, и в глазах у нее светилось горячее сочувствие и понимание.

– Кто там? – крикнул Олежка из комнаты. – Липа, это ты?

– Я, – буркнула Олимпиада. Она стянула перчатки, сунула их в карман и сняла с телефонного аппарата тяжеленную трубку на длинном черном шнуре. Люсинда мыкалась на пороге.

Она не решалась войти.

– Милиция? – спросила в трубку Олимпиада. – Моя фамилия Тихонова, наш адрес…

В дверях показался Олежка – в майке и в давешних колготках.

– Здрасти, – подобострастно сказала Люсинда. – Я тута… на минуточку.

– Липа! – заорал Олежка, отпрыгивая за дверь по причине колготок. – Какого черта?!

– Парамонов с крыши свалился.

– Да и хрен с ним, с Парамоновым!

Олимпиада отвернулась от него.

– Ждите, – сказал ей в ухо канцелярский голос. – Ждите, к вам выедет дежурная часть.

Олимпиада пристроила трубку обратно и потащила Люсинду из прихожей:

– Пошли, пошли! Дежурная часть к нам выехала. Посмотрим, чтоб его никто не трогал.

– Господи, да кто станет его трогать! И жене надо бы сказать, а то и не знает, бедолажка!..

– Липа! Ты куда? Останься!

– Олежка, я на улицу. Там лежит… мертвый Парамонов.

– Липа, если он мертвый, то все равно уже никуда не уйдет. Мне надо… – Из-за косяка, который скрывал его колготки, он смерил уничижительным взглядом Люсинду и снова уставился на Олимпиаду, которая, по его мнению, вела себя странно и даже не слишком прилично. – Нам надо поговорить.

Олимпиада вытолкала Люсинду, знаками объяснила, чтобы та спускалась вниз, и сказала Олежке нетерпеливо:

– Ну что, что?!

– Зачем она опять пришла?! – зашипел Олежка и выскочил из укрытия. – Я тебе сколько раз говорил, не води ее сюда! Я не хочу, чтобы в моем доме отирались всякие пройдохи!

– Этот дом не твой, а мой. Мне надо бежать вниз, Олежка! Ты потом договоришь.

– Тво-ой?! – протянул Олежка и вытаращил на ее глаза. – Во-он как ты заговорила! Этот дом твой, а я тут никто, да?

– Олежка, я сейчас не хочу…

– Нет, ты мне скажи! Дом, значит, твой, а я, значит, никто?! Да? Да?!

На самом деле так оно и было, но Олимпиада знала совершенно точно, что если она в этом признается, то Олежка моментально бросит ее навсегда, станет собирать вещи – с трагическим лицом пихать в ее чемодан, потому что у него не было своего, брюки, свитер и три пары носков, и пойдет в ванную, и вытащит из стаканчика свою зубную щеку, а потом скажет, что ноутбук заберет на следующей неделе. А Олимпиада будет бегать за ним и умолять его остаться. Еще она попытается вырвать у него зубную щетку и одеколон, а он не будет давать – это называлось «поссориться всерьез».

Мы вчера с Олежкой всерьез поссорились! Помирились, конечно, но с большим трудом и не сразу. Не сразу!..

В этом «не сразу» была даже определенная гордость – их отношения настолько серьезны, что они не только поссорились, но и помириться смогли с трудом!

– Нет, ты мне скажи! Дом, значит, твой, а я тут никто, и мое мнение не важно, да?! Да?!

– Олежка, там лежит мертвый Парамонов.

– Какое мне дело до Парамонова?! Это который Парамонов? С третьего этажа?

– С этого, со второго.

– Почему он мертвый?

– Я не знаю, но мне нужно спуститься. Там Люся одна.

– Сколько раз я тебе говорил, чтобы здесь не было никакой Люси!

Олимпиада Владимировна, женщина совершенно спокойная, уравновешенная, умеющая держать себя в руках, умудрившаяся под началом Марины Петровны проработать почти год, медленно повернулась от своей кособокой двери, наспех прибитой на четыре гвоздя, и сказала Олежке громко и раздельно:

– А мне наплевать, нравится тебе или не нравится! Если хочешь, уходи! Только мой чемодан занят! Я в него сложила всякое барахло! Так что штаны в руках понесешь!

Олежка так оторопел, что не смог произнести ни слова. Она будто отчетливо видела, как в голове у него резко затормозили и остановились все мысли до одной, и речевой аппарат тоже не действовал.

Она больше не сказала ни слова, протиснулась в щель, захлопнула дверь за собой и стала спускаться на первый этаж.

– Что там такое, Липа? – спросила гадалка Люба.

Она мыкалась на лестнице в цветастом халате, вязаной шали, с белым, плоским, немного помятым лицом. Ноги в шерстяных носках обуты в персидские туфли с загнутыми носами.

– Опять шум какой-то.

– Я не знаю, Любовь Васильевна, – соврала Олимпиада. – Я сейчас… сейчас посмотрю.

– Да что ж это такое делается!.. – доносилось из-за входной двери. – Да что ж это за жизнь, а? Да почему у всех как у людей, а у нас все с крыши падают!

Люба и Олимпиада переглянулись.

– Кто там? – тревожно спросила Люба. – Кто там, а? Липа, скажи мне, что случилось?!

Наверху хлопнула дверь, и кто-то быстро побежал, сильно топая по деревянным ступеням, обшитым вытертым линолеумом.

– Кто ж его так… уходил, а? Да что ж нашему дому покоя нет, а?!

На площадку выскочил Олежка. К груди он прижимал портфель, до того распухший, что замки на нем не застегивались.

– Ноги моей!.. – выпалил он в сторону Олимпиады. – Ноги моей никогда больше здесь не будет!..

– Стой-стой! – закричала Люба и сзади схватила его за куртку. – Ишь, прыткий какой! Тебе дорога дальняя еще не скоро предстоит, у тебя сейчас никакой дороги нет!

– Да отпустите вы его, Любовь Васильна!

Олежка рванулся из рук гадалки и кинулся вон из подъезда.

– И-и! Еще вернется, девушка! Ты не переживай.

– А разве я переживаю? – пробормотала Олимпиада Владимировна, которая вдруг отчетливо поняла, что ее голова больше не голова, а огромное жестяное ведро, в котором гулко отдаются все голоса и даже самые тихие звуки.

Следом за Олежкой она вышла на улицу, под крупные и веселые мартовские звезды, под торопливый звук льющейся с крыши воды, и остановилась.

Люсинда Окорокова, пригорюнившись, смотрела на Парамонова, распростертого перед крыльцом, а Олимпиадин «бойфренд» прытко чесал по дорожке.

Он не успел дочесать до угла, когда навстречу ему выехал милицейский «газик» и поскакал по ухабам прямо на него, так что Олежке пришлось повернуть обратно и большими шагами мчаться обратно к крыльцу.

Добровольский и сам не мог бы толком сказать, что именно ему нужно на крыше и зачем он туда лезет, но все-таки полез.

– Сидел бы дома, – сказал он себе, когда отворил тихо и жалобно скрипнувшую металлическую сетчатую дверь на чердак, – сидел бы дома, а тебя все куда-то несет!

Да, да, он не должен и не может привлекать к себе внимание, но в этом чертовом доме творятся совсем уж странные дела!

Он приехал уверенный, что тишина и спокойствие дедовой старенькой квартирки дадут ему возможность сделать все дела, но не тут-то было!

Добровольский не хотел думать о том, что все последние события в дедовом доме как раз и могли быть связаны с его… делами, но никакого другого объяснения найти не мог.

Слесаря с завода «Серп и Молот» он помнил смутно – только то, что Анастасия Николаевна, жившая напротив деда, называла его исключительно «голубчик» и никогда по имени.

Вот он и запомнил «голубчика», а как там его звали, бог весть!

Вполне возможно, что это был вовсе какой-то другой слесарь. А этот появился уже потом, но такое построение показалось Добровольскому слишком сложным, и он его «отверг».

В тот же вечер, когда взорвали квартиру Олимпиады Тихоновой, он позвонил своему помощнику в Женеву, долго говорил, объясняя, что ему нужно, долго писал запрос, по пунктам перечисляя, какие сведения ему необходимо получить, а потом еще полночи думал.

Пока он писал и думал, Василий, которого он подобрал на чердаке в бытность его Барсиком, громко и старательно выводил рулады у него на коленях.

Держать кота было неудобно. Он был длинный, очень тяжелый и горячий, как грелка. Кроме того, Добровольский пытался его гладить – а что еще можно делать с котом, который лежит у тебя на коленях?! – но под шерстью у него то и дело попадались какие-то струпья, следы то ли старых ран, то ли вообще тяжелой жизни, и Добровольский решил, что в понедельник непременно сводит его к врачу.

Собственно, все началось именно с кота.

Кот орал, не давал ему спать, и он вышел на лестницу.

Нет, не с кота.

Все началось с того, что он вышел на след. След был не слишком свежий, уже заветренный, если говорить об охоте! Но все же это был первый след – самый первый за многие годы, и он поехал сам проверять, след это или все же призрак, фантом!..

Как только он приехал, с ним начали происходить какие-то странные и необъяснимые события.

В Шереметьеве у него сперли чемодан.

Мало ли что, всякое бывает, но за десять лет, когда он прилетал в Москву каждые два месяца, это случилось первый раз – и именно тогда, когда он вышел на след!

Он долго пытался что-то объяснить властям, сначала на русском, потом на французском, а потом на английском языке – из упрямства и раздражения. Не хотите по-русски, давайте тогда по-иностранному, у нас к иностранцам испокон веку отношение нежное и трепетное, гораздо более трепетное, чем к соотечественникам!

Не помогли иностранные языки. Ни капельки не помогли. Разве что Добровольский почувствовал себя дураком.

Он написал заявление, отдал шоферу уцелевший портплед и зачем-то обошел аэропорт, словно в надежде «на глаз» определить, кто именно упер у него чемодан.

Тут он его и увидел.

Человек отличался от шереметьевской толпы, как деревенский плотник отличался бы от «Виртуозов Москвы», если кому-нибудь пришло в голову зачем-то посадить их рядом.

Человек был высокий, слегка сутулый, сильно заросший бородой. Борода была нечесаная, неухоженная и, кажется, сильно мешала хозяину. Человек был одет в брезентовую курточку с карманами, почему-то некогда называвшуюся «штормовкой», парусиновые штаны, висевшие сзади пузырем, и кеды на плоской резиновой подошве – в марте месяце! Пол-лица его закрывали очки из категории «дорогих», долларов за сто.

Почему-то Добровольский такие вещи ненавидел.

Он вообще ненавидел притворство.

Ненавидел, когда еврейские мальчики, получившие от папы необходимые связи и некоторую кучку денег, открывали банчок и вдруг всерьез воображали себя банкирами.

Ненавидел бритоголовых тугодумов, которые, придя из армии, решительно не знали, чем себя занять, нанимались в какую-нибудь службу безопасности и изображали из себя охранников.

Он терпеть не мог, когда тетки и дядьки, ошибающиеся в падежах и окончаниях, изображали журналистов. Он не любил научных сотрудников, думающих, что они депутаты или экономисты, не выносил недоучившихся воспитательниц детского сада, которые изображали певиц, и выпускников нахимовских училищ, представляющих, что они шоумены!

Он ненавидел очки, красная цена которым была сто рублей, продававшиеся за сто долларов, и ненавидел именно за притворство.

Он понимал, что за клеймо с именем знаменитого модного дома на дужке очков можно содрать с клиента в десять, в двадцать, в сто раз больше денег, чем очки стоят на самом деле, но это… правила игры.

Уже давно никто не покупает просто вещи. Все давно покупают «имена». И чем прославленней имя, тем дороже товар, что продается с этим самым именем, будь то шоколад, джинсы или очки.

То есть очки «с именем» могут стоить долларов шестьсот, или восемьсот, или полторы тысячи, все зависит от имени, но сто – никогда. Они должны быть дешевле или дороже, а остальное обман и надувательство!..

Тот человек имел на носу именно такой обман и надувательство, и Добровольский несколько раз подряд обошел его с разных сторон и даже кофе пристроился попить за высокой неудобной стойкой.

Человек в темных очках и стареньких кедах с разлохмаченными шнурками стоял в сторонке, плоский худосочный пакет болтался у него на запястье, его то и дело задевали какие-то люди, которые протискивались мимо, но очкарик не обращал на них внимания.

Хорошо заточенным карандашом он строчил что-то в неудобном перекидном блокноте, перелистывал страницы.

Он показался Добровольскому до того подозрительным и странным, что на рассматривание этого типа он угрохал кучу времени и ушел в машину, только когда милицейский патруль с собакой проверил у него документы.

Он мог поклясться, что видел этого типа в подъезде собственного дома. То есть дедова, конечно.

Дед умер почти восемь лет назад, и Добровольский с тех пор в этот дом не приезжал и даже толком не знал почему.

В голове у него они слишком прочно были связаны – этот дом и дед, и отдельно друг от друга он никак не мог их представить. Он расстался со своим дедом очень давно, и для него тот остался скорее голосом в трубке, насмешливым, острым, бодрым, почти всегда язвительно осведомлявшимся, каково там «за границами»?

Дед умер, у внука появились дела в Москве, но ему и в голову не приходило жить в его старой квартире, и Добровольский решился на это только нынче, когда понял, что на этот раз ему придется остаться надолго, на несколько недель, а то и больше, пока он не сможет подтвердить или опровергнуть собственные догадки и подозрения.

Но тот человек?! Как он оказался в доме? Или знал, зачем именно приехал Добровольский?

Никто не мог знать, потому что вся операция разрабатывалась и проводилась в «обстановке строгой секретности», как говорили по радио о военных учениях.

Добровольский был уверен, что бородатый и очкастый тип причастен к первому убийству, хотя так и не понял, кто и зачем убил жильца с третьего этажа.

Он слышал разговоры за тонкой дверью, и довод о том, что к покойному никогда и никто не приходил, особенно после того, как тот похоронил жену и проводил в армию сына, не произвел на него никакого впечатления.

Мало ли кто и к кому приходит!

Впрочем, соседи должны это знать. Соседи всегда и все знают, а тут как раз именно они утверждали, что никто не мог гостить у слесаря около семи часов утра в субботу! И тем не менее Добровольский слышал голоса вполне отчетливо.

И взрыв?!

Даже если предположить что-нибудь уж совсем неправдоподобное, взрыв все равно ни в какие рамки не укладывается!

Зачем убивать человека, прислонять его к чужой двери, а потом и еще взрывать?!

Добровольский гладил твердого, как доска, на которую натянута жидкая шерстка, кота Василия и прикидывал, чем это все можно объяснить.

Получалось, что ничем нельзя.

По опыту он знал, что, когда объяснений нет, думать не имеет никакого смысла, нужно ждать, когда добавятся еще какие-нибудь данные.

Вот они и добавились! Добавились, черт возьми!

Еще один труп.

Павел Петрович вылез на чердак, где было пыльно и слишком просторно, а он почему-то был уверен, что чердаки в таких домах непременно завалены всяким хламом, и огляделся.

Пыль, пыль, повсюду пыль. На пыльной поверхности следы читаются, как букварь, вот уж действительно подарок судьбы!

Вдоль стены, очень осторожно, скользя ладонями по шершавой штукатурке, Добровольский добрался до люка в крыше, к которому была приставлена шаткая деревянная лестничка.

Возле лестнички стояли широкая алюминиевая лопата и метелка с растрепанными прутьями, и в открытый люк сыпался снег, мелкий-мелкий, как пыль.

Добровольский взялся за лестничку, покачал ее из стороны в сторону – вот интересно, выдержит или не выдержит она его сто с лишним килограммов?! – и стал осторожно подниматься, прислушиваясь к каждому скрипу или шороху.

Во-первых, ему не хотелось, чтобы его застали врасплох, а во-вторых, упасть тоже решительно не хотелось и добавить свой хладный труп к двум предыдущим!

Мать, собирая его, маленького, на горку, всегда говорила, чтобы он был осторожен, не ломал рук и ног.

Добровольский замер на последней, угрожающе заскрипевшей перекладине и усмехнулся.

В те времена не существовало никаких курток и горнолыжных комбинезонов. У него была шапка до бровей, как она называлась?.. Цигейковая, или что-то в этом роде, кажется. Под шапку повязывали платок, чтобы «не надуло в уши». На шею шарф. Рубаха, кофта на пуговицах, колготки. Колготки «простые», с двумя швами, которые на попу никогда не налезали до конца, потому что Добровольский был толстый и колготки такого большого размера купить было очень трудно. На попу они не налезали, зато очень быстро с нее съезжали и болтались ниже, немилосердно и противно натирая между ног, где потом долго болело и кожа сходила струпьями.

На колготки натягивали рейтузы из крученой мохеровой нитки, на которые тут же налипали пуды снега, и, намокая, они становились тяжеленными, кусачими и пахли псиной.

Однажды мать собрала его – платок, шапка, шарф, рубаха, кофта на пуговицах, колготки, рейтузы, шуба, валенки, варежки на веревке, протянутой из одного рукава в другой, и еще ремень поверх шубы, чтобы не «поддувало снизу». Мать собрала его и выставила на площадку, потому что в крохотной прихожей было так тесно, что она не могла одеваться сама, когда там уже стоял полностью экипированный маленький Добровольский.

Она его выставила и велела держаться за перила и никуда – слышишь, никуда! – не двигаться.

Он очень старался. Он стоял довольно долго, ухватившись за перила. Рука устала, но он все равно стоял. Загривку было жарко, но он терпел. Валенки в этот раз наделись как-то неудачно, носок замялся, ноге было неудобно, но он терпел. Потом у него очень зачесалась спина, по которой тек пот.

Маленький Добровольский поменял руки, которыми он крепко держался за перила, и продолжал ждать маму.

Потом у него зачесался живот, и он почесал его, но пуговица от шубы оторвалась и поскакала вниз по лестнице. Он некоторое время подумал – такая катастрофа не была предусмотрена, и инструкции выданы не были, и решил, что должен подобрать пуговицу.

Лестница была одномаршевая, длинная и выходила прямиком к примерзшей подъездной двери, из-под которой лезли снежные языки.

Он не знал, что верхняя ступенька окажется выше остальных и нога в валенке, которой было так неудобно от замявшегося носка, провалится в пустоту. Он клюнул носом, торчавшим из цигейковой шапки, рука поехала по перилам, и он покатился вниз, считая ступеньки. Катился он довольно долго, тяжелый и увесистый кулек одежды с Добровольским внутри, и подъездная дверь его не задержала, он вывалился наружу, на снег, и попробовал подняться. Не смог и только там трубно и от души заревел.

Прибежала мать, легкая, как перышко, встревоженная, в одном сапоге, подняла сына и стала ощупывать. Ничего трагического не обнаружила и только тогда засмеялась, и отец прибежал сверху, сильно стуча подошвами зимних ботинок по деревянным ступеням, и тоже сначала щупал сына, а потом смеялся, и Добровольскому так нравились их лица, молодые, веселые, их смех и то, что они смеются из-за него!..

Хорошо, что сейчас на нем нет шубы, шапки, рейтуз, колготок, варежек, носков и всего прочего!

По крыше гулял легкомысленный мартовский ветерок, и отсюда окрестности казались совсем другими, не такими прозаическими, как представлялось снизу, от подъезда.

Отсюда становилось понятно, что вокруг город, причем самый его центр, что город этот огромен и прекрасен, а может быть, и ужасен, но это совершенно неважно. Еще было видно, что над городом звездное небо, чистое и высокое, а облака, которые летят высоко-высоко, не закрывают звезд – а может, и не облака, просто ведьма пролетела в ступе и оставила след?.. Еще было ясно, что скоро весна, что она уже почти пришла, что вот-вот, и станет тепло – об этом журчал ручеек, бегущий в водосточной трубе.

Добровольский, оскальзываясь и то и дело съезжая по ледяному железу крыши, приблизился к краю и заглянул вниз.

Черный человек лежал, раскинув руки, неестественно вывернув шею, и около него толпился народ, три бесформенные тени, отсюда Добровольский не мог разобрать, кто есть кто. Из-за поворота прыгал по зимним подтаявшим ухабам милицейский «газик», тыкались в темные стволы деревьев желтые лучи фар, и еще какой-то человек несся по дорожке.

Добровольский понял, что времени у него почти нет.

Он осмотрел край, присел и потрогал его рукой. Зацепиться действительно не за что, если уж начал падать, то удержать себя нечем. Он опустился на колени и быстро пополз, глядя себе под нос, как спаниель, почуявший куропатку.

Вот отсюда он начал падать – на железе остались длинные свежие царапины, поблескивавшие в ведьминском лунном свете.

Добровольский быстро оглянулся – ему показалось, что из чердачного окна кто-то пристально смотрит ему в затылок.

Ему редко что-то мерещилось, так редко, что на этот раз он себе поверил. Нет, не мерещится. Действительно кто-то смотрит.

Осторожней, сказал он себе. Осторожней и быстрее.

Так. Царапины. Глубокие следы там, где снег не был слизан промозглым мартовским ветром. Этот самый Парамонов, что лежит сейчас внизу с вывернутой шеей, шел, высоко вскидывая ноги в валенках. Такие овальные мягкие следы могут оставить только валенки.

Стоп, сказал себе Добровольский. Парамонов был обут в высокие шнурованные ботинки, о которых Добровольский сам себе сказал почему-то «ленд-лизовские», а вовсе не в валенки.

Думать было некогда, и он не стал сейчас думать. Он всегда знал, когда нужно только смотреть, только запоминать, только складывать в себя информацию, как складывает равнодушный компьютер.

Где следы Парамонова? Их не может не быть, потому что падал он именно с крыши, на которой в данный момент сидел Добровольский, больше в этом доме падать решительно неоткуда – все окна закрыты и законопачены «на зиму» по русскому обычаю.

Он стал искать и нашел – с другой стороны и под другим углом, они тоже тянулись от фанерной будки к краю крыши.

Внизу колхозным хлопком хлопнула дверь «газика», из нее не торопясь, выбрались какие-то люди и побрели к трупу. Добровольский глянул мельком и отвернулся.

Времени почти не осталось.

Он проворно пополз вверх, к коньку, и посмотрел еще оттуда, но не нашел того, что искал и что должно было быть на этой крыше обязательно. Возле фанерной будочки он задержался, огляделся, по-обезьяньи раскачиваясь с ладоней на пятки, а потом сделал вовсе непонятное.

Поднялся и, держась рукой за чердачный скворечник, быстро обежал вокруг него, то и дело заглядывая вниз, где шли мучительные переговоры между жильцами и «представителями власти». Но и тут он не нашел то, что искал, подтянулся на руках и осторожно внес себя внутрь, в чердачную темень и запах пыли.

Лестница скрипнула, когда он ступил на нее, и вернулось ощущение, что он не один, что кто-то наблюдает за ним из темноты. Добровольский проворно спустился, пригибая шею и контролируя каждое свое движение и собственный страх, который внезапно стал больше его самого.

Павел Петрович Добровольский не боялся никогда и ничего – может, просто потому, что толком не знал, чего должен бояться. Пожалуй, он был сильно напуган лишь однажды и с тех пор дал себе зарок не попадать в ситуации, в которых от него ничего не зависело бы. К сорока годам он более или менее осознал, что любой контроль – это миф, иллюзия, жалкая мальчишеская бравада, и тогда он дал второй зарок: никогда не отвечать ни за кого, кроме себя.

С собой ты как-нибудь разберешься. Ладно уж.

С теми, кто тебе дорог, – никогда.

Выход нашелся, он всегда находится. Раз и навсегда Павел Петрович Добровольский исключил из своей жизни любые привязанности.

А почему нет?.. Мне даже нравится!.. Сидишь себе «под лаской плюшевого пледа», гладишь своего кота, решаешь свои задачи, да и только.

Весь остальной мир вертится сам по себе и так, как ему заблагорассудится, и уж Добровольского это точно не касается.

Чувство страха было новым – за себя, а не за кого-то другого, а за себя он точно никогда не боялся! Он не боялся смерти, болезней, ошибок – ошибки можно исправить, болезнь, бог даст, обойдет стороной, а смерти не миновать, это уж точно, по крайней мере до Павла Петровича миновать ее никому не удалось. Умереть внезапно – в этом есть смысл и определенная красота, и даже резон: никому никаких хлопот, завещание давно составлено и подписано, ну, и дальше что?

Дальше ничего, дальше то, про что в Голливуде – да будет он благословен! – сняли сто миллионов кинокартин и про что сто миллионов разнообразных писателей понаписали сто миллионов разных книг.

Небытие. Пустота. Вечность.

А может, что-то другое, ибо каждому воздастся по вере его, и краешком души, самым-самым незащищенным, Добровольский верил, что там, за порогом, ничего страшного нет, что стоит только его перешагнуть, как откроется что-то невиданное и услышится что-то неслыханное, и все это будет прекрасно, гораздо прекрасней, чем здесь, где все так неопределенно и зыбко. А там уж тебе все объяснят и все покажут, и все встретятся и наконец поговорят так, как всегда хотелось и почему-то никогда не получалось тут, внизу. И будет летняя терраса, полная золотого закатного солнца, пироги на столе, покрытом клетчатой скатертью, и бабушка будет молодой и веселой, и дед остроумным и жизнерадостным, в очках на кончике носа. И малыш на крепеньких пухлых ножках станет ковылять по чистому полу, и собака Грей заливисто лаять у баскетбольной сетки, и земляника в глубоком коричневом блюде будет пахнуть головокружительно, как в детстве. И все будут веселы и добры друг к другу, и никто никуда не станет спешить, и не возникнет никаких вопросов, на которые нет и не может быть ответа, и страха, что все это кончится, тоже не станет. Там все простится, все поймется и никогда не кончится, потому что в запасе – вечность. А может быть, и не одна, а сколько угодно вечностей.

И после секундной мысли обо всем этом Добровольский вдруг понял, что он туда не хочет. Не хочет!..

Он не готов ни к вечности, ни к покою, ему нужна земная грубая четкость – стрекотанье «газика», запах талой воды, и пыли, и дешевого табака, и голоса, среди них Олимпиадин, самый рассудительный, или голос таким не бывает?

Страх за себя и за то, что он может всего этого вдруг лишиться, царапнул мозг, стало больно внутри головы, там что-то сильно и мерно застучало, и словно упала занавеска, надежно прикрывавшая его, делавшая невидимым.

Я боюсь. Я должен быть очень осторожен.

Глаза привыкли к темноте, и Добровольский оглянулся по сторонам, как волк, поворачиваясь всем телом.

Никого.

С нижней ступеньки он осторожно ступил на серый от пыли пол, присел, боковым зрением все время проверяя темноту вокруг, и в лунном свете стал изучать следы.

Вот прошли «ленд-лизовские» ботинки, это точно они, рифленая, сильно вырезанная подошва. Вот и валенки, овальные, мягкие.

Так, так, так.

Слева шла еще цепочка – кеды, как определил Добровольский. Рисунок мелкий, рубчатый, в елочку.

Эти кеды нам известны, подумал он. Эти кеды торчали в аэропорту, где у меня пропала сумка, впервые за десять лет, и как раз тогда, когда она никак не должна была пропасть.

Значит, все-таки кеды.

Он поднялся, еще раз оглянулся и поднял с пола метлу. Осмотрел и прислонил к лестнице. Лопата стояла рядом. Он осмотрел и лопату, прислонил туда же и выбрался с чердака.

Интересно. Очень интересно.

Он прикрыл за собой сетчатую дверь, замок трогать не стал – чем черт не шутит, может, там и впрямь какие-то отпечатки пальцев, хотя по роду своей деятельности он никогда не верил во всякие такие штуки. В качестве доказательств в суде эти самые отпечатки еще туда-сюда, но как почва для каких-либо выводов – никуда не годятся!

На площадке третьего этажа было довольно сумрачно, свет горел на втором, где была его квартира, то есть деда Михаила Иосифовича, девушки с чудовищным именем Олимпиада, Парамоновых и в торце еще одна дверь. Кто живет за ней, Добровольский не знал. Видимо, девушка Олимпиада не любила полумрак, потому что лампочка на их площадке сияла вовсю, и он был уверен, что она так сияет именно из-за Олимпиады.

Он сбежал с лестницы, ведущей на чердак, и на секунду замер. Здесь были всего две квартиры – покойного слесаря и того, с бородой и в очках, которого он впервые увидел в Шереметьеве. Добровольский мог бы поклясться, что квартира покойного открыта.

Но она не может быть открыта, потому что ее заперли и заклеили белой бумажкой с фиолетовой печатью сразу после взрыва!

Времени совсем не оставалось, но Добровольский подошел и посмотрел. Бумажка болталась, приклеенная только одним краем. Дверь была приоткрыта, и за ней начиналась чернота, словно вход в преисподнюю открывался сразу за этой щелью.

Хлопнула подъездная дверь, зазвучали громкие голоса, и нужно было уходить, чтобы не привлечь внимания – вот когда ты вспомнил про то, что тебе никак нельзя привлекать к себе внимание! Добровольский тихонько потянул на себя дверь, и она подалась и стала медленно приоткрываться, и тут он так струсил, что даже самому стало стыдно.

Утешая себя тем, что туда, за дверь, ему все равно никак нельзя, потому что голоса звучали все громче, и какая-то женщина, должно быть, жена Парамонова, громко и с подвываниями рыдала, и мужской голос пытался ее перекричать, а женские голоса – успокоить, Добровольский ринулся по ступенькам вниз, нашарил ключи от своей квартиры и приготовился войти.

У двери сидел Василий и, увидев обретенного хозяина, мяукнул вопросительно. Зеленый хвост метнулся из стороны в сторону – Василий выражал неудовольствие тем, что его бросили в такой сложный момент совершенно одного, даже в дом не пустили.

Добровольский пустил его в прихожую, стремительно вошел следом, зажег свет, выхватил из кармана телефон, нажал кнопку и сунул его обратно в карман. Народ был уже почти на площадке, и его было много, народу.

– Здравия желаю, – сказал, заметив его, старший лейтенант Крюков. – Давно не видались!

– Паспорта будете смотреть? – осведомился Добровольский, но лейтенант не удостоил его ответом.

– Девушка сказала, что вы с ней были, когда этот с крыши е…лся, упал то есть. Так?

– Так, – согласился Добровольский.

– Она сказала, что вы с ней были, а потом звонить пошли.

Вот как! Он пошел звонить! Молодец девушка с удачным именем Олимпиада.

– У меня не было с собой телефона, он остался дома, – любезно объяснил Добровольский. – Я попросил ее позвонить в полицию и в «Скорую». Я сам позвонил на всякий случай еще раз.

– На какой такой случай?

– Чтобы быстрее приехали. – Проверить это невозможно – его телефон в его собственном кармане в данную минуту звонил «куда следует», и звонок его непременно будет зафиксирован, а больше ничего и не нужно.

– Когда это случилось?

Добровольский пожал плечами:

– Минут сорок назад.

Крюков кивнул с сомнением, будто точно знал, что все это случилось как минимум на прошлой неделе, но уличать во лжи подозрительного иностранца пока еще рано.

– А что вы делали на улице, когда… потерпевший упал?

– Я гулял, – признался Павел Петрович.

– С девушкой прогуливались?

– С котом.

Словно в подтверждение сказанного, на пороге показался Василий, пришел неслышно, встал и почесал бок о косяк. Зеленый хвост извивался.

– А девушка откуда взялась?

– Я мусор выносила, – встряла Олимпиада храбро. – Мы уже к подъезду подошли, когда снег стал падать, такие огромные глыбы. Да вы их видели!..

– Мы видели.

– И сверху нам кто-то крикнул «осторожней!» или «отойдите!».

– Поберегись, он крикнул, – уточнил Добровольский. – Мы зашли под козырек, и в этот момент человек… упал.

– Да ты ж мой дарагой! – вдруг закричали с лестницы, и снова раздались рыдания. – Да ты мой бедный! Сколько раз говорила, чтоб не смел на крышу, особенно когда выпимши, а он и в тот раз тоже, и опять!

– Успокойтесь, – заговорило сразу несколько голосов, – тише, тише! Люся, дай ей воды! Щас, тетя Верочка, сию секундочку дам! У меня налейте, ко мне ближе, и валокордин в холодильнике с правой стороны!

– Да не надо мне никакого валокордину, когда так оно все вышло! Да что ж это такое делается, когда жизни никакой нет, когда в самом расцвете…

– Господин полицейский, – вдруг спросил Добровольский, – а вы посмотрели?.. На… покойном нет проводов?

Последовала секундная пауза, после чего лейтенант выпучил глаза и гаркнул во все горло:

– …твою мать!

Сильно топая, он ринулся вниз и закричал:

– Осторожно, мужики, он может быть заминированный! Осторожно, кому говорят, отойдите от него все!

Безутешная вдова кинулась следом за ним, так что вертлявая старушонка, поддерживавшая ее за локоть, сделала несколько суетливых шажочков и чуть не упала, и обе они пропали из виду следом за лейтенантом.

Снизу неслись мат, крики, ругань, топанье ног, отдаленный хрип милицейской рации. На площадке и на лестнице остались Олимпиада с Люсиндой, дебелая женщина в немыслимом халате, с тюрбаном на голове, еще одна, в валенках и серой потертой шали, и еще издерганный молодой мужчина с портфелем наперевес. Все они поначалу смотрели вниз, в пролет, а потом как по команде уставились на Добровольского.

От неожиданной неловкости Добровольский уронил зажигалку, наклонился и стал ее искать. Дружелюбная Люсинда кинулась ему помогать, и они довольно быстро ее нашли, и Добровольский опять уронил – ну, невозможно, когда на тебя смотрят столько женщин сразу!

Зажигалка поскакала по ступеням, дама в шали посторонилась. Добровольский ринулся и нагнал зажигалку, но еще долго ползал по полу, все не мог подобрать.

– Молодой человек! – строго сказала та, что в шали, когда он подполз слишком уж близко. – Что это вы там делаете?!

Зажав дурацкую зажигалку в руке, он выпрямился.

– Прошу прошения, – пробормотал Павел и показал свой трофей. – Зажигалка упала.

– Господи, – громким шепотом спросила Люсинда, – это что ж такое творится? Это как же оно так получается, а?!

– Недаром карты беду предсказывали, – сказала дебелая женщина и поправила свой тюрбан. – И, главное, я смотрю и никак в толк не возьму, кому беду-то? Гадала клиентке одной, и беда выпала, но не ей! А оно вон как вышло!..

– Липа, – сказал издерганный молодой человек и странным, умоляющим жестом прижал к себе портфель поплотнее, как младенца. – Липа, я должен ехать!

– Олежка, ты же видишь, что тут творится!..

– Вижу, – согласился Олежка, и лицо у него сморщилось, стало совсем детским. – Но я-то ничего не видел! Ничего!.. Я должен ехать!

Олимпиада Владимировна пожала плечами:

– Ну, уезжай.

– Так они же меня не отпустят!

– Похоже, нет.

– Ну, скажи им, чтобы они меня отпустили, Липа!

– Я?! – поразилась бедная Олимпиада Владимировна. – Я должна сказать?!

– Ну, хотите, я скажу, – внезапно предложил Добровольский.

– А вы-то тут при чем?!

– Какая разница, кто скажет? Все равно полиция никого не отпустит, это совершенно очевидно!..

По лестнице на площадку второго этажа поднималась Парамонова, а за ней трюхала вертлявая старушка. Парамонова качалась из стороны в сторону, как будто тянула тяжелую баржу, а старушка подпрыгивала и старалась рассмотреть, что происходит на площадке.

В это время на третьем этаже вдруг хлопнула дверь – все замерли и подняли головы, – заскрипели ступеньки, на стену упала длинная тень и показались кеды на белой резиновой подошве, потом вытянутый и побелевший от многочисленных стирок некогда синий свитерок, на который опускалась монументальная борода.

– Я пришел сказать, – сказал обладатель бороды замогильным голосом и поднял вверх правую руку. – Я пришел сказать вам: случилось то, что должно было случиться!

Олимпиада от растерянности посмотрела почему-то на Добровольского, Люсинда прыснула со смеху, бабки переглянулись, а Парамонова вдруг перестала раскачиваться, схватилась за перила и прошипела:

– Ах ты, сучок болотный! Сидишь себе в норе, носа не кажешь, да?! Случилось, что должно! Да ты же его небось сам и подтолкнул! Ты хде был все это время?! Ты хде был, когда мово мужа с крыши кидали?! Бомж проклятый, писатель он, видали мы таких писателей!

И она бросилась вперед и вцепилась ему в бороду так, что Жорж Данс зашатался и упал. Вдвоем с Парамоновой они покатились по ступенькам, сбили с ног гадалку Любу, которая только охнула и села на них верхом.

Парамонова выла и молотила кулаками куда ни попадя, Жорж выворачивался и кричал, и все про то, что он точно знал, что так и будет, где-то лаяла собака, Люсинда хохотала во все горло, истерзанный молодой человек с портфелем стонал, а Олимпиада кричала:

– Остановитесь! Остановитесь же! – И, кажется, в воздухе над ними реяли клочья вырванной бороды.

Добровольский, наблюдавший за заварухой с неподдельным интересом, глянул на Олимпиаду, подошел к куча-мала поближе, примерился и двумя руками поднял с пола тетку в халате. Поднял и отставил ее к стене. Посмотрел еще и выдернул бородатого пророка, изрядно ощипанного, но не побежденного. Парамоновой же, которая все порывалась дотянуться и вцепиться в пророка, он громко сказал:

– Брейк! – И взяв под мышки, отволок ее к противоположной стене.

– Ну, доберусь я до тебя, попомнишь меня тогда, гад ползучий! И никакая ментура мне не указ! Я, может, сегодня кормильца потеряла, кто мне пенсион будет выдавать?! Ты, что ли, убивец?!

Некоторое время все молчали, а потом по лестнице поднялся старший лейтенант. Вид у него был усталый.

– Нет на нем никаких проводов, – негромко сообщил он Добровольскому. Почему-то все нынче обращались только к нему. – Если б вы знали, как вы меня все достали!.. А это кто такой?!

Все соседи разом повернулись, и Добровольский повернулся тоже, и оказалось, что у стены рядом с тяжело дышавшей и хватавшейся за сердце гадалкой Любой стоит гладкий розовый мужчина в небольших очочках. Он был в светлом плаще, в одной руке держал портфель, а в другой шляпу и вид имел довольно растерянный.

– Добрый вечер, Владлен Филиппович, – поздоровалась Олимпиада. – У нас опять чрезвычайное происшествие.

– Какой ужас! – сказал мужчина гулким и приятным голосом. – Я видел внизу тело. Мои соболезнования, – и он слегка поклонился Парамоновой, которая сморкалась в огромный платок, – мои самые искренние соболезнования. Ваш муж был прекрасный, добрый человек, отличный общественник, он никогда не ставил свои интересы выше интересов нашего дома, так сказать, в целом.

Добровольский поймал себя на том, что смотрит на необыкновенного человека, вытаращив глаза, моргнул и усмехнулся.

– Да вы откуда взялись?! – взревел старший лейтенант. – Документы ваши!

– Господи, да это Владлен Филиппович Красин, наш сосед, – нетерпеливо сказала Олимпиада. – Мы все его отлично знаем!

– Отлично! – влезла с подтверждениями Люсинда.

Старший лейтенант мельком глянул в протянутый ему паспорт, сунул его обратно Красину и повторил:

– Как вы все меня достали! Ну, где чердак?..

– Да что ж это такое делается?! – опять заголосила Парамонова, которой больше никто не говорил «соболезную», а ей так хотелось, чтобы еще сказали, и страшно было, что, как только она перестанет кричать, все про нее позабудут. Про нее и про то, какое у нее горе. – Да как же это, товарищ военный?! А вы мне справку-то дадите, что муж мой был невинно убиен на крыше?!

– Успокойтесь, мамаша, – грубо сказал старший лейтенант. – Все вы получите, и справку тоже, а насчет вашего мужа я и сам пока не знаю, убиен он или сам по себе свалился.

– То ись как? – подала голос шустрая старушка. – То ись как – сам свалился? С чего это он стал бы валиться?

– А говорят, нетрезвый был!

– Да кто такое говорит?! – почти завыла Парамонова. – Да кто такое может говорить, когда мой муж был целиком и полностью непьющий!

– Да вы ж только что… – простодушно удивился старший лейтенант Крюков, – вы давеча сами сказали, что он был выпивши, когда на крышу полез, и что в прошлый раз тоже нетрезвый снег кидал! Говорили или нет?

– Говорила она, – встряла Люсинда Окорокова, – я сама слышала!

– Ну, вот видите. И соседи слышали. А ну-ка, девушки, проводите гражданку до дому, а я на крышу поднимусь, посмотрю, что там к чему.

– Я провожу, – вызвался Добровольский.

Он должен был еще раз посмотреть на открытую дверь в квартиру покойного Племянникова и сделать так, чтобы лейтенант ее тоже заметил.

Кто и зачем открыл ее, да еще в такой неподходящий момент?!

Гуськом они поднялись по лестнице на третий этаж, где лампочка светилась тусклым светом и черные тени прятались по углам.

– Эта лестница, что ли?

– Господин полицейский, – начал Добровольский и осекся.

Дверь в ту самую квартиру была плотно закрыта, и бумажка приклеена, и не было никаких сомнений в том, что она и не открывалась с того злополучного вечера.

– Ну чего? – грубо спросил старший лейтенант. – Или вы признаться хотите, что всех тут положили просто так, из спортивного интереса?

– Не хочу, – сказал Добровольский.

Он быстро соображал, что такое могло произойти с загадочной дверью, он даже на часы посмотрел, и получалось, что между тем, как он увидел, что дверь открыта, и тем, как они с лейтенантом поднялись на третий этаж, прошло всего двенадцать минут.

За это время бородатый писатель, впоследствии побитый Парамоновой, спустился на площадку второго этажа. А больше никто ниоткуда не появлялся.

Ах да. Еще возник круглый и гладкий жилец Красин, но откуда он пришел, никто не заметил. Вроде бы с улицы. Или нет?..

Бормоча что-то себе под нос, старший лейтенант начал подниматься на чердак, и тут Добровольского ждал еще один сюрприз.

Как только он следом за лейтенантом влез на последнюю ступеньку, выяснилось, что за те же самые двенадцать минут на чердаке кто-то успел побывать. Ничего подобного Павел Петрович не ожидал и даже присел на корточки и потрогал ладонью пол, чтобы удостовериться.

Вся пыль была сметена – длинными, неровными движениями метлы, и только в середине – там, где были следы – овальные валеночные, рифленые «ленд-лизовские» и рубчатые от кед. По сторонам пыль продолжала лежать нетронутой.

Метла?.. Где метла?!

Добровольский поднялся и посмотрел, заглядывая лейтенанту через плечо.

Метла, которую он прислонил рядом с лопатой к перильцам лестнички, ведущей на крышу, валялась в дальнем углу – так, как ее, вероятно, отшвырнул тот, кто за эти пресловутые двенадцать минут навел здесь полный порядок. Лопата стояла, а метла валялась в углу. Вот вам и «ленд-лизовские» ботинки!..

– Вы за мной не ходите! – прикрикнул на него старший лейтенант, которому нравилось чувствовать себя начальником над этим ухоженным, здоровым, с гладкой лоснящейся мордой.

Будь у него хоть три паспорта, и все дипломатические, нам на это нечего смотреть! Преступление совершено на территории Российской Федерации, и будете вы за него, господин хороший, отвечать по всей строгости закона. Ежели вы в чем виноваты, конечно, а подозрений с вас никто не снимал.

– Стойте где стоите, а еще лучше вниз идите! Идите, идите!.. Нечего тут, не кино!..

Добровольский еще раз оглядел пол, на котором остались только длинные неровные следы от метлы, и стал неторопливо спускаться вниз.

– Тебе нужно менять квартиру!

– Олеженька, я не могу ее поменять. Для этого нужен миллион справок, а наш дом ни на одном плане не обозначен. Мы даже за свет не платим, потому что с нас не берут – не знают, куда перечислять. Я плачу вообще!.. – Олимпиада закатила глаза. – То есть в сберкассу, и квитанции храню. Как зеницу ока. Думаю, если придут выселять как неплательщиков, я сразу – раз и квитанции покажу! И Люся так же платит, и все.

– Нет, но это невозможно! Что это такое, то тебя взорвали, то этот идиот с крыши грохнулся!

Олимпиада поставила перед ним чашку горячего кофе, присела рядом и аккуратно прислонилась. Олежка не любил, когда она прислонялась слишком… активно.

– Но это же не я с крыши грохнулась! – рассудительно сказала Олимпиада. – Пока, по крайней мере.

– Вот именно! – Олежка с шумом отхлебнул, обжегся и со стуком вернул чашку на блюдце. Олимпиаде пришлось отодвинуться. – И вообще, мне не нравятся твои соседи и особенно эта, лимитчица с рынка!

– Я уже слышала, – сказала Олимпиада, которой вдруг надоело непрерывно оправдываться. – Я уже слышала и ничего не могу с этим поделать.

– Все ты можешь! Ты можешь ей сказать, чтобы она сюда не приходила, и все дела.

Некоторое время они посидели молча, думая каждый свои думы.

Олимпиада думала что-то в том роде, что «мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает» – обычные женские мысли о несправедливости жизни.

Вчера, похныкав немного, Олежка все-таки вернулся «в семью». Втащил в плохо открывающуюся дверь свой портфельчик, протиснулся сам и сказал Олимпиаде Владимировне, что так ее любит, что готов все простить.

Что именно он должен прощать ей по такой своей большой любви, в чем она провинилась, Олимпиада на всякий случай уточнять не стала. Пришел, портфельчик принес, вот и хорошо.

Все-таки они знакомы уже три года – срок по нынешним временам очень большой, почти целая жизнь! Их познакомил Олимпиадин сокурсник по университету на какой-то вечеринке, и Олежка сразу же стал за ней «ухаживать», то есть пригласил потанцевать и рассказал историю о том, как прошлым летом ходил в поход и что именно там, в походе, с ним случилось.

Олимпиада тогда почти не слушала. Все было ясно.

Ясно, что она ему «понравилась» и что он тоже ей «понравился», и все остальное было лишь вопросом времени и интенсивности ритуальных танцев, которые танцуют все, прежде чем перейти «к делу».

Олежка пару раз пригласил ее в кафе, один раз в кино – ждал возле кинотеатра с тремя гвоздичками цвета стяга Октябрьской революции, и весь сеанс Олимпиада продержала гвоздички на коленях и в конце концов один цветочек все же сломала.

За эти три свидания определилось самое главное.

Он не был хамом или недоумком, улыбался хорошей улыбкой, был на четыре года старше ее и уже работал, то есть «самостоятельный». Он не накачивался до одури пивом и потом, во время прогулок, не отпрашивался за ближайшую палатку пописать, в общем, не делал ничего такого, что вызывало бы у нее отвращение, и Олимпиада Владимировна пригласила его к себе, где, собственно, все и «случилось».

«Случившееся» показалось ей немного скучным и каким-то слишком… стерильным. Олежка долго «готовился» – целовал ее мокрыми поцелуями, после которых очень хотелось вытереть губы, активно гладил по спине и – слегка – по груди, прижимался, чтобы она «почувствовала», и она вроде бы даже «чувствовала».

Невыносимую неловкость она списывала на то, что у нее не слишком много опыта в данном вопросе, и еще на то, что он… чужой человек. Ну, совсем чужой. Но ведь не вечно же он будет чужим, когда-то станет своим, и все наладится, конечно, наладится!

Что именно и как именно должно налаживаться, она не очень себе представляла.

Олежка в конце концов стал своим. И ничего не изменилось.

Он приезжал, они ужинали, смотрели на диване телевизор и делали вид, что рассказывают друг другу о своих делах – ее совершенно не интересовала его риелторская контора, а ему не было никакого дела до ее карьерных устремлений и Марины Петровны.

В постели Олимпиаде было скучно и грустно, и приходилось все время прикладывать массу ничем не вознаграждавшихся усилий для того, чтобы все-таки поддерживать в себе некий интерес «к процессу».

Олежка всегда долго и старательно занавешивал окна шторами, проверял, нет ли случайных щелей, и не имело никакого значения, что Олимпиадины окна выходят как раз на ряд старых лип, за которыми пустырь, за пустырем гаражи, а дальше стройка, и решительно некому подсматривать оттуда за Олежкой, но он утверждал, что с открытыми шторами ему «неуютно».

Ну, и шут с ними, со шторами, неуютно так неуютно!.. Ей-то что, пусть хоть ставни приколотит, главное, чтобы ему было хорошо и свободно, а она сама уж как-нибудь… перетерпит.

Еще он долго и старательно принимал душ – большое достоинство, между прочим! – а Олимпиаде все время почему-то казалось, что там, в ванной, он в гигиенических целях протирает себя марганцовкой или салициловым спиртом. Потом он приходил в комнату, укладывался, вздыхал, некоторое время активно гладил Олимпиаду по спине и слегка по груди, уверял ее, что ему с ней хорошо, и… засыпал.

«По графику» на «все остальное» был отведен один день в неделю. Но и этот один день не приносил ничего… феерического.

Поцеловав ее некоторое время, очень старательно и очень мокрыми поцелуями, он аккуратно приступал к делу и делал его уныло и однообразно, видимо, так же, как заполнял договоры об аренде квартир «на длительный срок».

Олимпиада в это время чувствовала себя отчасти этой самой квартирой, которую арендовали на длительный срок.

Он не любил, когда она проявляла излишнюю активность, утверждая, что это пошло. Он не говорил ей ни слова, утверждая, что мужчины так устроены, в постели говорить не умеют. Он то и дело испуганно шептал ей: «Не шуми!», когда она издавала какие-то звуки, и она замолкала.

Он никогда не целовал ее «просто так», а только «с намерениями», и если она спрашивала, ну, почему, почему он никогда ее не поцелует и не обнимет, произносил длинную речь о том, что «просто так» он не может, что ему нужно долго готовиться, что все это совсем не просто, что он должен каждый раз к ней «привыкать», и еще что-то длинное, со множеством пунктов, как тот самый договор об аренде.

При этом он не пил, не тратил ее деньги, мог помыть посуду, если она просила, по выходным ходил с ней в гости и в кино, с удовольствием и гордостью демонстрировал ее своим друзьям, поверял ей свои секреты, а что еще нужно?..

Конечно, конечно, не об этом было написано в книгах, не это показывали в фильмах про любовь, но Олимпиада Владимировна, будучи девушкой рассудительной во всех отношениях, со временем стала считать все слухи про любовь… несколько преувеличенными.

Или нет, не так.

Олимпиада Владимировна, будучи девушкой рассудительной, со временем стала считать, что у нее как раз такая любовь и есть.

Ну и что? А мне даже нравится!..

Полная предсказуемость, никаких бурь и истерик, на которые нужно тратить время и душевное здоровье, никаких непредвиденных обстоятельств. Конечно, скучно немного, да и темпераменты у них, как бы это получше сказать, видимо, наверное, может быть, отчасти, немного… разные, ну и что?

Ее мать из-за большой любви потеряла все – даже себя самое, и Олимпиада Владимировна ничего такого решительно не желала!

Впрочем, однажды она предприняла попытку поговорить с ним о жизни и любви и пожалела об этом.

Олежка сделал страшные глаза и сказал с отчаянием, что она «совершенно его не понимает». Что он понятия не имеет, чего она от него хочет. Что он работает, устает, ему нужны «условия», а они есть не всегда.

Тут Олимпиада решила уточнить, что именно за условия ему нужны и почему они есть не всегда, если постель все время одна и та же, и квартира одна и та же, и даже она сама, Олимпиада, все время одна и та же!

Олежка разобиделся совершенно.

Ну, он так устроен!.. Для воодушевления – сама понимаешь, в каком смысле! – ему необходимы соответствующее настроение и состояние души. И тела. Да, вот именно, еще и тела! И если она этого не понимает, грош ей цена как его любимой женщине. А всякие такие разговоры-переговоры о предмете столь деликатном он – если она хочет знать! – считает пошлостью и неприличием. Вот именно, неприличием! Она насмотрелась голливудских фильмов, где показывают невесть кого, а не нормальных, отягощенных думами, мамами и риелторскими конторами, в которых работает главный Олежкин враг Тырышкин, мужчин! Только в этом самом кино все непрерывно целуются, обнимаются и друг с другом спят. Он, Олежка, считает – если она хочет знать! – это занятие совершенно бессмысленным и ничего не добавляющим ни уму, ни сердцу! Да и для тела, по большому счету, это сплошное перенапряжение, а удовольствие так себе, средненькое. Вот так! Поэтому, если она хочет непрерывных пошлых удовольствий – сама понимаешь, в каком смысле! – то пусть обращается к кому-то другому. Его, Олежку, все и так устраивает.

Олимпиада робко возразила, что да, она хочет удовольствий – и именно в том смысле! – но не видит в этом ничего плохого. Именно потому, что он, Олежка, ее любимый мужчина, она и ведет с ним эти самые разговоры, а не был бы он любимым мужчиной, она бы с ним таких разговоров не вела. Но что же ей делать, если она… если для нее… если ей не хватает десяти минут раз в неделю его унылых укачиваний!

Нет, нет, конечно, она так не сказала, как-то по-другому выразилась, как-то нежно и осторожно, ибо глянцевые журналы эти – Библия, Коран, Книга судеб и Молитвослов современной молодой женщины – предупреждали, что с мужчинами «об этом» нужно говорить осторожно, намеками, иносказательно, да еще так, чтобы он, боже сохрани, не догадался, что он чем-то плох! Ибо, в противном случае, у него может «совсем пропасть интерес», и тогда его придется лечить у доктора для возбуждения этого самого «интереса»!

Олежка в тот момент обижаться передумал, обнял ее, пощекотал за ушком, слегка поцеловал и сказал, что все у них хорошо, а дальше будет только лучше, и все она придумывает, и ничего такого ей на самом деле не надо, и не сварит ли она ему кофе?

Она сварила, смутно надеясь, что обещанное улучшение как раз и наступит сегодня ночью, но Олежка забрался в постельку, вкусно зевнул, великодушно потрепал ее по затылку, давая возможность приникнуть к его мужественной груди, и через десять минут спал, сладко посапывая.

Олимпиада пошла на кухню, докурила его сигарету – хотя никогда не курила! – и налила себе джину из квадратной бутылки.

Джин без тоника на вкус был гадкий, какой-то острый, царапал язык и горло и в желудке, кажется, тоже производил какие-то разрушительные действия.

– Ну и ладно, – вслух сказала она себе, рассматривая Олежкин бычок в своих пальцах. – Подумаешь! Не очень-то и хотелось.

Видимо, он прав. Жить в реальной жизни в соответствии с голливудскими или книжными стандартами – глупость, недаром она так часто и с таким упоением ругала Люсинду за пристрастие к детективам!

Олимпиада тоже как-то их почитала и пришла в негодование.

Особенно одна детективная дамочка привела ее в скверное настроение. Дамочка сочиняла не просто незатейливые сюжеты «с убийством», она еще и про любовь шпарила, как по нотам, и по ее, дамочкиным, книжкам выходило, что она, эта любовь, как пить дать рано или поздно свалится тебе на голову сама. И только тогда и станет понятно и ясно, зачем ты жила все предыдущие годы, и как они были ужасны, и как теперь, с появлением «главного» мужчины, все пойдет замечательно хорошо! Любовь у дамочки была описана с подробностями, с красотищей, «с переживаниями», с «запахом бензина и дорогих духов», и там, на страницах, у мужчин никогда не было проблем с Тырышкиным, мамочкой и риелторской конторой! А тех, у которых были, авторша моментально из своих книжонок изгоняла – мол, не нужны нам такие, подавай нам тех, которые все могут, все хотят, и не раз в неделю, и не десять минут, и не каких-то там унылых укачиваний!

Интересно, а сама авторша верит в то, о чем пишет, или все это «опиум для народа»? И если верит, то неужели именно так – что «это» до гроба, что от поцелуя темнеет в глазах и сводит пальцы ног, что в конце флердоранж и ребенок, плод совместных усилий, – сами понимаете, на какой почве! – которого счастливый отец тетешкает, носит на руках и мечтает понаделать ему братьев и сестер?!

Олимпиада детектив отдала Люсинде, снабдив, правда, ее всеми комментариями по поводу того, что она думает на счет дамочкиных творений!

Смерть Парамонова Олежка Олимпиаде тоже простил, как тот неприятный разговор, и зажили они опять хорошо и складно – ужин, диван, телевизор, нежное и не слишком заинтересованное почесывание по спине и здоровый сон до самого утра.

Олимпиада маялась. Не могла спать. Вставала. Слонялась. Мерзла. Принимала ванну. Ненавидела Олежку, который легко и беззаботно дышал под ватным одеялом. Ненавидела себя за идиотские мысли о том, что сумасшедшая ночь с мужчиной моментально привела бы ее в чувство хотя бы ненадолго, хотя бы для того, чтобы спать, но не было никакой сумасшедшей ночи! Ни одной!.. И надежд на такую ночь тоже особенных не было.

Даже сейчас, сидя рядом с ним на диване, она все строила планы, как бы ей заманить его в постель пораньше, придумать что-нибудь поинтереснее, приласкать как-то особенно. Наверное, все же она виновата, что он не хочет – не хочет-то он именно ее! Значит, дело все-таки в ней, значит, она «не соответствует», а если бы «соответствовала», все было бы хорошо!

Олежка допил кофе, удовлетворенно зевнул, романтически потрепал ее по плечу и слегка подвинул. Ему хотелось лечь, а она мешала. Олимпиаде пришлось пересесть в кресло.

Планы рушились на глазах, и непонятно было, что бы такое предпринять для их претворения в жизнь.

Она сидела в кресле и смотрела на него. Он опять широко зевнул – «а-а-аха-ха!» – переключил каналы и пристроил пульт себе на живот.

От отвращения у нее вдруг потемнело в глазах – что там детективная дамочка сочинила про поцелуи, от которых темнеет?! Потемнело так сильно, что Олимпиада встала и быстро подошла к окну, чтобы как-то успокоиться.

Может, мне его бросить? Вот прямо сейчас?! Просто сказать, чтобы убирался к черту, к мамочке, к Тырышкину?! Ну ведь ясно, ясно, что ничего не выйдет, ну сколько можно! Сколько это будет продолжаться – ее приставания, подлизывания, заигрывания и его неудовольствие, раздражение и здоровый сон?! Всегда?! Я не хочу всегда! Я не смогу всегда!

Она передвинула цветочные горшки и подышала на стекло, чтобы успокоиться.

«Давай, – сказала она рассудку, – что ты спишь, как Олежка?! Включайся!»

«Я здесь, – откликнулся рассудок. – Включаюсь.

Итак, ты, конечно, можешь его выгнать в два счета. Но, во-первых, жалко, свой как-никак! Во-вторых, дальше что? Что дальше-то? Он не пьет, не буянит, не изменяет, не просит у тебя денег, разве что изредка на сигареты! Он вполне ничего, нормальный парень, такие сейчас на вес золота, дорогая! Темперамент у тебя? Ну, и будешь сидеть со своим темпераментом вообще без мужика! Ты на встречу одноклассников в прошлом году ездила? Ездила. Сколько там у вас в классе благополучно замужних девиц? Ну, от силы пяток, а остальные?! Все делают вид, что они бизнес-леди, все они делами заняты, все себе занятия придумывают, и ты хочешь к ним в компанию?! У него все-таки работа, зарплата, машина какая-никакая, ну, и добрый он, ты же знаешь! Останешься совсем одна, будешь, как Марина Петровна, в коричневом костюме и туфлях без каблука, сотрудников день и ночь палкой по коридору гонять – а все из-за того, что мужика рядом нет, никакого нет, ни плохого, ни хорошего, а наш с тобой Олежка не самый плохонький!»

Олимпиада подождала, когда рассеется туманная пленка на стекле, подышала еще и, совершенно успокоившись, вернулась в кресло.

Все правильно. Не станет она его выгонять.

И тут, видимо, для того, чтобы напакостить рассудку, в дело включилась дурацкая фантазия.

«А тот тебя в прошлый раз звал чай пить, – ехидно сказала она, – и ты не пошла потому, что Парамонов с крыши упал! А не упал, так ты и пошла бы. Ты бы сидела у него в квартире, смотрела на него загадочно, говорила бы умные слова. А он… ничего. На Олежку нашего совсем не похож. Чувство юмора у него, глаза черные, куртка в стиле «кантри кэжьюал», и живет он в Женеве, а это – хоть ты тресни пополам! – для барышни всегда является дополнительным стимулом. Мы-то с тобой знаем, дорогая! Еще он спас твоего драгоценного Барсика, поставил в багажник твой мусорный пакет и моментально унял соседскую драку, а Олежка в это время скулил, чтобы ты его домой отпустила! Вот интересно, а он, здоровый, как бабушкин столовый буфет, черноглазый, широченный, тоже целуется мокрыми поцелуями и делает все «по графику»? И ему нужны «условия»? И он читает лекции о том, что «это» не главное, мол, есть дела поважнее?!»

Дурацкая фантазия все испортила. До такой степени, что пришлось Олимпиаде бежать в ванную и принимать там душ – просто для того, чтобы чем-нибудь заняться!

Из ванной она вышла мокрая, сонная и была рада тому, что Олежка спит – пульт на животе, рот полуоткрыт, голова свесилась.

Олимпиада подложила ему под голову подушку – лоб был слегка влажный, спал Олежка крепко! – постояла над ним, вздохнула и пошла на кухню.

Вот тут в дверь и позвонили.

От неожиданности она уронила спички, которые моментально рассыпались по полу, чертыхнулась и пошла открывать, уверенная, что явилась Люсинда с очередным шедевром. Теперь, когда гитары у нее не стало, она исполняла свои песни просто так, притоптывая ногой и помогая себе рукой.

Не буду я ее выгонять, решила Олимпиада Владимировна. И пусть Олежка что хочет, то и думает! Не буду выгонять, потому что у меня нет сил жить одной – после всего, что случилось почти на моих глазах!

Она приоткрыла дверь и уже приготовилась было шептать, чтобы Люсинда заходила, только потихонечку и сразу на кухню, как выяснилось, что это не Люсинда пришла.

– Добрый вечер, – сказал Добровольский. – Прошу прощения. Я могу войти?

Если бы не дурацкая фантазия, которая решила насолить рассудку, Олимпиада не смутилась бы так ужасно!

«И нечего смущаться, подумаешь, сосед! Эка невидаль!» – это уже рассудок вступил.

Несмотря на то что рассудок был прав и ничего особенного не происходило, Олимпиада Владимировна юркнула за дверь.

Добровольский, никак не ожидавший, что она начнет метаться, удивился.

– Я не вовремя? – спросил он и отступил на шаг. – Я хотел бы с вами поговорить.

– Вы… проходите, – сказала Олимпиада и сунула полотенце, которое было у нее на плечах, в какую-то куртку, что болталась на вешалке. – Я… сейчас.

Что именно она сейчас, как-то быстро не придумалось, и получилась пауза, потому что войти Добровольский никак не мог – дверь открывалась плохо, да еще Олимпиада ее подпирала!

– Все же, видимо, я не вовремя, – подытожил Добровольский через минуту. – С вашего разрешения я зайду завтра. Извините.

– Нет-нет! – вскричала Олимпиада, соображая, что же ей теперь делать. На диване похрапывает Олежка, а сосед пришел «поговорить»! – Я просто не готова…

Внизу гулко бухнула дверь – так бухала только одна дверь, за которой жили Люсинда и ее тетушка. Тетушка когда-то была бухгалтером на заводе, и бухгалтерию однажды обокрали. С тех пор она смертельно боялась воров и даже поставила себе металлическую дверь, единственную в подъезде.

По лестнице затопали проворные ноги, и Павел Петрович оглянулся и посторонился.

– Ой, здрасти, – запела Люсинда, – а чего это вы здесь, или опять кого прикончили?

– Пока нет, – сказал Павел Петрович галантно. – А здесь я потому, что хотел поговорить с вашей подругой. И с вами я бы тоже с удовольствием поговорил!

– Ой, правда? – Люсинда пришла в восторг. – Так чего же? Давайте говорить! Лип, а ты чего, не пускаешь его, что ли? Или твой дома?

– Никакой он не мой, – вероломно пробормотала себе под нос Олимпиада, впрочем, так, что никто не слышал.

Положение становилось смешным.

– Так и будем стоять, что ли? – усердствовала Люсинда Окорокова. – Или, может, внутрь взойдем, а?

– Вам неудобно? – наконец-то сообразил Добровольский. – Нет проблем, мы вполне можем поговорить и у меня, если у вас есть полчаса времени.

Насилу догадался!

– Конечно, есть! – сказала Олимпиада. Выбралась из угла, для чего ей пришлось на минуту совсем прикрыть дверь, сняла с крючка ключи и протиснулась в щель. – Просто на самом деле у меня не очень удобно.

– Ой, у ней мужик такой! – сообщила Люсинда, которую никто ни о чем не спрашивал. – Ой, трудный какой! Я его боюсь прям!

– Люся!

– Нет, ну правда же, Липочка! Как глянет, так и сердце ух! – И она показала рукой, как именно ухает у нее сердце, когда на нее смотрит Олежка. – Да что ж я? Да вы ж его видали!

– Видал, – согласился Добровольский, отпирая замок. – Проходите, пожалуйста.

Пока они «проходили», он стоял и ждал, и его постоянная галантность вдруг напомнила Олимпиаде его деда Михаила Иосифовича. Тот всегда был безудержно галантен, даже в возрасте девяноста четырех лет.

– Если хотите, – сказал Добровольский, – я могу договориться, и вам починят дверь.

– Вы знаете кого-то, кто чинит двери?! – поразилась Олимпиада Владимировна.

– Ну, найти несложно. В комнату, пожалуйста.

Комнат было две, как и в собственной Олимпиадиной квартире, и так же, как и собственную квартиру, она знала эту наизусть. Много книг, картин, развешанных странно, как в музее, без рам, сплошным полотном. От обилия картин в большой комнате всегда было сумрачно и пахло музеем. В маленькой комнатке была устроена мастерская, где Михаил Иосифович рисовал. Там было много света и воздуха, окно никогда не занавешивалось, светлые стены, светлый пол, какие-то свернутые в трубку листы плотной бумаги за шкафом. И пахло тут всегда особенно – масляными красками, скипидаром и еще чем-то приятным, что Олимпиада любила с детства.

Здесь почти ничего не изменилось, по крайней мере, ей так показалось, хотя она смотрела ревниво и пристально – новоиспеченный хозяин не имел к этой квартире никакого отношения, а она, Олимпиада, уж точно имеет! То есть имела, когда был жив Михаил Иосифович. Вот здесь, за большим неуютным письменным столом, он однажды нарисовал ей двух грачей на березе. Олимпиаде в школе задали нарисовать весну, а она рисовать не умела, ну совсем даже линию не могла провести. И тогда они с бабушкой отправились к соседу, и тот как-то очень легко, понятно, моментально и нарисовал эту самую весну – березку с голыми веточками и двух грачей на ней. Но это была именно весна – небо очень синее, а прутики веточек, трогательные и тоненькие, все же как будто набравшиеся сил, готовые распуститься свежими, клейкими березовыми листочками.

Конечно, учительница Олимпиаду раскусила, и вот тогда бабушка и Михаил Иосифович отправились в школу, парой, под ручку, и учительница их простила, но взяла дань: Михаил Иосифович должен был нарисовать стенгазету к Первому мая, Дню солидарности трудящихся. Он нарисовал, и это была такая газета, что провисела на классной стене не один год, и все время Олимпиада ею страшно гордилась, будто это она ее рисовала.

– Сюда, пожалуйста, – сказал Добровольский, про которого она на какое-то время позабыла. – Может быть, кофе?

– На ночь? – опять встряла Люсинда, словно именно ей он предлагал кофе, хотя он предлагал вовсе даже Олимпиаде, никаких сомнений! – Может, чаю лучше?

– Зеленого?

– Ой, да этот зеленый ваш прям странный какой-то чай! Все теперь – зеленый, зеленый!.. Алка, которая в продуктовой палатке торгует, говорит, что у них зеленый чай в один день улетает, а уж если похудательный, то в полдня, хотя я в метро у одного мужика в газете подглядела, что они вообще вредные, эти похудательные! Тайские таблетки вредные, и чаи тоже.

Добровольский моргнул.

Из комнатки-мастерской вышел Василий, бывший Барс, зевнул и тихонечко сел у двери – истинный хозяин дома.

– Барсик! – закричала Люсинда, позабыв про свойства «похудательного» чая. – Ты ж мой хороший! Ты ж моя девочка! Ты нашелся?!

Олимпиада обошла ее, села в кресло и потянула к себе огромный альбом Рубенса, который лежал на ореховом столике с незапамятных времен. Вообще она старалась дать понять, что видит Люсинду первый раз в жизни и никакого отношения к ней не имеет.

– У нас в Ростове, – начала Люсинда быстро, – котище был. Я сама с Ростова, – сочла она нужным пояснить положение дел. – Так тот вообще на восемь кило тянул! Мы его с бабушкой однажды на весы взгромоздили и давай взвешивать! Ну, он флегма такая, сел себе и сидит, и оказалось, что восемь кило!

– Надо же! – удивился ее рассказу Добровольский и глянул на Олимпиаду.

Вообще эти девчонки его забавляли. Нравились они ему.

Олимпиада сидела с грозным лицом, перелистывала Рубенса, и было ясно, что как только за ним закроется дверь, она моментально врежет той, которая «с Ростова», по первое число. Потому что ей хочется «произвести впечатление». А как тут произведешь, когда такие истории рассказывают!..

Смеясь над ними и над собой, он все же ушел в кухню, включил чайник и не удержался, подслушал.

– …Ну что ты несешь?! Ну что?!

– …как же несу, когда истинная правда, вот те крест святой!

– Да не надо креститься! Ты бы лучше помалкивала.

– Лип, ну что ты меня за дуру держишь! Чего это я буду помалкивать! А Барсик-то, Барсик, ты глянь! Уж и рожу наел!..

Добровольский вернулся, принес чашечки и сахарницу со щипчиками. Такие аристократки должны накладывать сахар исключительно щипчиками. К чаю у него было овсяное английское печенье в жестяной круглой коробке, его он тоже принес.

– Ух ты! – сказала Люсинда, моментально полезла в коробку, достала круглую печенину и стала с хрустом жевать. – Красота какая! У Алки такие коробки, по-моему, рублей по сто тридцать идут!

– Неужели? – удивился Добровольский.

Олимпиада все смотрела Рубенса. Павел чувствовал ее страдания как свои собственные, и ему было смешно и жалко ее.

Она ему нравилась, и ему хотелось о ней заботиться, хотя он никогда и ни о ком особенно не заботился.

Он разлил чай, уселся и спросил у них, может ли он в их присутствии курить.

Люсинда Окорокова прыснула со смеху и немедленно рассказала историю о том, как Ашот с Димариком однажды полдня просидели «у ней в палатке» и так накурились, что ее, Люсинду, чуть не вырвало, и, между прочим, никакого разрешения «у ней» не спросили!

Олимпиада Владимировна курить разрешила.

– Я хотел поговорить с вами о ваших соседях, – сказал Добровольский, обращаясь к ним обеим. – Дело в том, что я ничего о них не знаю, а хотелось бы знать.

– Ой, да чего про них говорить-то! – хрустя печеньем и старательно отряхивая крошки со старенького свитера, воскликнула Люсинда. – Все люди простые, не так чтоб… баламуты какие! Ну, дядя Гоша покойный, он слесарь был. А сын его, Серега, шалопай тот еще! Сказал мне, когда мы его провожали, – вернусь, говорит, и женюсь на тебе, а ты меня жди! Жди, как же! Будут всякие сопляки на мне жениться! Добро бы еще парень был дельный, а то так…

– Люся! – вскричала страдалица Олимпиада. – Люся, ну, сколько можно?!

– А что? Это я все правду говорю! Тетя Верочка моя на пенсии, а раньше в бухгалтерии работала, на заводе. Люба… вот только Люба у нас знаменитость, гадалка она.

– Люба это кто? – спросил Добровольский у Олимпиады.

– Да вы ее видели! Когда Парамонов упал. Такая высокая, в халате.

– А чем она знаменита?

– Ой, да к ней народ со всей Москвы едет, чтобы она погадала и порчу сняла, или сглаз там какой! – Люсинда пожала плечами, удивляясь, что Добровольский не понимает такого простого дела. – К ней Ашот каждую неделю ездит, и она ему советы дает, прям жить без нее не может. Чуть что, сразу – Люба, погадай мне! Вот она и рассказывала тогда, что карты у ней беду предвещали, а она все понять не могла, на кого беда-то выпадает! А оказалось, на Парамонова.

– А зачем вам наши соседи? – спросила Олимпиада. Она мешала ложечкой чай и очень следила, чтобы это было красиво.

Она все еще мечтала «произвести впечатление», хотя в присутствии Люсинды это вряд ли было возможно.

– Я хочу знать, что здесь происходит.

– Вы?! – поразилась Олимпиада. – Зачем это вам?! Вы живете… не здесь, и вряд ли вас могут интересовать наши дела.

Не мог же он ей сказать, что его «наши дела» как раз и интересуют.

– Когда у меня под носом погибают два человека, я должен понимать, что происходит. – Он добавил себе чаю и объяснил невозмутимо: – В целях собственной безопасности.

Олимпиада пожала плечами.

– Про слесаря мне ничего не известно, – продолжал Добровольский, – а про того, кто упал с крыши, мне сказали, что следов насилия нет и дело не возбуждается.

– Ведь он же выпимши был, – опять встряла Люсинда. – Так жена его сказала. Ух, не люблю я ее, противная тетка, ужас! А если он под градусом был, то и сдуло его с крыши, как ветром, понимаете?

– Нет, – сказал Добровольский, – не понимаю. На краю крыши видны отчетливые следы его ботинок. Там, где он потерял равновесие. Если бы он оступился и упал, следы бы смазались. Вряд ли он прыгал с крыши из стартовой позиции, сильно оттолкнувшись!

– Зачем же ему толкаться?.. – пробормотала Люсинда и посмотрела на Олимпиаду. – Он и не толкался! Его качнуло, он и того… свалился.

– Откуда тогда следы, если, как вы говорите, его качнуло? Нет. – Добровольский поднялся, подошел к секретеру, открыл резную крышку и достал невиданную квадратную бутыль с хрустальной пробкой, от которой во все стороны прыскали холодные искры, так играл свет. – Выпьете со мной виски?

– Да, – согласилась Олимпиада Владимировна.

– Да, – согласилась Люсинда Окорокова.

На свет явились три стакана, тяжеленные, широченные, с толстым дном.

– Ну и стаканище, – протянула Люсинда, взвешивая тару на ладони. – Жуть! Полкило, не меньше.

– Такие следы могли остаться, только если его волокли к краю, – сказал Добровольский, наливая в каждый стакан по крошечному глотку виски. Себе он налил больше на два пальца.

Олимпиада задумчиво посмотрела на него.

– А вы думаете, что лейтенант из милиции следов не заметил?

Добровольский пожал плечами. Лейтенант интересовал его меньше всего.

– А почему Парамонов тогда не кричал? Его волокли, а он не кричал?! Мы же ничего не слышали!

– Я думаю, – невозмутимо сказал Добровольский, – что его сзади чем-то оглушили. То есть не чем-то, а лопатой. Ударили, а потом оттащили к краю.

– Господи боже ты мой, – пробормотала Люсинда Окорокова.

– Лопата… была у него в руках. – Олимпиада закрыла глаза, стараясь вспомнить, а когда вспомнила, быстро глотнула из своего стакана. Люсинда посмотрела на нее и тоже глотнула. Замахала руками, сморщилась и просипела:

– Самогон, вот как есть самогон, который дядя Вася гонит! У нас в станице Равнинной родственники, – дыша ртом, объяснила она Добровольскому. – Тетя Зоя, дядя Вася и ихняя девчонка. Так дядя Вася самогон гонит, а тетя Зоя его на калгане настаивает. Пить невозможно, крепкий, зараза! Вот как эта ваша виски, не отличить!

Добровольский не выдержал и засмеялся, и Олимпиада Владимировна засмеялась тоже.

– Вы чего? – спросила Люсинда Окорокова.

Опять глупость сморозила! Да что ж такое, все время она впросак попадает! Конечно, эти образованные, а вот на рынке, к примеру, одна только Валентина Ивановна образованная, бывшая учительница младших классов, она памперсами торгует. Ну, грузчики все образованные, конечно, все инженеры да научные сотрудники, но с ними особенно не разговоришься, пьющие все до одного. Где ей образованию-то учиться?!

Она не была обидчивой и сейчас не обиделась, а тоже засмеялась вместе с ними.

– Так как же вы говорите, что его по башке шарахнули, если Липа утверждает, что он лопату в руках держал?

– Была лопата, – подтвердила Олимпиада. – Он снег кидал, такие огромные куски падали!..

– Все верно, – подтвердил Добровольский. – Только когда я на крышу полез, никакой лопаты там не оказалось.

– Как?!

– Не было, и все.

– А… где она была?

– На чердаке, возле лестницы.

Олимпиада подумала секунду.

– Может, это какая-то другая лопата? Не его? У нас их несколько в подвале под домом. Года два назад купили.

– Все скидывались, – сообщила Люсинда. – На замок и на лопаты. И еще грабли тогда купили, чтобы весной прибираться, и совок нам с Липой, потому что мы по весне цветы всегда сажаем. Хотя тут не цветы, а грех один. Вот у тети Зои, в Равнинной, там такие мальвы, что из окон ничего не видать, и занавесок никаких не надо!

– Не было никакой другой лопаты, – решительно не дал увести себя в станицу Равнинную Добровольский. – Я осмотрел всю крышу и внизу тоже. Я, правда, сверху смотрел, но оттуда как раз хорошо видно, и фонарь все освещает. Я думал, что была вторая, но ее не нашел. Да и странно, если бы она была. Зачем на крыше две лопаты?! Туда и так влезть трудно, а уж с двумя лопатами…

– Да какая вторая-то?! Я не поняла ничего, – призналась Люсинда.

– На крыше не было лопаты, – объяснила Олимпиада нетерпеливо. – А снег Парамонов кидал, чуть в нас не попал. Спрашивается, чем кидал?

– Ну, лопатой, – задумчиво сказала Люсинда.

– Вот именно. А ее нет. Спрашивается, где она?

– А где она?

– На чердаке. Ее нашел Павел… Петрович.

– Можете называть меня просто по имени, – галантно предложил Добровольский. – Вы же почти моя родственница! Вы столько лет прожили рядом с моим дедом, и к тому же я еще вывез ваш мусор!

Олимпиада ни в какую не желала представлять себя его родственницей!

– Да откуда же она взялась на чердаке, если Парамонов с крыши упал? Он же не мог сначала лопату на чердак поставить, а потом упасть!

– Не мог, – согласился Добровольский. – В том-то и дело. Значит, лопату поставил кто-то еще. Тот, кто его толкнул. Тем более что вы держите лопаты в подвале, а не на чердаке. Я этого не знал.

Олимпиада допила виски.

Ей тоже, честно говоря, не очень нравилось это питье, но приходилось делать вид, что нравится – а как же иначе?

– Да, но это значит, что его… убили?!

– О чем я вам и толкую, – сказал Добровольский нетерпеливо. – Именно об этом.

– Но зачем кому-то понадобилось убивать… Парамонова?!

– А этого вашего слесаря зачем? И еще дополнительно взрывать его под дверью вашей квартиры?! Или вы по совместительству идеолог Аль-Кайды?

– Нет, – призналась Олимпиада. – Нет, конечно.

Добровольский посмотрел на нее.

– У меня есть только одна версия, – сказал он, взвешивая, говорить или еще подождать. Олимпиада смотрела на него, и он решился: – Я думаю, что следом за слесарем должны были убить вас. Это чистая случайность, что, когда вы открыли дверь, он не упал на пол и детонатор не сработал.

– Он на меня упал, – уточнила Люсинда Окорокова и распахнула голубые глазищи, как у красавицы из сказки «Морозко». – Я тоже чуть не свалилась!..

– Ваша подруга остановила его падение. Провода не соединились, не разъединились, я не знаю, как планировалось, – продолжал Добровольский. – Взрыва не произошло. А когда его стали поднимать, а потом уронили, устройство сработало.

– Из-за вас уронили, между прочим, – заметила Олимпиада Владимировна. – Это вы закричали: провода, провода!..

– Я должен был молчать?

– Ах, ничего вы не должны!.. – с досадой воскликнула она. – Просто все это не лезет ни в какие ворота!

– Вот именно, – согласился Павел Петрович. – Совершенно непонятно, как он оказался у вашей двери, каким способом его убили, зачем взорвали?!

– Да я тут ни при чем! – крикнула Олимпиада. – Зачем меня взрывать?! Зачем?!

– А зачем Парамонова с крыши сталкивать?

– Я не знаю!

Добровольский тоже допил виски и прикинул, не налить ли еще.

Плохо, что у него нет никакого прямого выхода на местную милицию. Конечно, он уже давно написал запрос, и созвонился с помощником, и «нажал на кнопки», но пока результата не было, а время уходило, и он не мог тратить его просто так! Неизвестно, что будет дальше и кто станет следующим.

В том, что будет следующий, Добровольский не сомневался.

Какой странный дом. Какой опасный дом.

И ему не на кого положиться в своих… расследованиях. Он никому не может доверять. Даже этим двум, которые смотрят на него такими испуганными глазами, – вечная, как мир, история, когда в минуту опасности женские глаза неизменно обращаются к мужчине, и никакая эмансипация ничего в этом не изменит!..

Доверять он не мог, но чувствовал ответственность – кажется, с той минуты, когда поставил в свой багажник расползающийся мешок с мусором и потом долго колесил по Москве, которую знал не слишком хорошо, в поисках мусорных ящиков. Это оказалось делом многотрудным, потребовавшим колоссального количества времени и вообще вдумчивого подхода. Он было нашел помойку, но оттуда его прогнали – он не до конца понял почему, но потом сообразил, что, видимо, ящики были не муниципальными, а частными. Он еще нашел, но там не было места для мешка, который привез Добровольский, мусор и так вылезал из него и выпадал со всех сторон, и его европеизированная совесть не позволила добавить к кучам еще и свой мешок. Так бы он и ездил, если бы не догадался выбросить мешок в бак возле американской закусочной – там с мусором не было никаких проблем – когда бак наполнялся, подъезжал шустрый маленький тракторенок и переворачивал его в кузов, не уронив ни одной бумажки. Добровольский, который после трудов пил в этой закусочной кофе, специально смотрел.

…Никогда еще мусорный мешок не был причиной его сближения с женщиной, а теперь вот стал. Мусорный мешок и два трупа, очень романтично!..

– Мне нужны сведения о ваших соседях, – сказал он своим перепуганным девицам, которые переглядывались у него над плечом, думая, что он ничего не замечает. – Как можно более подробные. Обещаю вам, что информация останется абсолютно конфиденциальной.

Зря он это сказал. Им и в голову не приходило, что они могут невзначай выдать чьи-то секреты, а вот теперь пришло.

– Господи, да мы ничего не знаем!

– Да, – подтвердила Люсинда Окорокова и сделала строгое лицо. – Мы ничего не знаем.

– Хорошо, – сказал Добровольский. – Тогда так. Люся, что вы делали, когда Парамонов упал с крыши?

– Мы? – удивилась Люсинда. – Мы… ничего не делали. Я носки штопала, а тетя Верочка, кажется, телевизор смотрела. Я не видала.

– Как? Почему не видели?

– Ну, она не любит, когда я ей мешаю телевизор смотреть. Она погромче любит. Я всегда к себе ухожу, а она концерт включает.

Люсинда не стала говорить, что уходит она не только потому, что тетя Верочка «не любит». Она уходит, потому что не может смотреть эти сказочные концерты. Ей все хочется туда, в телевизор, и там громко и красиво петь о любви, танцевать, взмахивать гривой и поигрывать микрофоном. Как она об этом мечтала! Она еще и сейчас мечтает, хотя Липа говорит, что все это глупости и никогда она туда не пробьется. Но ведь она же пишет песни, и неплохие, зря Липа говорит, что ужасные! Слова, может, и впрямь ужасные, плохо у Люсинды Окороковой со словами, но музыка-то, музыка!.. А в песне главное что? В песне главное как раз музыка!

– Значит, ваша тетя смотрела телевизор, а вы в соседней комнате штопали носки. Вы выходили оттуда во время концерта?

– Да не, не выходила, тетя не любит, когда я туда-сюда шастаю!

– А почему вы все-таки вышли?

Люсинда посмотрела в потолок.

Сейчас соврет, понял Добровольский.

И она соврала:

– Ну, потому и вышла, что услыхала, как Парамонов того… грохнулся с крыши! Я думала, обвал у нас, что ли? Вон в новостях в последний раз показывали, как в Осетии пятиэтажка рухнула, потому что ее эта самая подмыла… сель подмыла!

– Хорошо, – сказал Добровольский. – Вы вышли, когда услышали, что кто-то упал. Да?

– Да.

– И дальше что?

– А дальше уж вы вбежали. Сначала Липа, а за ней вы. И говорите мне, что Парамонов свалился, а я-то, дурочка, вам не поверила еще!

Это снова было вранье, но Добровольский решил пока ничего не уточнять. Если она думает, что он все это проглотит, не поперхнувшись, – ну, пусть так и думает!

– А ваша тетя?

– А тетя осталася концерт досматривать!

– То есть, когда вы выходили из квартиры, она сидела перед телевизором?

– Да не, не сидела! – сказала Люсинда с легким раздражением. Ей не нравилось, что он начал выспрашивать – поначалу все так хорошо было, так культурно сидели, выпивали эту виски, прям как положено все было, а тут на тебе, понесло его! Да и что ему может быть за дело до тети Верочки! – Она на кухню отошла или в туалет, может. Но сидеть не сидела.

– То есть, когда вы услышали шум и решили пойти посмотреть, вы тетю не видели?

– Да зачем мне ее видеть, когда телевизор на полную громкость орал! – совсем уж возмутилась Люсинда. – И на улицу она никогда не выходит, только летом, да и то до лавочки и обратно!

– Ваша тетя инвалид?

– Сами вы инвалид! Дай бог каждому такого здоровья, как у тети Верочки!

– А почему не выходит на улицу?

Тут Люсинда оказалась в тупике. Действительно, почему? Вроде бы все в порядке, руки-ноги ходят, и голова соображает, а на улицу… нет, не выходит.

– Не любит она улицу эту! – выпалила Люсинда. – И боится, потому что кругом беззаконие и хулиганство!

– Прямо возле дома беззаконие и хулиганство? – усомнился Добровольский.

– Да у нас кругом оно! А тетя Верочка этого не любит, и еще она воров боится! У нас дверь железная и окна изнутри железяками задвигаются!

– А у нее есть что красть?

– У всякого, кто своим домом живет, есть что красть! У нас вон телевизор японский, видеомагнитофон корейский, швейная машинка «Зингер», шуба тоже, каракулевая, и шапка тети-Верочкина! Мало ли, гопники набегут, по голове дадут, а старому человеку много ли надо!

– Кто такие гопники?

Люсинда замолчала и посмотрела недоверчиво:

– А че? Не знаете, кто такие гопники?

Добровольский искренне признался, что не знает. Люсинда даже головой покрутила от возмущения:

– Ну, хулиганье мелкое!

– Это жаргон, – пояснила Олимпиада Владимировна. – Вроде «ботвы».

– Ботвы?

– Вот такая ботва, прикинь, – тут же высказалась Люсинда, – бывает не до смеха!

Добровольский понял, что если они сейчас примутся ему объяснять, что такое «ботва», – это жаргон, вроде «зажигать драйв», понимаете? – то он точно пойдет и утопится, и решил не выяснять.

Итак, непонятно, где была тетя Верочка, когда Люсинда вышла на площадку, потому что в комнате, где орал телевизор, ее не было. Отлично.

– Теперь расскажите мне про человека с бородой, который носит кеды и живет на третьем этаже.

– Ах, это Женя, – сказала Олимпиада Владимировна таким тоном, как будто это имя все объясняло. – Он писатель. То есть никакой он не писатель, но однажды он что-то написал. Конечно, это нигде не печаталось, но он все ждет, что… напечатают. В сущности, несчастный человек!

– Меня убираться звал, – добавила Люсинда и взяла из коробки последнее печенье.

Вид при этом у нее был виноватый, она даже глазами по сторонам стрельнула, не видит ли кто, что это она доедает последнее, но было так вкусно, что остановиться она не могла. Вкусно и, самое главное, много – ешь сколько хочешь! Они с тетей Верочкой вечно экономничали, покупали печенье в бумажных пачках. Оно сильно крошилось, пахло парфюмерией, и Люсинде все время казалось, что пекут его из мыльных стружек.

Вот у них в Ростове на Прибрежной улице пекарня есть. Вот там печенье так печенье – толстое, масляное, мягкое, во рту тает! Купишь кулечек, идешь и ешь себе, до дома не близко, солнышко припекает, рекой пахнет и печеньем из кулечка, и точно знаешь, что на всю дорогу хватит, и так весело идти с печеньем! А дома ужин, мама непременно за стол посадит, и хоть и не хочется, а поешь, потому что вкусно и мамино!..

Тут Люсинда вдруг так заскучала по маме, что последнее печенье из коробки проглотилось как-то незаметно, и сразу стало грустно. Раз все кончилось, значит, сейчас будут выгонять. Нет то есть, они культурные, выгонять не станут, но, значит, дело к концу идет, придется возвращаться домой, к тете Верочке, пробираться, стараясь не вздыхать, не скрипеть дверьми и половицами, а как не скрипеть, когда они сами скрипят! Дом-то старый совсем. Тетя Верочка проснется, начнет жаловаться на бессонницу, в которую ее вгоняет Люсинда, на старость, на погоду, попросит чайку, а потом еще и грелку, и угомонится только поздно ночью, а Люсинде вставать в полшестого. До Выхина далеко, и работа у нее в восемь уже начинается. Ашот сам непременно припрется проверять, «заступила» или «не заступила», и не лень ему, черту носатому!..

Вспомнив про Ашота, она совсем загрустила и пригорюнилась. Вот ведь как оно вышло – ехала-то в консерваторию, а получила что? Фигу с маслом получила и тетю Верочку в придачу!

Нет, конечно, тетя ее облагодетельствовала, позволила жить у себя, а то пропала бы Люсинда совсем! Сколько она видит на своем рынке именно таких, молоденьких и совсем пропащих, подсевших на наркоту, дрожащих, пьяненьких, в рваных колготках, с ярко наведенными глазами и губами на юных, ужасающе порочных, мятых лицах!.. Некоторых, совсем уж плохоньких, Люсинда жалела и подкармливала по секрету от Ашота, который за такую жалость от нее мокрого места не оставил бы, и несколько раз ездила в вешняковскую церковь, ставила свечки за всех несчастных и горемычных – сама-то она и впрямь хорошо устроилась! Если бы только не Ашот, то и вообще замечательно.

Впрочем, если бы не Ашот, появился бы непременно Казбек или Махмуд, и еще неизвестно, стали бы они так с ней миндальничать! Ашот хоть Любу побаивается!

Она опомнилась, только когда поняла, что и Липа, и этот новый сосед с длинной фамилией смотрят на нее и ждут. А чего ждут, она не поняла, все прослушала.

– Люсь, ты к Жене когда-нибудь заходила?

– Да сто раз! Убираться, он сказал, не надо, а надо будет, только когда он гонорару свою получит. Зато он мне роман читал! – похвасталась Люсинда. – Он его всем читал!

– Мне не читал, – сообщила Олимпиада.

– Да как же тебе читать, когда ты все время на работе! А мне читал и дяде Гоше читал, я знаю. А Филипычу вообще домой давал. Я однажды пришла, а он уходит, Филипыч, и у него такая папка здоровая! И он мне сказал, что Евгений – это он так Женьку называет! – дал ему свой роман почитать. А Женька потом объяснил, что это будет независимая рецензия, вот как!

– Кто такой Филипыч?

– Красин Владлен Филиппович, кажется, плановик из НИИ. Он тут всегда жил, я его маленькой очень хорошо помню. Он мне все время странные вопросы задавал – почему у меня такие плохие манеры и почему я так громко говорю. А однажды конфету дал большую, а оказалось, что это пустой фантик. Я тогда так переживала, а бабушка рассердилась. – Олимпиада Владимировна улыбнулась воспоминанию. – Повела меня в булочную на Гоголевский и купила килограмм таких конфет. И сказала, чтобы я ни у кого ничего не брала.

– На каком этаже он живет?

– На первом, – сказала Люсинда. – Рядом с нами. Там, на первом, мы с тетей Верочкой, Люба, баба Фима и Филипыч.

– Вы видели, как он оказался на площадке, когда госпожа Парамонова кинулась на… писателя?

Олимпиада посмотрела на Люсинду и пожала плечами. Люсинда покрутила головой.

– Не, мы не видели! Да они дрались-то как, разве еще за чем уследишь! Упокой, господи, Парамонова, но жену его я терпеть не могу! Все она ко мне вяжется, все бдительность проявляет. Я ей – идите, женщина, в народную дружину, там и проявляйте, а у меня все справки на руках, и нечего меня проверять!

– Ну, откуда он мог взяться? – с некоторой досадой спросила Олимпиада. – С работы наверняка пришел, а тут у нас такая история!..

То, что Красин пришел не с работы, Добровольскому было очевидно. Он еще помолчал и спросил задумчиво:

– А у него есть валенки?

Девицы опять переглянулись и уставились на него.

– Да у нас у всех есть, – сообщила Олимпиада. – Тут же не чистит никто! Бывает, так завалит, что до стоянки только в валенках и дойдешь.

– А я так и на работу в валенках еду, – подхватила Люсинда. – Холодно целый день стоймя стоять! Я и портянки умею наматывать, и варежки подшила, баечку внутрь сунула и подшила! Правда, я сейчас в варежках не работаю, потому что у меня рефлектор в палатке, а раньше только в них!..

– Понятно, – сказал Добровольский.

В Женеве никто не ходил в валенках, круглый год было солнечно, и в феврале цвела магнолия. По набережной бегали дети, коляски стояли как попало, и подростки на роликовых коньках старательно их объезжали. В ботаническом саду в воскресенье утром не протолкнуться – все приходят завтракать на лужайки, с корзинами, пледами и детьми, а потом уезжают в горы, загорать или кататься на лыжах, смотря по сезону.

Офис Добровольского находится в центре, впрочем, в Женеве центр везде, на вымощенной булыжником, круто поднимающейся вверх улочке, и повар-француз из ресторанчика напротив всегда готовил ему один и тот же салат – крупно нарезанные помидоры с козьим сыром и приправами. Добровольский ел салат, запивал его холодным белым вином, смотрел на прохожих и совершенно точно знал, что будет завтра, послезавтра и через год. Кажется, это называется стабильность.

Валенки и баечка, подшитая в варежки, были так же далеки от него, как Британия от Гондураса.

Только почему-то нынче он чувствовал себя как раз гондурасцем, а не британцем, – тем, кому приходится растолковывать самые простые вещи и который не понимает самых простых слов вроде «ботвы»!

– Значит, валенки есть у всех, – подытожил он. – Понятно.

Он помолчал еще немного, собираясь с мыслями. Эти валенки почему-то совершенно вывели его из равновесия!..

– Липа, на нашем этаже четыре квартиры. Ваша, моя, Парамоновых и еще одна. Кто в ней живет?

– Да Вовчик в ней живет! – воскликнула Люсинда. – Студент.

– Я никогда его не видел.

– Да его никто не видит никогда, – сказала Олимпиада. – Вернее, очень редко. Я даже не знаю, студент он, или кто. Когда-то говорил, что студент, но с тех пор времени много прошло.

– А может, там нет никого?

– Есть! – уверенно провозгласила Люсинда. – На той неделе деньги собирали, так его дома не было. Я ему записку в дверь сунула, чтоб он Любе сто рублей сдал, ну, он на следующий день пришел и сдал!

– Может, он рано уходит и поздно приходит, – Олимпиада пожала плечами. – А может, вообще не приходит. Хотя у него есть мотоцикл, он стоит на той же стоянке, что и моя машина, рядом практически. Иногда я приезжаю, а мотоцикла нет, значит, студент катается где-то. Но чаще всего стоит.

– То есть вы хотите сказать, что он все время дома, но ни разу не вышел на шум?!

– Да мужикам вообще ни до чего дела нет, – поделилась наблюдением Люсинда, – кабы не бабы, они вообще из нор не вылезали бы!

– Ну, Парамонов, например, был очень активный, – возразила Олимпиада Владимировна, и они заспорили, какой именно был Парамонов.

Добровольский думал.

Валенки есть у всех. Кто живет в четвертой квартире на их площадке, неизвестно. Чем занимался слесарь, неизвестно тоже. Откуда на площадке возник жилец Красин с портфелем, тем более неизвестно, никто не видел, как он появился.

Кто-то забрал лопату после того, как ударил Парамонова по голове. Кто-то наблюдал за ним, Добровольским, когда он осматривал крышу. Кто-то открыл дверь в квартиру покойного слесаря. Кто-то подмел пол там, где были следы. Следы были от парамоновских ботинок, валенок и кед.

У Люсиндиной тетушки валенки были в пыли, Добровольский рассмотрел их, когда делал вид, что искал зажигалку. Где была тетушка, когда Парамонова сбросили с крыши, неизвестно. Телевизор работал, а саму тетушку Люсинда не видела.

Зачем понадобилось слесаря взрывать, непонятно совсем. Что делал писатель Женя в Шереметьеве – загадка.

Добровольский знал, что нельзя думать, когда так мало информации, но первый раз в жизни он не понимал, как ее добыть, не возбуждая подозрений. Кроме того, он почти забыл о том, что не должен привлекать к себе внимание властей, или вся многолетняя работа пойдет псу под хвост.

Пардон, коту. Под хвост коту Василию.

Вышеименованный кот лежал у него на коленях, очень тяжелый, очень горячий, и громко тарахтел, будто внутри у него работал моторчик. Добровольский рассеянно его чесал, а Василий подставлял места для чесания.

Олимпиада Владимировна подумала с некоторой тоскливой жалостью к себе, что ей бы тоже хотелось, чтобы кто-нибудь ее почесал, да вот некому, и тут же себя одернула. Дома на диване спит Олежка, а ее посещают подобные мысли!

Но что делать, если они сами лезут ей в голову?!

Добровольский спохватился и предложили дамам еще чаю. Дамы отказались.

Следовало подниматься и уходить, но расставаться почему-то никому не хотелось.

Павел Петрович решительно не знал, чем бы их задержать, и даже растерялся немного. К светской беседе он не был готов, да и вряд ли возможно завести с ними светскую беседу.

Олимпиада Владимировна еще мгновение сидела, сильно выпрямив спину, а потом поднялась, и Добровольский поднялся следом, подхватив кота. Василий свешивался длинной тушкой на две стороны, но не делал никаких попыток освободиться.

Он тоже наслаждался обществом. Столько лет у него ничего этого не было – дома, кресла, батареи, чистой руки, которая гладила бы спину. Он даже позабыл, было ли когда-нибудь вообще! А если и было, то значительно хуже, чем то, что наступило теперь, – рай, нирвана! Раньше Василий – тогда он еще был даже не Барсик, а Шурик, – служил в библиотеке, ловил тамошних мышей и выучил много красивых и умных слов.

Он вообще был ученый кот и знал толк в жизни.

– Спасибо за чай, – поблагодарила Олимпиада, и Добровольский понял, что она расстроена. Все это читалось на ее лице так легко, как на книжной странице. – Мы должны уходить.

– Последний вопрос, – сказал Павел Петрович, и она посмотрела на него с надеждой.

Никаких надежд, мысленно приказал ей Добровольский.

Я все вижу.

Я все знаю.

Ты умненькая, воспитанная, начитанная, славная внучка Анастасии Николаевны, которая работала в Ленинке, и скрасила моему деду жизнь, когда мы все бросили его одного. Ты мне подходишь, если не по возрасту, то по воспитанию. Хотя и по возрасту подходишь тоже, потому что мне, в силу взрослости моей, глубоко наплевать на многое, на твоего кавалера, к примеру. Я знаю, что уведу тебя от него в два счета. Нет, на счет «раз». Тебе будет со мной головокружительно интересно, и мне, скорее всего, будет интересно с тобой – вон ты какая, стойкая, справедливая, благодарная! И именно поэтому – стоп. Никаких надежд. Никакого будущего.

Я больше не попаду в ситуацию, когда от меня ничего не зависит, и я больше никогда не буду отвечать ни за кого, кроме себя.

И за тебя не буду.

– Последний вопрос у меня к вам, Люся, – сказал Павел Петрович довольно холодно из-за собственных мыслей. – Когда мы встретили вас на лестнице после того, как упал Парамонов, вы держались за щеку. Кто вас ударил?

Она так перепугалась, что Павел Петрович решил – сейчас кинется бежать, упадет и расшибется. В квартире было тесновато.

– Я?.. – пробормотала Люсинда. – Я?! Ударить?! Меня? Никто… Никто меня не ударял, что вы!

– Люся, у вас на щеке отпечаталась пятерня. Вы прикрывали щеку рукой. Кто вас ударил?

– Я… мне домой… мне домой надо… там тетя Верочка одна… я…

И она на самом деле кинулась, затопала, Добровольский неожиданно быстро двинулся за ней, даже Василия в кресло уронил.

Олимпиада рванулась было следом, но Добровольский ее моментально остановил, даже не словами, а взглядом, которого она послушалась.

– Ну и что это такое? – спросила Олимпиада у Василия, когда он уселся, очень недовольный, и встопорщил усы. – Кто ее ударил?

В это время вернулся Добровольский.

– Я не знаю, – ответил он на вопрос, заданный коту. – Кажется, я ее расстроил.

– Да уж, – согласилась Олимпиада. – Мне нужно ее успокоить.

– Она убежала домой, – рассеянно сказал Добровольский. – Я не уверен, что вы вообще должны с ней разговаривать об этом.

Олимпиада посмотрела – сидит себе в кресле, гладит кота, будь он неладен, вид загадочный у обоих.

– Может, вы ошиблись? – спросила она сердито. – Я что-то ничего не заметила такого, что было бы похоже на пощечину!

– Это потому, что вы были заняты совсем другим. И я не ошибся, иначе ваша подруга так не испугалась бы. Сказала бы, что это чепуха, и все.

Олимпиада помолчала. Он был прав.

– И я так и не понял, что она делала на площадке между первым и вторым этажом.

– Она же вам рассказала! Она вышла потому, что услышала шум на улице!

– И вместо улицы помчалась наверх? Ведь живет она на первом этаже, правильно?

Олимпиада растерялась.

– Ну… да.

– И как она могла услышать шум на улице, если у них в квартире вовсю орал телевизор, а на окнах, как только что было сказано, ставни?

– У них не ставни, – все так же растерянно пояснила Олимпиада, – у них… щиты такие, изнутри задвигаются.

– Если щиты были задвинуты, она не услышала бы даже ядерного взрыва. Не то что падения нашего Парамонова. Зачем она вышла на лестницу? Как оказалась между этажами? Кто ее ударил?

– Люся ни в чем не может быть замешана, – твердо сказала Олимпиада. – Я ее знаю, она отличный человек!

– Возможно. Но она может быть замешана во что-то другое, о чем мы пока даже не догадываемся.

– Бросьте! Во что она может быть замешана?

Добровольский пожал плечами.

– Я должна идти, – высокомерно сказала Олимпиада. Высокомерие от того, что он ее расстроил. – Доброй ночи.

Он вышел ее проводить и подождал, пока она закроет дверь. Потом некоторое время подумал на площадке.

Нет никаких данных, вот в чем основная проблема! А если их нет, значит, нужно их добыть!

Добровольский вернулся к себе, вошел в прихожую, но дверь закрывать не стал.

Олимпиада Владимировна, приникшая к «глазку» в своей квартире, не пропускала ни одного его движения.

Он вышел через пару секунд в перчатках, но без куртки и с маленькой сумочкой под мышкой, похожей на косметичку. Деловито запер дверь и стал подниматься по лестнице на третий этаж.

Вид у него был совершенно безмятежный.

Олимпиада подождала-подождала, но он не возвращался. Тогда она сходила посмотреть на Олежку – тот спал, рот был по-прежнему открыт. Она постояла над ним, размышляя, и вернулась в прихожую. Кое-как засунула ноги в туфли, натянула перчатки, подумала, стащила туфли и, роняя вещи, выгребла из шкафчика кроссовки – чтоб не топать!..

Добровольский решил, что он один такой умный. Он думает, что его одного интересует вопрос «собственной безопасности». Он считает, что один способен делать выводы – посмотрим!..

Олимпиада Владимировна потопала ногой, проверяя, удобно ли наделась кроссовка, сдернула кожаную курточку и осторожненько выбралась за дверь.

На площадке горел яркий свет, и у кого-то из соседей бубнил телевизор – Парамонова, что ли, смотрит?..

Олимпиада вдруг подумала, как ей, должно быть, грустно.

С Парамоновым они были прекрасной парой – ругались, чуть не дрались и при этом были полными единомышленниками во всем, даже в том, что касалось бдительности в отношении подозрительной Люсинды Окороковой. У них было полное родство душ, они и говорили одинаково! Олимпиада совсем не помнила их молодыми и иногда думала, что они так и родились – он в подтяжках и майке, она в бигуди и спортивном костюме. Теперь Парамонова осталась одна – да еще старая, облезлая, толстая, скандальная собака Тамерлан! Как ей жить?.. Что делать?..

Никаких звуков не доносилось с третьего этажа, но сосед ушел именно туда, и Олимпиада стала осторожно подниматься.

Здесь было тускло, и от тусклости сразу стало неуютно и страшно так, что она остановилась в нерешительности – не вернуться ли? – и разумно пообещала себе, что вернется при первой же опасности, а пока никакой опасности нет.

Она просто постоит и посмотрит. Понаблюдает и поймет. Поймет, куда ушел сосед.

Дверь на чердак была закрыта на висячий замок. Стараясь не дышать, Олимпиада потрогала его – заперт. Значит, на чердаке Добровольского нет. Где он может быть, если квартир всего две, одна, опечатанная, дяди Гоши Племянникова, а вторая бородатого писателя Жени?

Олимпиада постояла, размышляя, потом подкралась к двери в квартиру гения русской прозы и прислушалась. Ничего не было слышно, ни звука. Может, он спит или его нет дома?

Но куда делся Добровольский?! Не вылетел же в трубу, как черт в произведении Николая Васильевича Гоголя «Ночь перед Рождеством»! Впрочем, и трубы-то никакой поблизости не было.

Хоть Олимпиада Владимировна и презирала детективы, но все же знала, что если остается одна-единственная возможность, то, какой бы невероятной она ни была, это и есть правильный ответ.

Осталась одна-единственная возможность – квартира дяди Гоши Племянникова.

Она подошла к двери, сунула ухо почти в щель и прислушалась. Оттуда тоже не доносилось никаких звуков – да и как они могли доноситься, если там никого нет и быть не может?!

Пока она совала ухо, прядь волос упала ей на нос, и Олимпиада, скосив глаза, подула вверх, чтобы сдуть прядь. От ее дыхания зашелестела и отлепилась от косяка бумажка с фиолетовой печатью. Олимпиада от неожиданности подалась назад, замерла, а потом легонько поддела бумажку пальцем. И впрямь не приклеена!

Тогда она толкнула дверь внутрь, уверенная, что та не откроется, но дверь открылась!

Хуже того, в глубине квартиры, за поворотом узкого коридорчика, горел неровный свет, как будто в подземелье, где гномы пересчитывали содержимое своих сундуков!

Олимпиаде стало страшно.

Здесь нет никаких гномов, строго сказала она себе и осторожно, по шажочку, двинулась в квартиру. Третий этаж, какие гномы!

Теперь ей уже казалось, что и воздух здесь холодный и влажный, могильный какой-то воздух, и неспроста он такой!.. Может, где-то здесь бродит душа слесаря дяди Гоши, обратившаяся в привидение!

В глубине квартиры раздался шорох, показавшийся ей шелестом крыльев летучих мышей в подземелье, потом что-то заскрежетало – может, цепи на истлевших костях скелета?!

Олимпиада потрясла головой.

Никаких костей. Никаких скелетов. Просто квартира покойного слесаря.

Ей очень захотелось вернуться. У нее Олежка, мать и Марина Петровна на работе. Отсюда, из этой квартиры, казалось, что ее жизнь прекрасна и все еще впереди, да и то, что позади, чудесно, волшебно!..

Зачем ее сюда понесло?!

Шаги. Олимпиада в панике отступила назад и вбок и прижала уши, как заяц, настигнутый собакой, которому некуда больше бежать и жизнь которого больше ничего не стоит.

В конце коридора показался Добровольский, поглядел на нее, хмыкнул и покрутил головой.

– Вот я не угадал, – сказал он негромко и как-то очень прозаично. – Я был уверен, что ты сидишь дома, пьешь кофе и страдаешь.

Олимпиада перевела дух.

– Почему страдаю? – спросила она немного дрожащим, но все же очень деловым голосом, будто в этом было все дело.

Добровольский еще посмотрел на нее и вздохнул:

– Из-за меня, конечно, – сказал он совершенно серьезно, – из-за кого же еще тебе страдать?

Это была крошечная проверка, маленький экзамен себе – ошибся или нет? – и оказалось, что не ошибся.

Олимпиада Владимировна не стала возмущенно отнекиваться и горделиво заявлять, что она о нем думать не думает и вообще знать его не желает. Олимпиада Владимировна подошла, серьезно посмотрела на него и спросила:

– Откуда ты знаешь, что я страдаю?

– У тебя на лице написано, – объяснил Добровольский, и она взяла себя за щеки, словно на ощупь проверяя, нет ли на них надписей.

На этом с личной частью было покончено, и началась деловая.

– Зачем тебе понадобилось в эту квартиру?

– Когда я поднимался на чердак, эта дверь была открыта. Я подумал, что, раз кто-то ее уже открывал, открою и я.

– Зачем?

– Вот и я не понимаю – зачем. Однако совершенно очевидно, что кто-то из соседей был здесь, когда Парамонов упал с крыши. Стой тихо и не мешай мне.

– Да я и не мешаю, – пробормотала Олимпиада.

У самой двери стояли валенки, и Добровольский, неожиданно заинтересовавшись, зачем-то по очереди приподнял их, сначала один, а потом другой. Присел на корточки и внимательно изучил прямоугольный отпечаток в пыли, похоже, туда ставили нечто не слишком большое, с твердыми краями. Тут он отчего-то хмыкнул, поднялся с корточек и ушел в комнату, и Олимпиада, боязливо оглянувшись по сторонам, вошла за ним и остановилась на пороге.

Когда-то она была здесь, сто лет назад, и смутно вспоминала продавленную тахтюшку с вылезшим зеленым ворсом, рядом телевизор «Темп», напротив посудный шкаф с приоткрытой дверцей, коричневый стол, который задумывался как полированный, но со временем, когда сошел лак, превратился в ободранный деревянный, застланный газетами. На газетах стояла сковорода с кособокой ручкой, а рядом еще паяльник на подставке. Ни книг, ни кассет, ничего, что свидетельствовало бы о том, что хозяину была интересна жизнь, которая идет за стенами этой комнаты.

Олимпиада побывала здесь раз или два, когда еще бабушка была «старостой» вместо гадалки Любы и приходила за деньгами на какие-то общественные нужды. Кроме того, бабушка, как участковый оперуполномоченный Анискин, задалась целью всенепременно найти самогонный аппарат. Было известно, что в доме балуются самогонкой, – тогда спиртного в Москве было вовсе не купить, а от мужичков попахивало, и на первомайские праздники, которые отмечали во дворе, на врытом в землю столе под липами, ничейная баба Фима выставила целую бутыль самогона, но где взяла, не призналась даже в подпитии.

Олимпиадина бабушка спиртное на дух не переносила и мечтала аппарат извести, но так его и не нашла.

Добровольский тем временем осмотрел стол, даже газеты поднял, по очереди понажимал на подушки с зеленым ворсом, залез в шкаф и долго в нем копался.

– Здесь ничего нет, – сказал он, вынырнул из шкафа и притворил створку. Она немедленно отворилась с тихим стариковским скрипом. – То есть совсем ничего.

– Как? А вот… вещи…

– Вещи ни при чем. Он ведь должен был чем-то заниматься, ну, хоть кроссворды отгадывать, а здесь нет ничего. Даже газеты, – он кивнул на стол, – трехлетней давности!

– Ну и что? Может, он ничем и не занимался. Может, он день и ночь телевизор смотрел!

– Откуда?

– Что – откуда?

– Откуда он смотрел телевизор, из посудного шкафа? Или сидя на полу? Ты обрати внимание, как мебель стоит!

Олимпиада обратила.

Действительно – телевизор стоял в изголовье тахты и напротив посудного шкафа, а стол оказывался вообще за углом! Непонятно.

– А в той комнате жил его сын?

– Наверное.

Добровольский протиснулся мимо нее, слегка задев ее пузом – все-таки он был очень здоровый! – и открыл дверь в соседнюю комнату. Свет он не зажигал, горела только слабая лампочка в коридоре, и его тень, огромная, неуклюжая, бесшумно прошла по стене, как в кошмаре.

Олимпиада опять прижала уши.

Перчатки мешали ей, и она потянула одну, чтобы снять, но Добровольский прикрикнул, чтобы не смела, и она не стала снимать.

Дверь в ту комнату открывалась плохо, мешал диван, стоявший вплотную к двери. Еще там были гардероб, небольшой компьютерный столик, полочка с книгами – детективы, конечно, поняла Олимпиада, когда всмотрелась, – стопка журналов в углу и на вбитом в стену гвоздике боксерские перчатки.

Добровольский осмотрелся, присел и потрогал пол.

– Сюда вообще сто лет никто не входил, – сказал он, – сплошная пыль.

– Люся говорила, что она здесь несколько раз убиралась, дядя Гоша ее приглашал.

– Она у всех убирается?

– У меня не убирается. Я сама.

– Понятно. – Добровольский поднялся, отряхнул руки и спросил рассеянно: – Она хорошо поет?

Олимпиада от такого простого и хорошего вопроса взбодрилась и сразу обрела почву под ногами:

– Я не знаю, хорошо или плохо! Стихи, которые она сочиняет, ужасные.

– А музыка?

Олимпиада пожала плечами:

– Не могу сказать. Я, когда слышу эти ее опусы, выхожу из себя и уже не понимаю, хорошие они или плохие.

Он открыл дверцы шкафа и внимательно изучал содержимое:

– Если она еще не рассталась с мечтой о большой сцене, значит, ей нужны деньги. Логично?

– Она тут ни при чем, – быстро заявила Олимпиада. – Какие еще деньги?! И как на убийстве Парамонова, к примеру, можно нажиться?!

– Я пока не знаю.

– А на убийстве дяди Гоши?! И откуда у нее взрывчатка?! И вообще… это плохая мысль!

– Может, и плохая мысль. Но зато хороший вопрос, откуда взрывчатка. Самый лучший.

Он говорил рассеянно, словно сам с собой, а Олимпиада уже кипела от возмущения: как можно таким равнодушным голосом выспрашивать про Люсинду и подозревать, что та могла быть хоть в чем-то замешана?!

– Странно. Ни в этой комнате, ни в той, ни в прихожей нет ни одной пары ботинок, ты обратила внимание?

– Н-нет.

– Зато у входной двери стоят ваши любимые валенки, которые есть у всех в этом доме. А ботинок нет.

– Ну и что?

– Это странно, – почти по слогам повторил Добровольский и добавил: – А у вашей гадалки-старосты нет дубликатов ключей?

– Нет, – огрызнулась Олимпиада. – У нас же не коммунальная квартира! Мои ключи есть у Люси, на всякий случай. А больше я не знаю.

– Понятно.

Добровольский закрыл шкаф и еще раз огляделся.

В квартире не было ничего, что говорило бы о жизни хозяев. Даже пустых бутылок не было, как будто покойник, перед тем как стать оным, аккуратно собрал их и вынес.

И это было очень подозрительно. Если человек не засекреченный шпион и не занимается серьезной конспирацией, значит, в его жилье должно быть что-то, свидетельствующее о пристрастиях, наклонностях и хоть каких-нибудь жизненных интересах.

Добровольский знал это точно.

Олимпиада смотрела на него и ждала. Чего?.. По-видимому, чудес. По-видимому, того, что сейчас он достанет портсигар, эффектно закурит, выдохнет дым, посмотрит в потолок и скажет, что слесаря дядю Гошу убил… бродяга. Так всегда бывает в третьесортных детективах, когда автор не знает, кто убил и зачем. Тогда на горизонте появляется бомж, на которого списывают все грехи!

Добровольский не стал закуривать и ни слова не сказал про бродягу. Он думал, куда бы ему еще заглянуть, и заглянул в стенной шкаф. Там тоже не обнаружилось ничего особенного.

– У нас в доме когда-то самогон гнали, – неизвестно зачем сообщила Олимпиада Владимировна. – Бабушка дядю Гошу подозревала и мечтала найти аппарат. Мы пришли сюда, я на диване сидела, и она тоже все по сторонам посматривала, даже на кухню ходила под каким-то предлогом. И ничего не нашла.

– Нет? – переспросил Добровольский задумчиво. – Любопытно.

Что-то странное было в этом самом стенном шкафу, что-то неправильное, только он никак не мог сообразить, что именно. Он закрыл дверцы и внимательно осмотрел его снаружи. Ничего особенного, шкаф как шкаф, встроен в стену по старинке – в стене углубление, и в нем шкаф.

Ничего подозрительного. Ничего.

Он присел и посмотрел снизу вверх, а потом опять открыл дверцы. Еще посмотрел и тихонько хмыкнул.

– Что там такое?

– Ты видела когда-нибудь, чтобы в шкафу были следы от ботинок? А самих ботинок не было? Только валенки да и те не в шкафу, а на полу в прихожей?

– Как?!

– Посмотри сама.

Невесть откуда он извлек узкий и длинный фонарик, который загорелся очень ярким и острым, как лезвие ножа, светом. Свет упал на пол, рассек его пополам. Днище шкафа было исчерчено какими-то следами, как будто по нему и впрямь ходили в ботинках.

– Зачем ходить… в шкафу?!

– Липа, сколько квартир на третьем этаже? – Добровольский просто так спросил, он и сам отлично знал, но ему нужно было, чтобы она подтвердила. В горле и еще чуть-чуть пониже сильно похолодело, как всегда бывало, когда на него сваливались правильные догадки, и от этого холода он говорил хрипло.

– Две, – тут же отозвалась она. – Эта и Женина. Он пишет романы, я тебе говорила.

Добровольский протиснулся в шкаф и теперь там шумно пыхтел.

– Липа, ты когда-нибудь видела шкафы, в которых нет полок?

– Чего… нет?

– Полок. Только крючки на стенах, а полок никаких нет. Спрашивается, зачем шкаф, в который ничего нельзя положить?

В эту секунду вдруг что-то произошло.

Добровольский вместе с фонариком упал носом вперед, Олимпиада взвизгнула, что-то заскрежетало, и задняя стена шкафа исчезла, словно ее и не было. Вместо нее образовался узкий темный проход.

Потайной лаз?!

– Але? – глупо проблеяла Олимпиада, которая внезапно позабыла, как зовут Добровольского. – Але! Ты… здесь?

Было так страшно, что хотелось кричать, но она изо всех сил старалась держаться.

– Я упал, – издалека сказал Добровольский сердитым голосом. – Здесь ступенька. Подожди, я свет зажгу.

Как будто приглашал ее к себе на кухню!

Опять какая-то возня, шевеление внутри густой черноты, куда не проникал ни один луч, и тусклый свет лампочки не проникал тоже – стекался к проходу, а дальше не шел!

– Я боюсь, – прошептала Олимпиада. – Я очень боюсь.

– Не бойся.

Тут вдруг сухо щелкнуло, и потайной ход озарился ярким, привычным, ободряющим светом. И оказалось, что за бронированной дверью шкафа нет никакого потайного хода, зато есть комната, довольно большая. С одной стороны на металлическую махину были прикреплены доски и наклеены выцветшие обои, а с другой она была монументальной и прочной, как броня.

– Пролезай сюда, – велел Добровольский. – Не бойся.

Олимпиада Владимировна шагнула и чуть не упала. Он поддержал ее под локоть.

– Я же тебе говорил, ступенька!

Олимпиада оглядывалась в изумлении.

Потайная комната была большая, квадратная и без окон. Потолка тоже не было, комната упиралась прямо в крышу, были видны балки.

Когда Олимпиада была маленькой, она очень хотела найти клад и была совершенно уверена, что найдет его, стоит только поискать получше – мало ли тайников спрятано за старыми стенами. Клад она не нашла и тайников никаких тогда не обнаружила, а оказывается – вот он, тайник, да еще какой! Чердак у них в доме и впрямь был какой-то однобокий, маленький, слева много места, а справа почти нет, глухая стена. Оказывается, вот оно, продолжение чердака, то, что было за стенкой, потому и потолки здесь такие высокие! Вряд ли нынче кто-нибудь сможет ответить на вопрос, зачем строители, возводившие в начале двадцатого века их дом, оставили глухой высоченный «карман» без дверей и окон, как пить дать не было в те времена всесильной БТИ, проводившей «замеры» и бравшей на учет каждый метр! Может, здесь жил банкир, собиравшийся поставить «несгораемые шкафы» с ассигнациями и банковскими билетами? Или фотограф из ателье на Покровке, проявлявший в полной темноте свои пластины? Непонятно, непонятно, но вот же она, потайная комната, попасть в которую можно только из шкафа, как в кино!..

Добровольский посмотрел на нее.

– Вот здесь он и жил, а там у него просто так… декорации.

Олимпиада все оглядывалась. Под потолком горела мощная лампа без абажура, заливала все помещение яростным электрическим огнем. Здесь был огромный плоский телевизор, несколько открытых полок с наваленным инструментом, проводами и еще чем-то непонятным, два стола, побольше и поменьше, тоже заваленные и заставленные аппаратурой. Еще какие-то коробки, ящики и даже сейф, похожий на танк, в зеленой броне.

– Что это такое?! – спросила Олимпиада у Добровольского, словно это он тут жил. – Что это за комната?!

Добровольский не ответил. Он ходил вдоль стен, что-то рассматривал, брал в руки и опять отставлял, и снова рассматривал. Он даже потыкал пальцем в какую-то емкость, потом понюхал его и попробовал на вкус!..

Олимпиада была потрясена. Она никогда не видела потайных комнат, и, по идее, такие должны принадлежать неким романтическим персонажам, загадочным и странным, вроде Брэда Питта из фильма «Знакомьтесь, Джо Блэк», а уж никак не дяде Гоше Племянникову.

Или, может, это комната его сына? Но ведь и в его сыне не было ничего загадочного и романтического, так, обыкновенный оболтус, ничего особенного, как сказала бы Люсинда Окорокова!

Здесь даже чайник был – цивилизованный электрический чайник, и банка хорошего кофе, и чистые чашки на отдельной полке, и коричневый сахар. Дядя Гоша Племянников пил хороший кофе с коричневым сахаром?!

Добровольский громко хмыкнул, и Олимпиада на него оглянулась. Он вытащил из-под верстака какую-то кривую блестящую трубу и потряс ею.

– Вот твой самогонный аппарат. Права была Настасья Николаевна, которая считала, что самогон происходит именно из этой квартиры! Только твоя бабушка ничего не знала про потайную комнату.

– Что это значит? – строго спросила Олимпиада, как будто она была общественницей Парамоновой. – Что тут происходит?

Добровольский затолкал трубу обратно под верстак, подошел к столу и ткнул пальцем в белый порошок.

– Знаешь, что это такое?

– Кокаин? – проявила смекалку Олимпиада, вооруженная знаниями о том, что нынче все повально и повсеместно заняты подпольным производством и торговлей наркотиками.

Добровольский покачал головой.

– Это взрывчатка, – подумал и добавил: – Мне нужно поговорить с твоим кавалером. Он сейчас у тебя?

Парамонова смотрела телевизор. Шел уже десятый час, и нужно было ложиться спать, да и по телевизору ничего хорошего не показывали. Парамонова любила настоящие, правдивые кинофильмы, например «Радость и слезы», это тот, где Хуан-Антонио не узнает свою дочь Фелицию-Круазетту, а она влюблена в дона Марио, который на самом деле ее брат, но она об этом не догадывается, потому что Марио еще в младенчестве украли, а их мать Сесилия потеряла память. «Слон» тоже ничего, про шаха, который на самом деле был английский дворянин, но его родители оба потеряли память, и негодная кормилица Ханума продала его в рабство отцу нынешнего правителя, Ишид-Бею, а у того не было детей. То есть он не знал, что у него есть сын, потому что мачеха его третьей жены Биль-Ба-Шют скрыла от него рождение Фархада, а потом он ослеп и не мог признать своего сына, потому что единственной особой приметой у того была фамильная родинка на шее, но Ишид-Бей был слеп и не мог увидеть родинку! А Фархад все это время думал, что он раб, хотя воспитывали его как самого настоящего вельможу и он даже учился в Англии, и его собственная двоюродная сестра не узнала его, когда встретила на балу. И он тоже ее не узнал, а когда она в него влюбилась, решил бежать из-под гнета Ишид-Бея, но опоздал. Его короновали, а он мечтал соединиться со своей возлюбленной, несмотря на то, что она к тому времени уже упала с лошади и тоже потеряла память и никак не могла вспомнить, от кого она родила своего малютку!

Парамонова смотрела какую-то передачу, вовсе не такую интересную, как кино, маялась, но спать не ложилась.

Тамерлан прерывисто и хрипло дышал под креслом. Он был слишком толстый, на руки его взять просто невозможно. Он толстый и старый, с бельмом на глазу, и теперь Парамоновой казалось, что он очень похож на ее покойного мужа, хотя на самом деле Тамерлан напоминал сардельку на тоненьких ножках.

Парамоновой было грустно. Теперь ей почти всегда было грустно, и поговорить не с кем, и поругаться всласть тоже не с кем. По привычке она еще то и дело поминала покойника, когда обнаруживала не вынесенный мусор, носки под диваном или пачку папирос, затолканную за цветочный горшок.

– Ах ты ирод! – громко говорила тогда Парамонова, позабыв, что «ирода» уже похоронили. – Ах ты паршивец! Сколько раз тебе было говорено, чтоб не совал папиросы за цветы, а он все сует и сует!..

Тут она вспоминала, что «паршивец» помер, заливалась слезами, не слишком долгими, и садилась смотреть «Радость и слезы», «Девичье сердце» или «Измена и предательство».

Пока смотрела, все было хорошо, а как только кино кончалось, вновь вспоминалось страшное.

С мужем она прожила лет сорок пять, вышла замуж семнадцати лет от роду, да так и жила с ним. Не хорошо и не плохо, а в общем нормально, как люди живут, ни на что не жаловалась. Великовозрастные дочери уехали, одна в Казахстан, другая на Север, и Парамонова о них ничего не знала, кроме того, что они уже сорокалетние тетки, у них самих взрослые двадцатилетние дочери, ее внучки, – в Казахстане и на Севере, – и эти самые дочки примерно раз в пять лет намыливались в Москву. Парамонова их принимала, когда они были маленькие девчонки, но они очень быстро ей надоедали – шум, гам, возня, вещи какие-то повсюду, в ванную очередь, завтрак на всех готовь, потом обед им подай, одни убытки!..

Как-то так получилось, что дочери быстро перестали ездить и внучек перестали привозить, и Парамонова даже была довольна – теперь она с упоением говорила Любе из третьей квартиры, что «эти дети – такие сволочи!», и просила погадать. Люба гадала, и выпадала все время дама пик, и каждый раз Люба истолковывала это по-разному. Истолковывать-то истолковывала, а вон оно что вышло!..

Вышло так, что муж с крыши насмерть свалился и оставил ее одну на белом свете! Она так и думала о себе – сиротинка, одинокая, никому не нужная, дети – сволочи, а мужа прибрал господь, и теперь ей, одинокой, кое-как свой век доживать.

Парамонова никогда не верила ни в бога, ни в черта, всегда была «общественницей», и даже в один год назначили ее агитатором и дали на демонстрации нести транспарант в заводской колонне, но думать так про себя было «жалостливо», аж слезы наворачивались.

Тамерлан все сопел под креслом, ворочался, никак не мог устроиться, а Парамонова, пригорюнившись, смотрела телевизор. Передавали, как два депутата поссорились. Непонятно было, из-за чего они ссорятся, то ли один из них требовал легализовать проституцию, а второй не хотел, то ли тот, первый, требовал аборты запретить, а второй отказывался. Парамонова зевнула и подумала, что она бы всех проституток на сто первый километр выслала и обязала на тяжелых работах вкалывать, аборты бы запретила, а кто не послушался, того под суд, чего проще?.. И ссориться не надо.

Спать все еще было рано, и Парамонова решила попить кефиру. У нее был свежий кефир и полбатона из булочной на бульваре, когда брала, хлеб еще теплый был.

Как-то никогда ей не приходило в голову, что мужа своего она любила и жить без него ей тошно и неинтересно, потому что у них с Парамоновым все было совсем не так, как в «Ликах любви», «Радости и слезах» или даже «Измене и предательстве»! Никто не терял память, никто не узнавал другого под маской на карнавале, никто не делил наследство дона Педро! Но они всегда и во всем были единомышленниками, дружно не любили заводское начальство – а кто ж его любит?! Дружно ругали советскую власть, а потом, когда ее не стало, власть бандитскую и мафиозную. Отоваривали талоны, дрались в очередях, мыкались в собесе, занимая очередь с шести утра, чтобы добыть прибавку к пенсии, положенную по закону, между прочим!.. Проявляли бдительность, не любили приезжих, хоть каких, хоть молдаван, хоть чукчей, хоть этих, с Кавказа! Сколько раз Верочке говорили, что эта племянница доведет ее до гроба, украдет чего или наведет на нее, Верочку, рыночных бандюганов! Ну, выпивали, конечно, помаленьку и иногда на этой почве даже дрались, но Парамонова была сильнее, а Парамонов быстро успокаивался и засыпал и наутро ничего не помнил.

Хорошая жизнь, такая понятная, простая такая, как у всех, и вдруг она кончилась, и никакого интересу не стало – какое ей, Парамоновой, дело до белобрысой лимитчицы, которую Верочка держит в своей квартире?! Какое ей дело до того, что на бульваре пацаны из своих баллонов опять испакостили гадкими словами все лавочки? Раньше бы непременно к участковому метнулась, а нынче сидит вот одна, сиротинушка, и грустно ей, сил нет!..

Парамонова отвинтила крышку от кефирной бутылки – а раньше крышка была из тверденькой фольги, и ее нужно было продавливать внутрь! – и налила немного Тамерлану в тарелку, чтобы он тоже попил, вернулась в кресло и откусила от батона. С этим кефиром с батоном были связаны хорошие воспоминания о молодости. Она работала крановщицей и всегда так обедала – кефир и батон, и так вкусно было этим обедать, так здорово, и, главное, можно долго есть, никуда не спешить, потому что обеденный перерыв час, а батона с кефиром хватало примерно на полчаса, и еще оставалось время, чтобы поболтать с девчонками или просто посидеть на солнышке!

Тамерлан кое-как выбрался из-под кресла и, переваливаясь, пошел на кухню, зацокал по линолеуму когтями.

– Иди, иди, попей, – вслед ему сказала Парамонова, – свежий кефирчик, вку-усный!..

Тамерлан зашел на кухню, и слышно было, как он там лакает, шумно и неаккуратно.

Парамонова откусила от батона. Депутаты в телевизоре перестали ссориться, разошлись в разные стороны, программа кончилась, и началась другая, про писательницу. Этих писателей Парамонова терпеть не могла и считала, что все они как один тунеядцы вроде Женьки с третьего этажа. Ну, скажите на милость, что это такое за работа – сиди себе за столом да води ручкой по бумаге! Так месяцок поводишь, а тебе за это денежки – получи, мол, за свой тяжкий труд, дорогой товарищ писатель! Вот взять, к примеру, ее, Парамонову. Да она таких историй, о которых в книжках пишут, может сколько хочешь сочинить! Хоть сто, хоть двести! У нее в жизни чего только не было – и с бюрократами она боролась, и с «несунами», и в социалистическом соревновании побеждала, и «Знак Почета» ей вручали, всего не опишешь! А по телевизору ее никто не показывает!

Пока писательница стрекотала, какая она такая-сякая-замечательная, Парамонова доела батон, допила кефир и совсем омрачилась.

Что теперь делать? Батон съеден, кефира нет, кино кончилось, да еще Парамонов помер!..

Тамерлан захрипел на кухне, и это могло означать только одно – кто-то идет по лестнице. Парамонова прислушалась. Она знала шаги всех жильцов и была уверена, что это Липа со второго этажа тащится домой со своей работы. Или сама Липа, или ее хахаль. Вот до чего дошла современная молодежь без руководящей роли партии и правительства! Вот до чего, товарищи, дошла она, когда молодая девка с парнем нерасписанная живет, и никого не стесняется, и даже соседей не сторожится! Когда хочет, приходит, когда хочет, уходит, а у подъезда ее повстречаешь, так вылупит глаза свои бесстыжие и здоровается, вежливо так, как приличная!..

Шагов Парамонова не расслышала, зато в дверь позвонили.

Тамерлан изо всех сил напрягся, хрипло гавкнул и закашлялся.

– Принесло кого-то! – сказала Парамонова, страшно обрадованная тем, что кто-то пришел. Она выбралась из кресла, напялила тапки, не переставая ругаться, и зашаркала к двери. Хоть бы Люба пришла повечерять! Чайку бы попили, а потом она бы погадала, все не так грустно!

Парамонова зажгла свет, зажмурилась, потому что после полутьмы комнаты стало слишком ярко, глянула на себя в зеркало и отперла дверь.

– А-а! – воскликнула она и улыбнулась кокетливо. – Проходите, проходите до комнаты сразу!

– А у вас… собачка. Не кинется?

– Да нет, нет, куда ж ему кидаться, он старенький уже, дедок совсем! Проходите не стесняйтесь!

А может, и ничего, подумала взбодрившаяся Парамонова и даже в зеркало на себя глянула и поправила кудряшку на лбу. Не оставят добрые люди, вот в беде навещают ее, сиротку, и не так грустно, есть же вот понимающие, знают, как ей одиноко, и не оставляют…

Тут, на этой самой утешительной и славной мысли, и кончилась жизнь вдовы и сироты Парамоновой.

Ее сильно ударили сзади, так что она покачнулась, но не упала, а со всего маху ударилась виском об острый край шкафа. Виску стало больно, так больно, как не было еще никогда в жизни, и это оказалась такая безнадежная, такая смертельная боль, что сознание взорвалось и лопнуло, и в голове на одну секунду стало ясно и четко, и она поняла, что умирает, что эта боль – начало ее смерти, только начало, но остановить ее уже нельзя. «Добрый» человек, которому она так обрадовалась, пришел ее убивать, и сейчас убьет, и уже почти убил.

В следующий миг, очень короткий, ей стало нечем дышать, но от боли в лопнувшем сознании она не могла сопротивляться и слышала хрип, который издавало ее собственное сдавленное горло, и еще она успела подумать – неужели это случилось со мной? – с безмерным удивлением, и больше уже ничего не чувствовала.

Тамерлан сипел, кашлял, лаял и пытался прогнать того, кто сделал что-то нехорошее с его хозяйкой, но он был очень стар, и его старческое сердце разрывалось от ужаса, и поделать он ничего не мог.

Очень быстро он понял, что все кончено, и, подгребая деревенеющими лапами, из последних сил пополз, вытянулся и замер.

– Откуда?! Откуда взрывчатка?!

– Вот отсюда, – Добровольский показал на плотный квадратный пакет, валявшийся на столе.

– Почему ты думаешь, что это взрывчатка?!

– Потому что я знаю.

Олимпиада никак не могла взять в толк, что такое он говорит.

– То есть под носом у дяди Гоши кто-то что-то делал со взрывчаткой, а он даже не знал?!

Добровольский отряхнул руки.

– Липа, – сказал он с некоторым раздражением. – Возьми себя в руки. Ничего такого не происходит, от чего можно потерять разум. Дядя Гоша собирал здесь взрывные устройства. Вот тебе и начинка, видишь? – Он потряс какой-то ящик, полный гаечек, болтиков и обрезков от железок. – Все яснее ясного!

– Дядя Гоша не мог… – начала Олимпиада и осеклась.

Все действительно было яснее ясного, как выразился Добровольский.

– Он делал взрывные устройства, а потом что-то случилось. Может, он стал не нужен или слишком опасен, и его решили взорвать вместе с этой его… мастерской. Ему дали по голове и оставили здесь. – Добровольский говорил быстро и будто сам с собой. – Мне необходимо выяснить, имелся ли на том взрывном устройстве таймер, или оно было настроено на удар или на замыкание проводов. Скорее всего, таймера не было. Труп должны были найти, перевернуть, переложить, и тогда устройство сработало бы. Если бы оно сработало здесь, дом взлетел бы на воздух, ничего не осталось бы. Но его кто-то прислонил к твоей двери. Заряд был не слишком сильный, и тело сверху ослабило взрыв, и никаких серьезных разрушений не последовало. О, черт!

Добровольский проворно шарил по полкам и столам, Олимпиада не сводила с него глаз.

– Что-то должно было тут остаться, какие-то записи, адреса, хоть что-нибудь!

– Что?!

– Ну, хотя бы денежные расчеты. Он должен был получать за свои услуги очень много денег. Я хочу знать, где эти деньги. Там должны быть записи или хоть что-то!

– Наверное, в сейфе.

– Наверное.

Где-то очень далеко лаяла собака, и Олимпиада подумала, что к Парамоновой кто-то пришел.

– Утром в ту субботу в его квартире разговаривали, я сам это слышал. Парамоновы сказали, что разговаривать никто не мог, потому что к нему никто не приходил. Как видно, приходил! И этот кто-то знал про лабораторию, взрывчатку и знал, как заминировать человека, а это не слишком просто!

– Не просто? – переспросила Олимпиада. Добровольский мельком глянул на нее. Он сидел на корточках перед сейфом и копался в своей сумочке, похожей на косметичку, которую принес с собой.

Олимпиада несколько секунд смотрела ему в глаза, а потом сказала:

– Мы должны позвонить в милицию.

– Нет. Не должны.

– Как?!

– Мы не сможем объяснить своего присутствия в этой квартире. Я не хочу давать… ложные показания, а в этом случае придется.

– Но мы должны!

– Я найду способ известить власти, – сухо сказал Добровольский. – Но не сию секунду.

Собака перестала лаять, видно, Парамонова ее успокоила.

– Павел, у нас, в Москве… то и дело происходят взрывы. На Садовом кольце даже щиты развесили – ваш звонок свяжет террористам руки!

– Ты хочешь связать руки террористам?

– Да! – громко заявила Олимпиада. – Да, хочу!

– Даже если закон в данном случае будет не на твоей стороне?

– Почему не на моей?! Что ты придумал?!

– Я ничего не придумал. Я совершенно точно знаю, что тебя тут же арестуют за… соучастие или причастность, я не помню толком, как это называется по-русски. Ты очень подозрительно себя ведешь. Ты забираешься в чужие опечатанные квартиры, находишь в них взрывчатку, а потом сообщаешь в полицию, которая при осмотре помещения ничего такого не нашла! Я вообще очень удивлен, что тебя не задержали в самый первый раз, когда слесарь оказался возле твоей квартиры!

Олимпиада сжала кулаки. Она не желала его слушать. Он говорил ужасные и несправедливые вещи, да еще так, как будто она и вправду была в чем-то замешана. Но он же знает, что это не так!

Она только открыла рот и собралась сказать что-то такое, что навсегда сбило бы его с этого невозможного, уничижительного тона, но он не дал ей произнести ни слова.

– Не мешай мне, – приказал он. – Я должен разобраться сам, а я пока ничего не понимаю! Кроме того, боюсь, что дело будет очень затруднено, если в него вмешаются русские власти.

– Да кто ты такой, чтобы разбираться?! Или ты думаешь, что если у тебя дипломатический паспорт…

– Я комиссар швейцарской финансовой полиции, – сказал он так, словно сообщал, что он экскурсовод в краеведческом музее. – Я хочу знать, с чем связаны все эти необъяснимые вещи, которые происходят вокруг меня.

– Кто?! – пронзительно переспросила Олимпиада. – Кто ты?!

Добровольский не стал повторять. Сейфовый замок в данный момент интересовал его гораздо больше, чем Олимпиада. К счастью, он был прост, и открыть его не составляло никакого труда.

Замок щелкнул, открылся, и оказалось, что в сейфе почти ничего нет. Добровольский вытащил на свет довольно худосочную пачечку евро, еще одну, потолще, долларов, записную книжку и проколотый дыроколом паспорт советских времен на имя Племянникова Георгия Николаевича.

– Негусто.

– А что ты ожидал найти? – язвительно спросила Олимпиада, которая все еще никак не могла прийти в себя после известия о том, что он международный Шерлок Холмс. – Явки, пароли, чужие дачи?

– Почему дачи?

– Потому что это песня такая, – буркнула Олимпиада. – Ее поет группа «Високосный год».

– Хорошо поет? – рассеянно переспросил Добровольский.

Он пролистал записную книжку и затолкал ее в свою сумочку. Вряд ли сейчас, с ходу он вычитает в ней нечто полезное и все объясняющее! Придется заняться ею позже и со всем вниманием.

– Почему милиция не нашла эту комнату, Павел, а ты нашел?

– Вот ты спросила! – удивился Добровольский, аккуратно сложил деньги в сейф, закрыл дверцу и стал опять копаться с замком. – Не нашла, потому что не искала. Как тебе такое объяснение?

– А ты что, искал?

Он пожал плечами.

– Меня учили в правильном месте. – Замок щелкнул, Добровольский подергал дверцу, проверяя, заперта ли, и поднялся с корточек. – Я умею искать.

– Нам нужно уходить, пока нас здесь не застали.

Может, потому, что он так хвастался перед Олимпиадой своей школой, а может, потому, что он был твердо уверен, что источник опасности находится вне этого дома – вряд ли слесарь-подрывник продавал свои устройства кому-то из соседей! – но Добровольский все пропустил.

Безошибочное чутье его подвело – словно в доказательство того, что оно вполне может быть и ошибочным, что нет правил без исключений.

Он услышал движение за дверью только в последний момент, когда уже ничего нельзя было поделать.

Он стоял далеко, далеко и от двери, и от Олимпиады, и увидел только, как в проеме за ее спиной что-то мелькнуло, темное и трудноопределимое.

– Липа!

Она еще только оборачивалась, она даже не успела ни удивиться, ни испугаться. В воздухе что-то будто коротко свистнуло, лампочка всхлипнула, и в разные стороны брызнули осколки стекла, уже невидимые, потому что сразу стало темно, так темно, что мозг не спохватился перенастроиться и перед глазами моментально поплыли желтые и фиолетовые круги.

Добровольский больше не видел Олимпиаду и только услышал удар, показавшийся оглушительным, звук падающего тела, потом лязг – и наступила уже такая темнота, темнее которой не бывает.

Тетя Верочка капризничала и после картошки с селедкой захотела «вкусненького». Люсинда подумала-подумала и предложила нажарить оладий.

Тетя Верочка поджала губы и уставилась в окно, которое уже было законопачено на ночь железными ставнями.

Эти ставни Люсинда ненавидела. В Ростове она даже штор никогда не закрывала. У нее была розовая кисея, собранная бабушкой «на нитку», на окне и – пологом – над кроватью. Летом, когда светило солнце, вся комната была розовой, как будто Люсинда жила внутри флакона с розовыми духами. И зимой от этого веселого цвета было не так уныло, а в Москве приходилось жить с серыми железяками, не пропускающими ни света, ни воздуха.

Ну и что, ну и ладно, она уж давно привыкла. Вот без гитары она никак не привыкнет, придется, видно, новую покупать и просить Липу, чтобы у себя держала, потому что тетя Верочка так радовалась, когда гитара погибла, так радовалась и все повторяла, что «туда ей и дорога», и Люсинда поняла, что новой она просто не переживет.

Ну и ладно, может, Липа разрешит. Она добрая, Липа!..

– А чего же? – спросила Люсинда, когда Верочка отвернулась к окну. – Может, гренков? У нас белого хлеба много.

Тетя Верочка не хотела гренков, тетя хотела торт.

– Да где ж его взять? – искренне удивилась Люсинда. – У нас нету!

А вот если бы она, Люсинда, была заботливой племянницей, она бы торт купила. Могла бы и подумать о тетушке, у которой в жизни никаких радостей нет, и сидит она, запертая в четырех стенах, сторожит имущество, как собака цепная, и никто о ней не заботится, даже торт никогда не купит!

– Да куплю я, – растерялась Люсинда, которой купить торт не приходило в голову. – Завтра с работы поеду и куплю, вот честное благородное слово!

Тетя Верочка завтра не хочет. Она желает сейчас. Завтра племянница вполне может не утруждаться, потому что она никакого торта, ясное дело, не захочет! Ей раз в жизни захотелось, а нету!..

– Поздно уже, – сказала Люсинда осторожно. – Булочная закрыта. Куда я за ним пойду, за тортом-то!

Верочка еще сильнее поджала губы и опять стала смотреть в окно. Люсинда все-таки надеялась отвертеться от торта, потому что идти придется не близко, на Чистопрудный бульвар, в супермаркет, а там все дорогущее, ужас!

– Тетя Верочка, так я завтра привезу, а? У нас там пекарня рядом, все свежее, с пылу с жару, «наполеончик» такой, пальчики оближешь! А, тетя Верочка? Хорошо?

Тетя не отвечала, смотрела на ставни.

Все, поняла Люсинда. Надо идти в супермаркет на бульвар. Ничего не попишешь.

– Да я и сегодня могу, – бодро сказала она, прошлепала в прихожую и стала обуваться. – Вам какого хочется, вафельного или бисквитного, тетя Верочка?

Конечно, бисквитного, что это еще за вафельный! Вот раньше вафельный был – объеденье, а сейчас это и не торт вовсе, а так, один хруст, только на зубах скрипит.

– Хорошо! – прокричала Люсинда. – Ждите, скоро буду!

Она вытащила из кармана деньги, которые всегда носила «просто так», не признавая никаких кошельков – кошелек-то вытащить легко, а ты попробуй вытащить, когда они у меня все по внутренним карманам рассованы! – пересчитала и огорчилась. Денег было мало – вот как подкосила ее куртка, за которую отказался скинуть проклятый Ашот! На торт хватит, а до зарплаты еще ждать и ждать, не дождешься!

Может, к Липе подняться, попросить у нее этих самых «курасанов», а тете Верочке сказать, что торта в магазине не было? «Курасаны» ей наверняка понравятся! Пожалуй, это отличная мысль. И ходить никуда не надо, и можно у Олимпиады посидеть!..

Хотя нет. Нельзя. У нее жених на диване спит, а он ее, Люсинду, ни за что в дом не пустит, еще беда выйдет.

То, что может выйти беда, Люсинда теперь знала совершенно точно. Наверняка выйдет.

Она вышла на площадку и старательно, на все три замка, заперла дверь в тети-Верочкину квартиру.

Может, и впрямь в Ростов уехать? Может, права Олимпиада? Станет она, Люсинда, жить дома, выйдет замуж, родит беленькую девочку, похожую на нее саму, а когда той исполнится шесть, отдаст ее в балет и «на музыку»!

Не-ет, закричал кто-то внутри у Люсинды. Не-ет, ни за что!

Никогда! Балет, музыка, а дальше что, как любила спрашивать Олимпиада?! Рынок, палатка и Ашот?! Только не это!

И так Люсинде стало жалко свою дочечку, свою маленькую девочку, свою зайку, что от горя она даже всхлипнула.

И накликала.

Пока она утирала нос, соседская дверь открылась и показался Ашот – не к ночи будь помянут. Люба провожала его, и вид у нее был довольно сердитый – мало дал, что ли?

– Далеко собралась? – с ходу спросил Ашот. – На ночь глядя?

– А тебе-то что? – из-за его спины спросила Люба. – Идет девушка и пускай себе идет, и ты иди.

– А ты не встревай, – ласково сказал Ашот Любе. Так ласково, что она попятилась. – Я тебе не за то деньги плачу, чтобы меня, как мальчишку, вокруг пальца!..

– А ты меня лучше слушай, – огрызнулась Люба. – И приезжай почаще. А то что такое?! Пришел на пять минут, и, здрасти-пожалуйста, побег уже!

– На сколько мог, на столько и пришел, – все так же ласково сказал Ашот, не отпуская взглядом Люсинду. – Хоть на пять, хоть на две, ты знай свое дело!

Возмущенно бормоча, Люба закрыла свою дверь, и Люсинда моментально оказалась безо всякой поддержки.

Нужно уходить очень быстро. Так быстро, чтобы он не успел ничего сказать. А то хуже будет.

Люсинда ринулась вниз по лестнице, но у самой двери он ее перехватил. Он был небольшого роста, с покатыми плечами, но жилистый и довольно сильный.

– Куда бежишь, слушай? – спросил он, и обезьянья волосатая лапка крепко сжала ее локоть. – Куда торопишься? Свидание у тебя?

– В супермакрет, – сказала Люсинда. – Тете Верочке за тортом.

– Ай, зачем обманываешь?! Нехорошо обманывать!

– Да что мне тебя обманывать! Я правду говорю.

Ашот прищурился. На лысине у него проступил пот, Люсинде было видно, как он блестит.

– Садись, подвезу.

– Да не, не надо, я сама!

Она еще пыталась изобразить дурочку, как-то отвертеться, но уже было понятно, что на этот раз все плохо, гораздо хуже, чем обычно, потому что Ашот разозлен, разозлен всерьез, и Люба что-то там напортачила, а именно она всегда говорила ему про Люсинду – не трогай!

– Садись, говорю, – настойчиво сказал Ашот и тяжело поглядел на нее. – Подвезу.

На улице было совсем темно и ветрено, как бывает в марте, когда зима вот-вот сломается, вот-вот, еще немного, и весна победит, но пока еще не понятно до конца, кто кого, пока еще они борются, и то одна одолевает, то другая.

Боком к подъезду, очень близко стояла какая-то большая машина, Люсинда не разглядела какая, да она и не понимала толком в машинах. Ашот всегда въезжал почти в подъезд – истинный хозяин жизни!

– Давай-давай, иди, иди! – Он крепко держал ее, локоть не выпускал, а Люсинда делала попытки освободиться, пока еще слабые, не слишком настойчивые, потому что понимала – как только она начнет вырываться всерьез, а он всерьез будет ее не пускать, настанет ей конец. Нужно как-то ловко выкрутиться, выйти из положения, быстро придумать что-нибудь, ну, например, что живот у нее болит или что-то в этом роде, но, как назло, ничего не придумывалось, то ли от страха, то ли потому, что она уже сто раз придумывала!

Машина мигнула, щелкнули замки в дверях. Ашот, придерживая Люсинду и косым глазом контролируя каждое движение, подтаскивал ее к двери, а она не шла.

– Да ладно, ну чего ты, чего!.. – бормотал он с сильным акцентом. – Девушка ласковая должна быть, а ты не ласковая, я тебе колечко подарю, только вчера купил, с камушком, специально для тебя купил!..

– Да не надо мне ничего, – яростно пробормотала Люсинда и дернула руку. Затрещала ткань. От неожиданности или потому, что она была сильной, он выпустил рукав, и Люсинда отпрыгнула обратно к подъезду.

– Вот и езжай себе, – выпалила она скороговоркой, – а я своей дорогой пойду. Понял?

Лицо у хозяина жизни потемнело, налилось кирпичным цветом, и в свете фонаря это было страшно.

– Ты что? – спросил он и сделал шаг к ней. – Ты что со мной играешь? Со мной нельзя играть! Я с тобой по-честному, а ты со мной как? Проститутка русская! А ну давай в машину, быстро!

– Не пойду, – твердо сказала Люсинда и отступила еще на шаг. Спасительный подъезд был близко, только куда бежать?! Домой?! Она отпирать будет три часа, а на звонок тетя Верочка ни за что не откроет! Звонить соседям? Ничейная баба Фима глуховата, да и толку от нее никакого, Люба, впавшая к Ашоту в немилость, тоже вряд ли ей поможет, а на плановика надежды никакой. Он был круглый, гладкий, носил очки и всех поучал – разве такой спасет!..

– Куда пошла-то? Куда? Куда бежишь? Завтра же ко мне обратно прибежишь, на колени встанешь, чтобы на работу взял! – Ашот говорил и медленно наступал на нее. – Давай полюбовно, говорю же, колечко подарю!

– Да отстань ты от меня, – бормотала Люсинда, – у тебя жена, дети, лысина вон! Чего ты ко мне прицепился?!

– А ты не знаешь, чего? Недотрога, что ли? Так я тебе сейчас покажу, чего!

– Отстань от меня.

– Ну, приди завтра на работу, попробуй только! Садись в машину, быстро, сучка крашеная! Прошмандовка базарная!

От того, что он ее обзывал, у Люсинды загорелись щеки. Хоть она и работала на рынке, а оскорбления всегда были для нее… тяжелы. Никак она не могла привыкнуть.

– Не сахарная, не растаешь! Тебя кто на работу взял? Тебе кто деньги платит? Ты должна отрабатывать!

– Я свои деньги с лихвой отрабатываю! Ты на мне каждую неделю такой навар делаешь!

– Я тебя, суку, сколько лет держу, а расплачиваться когда будешь? За мою доброту? Да стоит мне позвонить только, и тебя менты из Москвы выбросят, б…ь! – И добавил пару совсем уж невозможных слов, а потом кинулся на Люсинду, схватил и поволок.

Она молча сопротивлялась.

От него пахло луком и еще какой-то дрянью, он сопел прямо ей в лицо, выкручивал руки – больно! – и ногой подпихивал ее ноги, так что у нее подламывались колени. Она была высокой и сильной, и у него не получалось ее тащить, и тогда, коротко и страшно размахнувшись, он ударил ее по лицу, по скуле и, должно быть, по глазу, потому что глаз взорвался и потек по лицу, а на том месте, где он был, осталась дырка, и в ней было горячо и невозможно как больно!

От отчаяния и боли Люсинда рванулась и вырвалась, и вбежала в подъезд, но он уже настигал ее, был уже почти рядом, и тогда она увидела веник. Веник стоял в уголке, за дверью. Она схватила веник, повернулась и, почти ослепшая от боли и вытекшего глаза, стала лупить веником по ненавистной смуглой физиономии, по рукам, по всему, куда доставала.

– Су-ука!..

Ашот закрылся рукой, и она побежала вверх по лестнице, придерживая свой глаз, который, оказывается, не вытек, а словно болтался на веревочке, и его приходилось придерживать, чтобы не упал, потому что изнутри его будто выталкивал раскаленный прут.

– Стой, стой, убью, б…ь!

Она неслась вверх, ничего не видя, выскочив на площадку второго этажа, заколотила в Липину дверь.

– Стой, сука!

Дверь подалась, Люсинда ввалилась в квартиру, с той стороны налегла и быстро заперла на замок и еще щеколду задвинула.

Снаружи в дверь словно ломился людоед – все стена сотрясалась и ходила ходуном.

– Открывай, все равно достану! Открывай, б…ь! – И мат, мат, мат, какого Люсинда даже на своем рынке не слыхала.

Она тяжело дышала, в груди у нее жгло, стальной прут протыкал мозг и, кажется, вылезал из затылка, а с той стороны ломился Ашот.

– Липа! – закричала Люсинда. Пот тек, заливал глаза, которые сильно щипало, но это означало только одно – они целы, целы!.. – Липа, помоги!!

– Открывай, зараза!.. – И новый удар, сотрясший стены.

Никто не шел ей на помощь, и, придерживая дверь спиной, она нагнулась, отчего стальной прут вылез совсем, и стала тащить обувную полку, чтобы забаррикадировать дверь. Вряд ли обувная полочка могла ей помочь, но Люсинда тащила изо всех сил, ожидая нового удара!

На площадке вдруг стало тихо, и чей-то голос сказал очень корректно:

– Добрый вечер.

Люсинда приникла ухом к двери, послушала, а потом заставила себя посмотреть в «глазок».

Ашота не было видно, а по лестнице шел плановик Красин, и вместе с ним шло Люсиндино спасение! Вот он остановился на площадке, сделал удивленное лицо и спросил громко:

– Вам Олимпиаду Владимировну нужно?

Ашот что-то пробормотал в ответ, Люсинда не расслышала. Красин стоял и не уходил. Он не уходил и чего-то ждал!

Ашот – искривленный в «глазке», как в кривом зеркале – прошел перед ней, глянул на дверь. Она отпрянула, хотя он точно не мог ее видеть, и с силой ударил ногой в косяк.

– Ну встретимся завтра! – тихо и зловеще пробормотал он, приблизив ненавистное носатое лицо к самой двери. – Ну, придешь ты завтра на работу, целка, б…ь!

И пропал с площадки. Владлен Филиппович постоял еще немного, недоуменно пожал плечами, подошел и позвонил.

– Олимпиада Владимировна?

Люсинда решила, что ни за что не откроет, ни за что!..

Красин постоял, позвонил еще раз, помялся – она отлично видела, как он мнется, – и стал спускаться.

Стукнула подъездная дверь, и все затихло.

Тут Люсинда заплакала. Плакала она недолго, а потом кинулась к зеркалу. Глаза были на месте, только один сильно краснее другого и как будто меньше.

– Слава богу, – прошептала она. – Слава богу! Липа, Липа, это я, Люся! Ты где?

Никто не отозвался, и она, споткнувшись о вытащенную обувную полку, вошла в комнату. Никого не было. На диване валялся смятый плед, и никаких признаков жизни.

– Липа, ты дома? Это я, Люся!

Никто не отозвался, и было совершенно ясно, что никого нет, но дверь-то, впустившая и прикрывшая Люсинду, была отперта!

– Лип, тебя нету, что ли?

За окном взвизгнули тормоза, и она, подкравшись к окну, вытянула шею и осторожно выглянула.

Черная машина крутанулась на льду, будто танцевала какой-то странный танец, зажглись тормозные огни, разлетелся снег, и, выровнявшись, автомобиль рванул с места и пропал за углом дома.

Разгневанный Ашот отбыл в неизвестном направлении.

Господи, что она станет делать завтра, как пойдет на работу?! Ведь он не простит ей! Нет, не простит, хотя ничего такого она не сделала! И вот ведь странность какая, за что он обзывал ее сукой и проституткой – как раз за то, что она не была ни той, ни другой?!

Она опять было заплакала, но быстро остановила себя – нельзя, нельзя, да и глаз болит, кажется, даже сильнее, чем прежде!

Тут она вспомнила, что у Олимпиады нынче ночует ее кавалер, перепугалась, кинулась к двери и остановилась. Было совершенно понятно, что в квартире никого нет. Но ведь он был! И куда делся?!

Люсинда еще поглядела в окно, не появилась ли темная машина, но все было тихо, только раскачивался фонарь на цепи, и от угла дома то появлялась, то пропадала тень. Люсинда никогда ее не видела, потому что тетя Верочка всегда задвигала железные ставни. Она боялась воров.

Нужно убираться подобру-поздорову, пока Олимпиадин жених не пришел и не вызвал милицию, потому что в квартиру забрались воры.

А это никакие не воры, это она, Люсинда!

Выходить на площадку было страшно, и она долго смотрела в «глазок», а потом двигала тумбочку и опять смотрела.

Ну, делать нечего, больше ждать нельзя.

Люсинда отперла замок, прислушалась и еще постояла немного.

На площадке никого не было – господи, благослови Владлена Филипповича Красина, дай ему здоровья и всяческого благоденствия!

Люсинда Окорокова выскользнула из двери, покрутила замок, так чтобы вышел «язычок», и захлопнула ее за собой. Потом толкнула, проверяя. Дверь закрылась.

Она побежала было вниз, но тут вдруг заметила, что дверь в квартиру Парамоновых открыта, да еще довольно широко открыта!.. В этом была очень большая странность, потому что Парамоновы никогда не держали дверь открытой, всегда, как и тетя Верочка, запирались на все замки и еще цепочку навешивали! Да и вообще, что такое – куда ни ткнись, все двери в доме открыты!

Люсинда – она была «боевой девчонкой», ее так в Ростове все называли! – вернулась, осторожно подошла к двери, за которой горел мирный свет, и сказала:

– Эй, хозяйка, у вас дверь отперта, как бы вещи не поуносили!

Никто не ответил, и Люсинда вошла в прихожую. Сейчас залает парамоновская собака Тамерлан, скандальная такая собака, даром что слепая и глухая, а чуяла хорошо.

Никто не залаял.

– Хозяйка! Или вы чего? Спите, что ли?!

Люсинда оглянулась на площадку и вошла.

Войдя в комнату, она остановилась как вкопанная, медленно подняла руку и зажала рот.

На крюке от люстры, так, что люстра скособочилась в сторону, висел труп Парамоновой в халате. Одна тапочка болталась на вытянувшейся в судороге ноге, а вторая валялась под трупом. Рядом с тапочкой на боку лежал мертвый Тамерлан.

Олимпиада открыла глаза. Вокруг было черно, совсем ничего не видно, и она решила, что спит и думает, что проснулась. Иногда такие сны ей снились – когда она просыпалась в полной уверенности, что все происходит на самом деле.

Она опять закрыла глаза и решила, что будет спать дальше, пока не проснется окончательно.

– Липа!

– Я сплю, – сказала она.

– Липа!

Она же сказала, что спит! Зачем к ней приставать, когда она спит!

Она поднялась на локтях. Локтям было жестко и неудобно. Олимпиада открыла глаза, поняла, что так и не открыла, – чернота была совершенно одинаковой, что с открытыми, что с закрытыми глазами, – и промычала:

– М-м-м?..

– Липа, приди в себя.

– Я в себе, – пробормотала она, поняв, что очень хочет пить. Так хочет, что во рту все слиплось и сухое небо шелестит о сухой язык. Она сглотнула воображаемую слюну, по горлу прошла судорога, и вдруг сильно затошнило.

– Липа, я здесь. Ничего не бойся.

Голос был очень знакомый и незнакомый одновременно. Только вот она никак не могла вспомнить, кому он принадлежит. Она прилежно вспоминала некоторое время. Так прилежно, что даже тошнота отступила. Откуда-то появился и очень быстро пропал Олежка. Потом еще кто-то, кажется, именовавшийся старшим лейтенантом Крюковым, но он вообще прошел стороной, и наконец явился здоровенный мужик в куртке «кантри кэжьюал» с огромными ручищами. Ручищи взяли ее за бока и подняли из лужи так, как будто она совсем ничего не весила.

Вот бы сейчас обратно в ту лужу – лежать себе и пить из нее, долго, со вкусом, чтобы ледяная вода длинно стекала по горлу, стекала, стекала…

– Я хочу пить, – пробормотала Олимпиада, – сейчас умру.

– Закрой глаза.

Она хотела сказать, что они у нее и так закрыты, но все-таки сделала какое-то движение – может, и вправду закрыла.

Темноту, как лезвием опасной бритвы, рассек длинный и узкий луч, такой яркий, что слезы брызнули из глаз, и в горле сразу стало не так мучительно сухо, зато солоно.

Большой человек, сопевший, как медведь, ходил у нее за спиной, что-то двигалось и гремело, и вскоре под носом у нее оказался пластмассовый электрический чайник.

Олимпиада Владимировна обеими руками схватила его, прижала к губам, запрокинула и стала пить. Вода в чайнике была тепловатая, со странным привкусом, должно быть, застоявшаяся, но она пила и думала, что ничего вкуснее не пила никогда в жизни! Крышка чайника мешала ей, лезла в ухо, но все равно – какое наслаждение пить, просто пить, чтобы вода стекала по горлу и попадала внутрь!

Она оторвалась от чайника, тяжело дыша.

– Что случилось?

– Тебя ударили по голове. Я… не успел это предотвратить.

– Кто? Кто ударил меня по голове?!

– Я не заметил. Он кинул чем-то в лампочку и ударил тебя. Он или она.

– Она?!

– Я же сказал, что не заметил. – В голосе Добровольского было раздражение, а лица его она не видела, потому что фонарь он выключил. – Это мог быть кто угодно, он или она. Вставай. Ты можешь встать?

– Он нас здесь запер?! – дрожащим голосом спросила Олимпиада, решительно не признавая того, что могла быть «она». – В этом… бункере?!

Тут она все вспомнила, и ей стало страшно. Так страшно, как никогда в жизни.

Ей не было так страшно, даже когда она, словно в замедленной съемке, смотрела, как переворачивается в воздухе тело и падает, падает, и понятно, что в следующую секунду грянет взрыв, и неизвестно, останется ли что-нибудь после этого взрыва!

– Мы должны выбраться отсюда как можно скорее.

– А дверь? – дрожащим голосом спросила Олимпиада Владимировна. – Дверь… закрыта?

– Yes, – ответил Добровольский. – Она закрыта, она металлическая, с этой стороны на ней нет никаких отверстий. Про дверь можно забыть. Нужно искать другой путь.

– Какой путь?!

Он не ответил, только рука, державшая ее спину, убралась. Олимпиада покачнулась.

– Возьми.

– Что взять?

В ладонь ей сунулось что-то металлическое, сильно нагретое.

– Нащупай кнопку и нажми.

Твердое и металлическое оказалось фонарем, и лезвие света опять ударило по глазам так, что они заслезились. Олимпиада сморгнула слезы, и очертание яркого круга на потолке стало четким.

– Нажми сильнее, Липа.

Она послушно нажала сильнее, и свет из острого стал рассеянным и мягким. После полной черноты казалось, что очень светло, как в театральном фойе, когда в антракте вдруг зажигаются все лампы.

– Нам нужно выбраться отсюда как можно скорее. Никто не придет нам на помощь, я даже телефон с собой не взял! Давай, Липа. Помогай мне!

Сжимая в руке фонарь, она поднялась. Голова была будто чужая, она потрогала ее свободной рукой, проверяя. На ощупь понять ничего было нельзя.

– Он решил нас здесь… замуровать? Чтобы мы умерли от голода и жажды, да?

– Нет.

Она помолчала. Добровольский чем-то шуровал у дальней стены.

– Что значит – нет?

– Здесь трудно умереть от голода и жажды. Вон водопроводная труба, и еще холодильник у двери.

Она оглянулась – и вправду холодильник.

– А зачем он нас запер?

– Пока мы здесь, у него полная свобода действий. Он может прямо сейчас позвонить в полицию, и следующие несколько лет мы будем доказывать властям, что вовсе не мы в этой комнате занимались изготовлением взрывных устройств на пару с покойным.

– Но это же не мы!

– Я знаю, – согласился Добровольский. – Но власти не знают. А мне не хотелось бы ближайшие годы провести в русской тюрьме. А тебе хочется?

Нет, и Олимпиада Владимировна не хотела тоже.

Она держала фонарь так крепко, что рука тряслась от напряжения и свет плясал по углам.

– Липа, положи его вон туда и помоги мне.

Олимпиада положила фонарь и даже придержала его, когда он вдруг покатился. Соображала она по-прежнему плохо.

– Давай. Осторожно снимай все со стола и относи к той стене. Ты поняла меня, Липа?

Конечно, она поняла, чего ж тут непонятного! Нужно просто снимать со стола странные предметы и коробки, в которых была взрывчатка, и нести к «той стене»! Яснее ясного.

Двумя руками она взялась за какой-то ящик, охнула от тяжести и поволокла его.

– Бери что полегче, – распорядился Добровольский.

– А что полегче?

Ответа на это не последовало, и Олимпиада продолжала таскать. В висках у нее сильно и мерно стучало.

– Что происходит? – вдруг громко спросила она, остановившись. – Что происходит в моем доме?! Кто делает все эти пакости?! Разбойники?! Террористы?!

– Мы выясним, – пообещал Добровольский. – Я тебе обещаю.

И она поверила. Конечно, они выяснят, раз он так сказал. Невозможно ему не верить, он же не Олежка! Им бы только выбраться отсюда, хотя как это сделать, когда металлическая дверь захлопнулась и заперла их, как в мышеловке!

Кажется, у Агаты Кристи был рассказ с таким названием. Или с каким-то другим?

Если я выберусь отсюда и меня не посадят в тюрьму, как пособницу террористов, я перечитаю все детективы, вдруг пообещала она себе. Я больше ни слова не скажу Люське, которая только и делает, что их читает, и да простит меня большой русский писатель Михаил Морокин, который так же презирает детективы, как и я сама!..

– Липа, давай! Берись за тот край!

Она послушно взялась за край стола, и Добровольский моментально закинул его на другой стол, побольше, с которого сам растаскал все барахло. Олимпиада только в последнюю секунду успела отцепиться, а то бы он и ее закинул!..

Склонив голову, он критически оценил сооружение, что-то прикинул и еще воздвиг на верхний стол утлый офисный стульчик, на котором, видимо, сиживал дядя Гоша, когда мастерил свои смертоносные игрушки!

– Так. Теперь мне нужно, чтобы ты держала стул очень крепко, иначе я свалюсь и сломаю себе шею.

– Ты собираешься туда лезть?!

– Липа, – сказал он нетерпеливо, – стены мы не разберем и дверь не откроем. Позвонить нам неоткуда, телефона нет. Путь у нас только через крышу, и времени очень мало. Если он вызвал полицию, она приедет очень быстро, они уже привыкли сюда ездить как на работу.

– Ты собираешься разбирать крышу?!

– Липа.

Она изучила сооружение – стол, на нем еще стол, а сверху вращающийся офисный стул. Выглядело не слишком надежно. То есть совсем ненадежно! Тем же взглядом Олимпиада оценила Добровольского.

Он тяжело дышал – то ли от усилий, то ли от того, что духота сгущалась ощутимо, и было совершенно ясно, что сооружение его не выдержит, даже если он похудеет в застенке ровно в два раза.

– Придется ждать, пока ты похудеешь, – тоном Кролика сказала она Винни-Пуху.

Он подумал.

– А сколько ждать?

– Неделю!

И они улыбнулись друг другу.

У них были разное детство, разные родители, даже страны разные, только книжки одни и те же.

– Подсади меня, – велела решительная Олимпиада Владимировна, примерилась и встала на колени на нижний стол. – И держи, ради бога!

Добровольский, который не ожидал от нее никаких таких геройств, странно хмыкнул, как бы по-новому оценивая ее.

Придерживая ее одной рукой за лодыжку, другой он плотно ухватил стол, который даже от ее веса ходил ходуном.

– Отпусти, щекотно, – велела Олимпиада, дернула ногой и осторожно полезла на второй. Офисный стульчик зашатался, закрутился и чуть не упал.

– Липа, осторожнее!

– Это стол, – пропыхтела она сверху, – на нем едят. Это стул, на нем сидят. Павел, держи меня!

– Я стараюсь.

– А чем я буду пилить крышу? Или что я должна делать? – Она стояла на коленях на стуле, который крутился во все стороны, но до потолочных балок было еще довольно высоко, и стало понятно, что придется вставать на ноги, и Добровольский вдруг подумал, что вряд ли удержит ее, если она начнет падать.

– Пилы нет, – сказал он.

Задрав голову, он смотрел, как она пытается встать на ноги на шатком стуле. Обеими руками он держал основание стула, не давал колесикам ездить, но это мало помогало.

– А что есть?

– Топорик.

– Мне придется ее рубить?

Она не сможет ни размахнуться, ни как следует ударить, подумал Добровольский. Она стоит, согнувшись в три погибели, и как только размахнется, стул повернется и она упадет. Упадет.

– Слезай, – приказал он. – Слезай, ты не сможешь. Придется искать другой путь.

– Дай мне этот твой топорик, – балансируя на дрожащих ногах, как канатоходец под куполом цирка, велела она.

– Ты не сможешь, Липа. Я об этом не подумал.

– Я попробую, – сказала она. Теперь она уже держала равновесие, помогая себе руками. – Ты держишь чертов стул?

– Держу! – рявкнул он. Ладони вспотели. – Но если ты упадешь, я тебя не удержу. Слезай!

– Павел, дай мне топор, пожалуйста.

Он перехватил руки, поднял топорик и протянул ей. Она наклонилась, чтобы взять его, потеряла равновесие, и секунду Добровольский видел прямо перед собой ее глаза, полные отчаяния и ужаса, – но только секунду. Она вроде снова нащупала точку опоры, посмотрела вниз и пошире расставила ноги.

– Рядом с балкой, – сказал Добровольский, ужасаясь тому, что она делает. – Там должен быть стык. Попробуй постучать.

Олимпиада попробовала. Получилось гулко, как в дно бочки, и проклятый стул зашатался, заходил ходуном, и она присела, как Василий, бывший Барсик, когда слышал на улице, как ревут машины.

Добровольский держал неверные, хлипкие пластмассовые ножки изо всех сил.

– Найди стык. Попробуй его продолбить или отогнуть лист. Или, может быть, там есть щель.

Фонарь на выступе стены мигнул. В нем были мощные батарейки, но все же не вечные. Минут через пятнадцать он погаснет, и они останутся в черноте – Олимпиада на хлипком сооружении из столов и стульев и Добровольский внизу, вцепившийся в предательскую пластмассу.

И еще существовала вероятность, что тот, кто запер их здесь, вернется. Этим соображением Павел Петрович с Олимпиадой Владимировной не делился. У убийцы мог быть припрятан пистолет, а почему нет? И он мог вернуться. Чтобы убить их и оставить тут – в этом случае их точно долго не найдут, пока запах станет невыносимым. Запах разлагающегося мертвого тела.

Двух. Двух мертвых тел.

У Добровольского не было с собой телефона, не то что пистолета, зачем ему пистолет, когда он скучный кабинетный чиновник, гораздо больше понимающий в финансовых махинациях, чем в каком бы то ни было оружии?!

– Нет тут никакой щели, – пропыхтела Олимпиада. Она старалась не обращать внимания на то, что от духоты и напряжения у нее все сильнее кружится голова и так хочется на воздух, чтобы его можно было пить, как воду из чайника!

Испарина проступила на лбу. Она размахнулась и опять стукнула. Кажется, старая жесть чуть-чуть поддалась, но нужно бить гораздо сильнее, чем она тюкала, согнувшись, а получалось только тюкать!

Крыша громыхала, и Олимпиада надеялась, что Люська услышит и прибежит – куда, зачем, об этом она не думала. Прибежит, и все. Вот-вот отогнется железка, и прямо перед Олимпиадой возникнет удивленная Люсиндина физиономия, и она спросит своим обычным голосом:

– Ты че, Лип? Как ты сюда забралась?!

Рука затекла, и она перехватила топор. Теперь удары стали совсем неловкие, и половина их не попадала на тот самый стык, по которому велел стучать Добровольский.

– Постарайся в стык! – сказал он снизу.

– Лезь сам и старайся, – огрызнулась она.

Что-то с крыши сыпалось в глаза, и она мотала головой. Капли пота катились со лба, и она еще успевала думать, что хорошо бы они не попали на Добровольского, а то неприлично.

Фонарь снова мигнул, предупреждая.

– Я больше не могу, – сказала Олимпиада. Дышать становилось все труднее, как будто она поднималась в гору и вошла в зону кислородного голодания.

Рука против ее воли перехватила топор и продолжала стучать. Бум, бум, бум, звуки жестяные, мерзкие. Топор долбит не крышу, а ее черепную коробку, попадает в самую серединку, в мозг.

Бум, буум, буум!

Олимпиаду повело в сторону, она сильно наклонилась, кровь прилила к голове, и потемнело в глазах. Или это фонарь погас?!

– Липа, слезай!! Хватит!

Света не было. Света не было нигде, ни внутри головы, ни снаружи.

Она судорожно выпрямилась и стала колотить наугад, хотя рука уже почти не держала топор. И когда она поняла, что больше не может, не может, что сейчас упадет, прямо ей в глаза вдруг ударил воздух, холодный и острый, как тот, самый первый луч фонаря, и следующий удар топора пришелся в пустоту, и крохотная синяя точечка заглянула ей в лицо.

– Липа!!

Двумя руками, ни о чем не думая, она стала крушить и громить жесть, которая поддавалась, на этот раз точно поддавалась, и Олимпиада изо всех сил отворачивала прорубленный край, и он загибался, и вторая точечка приветливо выглянула из-за края, словно Люсинда, которая должна была спросить: «Ну как ты тут оказалась?!»

Олимпиада плохо соображала, но воздуха стало много, и он был свежий, легкий, и им хорошо дышалось, и это был путь к спасению!

– Липа!

Она остановилась и выронила топор. Он сильно загрохотал где-то внизу.

Тут Олимпиада решила, что топор попал Добровольскому в голову и она его убила.

– Ты… жив?

– Жив. Попробуй вылезти.

– Как?!

– Возьмись руками за край и подтянись. Сможешь?

– Я… не знаю.

– Попробуй.

Она попробовала. Распрямилась на шатком стульчике, и голова и плечи оказались снаружи, но руки соскальзывали, край был неровный, и, кажется, она резала им кожу. Вылезти никак не получалось.

– Давай, – велел Добровольский из преисподней, – давай, Липочка! Немного осталось! Ну!

И когда он сказал «ну!», она вдохнула, выдохнула, еще раз рывком подтянулась и перевалилась на крышу. Крыша была ледяная и скользкая, должно быть, очень опасная, но такая замечательная, такая надежная, такая твердая – никакой шатающейся хлипкой пластмассы под ногами!..

Олимпиада немного перевела дух, свесила голову в черную дыру, из которой несло теплом, и сказала:

– Я здесь. На крыше. Я тебя жду.

Ответа не последовало.

Раздался какой-то отдаленный шум, дребезг и скрип – слон ломился через посудную лавку.

Лежа на животе, Олимпиада посмотрела на небо.

Оно было высоким, подсвеченным снизу электрическими всполохами большого города, и облака летели далеко-далеко, почти прозрачные и, кажется, очень холодные. Голубые звезды мигали над задранным неровным листом, который Олимпиада отогнула своим топором. Если бы она знала, что это такой новый, широкий, плотный лист, она никогда в жизни его бы не отогнула.

Хорошо, что не знала.

Тут вдруг из дыры показались голова и плечи Добровольского.

– Это я, – сказала голова. – Отползи подальше.

На локтях и коленях Олимпиада, как жук-навозник с обложки последней книжки Михаила Морокина, подалась назад. Из дыры вылетела сумочка, похожая на косметичку. Добровольский на миг скрылся из виду, рывком подтянулся, перевалился через край, и вот он уже рядом с Олимпиадой. Внизу, в черной дыре, со звуком горного обвала рухнула пирамида, которую они соорудили, гул прошел по всему дому.

Добровольский перевернулся на спину и некоторое время подышал открытым ртом. Грудь у него ходила ходуном.

Откинутой в сторону рукой он загреб немного снега и вытер им лицо.

– Не простудись, – предупредил жук-навозник по имени Олимпиада.

Добровольский приподнял голову, посмотрел на нее, фыркнул и ничего не сказал. Они еще полежали.

– Поднимайся. Можешь?

Олимпиада помотала головой. Не может она подняться, конечно, не может! Она только что добралась до этой спасительной крыши, сокрушив железо и вообще все преграды, а он говорит – поднимайся!

Он встал на колени, нашарил ее руку и сильно потянул. Олимпиада немного проехалась на животе.

Ей внезапно стало очень холодно, должно быть, потому, что ветер дул, а свитерок на животе у нее был весь мокрый.

– А как мы будем спускаться? – вдруг вспомнила она. – Через чердак не получится, дверь-то на замке.

Добровольский и сам знал, что дверь на замке.

Ветер взметал языки снега, швырял их в лицо, приходилось зажмуриваться и мотать головой, чтобы он не попадал в глаза. Неровный железный язык ходил ходуном, качался и гудел, когда ветер налегал особенно сильно.

Добровольский встал и старательно отогнул вниз задранный жестяной край и еще немного примял его ботинком.

Таща Олимпиаду за руку – ей все-таки пришлось подняться, – он дошел до чердачного скворечника и велел ей сесть под стену. Она села. Здесь не так дуло и было намного теплее, или это из-за деревянных брусьев скворечника так казалось?

Добровольский, поскальзываясь и часто перебирая ногами, обошел крышу по самому краю, заглядывая вниз, как в пропасть.

Вот Парамонов упал с крыши и умер, думала Олимпиада. Если мы упадем, мы тоже умрем.

– Нашел! – крикнул Добровольский издалека. – Подожди, я тебя подстрахую.

Ждать она не стала. Держась рукой за старые стены и ежась от вновь налетевшего ветра, Олимпиада сделала несколько неверных шагов и остановилась.

– Что ты нашел? Парашют?

– Нет.

– А как мы будем спускаться?

– По пожарной лестнице.

– Я не смогу, – испуганно отказалась Олимпиада. – Я высоты боюсь, что ты!

Добровольский крепко взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал холодными, неласковыми, нетерпеливыми губами, но так, как мог поцеловать только он один в целом свете – Олимпиада откуда-то знала это совершенно точно.

– Ты ничего не боишься, – сказал он. – Ты очень храбрая.

И потащил ее за собой.

Пожарная лестница оказалась в самом углу крыши – тоненькие прутики обледенелой арматуры прошлого века.

– Поворачивайся и задом. Вниз не смотри!

– Я не могу, – прохныкала Олимпиада.

Задом означало спиной к пропасти, в которой болталась лестничка, и лицом к крыше и звездам. Отсюда, сверху, казалось, что до земли так же высоко, как с двадцать восьмого этажа университета.

Когда она училась в десятом классе, их водили на этот самый двадцать восьмой этаж на экскурсию, а потом она сама водила, уже когда стала студенткой, – была у нее такая общественная нагрузка.

Добровольский двумя руками взялся за загнутые рога лестнички, покачал ее, как будто хотел вырвать. Лестничка загудела и заходила ходуном.

– Давай, Липа.

Она повернулась спиной к пропасти, прижала уши, вцепилась в ледяные прутья и ногой нашарила первую перекладину. Она оказалась намного ниже, чем виделось с крыши, и Олимпиада как будто рухнула вниз всем весом.

Добровольский подхватил ее, чуть не вывернув ей руку в суставе.

Нога поехала, и Олимпиада замерла.

Несколько секунд не двигалась, а потом осторожно спустила вторую ногу.

Голова ее оказалась на одном уровне с головой Добровольского, который лежал на животе на краю крыши, и она спросила, рассматривая его очень черные глаза:

– Нас вправду могут посадить, да?

– Да. Но мы можем опередить его, если очень постараемся.

– А разве я плохо стараюсь?

– Ты отлично стараешься!

Олимпиада вздохнула и сняла ногу со спасительного прута и стала медленно опускаться, пытаясь нащупать опору. Со второй перекладины она уже не видела Добровольского, только очертание головы и плеч на крыше.

Когда до земли оставалось еще довольно много, лестница закончилась.

Олимпиада запрокинула голову и крикнула:

– Павел!

– Что?

Ветер выл, сотрясал хлипкие обледенелые прутья.

– Лестницы больше нет.

– Прыгай!

Олимпиада посмотрела вниз. Прыгать?!

– Я не могу! Высоко!

– Давай, Липа!

Было понятно, что придется прыгать, другого выхода нет, не может же она сидеть на лестнице до приезда МЧС, а раз не может, значит, выход только один – прыгать!

Так она себя уговаривала.

Олимпиада еще раз посмотрела наверх, на его темный силуэт, зажмурилась и стала опускаться на руках. Ноги болтались в пустоте.

В школе на уроках «гимнастики» она всегда получала двойки и колы за то, что не могла подтянуться ни одного раза. Физрук Виктор Васильевич по прозванью Виквас, маленький, крепенький и очень бодрый, все кричал на нее: «Тихонова! Что ты висишь, как сарделька! Мышцами, мышцами работай!» Ей казалось, что она работает, но подтянуться все равно не получалось. Олимпиада была длинной, хоть и довольно худой, и девчачьи руки никак не могли вытянуть ее собственный вес! Впрочем, через «козла» она тоже прыгала неважно, и Виквас от души ставил ей двойки и колы. «Мать олимпийская чемпионка, – кричал он, – а дочь тетеха!»

Теперь она висела в пустоте, намертво вцепившись в арматуру. Посмотрела вниз, свесив голову, и поняла, что от ног до земли, до снега, еще ого-го!

– Я боюсь, – сказала она себе. – Я не смогу.

И разжала руки.

Земля приняла ее немилосердно, жестко, сильно ударила по ногам и, кажется, сломала их. Ноги, прямые, как палки, видимо, проткнули насквозь тело и вышли с другой стороны головы. Олимпиада завыла и покатилась – так было больно.

Отпустило ее довольно быстро, она подтянула колени, села, а потом встала. Странное дело, оказывается, она не разучилась стоять!

– Жива? – сверху спросил Добровольский.

– Да, – прохныкала Олимпиада. – Или нет. Не знаю.

Лестничка заходила ходуном – он быстро и ловко спускался, темная туша двигалась с небес на землю, но примерно на середине пути что-то случилось. Олимпиада услышала металлический хруст, скрежет металла о металл и еще какой-то звук, который она приняла за звук разрываемой железом человеческой плоти.

Лестничка дернулась вниз, покосилась и оторвалась от стены. Олимпиада трусливо отбежала в сторону. Следующий звук был такой, как будто выбивалкой колотили по мешку с тряпками.

– …!

Прут подломился, черная туша болталась, ухватившись за лестничку одной рукой, а лесенка качалась из стороны в сторону на одном креплении.

– Павел!

– Отойди! – прорычала туша. – Ну!!

Липа отбежала подальше.

Лесенка качалась с жалобным поскрипыванием, словно старые ставни скрипели под ветром. Снег забивался в дырки свитера, и Олимпиада обхватила себя руками.

Вот Добровольский нащупал ногой перекладину, осторожно опустился на нее и перехватил руки.

Невыносимо было слушать жалобный прощальный скрип железа, который говорил, что сейчас он упадет, непременно упадет, и тогда все. Все!

Он обрушился, когда было еще довольно высоко, – туша ударилась так, что земля под ногами содрогнулась.

Олимпиада смотрела. Добровольский не шевелился.

Тогда она подбежала, кинулась на колени и стала трясти его.

– Павел!

Он открыл глаза.

– Не тряси меня.

– Что ты сломал? Ноги? Руки?

– Лестницу. И еще крышу. Но крышу, по правде говоря, сломала ты.

– У тебя все цело?!

Кряхтя, он сел, схватившись за поясницу. На джинсах на уровне бедра была длинная рваная дыра, выпачканная черным. Олимпиада не сразу поняла, что это кровь. Она потрогала и отдернула руку. Павел зашипел:

– Пошли. Надо идти.

Она подставила ему плечо, как медсестра раненному на поле боя бойцу Красной армии, он сильно оперся и поднялся, охая и стараясь не ступать на ногу.

Они побрели к подъезду, весело освещенному яркой лампочкой, и не было ничего в мире лучше, чем это мирный подъездный свет, и заметенный снегом коврик у крылечка, и запах кошек, который всегда начинался в марте!..

У подъезда он зачем-то оторвал от себя ее руку и побрел вдоль дома, вдоль черных окон, которые принадлежали Люсинде и тете Верочке.

– Ты что?!

– Мне нужно посмотреть.

Павел и в самом деле стал смотреть и даже провел по подоконнику ладонью.

– Там же ничего не видно! – крикнула Олимпиада. – У них на окнах щиты железные!

– Вот именно.

Он еще посмотрел, а потом заковылял обратно.

Олимпиаде некогда было спрашивать, что он там увидел.

– Надо вызвать «Скорую», Павел.

– Не надо.

– Но как же?! У тебя нога… ранена!

Кое-как они взобрались на первый этаж.

– Я справлюсь и без «Скорой».

Предстояла еще длинная лестница на второй этаж, и Добровольский остановился, чтобы передохнуть.

– Павел, – жалостливо глядя ему в лицо, спросила Олимпиада, – что происходит в нашем доме? Что это за ерунда?! Убийства, террористы, взрывные устройства?! Откуда это взялось, ведь ничего такого никогда не было!

– Вот это самое интересное, – сказал Добровольский и вытер со лба пот. Ему было больно и не хотелось, чтобы она поняла, как ему больно. – Самое интересное, что это началось именно сейчас. Почему?

– Почему?!

Он пожал плечами и поволок себя по лестнице вверх, с трудом одолевая каждую ступеньку.

– Нужно выяснить.

– А как?! Как это выяснить и кто будет выяснять?!

– Я, – сказал Добровольский.

Они были уже на площадке второго этажа. Он пытался достать из кармана ключ, а Олимпиада стояла и ждала.

– На всякий случай, если приедет милиция, ты должна говорить, что…

Он вдруг замолчал, а потом засмеялся.

– Черт побери, я не знаю, что ты должна говорить! Ну, скажи, что спала все это время. Хорошо, что хоть отпечатков нет.

Она мельком глянула на свои руки – перчатки по-прежнему были на месте, не зря он тогда на нее прикрикнул, чтобы не снимала!

– Позвони мне, – вдруг попросила Олимпиада жалобно, когда он уже почти вошел в свою квартиру. На пороге показался Василий, переступал лапами и извивал зеленый хвост. – Если тебе вдруг понадобится моя помощь.

Павел Петрович серьезно посмотрел на нее и кивнул.

И скрылся за своей дверью. Она тихонько закрылась, щелкнул замок.

Олимпиада стояла и ждала. Ей так хотелось плакать, что в горле было больно.

Как он ей позвонит? Он даже не знает ее телефона. И как он смел уйти от нее, просто кануть за свою дверь, будто не было ничего, что они пережили сегодня, будто он не стал ей самым близким человеком на земле, словно он не внук Михаила Иосифовича, который когда-то нарисовал ей грачей на ветке?!

Как он посмел?!

Олимпиада повесила голову, зашла в свою квартиру, споткнувшись об обувную полку, которая стояла как-то странно, зажгла в прихожей свет и отрешенно посмотрела на себя в зеркало.

Свитер был весь изодран спереди, просвечивал голый живот, а на нем царапины. Довольно глубокие, подумала Олимпиада равнодушно. От перчатки оторвался большой палец, а она даже не заметила когда. Наверное, когда на лестнице болталась.

Она стянула свитер через голову, швырнула его в ванную, и тут в дверь позвонили.

Это Добровольский, подумала она. Ему нужна моя помощь, а телефона-то он не знает!

Она кинулась к двери, дернула замок и открыла.

– Привет, – сказал Олежка, протискиваясь в узкую щель. – Где ты была? С лимитчицей своей лясы точила?

Не глядя на нее, он снял куртку, аккуратно повесил и пошел в комнату.

– А я за сигаретами ходил, – сообщил он уже оттуда. Скрипнул диван, и телевизор заговорил громко и бодро. – Кончились, представляешь?!

… – Почему нет публикаций? – спросила Марина Петровна, глядя в окно. – Нет, я просто хочу знать, почему нет публикаций!

– Потому что никто ничего не опубликовал, – буркнула Олимпиада.

Марина Петровна помолчала.

– Я не поняла. Ты мне хамишь?

– Ах, да что вы, Марина! Я просто не знаю, почему их нет!

– А кто должен знать? Олимпиада, ты работаешь в очень престижном месте. Не всем после института удается сразу прийти на такое место с таким окладом! – На слове «оклад» Марина Петровна закатила глаза. – Если ты думаешь, что тебе будут платить просто так, за сам факт твоего существования, то ошибаешься.

Они помолчали. Оправдываться у Олимпиады не было сил.

С тех самых пор, как она долбила молотком крышу, стоя на шатком пластмассовом офисном стуле, и знала, что непременно должна продолбить жесть, или смерть, непонятная и страшная, настигнет их прямо в тайной комнате, полной проводов и взрывчатки, проблемы Марины Петровны стали ей казаться маленькими-маленькими и пустяковыми-пустяковыми.

С тех самых пор, как следом за Олежкой прибежала бледная, зеленая, как кот Василий, Люсинда и сказала, что Парамонова повесилась в своей квартире, Олимпиаде не стало никакого дела до публикаций.

По правде говоря, ей ни до чего не было дела. Но зато вечером она собиралась поехать к матери.

Всегда это было тяжелейшее из испытаний – поехать к ней, да Олимпиада и навещала ее недавно, но невозможно не поехать после всего случившегося!..

Когда твердо знаешь, что умрешь, – вот-вот, через несколько минут или через полчаса, какая разница! – вдруг начинаешь понимать жизнь немного по-другому. Так человек в темноте смотрит на мрачную гору перед ним и не знает, как ее преодолеть, а с первыми лучами солнца понимает, что это не гора, а веселый домик трех поросят, где на окнах висят клетчатые занавески, на подоконнике герань, а на плите кипяченое молоко.

Все совсем не так, как представляется из темноты. Важное становится неважным, а нужное ненужным, и уже невозможно понять, на что тратились силы, куда уходило время, на кого расходовалась любовь!..

Публикации, говорите? Нету их? Ну, сейчас нету, в следующий раз будут. А не будет, тоже невелика беда.

– Липа!

– А?

– Почему я не слышу ответа?

Потому что я ничего не отвечаю, тянуло ее сказать. Потому что я даже не знаю, о чем вы спрашиваете!

– Хорошо, Марина, я постараюсь.

Марина Петровна посмотрела на нее подозрительно.

– Если ты больна или так уж устала, иди домой и вызови врача, и пусть он тебе даст больничный. На работе нужно работать!

– Да, я знаю.

…Добровольский за соседней дверью не подавал никаких признаков жизни, и Олимпиада – из гордости – тоже не подавала, по крайней мере, перед его дверью! Правда, каждый день, уходя на работу и приходя домой, проделывала возле нее некие пассы – подолгу мыкалась на площадке, будто в поисках своих ключей, долго тыкала ими в замок, как бы не в силах попасть с первого раза, открывала, закрывала, выходила… И все напрасно!

За три прошедших дня они повидались только однажды, когда с них в очередной раз «снимали показания» – теперь уже по поводу смерти Парамоновой. Кстати сказать, эта смерть никого особенно не заинтересовала – ну повесилась тетка с горя, да еще и выпивши была маленько, ну и ладно! Тамерлана вывезли, квартиру опечатали, и теперь уже две двери в их некогда сонном и мирном подъезде, как бельмами, отсвечивали белыми бумажками с фиолетовой печатью.

Люсинда сидела дома с замотанным горлом, и вид у нее был несчастный. Она говорила, что «подпростыла» с горя, когда увидела повесившуюся Парамонову, но при этом отводила глаза и мялась. Олимпиада все собиралась у нее допытаться, что такое случилось тем вечером, и все никак не могла собраться с силами.

Про одиссею, предпринятую Добровольским и Олимпиадой в квартире дяди Гоши, никто ничего не спрашивал. Милиция бумажку с печатью с дяди-Гошиной квартиры не снимала, и туда больше никто не заходил, только старший лейтенант Крюков поднялся на площадку, посмотрел издали, цела ли, и сбежал вниз, к своему пускающему бензиновые дымы «газику».

– Олимпиада!

– А?

Марина Петровна встала из-за стола, обошла его и воздвиглась перед сотрудницей.

– Да что с тобой такое? – спросила она почти человеческим голосом. – Ты меня не слышишь?

– Нет-нет, слышу, Марина Петровна.

В кабинет заглянул кто-то, увидел начальницу и быстро скрылся.

– Давай посмотрим твою рассылку. Кому ты отправляла сообщения о пуске разливочной линии в Екатеринбурге?

Олимпиада равнодушно пожала плечами:

– Да всем.

– Кому всем, покажи мне?

Олимпиада полезла в стол, вытащила толстую папку с надписью «Деловые издания» и плюхнула ее перед Мариной Петровной.

– Там сверху подколот листочек. Галочками помечено, кому отправлено, а красным фломастером – кто получил. Я звонила и проверяла, дошло ли.

Марина Петровна недоверчиво распахнула папку и уставилась в список, даже губами зашевелила от усердия.

– Хорошо, – сказала она спустя некоторое время, – и я могу по любому из этих телефонов позвонить и проверить, получили они нашу информацию или нет?

– Конечно.

– Я позвоню, – сказала она с некоторой угрозой в голосе.

– Хорошо, – согласилась Олимпиада.

– Значит, информация подана таким образом, что она ничуть не заинтересовала журналистов! Кто отвечает за составление информации? Ты же и отвечаешь.

– Марина Петровна, я пыталась составить так, чтобы их заинтересовать, но вы сказали, что это не годится.

– То, что ты написала в первый раз, годится только для детского утренника, а не для серьезных изданий! – вспылила Марина Петровна. – Странно, что ты, проработав почти год в такой серьезной организации, не понимаешь самых простых вещей. Значит, так. Тебе придется приехать и поработать со мной в субботу.

– Хорошо, – согласилась Олимпиада.

– И что у нас со статьей, которая должна выйти в «Труде»?

– Я могу позвонить Молодцовой, – предложила Олимпиада.

– Звони, только, пожалуйста, без всяких личных разговоров, – предупредила Марина Петровна.

Настя взяла трубку и немного удивилась, когда Олимпиада канцелярским голосом осведомилась, что там с директором завода и со статьей про него.

– Да ничего, – сказала она, – ты ж понимаешь! Лежит в первой папке, как только место будет, сразу воткнем.

– Хорошо, – как попугай, повторила Олимпиада.

– Лип, ты чего? Заболела? У меня Машка тоже вчера чихнула, я так перепугалась, думаю, не дай бог простыла, придется больничный брать!

Марина Петровна вдруг нажала на телефоне кнопку громкой связи. Олимпиада поначалу даже не поняла зачем. Настин голос теперь гулко раздавался в пустом кабинете, откуда один за другим потихоньку вышли все сотрудники, набившиеся было, чтобы обсудить Олимпиадины «убийства», удивительно, что и Никита испарился, несмотря на крайнюю леность. Он даже курить никогда не выходил, дымил в рукав, а бычки тушил в собственной кружке.

– … а ты знаешь такой препарат – ксеникал? Вес снижает.

– Знаю, швейцарское средство, – сказала Олимпиада. Марина Петровна слушала.

– Липа, это не препарат, а сказка, точно тебе говорю! Я же поправилась после Машки, на меня ни одна шмотка не лезла! Слава богу, к эндокринологу сходила, и она мне сказала – ксеникал! Эффект потрясающий, Лип!.. А Маня такая смешная стала, такая смешная, сил нет, – все говорила Настя в трубке. Марина Петровна изучала свои ногти. – Зевает прямо как взрослая! Лип, а у тебя нет хорошего детского врача, а то наша балаболка с ума сошла совсем! Приходит и каждый раз мне по мозгам дает за то, что я Маню не кормлю! Я ей говорю – да я бы кормила, только нечем мне! И сиську ей показываю! А она на сиську не смотрит и все трындит, что ребенок умрет, заболеет, а все из-за того, что мамаша дура! Нету врача, Лип?

– Нет, – сказала Олимпиада.

– Не знаю, где найти. Оказывается, хороший детский врач – это как порядочный коммерсант, найти невозможно! Мне мама говорит, что нужно в платную обращаться, а где гарантия, что там они лучше!

Марина Петровна, у которой по мере Настиной речи каменело лицо, снова протянула руку, чтобы нажать отбой, но тут уж Олимпиада не дала.

Она взяла начальничью руку и крепко прижала ее к столу. И переключила громкую связь на трубку.

– У меня есть врач, Насть, – сказала она. – Очень хороший. Доктор наук, она на кафедре в институте усовершенствования врачей преподает. Она с моей бабушкой дружила когда-то.

– Старая? – деловито осведомилась Настя.

– Нет, нет, ей под шестьдесят где-то. Давай так. Я ей позвоню, расскажу про твои проблемы, и потом ты с ней созвонишься! Но она правда великий врач! Записывай имя и телефон! Я сегодня позвоню, а завтра уж тогда ты!

Олимпиада продиктовала имя и телефон, а Настя еще поверещала, поблагодарила, поклялась, что статью поставит в номер при первой возможности, и они расстались.

Олимпиада тихонько вернула трубку на аппарат. На Марину Петровну она старалась не смотреть.

Та еще посидела, глядя в окно, а потом поднялась.

– Я не хотела информировать руководство, – сообщила она треснувшим голосом. – Но теперь вижу, что без этого не обойтись.

– Марина…

– Я попросила тебя не обсуждать с журналистами свои и их личные дела! Я попросила в рабочее время заниматься только работой. Я пыталась объяснить тебе, что, поступая таким образом, ты подрываешь всяческое уважение к нашей компании. Мы вовсе не обязаны расплачиваться своим авторитетом за то, что ты просто хочешь с кем-то поболтать.

– Марина…

– Я немедленно иду к руководству. Мало того, что твоя работа абсолютно неэффективна, мало того, что все проекты, которыми ты занимаешься, почему-то повисают в воздухе, но ты еще позволяешь себе обсуждать с журналистами ведущих изданий пеленки и детских врачей!

Олимпиада поднялась из-за стола. В голове у нее стало тяжело и душно, как под потолком комнаты-бункера, где совсем нечем было дышать.

– Марина, я не занимаюсь никакими проектами! – крикнула Олимпиада. – Это заблуждение! Мы водим руководство за нос и больше ничего не делаем! Что это за проекты такие? Рассылка идиотских текстов?! Составление идиотских пресс-релизов?!

– Ах вот как ты оцениваешь работу всего коллектива!

– Да нет никакого коллектива! У нас одна только вы и есть!

В дверь кто-то заглянул, увидел совершенно красную Олимпиаду Владимировну и Марину Петровну, которая держалась за стену, как будто боялась упасть от ужаса.

– …только ваше мнение принимается в расчет! Но нельзя вечно пускать пыль начальству в глаза, Марина! Ну, они нас в конце концов раскусят, и все дела.

– Итак, ты занимаешься делом, болтая с журналистками, а я пускаю пыль в глаза.

– Да нет же! Я тоже пускаю! Но в конце концов кто-нибудь покажет начальству наши пресс-релизы, которые мы шлем в газеты, и нас уволят с позором, понимаете? А с журналистами только и могут быть дружеские отношения! А как же иначе?! Мы же не платим за материалы! Мы с них потребовать ничего не можем именно потому, что не платим.

– Проплаченные материалы – удел никуда не годных пиарщиков! – закричала Марина Петровна, которая искренне считала, что она «пиарщик». – Мы не допустим, чтобы честное имя холдинга!..

– У холдинга нет никакого имени, – перебила Олимпиада, – ни честного, ни нечестного! Никакого нет! Имя ему должны были создать мы, а мы ни черта не создали! Мы только и делаем, что гоняем туда-сюда бессмысленные тексты! У нас у всех в компьютерах давно забиты «болванки» так называемых пресс-релизов! Мы в них только слова меняем, и все!

– Боже, – простонала Марина Петровна и опустилась на стул, взялась за сердце и стала ловить ртом воздух.

Но Олимпиада Владимировна, закалившаяся и возмужавшая в боях, была неумолима.

– Так же гораздо проще! Мы просто подставляем названия и фамилии и снова рассылаем! Никита написал предложение по Челябинскому заводу, что вы сказали?

– Это предложение никуда не годится!

– Это вы никуда не годитесь, Марина Петровна, а предложение как раз отличное!

В дверях теперь толпилось много народу, и задние выглядывали из-за передних, чтобы лучше видеть, какая битва происходит в кабинете. Лица у всех были встревоженные и бессмысленные.

– Замолчи, – приказала Марина Петровна и тяжело задышала, стараясь не зарыдать. – Замолчи сейчас же. Считай, что ты уволена. Прямо с сегодняшнего дня.

Но не тут-то было!

Если бы Олимпиаду уволили на прошлой неделе, она бы понуро ушла и потом долго доказывала бы Люсинде и Олежке, что ее уволили «незаконно» и «против правил», и плакала бы, и пила успокоительное, но уволили ее сейчас, и просто так она ни за что не сдастся!

– Вы не можете меня уволить, – сказала она, глядя в ненавистное лицо. В этот момент она всерьез ненавидела Марину Петровну. – Потому что не вы принимали меня на работу! Я уйду, только когда меня уволит Николай Вадимович Сорокин, потому что он-то как раз принимал меня на работу.

– Можешь не сомневаться, – сказала Марина Петровна, достала носовой платок, приложила его к глазам, а потом с отчаянием высморкалась. – Николай Вадимович тебя уволит.

Олимпиаду вдруг отпустило, и она увидела все со стороны – толпу сотрудников в дверях, несчастную, убитую горем и ее, Олимпиадиным, вероломством Марину Петровну, брошенную папку под названием «Деловые издания», скандал, феерия, фарс!.. В их, таком спокойном и мирном отделе, где отродясь ничего не происходило, где самым большим грехом считалось опоздание на работу, где коллеги и сослуживцы часами раскладывали пасьянсы и зевали до слез.

– Простите меня, пожалуйста, – пробормотала Олимпиада, так жалко ей стало Марину Петровну. – Я… у меня в последнее время настроение очень плохое.

Но Марина пальмовую ветвь мира не приняла – даже учитывая, что это была не ветвь, а веточка, листочек от пальмы, мгновенное раскаяние.

– Я не могу оставить этот инцидент без внимания, – величественно сказала она. – Николай Вадимович будет уведомлен обо всем, потому что твоя позиция по отношению к коллективу, в котором ты работаешь, и к своим обязанностям просто чудовищна.

– А вот про коллектив я еще ни слова не сказала! – брякнула моментально ожесточившаяся Олимпиада.

Хотят увольнять и «доводить до сведения» Николая Вадимовича – пожалуйста, ради бога, увольняйте и доводите!

– Я думаю, что сейчас тебе лучше всего уехать домой, – продолжала Марина Петровна. – И так по твоей милости рабочий день практически сорван!

Олимпиада быстро собралась и уехала, но не домой, а к матери, на Речной вокзал.

Там все было ужасно. Как всегда.

Квартира стояла распахнутой настежь, так что видны были неприличные в своей нищете и ободранности обои, и сквозняком качало дверь в туалет – туда-сюда, туда-сюда. На вешалке болоньевое пальтецо и почему-то мужская фетровая шляпа, с одного боку, похоже, облитая майонезом. Где-то гремят кастрюли, и кажется, что это черти в аду собираются варить грешников.

Олимпиада зашла, стараясь не касаться белой курточкой стен и шкафов, стараясь не дышать перегаром и какой-то чудовищной махрой, от которой сразу подкатилась тошнота.

– Мам! – позвала она и прислушалась. – Мама!

Никто не отозвался, адские кастрюли продолжали греметь, и Олимпиада, прикрыв за собой дверь, пошла дальше, мимо комнаты, где давно уже не осталось никакой мебели и на полу, на разостланных газетах, спал мужик, заросший сивым волосом. От него нестерпимо воняло застарелой мочой. Он был в пальто, но почему-то снял ботинки, которые аккуратно стояли на пороге.

Древние лыжные ботинки без шнурков.

Олимпиада обнаружила мать на кухне.

За столом сидел еще один неизвестный мужик в тельняшке и трусах. К трусам у него для чего-то были прицеплены подтяжки. Он смотрел в одну точку, во рту у него желтым дымом курилась папироса. Мать шуровала по кастрюлям.

– Мам!

– Кто там?

– Мама, это я, Липа.

– Липа? – переспросила мать совершенно равнодушно. – Какая такая липа?

– Клен ты мой опавший, – неожиданно глубоким и низким голосом пропел мужик, и папироса выпала у него изо рта на клеенку, – клен обледенелый!

Папироса дымилась, выедала клеенку. Олимпиада схватила ее двумя пальцами и швырнула в полуоткрытое окно.

– Мама, ты меня не узнаешь?

– Узнаю, – так же равнодушно ответила мать. – Зачем приехала? Пошла вон!

Уже давно не осталось никакой любви, и сил не осталось, чтобы бороться, да и победить было невозможно. Маленькая Олимпиада Тихонова ненавидела свою мать, когда подросла, жалела, а теперь не осталось даже жалости.

Ее мать была в составе олимпийской сборной по плаванию, и бабушка бережно хранила газетные вырезки, фотографии со сборов, грамоты и медали. На фотографиях мать была совсем не похожа на Олимпиаду – миниатюрная, длиннорукая, с собранными в пучок гладкими волосами, которые очень ей шли. Она была красива и улыбалась с фотографий счастливой и уверенной улыбкой победительницы.

Она всегда побеждала.

Ей нравилось плавать, и бабушка возила ее сначала в бассейн «Москва», а потом на «Динамо», где тренировались профессионалы. Все ей удавалось, все получалось, и характер легкий, покладистый! Ее любили тренеры, и она сразу же попала в сборную и стала «выездной», то есть выезжающей на соревнования за границу. Бабушка была счастлива, и мать тоже была счастлива.

Потом наступил восьмидесятый год, и Олимпиада прикатилась в Москву – взрыв, яркость красок, кока-кола из автоматов, и в метро пускают по паспорту!

Мать «отстаивала честь советского спорта» – телевизионная трансляция, секунды летят, трибуны ревут, вода сверкает, и на финише – победная улыбка, гладкие волосы, щеки с ямочками.

На Олимпиаде она и влюбилась в немца, который победил то ли на четырехстах, то ли на восьмистах метрах вольным стилем. И все бы ничего, но он был из ФРГ, а не из ГДР, следовательно, враг, идеологический противник.

Мать забеременела, немец улетел в Бонн, или Франкфурт, или где он там жил, а она осталась. Некоторое время они пытались соединиться, он был порядочный парень, этот самый немец, и он тоже влюбился в Олимпиадину мать!

Выезд ей запретили – связь с идеологическим противником была делом неслыханным, ужасным! Ее разбирали в парткоме, ей грозили исключением из комсомола, а более опытные «девочки» настоятельно советовали ей сделать аборт, вернуться в сборную и остаться на Западе, когда команду повезут на чемпионат Европы.

Слово «остаться» произносилось по слогам и почти без звуков, одними губами – «ос-тать-ся»!

Но мать не хотела делать аборт! Было уже поздно, она и вправду любила того немца и хотела, чтобы у нее был ребенок.

Ребенок родился, мать исключили из сборной, и в ее жизни не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться. Новорожденная дочь не слишком ее интересовала. Ей было всего двадцать два года, ей хотелось любви, праздника и радости без конца, а получился ад – безденежье, глухое, беспросветное, и дело, единственное, которое она умела делать хорошо, единственное, которое ее интересовало, у нее отобрали. С немцем не было никакой связи, да и не могло быть – из спорта ее вышвырнули, а она не была ни дипломатом, ни членом Политбюро, чтобы искать его по каким-то другим каналам! И вообще, советский человек, который позволил себе не то что переспать, а хотя бы даже переговорить с иностранцем, автоматически брался на заметку и становился будто не совсем советским человеком, потенциальным противником становился он.

Спивалась мать медленно, а Олимпиаде казалось, что быстро. Она не помнила того времени, когда они жили вместе, кажется, она всегда жила с бабушкой, а мать только приезжала, если у нее кончались деньги, и страшно выла и рыдала на кухне, когда бабушка пыталась на нее «воздействовать».

Олимпиада ненавидела мать, ее мятое молодое лицо, запах перегара и немытого тела и то, что ей приходилось целовать это лицо, а мать еще надолго прижимала дочь к себе, и Олимпиада старалась не дышать, так старалась, что однажды упала в обморок, и бабушка ее откачивала.

Потом, когда подросла, она стала матери сочувствовать, очень горячо, остро, и, когда Горбачев в одночасье отменил и Берлинскую стену, и «железный занавес», попросила бабушку навести справки об отце.

Она страстно мечтала, чтобы он нашелся, чтобы он был миллионер, чтобы он вдруг, узнав о ней, прилетел в их с бабушкой квартирку, и полюбил бы мать, и вылечил бы ее, а саму Олимпиаду забрал бы с собой, и она стала бы немкой и миллионершей.

Тогда всем хотелось быть немками и миллионершами.

Ответов на бабушкины запросы долго не было, но она все «запрашивала» и «запрашивала», и наконец пришла «официальная бумага». В ней говорилось, что Мартин Дитрих Майер разбился на машине на автобане Кельн – Брюссель в ноябре восьмидесятого года. Сразу после Московской Олимпиады.

Его уже не было, когда мать пыталась с ним связаться через Олимпийский комитет, Комитет по спорту и еще какие-то общественные организации. Его к тому времени уже похоронили.

Его не было, когда родилась Олимпиада, когда мать медленно, но верно сходила с ума, когда ее отовсюду исключали и таскали на собрания и выгоняли из комсомола и из сборной.

Его просто не было, и все тут. И Олимпиада даже представить себе не могла, что произошло бы, если бы мать узнала.

Лучше было бы или хуже?..

Наверное, лучше, потому что она не стала бы мечтать о счастливой жизни с любимым в уютной стране Германии, и перестала бы добиваться встречи с ним, и ходить по инстанциям, и «портить свое будущее», возможно, осталась бы в сборной и, может быть, вернулась бы после рождения дочери в большой спорт!

Возможно, возможно…

Или хуже, потому что она очень его любила, и его смерть подкосила бы ее окончательно.

Или лучше, потому что пусть уж смерть, чем та жизнь, которой мать жила!

– Мама, я тебе поесть привезла. Вот и… вот.

Мужик за столом, закуривший следующую папиросу, сказал все тем же глубоким и низким голосом:

– От молодец, дочка! От поесть нам сейчас и надо, ох надо!

И сгреб со стола ее пакеты.

– Мама, – сказала Олимпиада, стараясь не обращать на мужика внимания, – смотри, какое все вкусное!

Мужик уже хищно, как собака в помойке, копался в ее пакетах, и она сдерживалась изо всех сил, чтобы не вырвать их у него из рук, не закричать, не надавать по испитой, наглой морде, не вытолкать его взашей сию же минуту!

– Станислав, – сказала мать, – Станислав, отдайте жратву обратно! Мы не графья, мы и своего похаваем!

Она повернулась обратно к плите и снова загрохотала своими кастрюлями. Жидкий и бедный пучок волос, который она закалывала до сих пор, возмущенно и жалко подрагивал.

– Мам, – пробормотала Олимпиада, потому что совершенно не знала, о чем говорить, – а у нас соседа убили, дядю Гошу Племянникова, помнишь его?

– Зачем мне всякую шваль помнить? – спросила мать тут же.

– Ну, вечная память, – пробормотал мужик, пошарил под столом и вытащил непочатую бутылку. – А что, девчонки! – громко и радостно возопил он и щелкнул по бутылке желтым кривым ногтем, под которым слоем лежала черная грязь. – А ну-ка за упокой души раба божьего, как его?..

– Сказано, сегодня больше не пью, Станислав! – рявкнула мать. – А раз сказано, значит, не пью!

Она пошатнулась, и Олимпиада поддержала ее под локоть. Мать вырвала руку.

– А что мамаша моя сумасшедшая? – спросила она пронзительно и засмеялась таким смехом, каким смеялись артистки в кино в семидесятые годы. – Все срамит меня, все позорит? Вот какая мать у меня, – добавила она, оборотясь к Станиславу, – у других матери за детей горой стоят, а моя только меня позорит, только срамит! И то ей не так, и это не эдак! Я ей говорю – еще попомнишь ты доченьку свою и как ты ей всю жизнь изломала! Еще попомнишь!

– Мама, бабушка давно умерла. Ты что, забыла?

– А что это я должна забывать? Я что, ненормальная?! Это вы все считаете, что я урод! Врачей по моему следу пускаете, как собак! Станислав, слышите, врачей! А я понормальней многих буду! Так ей и передай.

– Кому, мама?

– Матери моей, умнице-разумнице, которая меня из дому выгнала и знать не желает!

– Бабушка давно умерла, мама!

Тут мать вдруг схватилась за голову, сильно нагнулась и стала биться о плиту:

– А я-то что же не умерла?! Когда же я-то умру?! Господи, да за что мне все это?! Да сколько это будет продолжаться?! Боже мой, боже мой, говорят, ты милосерден, да что ж ты допускаешь, чтобы так человека расплющило и раздавило!..

Станислав, сдиравший пробку с водочной бутылки, на секунду замер, посмотрел уважительно и икнул.

Олимпиада изо всех старалась не заплакать.

– Мамочка, – жалобно пролепетала она, когда мать перестала биться. – Я тебе поесть привезла. Ты… поешь. Там вкусное. Ты любишь.

И она кинулась к своим пакетам и стала доставать свертки и банки и швырять их на стол, и даже Станислав прибрал подальше свою бутылку, так отчаянно она швыряла:

– Вот колбаса докторская, сыр, хлеб, шпроты, мама! Хочешь, я тебе открою? И на бутерброд положу! И давай выгоним их всех, мам! Пусть они идут себе, а мы поедим! Давай, а?!

– Ничего мне уже не надо, дочка, – сказала мать и улыбнулась Олимпиаде. – Ты езжай. Езжай. Чего уж теперь.

– Ку-уда?! – весело взревел Станислав. – А покойника помянуть? За упокой души, так сказать, тяпнуть?! Никуда не пущу, пока не тяпнешь!

Олимпиада исподлобья посмотрела на него. Мать, опершись на обе руки, не поворачивалась от плиты, и одна сальная прядь, похожая на серый крысиный хвост, вывалилась из пучка.

Олимпиада взяла бутылку за горлышко и по очереди, один за одним отлепила от нее пальцы Станислава. Размахнулась и вышвырнула ее в окно.

Повернулась и вышла.

– Господи-и, – протянула Люсинда и взяла на гитаре широкий аккорд, очень и очень печальный, – я теперь, когда на лестницу выхожу, все по сторонам смотрю. Жду, как бы еще откудова покойник не вывалился!

Олимпиада быстро готовила салат из крабов – много-много крабов, горстка рису, яйцо и майонез. Она готовила этот салат очень редко, только когда нуждалась в срочном утешении.

Люсинда тоже сказала, что она нуждается в утешении, и поэтому вот, видишь? И показала Олимпиаде гитару, которую до этого прятала за спиной. Лицо у нее было совершенно счастливое.

– У тебя с работой проблемы, этот Ашот, не ровен час, объявится, – в сердцах выговорила Олимпиада, – денег ни копейки, и еще тетка, а ты гитару купила!

– Да как же мне без гитары, я без нее никак не могу, – заторопилась Люсинда, часто-часто моргая. – Я же без нее пропадаю совсем, Липочка! Ни спеть, ничего! Только я хотела попросить, чтобы она уж у тебя постояла, а то тетя Верочка… выбросит.

– Чтобы… кто постояла? – не поняла Олимпиада Владимировна, которая нынче, кажется, тоже осталась без работы и, главное, без перспектив!

Не возьмут ее в пресс-службу холдинга «Янтарь», не отработала она год в крупной промышленной компании!

– Чтобы вот гитарочка моя постояла, – сказала Люсинда и поглядела подобострастно, – ну хоть бы в кладовке, а? Она мешать не будет, Липочка, а я, хочешь, убираться у тебя стану хоть каждый день! – Тут она подумала и продолжила: – Не, каждый день не смогу, а два раза в неделю – это с удовольствием!

– Да не надо у меня убираться, – вскипела Олимпиада Владимировна, как тогда, когда она еще была прежней, уверенной в себе и не отягощенной никаким знанием жизни. – Я сама прекрасно убираюсь! Ты мне лучше скажи, что ты будешь теперь с работой делать?! У тебя ведь там проблемы какие-то, на рынке, да? Или я ошибаюсь?

Люсинда не ответила. Она играла на гитаре – с чувством глубоко соскучившегося человека, которому вдруг вернули любимое дело.

– А… твой сегодня не придет? – вдруг спросила она, перестав играть.

– Не знаю. Да какая разница, придет, не придет!

– Я его боюсь, – призналась Люсинда, подумав. – Не любит он меня.

– Подумаешь, не любит! Мало ли кто кого не любит! Зато я тебя люблю.

– Ой, правда, Липочка?! Самая-самая правда?

Ей давным-давно никто не говорил, что любит. Она даже позабыла, как это звучит.

– Правда, – хмуро сказала Олимпиада. – Я тебя люблю.

Тут она вспомнила, что должна непременно выпить таблетку «для красоты», бросила салат, достала упаковку, которая всегда лежала поблизости, и налила в стакан воды. Люсинда из-за гитары внимательно за ней наблюдала.

– Лип, а чего это ты пьешь? Заболела?

– Нет.

– А зачем пьешь?

– От вен.

– А у тебя разве вены? – не поверила Люсинда. – Вот у моей матери вены – жуть!

– А я не хочу, чтобы у меня тоже были вены – жуть, – сказала Олимпиада серьезно, – потому и пью. И тебе бы попить, потому что ты целыми днями на ногах!

Люсинда тряхнула белыми волосами:

– А как называется?

– «Асклезан», – по слогам, чтобы Люсинда лучше запомнила, произнесла Олимпиада Владимировна. – Подожди, я тебе сейчас дам…

Она порылась в выдвижном ящике, где держала лекарства, и из самой главной коробочки, где были самые главные средства вспомоществования, вытащила тюбик.

– Это тоже «Асклезан», но не таблетки, а крем. Станешь ноги мазать, и не будет у тебя никаких жутких вен!

– Спасибо, – прочувствованно поблагодарила Люсинда.

В том, что они «ухаживали за собой», тоже было возвращение в обыденность, некое утешение, в котором они нынче так нуждались.

– А тетя Верочка как?

– Плохо, ой не спрашивай, Липа! Почти не встает и все время плачет. Я ей говорю – тетя, да что вы убиваетесь за этой Парамоновой, как за родным братом? А она мне – живой человек, душа живая, а пропала ни за грош! И собачка ейная пропала, обое пропали!

– Обои целы! – сердито сказала Олимпиада и показала рукой на стены. – Пропали обе! И слова «ейный» не существует в природе, как и слова «ихний»!

– Зачем она повесилась? – задумчиво спросила Люсинда сама у себя. – Ну, муж ладно, свалился, а себя-то зачем же убивать? Грех какой!

Олимпиада очень сомневалась в том, что Парамонова сама себя убила. Все это было так страшно и так похоже на фильм ужасов, что самоубийство никак не укладывалось в картинку.

– Я не понимаю, из-за чего все это началось, – задумчиво сказала Олимпиада и добавила в салат еще майонеза. – Когда началось? Когда взорвали дядю Гошу или еще раньше?

– Да когда раньше-то? Раньше у нас все живы-здоровы были! Годами никто не помирал, все тута были! И что сделалося?!

– Да, – согласилась Олимпиада. – Вот именно. Что сделалось?! Садись, ужинать будем.

И тут в дверь позвонили. Обе девицы в панике уставились друг на друга.

– Кто это может быть?! – почему-то спросила Олимпиада у Люсинды. – Никого не должно быть!

– Да это небось твой приперся, – зашептала та в ответ. – Слушай, может, мне… в кладовку, а?!

И она подхватила гитару, приготовившись бежать с ней в кладовку.

– Прекрати, – сказала Олимпиада, приходя в себя.

Убийца не стал бы звонить ей в дверь, это уж точно!

Или стал бы?.. Ведь если Парамонова не убила себя сама, значит, ее убил кто-то, кому она открыла дверь! Старший лейтенант тогда сказал, что замок не был ни вскрыт, ни сломан, выходит, она сама и открыла! И еще он добавил: «Что за дела творятся в этом доме, мать его?!»

Олимпиада помедлила еще, вытерла сухие руки полотенчиком, дождалась, когда звонок грянет во второй раз, и только тогда пошла открывать.

– Прошу прощения, что без приглашения, – сказал Добровольский галантно. – Я могу войти?

– Да-да, – с несколько туманным видом отозвалась Олимпиада Владимировна. – Пожалуйста.

Она отступила от двери, и Добровольский с трудом протиснулся мимо нее в комнату, из которой выглядывала встревоженная Люсинда.

– У-уф, это вы! – воскликнула она и просияла. – А мы-то перепугались!

– Добрый вечер, – ответил Добровольский.

– Здрасти вам тоже!

И воцарилось молчание.

Добровольский молчал, потому что неожиданно обнаружил, что очень рад видеть Олимпиаду Владимировну, рад, как мальчишка, так рад, что даже вот никак не придумает, что бы такое сказать поумнее.

Олимпиада молчала, потому что вот уже несколько дней как совсем перестала надеяться, – большой срок!.. Трудно и невозможно было ответить себе на вопрос, на что именно она надеялась, но надеялась, пассы возле квартиры проделывала и на каждый телефонный звонок отвечала с неким душевным содроганием – а вдруг… он? Вдруг это он звонит?..

Люсинда молчала, потому что не понимала, почему молчат те двое, а потом вдруг поняла и стала смотреть внимательно-внимательно. Вон оно как!.. И давно это началось?.. Или еще не началось?

А вообще-то он ничего, мужчина видный, из себя приятный, заграничный опять же! Правда, староват немного, толстоват опять же, вон пузо у него!.. Ну и что, подумаешь, пузо! Совсем не такое противное, как у Ашота, к примеру, и говорит он приятно, и глаза веселые и черные-е-е!.. Люсинда раньше ни у кого не видела таких черных глаз!

– Я… взял на себя смелость принести бутылку вина, – нарушил молчание Добровольский, вынул из-за спины сверток и засмеялся над собой.

Эк тебя угораздило, право слово! Вот угораздило так угораздило! Смелость на себя взял!..

– Давайте сюда вашу бутылку, – немедленно нашлась Люсинда, – а у нас салат с этими, с крабами!.. Вы любите салат с крабами?

– Люблю, – сказал Добровольский. – С детства.

И тут они все немного расслабились.

Нога у него еще побаливала, он мужественно прихрамывал, и это тоже было смешно, как в оперетте, где бравый капитан дальнего плавания непременно появляется в последнем акте в фуражке с белым верхом и тросточкой и делает предложение матери главной героини!

Олимпиада долго изучала узкое и длинное бутылочное горлышко, чтобы только не смотреть на Добровольского, и удалилась за штопором на кухню. Через секунду он возник на пороге.

– Прошу прощения, что не позвонил.

– Ничего.

– Я был занят.

– Конечно.

Проклятый штопор никак не находился. Она так редко им пользовалась, что даже позабыла, где он лежит! Вот и приходится теперь открывать все дверцы подряд.

Добровольский смотрел на нее, на ее личико, где было написано абсолютно все, что ему хотелось прочитать, потом подошел, вынул из ящика штопор, задвинул ящик, обнял Олимпиаду и прижал к себе.

Найденный штопор он аккуратно положил на стол у нее за спиной.

Олимпиада сопротивлялась изо всех сил. Она стояла прямая, как палка, твердая, как скала, несокрушимая, как Красная армия в степях Маньчжурии, и недоступная, как настоятельница Белозерского женского монастыря.

Добровольский обнимал ее крепко и очень надежно. Ничего общего с хлипкими Олежкиными объятиями, похожими на желе, которыми Олимпиада привыкла довольствоваться.

Впрочем, Олежка возник в ее сознании на одну секунду и пропал, как и не было его.

– Замучилась? – спросил Добровольский.

Олимпиада кивнула.

– А почему не зашла ни разу?

– Как я могу?! – ужаснулась Олимпиада. – Когда ты не… то как тогда я?..

– А как я должен догадаться о том, что ты хочешь меня видеть? Я мысли читать не умею!

– Умеешь.

– Умею, – согласился Добровольский.

Не мог же он, такой умудренный и опытный, признаться в том, что ему страшно. Страшно ошибиться, страшно не угадать, попасть впросак, что особенно трудно, когда опытный и умудренный!..

Не мог же он признаться, что примерно триста или восемьсот раз разложил все в голове так и эдак, и прикинул, и оценил, и попробовал представить. И с представлением вообще вышла целая история, потому что вдруг все гормоны, какие только есть в нем, Добровольском, встали на дыбы, и помчались, и закрутились, и застучали в виски, и затмили разум!..

Не мог же он рассказать ей про свои «зароки» – не попадать в ситуации, в которых от него ничего не зависит, и не отвечать ни за кого, кроме себя!

Не мог рассказать, что уже мысленно увидел, как все будет и как она будет жить с ним в Женеве, и решил, что придется квартиру продавать и покупать домик, чтобы сад был, терраса, вид на горы и еще что-то очень глянцевое, как на фотографии. Что он уже все придумал – как они станут наезжать в Париж, где у него дела, и в Москву, где у него дела, и кем она будет работать, потому что без работы в скучной и чопорной Швейцарии от скуки можно сдохнуть!

Конечно, он все понимал и читал у нее на лице, как в книжке Михаила Морокина, которую купил по случаю в книжном магазине на Тверской. И так же, как в книжке, он ясно видел и понимал, что именно она пытается скрыть за умными словами, гримасами и ужимками, и все-таки не разрешал себе ни во что до конца поверить.

А как он мог?!

Он ничего про нее не знал, ну, или почти ничего! Он разом нарушил оба своих главных зарока, и, видимо, с этим уже ничего нельзя поделать. Он ни разу не поговорил с ней ни о чем, кроме убийств и взрывчатки.

И вообще все было донельзя шатким в этой вечной как мир схеме «девочки – мальчики», да и не могло быть никаким иным.

Он уже все знал и все-таки во всем сомневался, потому что не было вопроса и не было вслух сказанного «да», а как же без этого?! И романа никакого не было, а Добровольский был большой специалист именно по романам – с ухаживаниями, розами-мимозами, короткой поездкой на выходные в уютный отельчик в горах или на берегу моря, с легкой и ни к чему не обязывающей болтовней по телефону, которая лучше всего определяется французским «о-ла-ла!».

И еще был дед Михаил Иосифович, которого когда-то вызвали в школу за то, что он нарисовал грачей на ветке, а Олимпиада выдала шедевр за свой. И именно из-за деда Добровольский чувствовал, что отвечает за нее, словно это он нарисовал грачей, а не дед.

В сорок лет все выглядит немного не так, как в двадцать пять, и определяется быстрее, и поэтому Добровольский точно знал, что выхода у него нет, отступить он не может и, главное, не хочет. А значит, очень сильно осложняет себе жизнь, но оно того стоит, или ему хотелось верить, что стоит!..

Неприступная скала у него в руках дрогнула. Олимпиада Владимировна обняла его за шею и уткнулась носом в плечо.

– Ну что?

– Ты приятный! – объявила она и повозила носом по водолазке.

– Я рад.

Она еще повозилась, и он сверху поцеловал ее в макушку, примерился и пятерней сгреб ее волосы. Потом еще раз. Олимпиада приложилась щекой к его плечу – подставила место, где нужно чесать, как кот Василий, бывший Барсик.

Добровольский усмехнулся.

– Почему ты не говоришь, что я испортил тебе прическу?

– Какую прическу? А-а!.. А ты разве испортил?

Потом они стали целоваться и доцеловались до того, что Олимпиада совсем перестала соображать, и прижалась к нему по-настоящему сильно, и обняла его тоже по-настоящему, как будто обволокла со всех сторон, и даже застонала тихонько от радости.

Да нет же!.. Оказывается, раньше все было не так! Все было совсем не так, и вот только сейчас стало правильно, как надо, как положено, и именно так, как писали в книгах и что показывали в кино. Вот же оно, вот, вот!..

Щекам стало горячо, и затылку больно.

Прямо сейчас нужно сделать что-то еще, что-то важное, чтобы стать еще ближе, чтобы больше уже никуда и никогда не отпускать это огромное радостное болезненное чувство. Чтобы жить с ним, зная, что оно есть, рядом, стоит только дотронуться, прижаться, ощутить присутствие второго, без которого и вне которого ничего нет.

Если есть один, значит, должен быть и второй, потому что мир так устроен – парами. Оказывается, я – это не я, это только часть меня, и, может быть, не самая важная. Нет никакого «я», зато есть «мы» – я и этот человек, и я поняла это, как только увидела его на лестничной площадке, или нет, не тогда, а еще раньше, может быть, когда Михаил Иосифович рассказывал о том, что у него замечательный внук, или еще когда-то. Неважно.

Важно только, что он есть, мы есть и, значит, отныне и навсегда все будет хорошо!

Хорошо…

Тут оказалось, что целоваться больше нет никаких сил.

На первом курсе они бегали «дистанцию» – семь километров «юноши» и пять километров «девушки». Олимпиада добегала и падала, и ей казалось, что больше никогда она не сможет вздохнуть, что шевельнуться тоже не сможет, что руки и ноги больше никогда не будут ее слушаться. Сейчас она испытывала что-то похожее.

Но не целоваться тоже было невозможно, чувство потери, когда он отстранился, было таким острым и таким… физически ощутимым, что она растерялась.

Добровольский серьезно смотрел на нее.

Олимпиада пригладила волосы, просто для того, чтобы поделать что-то руками, которым без него стало пусто, взяла штопор и одну кофейную чашку.

– Не переживай, – сказал он вдруг. – Все будет хорошо.

– Ты думаешь? – спросила она жалобно.

– Я знаю.

– Откуда?

Он пожал широченными плечами, взял у нее из рук чашку и сунул обратно на полку. Глаза у него сияли.

– Знаю, и все тут. Пошли. Твоя деликатная подруга наверняка уже подозревает самое худшее.

– Да куда уж хуже! – буркнула Олимпиада.

Деликатная Люсинда бренчала на гитаре и последнюю фразу, сказанную в дверях, расслышала.

– Это точно! – радостно воскликнула она. В присутствии Добровольского и в контексте намечающихся перемен она совершенно перестала бояться Олежку и почувствовала себя уверенней. – Хуже-то некуда!

– Всегда есть, – уверил обеих девиц Добровольский и стал открывать вино. – Вот вам история про адвоката, который каждое свое выступление в суде начинал словами: «Уважаемые дамы и господа, это ужасное преступление, но могло быть гораздо хуже!» Однажды ему предстояло защищать преступника, который изнасиловал свою мать и зарезал отца, и все с нетерпением ждали, что же он скажет после своей знаменитой фразы о том, что «все могло быть хуже!».

Он мельком глянул на Олимпиаду с Люсиндой. Те слушали, и Люсинда даже бренчать перестала.

– Адвокат так начал свою речь: «Уважаемые дамы и господа! Это ужасное преступление, но могло быть гораздо хуже! Он мог изнасиловать отца и зарезать мать!»

Они переглянулись.

– Страсти какие, – сказала Люсинда задумчиво и выложила историю о том, как в станице Равнинной шабашники чуть не до смерти зарезали пьяного попика и все неделю боялись на улицу выходить и даже стали двери запирать, чего отродясь не делали.

Она быстро съела свою порцию салата из крабов, глотнула вина и потянулась к своей гитаре. Она вообще все время на нее посматривала заговорщицки, как на лучшего друга, с которым у нее есть какая-то общая приятная тайна.

– Ах да! – спохватился Добровольский. – Это очень хорошо. Я давно хотел попросить вас спеть.

– Меня?! – поразилась Люсинда. – Меня – спеть?

– Да, – сказал Добровольский. – Спойте, пожалуйста. Что-нибудь собственного сочинения, если можно.

Бедная Люсинда совершенно растерялась, даже рот разинула.

Тетя Верочка с пением гоняла ее взашей. Олимпиада говорила, что она «занимается ерундой», а этот во всех отношениях положительный мужчина вдруг попросил ее спеть?! Вот так просто взял и попросил?! Да еще собственного сочинения?!

Тут ей стало так страшно, как будто предстояло выступать в «Олимпийском» перед многотысячной толпой фанатов и поклонников.

– А может… не надо? – робко спросила она и подула на гитару, сдувая пылинки.

Добровольский был неумолим. Конечно, надо. Он давно хотел послушать, но все не удавалось, и вот наконец – такая удача! Просим, просим, или что-то в этом роде.

– Ну хорошо, – сказала Люсинда угрожающим тоном и шмыгнула носом от неловкости. – Ну ладно. Песня про… Ну, в общем, сами догадаетесь про что. Это я сама сочинила.

Она перехватила гитару, устроила ее поудобнее, занесла руку, подумала и добавила:

– Это я все сочинила, и стихи тоже.

Олимпиада отвернулась. Ей было стыдно. Она знала, какие именно стихи пишет Люсинда Окорокова. Зачем Добровольский заставляет ее позориться?! Ведь все и так яснее ясного!

Люсинда взяла аккорд, сбилась и взяла еще один. Прокашлялась и наконец заиграла и запела.

Добровольский слушал.

Олимпиада примерно со второго предложения неожиданно тоже стала слушать.

По Тимирязевскому лесу рядом с папой

Шагала смело я в зеленых теплых ботах,

И ель нахальной женственною лапой

Мой капюшон царапала в воротах.

И белки рыжие, в ладонь засунув ушки,

Над горсточкой орехов колдовали.

Была я счастлива. Мы грызли с маком сушки,

А после сладким чаем запивали.

И лес шептал, вздыхал смолистым ветром,

И улыбались встреченные нами.

И папа, помахав полями фетра,

Цветы срывал, чтоб отнести их маме!

Вот такая это песня, и Люсинда Окорокова пела ее с чувством. Олимпиада же Владимировна смотрела на нее, некрасиво вытаращив глаза и полуоткрыв рот.

– Ты что? – спросила она, когда Люсинда допела. – Придуривалась?

– Как?!

– Ты все это время придуривалась, что не умеешь по-русски говорить, какие-то небеса у тебя все дышали зарею?! Папа, помахав полями фетра! Это что такое?

Олимпиада была так грозна, что Люсинда перепугалась. Она даже не поняла, понравилась песня Липе или нет.

– Да умею я говорить! Я тебе все время толкую, что умею! А писать я еще лучше умею, мне так русичка и говорила, что я грамотная! Просто я же на рынке работаю, а там все так говорят, понимаешь?

– Нет, но небеса-то, небеса!..

– А небеса – это я ж моментально придумала, а про папу я долго придумывала, понимаешь? И за сочинения у меня всегда пятерки были, хотя русичка строгая была! Она мне говорила: «Окорокова, ты пишешь лучше, чем говоришь!»

Олимпиада покрутила головой.

– Так ты, выходит, гений?!

Люсинда, очень польщенная, пожала плечами.

Все помолчали.

– Так это… Тебе понравилося или нет?!

– Мне понравилося! – в сердцах ответила Олимпиада Владимировна. – Даже очень понравилося! А до этого мне ничего не нравилося!

– Может, ты просто не хотела слушать? – мягко спросил Добровольский.

Он допил вино, поставил бокал и посмотрел на Люсинду:

– Ну, чтобы закончить с лирической частью, я хочу предложить вам поехать со мной, чтобы вас послушал Федор Корсаков. Я договорюсь, и, если вы выберете время, мы с вами съездим.

– Какой Корсаков? – спросила Олимпиада, сильно наморщив брови. – Тот самый?!

Добровольский пожал плечами:

– Мы учились в одном классе. Теперь он музыкальный продюсер. Как это говорится?..

– Акула шоу-бизнеса, говорится, – мрачно подсказала Олимпиада. – Самый известный в этой стране.

Дзи-инь, звякнула гитара.

Люсинда Окорокова нашарила на столе французскую бутылку с длинным горлышком, поднесла ко рту и глотнула.

Бу-ульк, булькнула бутылка.

Добровольский не ожидал, что его слова произведут в массах такие разрушительные действия.

– Я ничего не обещаю, – сказал он быстро. – Ничего! Он сам будет принимать решение, но, если вы согласны, я вас ему представлю.

Люсинда поперхнулась и стала кашлять.

– Я согласна! – закричала она и опять стала кашлять. – Я согласна! А когда, когда?!

– Я позвоню, – настойчиво повторил Добровольский. – Если Федор не улетел, а он должен быть здесь, потому что мы уже созванивались, он нас примет.

Люсинда Окорокова вскочила с места, подхватила свою гитару и смачно ее поцеловала. Поцеловать Добровольского она не решалась.

– Девочка моя! – сказала она гитаре и еще раз поцеловала.

– Да ничего еще не произошло, – попытался остудить ее пыл Добровольский, но она не слушала, танцевала по комнате и кричала «ура».

– Как же не произошло? – сказала Олимпиада негромко. – Конечно, произошло. Она здесь почти шесть лет, на рынке торгует и с теткой живет, которая ее за прислугу держит. Она каждый день новую песню сочиняет. Я думала, они все про небеса, а они вон какие!.. А ты ей только что сказал, что ее послушает Корсаков! Это же сразу все меняет. Получается, что все не зря – и рынок, и тетка, и все! А ты говоришь – ничего не произошло!..

Некоторое время они смотрели на Люсинду, которая все танцевала и кружилась, а потом еще спела песню, очень плохую, и Добровольский сказал, что она плохая, но Люсинда ничуть не расстроилась.

Одна хорошая все равно есть! И Липа у нее спросила, может, она гений?!

Потом Олимпиада пошла варить кофе, и Добровольский решил, что должен спросить сейчас, потому что он за этим и пришел, – спросить и получить ответы.

– Люся, – сказал он, когда Люсинда все-таки уселась и быстро ложкой доела из миски весь салат с крабами, а потом пальцем вытерла стенки и облизала палец со всех сторон. Глаза у нее сверкали, как у кошки, и она была очень красива, просто глаз не оторвать. – Люся, я хочу задать вам вопрос, раз уж я вас здесь застал.

– М-м?

– Когда Парамонов упал с крыши, вы были на площадке между первым и вторым этажом. Что вы там делали?

Это было так неожиданно и так страшно – удар под дых, что Люсинда даже сразу не поняла, что она тоже упала с крыши, как Парамонов.

Олимпиада вышла из кухни и стала в дверях.

Люсинда пыталась быстро придумать, что бы ей такое соврать, но придумать не могла, и было совершенно понятно, что она собирается врать.

– Вы сказали, что ваша тетя смотрела телевизор, а вы вышли, потому что услышали, как Парамонов упал. Но это неправда. Я смотрел с улицы на ваши окна. У вас глухие железные ставни. Вы ничего не могли увидеть и тем более услышать. Вы были без верхней одежды, значит, на улицу не выходили.

Люсинда посмотрела на него с совершенно несчастным видом.

Олимпиада медленно подошла к ней и спросила с изумлением:

– Люська?! Ты что? С ума сошла! Отвечай немедленно!

Но ответить она не успела. В дверь позвонили.

…Жорж Данс отворил дверь и очень удивился, увидев у себя на пороге тетку с первого этажа.

– Здравствуй, милый, – ласково сказала та. – Можно мне пройти-то?

Он подумал и посторонился, пропуская ее.

Она была большая, важная, в расписном балахоне, на котором цвели заморские цветы и порхали заморские птицы.

На столе у него лежала рукопись – та самая! – и еще листочек бумаги, на котором он вел свои подсчеты.

Жорж, потеснив на пороге комнаты тетку, бросился вперед и проворно спрятал и рукопись, и бумажку в стол, задвинул ящик и повернулся к столу спиной и сложил руки на груди.

– Что вам? – сухо спросил он тетку.

Он знал, что она гадает, но позабыл, как ее зовут. Вообще он не любил, когда соседи совали нос в его дела. Кто их знает, что там у них на уме, может, они роман его хотят украсть! Пронюхали, что он должен перевернуть всю русскую литературу, и уже зарятся на его лавры и мировую славу! А может, и вовсе недоброе затевают. Жорж знал, что на гениев то и дело бывают «гонения», и был уверен, что и сам без «гонений» не обойдется, и ожидал их с мученическим смирением и кроткой улыбкой – ему представлялось, что все гении именно так себя ведут.

Но все же лучше от соседей подальше, подальше!..

– Что-то ты грязью совсем зарос, милый, – пропела тетка добрым голосом, а сама так и стреляла глазками по сторонам! Над глазами у нее были нарисованы синие облака – наверное, ей казалось, что это очень красиво, когда веки сверху закрашены синим. – А чего ж это Люсенька не приходит к тебе убираться?

– Никто ко мне не приходит, – высокомерно ответил Жорж Данс и придержал коленом ящик стола с рукописью, который все норовил самопроизвольно выехать. – Что вам нужно?

Тетка еще пооглядывалась по сторонам и спросила заговорщицким тоном:

– А хочешь, я тебе погадаю? Вот прямо сейчас погадаю, касатик! Хочешь?

И, как фокусник кролика из шляпы, выхватила из кармана расписного балахона колоду засаленных карт и длинной лентой перекинула их с руки на руку.

Жорж смотрел на нее с ужасом.

– Да не надо мне гадать, зачем?!

– А это тебе, касатик, лучше знать – зачем? Хочешь, на интерес тебе погадаю, на червонную даму, на дальнюю дорогу, на казенный дом? На что хочешь, на то и раскину карты!

– Да ни на что я не хочу! Не надо мне ничего, зачем вы пришли, уходите! – скороговоркой выпалил он.

– Не уйду, касатик, не уйду, не трясись! – Люба махнула балахоном, прошла мимо Жени, уселась в кресло и положила ногу на ногу. Она была довольно толстой, и сидеть так ей было очень неудобно. Нога съехала и плюхнулась на пол.

– Что вам надо?! – пронзительно закричал Женя. – Уходите!

– А надо мне денег, – сказала Люба деловито. – Дай мне, и пойду я с миром, дорогой ты мой писатель!

Женя пришел в абсолютное умоисступление.

Денег? Каких еще денег? Что ей надо, когда у него шаром покати и он беден, как церковная мышь в приходе попа-пьяницы?! Его роман, величайший в истории человечества, отвергнут, ему не платят ни гроша, и дядя Гоша, который подкидывал ему легкие денежки, в могиле.

Он в могиле по вине тех, что подбираются нынче к Жоржу! Данс знал, что их нет, что все это плод его воображения, фантомы, духи, – и все же он точно знал, что они есть.

Он сам их видел.

Жорж промаршировал к двери и настежь распахнул ее.

– Вон! – заявил он, появляясь в комнате. – Извольте выйти вон!

Вот как сказал будущий классик русской литературы в полном соответствии с оной!

Тетка посмотрела на него и зевнула – кажется, специально, чтобы вывести его из себя.

– Да никуда я не пойду, что ты стараешься-то! – равнодушно произнесла она. – Денег дай, и тогда я пойду.

– Каких денег?! – завизжал Женя, так что эхо отдалось во всем доме и дверь тихонько скрипнула – или за ней кто-то был?..

Но ему некогда было разбираться.

Сейчас он вышвырнет эту змею, эту шпионку, которая заползла в его дом, которая…

Он вплотную подошел к креслу, но решительно не знал, что делать дальше. Как именно он станет вышвыривать шпионку и змею?! Он, наверное… того… не справится сам, наверное. Она тяжелая вроде и сильная, вон какая откормленная по сравнению с худосочным Женей!

– Ну чего ты визжишь? – спросила тетка. – Я ведь все знаю. Все-все про тебя знаю. Мне карты рассказали, – добавила она, сделав непроницаемое лицо, и сунула руку в карман, словно для того, чтобы карты «сказали» ей что-то еще.

Это она про роман, понял Женя. Она пришла, чтобы украсть роман, продать его и нажиться. Вот о каких деньгах идет речь! Чертова дура догадалась о том, что собой представляет его роман, и о том, что он должен перевернуть судьбы, с него должна начаться новая эпоха!..

Он не отдаст свой шедевр! Он будет биться за него до конца, до самой погибели, но не отдаст, потому что это – единственное, что у него есть, потому что у него отняли все остальное, даже театр студенческих миниатюр, даже Петербург и даже имя, а его прозвали гадкой кличкой Жопа!

Но… как он не отдаст роман, он тоже не знал. Тетка вон какая здоровая!

– Ты покойному Племянникову служил? Служил! Он тебе платил? Платил! – неожиданно сказала тетка. – Давай делись!

– Чем? – не понял ошалевший от такого поворота Жорж.

– Денежками, чем, чем!.. Зелененькими делись!

– Да нет у меня никаких денег!

Последний гонорар он истратил на «скульптуру». Купил в лавке небольшой бюстик Наполеона, который стоял теперь у него на столе. Иногда они с императором беседовали – о судьбах мира.

– Ты, чай, думаешь, что я дура, – сказала тетка беззлобно. – А я не дура. Я, милый ты мой, совсем не дура. Покойник-то на динамите подорвался? На динамите! А откуда у него динамит? А оттуда, что бомбы он делал и разбойникам продавал! Это теперь всякий знает, что бомбы, которые террористы взрывают, все самодельные, и покойник их делал, так?

Жорж от изумления открыл рот.

– Ты бородищей-то не тряси, – произнесла Люба деловито, – не поможет. Я-то знаю, сколько баксов за это отваливают, за бомбы! И знаю, что ты у него правая рука был!

– Я?! – поразился гений. – Я правая рука?!

– Ты. Ты! – Она начала раздражаться. – Ты думаешь, я не слышала, как вы в сочельник перед моей квартирой сговаривались и преступные планы строили? Или забыл?

Жорж Данс решительно ничего такого не помнил. Ну, разговаривал он иногда с дядей Гошей о своих делах на лестнице, но чтоб про бомбы – никогда!

– Сговаривались, сговаривались! Он тебя просил, чтоб ты ему помог! Говорил, что ты в армии в саперах служил! А раз ты в саперах служил, значит, ты подрывник и есть!

Она вдруг поднялась из кресла и пошла на Женю грудью.

– Ну, признавайся! Ты покойного подвзорвал и на весь наш дом покушался?! Ты, поганец! Небось денежки-то сполна получил, а делиться не хочешь!

Женя отступал, видя перед собой только жирные шевелящиеся губы, покрытые толстым слоем красной краски.

– А теперь вот, если не хочешь, чтобы я в милицию пошла и там на тебя заявила, давай мне половину денег, и точка!

– Да нет у меня денег!

– Куда дел, поганец?!

– Нет и не было никогда! Какие бомбы! Сумасшедшая баба!

– Я?! – взвизгнула Люба. – Сам такой! Сам сумасшедший! Сам баба!

И она ухватила Жоржа Данса за бороду и сильно рванула вниз. Жорж взвыл, слезы потекли у него из глаз, и он двинул кулаком вперед и, кажется, попал, потому что гадалка завизжала и бросилась на него, но бороду не выпустила и стала молотить его свободной рукой.

– Ах ты, дерьмо собачье, хрен моржовый! Денег у него нет! Я покажу, как у тебя денег нету!

– Пошла вон! Пошла! Вон пошла!

– Что?! Что здесь происходит?

Дерущиеся не обратили никакого внимания на глас вопиющего в пустыне. Принадлежал он Владлену Филипповичу Красину, который с любопытством заглядывал в квартиру и, увидев свалку, округлил глаза и отскочил обратно на площадку.

Жорж Данс выл и пинался, Люба молотила его по спине и дергала за бороду и еще ногой пыталась ударить его по колену.

– Чегой-то тута?

По лестнице, привлеченная шумом, поспешала ничейная баба Фима в валенках и салопе, и, завидев ее, Владлен Филиппович галантно приподнял свою твердую шляпу, словно повстречался с Фимой на прогулке в скверике.

– Ба-а! – закричала баба Фима, заглянув в квартиру гения, и глаза у нее зажглись радостным и хищным кошачьим огнем. – Размахалися! А ну-тка, дай-ко и я поддам!

Она ловко подоткнула подол темной юбки в мелкий деревенский цветочек, выставив жилистые ножки в нитяных чулках кисельного цвета, выбрала момент, изловчилась и наподдала по заднице гадалке Любе.

– У-у, коровища жирная! – И забежала с другой стороны, чтобы наподдать писателю, но оскорбленная Люба, не ожидавшая нападения сзади, отпустила бороду классика и впилась Фиме в косу. Старуха взвизгнула и повалилась, и Владлен Филиппович вошел в квартиру и покачал головой с осуждением. Тут Женя, метивший в Любу, промахнулся и съездил ему по очкам, и Красин взревел, и вся компания выкатилась на площадку.

– Я те покажу, как людей взрывать! – выла Люба. – Я те покажу, как денежки прикарманивать!

Снизу бежали какие-то люди, но на них никто не обращал внимания.

На пороге стоял Олежка, и вид у него был растерянный. Откуда-то сверху неслись завывания, крики и удары, а также ругань, брань, сквернословия, нецензурщина и звуки сечи.

Стены сотрясались.

– Господи, – сказала Олимпиада растерянно и выглянула из-за двери, – что происходит?! А мы сидим и ничего не слышим!

– Опять твои аборигены подрались, – пояснил Олежка брезгливо и сделал движение, чтобы войти в квартиру. – Я поднялся посмотреть и ушел! Там кошмар просто!

Олимпиада вытолкала его из прихожей и выбралась на площадку.

На третьем этаже происходило нечто невообразимое.

– Господи, – опять пробормотала она и посмотрела на Олежку. Тот покивал, соглашаясь с тем, что ужас что такое происходит, и в это время из квартиры Тихоновой показалась привлеченная шумом Люсинда, а за ней Добровольский, как всегда, невозмутимый.

Увидев Люсинду, Олежка разгневался чрезвычайно.

– Липа! – воскликнул он, перекрикивая шум сечи. – Липа, я же просил, чтобы ее здесь не было!

– Террорист! Бомбист проклятый! – неслось с верхнего этажа. – Весь дом хотел подорвать!

Добровольский подвинул Олежку с дороги и пошел было наверх, но тут случилось еще одно невероятное происшествие. Дверь в четвертую по счету квартиру на площадке второго этажа распахнулась, и на пороге возник высокий парень в джинсах и черной майке. Он что-то жевал и щурился на свет.

– Что за шум, а драки нет? – Тут он заглянул за перила, смешно задрав голову, и сказал уважительно: – О, и драка есть!

– Привет, Володь, – поздоровалась Олимпиада, и Люсинда поздоровалась тоже:

– Здорово, Вовчик, чего это тебя не видно давно?

– Да продаю я квартиру эту, Люсенька! А что это в нашем богоугодном заведении творится?

Тут он увидел Добровольского и протянул:

– Здрасти! Вы новый сосед, да?

– Да, но только старый. Я уже старый сосед.

Добровольский по-старинному поклонился, и Володя посмотрел на него как на сумасшедшего, а потом перевел взгляд на девиц, мол, что это такое за церемониймейстер выискался?!

Но разбираться было некогда, потому что бой, кажется, все разгорался и разгорался, и вся компания друг за другом побежала к дерущимся на площадке третьего этажа.

Там они сбились в кучу, не соображая, что нужно делать, и только один Добровольский понимал. У него уже был опыт в подобного рода делах.

Изловчившись, он выдернул из куча-мала ничейную бабу Фиму и передал ее на попечение неожиданно обретенного соседа Володи. Она лягалась и вырывалась, намереваясь продолжать драку, но Володя не позволял, уворачивался от ее ляганий и хохотал во все горло. Люба не давалась совершенно, и Добровольский вывел за линию огня писателя – схватил его сзади за волосы, собранные в хвост, и оттащил к двери. У того была разбита губа и борода сильно повыдергана. Павел Петрович зачем-то повесил на шею мобильный телефон на длинном шнурке, как это любят студенты и школьники, и теперь мобильник неудобно болтался, цеплялся за дерущихся, но Добровольский его не убирал.

Теперь дрались только Люба с плановиком, и Люба одерживала верх. Оттащить их друг от друга никак не получалось.

– Брейк! – вдруг гаркнул Добровольский так, что от дальней стены отвалился изрядный пласт штукатурки. – Стоять!

Плановика и Любу шатнуло в разные стороны. Красин вытаращил глаза, а гадалка облокотилась о стену и взялась за сердце.

– Сил моих нет, – простонала она, обвела всех безумным взором, нашла литератора и из последних сил потянулась, чтобы вцепиться ему в горло, – он дом чуть не подвзорвал!.. В милицию его, в милицию звоните!..

– Да что случилось? – растерянно спросила Люсинда. – Что такое-то?

– А то, что он всех взрывал! – крикнула Люба и ткнула в Женю пальцем. – Я сама, сама слыхала! Они возле моей двери сговаривались! Покойник говорит – я тебе денег дам, а ты по адресу доставишь! А этот ему – далеко больно! А покойник – ну, тогда я накину, езжай, сынок, езжай, ты ж, говорит, в армии сапером служил, все понимать должен! А этот хрен кивнул так и пошел, и пошел!

Люба перевела дух.

Все молчали.

– А когда взорвалось, я сопоставила все и поняла – покойник-то бомбы доставлял, а этот помогал ему! А ты думаешь, я дура, что ли?! Когда сначала про саперов разговаривают, а потом в доме взрыв гремит! Это как понимать?! Это только так понимать, что ты и есть бомбист!

– Ой, черт побери, – сказал Володя и выпустил ничейную бабку. – Кино про террористов!

– Когда вы слышали это, Люба? – спросил Добровольский.

– Да откуда ж я запомню?! Только все равно понятно, раз он сапер и тот к нему с порученьями, то ясно, чем он занимался!

– Когда? – повторил Добровольский.

– Да в сочельник, когда, когда!

– То есть еще в прошлом году?

– Да как в прошлом-то, когда в этом?! Перед Рождеством, говорю же!

– Ах да, – сказал Добровольский. – В этой стране Новый год перед Рождеством! Как же это я забыл? И до сих пор вы не известили власти о своих подозрениях?

– Так не было подозрений, пока не бабахнуло! – закричала Люба. – Не было! Это уж когда бабахнуло, я сопоставила! А этот, – и она опять ткнула в Женю, – этот гад ему материал подвозил и готовый продукт увозил!

– Да ничего я не делал! – заверещал классик. – Я просто так! Я же не знал!

– Так, – сказал Добровольский и мимоходом подумал, что теперь обязательно сойдет с ума. – Какие поручения Племянникова вы выполняли?

– Я не выполнял! То есть я выполнял, но это так, несерьезно!..

– Еще раз. Какие поручения Племянникова вы выполняли?

– Да никакие! Ну, возил пакеты!

Он все прикладывал руку к разбитой губе, отнимал ее и с отчаянием смотрел на пятна крови на пальцах.

– Какие пакеты? Куда возили?

– Да не знаю! Куда он говорил, туда я и возил, а там забирали! На Волгоградский возил! В Шереметьево, там ко мне таксист подходил! Дядя Гоша говорил, что ему самому трудно, он детали всякие на заводе вытачивал для людей и просил отвезти!

– Отвезти! – опять закричала Люба. – Ты дом хотел подвзорвать!

– Я не хотел! Я не взрывал! Я не знаю ничего! Это все они, призраки из романа! – Тут он закрыл лицо руками и понес уж такую околесицу, что никто не захотел слушать.

– Дурдом, – сформулировал жизнерадостный Володя, – хорошо хоть, что я съезжаю. Всем пока!

И как ни в чем не бывало стал спускаться по лестнице. Жильцы смотрели ему вслед.

– Эва какой! – сказала баба Фима и изобразила, как он спускается. – Гоголь-моголь!

– В милицию надо звонить! – простонала Люба, обессиленная переживаниями и дракой. – Пусть он за свои деяния ответит, а мы свяжем террористам руки!

– Значит, так, – подытожил Добровольский. – Звонить никуда не будем. Все расходятся по домам, и никто, – тут он повернулся к Любе, – никуда не звонит!

– Да его хватать нужно!

– Схватят, – загадочно пообещал Добровольский, – когда надо будет! Это ясно?

– Позвольте, – заговорил Владлен Филиппович и застегнул замочек на своем портфеле, – позвольте не согласиться! Произошел пренеприятнейший инцидент и, так сказать, драка в полном объеме этого выражения. Мы должны немедленно сообщить в милицию или хотя бы вызвать участкового.

– Стоп, – сказал Добровольский таким тоном, что невозможно было ослушаться. – Я говорю, что все будет сообщено в свое время. Убедительно прошу всех разойтись.

Красин пожал плечами, перехватил свой портфель, который никак не застегивался, и стал спускаться вниз. И бабка увязалась за ним, и они еще о чем-то говорили недовольными голосами.

– Хорошо, – сказал Добровольский, проводив их взглядом. – Так. Женя, кто пришел к вам первый?

– А?

– Кому вы открыли дверь?

Классик подумал. В пылу сражения он уже об этом позабыл.

– А… да эта тетка безумная пришла и сказала, что я… я… террорист, а я, ей-богу, только возил, я же не знал!.. И вообще я писатель, понимаете?

– Понимаю. Кто пришел следом за ней?

– А… Владлен Филиппович. Дальше я не помню, потому что они кинулись на меня и…

Он всхлипнул.

– Крепитесь, – проникновенно произнес Добровольский и участливо пожал его худосочное плечо.

Олимпиада дико на него посмотрела.

Добровольский же думал только о том, что среди соседей не было тетушки Веры, с которой жила Люсинда Окорокова.

Жорж Данс, закрыв за собой дверь, некоторое время страдал в ванной, растравляя свои раны, а когда вернулся в комнату, обнаружил, что ящик письменного стола выдвинут и рукописи в нем нет.

Сраженный наповал, он сел и обхватил голову руками.

Случилось самое худшее.

Когда лимитчица наладилась в Липину квартиру, Олежка пришел в негодование. Ну, ладно сосед, еще туда-сюда, приличный с виду человек и все такое, но он столько раз просил Липу не допускать на его территорию эту самую Люсю!

– Па-азвольте, – протянул он неприятным голосом, – освободите!

– Олежка! – предостерегающе произнесла Олимпиада. – Ты что?

– А ничего, – заявил Олежка, косясь на Добровольского. – Прошу прощения за семейную сцену, но мне надо сказать Олимпиаде два слова.

– Ну-ну, – напутствовал его Добровольский.

– Меня зовут Олег, – подчеркнуто вежливо представился он Павлу Петровичу. – Я риелтор и друг Олимпиады. Вот моя визитная карточка.

– Да к чему церемонии, – возразил Добровольский, досадуя на себя за то, что так злится, а злился он ужасно: внутри все мелко тряслось от ненависти к Олежке. – Мы люди знакомые!..

И не взял визитку!

Олежка остался с протянутой рукой, в которой была зажата визитка, и рассердился. Теперь придется хитроумным способом препровождать ее обратно в карман, да еще Олимпиада не стала разговаривать с ним на площадке, а зашла в квартиру и эту дуру приезжую за собой потащила!.. Еще не хватает!

Он вошел в квартиру как был, в ботинках и куртке, прошагал на кухню, где Олимпиада возилась с чайником, и возопил грозным голосом:

– Олимпиада!

Она бросила чайник, повернулась и спросила:

– Что тебе нужно?!

Приезжая дура стояла у окна, прижимая ладони к щекам.

– Липа, я хочу поговорить с тобой без свидетелей. И я требую, чтобы ты попросила свою подругу… уйти.

Олимпиада прищурилась – верный признак того, что она раздражена и вот-вот скажет какую-нибудь гадость.

– Я могу попросить тебя уйти. Хочешь?

– Что? – помедлив, спросил Олежка и побледнел. Олимпиада вдруг подумала, что он всегда бледнел и краснел, будто по собственному желанию.

Добровольский у нее на глазах ни разу не побледнел и не покраснел, даже когда на крыше ползал и с лестницы падал!

– Липа, я не желаю разговаривать с тобой в таком тоне!

– А я не хочу, чтобы ты обижал мою подругу!

– Какая она тебе подруга, черт побери! Рыночная шлюха!

Люсинда отняла руки от щек и посмотрела печально. И сказала тоже печально:

– Кто бы говорил!..

И вышла из кухни.

Олимпиада бросилась за ней, и Олежка тоже бросился, потому что вдруг начал понимать, что дело пахнет керосином, и все они оказались в комнате, где в кресле сидел Добровольский и листал дамский журнал.

Он посмотрел на Олежку с интересом.

Олежка отвернулся.

Почему он не учуял этот самый керосин раньше – непонятно, ведь он вообще-то был довольно чувствительный мальчик, и интуиция у него развита, и чувство опасности! Все это у него было, а керосин не учуял.

Прошляпил. Пропустил. Как он мог?!

Нужно было атаковать так, чтобы Олимпиада даже в голову не смогла взять, что он в чем-то виноват, чтобы она даже думать об этом не смела… Но как атаковать, когда чужой здоровый мужик, похожий на шкаф, так неторопливо сложил журнал, аккуратно вернул его на столик и свободно положил ногу на ногу?!

Чужой мужик ведет себя как хозяин в доме, где истинным хозяином был Олежка?! Или уже не был?

– Липа, – произнес он просительным, совсем не атакующим голосом и покосился на Добровольского. – Липа, сделай так, чтобы она ушла!

– Нет, – это вступил Добровольский, – все будет не так. Сейчас я спрошу, а Люся ответит. Вы ответите мне, Люся?

Вид у Люсинды был совершенно несчастный и растерянный.

– Что? – едва слышно спросила она.

– Когда Парамонова сбросили с крыши, ваша тетя смотрела телевизор, а вы устали от шума, потому что тетя включает звук на полную громкость, да? Вы не слышали никакого падения, вы решили подняться к Липе, так? Просто потому, что вам надоело сидеть в комнате и смотреть на железку, которой закрыто ваше окно, правильно?

– Да, – согласилась Люсинда и бросила взгляд на Олимпиаду. – Только я не виновата, Липочка! Я правда не виновата!

– В чем? – тупо спросила та.

Люсинда отвела глаза. Олимпиаде стало страшно. Она походила по комнате и остановилась напротив Люсинды.

– В чем ты не виновата?! – почти крикнула она. – Или это ты сбросила Парамонова с крыши?!

Тетя Верочка смотрела концерт. Она очень любила, когда «передавали» концерты, ей нравилось рассматривать наряды, бриллианты, прически.

Она, конечно, слышала, что бриллианты на сцену они надевают поддельные, все эти красотки и красавицы, но не верила этому. Кто же станет носить поддельные бриллианты, когда есть натуральные! Вот Муслим, когда поет, его брильянт так и сверкает, так и сверкает, какой же он поддельный, самый что ни на есть настоящий!

Тетя Верочка очень любила Муслима Магомаева и Тамару Синявскую и однажды написала «в редакцию», чтобы они спели дуэтом в новогоднем «Огоньке». Они спели, и тетя Верочка чувствовала себя причастной к великому – она попросила, написала заявку, и они спели!

Давно это было, а тетя Верочка все вспоминала. Все переживала свой тогдашний триумф – так ей представлялось – и внимание к своей персоне со стороны «редакции».

Нынешние не такие. Вон скачет одна – джинсы рваные, да и те до половины попы, на ногах сапоги мушкетерские, на титьках кофта голая бантом завязана, а ногти-и-и! Такими ногтями только драть кого-нибудь! Да и поет так себе, ох, так себе!

Тетя Верочка очень любила порассуждать о том, у кого «есть голос», а у кого его вовсе нет, и получалось, что ни у кого нет, только у Баскова одного и есть. И он молодец, голый по сцене не скачет, а уж как поет, как поет, прямо слеза наворачивается!..

Тетя Верочка еще посмотрела на ту, которая скакала по сцене, так и эдак оценила – все не то! И переключила телевизор на другую программу. Там шла юмористическая передача, это тетя Верочка тоже очень любила и даже заулыбалась от предвкушения и подвинула поближе тарелку с семечками.

Лузгать семечки и смотреть юмористическую программу – что может быть лучше!

Шелуху она сплевывала прямо на пол, лень было встать и подстелить газетку. За годы жизни с племянницей она так привыкла к тому, что та придет и все уберет, что ничем себя не утруждала.

В телевизоре пожилая, сильно накрашенная женщина изображала маленькую девочку – на голове у ней были навязаны банты, в руках кукла, а сама в штанах на лямках, потеха! И говорила женщина сюсюкающим голосом, якобы детским, про то, как у ней, у девочки, мать с отцом подрались, а дед, за которым бабка не уследила, вместо самогона выпил керосину! Керосину выпил, ну надо же такое придумать! И смешно так, просто сил нет!.. Как же это он мог выпить керосину, ведь это ж какую выдержку надо иметь, чтобы проглотить-то его!.. Ой, ну чего только люди не удумают!

Тетя Верочка проворно лузгала семечки, наслаждаясь шутками, а потом пожилая тетка в комбинезоне ей надоела – все говорит и говорит, все сюсюкает и сюсюкает, как будто и вправду маленькая! Какая она маленькая, она маленькой небось пятьдесят лет назад была, как и сама Верочка! И почему это люди не понимают ничего? И на велосипед она копит! Как она может копить-то, сколько он стоит, тот велосипед? Кто это ребенку такие деньжищи даст?

Тут Верочка окончательно запуталась между теткой и девочкой и опять переключила.

Передавали про секс. Она послушала немного и плюнула с досады – ну что мелют, что мелют! Сами не знают что, только бы языком почесать! И дядька, главное, солидный, привлекательный, а туда же! И как это люди глупости такие говорят?! Вон когда в семьдесят четвертом она, Верочка, замуж вышла, про этот самый секс вообще никто не слыхал! Свекрови тогда квартиру на производстве дали, вот эту самую, в которой Верочка сейчас обитает, и жили в ней свекровь со свекром покойные, бабка, тоже покойница, они с мужем за занавеской и мужнина сестра с ребеночком. Родила от кого-то, пойди пойми от кого, и принесла в подоле матери с отцом! Вот и весь секс. И ничего, не померли они без секса-то! Славик родился, и все без секса! Но слушать было интересно, хоть и срам.

Эту передачу Верочка досмотрела до конца, а потом вернулась туда, где передавали концерт. Он все еще шел, и Верочка сделала звук погромче. Кто-то, не поймешь, мальчик или девочка, пел про котенка – котенок, мол, ты мой родной! Вот какие чувства демонстрировал то ли мальчик, то ли девочка. А бриллиантов – Верочка посмотрела – никаких нет!

Ох-хо-хо. Плохой концерт. Скучный. Бриллиантов мало.

Скорей бы, что ль, племянница пришла, накормила, напоила и почитала бы что-нибудь из журнала. Она всегда журналы притаскивает от той, со второго этажа, хотя Верочка сто раз племяннице говорила, что та ей не подруга. Ну что это за подруга! Богатая, при женихе, образованная чересчур, и бабка ее тоже образованная была, а мать алкоголичка! Хоть когда-то и говорили про нее, что она «звезда отечественного спорта», что она «надежда сборной», и даже по телевизору показывали! Но тетя Верочка всегда подозревала, что дело нечисто – как это нормальных людей могут в газетах пропечатывать и называть «звездой спорта»! Небось спала там с кем попало, это мы отлично понимаем, хоть и сексу не обучены, вот и спилась через это дело.

Тетя Верочка очень не одобряла разврат и сама всегда себя соблюдала, до секса не допускала, да и не было его раньше, секса-то, и ничего!

А племянница должна подруг выбирать из своего круга. Вот работает она на рынке, значит, и девочек надо таких же, как сама, подыскивать, попроще, попонятней. А эта, со второго, заманит ее чем-нибудь, вот хоть журналами, или, может, разносолов там каких ей наставит, и сбивает с пути! И с гитарой привечает, хотя сто раз говорено, выбросить ее надо, гитару эту, одна пыль от нее – тут тетя Верочка длинно зевнула.

Ей нравилось чувствовать себя хозяйкой положения, так сказать, матроной, во всех отношениях положительной. Вот племянницу горемычную подобрала. На улицу не выкинула, а держит у себя, дает угол и принимает родственное участие. Жаль только, что, выйдя на пенсию, Верочка растеряла всех подруг – не с кем обсудить свое житье-бытье, свое хорошее к племяннице отношение, не с кем поделиться и пожаловаться тоже некому. Вот и приходится разговаривать самой с собой, когда племянницу унес черт на второй этаж!

Может, запретить ей туда дорогу? Это очень просто – сказать, чтоб не смела туда ходить, она и не станет. Куда же ей деваться от тети Верочки? В Москве ни кола ни двора, а та, со второго, жить ее к себе не возьмет, небось, не такая она, как Верочка, добрая и справедливая!

Думать о том, что можно запретить и больше не разрешать что-то другому человеку, было приятно, и тетя Верочка сразу как-то приободрилась и стала думать, как она запретит.

Так она и сделает. Сейчас племянница явится, и Верочка ей скажет: нечего шататься по чужим квартирам, сидела бы себе дома, делами бы занималась, – тут она опять длинно зевнула.

Вечер никак не кончался, и вообще все дни у Верочки были длинные-длинные, скучные, одинаковые. Одна отрада – телевизор, да племянница, может, вкусненького приготовит.

Вот в прошлый раз захотелось торта, и племянница за ним пошла было, но тут эта Парамонова, старая дура, взяла и повесилась!.. И осталась Верочка без торта.

Ее не особенно интересовали дела, творящиеся в доме. У нее на окнах щиты железные, и дверь тоже железная, а что там за щитами и дверьми, нам дела нет, пусть хоть они все в преисподнюю провалятся! Вот взрыва Верочка испугалась, потому что взрывом-то весь дом могло завалить вместе с ней! Она даже сыну звонила, жаловалась, все подъезжала, чтобы они ее к себе забрали, стара, мол, зажилась на этом свете и все такое, но они не забрали. Тетя Верочка и не собиралась никуда переезжать и попытку предприняла просто так, для проверки сыновних чувств.

Впрочем, на сыновние чувства ей тоже было почти наплевать.

Да где это племянница пропала, пора бы уж ей домой вернуться! Знает же, что тетка одна и… скучает. Она почти всегда скучала, с тех пор, как ушла на пенсию.

В дверь позвонили, когда Верочка начала задремывать под программу «Чрезвычайное происшествие». Эту программу она тоже очень любила, потому что та ее пугала, а пугаться тетя Верочка любила. Напугавшись как следует, она вроде лучше себя чувствовала и радовалась тому, что сама в такой безопасности.

Она даже не сразу поняла, что звонят, открыла глаза и некоторое время таращилась в телевизор, думала, что звон идет оттуда. Но там ничего не звонило.

Только когда прозвенело во второй раз, она поняла, что это наяву, а не в телевизоре.

Да кто ж там трезвонит-то, ночь-полночь на дворе, седьмой час! Небось племянница полоумная ключи позабыла!

Верочка долго выбиралась из кресла, выбралась и зашаркала валенками к двери, наступая на шелуху от семечек. Шелуха лопалась с приятным тихим звуком.

Посмотрев в «глазок», Верочка с удивлением обнаружила, что это не племянница вовсе. Позвонили еще раз – в «глазке» Верочка видела, как человек поднял руку и нажал кнопочку.

– Сейчас-сейчас! – крикнула Верочка. – Открываю!

Она долго возилась с замками, которых было очень много, а когда наконец открыла, гость выражал все признаки нетерпения.

– Что это вы так поздно? – негостеприимно спросила Верочка, удивленная визитом. – Ночь скоро!

– Я ненадолго, – сказал гость. – Тут вам… почитать.

– Что? – не поняла Верочка.

– Да вот, берите! – И в руки ей плюхнулась объемистая пачка бумаги, в которую раньше в бакалее заворачивали селедку.

– Мне не надо! – стала отказываться она, которой не нужна была никакая бумага. – Зачем это?

– Может, пройдем, и я все вам объясню.

Недовольная Верочка, у которой руки были заняты бакалейной бумагой, повернулась, чтобы идти в комнату, и… все.

Она даже боли не почувствовала, только чернота вдруг упала и накрыла ее.

Чернота и тишина.

– Нет, – сказал Добровольский совершенно спокойно. – Люся не убивала Парамонова. Она долго сидела дома, соскучилась и пошла к тебе, Липа. Тебя не было, потому что ты…

– Да-да, – нетерпеливо крикнула Олимпиада, – я выносила мусор и упала, а ты выгуливал кота, я помню, и дальше что?

– Тебя не было, зато был твой… кавалер.

– Я… спал, – сказал Олежка, с каждой минутой все отчетливее осознавая, что дело его плохо. – Ну и что? Я ничего не слышал!

– Люся позвонила, он открыл и… что было дальше?

– Ничего, – мрачно ответила Люсинда и посмотрела в сторону. – Больше ничего не было.

– Это неправда, – спокойно сказал Добровольский. – Что было на самом деле?

Молчание.

– У-уф, – выдохнула Олимпиада и сделала зверское лицо: – Люська, кончай темнить! Что случилось?!

– Липочка, я ни в чем не виновата! Он… он сам ко мне полез!

– Кто?! – поразилась Олимпиада Владимировна.

Несчастная Люсинда кивнула на Олежку, который вдруг шагнул назад и сначала посмотрел, куда бы ему упасть, и рухнул в кресло. Вышло очень красиво.

– Я-я-я?! – закричал он из кресла. – Я к тебе полез?! Что ты врешь, дура?! Ты меня с кем-то перепутала! Это к тебе на базаре урюки лезут, а я не лез!

– Что значит… полез? – растерянно спросила Олимпиада.

– Ну, то и значит, – измучившись, выдавила из себя Люсинда Окорокова. – Он сказал, что раз я слов не понимаю, то он меня… делом проучит! И стал тащить на диван. Он сказал, что ты ушла надолго и, в общем, он… он, в общем, успеет.

– Про диван я не догадался, – задумчиво проговорил Добровольский. – Я думал, что вы просто… вступили в дискуссию, он вас ударил, и все.

– Я не виновата, Липочка! – опять крикнула Люсинда. – Я не виновата! Я вырвалась, и он… он…

– Да я тебе ничего не сделал, что ты врешь! – Олежка попытался встать, но раздумал и остался в кресле. Он решительно не знал, какие воспитательные меры воспоследуют со стороны Олимпиады, и поэтому предпочел пока побыть подальше – сидячего не бьют, как и лежачего! Как его бить, сидячего-то?

Да и что такое случилось?! Виноватым он себя не чувствовал нисколько.

– Он вас ударил, – подсказал беспощадный Добровольский. – По лицу. Вы выскочили из квартиры, побежали вниз, и тут мы вас застали, между первым и вторым этажом. Вы держались за щеку и наврали нам про то, что услышали с улицы какой-то звук и пошли узнать, что случилось.

– Стойте! – крикнула Олимпиада. – Замолчите все!

Она тяжело дышала, и щеки у нее были очень красные.

– Олег, – сказала она, – что произошло? Ты можешь мне объяснить?

– Да она все врет! – как попугай, повторил Олежка. – Она приперлась и стала тут бузить, ну, я и… приструнил ее маленько.

– Ты ударил… Люську?!

– Нет! Она все врет, говорю же! Я тебя сколько раз просил, чтобы ее здесь не было! Я этих шлюх рыночных не выношу!

– Не выноси-ишь? – протянула Люсинда, и глаза у нее прищурились. – Не выносишь, а под юбку мне лез! Говорил, что Липа ничего не узнает, что я тебе давно… глаза мозолю, хвостом перед тобой кручу! Что сама напрашиваюсь, раз сюда таскаюсь!

– Да что ты ее слушаешь?! Она врет! На базаре там небось всем дает, вот и придумала!.. Проститутка!

– Он тебя… в кровать тащил, что ли?! – округлив глаза, вопросила Олимпиада и повернулась к Люсинде. – Ты пришла ко мне в гости, а он решил тебя по-быстрому трахнуть?!

Люсинда мрачно кивнула:

– То все говорил – пошла, мол, вон, а тут вдруг такое!.. Говорит, тебе же все равно с кем, а я не могу, с ума схожу с этой рыбой мороженой. С тобой то есть, Липа! Ну, я его и толкнула, а он мне… по морде.

– Да врет она! Ты что, не видишь?!

– Да ты же ничего не можешь! – с безмерным удивлением выговорила Олимпиада. – Раз в год, да и то не в каждый! А ты, оказывается, гигант секса?!

И тут она размахнулась и врезала Олежке по носу, да так, что голова у него запрокинулась и из носа тут же показалась кровь – Олимпиада была девушкой высокой и довольно сильной, немецких кровей, а Олежка не ожидал нападения.

Он схватился за нос, ощупал его со всех сторон, отнял руку и посмотрел на свои пальцы.

– Дура, блин! – крикнул он. На пальцах была кровь. – Ты чего дерешься?!

– Ты подонок, – сказала Олимпиада. – Мелкий, скользкий подонок, и пошел вон отсюда!

– Я сначала не понял, почему твоя подруга мне соврала, – обстоятельно объяснил Добровольский Олимпиаде. – Она никак не могла ответить, как оказалась между первым и вторым этажом и почему держится за щеку! А она не ответила, потому что думала, что ты на нее рассердишься и не поверишь в то, что твой… кавалер повел себя так скверно.

– Да уж! – с ненавистью произнесла Олимпиада. – Скверно!

– Но сразу было понятно, что, если не она скинула с крыши Парамонова, значит, произошло нечто, что могло расстроить или задеть именно тебя.

– Почему меня? – Олимпиада завела за спину руку, которой дала Олежке в зубы, и вытерла ее о штаны.

– Потому что ты – единственный человек, с которым она дружит в этом доме, – пояснил Добровольский, – и который для нее важен. Она не могла тебя так подвести.

– Это точно, – согласилась Олимпиада.

– А может, она как раз и скинула с крыши вашего Парамонова! – крикнул Олежка, не отнимая руки от лица. Из носа все еще покапывало красным, и другую руку – горстью – он держал под подбородком, но не делал попыток встать, чтобы пойти умыться – боялся, что Олимпиада опять полезет в драку. – Да она на рынке работает, они все там шлюхи базарные, и ножом могут пырнуть, и…

Зря он это сказал!

Олимпиада Владимировна подскочила к креслу, нагнулась, будто собиралась его расцеловать, но вместо этого двумя пальцами защемила многострадальный нос, отбросив Олежкину руку.

Он по-заячьи закричал и забился. Кончик носа у него побелел.

– Одбусди! Одбусди, дуда! – кричал он не слишком внятно из-за зажатого носа. – Одбусди, хуже дудет!

– Будешь знать, как к девушке приставать, – назидательно сказала Олимпиада, словно она была дружинницей, выговаривавшей нарушителю общественного порядка. Не отпуская нос, она несколько раз ткнула Олежку лицом в колени. – Будешь, будешь знать, как приставать!..

Люсинда Окорокова не выдержала и тихонько хихикнула. Павел Петрович был безмятежен и светел, как летний полдень.

– А Парамонова Люся с крыши не скидывала, – сказал он Олежке. – На крыше были следы кед, рифленых ботинок и валенок. Люся была в тапочках, а никаких тапочек на крыше не было! А вот вас я подозревал, любезный. Но Люся обеспечила вам алиби. Когда Парамонова сталкивали, вы как раз с ней дрались.

Олимпиада наконец отпустила нос своего кавалера, брезгливо поморщилась и вытерла руку о его светлую офисную рубаху.

– А вот теперь очень быстро, – сказала она. – То есть очень быстро. То есть с низкого старта. Ну?!

– Что? – не понял Олежка, вновь схватившийся за нос с целью обследования и оценки повреждений.

– Проваливай – что, что! И больше никогда не попадайся мне на глаза!

– Да кто ты такая, сосулька драная, кошка кастрированная, чтобы мне тут приказывать!..

– Кастрированные бывают коты, – возразил Добровольский и поднялся, здоровенный, как шкаф. Руки в рукавах водолазки, которые он все время подтягивал вверх, словно они ему мешали, были как бревна.

Олежка покосился на эти бревна.

Нужно уходить. Да они тут все сумасшедшие как один! Что он такого сделал?! Ну, нехорошо, конечно, что он с собой не совладал, вдруг бы Олимпиада вернулась, вышла бы некрасивая сцена, а так-то что?! Ничего особенного он не сделал! Рыночную торговку трахнуть – раз плюнуть! Да он бы ей денег дал, еще бы и спасибо сказала!..

И шкаф этот посреди комнаты воздвигся, а он если двинет, от него, Олежки, вообще ничего не останется!

Но ладно, ладно, сейчас он уйдет, а потом отомстит! Ах, как он отомстит!.. Попомнят они его, еще попомнят!..

Он выбрался из кресла, кое-как сгреб пиджачок, подхватил портфельчик и из прихожей, с безопасного расстояния, хотел что-то прокричать, но раздумал.

– Кати-ись! – приказала Олимпиада. – Маньяк сексуальный!

– Алкоголичкина дочь! – выкрикнул он, вернувшись и сунув нос в комнату.

Он едва удержался, чтобы не показать Олимпиаде язык, и хотел рвануть к выходу, но Добровольский его остановил.

– У меня к вам только один вопрос, – сказал он и опять подтянул свои рукава. В свете происшествий с носом эти подтягивания показались Олежке зловещими. – Когда Парамонов упал с крыши, вы были во дворе и собрались уходить.

Олежка подумал. Он совершенно не мог вспомнить, что было, когда какой-то там Парамонов упал с крыши!

– Ну… видимо… Впрочем, я не знаю! – Теперь он был уверен, что не должен сообщать ничего определенного.

В американских фильмах говорилось, что отвечать на вопросы можно только в присутствии своего адвоката. Никакого присутствия оного не наблюдалось, и Олежке было неуютно, некому было его защищать, даже Липа – дура проклятая! – переметнулась теперь в стан врагов.

– Я вас видел с крыши, – продолжал Добровольский ласково, чтобы особенно не пугать его. – Сначала вы были во дворе, потом все-таки решили уйти, и полиция вас вернула. Это я видел тоже.

– Ну и что, что? – прохныкал Олежка.

– Когда вас вернули, вы снова оказались в подъезде, правильно?

– Ну… да.

– Мимо вас проходил кто-нибудь? Кто-нибудь, кроме вас и полиции, входил в подъезд?

Вопрос поставил Олежку в тупик.

Ну почему мы не в стране Америке, где на все вопросы принято отвечать в присутствии адвоката – даже на вопрос о том, сколько времени?!

– Вспомните, – поощрил Олежку Добровольский. – Попробуйте.

Олежка никак не мог сообразить, чем угрожает ему этот вопрос от человека-шкафа. Ну, никак у него не получалось. Да еще в попорченном носу свербело!

– Отвечай, идиот! – прикрикнула на него Олимпиада.

Оказалось, что именно этого стимула и не хватало мыслительным Олежкиным процессам, которые моментально убыстрились.

– Нет, – сказал он наконец. – Никто не входил. То есть только козлы из ментуры, а больше никто.

Козлы из ментуры очень оскорбительно велели ему вернуться. «Давай-давай, – сказали козлы, – шагай обратно! Куда это ты собрался!» И Олежка вернулся.

– Это вы точно вспомнили?

– Точно! – злобно вякнул Олежка. – Точно! И вообще я больше не намерен отвечать на ваши идиотские вопросы!

Тут Добровольский сказал, что больше идиотских вопросов у него нет, и освободил Олежке дорогу. Тот ринулся вон, протиснулся в узкий проход, и слышно было, как по лестнице протопали его ботинки.

– Я приглашу людей, чтобы они сделали тебе дверь, – как ни в чем не бывало сообщил Добровольский Олимпиаде. – Ни войти, ни выйти.

– Дура ты, – сказала Олимпиада Люсинде. – Видишь ли, она благородно молчала! А если бы я за козла этого замуж собралась, а ты бы меня даже не предупредила, что он такая сволочь?!

– Да не собралась бы ты, – ответила Люсинда не слишком уверенно, – и я бы тогда тебя предупредила!

– Когда тогда, Люська?! Ну что ты, ей-богу!

– Не хотела я тебя расстраивать…

Олимпиада зафыркала, как зеленый кот Василий, когда боком скакал по дорожке за воробьем.

– Мне не нравится, что он работает в риелторской конторе, – неожиданно объявил Добровольский. – Очень не нравится!

– Давайте кофе пить, – предложила Олимпиада. – Я сварю сейчас, только сними мне с верхней полки большой кофейник. Снимешь?

– Где?

– Во-он, видишь?

Добровольский снял кофейник.

– А какая тебе разница, где он работает?

– Риелторская контора занимается недвижимостью, а ваш дом – это как раз недвижимость.

– Ну и что? – не поняла Олимпиада. – И потом, что значит – наш дом? У нас же… не коммуналка, у нас целый дом, и у каждого отдельная квартира!

Добровольский выдвинул стул и сел на него верхом посреди кухни. Уходить от Олимпиады ему не хотелось. Ему хотелось сидеть посреди кухни и смотреть, как она варит кофе.

– Насколько я понял, вашего дома нет.

– Как нет? Вот он! – и Олимпиада Владимировна повела рукой, указывая на вполне материальные стены, окна и перегородки. – Или ты хочешь сказать, что его в документах нет?

– Нет, – подтвердил Добровольский. – Я просил своего помощника навести справки, и он навел. Вашего дома не существует в природе. Он – миф. Фантом.

Люсинда прислонилась к косяку – слушала.

– Это точно, – подтвердила Олимпиада даже с некоторой гордостью. – По документам его нет.

– Ты говорила, что вы все делаете сами, даже крышу ремонтируете и сажаете маргаритки.

– Ну да, но при чем тут Олежка?!

– Смотри, – сказал Добровольский. – В самом центре Москвы, где земля стоит бешеных денег, стоит дом, о котором все забыли. В нем живут несколько человек, долгие годы. Потом вдруг что-то происходит, и люди начинают умирать. Причем люди, объединенные только тем, что они живут в этом доме, а больше ничем. Парамоновы никак не были связаны с Племянниковым, верно? Только тем, что они… соседи. Как и вы. Вы тоже соседи.

– Да, ну и что?

– А твой кавалер работает в риелторской конторе, которая занимается куплей-продажей недвижимости, верно?

Олимпиада бросила свой кофейник и уставилась на Добровольского.

– Да ладно! – произнесла она с чувством. – Ты хочешь сказать, что это он тут всех поубивал, чтобы как-то завладеть домом?!

Добровольский пожал плечами.

– Но как он может им завладеть?!

– Я не знаю. Но уверяю тебя, что существует огромное множество всяких комбинаций!

– А зачем ты его спрашивал, кто мимо него прошел?

– Я спрашивал потому, что у меня есть подозрения, – ответил Добровольский довольно туманно. – Но я пока не буду их озвучивать. Мне необходимо все проверить.

– Как ты можешь проверить, если ты не милиционер?!

– У меня есть связи, – ответил Добровольский еще более туманно.

– А Женька-писатель? – подала голос Люсинда. – Люба говорила, что он в саперных войсках служил! Это правда или как?

– Не знаю. Но это самое простое, – сказал Добровольский. – Это можно узнать в течение часа. Отправить запрос, и все.

– Какой запрос, Павел?!

– У меня есть связи, – повторил Добровольский настойчиво.

Олимпиада помешала кофе и сняла кофейник с плиты.

– Но тогда выходит, – сказала она, держа кофейник в руке, – что он причастен к взрыву? Если дядя Гоша занимался изготовлением взрывных устройств, а Женя их сбытом…

– Слабоват он для сбыта, – задумчиво проговорил Добровольский. – Или он гениальный актер, что сомнительно.

– Какие взрывные устройства? – пролепетала Люсинда. – Дядя Гоша Племянников?!

– Да, да, – зашептала Олимпиада, – я тебе потом все расскажу! – И, как всякая нормальная женщина, тут же принялась рассказывать: – У него дома целая лаборатория за железной дверью. Это какой-то кошмар, я такого никогда не видела!..

– Липа, – одернул ее Добровольский, – ты, кажется, обещала рассказать потом!

– Но я же ничего и не рассказываю! И потом, если Женя ему помогал, значит, он тоже обо всем знал?! И, может, это он убил дядю Гошу?!

Добровольский пожал плечами:

– Я бы не стал делать скоропалительных выводов.

Сказано это было с таким явным превосходством, что любая уважающая себя феминистка немедленно отволокла бы его в суд хотя бы за неуважение к присутствующим дамам!

Но ни Люсинда, ни Олимпиада не были приверженцами моднейшей женской религии и веру в мужское тупоумие не исповедовали.

– Хорошо, – сказала Олимпиада, – если это скоропалительные выводы, то что тогда не скоропалительные?

Добровольский выразительно посмотрел на кофейник. Олимпиада спохватилась, достала кружки, круассаны и сушки с маком, кому что больше нравится.

– Когда я ползал по крыше первый раз после того, как упал Парамонов, то нашел три пары следов, – сказал Добровольский, прихлебывая огненный кофе. – Кеды, валенки и рифленые ботинки. Парамонов был в ботинках. Валенки есть у всех. В кедах в этом доме ходит только Женя, который выполнял поручения Племянникова и, по слухам, служил в саперных войсках. Значит, кроме Парамонова и Жени, на крыше был кто-то еще из жильцов. Когда я спускался, дверь в квартиру Племянникова была открыта.

– Как она могла быть открыта, если квартира запечатана, опечатана то есть?! – воскликнула Люсинда.

Олимпиада Владимировна, ставшая за последнее время практически профессионалом по проникновению в опечатанные квартиры, только фыркнула.

– Ничего сложного, – пояснил Добровольский, который, по всей видимости, не был таким профессионалом, – бумагу можно аккуратно отклеить или подрезать, если есть острый нож или скальпель, к примеру, а потом снова приклеить. А дверь открыть ключами.

– Значит, у того, кто открыл, должны быть ключи! – победительным тоном заключила Люсинда.

– Я уже спрашивал у Олимпиады, нет ли дубликатов у Любы, которая является старостой этого дома, и она сказала, что нет.

– Нету, нету, – подтвердила Люсинда. – У наших вообще ни у кого нет, потому что тетя Верочка воров боится до смерти! Она и мне-то ключи только года через два выправила, а то все сама открывала!

– А мои у Люси, – сказала Олимпиада. – Я тебе говорила!

– А может, это Женька в квартиру залез, если он с Племянниковым водился и поручения его выполнял?

– Может, конечно. Теоретически там мог быть кто угодно, учитывая, что мы не знаем ни о каких связях дяди Гоши и вообще не знаем, были они или нет! Мы не знаем, с кем он разговаривал в своей квартире в тот день, когда его убили, а он разговаривал! При этом соседи дружно утверждали, что к нему никто никогда не приходил. Это может означать, что там был кто-то свой, из дома. Но кто?

Обе девицы слушали как зачарованные.

– Если Племянников с кем-то ссорился и этот кто-то был именно из соседей, значит, кто-то из дома был осведомлен о его… подрывной деятельности.

– Почему?

– Потому что его не просто убили, а именно взорвали и именно в доме! Про взрывчатку никто не знал. И получается, что мог знать только писатель. Только писатель, – повторил Добровольский. – Значит, все-таки он…

И глотнул кофе.

– И еще белый плащ и валенки, – сказал он сам себе. – Но это не имеет никакого значения, если с улицы никто не пришел, а кавалер Олежка утверждает, что никто. Или имеет?..

Девицы переглянулись.

– Что… имеет? – осторожно спросила Олимпиада.

– Ничего, – быстро ответил Добровольский, – это пока только догадки. Я не понимаю, почему в квартире Племянникова не было никакой обуви, кроме валенок. Помнишь, в прихожей стояли валенки?

– Помню.

– Ты что, была у него в квартире уже после того, как он помер? – вскинулась Люсинда. – А, Лип?

– Была, – призналась Олимпиада. – Я тебе потом расскажу. Мы туда пришли, Павел как-то открыл дверь, и мы стали смотреть, что там может быть подозрительного, и нашли…

– Липа, – громко окликнул ее Добровольский. – Ты обещала рассказать потом.

– Хорошо, хорошо! Ну вот, и там в прихожей были только валенки, и больше ничего. Если он у нас на площадке был в зимних ботинках, значит, хоть демисезонные-то должны были остаться! Хоть одни!

– Должны, – согласилась Люсинда. – А че? Их не было?

– Не было, только валенки! Ну, допустим, у него всего две пары обуви, но вторая-то должна была остаться? Он же не ходил летом в валенках!

– Не ходил.

– Вот именно.

– А может, он купить новые собирался, а старые выбросил!

Олимпиада пожала плечами.

Добровольский допил кофе и аккуратно поставил кружку на стол.

Было еще много вопросов, на которые он никак не мог найти подходящих ответов.

Где была тетя Верочка, когда Люсинда ушла к Олимпиаде? Просто отошла на кухню или в туалет? Или… заходила к Парамоновой, у которой в тот вечер упал с крыши муж?

Почему жизнерадостный сосед Володя объявился только сегодня? Где он был все это время?

Почему Владлен Филиппович не мог застегнуть портфель после нынешней драки? Потому, что в пылу сражения сломал замок, или потому, что положил туда нечто объемное и неудобное? И зачем он пришел к писателю? Гадалка Люба пришла, чтобы уличить его, а Красин? Ему что понадобилось?

И почему три смерти так разительно отличаются друг от друга?

Или он не прав и смотрит на события только с одной стороны? И как посмотреть с другой?

Логика подсказывала ему, что все три смерти как-то объединены между собой, но как? Что общего между взрывом на лестнице, падением с крыши и повешением?

Липа навела его на мысль, которая показалась ему важной: раз Племянников был обут, а он и вправду был обут, значит, убили его не в собственной квартире! Но как тогда объяснить, что он оказался подле Липиной двери?! Обулся, спустился на один этаж, в это время умер и прислонился к двери?!

Чушь, не может такого быть!

Но если не может быть «такого», значит, должно быть что-то другое, это Добровольский знал совершенно точно.

Племянников был убит, а потом взорвался. Парамонов упал с крыши. Парамонова повесилась, хотя вовсе не была похожа на самоубийцу!..

– Люся, – спросил Добровольский задумчиво, и они обе моментально перестали шептаться. – А куда вы шли, когда обнаружили Парамонову?

– За тортом, – с готовностью отозвалась Люсинда. – Тетя Верочка тортика захотела. Я и пошла. Только на лестнице ко мне Ашот пристал, это мой хозяин с рынка. Прям теперь и не знаю, как я к нему на глаза покажусь, я ведь его веником отходила!

Вот те на, подумал Добровольский.

– А что Ашот делал на лестнице?

– А-а, он к Любе приезжал, чтобы она ему погадала! Она ему часто гадает, он у нее совета просит. Я иду, а Любина дверь открывается. И он ко мне сразу – шасть! Ну вот в точности навроде Липиного хахаля. Ой, прости, Лип!

– Он мне не хахаль, – мрачно сказала Олимпиада. – Он мне никто!

– Ну и правильно, ты только не расстраивайся, Липочка.

– Да я не расстраиваюсь, с чего ты взяла!

– На наш с тобой век мужиков уж точно хватит, знаешь, как моя мама всегда говорит – была бы шея, а хомут…

Добровольский вдруг рассердился:

– Мы говорим про Ашота, Люся! Он вышел, и что дальше?

– Ну, он злой был как собака, что-то там она ему неправильно нагадала! А она говорит, надо, мол, приезжать чаще и не на пять минут-то, гаданье, мол, серьезное дело! А когда она дверь закрыла, он и полез ко мне! Ну… мы подрались маленько, на улице уже, а потом я в подъезд ломанулася и к Липе забежала, а Ашот давай в дверь барабанить! Уж и не знаю, что было бы, если бы Владлен Филипыч сверху не пришел! А он пришел и вежливо так спрашивает Ашота, вам, мол, Олимпиаду Владимировну, что ли, нужно? А тот ничего не сказал, только ботинком саданул в косяк и вниз побежал.

Добровольский подумал:

– Красин шел сверху?

– Да, вроде бы сверху. А так я не помню! Я ж… того, думала, убьет меня Ашот, проклятый! Гадать он приехал! Все гадает! А Люба говорит, нечего, мол, на пять минут приезжать, гадание дело-то серьезное! А он ей на это…

– Постойте, – остановил ее Добровольский. – Выходит, Ашот был у Любы только пять минут?

– Ну да. Люба так сказала. А потом он стал ко мне приставать, и я его веником, веником!.. Ну, он сел в машину да уехал, вот и все.

– Вы видели, как он уехал?

– Видела, я же к Липе забегала! Дверь была открыта, хахаль исчез, и я в окошко посмотрела, как машина поехала.

– Так, – сказал Добровольский. – А где был… хахаль?

– За сигаретами ходил, – объяснила Олимпиада. – Он мне потом сказал.

– То есть теоретически, – подытожил Добровольский, – и тот, и другой могли в это время зайти к Парамоновой в квартиру и убить ее. Верно?

Воцарилось молчание. Обе девицы обдумывали эту новую страшную мысль.

– Какой ужас, – прошептала наконец Олимпиада, и Люсинда согласно покивала. – Я не знаю, как нам дальше жить?..

Ответа на этот вопрос не знал никто, и Добровольский неожиданно заторопился домой. Люсинда сказала, что она тоже, пожалуй, пойдет, тетя Верочка заждалась, а гитара пусть здесь побудет, можно?

Олимпиада, вдруг сильно расстроившаяся из-за того, что Добровольский уходит, сдержанно кивнула.

Как он смеет уходить? Разве не он целовал ее на кухне такими поцелуями, которые уж решительно ни в чем не оставляли никаких сомнений и после которых у нее еще долго звенело в затылке?! Разве не он сказал ей, что все будет хорошо? И что значит хорошо, если он сейчас уйдет? Это значит, что он будет ей покровителем и «самым большим девочкиным другом», как бегемот из мультфильма?!

Ничего этого она не могла произнести вслух и очень сердилась от того, что Добровольский, похоже, и так обо всем догадался, потому что черные глаза его смеялись и, казалось, говорили: извини, дорогая, я отлично понимаю твой пыл, но поделать ничего не могу. У меня есть дела поважнее.

Поважнее, чем ты.

Олимпиаду это взбесило.

Она даже не пошла их провожать, и, громко разговаривая, они вышли на лестницу, и она из комнаты крикнула:

– Пока! – на Люсиндино «до свидания».

Завтра я уеду на работу в семь утра, пообещала себе Олимпиада Владимировна, а приеду в пол-одиннадцатого вечера. Запрусь на все замки и никому не открою, даже если они станут рваться и выть под дверью, пусть знают!..

Я докажу вам, что мне все равно!

Ее коварным планам не суждено было сбыться, потому что ровно через минуту тишина в подъезде лопнула и разлетелась от жуткого вопля. Олимпиада даже не поняла, кто вопит. Ни секунды не думая, она рванулась в прихожую, открыла дверь и протиснулась на площадку.

Добровольский уже бежал по лестнице.

– Откуда это, Павел?!

– Снизу, – сказал он, не останавливаясь.

Он бежал так быстро, что Олимпиада моментально потеряла его за поворотом лестницы.

Внизу тошнотворно пахло чем-то тяжким и непонятным, так что у Олимпиады сразу стало как-то жирно во рту, словно она выпила стакан растопленного сала, и ее сильно затошнило.

Крик повторился, и шел он из квартиры, где жили Люсинда с тетей Верочкой.

На площадке появился Владлен Филиппович в пижаме, и ничейная баба Фима выглянула, и замаячило бледное Любино лицо.

Добровольский толкнул Люсиндину дверь, она открылась, и волной оттуда хлынул запах, ужасный, как атомная война.

– Не ходи сюда! – приказал Добровольский Олимпиаде.

Он пропал в квартире, а Олимпиада осталась с соседями.

– Фу-у! – протянула Фима. – Чегой-то воняет так?

– Газ, кажется, – сказал Владлен Филиппович. – Надо бы дверь на улицу открыть, как бы не рвануло!

Олимпиада сбежала вниз и открыла дверь.

Из квартиры, шатаясь, вывалилась Люсинда. Она держалась за горло, и слезы текли у нее из глаз.

– Люся! – крикнула Олимпиада. – Люська, ты жива?!

И за руку потащила ее на улицу, а та сопротивлялась и все силилась что-то сказать. Но голос ее не слушался, только сильные спазмы прокатывались по горлу.

– Люська!

– Вызывай «Скорую», быстро! – крикнул Добровольский. – Быстро, Липа, быстро! Она еще жива!

Под мышки, мешком, он тащил тетю Верочку. Ноги у нее безжизненно ехали, валенок с одной упал, и сбившийся носок открывал бледную венозную кожу.

– Батюшки-светы! – ахнула Фима и высунула из двери остренькое морщинистое личико, чтобы все получше рассмотреть, а Красин поднял брови так высоко, что они только чудом не оказались с другой стороны черепа.

Кенгуриными прыжками Олимпиада помчалась в свою квартиру и сорвала со стены тяжеленную телефонную трубку. Ей казалось, что не соединяется очень долго, и, когда соединилось, она еще никак не могла взять себя в руки, чтобы толком объяснить, что случилось и где они живут. Так и не поняв, обещала «Скорая» приехать или ее просто не стали слушать, она вернулась на первый этаж, где никого уже не было, и выскочила на улицу. Тетя Верочка лежала на лавочке – одна рука упала, и пальцы, свесившись до земли, оказались в прозрачной талой мартовской луже. Люсинда стояла в этой луже на коленях и пыталась делать что-то не слишком понятное – то ли искусственное дыхание, то ли массаж сердца.

Олимпиада была совершенно уверена, что Верочка умерла, что поправить уже ничего нельзя, и страшно изумилась, когда приехавшие на «Скорой» молодые парни хищно поволокли Верочку в микроавтобус и стали что-то колоть ей и совсем по-другому, не так как раньше Люсинда, массировать, и резкими голосами задавать вопросы, когда и чем она отравилась.

– Тетя Верочка, – жалобно позвала Люсинда, поднявшись с коленей. Джинсы у нее потемнели от талой мартовской воды, и руки она сложила на груди, как будто молилась. – Тетя Верочка, не умирай!..

Все бестолково суетились и заглядывали парням за плечи, и потом в одну секунду «Скорая» уехала.

– Страсти какие! – со сладким ужасом сказала баба Фима. – Мрут и мрут людишки, как мухи!

– Может, еще спасут, – пробормотал Владлен Филиппович и, кажется, едва удержался от того, чтобы перекреститься.

Лишь только Люба ничего не сказала, и Олимпиада увидела, как за ней медленно и бесшумно закрылась дверь подъезда.

– Пошли, – предложил Олимпиаде Добровольский. – Мы больше ничего поделать не можем.

– А… Люська?

Добровольский хмуро глянул на нее:

– Она уехала со «Скорой». Ты не заметила?

Олимпиада пожала плечами. Она не заметила.

Они вернулись в подъезд к распахнутой двери Верочкиной квартиры на первом этаже, и Добровольский вдруг приостановился, подумал и вошел туда.

– Павел! – крикнула Олимпиада. – Туда нельзя!

– Никак нельзя, – подтвердил Красин. – Необходимо вызвать компетентные органы, а нам заходить нельзя!

– Какие такие органы? – презрительно фыркнула баба Фима. – ОГПУ, что ли? Так его нету, ОГПУ-то, разогнали давно! А нынешние что могут?..

– Это он! – вдруг сказал кто-то замогильным голосом, и все как по команде подняли головы. – Это он! Вы не понимаете! Никто не понимает!

– Чего мы не понимаем? – устало спросила Олимпиада у Жоржа Данса. – О ком вы говорите, Женя?

– Он убивает всех, – медленно и торжественно произнес писатель и будущий классик. – Мой роман. Он вырвался и зажил самостоятельной жизнью!

– Вам выспаться надо, – посоветовала Олимпиада и оглянулась на открытую дверь. – Вы сами не знаете, что говорите.

– Почему же, – сказал Добровольский, появляясь на пороге. В руках у него были кипы растрепанных серых листов. – Это ваш роман?

Жорж Данс величественно кивнул со ступенек. Он чувствовал, что все внимание приковано именно к нему, и наслаждался этим, и больше ни до чего ему не было дела.

– Он исчез из моего дома, – объявил он, – чтобы начать самостоятельную жизнь. Он не мог оставаться взаперти.

Красин пожал плечами и посмотрел вопросительно.

Добровольский вышел на площадку и захлопнул за собой дверь квартиры.

– А когда ваш роман зажил самостоятельной жизнью? – помедлив, спросил он.

– Совсем недавно.

– Когда именно?

– Сегодня вечером. После того как они все, – тут Жорж повел рукой, – после того как они покусились на меня. То есть покушались! Роман вышел в мир, и теперь его не остановить! Даже даты совпадают, все до одной совпадают! Как я мог так угадать!..

– Роман пропал сегодня вечером? – повторил Добровольский. Вид у него был ужасный. – Правильно я понял?

– Да, – величественно согласился Жорж. – Теперь не только вы, теперь все поймут! И его не остановить! Нет, не остановить!.. Он на свободе!

Он снова повел рукой и медленно и величественно стал подниматься по ступенькам. На верхней вдруг споткнулся, потому что был в шлепанцах, и чуть не упал, и это несколько подпортило финал.

Красин вздохнул и постучал себя по лбу, и посмотрел на Олимпиаду с Добровольским, словно призывая их разделить его мнение. Пожал плечами и пошел к себе в квартиру.

– Что это значит?! – спросила Олимпиада у Добровольского. – Что это все может значить, черт возьми?!

– Я думаю, что тебе нужно остаться сегодня у меня, вот что это значит, – сказал Добровольский. – Пошли.

Ах да!.. Нужно же было подумать о чем-то важном. О чем-то очень большом и неудобном, что мешает нормально жить, – просыпаешься утром в уверенности, что все нормально, что скоро весна и хорошо бы купить новые джинсы и туфли на каблуке, а потом вспоминаешь, что теперь все по-другому. Все заслонило это большое и неудобное, и невозможно ни обойти его, ни забыть о нем.

В нашем доме убивают людей.

Мрут и мрут, как мухи, сказала ничейная баба Фима.

Олимпиада так устала, что не могла думать, это большое и неприятное покачалось-покачалось, да и упало на нее, и придавило, и теперь она почти не может дышать.

Добровольский пришел и сел рядом, на неудобный угловой диван, где Олимпиада пыталась дышать, и открыл компьютер. Олимпиада видела, как двигаются его руки, открывающие серебряную крышку. Компьютер был странный, совсем плоский, серебряный, с яблочком на крышке, которое засветилось молочным светом, когда Добровольский его включил.

Покосившись на нее, он понажимал на кнопки и стал проворно печатать, кажется, по-французски.

Олимпиада смотрела телевизор. Огромный, как озеро, на широченных слоновьих ногах. Может, это телевизор упал и придавил ее и теперь она не может дышать?..

Всхлипнув, она закрыла глаза.

Добровольский печатал и на секунду перестал, когда она всхлипнула.

– Давай я положу тебя спать!

– Нет.

– Тогда, может, чаю дать? С ромашкой?

– Нет.

– Как хочешь.

Сбоку она видела его щеку, заросшую черной разбойничьей щетиной, на ней лежал молочный свет от компьютерного яблочка. Рукава он опять закатал, словно приготовляясь к черной работе, а сам сел печатать на компьютере!

Он ей так нравился, что было перед собой неловко. Вот так бы сидела и рассматривала его, если бы то большое и неудобное не давило на нее, мешая вдыхать и выдыхать.

Но когда он сел рядом, дышать стало легче, как будто он сразу разделил с ней тяжесть. На двоих не так тяжело.

– Не смотри на меня, – буркнул Добровольский, не оборачиваясь. – Ты меня смущаешь.

Олимпиада покорно отвернулась и стала смотреть в телевизионное озеро.

Нет, в пруд. В телевизионный пруд. Озеро не может быть правильной формы, а пруд может. В парке Екатерининского дворца в Царском Селе именно такие пруды – прямоугольные, гладкие, с темной водой, будто перетянутые гладким шелком.

Вот настанет май, и можно на несколько дней поехать в Питер.

Там будет ветрено и очень просторно, как бывает только в Санкт-Петербурге, даже когда по улицам слоняются толпы туристов. Над Петропавловской крепостью будет сиять холодное северное солнце, и голуби на ступеньках Казанского собора будут, треща крыльями, расплескиваться в разные стороны, когда мимо проедет мальчишка на велосипеде. Такси повезет ее, Олимпиаду, по Московскому проспекту, длинному и широкому, таких проспектов почему-то нет в Москве! Когда машина остановится на светофоре, Олимпиада станет таращиться в разные стороны, каждый раз с новой радостью узнавая этот город, его серый камень, его шпили и башни, его сдержанную строгость и простор проспектов и тесноту подворотен и дворов. Когда бы Олимпиада ни приехала в Питер, она каждый раз почему-то обязательно видела целующуюся парочку, словно город так подмигивал ей и говорил, что тут у нас ничуть не хуже, чем в Париже! В прошлый раз парочка целовалась у проходной Кировского завода. Было хмурое холодное утро, прохожие с замкнутыми питерскими лицами спешили по делам, пахло морем и автомобильными выхлопами – немыслимое сочетание!.. Парочка целовалась под дождем – очень юные, наивные птенцы, которым дико не хотелось расстаться даже на полдня. Люди выходили из проходной и старательно и участливо обходили парочку, и в этом тоже было какое-то особое питерское ощущение – молодости, скрытого огня, близости небес.

Она будет гулять там одна, совершенно одна, наедине с городом и рекой и…

По правде говоря, было бы значительно лучше, если бы там с ней гулял Добровольский.

– А? – спросил он рядом. – Что ты сказала?

Она ничего не говорила, но он, наверное, услышал ее мысли.

– Ты любишь Петербург? – бездумно спросила Олимпиада.

– Да, – ответил Добровольский, не отрываясь от клавиш. – Очень. А что? Мы туда уезжаем?

Олимпиада промолчала.

Телевизионный пруд залился ярким светом, и в нем открылась сцена, а на сцене появились какие-то беспечные люди в блестящих нарядах. Олимпиада стала смотреть на людей.

Добровольский снял с груди телефон – мотнул бычьей шеей – и положил его рядом с компьютером, и опять застучал по клавишам. Мобильник протестующе пискнул.

– Ну? – спросил Добровольский у телефона. – Чего тебе не хватает?..

– Мне? – удивилась Олимпиада, поглощенная зрелищем блестящих девушек. Они громко пели, махали гривами и почему-то то так, то эдак оглаживали свои бюсты, хотя песня была вовсе не про бюсты, а про часики и стрелочки. Олимпиада все пыталась понять, при чем тут бюсты, и это ей никак не удавалось.

– Нет, телефону, – задумчиво сказал Добровольский и опять застучал по клавишам.

Олимпиада вдруг заинтересовалась:

– А что ты делаешь?

– Отправляю файл. Помощнику, в Женеву.

Он вдруг засмеялся и крепко потер ладонями лицо, на миг оторвавшись от компьютера.

– Он, бедный, уже три раза спрашивал, чем я занимаюсь в России! Он швейцарец, и ему кажется, что мои русские корни наконец-то проявились и я сошел с ума.

– Почему сошел?

– Потому что я приехал, чтобы тихо и без лишнего шума закончить дело. Мы готовили его три года! Три! А я вместо этого занимаюсь уголовными преступлениями!

– Дело? – переспросила Олимпиада. – Ах да! Ты же сыщик!

– Я не сыщик, я бухгалтер. Ну, почти бухгалтер.

– Как?! А ты же говорил, что нарком или командарм!

– Нет, не командарм, – сказал он и засмеялся. – Я комиссар финансовой полиции. Я занимаюсь безопасностью счетов, банковских операций и всякое такое. Очень скучно.

– А что за дело?

Он разговаривал с ней, и Олимпиада совершенно забыла о том, что не могла дышать, и забыла, что надо делать над собой усилия и еще как-то соотносить себя с тем большим и неудобным, что было теперь в ее жизни.

– У вас в России был такой бизнесмен, Дмитрий Белоключевский. Он очень известен во всем мире. Помнишь?

Конечно, она помнила! Несколько лет назад его посадили за какие-то грехи, то ли за уход от налогов, то ли за открытие подпольных счетов, то ли за политические амбиции, а компанию «Черное золото», которой он владел, моментально раздергали на мелкие части и растащили. Кажется, это называлось – борьба с олигархами. Он сидел не слишком долго, его пожалели и выпустили, но с тех пор Олимпиада о нем ничего не слышала.

– У него были счета, в том числе и в Швейцарии, с которых в один прекрасный день исчезли все деньги. Мы искали его деньги и восстанавливали схему, по которой они были уведены.

– И ты нашел? Его деньги?

Добровольский пожал плечами.

– Нашел. А что толку? Вместо того чтобы сдать русской… российской прокуратуре всю схему и ее создателей, я думаю, кто мог убить тетю Верочку!

– А… он жив?

– Кто?

– Белоключевский.

– Конечно. С ним все в порядке, у него, по-моему, сын родился. Когда мы виделись в последний раз, он был озабочен именно этим сыном, и мои умозаключения его не интересовали.

– А на что он живет?

Добровольский пожал плечами:

– Понятия не имею. Но он не бедный человек. Почему тебя интересует его финансовое положение?

Олимпиаду решительно не интересовало финансовое положение бывшего олигарха. Ей просто хотелось разговаривать с Павлом Петровичем, неважно о чем. Можно о финансах и олигархах.

Она придвинулась к нему и заглянула в компьютер.

– А что ты отправляешь?

– Обычный видеофайл. Я хочу, чтобы мой помощник все выяснил про вашего соседа Володю и еще, служил ли писатель в саперных войсках.

– Володя?! – поразилась Олимпиада Владимировна. – При чем тут Володя?! Да его и дома ни разу не было с тех пор, как все началось.

– Откуда ты знаешь, что его не было дома?

– Да он не вышел ни разу!

– Вот именно. А дома он был, – сказал Добровольский и потянулся, – я точно знаю. Его мотоцикл каждый день исправно появлялся на стоянке рядом с твоей «десяткой». Я проверял.

Олимпиада медленно моргала.

– Конечно, теоретически у него может быть где-то здесь еще одна квартира, но вряд ли. И в окнах свет горел. Сложно зашторить окна так, чтобы с улицы не был виден свет. В ту ночь, когда мы лезли с крыши, я осмотрел окна твоей подруги, там действительно щиты, а окна Володи как раз над ними. Там горел свет, совершенно точно.

– Володя? – переспросила Олимпиада. – Быть такого не может!

– Больше никто не подходит, – произнес Добровольский задумчиво. – По крайней мере, на роль партнера господина Племянникова. Должен быть кто-то, имеющий свободу передвижения и свой! В квартире Племянникова разговаривали в день убийства, а из чужих никто не приходил. К нему вообще никто не приходил, так сказали Парамоновы, а от них вряд ли что-то укрылось бы. Они же… общие… я забыл, как это называется по-русски.

– По-русски это называется общественники, – растерянно подсказала Олимпиада, – ты что, думаешь, это Володя всех убил?!

– Про всех я не знаю, но Племянникова – вполне возможно. Тогда понятно, как слесарь оказался возле твоей двери и в ботинках, а не в домашних тапочках, если после разговора они из квартиры Племянникова спустились к Володе. – Он опять потянулся. – Сейчас мой помощник на него посмотрит, отправит запросы, и все станет ясно. Если Племянников работал на него, а не на писателя или на тетю Верочку, к примеру, значит, он должен быть где-то засвечен.

Олимпиада замотала головой. Она ничего не понимала.

– При чем здесь тетя Верочка?

– Ни при чем, – буркнул Добровольский. – Шутка.

– А что значит – засвечен?

– Липа, так не бывает, чтобы люди не оставляли следов! Или бывает, но только в детективах. Если кто-то связан с террористами или подрывниками, значит, он должен быть в базах, в разработках и так далее, особенно если это не рядовой исполнитель, а, к примеру, заказчик. Это совершенно нормальная практика.

– Да, но как твой помощник станет его искать, если он его никогда не видел?

– Почему? Видел, – сказал Добровольский невозмутимо. – То есть еще не видел, но сейчас, наверное, уже смотрит. Я отправил видеоролик.

– Да где ты его взял-то?!

– Записал в телефонную память. В телефонах есть видеокамеры, ты что, не знала?

Олимпиада сказала, что знала.

– Как только он появился на площадке, я надел на шею телефон и включил камеру. Камера снимала. Вряд ли, конечно, получился шедевр, но выбрать картинку для того, чтобы по ней найти человека, можно запросто.

– Ну, ты даешь, – пробормотала Олимпиада. – Я думала, что такие штуки проделывают только в фильме про Джеймса Бонда.

– Джеймс Бонд фотографирует при помощи булавки для галстука, – сказал Добровольский. – У меня в булавке нет камеры, ты не поверишь!

Он задумчиво посмотрел на компьютер, как будто ждал, что тот сейчас заговорит человеческим голосом и ответит на все вопросы.

– Я пока не понимаю до конца, но или первое убийство никак не связано с остальными, или…

– Или что? – не удержалась Олимпиада.

– Или есть какое-то совсем уж невероятное объяснение, – закончил Добровольский. – К примеру, все живущие в этом доме сотрудничали с террористами. Баба Фима идеолог. Люба придворный астролог. Люся королевский менестрель, развлекает членов шайки песнопениями.

Олимпиада развеселилась:

– А я кто?

Добровольский посмотрел на нее.

– А ты… Ты бедная Гретхен, которую все обманывают, а она ни о чем не догадывается.

– Я не бедная Гретхен! – рассердилась Олимпиада Владимировна.

– Ну, конечно, нет, – согласился Добровольский, с силой притянул ее к себе и поцеловал. Дал отдышаться и еще раз поцеловал.

Что-то она должна была вспомнить, но забыла об этом.

Он глубоко и ровно дышал, и, положив руку ему на грудь, она рукой почувствовала его дыхание. Она никогда не чувствовала так дыхание другого человека, как свое собственное.

От того, что они были вдвоем в пустой квартире, и Люсинда не бренчала на гитаре за дверью, и ночь уже давно протиснулась в Москву, как в плохо открывающуюся дверь Липиной квартиры, потеснив ненадолго машины, огни, электрический свет, суету, все оказалось по-другому.

Совсем, совсем по-другому.

Она почувствовала опасность сразу, как будто на Великой Китайской стене, окружавшей ее внутренний мир, зажглись сигнальные огни.

«Когда зажгутся сигнальные огни Гондора, Рохан станет готовиться к войне», – вспомнилось ей из фильма про кольцо, которое правило миром.

Огни зажглись. Кто будет править моим миром после того, как они зажглись?

Это намного, намного опасней, чем раньше. Поцелуй на кухне не в счет. Тогда он был снисходителен к ее женской слабости, нежен, и ему хотелось ее утешить.

Сейчас невозможно даже представить себе, что он ее… утешает. Великая Китайская стена содрогалась от напора стенобитных орудий, которые лупили по ней.

Вкус. Запах. Тепло. Цвет. Звук.

Стон.

Олимпиада Владимировна тихонько застонала и осторожно положила раскрытую ладонь ему на затылок. И притянула его к себе, хотя невозможно быть ближе!

Или еще возможно?

Добровольский открыл глаза, очень темные и блестящие, и посмотрел на нее серьезно. Она вся лежала у него в руках, словно перетекала, менялась, как вода в ручье, а ему хотелось сильно сжать ее, сделать ей больно, завлечь поглубже, так, чтобы точно не было пути назад. Ищи не ищи, не найдешь. Он не хотел ее пугать, но и слишком осторожничать не мог – прав, прав его швейцарец! Русские дикие и необузданные, скифы, азиаты, и восточная кровь, тысячелетиями вливавшаяся в славянскую, сделала ее гораздо более темной, чем добропорядочная европейская.

О нет, нет. Я независим. Я не отвечаю ни за кого, кроме себя, и не попадаю в ситуации, в которых от меня ничего не зависит.

Но странно было даже представить, что он сам, по собственной воле, сможет сейчас все остановить или повернуть вспять.

Он ничем не управлял – по крайней мере, в себе самом. Он еще сдерживался, но понимал, что все уже решено, и решено не им.

Кто-то привел его в дедовский дом, в маленькую и не слишком удобную квартирку, как приводил уже десяток раз, но тогда приводил за чем-то другим, не за Олимпиадой, а теперь привел именно за ней. Кто-то уложил ее прямехонько ему в руки, и теперь он очень старался не слишком сжимать их, чтобы не сломать ей ребра и не повредить жизненно важные органы.

Никто никогда не укладывал женщин ему в руки. Всегда они появлялись потому, что он прилагал определенные усилия в этом направлении, и они тоже, и плодом совместных усилий становился роман или романчик, постелька, иногда более, иногда менее зажигательная, и финал, тоже более или менее зажигательный.

Все было более или менее рассчитано, более или менее перспективно и более или менее понятно – в прошлом, настоящем и будущем.

Сейчас, целуясь с Олимпиадой на неудобном угловом диване, где и прижаться-то друг к другу не было никакой возможности, Добровольский точно знал, что ничего не рассчитано, ничего не понятно, а с перспективами большой вопрос. В смысле, с его собственными перспективами.

Эта женщина может с ним сделать все, что пожелает. То есть решительно все – например, исчезнуть из его жизни, и выбираться из-под обломков он будет долго, трудно, мучительно, и, вообще говоря, неизвестно, выберется или нет.

Он думал, что все за нее уже решил сам, что его возраст дает ему массу преимуществ перед ней, и самое, самое главное преимущество – независимость.

Преимущество не было реализовано, говорят комментаторы на спортивных соревнованиях. Независимость растаяла в огне, который был в девушке, лежащей у него в руках.

И он еще изо всех сил старался не тискать ее, не трогать ее грудь, не гладить ее коленки или локти, потому что за коленками и локтями начиналась пропасть, в которую страшно было заглянуть.

Я боюсь, понял Добровольский. Так боюсь, что сейчас заплачу.

Я боюсь сделать ей больно – не в том смысле, что придавлю с медвежьей силой! Но я могу не справиться с жизнью, чего-нибудь не учесть, запутаться, и она останется одна, без меня, а я за нее отвечаю!

Отныне и во веки веков.

Она шевельнулась, и Добровольский все-таки аккуратно пристроил руку, не на грудь, а рядом, и от этой аккуратности на лбу у него выступил пот. Недешево она ему давалась.

Целовать ее не было сил, и не целовать не было сил, и он никак не мог понять, в чем дело, почему она просто принимает его и ничего не делает… в ответ?.. Тоже боится пропасти?..

Он подышал некоторое время, а потом спросил:

– Почему мы целуемся на угловом диване?

Как будто она должна была хватать его и тащить в спальню!

– Потому что нам лень передвигаться, – ответила Олимпиада немного дрожащим голосом.

– Тогда давай все-таки передвинемся, – решительно сказал Добровольский, поднялся и за руку потащил с дивана Олимпиаду.

Таким же порядком, за руку, он привел ее в спальню, где почему-то горел свет, и он хлопнул ладонью по выключателю – погасил. Олимпиада, которая подостыла за дорогу до спальни, посмотрела на него с опаской.

Он не дал ей передумать, хотя, может быть, она и не собиралась! Он снова стал целовать ее, но уже по-другому. Теперь было уже совершенно понятно, что это только начало прыжка, первый шаг в бездну, и ничего уже нельзя отложить или переделать.

Олимпиада оглянулась на кровать, опять посмотрела на него и потрогала ладошкой его губы. Добровольский поцеловал ее в ладошку.

– Ну что?

– Может, ты думаешь, что я все это проделывала сто раз с разными мужчинами, но… я не проделывала. У меня только Олежка…

– У тебя только я, – возразил Добровольский с досадой и вдруг сильно подхватил ее под коленки и бросил на кровать.

Олимпиада упала, тараща изумленные глаза.

Он упал рядом, повернул ее, прижал к себе, обнял со всех сторон, так что рядом с ним – или внутри его, потому что он был вокруг, – она почти не могла дышать. Он быстро расправился с ее клетчатой ковбойской рубахой, надетой по случаю плохого настроения – кажется, у нее когда-то было такое, – а в джинсах запутался, и, сталкиваясь руками и лбами, они стащили их вместе, и он провел большими ладонями по ее ногам, от щиколоток до бедер, вверх и вниз.

Олимпиада немедленно покрылась «гусиной кожей». Она старалась не смотреть на него, не могла, было неловко, а вот на ощупь он оказался приятным, и очень горячим, и очень большим. И вправду как медведь.

Медведь сопел и возился рядом, и его тяжелое дыхание разжигало кровь и разрушало рассудок.

Что-то странное случилось в тот миг, когда они вдруг очень крепко обнялись и прижались друг к другу. Как будто узнали друг о друге все – раз, и произошел таинственный обмен, кровосмешение.

Равновесие.

Трудно держать равновесие над пропастью и можно, только изо всех сил обнимая друг друга, не отпуская, так, чтобы совсем не оставалось места для страха и сомнений. Им больше некуда проникнуть – все занято.

И главное, что они узнали, – они подходят друг другу, они часть друг друга, они продолжение, эхо и, черт возьми, все, что угодно!..

Все правила прошлой жизни, все ее нюансы и детали, все грехи, сколько бы их ни было, хоть восемьдесят штук, перестали существовать. Сгорели. Исчезли и больше не вернутся, потому что – место занято.

Добровольский уже совсем ничего не соображал, и это было легко и приятно, он даже удивился мельком, как приятно ничего не соображать, а просто принимать то, что она предлагала.

Некогда было пробовать друг друга на вкус, смаковать и наслаждаться. Нужно было спешить.

И он заспешил, и Олимпиада заспешила тоже, и никто из них не помнил, как долго это продолжается и из какого далека придется возвращаться, когда все закончится.

Он помнил только свое безумие, и ее изумление, и еще какое-то странное хищное чувство, когда он непрерывно думал о ней: «Моя!», и больше ничего.

Только замечательное, ни с чем не сравнимое чувство равновесия и победы над миром.

А что может быть лучше?..

Потом он сразу заснул, провалился, словно ему дали по голове, и, кажется, очень быстро проснулся.

Олимпиада лежала рядом и смотрела на него задумчиво. Добровольский вдруг понял, что только что заснул, и пришел в ужас.

Он никогда не засыпал через минуту после секса и всегда точно знал, что делать этого нельзя, что это очень обижает женщину, которая рядом, и всякое такое.

Впрочем, определение «после секса» сегодняшнему Добровольскому не очень подходило.

– Я спал, да? – забормотал он и стал оглядываться, чтобы понять, сколько времени. – Прости, пожалуйста, как это я заснул?

Олимпиада пожала плечами. Лунный свет плеснул с ее плеча на кровать.

– Сколько времени? Я не могу найти часы.

– Они валяются на полу, – сообщила Олимпиада, – но не с той стороны, а с этой. Сейчас я тебе скажу.

Тут она пропала из поля его зрения, и он посмотрел – куда. Ничего не было видно, только возился какой-то холмик, на ощупь оказавшийся попкой. Добровольский схватил холмик и потащил.

– Ай, ай! Больно же!

– Да ничего тебе не больно!

– Больно!

Он подтащил ее очень близко, обнял за шею, поцеловал, и это продолжалось долго.

Когда закончилось, в голове гудел набат и грозно сгущались тучи, и стало понятно, что их настиг злой рок.

Противник перебрался через Великую Китайскую стену, и все вокруг пылало, как степь во время пожара. Потушить его удастся только совместными усилиями и только на короткое время.

– Боже мой, – сказал Добровольский, тяжело дыша, когда пожар был кое-как потушен. – Как я попал!.. Ну ладно ты, молодая еще, а я-то, я-то!..

Олимпиада засмеялась – ей нравилось, что он говорит «как я попал!», в этом слышалось обещание, которого ей так хотелось.

– А сколько времени? – спросил он, зевая. – Ты же вроде хотела посмотреть!

– Полвосьмого, – ответила Олимпиада и тоже зевнула. – По крайней мере было тогда, когда я смотрела. Теперь уж больше!

– Как полвосьмого? Полвосьмого чего?

– Утра, конечно, Павел! Или ты думаешь, что спал до вечера?

– Я думал, что спал пять минут!

Он не мог проспать всю ночь и даже не заметить этого! Не мог, и все тут. У него классическая бессонница с самой молодости, он всю жизнь принимает снотворное, и чем дальше, тем серьезней препараты! Он вообще не может спать в гостиницах, самолетах и в чужих постелях – только дома и если повезет! Нет, это невозможно!..

Часы показывали девятый час.

Обнаружив это, Добровольский вдруг совершенно расслабился, улегся обратно на подушку и обстоятельно пристроил на себя Олимпиаду Владимировну.

– Мне на работу надо, – сонным голосом сказала она. – Опоздаю, Марина меня съест! Ам-м! – И она укусила Добровольского в предплечье. – Возьмет и съест.

– Мне больно!

– Да ничего тебе не больно.

И они полежали, глядя в потолок, как будто там показывали райские картины. Ничего там не показывали, лишь трещина бежала от люстры в правый угол.

– Я не храпел?

– Храпел. Стены тряслись просто. Еще ты стонал и метался, чуть не столкнул меня с кровати. Тебе кошмары снились?

Добровольский подумал.

– Да нет. Не снились. Вообще у меня бессонница, я очень плохо сплю всегда, а сегодня что-то… разоспался.

– Вот и хорошо, – сказала Олимпиада и зевнула, – а я проснулась в семь, сходила в ванную, вернулась, а ты все спишь и спишь!..

– Зачем ты в семь ходила в ванную?

Тут Олимпиада ужасно смутилась.

– Ну-у, у меня были всякие дела… Умыться, зубы почистить, чтобы… чтобы быть свежей, когда ты проснешься! Вдруг тебе захочется меня поцеловать, а у меня зубы не чищены!

Он подумал.

– Ты теперь всегда будешь вставать в семь и бежать в ванную, чтобы почистить зубы?

– Всегда – хорошее слово, Павел.

– Очень хорошее, – согласился Добровольский, – и если ты не намерена вернуть своего кавалера…

– Павел!

Он передразнил ее. Она улеглась щекой ему на грудь и пальцем стала рисовать на ней круги. Там, где касался палец, кожа подтягивалась и покрывалась мурашками.

– Ты замерз?

– Нет, черт возьми!

Она еще порисовала немного.

– Ты знаешь, – сказала она через некоторое время, – я раньше думала, что все это совсем не так.

– Что это?

– Ну-у… постель. Вдвоем. Я думала, что это совсем не так.

Добровольский заинтересовался и скосил на нее глаза:

– Я не понял, а если не так, то… как? Вроде я не применял никаких новых технологий, все больше старые, проверенные!

– Да нет же! Просто, понимаешь, когда был Олежка, все это было… как-то не так. Он очень старался, но у него плохо получалось. А может, он и не старался. Помнишь, он сказал, что я замороженная рыба?

Добровольский помнил. Скорее он согласился бы с утверждением, что новым папой римским будет избран орангутанг, чем с тем, что Олимпиада Тихонова – замороженная рыба. В ее огне можно заживо сгореть, если его… не контролировать! Впрочем, разве он контролировал?..

– И знаешь, он всегда так закрывал шторы, так приготовлялся, как в поход.

– Ку-уда?

– В поход. С мыслями собирался, лоб морщил, а потом – хлоп, и все. Готово дело. Пара поцелуев, раз-два, и здоровый сон.

– Хлоп – это интересно, – согласился Добровольский.

– Ой, – перепугалась Олимпиада Владимировна, – прости меня, Павел! Господи, зачем я тебе это рассказала! Вот дура! Ну, прости, прости меня!

И она быстро поцеловала его в плечо, как лакей любимого батюшку-барина, припозднившегося с костюмированного бала.

– Я не понял, что ты так разволновалась?

– Но разве… разве можно одному мужчине рассказывать про другого?! Конечно, нельзя, да везде пишут, что ни в коем случае нельзя, а я расслабилась просто. Прости меня! Простишь?

Добровольскому надоели ее извинения, и вообще весь разговор был забавный до невозможности. Он давно не разговаривал в постели никаких таких разговоров.

Поэтому он схватил Олимпиаду Владимировну за шею с двух сторон, как бы намереваясь задушить, и спросил:

– Раз-два и готово, говоришь? Это даже интересно. И что, он ни разу не швырнул тебя на кровать?!

Он так ее держал, что она не могла ни отвести глаз, ни пошевелиться, ни вздохнуть.

– Поняя-ятно, – протянул Добровольский, посмотрел на ее лицо, лежавшее у него в ладонях, и подул так, что на лбу разлетелись волосы. Олимпиада зажмурилась. – Я не могу тебе обещать, что всегда буду корректен и аккуратен. Ты, в случае чего, тогда кричи. Хорошо?

– Что кричать?

Добровольский вздохнул и поцеловал ее:

– Спасите. Помогите. Вот как-то так.

– Помогите! – закричала Олимпиада.

…На работе все стало значительно хуже, чем было, – Олимпиада поняла это, едва только открыла дверь в комнату, где сидели «рядовые сотрудники» пресс-службы, которым не полагались отдельные кабинеты.

Несмотря на то что время было только начало одиннадцатого и, соответственно, рабочий день начался всего семь минут назад, комната была полна людей. Все живописно размещались на столах и стульях – все двенадцать человек, вот какой огромный штат могла позволить себе пресс-служба металлургического холдинга! – а в центре стояла Марина Петровна в коричневом костюме и голубой блузке и что-то горячо говорила.

Олимпиада расслышала только «развал работы», «неуважение к коллективу» и «я не позволю!».

Было совершенно ясно, что говорят о ней, и ничего хорошего не говорят, вон Никита мнет в пальцах сигарету, а делает он это только тогда, когда нервничает, похоже, дело плохо! Никто не предупредил ее о том, что с утра будет собрание, значит, все уже решено.

Она, скорее всего, уже безработная.

Когда Олимпиада вошла, стало тихо-тихо, и Марина Петровна, остановленная тишиной, оглянулась и замолчала.

Олимпиада стояла в дверях.

– Доброе утро, – сказала она всем. – Здравствуйте, Марина.

Начальница молчала, и, боже мой, как ненавистны были Олимпиаде все эти показательные выступления, выразительное молчание, брови домиком!..

– У нас собрание? – она начала заводиться. Кроме того, терять было решительно нечего. – Как же это я опоздала! А о чем речь? Опять пресс-релизы разослали, а публикаций нет?

Марина Петровна еще помолчала, а Никита издалека покрутил у виска сигаретой – ты чего, ненормальная?! Не понимаешь, что ли, что все затеяно по твою душу?! Остановись, не дразни гусей.

– Я подожду, пока госпожа Тихонова покинет помещение, – негромко выговорила Марина Петровна. – Не думаю, что текущие дела коллектива могут быть ей интересны.

– Да нет, почему же, – сказала Олимпиада злорадно. – Очень даже интересны!

Такой наглости Марина Петровна не ожидала. Олимпиада прошла за пыльный фикус с жесткими, будто ненатуральными листьями, выдвинула стул и уселась. И даже блокнот достала из портфельчика и открыла его, приготовилась участвовать в собрании.

Ну-с, что интересного вы тут говорите?!

Ночь с Павлом Добровольским, всего только одна, повлияла на нее странным, магическим образом.

Утром они занимались любовью, и, когда Олимпиада вылезла на свет божий, оказалось, что уже десятый час, и пришлось мчаться в свою квартиру, в спешке напяливать первое, что попалось под руку, и бежать по лестнице, и возвращаться, чтобы еще напоследок поцеловаться.

Он разговаривал по-французски, ходил по квартире с трубкой и в полотенце, и в другой руке у него была чашка кофе, и он прихлебывал из нее. Когда Олимпиада ворвалась, он дал хлебнуть и ей, потом, несмотря на свой разговор, поцеловал ее, далеко отнеся от уха грассирующую трубку, посмотрел и поцеловал еще раз, а потом повернул к себе спиной и слегка хлопнул по заднице, выпроваживая.

За эту ночь Олимпиада вдруг обрела уверенность в себе, которой ей так недоставало. Отчего, почему?.. Он не делал ничего такого, чтобы в чем-то ее уверить или убедить, но она уверилась и убедилась.

Она уверилась, что хороша собой, – он все время повторял и повторял, что она красавица, вопреки мнению глянцевых журналов – Библии, Корана и Катехизиса современной молодой женщины – о том, что мужчина не может разговаривать в постели, ибо у него таким странным образом устроен речевой аппарат.

У Добровольского он был, видимо, устроен нормальным образом.

Она убедилась в том, что ее пылкость суть не стремление к разврату, как подозревал Олежка, а просто часть ее натуры, причем замечательная, превосходная часть.

Добровольскому эта часть ее натуры пришлась особенно по вкусу.

Она поняла, что может говорить и делать все, что угодно, и прикасаться, и шептать, и пробовать на вкус, и даже – о, ужас! – и даже застонать она может, вполне, вполне, и он не приходит от этого в смятение.

Добровольский сам сказал ей на ушко нечто такое, от чего сердце ударило сильнее и потом заколотилось часто-часто.

Марина Петровна, конечно, не могла знать о том, что нынче ночью приключилось с ее сотрудницей, но какие-то перемены почувствовала.

Никто не смел так себя вести в ее присутствии. Никто не смел проводить демонстрации и факельные шествия, а Олимпиада их явно проводила.

Она заготовила ручку, нацелила ее на чистый лист в блокноте и посмотрела вопросительно. Весь коллектив, который до этого смотрел на Олимпиаду, тоже повернул головы и уставился на Марину Петровну вопросительно.

Нужно было что-то делать, чтобы спасать положение, собственное место начальника, которого все уважают. Марина Петровна не любила слова «боятся» и считала, что ее «уважают».

Попросить уйти эту выскочку, эту зазнайку? Но что делать, если она не уйдет?! Гнать ее самой?! Вызвать охрану?

Охрану вызывать бессмысленно, зазнайка и выскочка еще не уволена, значит, имеет полное право находиться там, где хочет, а на своем рабочем месте и подавно! Тогда что? Что делать?!

Все смотрели на нее и ждали, а она все затягивала паузу, понимая, что это становится смешно, и никак не могла принять решения.

– Хорошо, – сказала Марина Петровна наконец. – Отлично. Если Тихонова не хочет покинуть помещение, тогда уйду я. Я ухожу!

Никто не стал ее останавливать, а она именно на это и рассчитывала – они должны ее останавливать из уважения, из любви к ней, и она согласится остаться, только если уйдет Олимпиада!

Все вышло наоборот. Олимпиада осталась, а Марина Петровна оказалась в коридоре в полной растерянности, да еще за дверью, которую она тихо прикрыла за собой, вдруг моментально, как волна-цунами, поднялся шум, гам и, кажется, даже веселье началось, и Марина Петровна, опытный министерский работник, поняла, что на этот раз подслушивать она точно не станет.

Она подслушает, и у нее же потом инфаркт сделается! Господи, нынешние молодые такие неблагодарные, невоспитанные, безответственные!

– Здрасти, Мариночка Петровна, – поздоровалась с ней уборщица, тащившая ведро и швабру. – С самого утра на работе, труженица, красавица вы наша!

Вот старшее поколение благодарное, воспитанное и ответственное! Марина Петровна одернула пиджак, милостиво кивнула уборщице и пошла по коридору. Поэтому она не видела, как уборщица остановилась, поставила ведро, подбоченилась и показала ей язык.

Дело в том, что Марина Петровна имела скверную привычку выливать остатки чая в корзину для бумаг. Корзина протекала, и приходилось каждый день ползать на коленях и отчищать от светлого ковролина коричневые пятна! Вот и вся любовь.

Примерно в час дня Олимпиаду вызвали к Николаю Вадимовичу Сорокину, и это могло означать только одно – увольнение. Она уже решила, что уйдет сразу же, как только ее уволят, прямо из кабинета Сорокина, который числился ответственным за связи с общественностью. То есть, конечно, отвечал он вовсе не за связи, был он нормальный вице-президент с нормальными вице-президентскими обязанностями, но эти самые связи ему вменили тоже, хотя он ничего в них не понимал и не имел времени разбираться. Олимпиада была твердо уверена, что он ее уволит, и давешний демарш, когда она объявила Марине, что уйдет только после разговора с ним, был именно демаршем, а не действенной попыткой как-то остаться на работе.

У нее не было никаких личных вещей в столе, кроме пары дискет с базой данных и записной книжки с телефонами. Заслышав зов из вице-президентской приемной, Олимпиада покидала в портфель дискеты и блокнотик и сказала Никите, что уходит.

– Далеко? – спросил тот и зевнул.

– Ухожу навсегда! – объявила Олимпиада. – Меня, наверное, сейчас уволят.

– Да брось ты, не дури!

– Я не дурю. Марина всерьез решила от меня избавиться, разве ты не понял?

– Не-а, – сказал Никита, – ничего я не понял. Просто она истерит опять. Климакс у нее начался до срока. Или вовремя? Чего-то я забыл, сколько ей лет, принципиальной нашей!

– А сколько бы ни было, – заявила Олимпиада. – Умолять ее я не стану. Уволят – уйду.

– А проставиться? – вопросил Никита, который больше всего на свете любил поесть и выпить «в компании». – Отходную?

– Будет тебе отходная! Только не сейчас. Сейчас я ее видеть не могу. Если она придет трындеть, что я коллектив разлагаю, я ей в рожу вцеплюсь, и меня увезут в околоток.

– Ку-уда?

– Ту-уда, – отозвалась новая, улучшенная Павлом Добровольским Олимпиада Тихонова. – Пока, Никитос! Ты тут выполняй, перевыполняй и вообще не дрейфь!

Расправив плечи, она пошла по коридору, очень высокая, очень прямая, совершенно уверенная в себе, и в жизни, и в том, что теперь-то уж все и всегда будет хорошо.

По дороге домой нужно будет заехать в магазин и купить пармской ветчины подороже, дыню и шампанское, чтобы вечером с Люсиндой и Добровольским отпраздновать увольнение как следует. Вряд ли Добровольский пьет шампанское, особенно такое, которое продается в московском супермаркете, но, впрочем, он может пить свое виски.

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал ей, что в кабинет вице-президента за извещением об увольнении она отправится в таком хорошем настроении, она плюнула бы лгуну в его лживые глаза, вот как бы она поступила!..

Но сейчас она шла именно за извещением, и у нее было отличное настроение, и она твердо знала, что теперь все уладится так или иначе, потому что есть Павел Добровольский, который знает все, ничего не боится и отвечает за жизнь ее, Олимпиады Тихоновой, и вселенной в целом.

Должно быть, это было очень глупо, и глянцевые Библия, Коран и катехизис на этот счет почему-то помалкивали, рассуждая все больше о том, как именно следует соблазнять шефа во время совещания, но Олимпиада твердо знала, что мир устроен именно так.

В центре его Добровольский. На орбите она, Олимпиада, а в некотором отдалении, на прочих орбитах, все остальные люди и события вроде увольнений с работы, взрывов и подозрений.

Ей весело было идти за увольнением – вот что с ней сделалось.

Секретарша сочувственным кивком показала ей на дверь – входи, мол, раз уж так получилось! – и Олимпиада вошла.

– Можно, Николай Вадимович?

– Входите.

Он сидел в кресле, очень молодой и усталый, бабушка говорила «покрытый интересной бледностию», и слушал Марину Петровну, которая что-то ему втолковывала очень тихо. Начальник смотрел на свои ногти, словно прикидывая в это время, не сделать ли ему маникюр, и по его лицу было не слишком понятно, о чем он думает.

– Ну что? – спросил он, когда Олимпиада уселась напротив Марины Петровны и они оказались в равном положении, по обе стороны стола в кабинете большого начальника. – Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем?

Олимпиада молчала. Она ни с кем не ссорилась.

Марина Петровна подалась вперед, почти легла грудью на стол и заговорила совсем уж тихо, зашептала почти.

Олимпиада разбирала только слова «халатность», «коллектив», «нездоровое отношение».

Вот сразу после «нездоровых отношений» на столе у него и зазвонил телефон.

Николай Вадимович с ненавистью посмотрел на него, но трубку не взял. Марина Петровна тоже покосилась и, решив, что начальник отвечать не станет, сунулась к нему опять, но телефон не унимался.

Начальник покачался в кресле – Марина все шептала, – протянул руку и нажал кнопку.

– Я занят, – громко и неприязненно сказал он, – потом, все потом.

Марина шептала еще долго. Олимпиада, соскучившись, осмотрела кабинет – ничего особенного, – осмотрела потолок – совсем ничего особенного – и кинула взгляд на пальму. В пальме примечательным было то, что она, кажется, собиралась цвести. По крайней мере на макушке у нее смешно торчала гроздочка белых жалких бутонов.

– Ну так, – сказал Николай Вадимович, когда Олимпиада, потянувшись разглядеть цветочки, чуть не свалилась со стула, – бабские дрязги на работе – это совсем никуда не годится, милые дамы.

– Но, Николай Вадимович!..

– Нет никакой работы, – заявила Олимпиада совершенно спокойно. – Есть ее видимость, да и то так себе, не очень. Вы создали структуру, платите людям деньги, и вам совершенно наплевать, приносит она хоть какую-то пользу или нет.

– Замолчите немедленно, – приказала Марина Петровна. – Или я… или я не знаю, что с вами сделаю!

Николай Вадимович поднялся из-за стола, тоже покосился на пальму и стал неторопливо прохаживаться по ковровой дорожке.

– Нам, значит, на пользу наплевать, а вам, выходит, нет!

– Да и мне наплевать, – призналась Олимпиада. – Если бы мне было не наплевать, я бы давно попробовала хоть что-то изменить, а я не хочу.

– Тогда что вы за сотрудник, если вам наплевать на то, чем вы занимаетесь?

– А у нас все такие, – сообщила Олимпиада. – И, между прочим, вы в этом виноваты, а не мы, Николай Владимирович!

– Вадимович.

– Николай Вадимович, у вас куча дел, вам вон даже по телефону разговаривать некогда, а у нас никаких нет. Мы занимаемся… маразмом, понимаете? И так изо дня в день!

– Кто мешает вам заняться делом?

– Для того чтобы заняться делом, неплохо бы представить себе, каким именно, а никто не представляет. Всем некогда нами поруководить, кроме Марины Петровны, которая вообще ничего не понимает в этой работе!

– Господи, – воскликнула начальница и схватилась за грудь, где сердце, – как она может?! Как она может, господи?! Я на руководящей работе столько лет, а она!

– Марина, да оставайтесь вы на этой своей работе! – легко сказала Олимпиада. – Руководите, пожалуйста! Но хорошо бы вам понять все-таки, чем именно вы руководите! Баней или аэропортом!

Сорокин неожиданно хмыкнул и боком присел за стол рядом с Мариной Петровной, что означало, по-видимому, что он на ее стороне.

– Так в чем суть претензий, я не понял до конца? Разложение коллектива в чем состоит? И еще халатность, да? Халатность в какой области?

И тут Марина Петровна все и выложила – про газету «Труд», про Настю Молодцову, про памперсы и про то, что Олимпиада своим поведением подрывает авторитет такой авторитетной компании и авторитет такого авторитета, как Николай Вадимович.

– Я просила не вести личных разговоров во время работы. Я просила не беседовать с журналистами, как с личными друзьями, потому что их не может интересовать личность… конкретного сотрудника, в данном случае Тихоновой, их должна интересовать наша деятельность как холдинга!..

– А что делать, если их интересует личность Тихоновой как личность? – спросил ей в тон Николай Вадимович. – Как тогда с ними разговаривать?

Олимпиада посмотрела на него с изумлением.

Но Марина не собиралась сдаваться! Если этот начальствующий молокосос ничего не понимает – мы ему объясним!

И она объяснила. Из объяснений выходило, что именно Олимпиада Тихонова виновата в «срыве публикации» о директоре крупнейшего из заводов, принадлежавших холдингу, хотя интервью было дано еще в феврале и с тех пор…

– А мы за интервью платили? – перебил ее Сорокин.

Нет, но это не имеет никакого значения, ибо деятельность такого превосходного холдинга должна и так освещаться именно потому, что она превосходна, и начальство превосходно, и все превосходно, и еще потому…

– И интервью не опубликовано? – уточнил Сорокин.

– Конечно, нет! Тихонова своими разговорами о подгузниках и врачах добилась только того, что такое уважаемое издание…

– Превосходное, – подсказал начальник, но даже тут Марина не поняла, куда и откуда вдруг подул ветер. Она была министерский работник, а в министерствах, как известно, с навигацией вообще худо!

– …и такое уважаемое издание, как газета «Труд», потеряло к нам всякий интерес как к компании, занятой важнейшими делами и занимающей одно из лидирующих мест…

Сорокин вернулся за свой стол, но в кресло не сел. Переложил какие-то бумаги, покопался под папками, извлек сложенную пополам газету и бросил ее на стол для переговоров. Газета поехала и остановилась напротив Олимпиады. Она потянула ее к себе и повернула.

– Это интервью сорвала Тихонова? Так оно вышло. Вот сегодняшняя газета!

Марина Петровна замолчала на полуслове.

– Это Настя, – с удовольствием объяснила Олимпиада и потыкала пальцем в статью, – она говорила, что поставит ее сразу же, как только место будет, и поставила! Мне надо ей позвонить, извините, Николай Вадимович.

– Конечно, конечно, – согласился начальник, – возвращайтесь на свое рабочее место. Мы еще поговорим о том, как именно, с вашей точки зрения, нужно перестроить работу.

– Как?! – поразилась Олимпиада, позабыв про Настю, «Труд» и предстоящее увольнение.

– Вы же только что говорили, что знаете – как! Или врали?

– Но вы… вы же хотели меня уволить!

– Кто вам сказал?

– Марина… Марина Петровна.

Сорокин помолчал.

– Вы возвращайтесь на рабочее место, – повторил он, – а с Мариной Петровной я еще поговорю.

Олимпиада поднялась и на деревянных ногах вышла из кабинета. Потом торопливо вернулась и неловко кивнула:

– До свидания.

– Еще увидимся.

Тем же порядком, по тому же коридору, с тем же портфелем ровно через пятнадцать минут после отбытия в увольнение она вернулась на место.

– Ну что? – спросил Никита с жадным любопытством. – Уволил?

– Да вроде нет. Сказал, чтобы шла и работала.

– Так я и знал! – воскликнул Никита жалобно. – Так и знал, никогда мне не везет!

– Да что такое?

– Как что?! Выпили бы на проводах, погуляли бы, а теперь не дождешься!

Олимпиада взялась руками за голову и захохотала.

Когда Люсинда примерно в восьмой раз спросила «Чего это такое, а?», Павел Петрович предложил ей заткнуться.

Именно так он и сказал:

– А теперь заткнитесь, пожалуйста!

Она очень ему мешала. Он строчил на компьютере, думал и анализировал, а она все приставала, а ему некогда было делить с ней ее эмоции.

Он привез Люсинду в студию «Салют», где были звукозаписывающие ателье и много офисов. Знаменитый продюсер Федор Корсаков задерживался, и рассерженный Добровольский немедленно достал из портфеля компьютер, уселся и стал строчить, не обращая никакого внимания на людей, на секретаршу с ногтями, выкрашенными зеленым лаком, и на Люсинду с ее эмоциями.

Эмоции били через край. В контору – Павел Петрович так и называл это место – они ехали на джипе. Он заехал за ней в больницу, где она дежурила возле тети Верочки, которая никак не приходила в себя и дышала через трубку, и сказал, что, если Люсинда хочет на прослушивание, нужно ехать.

Это было такое изумительное, такое обнадеживающее, такое солидное слово – прослушивание, – что Люсинда даже всплакнула тихонько, чтобы благодетель не видел, быстро и незаметно утерла глаза и щеки и даже в зеркальце посмотрелась, не видно ли следов. Никаких следов не заметно, у нее всегда кожа была гладкая, щеки розовые и глаза сияли, как у дуры деревенской.

И вообще Люсинда всегда знала, что она… странная. Не такая, как все.

Вот, например, на поезде ей очень хотелось поехать – хоть куда-нибудь, просто ехать, и все. Дремать и придумывать песенки под стук колес. Еще ей хотелось, чтобы о ней узнал весь мир, и она часто представляла себе, как это произойдет. Однажды Липа дала ей книжку Галины Вишневской, которую в детстве дразнили Галька-артистка, и только от нее, от Вишневской, Люсинда узнала, что та тоже мечтала, как будет петь на огромной сцене, залитой огнями и усыпанной цветами. Еще Люсинда любила горячий чай, собак и всегда жалела старух, и никогда их не обвешивала, за что ей часто попадало от Ашота.

Она много чего любила и никому в этом не признавалась, даже Липе, боялась, что та станет смеяться и прикажет читать всякую ерунду «про жизнь», вроде Михаила Морокина!..

В «конторе», где ее должны были прослушивать, она сильно струсила и только и могла спрашивать «Чего это такое?», а Добровольский сердился.

Здесь было полно людей, таких странных, таких необыкновенных, в необыкновенных одеждах!.. На стенах висели плакаты с исполнителями, которых Люсинда видела только по телевизору, а секретарша с зелеными ногтями сказала какой-то девице без юбки, но в плотных резиновых трусах, надетых поверх колготок:

– Представляешь, Расторгуев не может нашего найти, у него мобильный не отвечает! Наш приедет и меня сожрет, что я не соединила! А как мне соединить, когда у него мобильный провалился!

Девушка в трусах сочувственно поцокала языком.

Потом забежало существо неопределенного пола и сказало:

– Мы вчера в «Фонаре» зависли, просто оторваться хотелось под финал, а там одна брюква накидалась водки и давай зажигать! Мы еле ноги унесли!..

Теперь поцокали обе, и трусы, и зеленые ногти. Существо выложило на парапет, перегораживавший приемную, какие-то взлохмаченные перья, а сверху еще навалило бумаг.

– Ну, я ноги делаю, – довело оно до их сведения. – Кстати, Буев ничего, нормальный, не нахлобученный! Так что смотри сама, Петя!

Девушка в трусах кивнула. Должно быть, именно она была Петей.

Где-то мерно стучал барабан, и стены слегка вздрагивали, на огромном, почти во всю стену шириной, телевизионном экране двигались сомнамбулические манекенщицы, там шло какое-то шоу, и кофеварка шипела, бессильно выпуская пар – кофе в ней не было. Добровольский печатал.

Потом за дверью вдруг что-то случилось, затопало, загомонило, и Павел Петрович поднял голову.

В приемную ввалились какие-то люди, и среди них один очень сердитый. Он громче всех орал, и остальные шарахались назад от его грозного голоса. Он был очень высокий, даже выше Люсиндиного благодетеля, наголо бритый и в бандане. В ухе у него висела серьга, джинсы были сильно рваные, а кожаную куртку он нес в кулаке. В его кулаке она выглядела как носовой платок.

– Потом. Все потом! – заорал он, едва войдя, и замахал руками на свиту. От куртки по приемной прошел ветер. – Паша, друг, прости, что опоздал! Ну, бестолочь я последняя, ну что теперь делать!.. Петя, я сказал, потом! Найдите мне Расторгуева, срочно! Паша, друг, ну что ты со мной сделаешь теперь? Отвалите отсюда все! Ну, быстро!.. Это твоя звездища, да? Артем, быстро освободи нам вторую студию, или там нет никого? Володьку туда и Лану, я буду через три минуты! Кофе мне даст кто-нибудь или нет?

– Я уезжаю, – как ни в чем не бывало заявил Добровольский и сложил свой компьютер, как книжку, – ты за нее отвечаешь, понял, гопник?

– У-у-у, – заревел гопник, – каких ты слов-то понабрался! Это тебя звездища выучила, что ли?

Тут он хлопнул Добровольского по плечу, а потом уставился на Люсинду. Глаза у него были очень светлые и холодные как лед. Люсинда первый раз в жизни вдруг поняла, что это значит, когда глаза – как лед.

Это значит – очень страшно. Это значит – решается судьба. Это значит – последний шанс, вот что это значит!

– А ты с ней амуры крутишь, что ли? Так я тебе зачем? У тебя денег куры не клюют, сними ей клипок, ролик-кролик в ротацию, и пару хитов купи, делов-то!

– Федя, заткнись, – велел Добровольский, как давеча Люсинде. – Прослушай ее, или что ты еще делаешь, и позвони мне. Только я тебя предупредил – ты за нее отвечаешь. Посадишь в машину и привезешь домой. Договорились?

– Договорились. Отвечаю. Домой, – пролаял Федя. – А как насчет амуров?

– Я не кручу, – объяснил Добровольский. – Я хочу, чтобы ты ее послушал. Она подруга моей… девушки.

– Ах, у тебя девушка-а! Девушка, девушка, как вас зовут? Федя! Ну и дура!

– Вот именно, – сказал Добровольский. – Люся, вы его не бойтесь. У него такой имидж, хама и недоумка!

– Так я и есть хам и недоумок, – согласился Федя. – Кофе мне быстро, всех уволю к свиньям собачьим! Дерьмо! Как ее зовут, я прослушал? Тоже Федя?

– Люся, – поблеяла Люсинда, – Люся Окорокова я.

– Прелестно, – оценил Федя, – мне везет! Что ни звездища, то Люся Окорокова, как на подбор! Так, пошли. Только быстро! У меня через час встреча в городе, я должен тебя послушать и отвезти, а то твой принципал сдаст меня в Интерпол.

– В каком… городе? – совсем уж струхнула Люсинда. – Кто… принципиальный?

– Наш город называется Москва, образованная ты наша! Ну, а про принципала тебе все равно не понять. Ну, быстро, быстро!

И все случилось.

Это не похоже было на триумф, и на Галину Вишневскую не похоже, и на сбывшиеся надежды тоже. Это было ни на что не похоже.

Ее поволокли по коридору, как жертвенную овцу, невесть куда, и она все оглядывалась на Добровольского, как ребенок, которого первый раз сдают в детский сад, и ему так страшно, так непонятно, и неизвестно, заберут ли домой!..

В тесной комнате, заставленной аппаратурой, с глухими и мягкими стенами, разделенной пополам стеклянной перегородкой, ей дали в руки гитару, поставили перед громадным микрофоном, и ушли. За перегородкой оказалось много людей, и все они что-то говорили, жестикулировали и смеялись, а сюда не долетало ни звука. Она стояла одна, опустив плечи, с гитарой наперевес и точно знала, что ни за что не сможет петь, когда они там смеются над ней! Она никогда не пела перед чужими, да еще перед такими, и больше всего на свете в этот момент ей хотелось домой, в Ростов, где тепло и все понятно, где по набережной гуляют парочки – девушки в сарафанах и юноши в белых брюках! Где стоит у причала белый пароходик, а из динамиков несется: «Дарагие раставчане и раставчаначки, а также гости нашего прекраснага города! Наш теплаход вот-вот а-атпраится са втарого причала в рамантическую прагулку по реке Дон!» Она бы все отдала, чтобы прямо сейчас оказаться в этом прекрасном месте, и тут в наушниках грянул голос Феди:

– Ну, чего стоим, кого ждем? Давай заводи шарманку!

Отступать нельзя, сказала себе Люсинда Окорокова. Никак нельзя. Гори оно все огнем!

Дарагие раставчане и раставчаначки!

Она взяла первый аккорд, странно отдавшийся в наушниках, которые непривычно давили уши, сбилась от объемности и громкости звука, и начала сначала. За стеклом засуетились, парень в водолазных очках вместо обычных передвинул какие-то рычаги и ручки на пульте, – такие показывали в программе «Время» в репортажах из Центра управлении полетами, – и другой голос, потише, сказал у нее в ушах:

– Пой в микрофон, не шарахайся от него.

– Чего? – спросила Люсинда, не слыша себя.

– Стой прямо, чего, чего!..

– Давай, – подвинув в наушниках второй голос, опять закричал Федя, – ну что ты время ведешь, а?..

И она опять взяла аккорд, опять сбилась. И начала сначала.

Она приготовила три песни – одну про лес и папу, которая так понравилась Добровольскому и Липе, и еще две, попроще, если придется бисировать.

Про лес она спела очень плохо, она и сама знала, что плохо – от волнения. Но когда закончила, за стеклом все как-то странно и серьезно смотрели на Федора, она увидела и поняла, что все кончено.

– Я еще могу, – сказала она несчастным голосом. – Я приготовила!

– Да нет, не надо, – задумчиво ответили в наушниках. – Вылезай, только не свали там ничего. Или нет, стой, стой! Лана, забери ее оттуда!..

Она вышла из-за стекла совершенно раздавленная.

Ну, вот и все. Можно домой, на теплоход. И, главное, как быстро, долго не мучили!

– А ты… давно в Москве живешь? – выбираясь из-за пульта, спросил Федя и поправил на голове бандану. – Ланка, быстро сгоняй за моей курткой, я поехал! И где, черт возьми, Расторгуев?! Давно живешь, спрашиваю, Окорокова?

– Пять с половиной лет.

– А чего с дикцией беда такая? Ты где работаешь, в котельной, что ли?

– Не, я на рынке, – сказала Люсинда и шмыгнула носом. Гитару она прижимала к себе – единственное и последнее, что у нее осталось. Только больше в ней не было надежды. Гитара даже позвякивала безнадежно, пусто.

Они шли по коридору, впереди продюсер, который теперь вдруг начал почесываться и все время чесал башку под банданой, за ним, едва поспевая, Люсинда с пустотелой гитарой, а за ней все остальные, гуртом, как овцы. В пути некоторые отставали от стада, а другие, наоборот, прибивались. Продюсер разговаривал сразу со всеми, и оттого Люсинде казалось, что ее он не слышит.

Впрочем, теперь она ему совсем неинтересна – «прослушивание» провалилось с треском!

Федор поймал за рукав какого-то очень делового юношу в джинсах, которые едва держались на его заду, и в короткой маечке, открывавшей пупочек, окруженный несколькими бриллиантами. Юноша, увидев крестный ход, возглавляемый продюсером Корсаковым, сразу очень засуетился:

– Васек, брателло, ты чего вчера в ГЦКЗ устроил?

– Федь, да ничего я не устроил, я так просто…

– А если так просто, то вали в народное хозяйство, а у меня ты больше не работаешь, ясно? Лана, где моя куртка?! Окорокова, а ты шевели, шевели копытами, мне Пашка приказал тебя еще везти! Где твой макинтош, в приемной, что ли?

– Какой… макинтош?

– Эппл, – совсем уже непонятно заорал великий продюсер, – куртка твоя где, или в чем ты была?! Где бросила, Окорокова?

– Федя, здесь, я несу. Вот твоя, а вот… этой. Возьмите, девушка! Ты мне должен смету подписать на Стерлитамак. Федя? Федя!

– Приеду, подпишу, не суй, я чего не читал, не подписую, поняла?!

– Поняла, не подписуешь!

Люсинда сопела, надевала куртку. На глаза у нее опять наворачивались слезы, только на этот раз слезы поражения.

Гитара звякнула, и Люсинда прижала ее к груди.

– Ка-акой у тебя бюст, Окорокова, – протянул ужасный продюсер, – с твоим бюстом только в стриптиз! В церковный хор не возьмут, до искушения недалеко!

Они вышли на улицу, к красному, длинному, хищному «БМВ», и Федор открыл ей дверь. Люсинда села. Ей было на все наплевать, даже на «БМВ». Особенно на «БМВ».

Он плюхнулся на водительское место, так что машина просела, повернул ключ и вылетел с пятачка перед шикарным зданием, где проходило «прослушивание».

– А чего тебя в Москву понесло? Ты откуда? Из Таганрога?

– Нет, почему! Я с Ростова.

– Ах, с Ростова! А чего ехала-то пять лет назад?

– В консерваторию поступать, – буркнула Люсинда.

– Ну и как? Поступила?

Она покосилась на него. Он ухмылялся, крутил головой и вел свою машину так, как будто она была бумажным змеем и он держал ее одним пальцем.

– А живешь с кем? С хахалем?

– С теткой. Только она сейчас в больнице.

– Старая?

– Да не, не очень. Просто ее отравили.

– А-а, – протянул продюсер. – Бывает. А кто отравил? Ты, Окорокова?

– Не, не я. Мы не знаем кто. Может, Павел Петрович разберется, а мы не, не знаем. Нам сейчас налево, на бульвар.

Он повернул налево, дернул веревочку бумажного змея, и тот легко и свободно, совершенно счастливый в своей свободе, полетел налево, перелетел бульвары, еще повернул, завис и спланировал прямо перед Люсиндиным домом.

– Ну, бывай здорова, Окорокова, – попрощался продюсер. – Пашке кланяйся, скажи, век его не забуду. Поняла? Повтори!

– Да чего еще повторять, – сказала уставшая от унижений Люсинда. – Спасибо вам большое, товарищ продюсер!

– Тамбовский волк тебе товарищ!

Она выбралась с низкого сиденья, чуть не свалилась, осторожно вытащила свою гитару и побрела в подъезд.

И, наверное, для того, чтобы полновесно и глубоко завершить этот удачный день, начатый в больнице у тети Верочки, из темного нутра подъезда навстречу ей вышел Ашот. За ним телепался Димарик, похожий на огромную раздувшуюся медузу в негнущейся кожаной куртке.

Люсинда сделала шаг назад.

«Гитара, – стремительно пронеслось в голове, – они будут меня бить и сломают мою гитару!»

– А вот как хорошо, – произнес Ашот с сильным акцентом. – А вот она сама! А мы в дверь звоним! Зачем звоним, когда она тут!

Они приближались, и в лице Димарика явственно читалось все, что они ей приготовили, от начала и до конца. Оно было плоским, белым, сальным и ухмылялось гадко.

– Почему на работу не идешь?

Люсинда облизала губы.

– Я больше у тебя не работаю, Ашот.

– Да что ты говоришь? И у кого же работаешь?

– Я уезжаю домой, – твердо сказала Люсинда. – Хватит.

– Э-э, нельзя тебе домой. Домой можно, когда долг отдашь! А пока не отдашь, нельзя домой!

– Да чего с ней цацкаться! – прошипела медуза и плюнула на асфальт. – Давай я машину подгоню, и того!.. Еще разговаривает она!

– Я тебе ничего не должна, Ашот, – заявила Люсинда отважно.

Что бы они ни сделали с ней потом, просто так она не дастся. Она высокая, сильная, хоть как-нибудь успеет им досадить, хоть морды расцарапать!..

– Э-э, как не должна? Должна! Я тебя учил, я тебя кормил, ментам в обиду не давал! Отдай долг, и с богом, а так нельзя!

– Ты меня не кормил, это я для тебя вкалывала! – закричала Люсинда. – Что ты мелешь, морда противная?! Чему это ты меня учил?! Да я сама кого хочешь научу!

И тут он ее ударил. Она была готова к этому, заслонилась гитарой, на которой ахнули и закрутились спиральками струны.

– Держи, мать твою, держи ее!..

Димарик навалился сзади, и Люсинда упала лицом в протаявший асфальт, со всего размаху, так что голубая курточка, купленная у того же Ашота, треснула на спине от удара.

Димарик елозил на ней, выкручивал руки, а Ашот, примерившись, сильно засадил ей ботинком в ребра.

– Сука! На, на! Получи, б…ь!

Люсинда выла и пыталась освободиться, но никак не могла. Они волокли ее куда-то, их было много, очень много, так ей казалось, и все били ее.

А потом вдруг они куда-то делись.

Она стояла на коленях в разодранной куртке и с величайшим изумлением смотрела, как Ашот медленно валится на скамейку, выпучивает глаза и хватает ртом воздух, а Димарик корчится рядом с ней, и изо рта у него обильно и густо идет слюна.

Ее сильно дернули вверх, и она оказалась на ногах.

– Ну, ты даешь, Окорокова, – сказал у нее над ухом продюсер Федя Корсаков, – где ж ты таких кренделей нарыла?! А еще говорила – хахаля нет, а их тут целых две штуки, и горячие какие!

Ледяные светлые глаза смотрели прямо ей в лицо, и она медленно дышала, думая только о том, что нужно как-то сдержать рвоту.

Федор повернулся и посмотрел на Ашота, который все выпучивал глаза.

– Хватит тебе? – осведомился он, словно спрашивал, сколько ложек сахару положить ему в чай. – Или еще добавить?

Ашот захныкал и закрылся руками.

– Откуда они?

– С рынка. – Люсинда вдруг начала кашлять. – С Выхина.

– Хорошее место, – похвалил продюсер. – Ты там ударник торговли, да?

Она кивнула.

– А я разворачиваюсь, смотрю, наших бьют! Вот уехал бы я, они бы тебе фингалов наставили! Ты чего, Окорокова? Украла у них что-то?

Она замотала головой. Предательская тошнота душила ее, подкатывалась все выше.

– Он… этот, который на лавке, его Ашот зовут, все мне постель предлагал. С ним то есть переспать.

– А ты что же? Смотри, какой мужчина видный! Один нос чего стоит!..

И продюсер взял Ашота за нос и дернул его сначала вверх, потом вниз, потом налево, а потом направо. Очевидно, дергал он не просто так, а со смыслом, потому что, когда отпустил, Ашот повалился лицом в лавку и утробно завыл.

– Некогда мне, – произнес продюсер с сожалением, – а то я бы продолжил. Ну вы, орлы! По коням, что ли! И чтоб я вас здесь больше не видел! Увижу, ухи начисто оторву! Ну, вперед, вперед, орлы! Шагом марш!.. А ты нет, Окорокова! Ты не шагом марш! Стой, стой, кому говорят!

Люсинда сквозь туман в голове и тошноту в желудке вдруг подумала, что он останавливает ее, чтобы взять на залитую огнями сцену, чтоб она там пела, как Галина Вишневская, Галька-артистка, и остановилась, и взглянула на него с надеждой.

Федор прижимал к бритому черепу телефонный аппаратик, и вид у него был недовольный.

Она отвела глаза. Какая надежда?! Нет никаких надежд!

Ашот и Димарик, обнявшись, как парочка закадычных друзей, возвращающаяся с вечеринки, побрели за угол. Они брели и даже не оглядывались. Олимпиада сначала смотрела им вслед, а потом снова глянула на продюсера.

– Паш, – говорил он грубо, – ты где? Ты бы хоть вышел, а то тут твою духовную подругу чуть не забили до смерти два каких-то урода! Давай, жду. Мне некогда, ты же знаешь! Нет. Нет. Нет. Давай!

«Нет, – подумала Люсинда. – Я женщина «нет». Есть женщины «да», а я женщина «нет».

Скрученные струны на развалившейся гитаре цеплялись за вылезший из куртки синтепон. В боку саднило, и губа была сильно разбита, или ей это только кажется?

Из подъезда вышел Добровольский, кстати, довольно быстро вышел, и лицо у него стало странное. Зачем же он велел тому, другому, чтобы он ее вез, если сам поехал домой?

– Здрасти, – сказала Добровольскому вежливая Люсинда.

Павел Петрович посмотрел на продюсера вопросительно. Тот покрутил бритой башкой и пожал плечами.

– Пошли, – обратился к ней Добровольский. – Я вам дам болеутоляющее.

– Нет, – отказалась Люсинда. – Мне надо домой. На поезде.

– Ну да, – Добровольский кивнул. – Поедете. Все вместе поедем.

От того, что все кончилось, и еще от того, что они все так или иначе принимали ее за сумасшедшую провинциальную дуру, она вдруг оскорбилась.

Может, она и сумасшедшая, может, и провинциальная, но уж точно не дура! И не позволит им всем так с собой обращаться!

Даже не кивнув Феде, она зашла в подъезд, волоча свою гитару, и стала тяжело подниматься по лестнице. Добровольский нагнал ее у самой двери в тети-Верочкину квартиру.

– Пойдемте к нам! – настойчиво предложил он. Под словом «нам» он имел в виду себя и Липу, как будто та была его женой. – У нас вам будет лучше.

– Не-е, – протянула Люсинда. – Мне домой. Липе привет передавайте.

Павлу Петровичу некогда было заниматься ее душевным состоянием.

Драма близилась к развязке, и он, ненавидевший драматургию, мечтал, чтобы развязка прошла как можно тише и незаметнее.

– Люся, – сказал Добровольский, быстро соображая, что она, пожалуй, вполне может помочь ему ускорить эту такую вожделенную развязку, – вы не выполните одну мою просьбу?

– Чего?

– Я поднимусь на свою площадку, а вы позвоните, пожалуйста, вот в эту квартиру и попросите валенки.

– Зачем?..

– Ну, скажите, что на вас напали хулиганы, вы отбивались, порвали ботинки, что-нибудь эдакое. Хорошо? Попробуете?

Она пожала плечами. Валенки так валенки. Ей все равно. Ее ждет город Ростов и теплоход на пристани.

Она нажала на кнопку – Добровольский едва успел унести ноги – и поговорила очень коротко. Он услышал, как дверь захлопнулась и проскрежетали замки. Люсинда, умница, не стала призывать его к себе, вниз, а тяжело зашаркала по лестнице на второй этаж. Человек, наблюдавший за ней из-за двери, ничего не смог бы заподозрить, даже если и видел драку в окно.

Ох, как Добровольский не любил драматических финалов!

– Ну что?

– Нету валенок.

– Так я и думал, – быстро сказал он. – Ну, вот вам и решение головоломки. Может, все-таки к нам, Люся?

– А, нет, нет! Мне надо… домой. Липе привет!

– Передам.

Некогда ему было, не до нее.

Весь остаток дня он занимался финалом драмы, а когда вечером Олимпиада спустилась к Люсинде, той не было дома.

Ее не было на следующее утро, и к ночи она не появилась. Люсинда пропала.

– Хорошо, – страдальческим голосом сказала Олимпиада, – хорошо, допустим. Но ты-то откуда это взял?!

– Из компьютера, – ответил Добровольский терпеливо. Они объяснялись уже почти час. – Помнишь, я посылал запрос помощнику?

– Но для того, чтобы послать запрос на конкретного человека, его нужно в чем-то подозревать! В чем ты подозревал его?

– Во-первых, я тебе уже говорил, он каждый вечер был дома и ни разу не вышел на шум. Я знал это, потому что его мотоцикл стоял возле твоей машины каждый вечер, а по утрам его не было, и еще потому, что пару раз я проверил его окна, и там горел свет. Во-вторых, он случайно обмолвился о том, что продает квартиру. Помнишь, когда подрались соседи и писатель?

– Помню, конечно!

– Мне это показалось очень подозрительным.

– Почему?!

– Потому что мы все в тот момент думали только о том, что опять случилось нечто страшное, а он сказал первое, что пришло ему в голову, когда Люся спросила, почему его так долго не видно. Как правило, если человек говорит что-то неожиданное для себя, он говорит правду. Он и сказал правду. Его не волновали ничьи смерти, его волновала продажа квартиры.

– Да какая продажа, Павел? – спросила Олимпиада, которая никак не хотела верить в то, что все эти ужасы творил конкретный человек, у него есть имя, лицо, и вообще он свой в доску, привычный сосед, нормальный парень! – Какая продажа, когда наш дом ни по каким документам не проходит и не проходил никогда?! Господи, да мы сами крышу крыли прошлой весной! А ты говоришь – продажа! Для того чтобы продать, нужно кучу бумаг оформить, тысячу, миллион! А если он… занимался всяким беззаконием, ему продавать вообще не с руки, зачем ему лишние проверки?!

– Продавать можно разными способами, – терпеливо объяснял Добровольский. – Именно ты живешь в этой стране, а не я, и все равно я знаю, что с девяностых годов еще остались всякие мелкие риелторские конторы, которые продают и покупают квартиры исключительно по поддельным документам или вообще без них! Думаю, что он так ее и продавал… левым способом, да?

Олимпиада уныло пожала плечами.

– Уверен, что в солидную контору он не пошел, а кто-нибудь из подельников подыскал ему нечто подходящее, где ему точно не задали бы никаких лишних вопросов. Наверняка у них есть на примете пара-тройка таких контор, где можно без проблем прикупить комнатку или две с «серыми» документами. Учитывая род их деятельности!.. А ему как раз срочно нужно было переехать, учитывая, что дом так и не был взорван, а Племянников умер!

– Зачем взрывать дом?

– Липа, – сказал Добровольский. – Они занимались даже не пособничеством терроризму, они, собственно, и есть террористы. Племянников изготовлял устройства и передавал их посредникам, а Володя заказывал дяде Гоше новые. Я был уверен, что заказчик – кто-то из своих, потому что чужих здесь не бывает, а дядя Гоша жил очень замкнуто. Он даже писателя привлек – вместо себя возить готовую продукцию! Когда Володя об этом узнал, он от Племянникова избавился. Хотел избавиться так, чтобы не осталось следов, и у него не вышло: он хоть и разбирается в проводах, но все же недостаточно для того, чтобы все грамотно и правильно взорвалось и именно в подходящее время! Он раскроил Племянникову череп ударом молотка, привязал ему на живот взрывчатку, вытащил его из своей квартиры, протащил по площадке, благо тут идти два шага, и был уверен, что по утреннему времени его никто не заметит! Его никто и не заметил. Он прислонил тело к твоей двери – на пять минут или около того.

– Почему к моей?! Откуда он знал, что мы выйдем?!

– Оттуда, что он вас слышал. Точно так же, как я слышал, что в квартире Племянникова кто-то разговаривал утром в ту же субботу. Двери рассохшиеся, слышимость отличная. Я думаю, что все соседи, кто еще жив, в курсе, как ты вопишь, когда тебя щекочут.

– Павел!

Добровольский уткнулся в свою кофейную чашку.

– Павел, я хочу услышать продолжение.

– Разве?

– Да, – настаивала Олимпиада. – Совершенно точно.

– Володя рассчитывал, что труп упадет, как только откроется дверь, и все здесь взлетит на воздух. Весь дом, понимаешь? Раз-два и готово, никаких следов. Даже если компетентные органы и нашли бы на месте взрыва следы лаборатории, все равно доказать Володину причастность или просто заподозрить его в том, что он заказывал Племянникову устройства, было бы невозможно! Кстати, вполне вероятно, что и искать никто ничего не стал бы! Дом старый, жильцов мало, написали бы в протоколе «взрыв бытового газа», и все. – Добровольский помолчал. – Хотя мне идея со взрывом представляется малоэффективной и какой-то слишком… прямолинейной. Думаю, Володя решил его устроить, потому что запаниковал, когда узнал про писателя. Видимо, его хозяева – люди весьма серьезные, за те промахи, которые допустил слесарь, они бы Володю вашего на разноцветные ленты порезали. А так… концы в воду. Причем сразу все концы и в очень мутную воду.

– Но ведь все погибли бы, – дрожащим голосом произнесла Олимпиада Владимировна. – Даже кот Василий. Если не от взрыва, так под завалами. Дом стоит обособленно, спасатели приехали бы не сразу. За нами стройка, мало ли что там, на стройке, грохочет! А он… он знал, что сейчас рванет, вышел из подъезда, сел на мотоцикл и уехал?!

– Боюсь, что да.

Олимпиада помолчала, пораженная глубиной человеческого свинства, которая внезапно открылась перед ней. Свинства и наплевательства.

– Да, но почему он прислонил труп к моей двери, а не к парамоновской?!

– Потому что он слышал ваши разговоры в прихожей и понимал, что твоя дверь откроется первой. Ничья жизнь его не волновала. Он заметал следы.

– А все-таки зачем он его убил?

Добровольский пожал плечами:

– Нужно спросить у фээсбэшников. Наверняка они уже знают. Сколько прошло после ареста? Сутки? – Он посмотрел на часы. – Ну, почти сутки. Лично я почти уверен, что из-за того, что Племянников втянул в схему Женю, а это было опасно. Племянников просто слесарь-умелец, прельстившийся легкими, с его точки зрения, деньгами. Думаю, Володя ему так и объяснил, когда предлагал выгодный бизнес. Ты ни при чем, говорил он. Твое дело маленькое, проводки да гайки-болтики.

– Откуда ты знаешь?

– Правила никогда не меняются, – сказал Добровольский и почесал за ухом кота Василия, который тарахтел у него на коленях так, что дребезжала серебряная ложечка в сахарнице. – Удавы всегда говорят одно и то же, а кролики всегда на это попадаются. В распоряжении Племянникова было то самое помещение, в котором мы застряли. Я думаю, что оно было изначально – недаром мы первым делом обнаружили самогонный аппарат, который не могла найти твоя бабушка! Видимо, слесарь использовал его как такую… потайную кладовку или что-то в этом роде. Володя, видимо, про это помещение знал и быстро придумал, как хорошо можно там устроиться. Сейчас я не могу ответить на вопрос, как давно ваш дядя Гоша занимался изготовлением взрывных устройств. Об этом тоже следует спросить ФСБ.

– Я спрошу при случае, – вставила язвительная Олимпиада, но Добровольский ее тона не принял.

– Думаю, что не слишком давно, но и не недавно – год, чуть больше, чуть меньше.

– Почему год?

– Потому что все оборудование у него относительно новое. Даже стулья и столы. Кроме того, год назад его сын еще не ушел в армию, правильно я понимаю? Вряд ли Володя решился бы привлечь к такому опасному делу человека, у которого есть сын, и этот сын в любой момент может оказаться в курсе дела! То, что на него работали они оба, маловероятно.

– Почему?

Добровольский вздохнул:

– Ну, хотя бы потому, что в лаборатории мы нашли следы присутствия только одного человека – одна чашка, один стул и так далее.

– Но как?! – вдруг громко спросила Олимпиада и расширила глаза. – Как же так?! Вот ты живешь себе, живешь, работаешь слесарем, во всяком оборудовании разбираешься, и тут приходит к тебе такой Володя и говорит – а не хочешь ли теперь за деньги делать взрывные устройства, чтобы людей убивать?! И человек соглашается?! Вот просто так берет и соглашается?! Да?!

– Не совсем так, – сказал Добровольский мягко. – Есть определенные правила, я тебе уже говорил про кроликов и удавов. Есть правила… подбора и вербовки контингента и агентуры. Кого за деньги, кого по идеологическим соображениям, кого как. Я уверен, что Володя присматривался к Племянникову не один год, пока наконец не решил, что можно брать его… как это говорится? Брать за жабры, я вспомнил.

– Вот именно, – горестно согласилась Олимпиада, – за жабры. Мы не люди. Мы лягушки. Нам ни до чего нет дела.

– Быть может, ему как раз было дело, этому слесарю. Может, он не хотел умереть с криком «Аллах акбар!», но очень любил деньги и ему нравилось копаться в проводах. Мы же не знаем.

Они помолчали.

– Зато я знаю совершенно точно, – продолжал Добровольский, – что несколько лет назад в оперативных разведданных была информация о том, что следует обращать особо пристальное внимание на одиноких молодых женщин, в особенности тех, кто вырос в детдоме и у кого нет родных, но у которых есть дети, больных онкологическими заболеваниями в последней стадии.

– Господи, – выговорил Олимпиада. – Зачем?!

– Затем, что за деньги они могут согласиться на многое. За деньги, которые после их смерти получат их дети. А смерть неминуема что так, что эдак. Им нет смысла держаться за жизнь, они все равно умирают. И никто из тех, кто жив и здоров, не может понять до конца, что именно они чувствуют и думают, когда так медленно и мучительно умирают. А вербовальщики им говорят – вы умрете быстро и без мучений, и за очень большие деньги, которые обеспечат вашим детям безбедное будущее.

– Это не может служить им оправданием!

– А я никого и не оправдываю, – сказал Добровольский. – Я просто утверждаю, что мы не можем судить о том, из-за чего Племянников решился на такое… страшное дело. Не можем, потому что не знаем.

– Он не был одинокой женщиной с онкологией в последней стадии.

– Вот именно.

– А откуда ты знаешь о разведданных? Ты все-таки комбриг? Или комдив?

– Я заручился поддержкой ваших компетентных органов и просмотрел кое-какие материалы. Наспех, конечно, а я очень не люблю работать наспех! Я попросил… придержать расследование. Попросил несколько дней на то, чтобы разобраться самостоятельно. Конечно, никто не дал бы мне никаких официальных полномочий, да и времени у меня было в обрез, потому что слишком задерживать расследование такого громкого дела русская прокуратура ни за что не стала бы, но за меня просила генеральный прокурор Женевы, кроме того, у меня есть некоторые заслуги, в том числе и перед Россией. Мне казалось, что в одиночку будет быстрее и надежней разобраться. Так оно и вышло. ФСБ, начав разрабатывать дом и всех соседей, неизбежно спугнула бы Володю, который и так сильно нервничал. Он просто исчез бы, и никто и никогда его не нашел бы, а о том, что я веду… расследование внутри дома, – Добровольский улыбнулся, – он не знал, конечно. Потому и возвращался каждый день домой и даже сказал нам, что продает квартиру.

– Но ты же так переживал, что нас застукают! – сказала Олимпиада с отвращением. – Ты говорил, что не хочешь провести остаток дней в русской тюрьме, помнишь, в лаборатории слесаря?

– Я врал, – заявил Добровольский самодовольно. – Я не хотел, чтобы ты знала тоже. Я был уверен, что, как только узнаешь ты, узнает и Люся, и дальше информация начнет распространяться бесконтрольно и стихийно.

– То есть нас не могли схватить в квартире дяди Гоши и отволочь в тюрьму?

– Теоретически могли. Практически вряд ли.

– Только попробуй еще сказать, что у тебя был с собой мобильный и ты заставил меня лезть на крышу, только чтобы проверить, смогу ли я сдавать нормы ГТО!

– Мобильного не было, – признался Добровольский. – И я боялся, что преступник вернется с пистолетом, а мы в мышеловке, без света и оружия. Застрелить нас было бы просто, проще не придумаешь. Вот пистолета я на самом деле очень боялся. Больше всего в тот момент. Ты молодец, зачем тебе нормы ГТО, ты и так вылезла! Кстати, откуда ты знаешь про ГТО? Ты же еще маленькая! Это мы в школе сдавали, а ты не могла ничего такого сдавать!

– От бабушки, – огрызнулась Олимпиада. – Она сдавала. На золотой значок. И сдала! Она мне его даже показывала, и он до сих пор у меня лежит в шкатулке.

Добровольский взял ее руку и поцеловал. Ему нравилось целовать ее руку – тонкие косточки, нежная кожа, узкое запястье.

– Не отвлекай меня, Павел!

– Как это? Почему?

Сдвинув брови, она думала.

– Хорошо, а Племянников?

– А что Племянников? Он оборудовал себе лабораторию и зажил королем. Он делал любимое дело и получал за него деньги. Последствия его не интересовали, да он их и не представлял. На «Рижской» после взрыва он, скорее всего, не был. На «Пушкинской» тоже вряд ли.

Олимпиада горестно кивнула.

Вот так всегда. Люди есть люди, и испортил их не только квартирный вопрос, но еще и неразборчивость в средствах. И жажда наживы, и нечистоплотность. Добровольский тем временем продолжал:

– Володя пришел к нему в субботу утром, они повздорили, а потом он позвал Гошу к себе, скорее всего, сказал, что для него есть задание. Володя был главный, понимаешь? Племянников оделся, спустился в Володину квартиру, и тот его убил. Вероятнее всего, Володя попросил его захватить с собой уже готовое взрывное устройство, из тех, что смертники носят на поясе. Думаю, что под каким-то предлогом он заставил Племянникова его собрать, так, чтобы оно было готово… к работе. Все дальнейшее ты знаешь. Потом Володя немного остыл и подумал, что, раз уж дом все равно не рухнул, нет никакого резона исчезать сразу после взрыва, да и подозрительно это – был человек и нет его. Он решил, что под шумок можно и квартирку продать, пусть вполцены, по дешевке, а не просто исчезнуть! Он сообщил нам об этом на лестнице, когда все дрались. Я послал его фото помощнику, и мне пришел ответ, что его давно разыскивают российские власти и именно за торговлю взрывчатыми веществами. Он был засвечен абсолютно везде, как я и предполагал. Его арестовали быстро и тихо.

– А Красин-то тут при чем?! – крикнула Олимпиада Владимировна. – Он тоже террорист?!

– Нет. Он из семьи бывших владельцев этого дома и вбил себе в голову, что здание – его собственность и, если он отправит на тот свет всех соседей, ему удастся выгодно его продать. Так выгодно, что он станет миллионером.

– Чушь! – опять закричала Олимпиада. – Чушь, чушь!

– Нет, почему же? По телевизору он каждый день смотрит сюжеты о том, как владельцам в бывших социалистических странах возвращают их бывшую капиталистическую собственность. Быть может, он решил, что точно так же сможет ее вернуть. А может быть, ему кто-то подсказал, да еще довольно настоятельно подсказал.

– Кто мог ему подсказать?!

– Какой-нибудь застройщик, мечтающий получить этот кусок земли. Ведь вашего дома нет ни на картах, ни в документах. Дом-призрак, и все люди в нем призраки. Ты тоже призрак, Липа.

– Я не призрак! – с досадой возразила Олимпиада. – Люська призрак, она пропала, а не я! И я не понимаю, как можно так хладнокровно убивать людей! Ну, ладно террористы, они все подонки, но Владлен Филиппович ведь не… не…

– Не кто? Не террорист? Не подонок? Я не знаю, кто он, Липа, по своей сути, но он убийца. Он убил Парамоновых. После взрыва он решил, что пора действовать и…

– Почему именно после взрыва?

– Потому что он хотел представить дело так, будто сумасшедший писатель убивает всех своих соседей, так как окончательно утратил рассудок из-за своего неопубликованного романа.

– То есть взрыв не имеет отношения к остальным… убийствам?

– Нет. Не имеет. Взрыв положил им начало, как ты знаешь, – Добровольский улыбнулся, а кот Василий замер, будто в ожидании чего-то важного, – взрывом открыло ящик Пандоры, и оттуда вырвались не болезни, а грехи. Все восемьдесят.

– Их всего семь, – возразила Олимпиада.

– По-моему, гораздо больше. Итак, ваша милиция мне не мешала, и я быстро выяснил, что на крыше, когда упал Парамонов, были валенки, кеды и рифленые ботинки самого Парамонова. Я подозревал, что это владелец кедов столкнул Парамонова, но потом передумал.

– Почему?

– Потому что в квартире Племянникова я увидел валенки, и никаких ботинок. Так не бывает. Хотя бы две пары обуви у человека есть всегда. И я решил, что в ботинках, уже после смерти Племянникова, ушел тот, кто столкнул Парамонова с крыши и кто наблюдал за мной. Он тихонько отклеил бумажку, вошел в квартиру, переобулся и спустился вниз. Это совершенно точно был Красин.

– Ну почему?!

– Липа, во-первых, на лестнице, когда собрались все соседи, он был в плаще, а сейчас еще очень холодно! Он не мог пойти в плаще на работу, он замерз бы по дороге до смерти, как наполеоновские солдаты на Смоленской дороге. Он сказал, что пришел с работы, а на самом деле пришел с крыши, где пробыл всего пять минут. Пока я там лазил, он вернулся к Племянникову, потому что квартира покойного – это последнее место, где его стали бы искать. Никто не прячется в опечатанной квартире! А у него были ключи – вы все даете свои ключи тем соседям, с которыми больше дружите! Ключи, по всей видимости, остались с незапамятных времен, когда Племянников еще никак не был связан с террористами и не делал никаких взрывных устройств, а потом слесарь про них просто позабыл. Красин снял свои валенки, надел ботинки дяди Гоши и спустился вниз. Рядом с валенками он ставил свой портфель. Помнишь, мы видели странную прямоугольную отметину на полу?

Липа не помнила отметины, но Добровольскому поверила. Раз говорит, что была, значит, так и есть!

– Кроме того, Люся сказала, что Красин появился на втором этаже, когда она пряталась от Ашота в твоей квартире. Ей показалось, что он спускался сверху. Что он там делал, наверху? Откуда шел? Он шел из квартиры Племянникова после того, как нас там захлопнул. Все очень просто. Но тут я начал подозревать Ашота и про Красина снова не подумал. Вернее, я думал, но не так детально, как мне бы хотелось!

– Но все-таки ты догадался.

– Я догадался бы раньше, если бы послушал, что говорит писатель Женя, но я не слушал его. Поначалу я думал, что он сумасшедший, а потом что он как раз и есть главарь и начальник дяди Гоши. Я видел его в Шереметьеве, когда в этот раз прилетел в Москву, и очень хорошо его запомнил. Я был уверен, что его присутствие в аэропорту как-то связано со мной и с последующими убийствами, а это не так. В аэропорту он «наблюдал жизнь».

– Что он там делал? – оторопело спросила Олимпиада.

– Наблюдал жизнь. – Добровольский усмехнулся. – Это он сам мне так сказал. Искал типажи и рассматривал калейдоскопы вокзальных сценок. Ему бы не романы, а поэмы писать! То, что я его видел, меня сбило с толку, я все время думал, как бы все это связать с моей личной работой, и никак не мог! И не нужно было связывать, а я пытался! Женя с самого начала завывал, что все дело в романе, а Люся как-то сказала, что Красин его читал, она сама видела, как Женя давал ему рукопись! А я про роман забыл.

– При чем здесь роман?!

– Там тоже все начинается со взрыва, и именно после взрыва, свидетелем которого становится бедный инженер, он и решает убить своего квартирного хозяина. Он сбрасывает его с крыши, но тот чудом остается жив. Тогда он предпринимает попытку его повесить, но ему что-то мешает. После этого он травит его газом на кухне. Все как у нас. Даже совпадает, через сколько дней совершается следующее убийство. Красин просто действовал в полном соответствии с романом, только и всего. Ему не понадобилось маскировать убийства под самоубийства, ему нужно было лишь слегка подтолкнуть следствие в направлении романа, и значит, автора. Мол, как в романе, так и в действительности. Бедный Женя чуть с ума не сошел, решил, что все дело именно в его «шедевре», что его литературный талант выпустил на свободу всех монстров подсознания, или как там говорится! То есть он тоже был на крыше, подтверждал свои догадки, и решил, что Красин и есть посланец ада, или мессия.

– Он что, ненормальный?

Добровольский пожал плечами.

– Да нет. Просто… впечатлительный, как все писатели. Красин под шумок увел у него роман и подбросил в квартиру Люсиндиной тетки, которую отравил газом. После такой неопровержимой улики – роман на месте преступления! – не осталось бы никаких сомнений, что это дело рук сумасшедшего автора! Если бы мы проболтали еще минут двадцать, тетю твоей подруги уже не откачали бы. Жильцов осталось бы всего ничего, и вскоре дом принадлежал бы Красину, так он думал! Он собирался продать его каким-нибудь черным застройщикам, решил, что на обеспеченную старость на Карибах ему хватит, а уж покупатели придумали бы, как оформить документы на дом-призрак. Я подозревал Олежку, пока не понял, что он просто… не слишком умный мальчик, и еще Ашота, который пробыл у гадалки всего пять минут. Но Ашоту Парамонова никогда не открыла бы дверь, а она открыла ее по собственному желанию.

– Господи, – пробормотала Олимпиада. – Господи боже мой! И еще Люська пропала!

– Корсаков мне звонил и спрашивал, как ее найти, – сказал Добровольский. – Ты не знаешь ее ростовского адреса?

– Откуда?!

И они помолчали.

– Неужели все кончилось? – спросила Олимпиада задумчиво. – Ты уверен?

– Если бы мне не помогала русская полиция, все окончилось бы куда как менее благополучно! Нас бы точно забрали, когда Красин позвонил в милицию и сказал, что террористы – это мы.

– А он звонил?

– Конечно. И был удивлен, что лейтенант приехал, а в квартиру Племянникова не пошел.

Добровольский встал и подошел к окну.

– Весна, – произнес он, – совсем весна. Ты поедешь со мной в Женеву?

– Конечно.

– Вот и отлично.

Все было сказано, и не нужно было других слов, и все закончилось, и больше не повторится. Грехи – все восемьдесят – опять оказались под замком до той поры, пока кто-нибудь, неосмотрительно или по злому умыслу, не выпустит их на свободу.

Это было похоже на возвращение спартанского воина – Липа когда-то ей читала, – не со щитом, а на щите. Она тогда не поняла, и Липа ей объяснила.

Воин мог вернуться только победителем или мертвым.

Победителем – значит, со щитом.

Мертвым – значит, на щите.

Она была мертвым воином, щит вывалился из рук. Она так долго и с таким напряжением держала его, из последних сил держала – и не удержала.

Поражение было таким окончательным и бесповоротным, что иногда она щипала себя за руку, чтобы проверить, умерла или все-таки еще нет.

Поезд покачивало, колеса стучали успокоительно – ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду, – и в такт им билось сердце.

Еще совсем недавно Люсинда Окорокова мечтала поехать куда-нибудь на поезде и ехать долго-долго, далеко-далеко. Где-то виденное или запомненное путешествие это представлялось ей как бесконечный солнечный день, сквозь который летит стремительный чистый поезд, и колеса стучат, и душа поет, и белые шторы полощутся на свежем ветру. Трепещет белый шарф, и добрые и красивые люди держатся за блестящие поручни, смеются и разговаривают, предвкушая радостные встречи и важные события. За окном меняется пейзаж, прекрасный сменяется еще более прекрасным, и березовая роща, взбежавшая на косогор, сменяется пасторальной деревушкой с золотистой маковкой церковного купола, с теленком, который пасется на лугу, с ватагой мальчишек, которые гонят на велосипедах, гонят, гонят, а потом остаются позади и машут руками вслед поезду.

Еще ей представлялся рубиновый чай в чистых стаканах, вкусное звяканье ложек, приятный разговор, льняная салфетка, уютная ночь на чистых простынях, а поезд все летит и летит, и конечно же, к счастью.

Ничего этого нет и никогда не будет, зря она все это сочинила.

Она – мертвый воин. Не со щитом, а на щите.

Все оборвалось, как незаконченный рассказ, и Люсинда даже не слишком задумывалась, хочет она знать, что появится за надписью «Продолжение следует», или нет.

Олимпиада со своим Добровольским осталась в Москве, и было совершенно понятно, что разлука эта навсегда, и изменить ничего нельзя, и поправить нельзя, ей только казалось, что эти люди когда-то имели к ней отношение.

Как два поезда на «Китай-городе».

Есть такая хитрая станция в Московском метро. На двух платформах останавливаются два поезда, которые идут не в противоположных направлениях, а в одном. Где-то они расходятся, неотвратимо и неизбежно, как Люсинда разошлась со всеми, кто встретился ей в Москве, но этого никто не видит, потому что расходятся они в тоннеле, где ревут странные голоса и открывается черная бездна. Так, по крайней мере, всегда представлялось Люсинде.

Поезда разошлись, и люди разошлись, и больше ничего и никогда не вернется!

Никогда еще Люсинда не ездила с такой роскошью и, наверное, больше никуда и никогда не поедет. Она выложила кучу денег за билет, но ей было наплевать на это.

Она возвращается домой – на щите, из Ростова ей ехать больше некуда. Разве что два раза в год в станицу Равнинную, где живут родственники с их девчонкой. Туда не ходят поезда, только кособокий, пыльный, запыленный автобус, в него тяжело лезут бабки в платках, волоча свои корзины и мешки, и потом громко разговаривают о ценах, пенсиях, самогоне и бывшем колхозном председателе Петровиче, который нынче совсем осатанел, заделался кулаком и попивает народную кровушку.

А больше куда же она поедет?.. Больше ей ехать некуда.

Постучав, заглянула молоденькая проводница, предложила обед и чаю, но у Люсинды, как назло, почти не осталось денег. Думать об этом было нельзя, так становилось жалко себя, что на глаза моментально наворачивались слезы, и даже начинали капать, и закапали белую майку, и Люсинде показалось, что молоденькая проводница как-то подозрительно посмотрела на эти пятна.

На щите и без всяких трофеев. Война проиграна, армия погибла.

Проводница все-таки принесла ей чай и какую-то еду, оказалось, что это входит в стоимость билета, и Люсинда с благодарностью все съела и выпила.

Они всегда поздно чаевничали с мамой, выкладывали друг другу дневные новости и свежие сплетни, и решали насущные вопросы, и строили планы – ни с кем так хорошо не строились планы, как с мамой!..

Что она ей скажет? Что наврет про консерваторию? Как расскажет ей про рынок, Ашота, про то, что тетю Верочку чуть не прикончили, и она, Люсинда, уехала из Москвы, когда ей сказали в больнице, где она провела сутки после стычки с Ашотом, что опасность миновала и в палату пожаловали московские Верочкины родственники, которые так разговаривали с Люсиндой, словно это она пыталась отравить тетю газом?! И еще про то, что саму ее чуть не убили, и про то, что ничего из дочки так и не вышло и, видимо, не выйдет уже никогда, – как рассказать об этом маме, ну как?! Чемодан у Люсинды был готов – она твердо решила уехать, еще когда Павел Петрович попросил ее позвонить в соседскую дверь, она прямо сразу и собралась и в больницу поехала с чемоданом. Она ни за что не решилась бы вот просто так пойти и сесть на поезд, если бы не то, что «опасность миновала», и еще то, что тети-Верочкин сын и его жена так ужасно с ней разговаривали!

А она ведь ни в чем, ни в чем не виновата!..

На какой-то промежуточной станции, после того как хрипящий голос в динамике сообщил, что стоянка поезда пятнадцать минут, Люсинда вышла «подышать».

На платформе толклось полно людей в спортивных костюмах – день выдался очень теплый, наконец-то весна заявила о себе в полную силу.

Бойкие тетки в платках и фуфайках продавали все подряд – горячую картошку, семечки, малосольные огурцы, домашние пироги, пиво, водку, самогон и сало. И от паровоза тянуло дымным жаром, разогретым битумом и еще чем-то приятным, памятным с самого детства, когда они с девчонками ездили на дизеле купаться на дальнее озеро, и от станции шли по путям, где между шпалами росли ромашки и земляника, и вдоль дороги были навалены смолистые стволы. И они шли босиком по горячим рельсам, для равновесия помахивали босоножками, зажатыми в руках, и все болтали, и все о том, как заживут после школы.

Их было четверо – Люсинда и три такие же дурочки, и у всех грандиозные планы.

Две сразу после школы вышли замуж, одна за курсанта, который увез ее после училища в дальний гарнизон, а вторая за первого парня во всем микрорайоне, который оказался совсем никчемным алкоголиком и драчуном, но она родила от него троих детей и все терпела, мучилась и болела. Мама, встречая ее на улице, потом писала Люсинде горестные письма о том, что вот, мол, как бывает в жизни, не у всех такая масленица, как у ее дочери!.. Третья в своем педучилище попала в подозрительную компанию, схлопотала срок за какое-то темное дело, связанное то ли с наркотиками, то ли с сектантами, и сгинула навсегда.

Четвертая она, Люсинда, победительница жизни.

Денег было совсем мало, и пока она прикидывала, не купить ли ей все же парочку крепеньких соленых огурчиков и три горячие молодые картошки с маслом, к ней привязались развеселые, красномордые и совершенно размякшие от пива придурки из соседнего вагона.

Их было четверо, и они громогласно ржали, толкались, матерились, роняли свертки и звенели бутылками.

– Лапушка, – начал один, увидев Люсинду, – девочка моя!.. Иди ко мне скорее!..

Люсинда посмотрела на него печально, повернулась к бабке с картошкой и спросила, сколько стоит.

Оказалось, что почти нисколько – все-таки от Москвы уже порядочно отъехали! – и Люсинда приободрилась.

В это время компания уже разглядела ее белые волосы почти до попы, длинные ноги и шикарный бюст и стала подбираться поближе, и она так отматерила их, что они ушли, оглядываясь, как волки, и один даже пальцем у виска покрутил.

Поезд прибыл в Ростов рано утром, и она долго сидела в купе и не выходила – никто ее не встречал, еще не хватает!

Она потащила свой чемодан к выходу, только когда проводница пошла по вагону, гремя ключами и заглядывая во все купе.

Здесь все было знакомо и близко, как будто вчера ее провожали на московский поезд с лещом, клубникой, баклажанами и гитарой, на которой была наклеена фотография Дина Рида!

Она выволоклась на привокзальную площадь, полную веселых людей, толстых голубей и подсолнечной шелухи, тоже какой-то толстой.

И тут ее окликнули:

– Окорокова!

Она вздрогнула и отпустила ручку, чемодан грохнулся в ростовскую пыль.

– Ты чего это свалила, я не понял?

Федор Корсаков на привокзальной ростовской площади почти сидел на капоте алого «БМВ», и вид у него был очень недовольный. Бандану он снял, и бритая башка сияла на солнце, и выглядел он угрожающе.

– Вы… как вы сюда попали?

– Приехал на машине!

– Зачем?!!

– За тобой, блин! У тебя талант, я разве не говорил?

Люсинда из стороны в сторону помотала головой, как лошадь.

– Талант, – сказал Федор Корсаков твердо. – Да еще какой. Все мировые хит-парады будут наши, Окорокова, только поучиться надо малость! Так что быть тебе звездищей!

– А как… вы меня нашли?

– Да чего тебя искать-то, Окорокова? Ты что, иголка в стоге сена? Мне Пашка сказал, что ты отбыла на родину, ну и я за тобой сюда! У меня ни твоего телефона, ни адреса нет, пришлось здесь ловить. Так что давай. Грузи в рыдван манатки, – он распахнул нестерпимо сверкнувшую на солнце крышку багажника, – показывай, куда ехать к маманиной ручке прикладываться, и того. В Москву.

– Зачем?!

– Зачем, зачем, вот заладила! В консерваторию поступать, блин! Учиться! Ты же затем приезжала, чтобы учиться? Ну, и давай я тебя отвезу на учебу-то!

Она молчала. Потрясение был слишком сильным.

– Или чего? – Федя зашвырнул чемодан в багажник, легонько захлопнул его и открыл перед ней, Люсиндой Окороковой, переднюю дверь алого «БМВ». – Не хочу учиться, а хочу жениться? Так, что ли?

Она кивнула, не понимая, о чем он спрашивает.

– Ладно, – сказал Федор. – Там видно будет.

Татьяна Полякова.

4 любовника и подруга

Смелая, как нож,

А ноги в танго.

Где моя любовь

Второго ранга?

Слова из песни «Ненавижу!». Глюк’oza

– Сейчас ее выход, – сказала Сонька и взглянула на меня со значением, я пожала плечами и развернулась к сцене, устраиваясь с комфортом. Дело непростое: стулья в заведении были громоздкие и крайне неудобные: низкая спинка и огромные подлокотники, должно быть изобретенные с умыслом, чтобы посетители подолгу не засиживались.

Сказать откровенно, ресторан «Клеопатра» я терпеть не могла, хотя последнее время он пользуется в городе популярностью. Вот и сегодня, несмотря на более чем нескромные цены, которые я увидела в меню, почти все столики в зале были заняты, а на тех, что еще свободны, красовались бронзовые таблички с надписью «Стол заказан».

Меня раздражало здесь все: и цены, и названия блюд, претенциозные и попросту глупые, полумрак в зале, тяжелая мебель и стены с позолотой. А больше всего раздражала Сонька, которая меня сюда затащила.

С Сонькой мы дружим с детства, ее отличительные черты – любопытство и крайняя доверчивость. Все новое вызывает у нее бурный восторг, который ей непременно хочется с кем-нибудь разделить. В «Клеопатру» она попала месяц назад, и с тех пор дня не проходило, чтобы она не вспоминала о совершенно невероятных способностях девицы, которая выступала здесь с номером «чтение мыслей на расстоянии, предсказания и прочее». Сонька утверждала, что девица буквально творит чудеса, ввергая одних посетителей в легкий шок, а других в буйный восторг. Судя по количеству граждан, не одна Сонька впечатлилась талантами прорицательницы, половина присутствующих явилась сюда не за тем, чтобы поужинать, они жаждали зрелищ и теперь, как и я, устраивались поудобнее, развернувшись к сцене. Впрочем, большая часть присутствующих – представительницы прекрасного пола, а женщины, как известно, любопытны.

Я считала чтение мыслей ловким фокусом и идти сюда не спешила, но Соньке в конце концов удалось меня уговорить, и сейчас я заранее готовила пространную речь, чтобы по возможности вразумить дуреху, хотя и сомневалась, что мои слова на нее подействуют. Явились мы в ресторан вдвоем, и мужская компания за соседним столиком уже минут пятнадцать проявляла к нам повышенный интерес, один тип с плоской физиономией даже успел мне подмигнуть, продемонстрировав в улыбке золотые коронки, чем сразу же завоевал мою симпатию. В ответ я свела глаза у переносицы и высунула язык. Подействовало, но ненадолго. Нахмурившись поначалу, плосколицый через пять минут опять сверлил меня взглядом. Правда, сейчас он тоже развернулся к сцене, за что девице, выступавшей под звучным именем Эсмеральда, следовало сказать спасибо.

– Итак, дамы и господа, встречайте: прекрасная Эсмеральда.

Раздались аплодисменты, мужчина во фраке, только что произнесший эти слова, указал рукой на занавес из красного с золотом бархата, но прекрасная Эсмеральда не появилась.

Поскучав немного с протянутой рукой, тип во фраке застенчиво улыбнулся и мелкими шажками направился за кулисы, откуда снова возник через полминуты.

– Прошу прощения, господа, Эсмеральда еще не готова предстать перед вами. Сегодня не совсем удачное расположение звезд… но, несмотря на это, мы увидим ее выступление буквально через пятнадцать минут. А пока наши прелестные девушки не дадут вам скучать.

Грянула музыка, и на сцену выскочили девчонки в минимуме одежды, который с лихвой компенсировали длинные заячьи уши, падавшие девицам на плечи. На трусиках с блестками красовались хвосты из белого меха, хотя уши были розовые.

Девицы взвизгнули и поскакали по сцене, время от времени взбрыкивая, мужчины взирали на это благосклонно, женщины – с недоумением.

– Ужас какой-то, – пробормотала Сонька, косясь на меня.

– Брось, девчонки стараются. Для такого заведения этот номер в самый раз.

– В «Карусели» кордебалет классный, а здесь полное дерьмо, – поерзав, сказала Сонька, словно извиняясь. Она обещала мне незабываемый вечер и теперь чувствовала себя виноватой.

– А мне нравится, – сказала я, желая ее подбодрить.

– Правда?

– Ага.

Сонька улыбнулась и перевела взгляд на сцену.

– Привет! – гаркнули у меня над ухом, я повернулась и увидела парня лет двадцати семи. Среднего роста, очень худой, он напоминал фигурой подростка, у него были русые волосы до плеч и аккуратная бородка. «Художник», – бог знает почему решила я, впоследствии оказалось, что так оно и есть, в общем, провидческий дар был не только у Эсмеральды.

Сонька тоже повернулась и, увидев парня, потянулась к нему с поцелуем, вполне невинным, кстати, из чего я заключила: он, скорее всего, просто ее приятель. Вот тут провидческий дар меня подвел: оказалось, не просто.

– Юрик, – мяукнула Софья. – Вот так сюрприз. Ты ж дорогие кабаки терпеть не можешь.

– Принципы приходится пересматривать, – пожал он плечами.

Сонька повернулась ко мне:

– Это мой брат, двоюродный, зовут Юрой. Он практически гений и борец за социальную справедливость. Но до его картин публика еще не доросла, оттого трудится он в рекламной фирме, вывески там малюет.

– Спасибо, сестренка, – раздвинув рот до ушей, сказал Юра, поглядывая на меня с любопытством.

– А это Аня, моя подруга, я тебе про нее рассказывала.

– Ага, – хмыкнул он.

– Так что ты здесь забыл, друг мирового пролетариата? – с усмешкой спросила Сонька.

– Заглянул посмотреть, как буржуи деньги просаживают, – хмыкнул он.

– Тогда садись с нами.

– Я на пять минут. На самом деле здесь моя любимая девушка работает.

– Зайцем скачет?

– Не-а. Мысли читает.

– Эсмеральда? – Сонька вытаращила глаза.

– Эсмеральда, – фыркнул Юрик. – Вообще-то ее Иркой зовут. Кстати, мысли она и вправду читает, мои-то уж точно.

– Познакомишь нас? – заволновалась подруга.

– Только не сегодня. Меня ребята в машине ждут. Заскочил занять у подружки деньжат. Ты, кстати, деньгами не богата?

– С ума я сошла, что ли, тебе в долг давать? – хмыкнула Сонька. – Я хрупкая девушка, сама зарабатываю себе на жизнь.

– Ты зануда, – засмеялся Юрик, кивнул нам на прощание и направился к коридору, который вел за кулисы.

– Лоботряс, – пожала плечами Сонька.

– Я и не знала, что у тебя есть двоюродный брат, – заметила я.

– Его отец – брат моего папаши, предки Юркины развелись, так что мы встречались не очень часто, хотя последнее время почти дружим. Он вообще-то неплохой парень, правда, картины у него скверные, ни фига не поймешь. Я приставать стала, что там к чему, а он отвечает: «Это мои впечатления». По-моему, он сам толком не знает, что пишет. Нет бы пейзажи рисовать, речка там, лес… тут хоть видно: хорошо нарисовано или плохо. А Юрка намалюет кругов да квадратов, вот и думай, дурака он валяет или правда гений. Чувствуешь себя идиоткой, ей-богу. Ты куда? – встрепенулась Сонька, заметив, что я поднимаюсь.

– В туалет, – ответила я и направилась в тот самый коридор, где недавно скрылся Юра.

Двигалась я не торопясь, жалея, что поддалась на уговоры подруги и пришла сюда. Отец обещал вернуться с работы пораньше, могли бы сейчас пить чай на веранде и любоваться звездами, это куда приятнее, чем сидеть здесь с неясной целью. Я поравнялась с чуть приоткрытой дверью без таблички и услышала женский голос:

– На твоем месте я бы не стала терять времени.

– Чего ты хочешь? – грубо осведомился мужчина.

Говоривших я не видела, зато слышала довольно хорошо.

– Того же, что и ты, дорогой. Решить проблему раз и навсегда.

Тут скрипнула соседняя дверь, и в коридоре появился мужчина, голоса рядом мгновенно стихли, а я прибавила шаг, заметив на лице незнакомца, шедшего мне навстречу, ту самую ухмылку, за которой, как правило, следует предложение познакомиться. В общем, я юркнула в дамскую комнату и в ожидании, когда освободится единственная кабинка, принялась разглядывать себя в зеркале. Из кабинки появилась девушка, окинула меня неприязненным взглядом и стала мыть руки, а я попыталась отгадать, чем ей не угодила. Выходя из туалета, я едва не столкнулась с высокой женщиной в вечернем платье. Ее длинные темные волосы были собраны в замысловатую прическу, женщина оказалась очень красивой, но красота ее настораживала. Женщины с таким взглядом на счет «один» разбивают мужские сердца, на счет «два» – превращают сильный пол в домашних собачек с тапками в зубах, а на счет «три» – выбрасывают их из своей жизни пинком под зад. В общем, выглядела она заправской стервой неопределенного возраста и с шальными деньгами. Я чуть притормозила, пропуская ее, дама взглянула на меня без интереса и вдруг нахмурилась, а я вздохнула: сегодня не мой день. Отведя взгляд, я поспешила дальше, но обернулась и убедилась, что женщина все еще стоит в дверях, наблюдая за мной. Она криво усмехнулась и наконец-то исчезла за дверью, а я вернулась в зал, где Сонька лениво жевала, с тоской поглядывая на сцену. Длинноухих зайцев сменили девушки в мужских рубашках, перетянутых широким ремнем, и в шляпах. Танцевали они, кстати, очень неплохо и были приняты публикой на «ура». Я как раз устраивалась на своем стуле, когда в зале появились новые посетители. Впереди шла девушка с ярко-рыжими волосами, мужчина, шедший чуть сзади нее, повернулся, и я досадливо чертыхнулась. Видеть его здесь, впрочем, как и в любом другом месте, в мои планы не входило. Видимо, прочитать мои мысли Соньке труда не составило. Проследив мой взгляд, она шепнула:

– Илья с новой подружкой. Говорят, он их меняет чаще, чем носки. Слушай, вы так и не помирились? – перегнувшись ко мне, спросила Сонька, хотя могла бы сообразить, что данная тема у меня отклика не найдет.

– Мы с ним не ругались, – отрезала я.

– Чего ты тогда на него взъелась?

– Есть причина.

– Глупость это, а не причина.

– Ты не могла бы заткнуться? – вежливо осведомилась я. Сонька вновь перешла на шепот:

– Ой, он сюда идет.

Так и есть, Илья неторопливо приближался к нам, устроив свою девушку за столиком неподалеку. Я помнила его веселым, озорным мальчишкой, с которым запросто пошла бы в разведку, настолько была уверена в его дружбе, правда, несколько лет назад свои взгляды мне пришлось пересмотреть. В юности он слыл шпаной, хотя особых грехов за ним не водилось, так, всякие глупости: то подерется с кем-нибудь за правое дело, то на спор пройдется по карнизу, к возмущению старушек и недовольству участкового. Когда-то меня его бесшабашность восхищала, а упрямство, с которым он отстаивал собственное мнение, вызывало уважение. Теперь ни от того, ни от другого следа не осталось.

– Добрый вечер, – произнес он со слегка заискивающей интонацией, косясь на меня. Я отвернулась, а Сонька запела:

– Привет, Илья. Решил отдохнуть?

– Да. Говорят, здесь какая-то ясновидящая… – Он вновь перевел взгляд на меня. – Любопытно посмотреть…

– Нам тоже, – кивнула Сонька. – Но сегодня звезды не на месте, и ее выход задерживается. Мы уже ждать замучились.

Илья кивнул и вдруг спросил:

– Как твои дела, Аня?

– Катись, – не поворачивая головы, ответила я. Сонька замерла, жалобно глядя на Илью, тот опустил голову, вроде бы размышляя.

– Аня, я… – начал он со вздохом, а я повторила:

– Катись.

Он развернулся и отправился восвояси.

– Ты чего, с ума сошла? – заныла Сонька. – Человек подошел поздороваться. В конце концов… слушай, ты мне скажешь, что у вас произошло?

– Нет.

– Почему? – растерялась она.

– Потому что тебя это не касается.

– Ну и характер, – покачала она головой. – Как только я тебя терплю. Илья хороший парень, ты сама не раз говорила…

– Заткнись.

– Свинья, – обиделась Сонька, но тут на сцене появился тип во фраке и вторично объявил:

– А сейчас, дамы и господа, великолепная Эсмеральда.

Ожидая подвоха, публика не торопилась аплодировать. Занавес раздвинулся, и на сцену вышла женщина в золотой тунике. Иссиня-черные волосы падали на плечи, на голове был обруч в виде двух переплетенных змей, в руках что-то вроде скипетра со стеклянным набалдашником. Женщине было лет тридцать, хотя она могла быть и моложе, возраста ей прибавлял грим. Подведенные черным глаза, маленький рот с яркой помадой. Слой пудры не мог скрыть бледности лица. Девушка казалась хрупкой и даже болезненной и совсем не соответствовала моим представлениям о ясновидящей. Я-то ожидала увидеть уверенную в себе особу, вроде той, с которой столкнулась возле туалета. Признаться, при взгляде на ту роковую красотку у меня мелькнула мысль, что она, возможно, и есть Эсмеральда. А та, что сейчас стояла на сцене, выглядела беззащитной девочкой, которую зачем-то нарядили в яркие тряпки. Тут она заговорила, и в зале стало тихо. Меня поразил ее голос, низкий, грудной, он совсем не подходил ей, казалось, женщина на сцене послушно открывает рот, а говорит за нее кто-то другой. Это выглядело странно и почему-то беспокоило.

Говорила она о неблагоприятном расположении звезд и прочую чушь в том же духе, все это отдавало дешевым фарсом. Я не особенно вслушивалась, сидела и хмурилась, пока Эсмеральда не задала вопрос: есть ли в зале добровольцы? Сонька, конечно, тут же подняла руку, но ее опередила девушка за соседним столиком. Эсмеральда посмотрела на нее, кивнула и заговорила:

– Вы рассчитываете сегодня услышать признание от молодого человека, который сидит справа от вас.

Заинтересованная публика вытянула шеи, девушка покраснела, молодой человек справа от нее смутился и отвел взгляд, а две девушки и парень, что сидели с ними за одним столом, захихикали. Тут пришла Сонькина очередь. Взглянув на нее, Эсмеральда произнесла:

– Вы рассчитываете, что ваша подруга наконец согласится с тем, что она видит вовсе не дешевый фокус.

Эсмеральда повторила то, о чем я за мгновение до того подумала, это вызвало у меня странное чувство. Сонька посмотрела на меня с таким видом, словно выиграла спор, а Эсмеральда между тем продолжала:

– Ваша подруга теряется в догадках, как оценить происходящее. Она не хочет верить и сомневается.

И тут поднял руку Илья, что меня, признаться, удивило. Эсмеральда перевела на него взгляд и едва заметно вздохнула:

– Вы думаете о женщине, которая сидит здесь, в зале. Сожалеете о своем поступке и хотите получить прощение, загладить свою вину. Вы любите эту женщину и боитесь, что она никогда вас не простит.

Я с усмешкой взглянула на друга детства и убедилась, что слова Эсмеральды он воспринял абсолютно спокойно, как будто именно их и ждал. Кивнул, словно соглашаясь, по залу прошел легкий шепоток, публика была возбуждена, а я стиснула зубы, теперь абсолютно уверенная, что это дешевый фокус.

– Ты говорила ему, что мы сюда придем? – хмуро спросила я Соньку.

– Кому?

– Илье, естественно.

– Да я его сто лет не видела. Постой, ты что, хочешь сказать… – договорить Сонька не успела, Эсмеральда вдруг сделала шаг назад, прикрыв глаза ладонью, казалось, она вот-вот рухнет в обморок, и я подумала, что девушка, должно быть, действительно нездорова и ее бледность следствие плохого самочувствия. На ногах она устояла и произнесла:

– Здесь находится человек, задумавший убийство. Я слышу его мысли.

Она сделала еще шаг, пошатнулась и непременно бы упала, не успей тип во фраке подхватить ее. Он увел прорицательницу со сцены под ледяное молчание зала. Народ переглядывался в недоумении, потом на лицах появились ухмылки и послышалось робкое хихиканье. Тут грянула музыка, и на сцену высыпали полуголые девицы.

– Ничего себе, – залепетала Сонька, наклоняясь ко мне. – Ты слышала?

– Разумеется, слышала, ведь говорила она довольно громко.

– И что ты думаешь?

– Эффектно, ничего не скажешь. Она прочитала мысли потенциального убийцы и удалилась. А нам теперь гадай, кто из присутствующих задумал злодейство.

– По-твоему, это неправда?

– По-моему, девушке стоило бы в милиции работать, раскрываемость повышать.

– Я серьезно, – обиделась Сонька.

– Я тоже.

– Но ведь она сказала правду…

– Какую правду? Девчонка за соседним столом весь вечер держит своего парня за руку, отгадать ее мысли проще простого. У тебя физиономия восторженной дуры, а моя хмурая, и взгляд недоверчивый. Так что с нами тоже проблем не возникло.

– А Илья?

– Что Илья?

– Ты же слышала, она прочитала его мысли.

– Я не знаю мыслей Ильи, но если ты думаешь…

– Я думаю, а ты нет? – усмехнулась Сонька. – Да ты сама в этом уверена. Но из-за своего упрямства не хочешь признать, что она их вправду прочитала. Вместо этого ты решила, что они с Ильей договорились.

– Возможно, – не стала я спорить. – Хотя Илья, по моему мнению, не такой дурак, чтобы устраивать балаган. А его любовь ко мне не выдерживает критики. Мы и раньше были просто друзьями, и сейчас влюбляться ему в меня и вовсе глупо. Но я скорее поверю, что он спятил и разыграл спектакль, чем соглашусь…

– Вот-вот, – фыркнула Сонька. – Если ты что-то вбила себе в голову, тебя не переубедить.

– Хорошо, девица читает мысли, Илья не устраивал спектакль, а все, что сказала Эсмеральда, относится вовсе не ко мне, а к его спутнице. Довольна?

– Иди ты к черту, – обиделась Сонька.

На сцене девицы из кордебалета сменяли друг друга, я начала откровенно скучать. Сонька лезла с разговорами, но я их игнорировала. Присутствие в зале Ильи действовало мне на нервы. Я пересела так, чтобы не видеть его физиономии, но легче от этого не стало. Я чувствовала его взгляд и, поворачиваясь время от времени, видела, как он поспешно его отводит. Эта игра в прятки выглядела по-дурацки, я выдержала еще минут сорок, после чего сказала Соньке:

– Ты как хочешь, а я отправляюсь домой.

– О господи, – закатила она глаза. – В кои-то веки выбрались в ресторан…

– Оставайся, если хочешь.

– Одна? Спасибо большое. Ладно, идем. Но тогда платишь ты.

Я засмеялась, кивнула официанту, который поспешно приблизился, расплатилась, и мы направились к выходу. Сонька продолжала ворчать, косясь на меня.

– Если тебе здесь не нравится, поехали в ночной клуб, – внесла она предложение. – Время детское, и мне совершенно нечего дома делать. Тебе, кстати, тоже.

– Меня отец ждет.

Сонька фыркнула и отвернулась. К этому моменту мы оказались на стоянке, той, что сбоку от ресторана. Напротив был жилой дом, трехэтажный, с единственным подъездом, дальше начинался небольшой сквер, который сейчас тонул в темноте. Стоянка была неохраняемая, и моя машина находилась почти в самом ее конце, ближе к скверу.

– Давай хоть прогуляемся, что ли, – ворчливо сказала Сонька.

– В сквере будем прогуливаться? – съязвила я.

– В сквере, пожалуй, не стоит. Прошвырнемся до универмага и обратно, подышим свежим воздухом.

Я вздохнула, придется прогуливаться, раз уж я умудрилась испортить Соньке вечер.

– Ладно, пошли, – кивнула я, мы повернули назад с намерением обогнуть здание ресторана и выйти на освещенную улицу, но тут открылась дверь служебного входа, и появились двое охранников, видно, решили покурить. Проводили нас взглядами, о чем-то негромко разговаривая.

– Это Иркина машина? – донеслись до меня слова одного из них.

– Ну…

– Она же вроде минут десять как вышла.

– И что?

– Чудно, – пожал плечами парень. – В тачке ее нет. Куда она делась?

– Может, прогуляться решила? Она жаловалась, что плохо себя чувствует.

– Подожди, я все-таки взгляну.

Парень направился по узкому тротуару в нашу сторону, до угла дома оставалось совсем ничего. Я забыла об охранниках сразу, как только они замолчали, но Сонька остановилась и схватила меня за руку.

– В самом деле странно.

– О чем ты? – удивилась я.

Сонька не ответила, замерла на месте, вытянув шею, и наблюдала за охранником. Тот как раз достиг второго ряда машин, оказался по соседству с серебристой «Хондой» и тоненько взвизгнул. Звук этот мало соответствовал его габаритам, я нахмурилась, пытаясь понять, что происходит, а Сонька вытянула шею еще больше.

– Черт, – выругался парень, наклоняясь и что-то рассматривая у себя под ногами. – Вот черт… Вовка, вызывай «Скорую».

– Чего? – переспросил тот.

– «Скорую» вызывай! – рявкнул охранник. – И ментов. Ну, надо же…

Сонька между тем, все еще держа меня за руку, бросилась к парню, и мне пришлось последовать за ней. Мы протиснулись между двух машин и оказались рядом с серебристой «Хондой». Привалившись спиной к ее крылу, на асфальте сидела женщина в белом костюме, светлые волосы разметались по плечам. На лбу ссадина от удара, левая щека в крови. Глаза закрыты, женщина, судя по всему, была без сознания. В первое мгновение без парика и грима Эсмеральду я не узнала.

– Что с ней? – пробормотала Сонька, охранник повернулся к нам, посмотрел хмуро. – Она что, упала? – не унималась подруга.

Второй охранник между тем скрылся в здании, но через пару минут вновь выскочил на улицу.

– Они спрашивают, что случилось.

– Откуда мне знать? – крикнул ему тот, что был рядом с нами. – Что случилось… труп у нас, вот что.

– Труп? – ахнула Сонька. – Ее что, убили?

– Топайте отсюда, – отмахнулся парень. Вытер потный лоб и, словно жалуясь кому-то, пробормотал: – Ну надо же…

– Это Эсмеральда? – все-таки спросила я.

– Она самая, – кивнул он.

Милиция приехала минут через пятнадцать. Все это время мы с Сонькой находились возле служебного входа, не зная, можно ли нам уехать или необходимо дождаться милиции. Эсмеральду обнаружил охранник, но, может, и с нами захотят поговорить.

К моменту появления милиции из ресторана вышли еще двое мужчин, судя по костюмам и карточкам на груди, кто-то из менеджеров, оба нервно переговаривались, предпочитая держаться подальше от трупа. Один то и дело повторял:

– Кошмар…

Второй был более деятельным.

– Лишь бы никто из клиентов сейчас не появился, – сказал он и посмотрел на нас с большим неудовольствием. – Когда, черт возьми, здесь будет освещение?

– Так ведь… – начал его спутник, тоже покосился на нас и замолчал.

– Вы можете ехать, – вдруг обратился к нам первый. – Вы ведь ничего не видели?

– Не видели, – замотала Сонька головой. – Но, наверное, лучше дождаться милиции?

Мужчина пожал плечами. Тут на стоянку въехала милицейская машина, из нее вышли трое и направились к охраннику, тому самому, что обнаружил труп и до сих пор стоял возле серебристой «Хонды». Говорили они громко, и кое-что из их разговоров мы услышали.

– Видеонаблюдение есть? – спросил один из прибывших.

– У центрального входа, там тоже стоянка, но всего на шесть машин. Камера стоит и возле служебного входа, но стоянку она не захватывает.

– Чудненько. И охраны нет?

– Нет.

– Могли бы хоть фонарь повесить.

– Возле дома два фонаря, обычно света хватало, но сегодня один фонарь почему-то не горит.

– Девушка из ваших клиенток?

– Она у нас работает.

Мужчина в костюме с карточкой на груди вышел вперед и торопливо заговорил:

– Ее зовут Ирина Емельянова, ее номер пользовался большим успехом у публики. Обычно у нее два выхода, заканчивает работу она около одиннадцати часов, но сегодня Ирина чувствовала себя неважно, выступила один раз и ушла раньше.

– Во сколько?

– Примерно в 20.15.

Милиционер взглянул на часы. Я тоже посмотрела. Без пяти минут девять. Если Ирина покинула ресторан в 20.15, а обнаружили ее тело минут двадцать назад, значит, находилась она здесь всего несколько минут до того, как охранник увидел труп.

– Охрана была в здании?

– Да, конечно.

– Выходит, никто ничего не видел?

– Мы вышли покурить, – торопливо заговорил охранник, косясь на типа в костюме. – Обратили внимание на машину. Я видел, как Ирина уходила, вот и подумал, чего она до сих пор не уехала? Решил взглянуть, а она… Две девушки появились здесь раньше нас, – он кивнул в нашу сторону. – Может, они кого-нибудь заметили?

Один из приехавших направился в нашу сторону, между тем разговор продолжался:

– Сумка при ней была?

– Да, была. Маленькая такая…

– Осмотрите тут все как следует, может, сумку найдете. Ключей от машины тоже нет.

– Думаете, это ограбление? – подал голос тип в костюме.

– Похоже на то. Какой-нибудь наркоман поджидал здесь подходящую жертву, и подвернулась ваша девчонка. Оказала сопротивление и получила по голове. Если бы она закричала, охрана бы ее услышала?

– Думаю, да… смотря как кричать.

– Обычно кричат громко.

– Моя фамилия Силантьев, – представился молодой мужчина, подошедший к нам. – Охранник сказал, что вы раньше, чем они, здесь появились.

– Да, – кивнула Сонька, я тоже кивнула, но в разговор вступать не спешила, потому что сообщить мне было нечего, и приглядывалась к тому, что происходит рядом с серебристой «Хондой». – Мы вышли из ресторана, – с воодушевлением затараторила Сонька. – У нас машина стоит вон там, – ткнула она пальцем в сторону сквера. – Потом решили немного прогуляться и вернулись. Тут охранники вышли.

– Никого на стоянке не заметили?

– Нет. Да мы и были здесь всего пару минут…

– Ясно. – Мужчина потерял к нам интерес, а Сонька выпалила:

– Я уверена, ее убили.

Следователь взглянул с недоумением. Мне его недоумение было понятно, разумеется, убили, раз труп лежит возле машины, но, оказалось, Сонька имеет в виду нечто совсем другое.

– Мы видели ее выступление в ресторане, – продолжала подруга, глаза ее сверкали, а голос взволнованно дрожал. – Эсмеральда, я хочу сказать… то есть Ирина, конечно. Эсмеральда – ее сценический псевдоним. Так вот. Она читала мысли… в общем, она сказала, что в зале находится убийца, то есть не совсем так. Она сказала, кто-то в зале задумал убийство, и она прочитала его мысли.

Очень довольная собой, Сонька замолчала, следователь смотрел на нее, ожидая продолжения, а я вздохнула, сообразив, что именно подруга пытается ему втолковать.

– И что? – не дождавшись продолжения, спросил он.

– Как что? Разве не понятно? Она прочитала мысли этого человека, вот он ее и убил.

– Она правда мысли читает? – неизвестно к кому обращаясь, спросил дознаватель.

– Конечно.

– Я-то думал, это что-то вроде фокуса.

– Ничего подобного, – возмутилась Сонька. – Она прочитала его мысли, и он ее убил. Понимаете?

– Не очень, – честно сказал парень, я опять вздохнула и легонько пнула Соньку, чтоб она не увлекалась, не то нас в сумасшедший дом отправят.

– Ну, чего же тут не понять? – всплеснула подружка руками, досадуя на чужую бестолковость. – Он задумал преступление, потому и поспешил от Эсмеральды избавиться. Она же все знала.

– Ах, вот как.

– Надо срочно переписать всех, кто был в ресторане, потом выяснить, кто в момент преступления выходил из зала. И все. Убийца у нас в кармане.

– Подождите, когда она говорила о предполагаемом убийстве, обращалась к кому-то конкретно?

– В том-то и дело, что нет. Сказала только, что человек этот находится в зале.

Между тем возле серебристой «Хонды» появились новые действующие лица. Прибыли они на белых «Жигулях» без надписи на борту. Двое что-то разглядывали на земле, третий без конца щелкал фотоаппаратом со вспышкой. Еще один мужчина из тех, что приехали раньше, подошел к нам. Он выглядел старше, хмурился и смотрел вокруг с недоумением.

– Ну, что? – спросил он Силантьева, тот пожал плечами и кивнул на нас.

– Послушай, что говорят девчонки.

Старалась в основном Сонька, а я все больше помалкивала и сейчас решила рта не открывать. Я бы предпочла, чтобы и подружка не особо увлекалась, но это вряд ли возможно. Энтузиазм переполнял ее, и появление еще одного слушателя так воодушевило, что она рассказала о сеансе чтения мыслей с новыми, весьма красочными подробностями, помогая себе мимикой и жестами, и, должно быть, горько сетовала, что сольный номер пришлось в конце концов закончить. Ответного энтузиазма ее рассказ не вызвал, более того, подошедшим дядькой он был воспринят весьма прохладно.

– Что скажешь? – на всякий случай спросил у него Силантьев.

– Да чушь все это, – поморщился мужчина. – Сумку не нашли, думаю, убийцу интересовала как раз она. Эти чертовы наркоманы уже достали.

– А с ними что делать? – кивнул на Соньку парень. – В протокол их показания заносить?

– Ну, занеси.

Мужчина задал несколько вопросов, которые ранее нам успел задать Силантьев: когда именно мы вышли из ресторана, не заметили ли кого на стоянке. Сообразив, что на бурные аплодисменты рассчитывать не приходится, Сонька погрустнела и потеряла интерес к беседе, так что отвечать на вопросы пришлось мне. Силантьев вместе с нами вошел в здание ресторана через служебный вход и устроился за столом в комнате охраны. Там уже были двое его товарищей, просматривали видеозапись. Протокол составили быстро, Сонька его подписала, потом пришла моя очередь.

– Фамилию, имя, отчество назовите, пожалуйста.

– Ильина Анна Борисовна, – сказала я, парень поднял голову от листа бумаги, посмотрел на меня и спросил:

– Ильин Борис Викторович, ваш…

– Отец, – закончила я. Парень вроде бы собрался еще что-то сказать, но передумал.

Через десять минут мы с Сонькой побрели к моей машине.

– У меня просто в голове не укладывается, – заныла подруга, как только мы покинули здание.

– Что не укладывается?

– Я же им ясно объяснила, что делать. Послушали бы меня и нашли убийцу в три счета.

– Скажи, Софья Сергеевна, ты всерьез веришь, что Ирина сумела прочитать чьи-то мысли?

– А то… ты, конечно, не веришь, – хмыкнула она. – Тогда скажи, с какой стати девушку убили?

– Ты же слышала, грабителю нужна была ее сумка.

– Я тебя умоляю… говори что хочешь, но моя версия значительно интереснее. И вообще, кабак этот – сборище подозрительных типов.

– Кто тебе не приглянулся?

– Один дядечка. По-моему, он от кого-то прятался.

– Да ну, – хмыкнула я, хорошо зная, что Сонька способна из чего угодно сделать историю.

– Говорю тебе, так и есть. Он вышел из бокового коридора, ну, того, где туалеты… отвернулся и даже поднял руку, вроде волосы поправлял, а на самом деле лицо прикрыл и быстро прошмыгнул к выходу. Между прочим, служебному.

– Почему ты не сказала об этом Силантьеву? – остановившись, нахмурилась я.

– Как не сказала? Сказала. Ты просто меня не слушала. Так вот. Перед этим в том же коридоре появилась баба с темными волосами и в платье с блестками. Спрашивается, откуда она взялась?

– В каком смысле? – не поняла я.

– В зале ее ни до, ни после не было. Так откуда она взялась?

Я как раз открывала дверь машины, Сонькины слова заставили меня задуматься.

– У женщины высокая прическа, возраст неопределенный, очень красивая, – уточнила я, вспомнив даму, встреченную возле туалета.

– Точно. Если только змею можно назвать красивой, а та была чистая змея.

Мы сели в машину.

– Я ее видела, – задумчиво произнесла я. – В самом деле, откуда она взялась и куда делась?

Тут я вспомнила о подслушанном разговоре. Теперь он казался мне подозрительным. Хотя… теперь все кажется подозрительным. Вроде бы женщина говорила о некоем человеке, который способен создать проблемы мужчине, с которым она разговаривала, и советовала поскорее эти проблемы решить. Вроде бы так, но дословно вспомнить не получается. Может, следовало рассказать Силантьеву об этом разговоре? Я ведь даже не видела говоривших… хотя сейчас уверена, что женщина была та самая брюнетка, встреченная мною. А мужчина, возможно, тот, кого заметила Сонька. Хотя тут наверняка не скажешь. Может, вернуться и поговорить с Силантьевым? Он сказал, что нас вызовут, если в этом будет необходимость…

– Куда ты едешь? – вдруг спросила Сонька.

– К себе домой.

– Вот еще. Нам надо все обсудить и вообще…

– Я спать хочу.

– Да что за наказание! Как хочешь, а я домой не поеду. Давай тогда к тебе.

От этой перспективы я в восторг не пришла, но с подругой не поспоришь, я свернула на светофоре, решив ехать к дому короткой дорогой: переулками старого города. Не успели мы углубиться в ближайший из них, как Сонька завопила:

– Тормози!

С перепугу я нажала на тормоз и тут в свете фар увидела припаркованный «Мерседес». Из-за него на проезжую часть шагнул мужчина и махнул рукой, призывая нас остановиться.

– Ты чего? – рявкнула я, поворачиваясь к Соньке.

– Смотри, какой красавчик, – она виновато пожала плечами. Мужчина между тем уже распахнул заднюю дверцу, устроился на сиденье и весело сказал:

– Мне вас бог послал, леди.

– Куда вам? – буркнула я, злясь на себя, а еще больше на Соньку.

– Поближе к цивилизации. Хотя с вами я готов хоть на край света.

Я не спеша тронулась с места, Сонька развернулась к парню и спросила:

– У вас что, машина сломалась?

– Да. Не повезло.

Представить такого парня прогуливающимся по улице весьма трудно, выходит, у него действительно машина сломалась. Правда, дорогие тачки обычно не ломаются, но чего в жизни не бывает.

– Я гость в вашем городе, – произнес парень и выдал шикарную улыбку. – Не скажете, где можно поужинать? Какое-нибудь тихое местечко, где мы могли бы познакомиться поближе.

Ему, должно быть, и в голову не приходило, что представительница женского пола способна отказаться от его предложения. Если честно, он имел на то все основания. Выглядел парень роскошно. Дорогой костюм сидел на нем великолепно, белая рубашка с расстегнутым воротом, на шее кулон на черном шнурке, кулон был странный, что-то вроде индейской маски с какими-то насечками наподобие иероглифов. Сделан он был из серебра и явно стоил больших денег, но дело даже не в этом: выглядел он чересчур интригующе. Как и сам парень. Высокий, смуглый, тонкий нос с горбинкой, очень красивый рисунок губ, а вот глаза были скрыты темными очками. Довольно странная фантазия, учитывая время суток. Темные длинные волосы зачесаны назад и завиваются кольцами на концах. Разглядывая его физиономию в зеркале, я вдруг решила, что пускать его в свою машину не стоило. Черт знает, почему мне это пришло в голову. Он продолжал скалиться и мило болтать с Сонькой. Та уже размазывалась по сиденью и готова была отправиться с ним хоть в ресторан, хоть к черту на кулички. Последнее представлялось более вероятным, то есть к тому моменту я уже была убеждена: незнакомец просто кладезь неприятностей. Но тут во мне заговорила совесть. Он просто чересчур красив, подобные типы всегда вызывали у меня беспокойство, потому что когда-то где-то я прочитала и поверила: красавцы не способны любить никого, кроме себя, женщины для них ничего не значат, и прочее в том же духе. Соньку эти соображения точно не волновали. Глаза сияют, и трещит без умолку.

– Я знаю отличный ресторан, – повернувшись к парню, заявила она и легонько ткнула меня в бок. – Сворачивай, поедем в «Пеликан».

– Это очень дорогой ресторан, – из вредности сообщила я.

– Мой бюджет выдержит, – отозвался парень и посмотрел в зеркало, взгляды наши встретились, впрочем, тут наверняка не скажешь, раз его глаза скрыты очками. Но я на всякий случай отвела взгляд.

На вид парню было лет двадцать восемь, хотя я решила, что на самом деле он старше, причину опять-таки объяснить не могла и разозлилась: он слишком меня занимал. Однако, несмотря на это самое раздражение, я направила машину в сторону «Пеликана», успокоив себя тем, что стараюсь для подруги.

На стоянке перед рестораном нашлось свободное место, мы выбрались из машины и вскоре уже входили в небольшой зал. Здесь царил полумрак, по углам шептались парочки. Мы устроились в центре зала, официант подскочил к нам и зажег свечи на столике. Очки наш новый знакомый так и не снял, видел ли он в них что-нибудь – судить не берусь, но когда официант протянул ему меню, он в него даже не заглянул, предпочел выяснять у парня, чем нас могут порадовать в этом заведении. Официант наметанным взглядом окинул наше трио и стал угодлив до приторности. Сонька таращилась на нежданно свалившегося на нашу голову красавца и готова была проглотить что угодно. Я ограничилась кофе, напомнив ей, что мы недавно ужинали.

– В хорошей компании еще раз поесть не грех, – деловито ответила Сонька, тип напротив улыбнулся.

Когда официант отошел, он заговорил:

– Нам не пора познакомиться?

– Софья, – опустив глазки, пропела подруга. – А это Аня.

– Михаил, – кивнул парень, взял Сонькину руку и поцеловал ее. Признаться, его имя меня озадачило. Я почему-то ожидала услышать что-то экзотическое. Цвет волос, как и цвет кожи, может быть приобретенным. И ни малейшего намека на акцент, но я бы не удивилась, окажись новый знакомый иностранцем. Вот только затрудняюсь определить, из каких краев. Ладно, Михаил, значит, Михаил.

– Вы по делам в наш город? – Сонька решила разведать обстановку.

– Я бездельник, – порадовал нас парень. – Заглянул сюда по дороге, посмотреть на местные достопримечательности.

– И как они вам? – съязвила я, злясь на себя за это. В конце концов, могла высадить его у ближайшей стоянки такси, а не тащиться с ним в ресторан… Я почувствовала угрызения совести и улыбнулась, но благодушное состояние длилось недолго. Парень действовал на меня как на быка красная тряпка.

– Полчаса назад город мне совсем не нравился, но теперь я уверен: ничего прекраснее мне раньше видеть не приходилось.

– Это вы на наше общество намекаете? – вновь не удержалась я.

– Конечно. Я изнывал от скуки, вдобавок к этому машина сломалась, и вдруг такое счастье.

– У нас тоже вечер не задался, – сказала Сонька и принялась рассказывать об убийстве. Михаил слушал и время от времени бормотал:

– Да что вы говорите?

Когда Сонька заткнулась, он протянул:

– Вот так история. А с виду тихий городок.

То, что мой родной город, в котором насчитывалось больше полумиллиона жителей, этот тип назвал «городком», неожиданно меня задело.

– А вы сами откуда? – спросила я.

– Из Питера, – не слишком уверенно ответил он.

Сонька восторженно прикрыла глазки, вряд ли оттого, что мечтала когда-нибудь оказаться в этом славном городе, у нее, кстати, там тетка живет, так что наведывалась Сонька туда довольно часто, зато рейтинг парня пошел в гору, хотя и до той минуты его зашкаливало. Еще бы, красавец-брюнет на новеньком «Мерседесе», да еще из Питера. Подцепи такого, и жизнь, считай, удалась, по крайней мере Сонька в это свято верила. Однако я здорово сомневалась, что парень прибыл из Северной столицы, хотя почему бы и нет? Более того, я с трудом представляла, откуда он вообще мог взяться. Его облик ассоциировался с мафиозными кланами Сицилии, о которых я, само собой, знать ничего не знала, или с колумбийскими наркобаронами, о которых я знала еще меньше. В другое время меня бы это насмешило, сходство, я имею в виду. Но сейчас было не до смеха, парень упорно казался мне кладезем неприятностей, несмотря на то что улыбался практически беспрерывно. Надо сказать, улыбка у него была в буквальном смысле ослепительная. Два ряда белоснежных зубов, которые просто не могли быть настоящими. Хотя… черт его знает. Об этом типе я с уверенностью могла сказать только одно: ранее мне подобных ему встречать не приходилось, и я очень сомневалась, что могу назвать эту встречу большой для себя удачей.

– Последнее время я в основном живу за границей, – сообщил он с легким намеком на печаль, но тут же вновь улыбнулся. По неясной причине ему было очень весело, казалось, он едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. Повода для такого веселья я не видела, и это тоже смущало.

Очки он так и не снял, они были на манер спортивных, прикрывали не только глаза, но и виски, и я подумала, что глаза у него, должно быть, невыразительные, маленькие свинячьи глазки. Он подозревает, что без очков вряд ли будет выглядеть роскошно, оттого их и прячет. Как раз на глаза прежде всего и обращают внимание, а когда они скрыты, остается только восхищаться белозубой улыбкой. Решив, что так оно и есть, я немного успокоилась. Михаил продолжал болтать с Сонькой, а я ухмылялась, всем своим видом давая понять, что уж меня-то не проведешь. Заказ нам принесли довольно быстро, парень ел с аппетитом, Сонька от него не отставала, забыв, что сидит на диете.

– Какая удача, что я вас встретил, – сунув в рот бутерброд с икрой, заявил Михаил. – Просто подарок судьбы. Вы без подарка тоже не останетесь, я обещаю.

Данное утверждение показалось мне несколько двусмысленным, зато у Соньки вызвало легкий восторг. Она провела рукой вдоль шеи, предвкушая появление колье в миллион евро, и витиевато высказалась в том смысле, что знакомство с таким мужчиной уже само по себе большое счастье, но чувствовалось, что от подарка она бы не отказалась.

– За границей у вас бизнес? – с умным видом задала она вопрос, надеясь разнюхать о Михаиле еще что-нибудь. Я заподозрила, что она уже близка к тому, чтобы влюбиться, но парень точно был не из тех, в кого стоит влюбляться, оттого я почувствовала беспокойство, а также потребность сказать ему гадость.

– Бизнес? – удивился он и пожал плечами. – Я же бездельник.

– Бездельничать за границей куда веселее, – заявила я и еще раз окинула его изучающим взглядом. Костюм, рубашка, часы на руке, все было безукоризненно и стоило немалых денег.

– На какие шиши бездельничаете, можно узнать? – усмехнулась я.

Михаил тоже усмехнулся:

– Получил наследство. Что с ним делать, так и не решил, поэтому просто его проматываю.

– И как, успешно?

– Более или менее. Хотя скука, конечно, смертная.

– Сочувствую.

– А вы чем занимаетесь? – поинтересовался он.

– У Ани свой бизнес, небольшой, но с перспективой, – с достоинством ответила Сонька. – А я у нее работаю, экономистом.

Михаил кивнул, особо не впечатлившись. Ясно дело, мой бизнес с перспективой казался ему сущей ерундой, а работа экономиста нудной. Желание сказать ему гадость только увеличилось, я не выдержала и спросила:

– Вы очки даже в ванной не снимаете? Какая-то экзотическая болезнь?

– Что-то вроде этого, – кивнул он, снял очки и на меня уставился.

«Обалдеть», – чуть не брякнула я, а Сонька, пискнув «О господи», вцепилась в стол обеими руками, дабы не оказаться под этим самым столом.

Глаза у парня были разные. Один темен, как ночь, другой ярко-синий, словно небо в июле. Чуть раскосые, с длинными черными ресницами. Сказать, что выглядел он сногсшибательно, значило не сказать ничего. Он был просто невероятно красив, а странная фантазия природы придавала его лицу что-то в высшей степени интригующее, так что и мое мысленное «обалдеть», и Сонькин вопль были вполне извинительны.

– Бывает же такое, – с трудом произнесла подружка, глядя на него с большим чувством. Михаил вернул очки на прежнее место и улыбнулся.

– Чтобы дамы лишний раз не поминали имя господа всуе, я их и ношу, – заявил он. – Мужчины, кстати, ведут себя не лучше, – хохотнул Михаил, а я кивнула, успев заметить, до того как он надел очки, свежую царапину возле глаза. Царапина наводила на размышления. Впрочем, как и белоснежный манжет рубашки, который он незаметно поддернул под рукав пиджака, вроде бы пытаясь что-то скрыть. Теперь я абсолютно уверилась, что если судьба и преподнесла нам подарок, то хлопотный.

Первым и, безусловно, разумным побуждением было подняться, проститься с Михаилом и в кратчайший срок оказаться от него на почтительном расстоянии. Но Сонька с этим вряд ли согласится, а оставить подругу с таким типом я не могу. Рискованно. И даже не в том смысле, что через пару дней мне придется ее утешать, слушая бесконечное нытье по поводу разбитого сердца, а в самом буквальном. Тип с такими глазами, с моей точки зрения, на все способен. Соньку же я люблю, хоть иногда и желаю ей в сердцах провалиться куда поглубже. Оставалось одно: придумать благовидный предлог и удалиться вместе с Сонькой. Как на грех, в голову лезла всякая ерунда, которая подружку вряд ли впечатлит.

В разгар моих мучений Михаил вдруг заявил, отбросив в сторону салфетку:

– Не возражаете, если я вас покину?

Мы не успели ответить, а он уже поднялся и пошел через зал в ту сторону, где был туалет. Все женщины, находившиеся в ресторане, дружно проводили его взглядами. Одного этого было достаточно, чтобы Михаил лишился последних крох моей симпатии, а тут еще Сонька закудахтала:

– Нюся, я, кажется, влюбилась.

– Ну и дура, – буркнула я.

– Что ты за свинья такая? – поморщилась подруга. – Только попробуй сказать, что он тебе не нравится. Ни в жизнь не поверю. Такой парень не может не нравиться. Ты меня слышишь?

– Еще бы. Красавчик, и денег куры не клюют. Это же видно.

– Вот именно.

– Тебя такое сочетание не смущает? – Я попыталась настроить ее на критический лад. Куда там.

– Зато у мужчины с деньгами есть чувство собственного достоинства, – упрямилась она.

– А те, у кого денег нет, так гуляют?

– Ты прекрасно поняла, что я имею в виду. Он так шикарно выглядит, что у меня просто голова кругом. Он тебе совсем не нравится? – надула Сонька губы.

– Конечно, нет.

– И слава богу. А то втюрились бы на пару, и как его тогда делить?

– Проблема, – кивнула я.

– Нюся, срочно скажи, как я выгляжу.

– Вряд ли я смогу подобрать подходящее сравнение.

– Хорошо или плохо? – нахмурилась Сонька.

– Выше всяких похвал. Только, ради Христа, не будь дурой.

– А то я не понимаю, что заполучить этого типа совсем непросто. Еще как понимаю. Но и мы не лыком шиты. Окрутим на счет «раз»… – подмигнула она. – Или «два», там видно будет. Но ведь какое везенье, Нюся. Мы могли поехать другой дорогой. Завтра в церковь сбегаю, свечку поставлю. – Сонька продолжала развивать мысль о внезапном счастье, время шло, Михаил все не возвращался. Наконец на это обратила внимание и Сонька. – Что он там делает так долго? – хмуро поинтересовалась она.

– Может, приступ энуреза? – предположила я.

– Нет, в самом деле… Сколько он отсутствует?

– Минут пятнадцать как минимум.

– Схожу проверю. – Сонька приподнялась, но тут же плюхнулась на стул. – Как-то неудобно.

– Он спросил, не будем ли мы против, если он нас покинет, – начала соображать я. – Так, может, и покинул?

– То есть просто смылся? – ошалело спросила Сонька. – Нюся, я этого не переживу.

Тут в досягаемой близости появился официант, Сонька простерла к нему руку.

– Простите… – Тот подошел, подруга выпалила: – Наш друг задерживается в туалете. Вы не могли бы проверить…

– Так он ушел, – сообщил парень, глядя на нас без намека на насмешку.

– Куда ушел?

– Не сказал, – серьезно ответил официант. – Расплатился и ушел. Десерт подавать?

– Спасибо, – пискнула Сонька и на меня уставилась. – Ты что-нибудь понимаешь? – Я отчаянно замотала головой. – Вот козел! – в сердцах рявкнула подруга, впервые за последний час меня порадовав. Правда, радость оказалась преждевременной. Сонька поднесла к лицу салфетку с намерением зареветь. – Нюся, как жить после этого?

– Счастливо, – отозвалась я. – Идем, обойдешься без десерта.

– Так гнусно со мной еще никто не поступал, – бормотала подруга, двигаясь за мной к выходу, у меня же было чувство, что мы легко отделались. Правда, очень скоро это утверждение пришлось пересмотреть.

Мы вышли на улицу, я вдохнула воздух полной грудью и предложила Соньке полюбоваться звездами.

– Свинство и больше ничего, – в досаде сказала она, имея в виду выходку Михаила. – Вези меня домой. Надо же так поиздеваться над человеком, все пообещать и показать фигу.

– Чего он тебе обещал?

– Я судьбу имею в виду. Этот разноглазый тоже, кстати, обещал подарок.

Лучше бы ей помалкивать. Не успели мы выехать на проспект, как сзади возник джип и повис у нас на хвосте. Я увеличила скорость, водитель джипа тоже ее увеличил.

– Чего ему надо? – проворчала Сонька, глядя в зеркало.

Если честно, меня появление джипа сильно беспокоило. Я свернула в ближайший переулок, тем самым допустив стратегическую ошибку. То есть поначалу я считала это разумным решением, собираясь проскочить переулок на скорости и затеряться в лабиринте старого города. Но стоило нам оказаться в переулке, как водитель джипа стал прижимать нас к тротуару, незамысловато намекая, что нам следует остановиться. Если на проспекте машин было множество и он особо не наглел, то здесь, в пустынном и довольно темном пространстве, попросту свихнулся. Я чертыхнулась и попробовала увернуться, пару раз мне это удалось. Потом мы стали чертыхаться вместе с Сонькой и по-настоящему испугались.

– Нюся, не останавливайся! – вопила она. Я бы и рада, но тот, кто сидел за рулем джипа, был настроен решительно и, к несчастью, управлял машиной куда лучше, чем я. Левое колесо ударилось о край тротуара, и мне пришлось затормозить. Джип перекрыл проезд. Я еще только пыталась понять, что происходит, а дверь с Сонькиной стороны уже распахнулась, подружка рявкнула:

– Ты что, спятил, козел? – Но тут же добавила: – Мальчики, в чем дело?

Пока я гадала о причинах внезапной смены настроения подруги и заискивающей интонации ее голоса, дверь с моей стороны тоже распахнулась и меня очень невежливо выволокли из машины.

– Где он? – заорал верзила со стрижкой «ежик».

– Кто? – не поняла я и тут же осознала: лучше бы мне помалкивать.

– Убью, сучка! – рявкнул верзила и для убедительности замахнулся, один из его дружков держал перепуганную Соньку, двое других заглядывали в салон. Не знаю, что они ожидали увидеть, но на лицах всех четверых читалось разочарование. – Где он? – проорал верзила мне в ухо, все еще держа кулак на уровне моей физиономии, это здорово нервировало, но соображать я стала гораздо лучше.

– Можно конкретизировать ваш вопрос? – пискнула я.

– Нюся, – слегка пошатываясь в могучих мужских руках, заблеяла Сонька. – Мне кажется, ребята имеют в виду Михаила.

К тому моменту и я была уверена: так и есть. Надо полагать, это тот самый подарок, который он, по доброте душевной, нам обещал. Большое ему за это спасибо.

– Если вы о парне, с которым мы сидели в ресторане, так он сбежал, – стараясь говорить как можно спокойнее, сообщила я со вздохом.

– Багажник открой! – рявкнул парень, мне достался самый нервный из четверки, отчего я мысленно возроптала на судьбу.

– Да брось ты, – махнул рукой его приятель, захлопнув дверцу. – Я же говорил, нечего ждать, надо было брать его в кабаке.

– Ага, – хмыкнул тот, что стоял рядом с ним, и добавил удрученно: – Что делать-то?

– Отвезем этих сучек в тихое местечко и поспрашиваем.

– О чем? – вновь не к месту открыла я рот, а Сонька завизжала, хотя замахнулись на меня, а не на нее. Я вжала голову в плечи и решила: в третий раз точно не повезет, и кулак верзила обрушит на мою голову – уж очень он к этому стремится. Но тут подзадержавшийся невесть где мой ангел-хранитель наконец-то решил вмешаться.

Сначала мы услышали шум подъезжающей машины, потом меня ослепил свет фар. Не только меня. Верзила прикрыл локтем глаза и зло выругался. Надо сказать, появлению еще одной машины я не обрадовалась. Рассчитывать на то, что к нам придут на помощь, не приходилось, скорее проедут мимо, решив не вмешиваться. Но была надежда, что в милицию все-таки сообщат, и я, наплевав на последствия, завопила отчаянно:

– Помогите!

Сонька тоже завопила, но менее удачно, парень, что ее держал, успел стиснуть ей рот, и качественного крика не получилось.

В свете фар мы являли собой впечатляющую композицию, и тут я сообразила: машина, что ехала навстречу, вопреки моим ожиданиям остановилась. «Милиция?» – с надеждой подумала я и не угадала.

– Что происходит? – спросил из темноты мужской голос. Может, потому, что я считала обладателя голоса своей единственной надеждой, он показался мне невероятно красивым. В нем не было и намека на беспокойство или растерянность. Произносивший эти слова привык, чтобы на вопрос ему давали ответ, причем быстро и по делу. В общем, он мог принадлежать только настоящему мужчине, герою, в котором в тот момент мы с Сонькой остро нуждались.

Правда, явилась еще одна мысль: парень чокнутый. Один против четверых, что мне за радость в его заступничестве, если сейчас ему как следует наваляют, а нас все равно увезут?

Свет фар по-прежнему слепил, и что там за чертой света, я видеть не могла, зато услышала: кто-то идет нам навстречу, причем не один.

– Катись отсюда! – заголосил верзила рядом.

– Обязательно. Как только отпустишь девушку и объяснишь, что происходит.

– Люди выясняют отношения, – ответил тот, что держал мою подружку. – Неясно, что ли? Милые бранятся – только тешатся.

Я опять завопила:

– Помогите!

– Отпустите девушек, – произнес самый красивый голос в мире, парень толкнул Соньку в сторону и сказал, обращаясь к своим: – Поехали.

Верзила наклонился к моему уху и шепнул:

– Завтра поговорим.

– Лучше послезавтра, – ответила я, все еще не веря, что нам повезло и эти типы решили убраться восвояси. Не удержавшись, верзила ткнул меня лицом в машину, но я чего-то подобного ожидала, так что ткнулась не в дверцу, как он рассчитывал, а в свой локоть.

Четверка загрузилась в джип, он сдал назад, развернулся и вскоре скрылся с глаз. Впрочем, этот момент меня уже не интересовал, я спешила увидеть нашего спасителя.

Вновь послышались шаги, и в круг света вошли трое мужчин. Двое были высоки и плечисты, в скромных серых костюмах и неброских галстуках, третий был чуть выше среднего роста и гораздо старше этих двоих. «Лет сорока», – решила я, уже сообразив, кто здесь главный.

– Как дела? – спросил последний и улыбнулся, и я почувствовала что-то вроде досады – самый красивый в мире голос принадлежал ему. Я бы предпочла кого-нибудь из его спутников, сорокалетние мужчины представлялись мне ветхими старцами. Правда, сказать такое о моем спасителе было все же затруднительно. Ни брюшком, ни лысиной обзавестись он еще не успел и выглядел вполне импозантно. «Зато женат», – решила я, сообразив, что придуманная мною за десять секунд до этого история любви ни в какие ворота не лезет. История была незамысловата и вполне годилась для романа: героиню похищают плохие парни, и тут на помощь приходит ОН, а вслед за ним и любовь с большой буквы. Ладно, главное, нас спасли.

Между тем вопрос мужчины требовал ответа, а я, занятая сначала мечтами, а потом переживаниями по поводу их утраты, помалкивала. Хорошо хоть Сонька в любой ситуации молчать не способна.

– Спасибо вам огромное, – бросилась она к нашему спасителю, вроде бы собираясь заключить его в объятия. – Не поверите, какой у нас сегодня выдался вечерок. Сначала убийство, потом козел с разными глазами, и эти чокнутые до кучи. Просто дурдом какой-то…

– Соня, – позвала я.

– А? – Сонька перевела взгляд с мужчины на меня и заткнулась.

– Это что, были ваши знакомые? – спросил он.

– Шутите? – удивилась я.

Он усмехнулся:

– В самом деле, что это я. У такой девушки не может быть приятелей вроде этих.

– Да какие приятели, – вновь заговорила Сонька. – Мы их первый раз видим. Надеюсь, и последний. Перепугали нас до смерти, стервецы.

– Глеб Сергеевич, вам лучше в машину вернуться, – заметил один из парней, оглядываясь.

– Пустяки, – отмахнулся Глеб Сергеевич, продолжая смотреть на меня, я пялилась на него и совершенно по-глупому покраснела.

– Вы не могли бы нас проводить? – сказала я, с трудом выдержав его взгляд.

– Конечно, – кивнул он. – Мы поедем за вами.

– Спасибо. – Надо было идти к машине, но я все стояла, уставившись на него.

– Я – Софья, – кашлянув, сообщила подруга. – А это Аня.

– Очень приятно, – кивнул он. – Глеб. Что ж… – Он замолчал, и стало ясно: дальше глазеть на него попросту неприлично.

Я села в машину, Сонька плюхнулась рядом и сразу принялась трещать:

– Нюсечка, я тебя как женщину прекрасно понимаю, но это глупость.

– О чем ты? – нахмурилась я, наблюдая за тем, как Глеб Сергеевич вместе со своими спутниками возвращается к машине.

Черный «БМВ» сдал назад, освобождая нам дорогу, мы тронулись с места.

– Нюся, он твоему папе почти что ровесник. Влюбляться в него – плохая идея, я бы сказала, никуда не годная. Он женат, в таком возрасте все женаты, а если и не женат… Ты меня слышишь? Хотя он, конечно, ничего, симпатичный, а вот водитель у него просто красавчик. Ты заметила?

– Тебя домой отвезти или ты ночуешь у меня?

– Лучше у тебя. Слишком много радостных волнений, боязно как-то сидеть в одиночестве. Как думаешь, они Мишку искали? – вздохнула подружка.

– Кого же еще?

– Вот гад, так нас подставил. Нет у людей совести. А с виду приличный парень. Зачем он им понадобился?

– Понятия не имею, но настроены они были решительно.

– А вдруг они завтра в самом деле явятся? Надо папе твоему нажаловаться. Слышишь?

– Нажалуемся. Потерпи немного.

– Все-таки твое состояние меня беспокоит. Ну, вот о чем ты сейчас думаешь?

– О том, что господь нас любит.

– Это в каком смысле?

– Не дал пропасть.

Я то и дело поглядывала в зеркало, желая убедиться, что «БМВ» следует за нами. Если честно, я думала, что, проводив нас немного, Глеб Сергеевич отправится по своим делам, решив, что далее тратить на нас время ни к чему, но мы удалились на значительное расстояние от переулка, а он все еще ехал за нами.

До моего дома было не так уж далеко. Минут через двадцать мы свернули с проспекта, и впереди показался дом за низким заборчиком. Я притормозила у ворот, «БМВ» тоже притормозил. Сонька помахала провожатым рукой, я думала, этим все и закончится, но Глеб Сергеевич вышел из машины, водитель продолжал сидеть на своем месте, а вот второй парень вылез за хозяином, или кем он там его считал.

– Все в порядке? – спросил Глеб Сергеевич, когда я тоже вышла из машины.

– Да. Спасибо вам.

Он кивнул в сторону дома:

– Живете с родителями?

– Да, с отцом.

– А мама?

Чего это он вздумал расспрашивать?

– Мама умерла. Давно. Мне еще не было года.

– Вот как… – Мой ответ вроде вызвал у него сомнения, хотя он, скорее всего, просто не знал, что сказать, а уезжать не спешил. Я, кстати, уходить тоже не торопилась.

– Спасибо вам еще раз, – вздохнула я, сообразив, что пауза длится слишком долго.

– Могу я вам позвонить? – все-таки произнес он, и я уверена: сразу пожалел об этом. – Просто чтобы убедиться, что у вас все в порядке, – закончил он скороговоркой.

– Конечно, – кивнула я и, когда он достал мобильный, продиктовала номер.

– Что ж, всего вам доброго. – Он улыбнулся и пошел к своей машине, махнув мне рукой. Но уехал не сразу, решил дождаться, когда ворота откроются и мы окажемся во дворе.

– Нюся, это глупость, – заныла Сонька. – Вот помяни мое слово. Ленка Горчичкина с женатым встречалась, и что? Угробила на него четыре года, а он с женой так и не развелся. То она болела, и он ее бросить не мог, то забеременела. Ну, на фига тебе такое счастье?

– Он не позвонит, – решила я, не сразу сообразив, что произнесла это вслух.

– Почему? – насторожилась Сонька. – Еще как позвонит. Ему на башку свалилось такое счастье, а он не позвонит?

Мы поднялись на крыльцо, я открыла дверь и первой вошла в освещенный холл. Сонька продолжала болтать о том, что любой мужик не только позвонит, но непременно побежит за мной на край света, и прочее в том же духе, но несмотря на то, что с большинством ее утверждений я была согласна (скромность не входит в число моих добродетелей), однако почему-то сомневалась, что Глеб позвонит. Подумает и поутру решит, что это ни к чему. А может, уже решил.

– Хочешь чаю? – спросила я Соньку, желая пресечь поток ее красноречия, а заодно отвлечься от своих мыслей.

– Может, лучше коньячку? – кашлянув, ответила подруга. – Чаем нервы не успокоишь.

Мы направились в кухню. Сонька плюхнулась на стул и наблюдала за тем, как я извлекаю из шкафа коньяк и две рюмки, горя желанием нравоучения продолжить. Но тут послышались шаги, и в кухню заглянул папа. Через мгновение выяснилось: у нас гость. Вслед за отцом появился Николай Иванович, давний его друг и компаньон.

– Привет, молодежь, – сказал папа и с некоторым удивлением посмотрел на бутылку в моих руках. Я поспешно поставила ее на стол.

– Здравствуйте, дядя Боря, – обрадовалась Сонька, кивком поздоровалась с гостем и объяснила: – Мы, это… стресс снимаем. Такого натерпелись. – Я сделала ей знак молчать, но, как всегда, опоздала. Соньку понесло. – Представляете, какие-то типы хотели нас увезти, приличным девушкам уже по улице проехать невозможно, непременно какая-нибудь пакость прицепится. Просто наказание.

– Кто вас хотел увезти? – нахмурился отец. – Куда?

– Ерунда все это, – поспешно вмешалась я. – Просто какие-то придурки…

– Ничего себе ерунда, – возмутилась Сонька. – Ерунда… Вот, коньяк пьем для обретения душевного равновесия.

– Аня, что случилось? – посуровел отец.

– Пристали какие-то идиоты. Мы посоветовали им найти других подружек, и они уехали. – Я выразительно посмотрела на Соньку, она открыла рот с намерением возразить, но тут же его закрыла. Дошло наконец, что, если продолжит в том же духе, в ближайшее время все вечера я буду проводить дома.

Отец покачал головой, будто не знал, как следует отнестись к моим словам.

– Вы бы Вовку моего с собой брали, – с усмешкой предложил Николай Иванович. – Тогда к вам точно никто не пристанет.

Вовка, племянник Николая Ивановича, двухметровый парень двадцати семи лет с физиономией бульдога и мозгом младенца, был добродушен и весьма забавен, но выдержать его общество более получаса возможным не представлялось. Достигнув выдающихся результатов в спорте, внятно изъясняться он так и не научился, что серьезно затрудняло общение. Вовка был сиротой и с десяти лет жил в доме Николая Ивановича, у того своей семьи не было, и он любил повторять, что Володя – его единственный наследник (а наследовать было что), и, подозреваю, лелеял мысль с отцом породниться, раз уж у них общий бизнес. К счастью, папу подобные мысли не посещали, и он советовал Николаю Ивановичу жениться, потому что, как и я, затруднялся представить Вовку обладателем больших денег, то есть дураку ясно, что денежки он с помощью добрых людей пустит по ветру, а Николай Иванович у нас мужчина в расцвете лет и еще запросто нарожает наследников.

– Вовку не надо, – брякнула Сонька. – Тогда к нам вообще никто не подойдет, ни дураки, ни умные, а мне надо свою жизнь устраивать.

– А что, Соня, может, за меня замуж пойдешь? – со смешком спросил друг отца, Сонька задумалась.

– Я бы лучше за дядю Борю, – наконец выдала она, и все засмеялись, а я поздравила себя с тем, что глупые Сонькины речи отвлекли моего отца от мыслей о моей безопасности, но тут подруга вновь заговорила: – Ужас, что за вечер выдался. А ведь нас с Нюсей сегодня развели на голубом глазу. Ага, такой хмырь попался…

– Хмырь из тех, кто вас увезти хотел? – проявил интерес папа.

– Не-а. Те, что увезти хотели, как раз его искали. Злющие были, страсть. Должно быть, он их здорово чем-то допек. И меня это, кстати, нисколечко не удивляет. Сразу видно, жуткий мерзавец.

Чего там Соньке видно, еще вопрос. Пока разноглазый не сбежал, подружка считала его верхом совершенства, но спорить я не стала, молча кивнула.

– Вы меня совсем запутали, – нахмурился папа. – Нельзя ли потолковее объяснить, что с вами произошло?

– Ничего особенного, – вновь вмешалась я, зная страсть Соньки к преувеличениям. Отец сверлил меня взглядом, а Николай Иванович произнес:

– Ты все-таки расскажи.

«Лучше я, чем Сонька», – рассудила я и принялась рассказывать. В моем изложении наше приключение выглядело забавно. Подобрали на улице парня, он пригласил нас в ресторан, а потом смылся.

– Значит, парень решил поужинать за чужой счет, – засмеялся Николай Иванович.

– Ничего подобного, – влезла подружка. – Он сам расплатился.

– Чудеса, – хмыкнул папин друг, а отец нахмурился еще больше.

– А потом за вами гнались какие-то типы и хотели увезти?

Теперь я не сомневалась, что, несмотря на мои старания представить происшествие в забавном свете, оно отцу таковым совсем не показалось. Николай Иванович тоже в нем ничего смешного не увидел. И вместе с отцом засыпал нас вопросами, на которые мы при всем желании ответить не могли, хоть Сонька вовсю фантазировала и, видя заинтересованность слушателей, заявила:

– Только это еще не все. Мы стали свидетелями убийства. Ну, не совсем свидетелями.

– Ты меня с ума сведешь, – сказал папа, глядя на меня с большим недовольством. – Какое убийство?

– Мы ужинали в ресторане, там девица выступала с чтением мыслей. И сказала, что в зале сидит убийца, то есть кто-то решил кого-то замочить. А потом на стоянке, представляете, охранники нашли ее труп, мы как раз собирались уезжать и оказались в гуще событий. Нас менты допрашивали, – добавила Сонька с гордостью.

– Час от часу не легче, – произнес папа.

– А что за девица, читающая мысли? – задал вопрос Николай Иванович. – В каком ресторане вы были?

Сонька назвала ресторан и сообщила все, что знала о девушке. Отец с Николаем Ивановичем переглянулись. На лицах обоих явственно читалось беспокойство. Они с немым вопросом смотрели друг на друга, а я на них. Сонька, почувствовав неладное, уставилась на меня.

– Она что, действительно мысли читает? – наконец заговорил Николай Иванович.

– Читает, – воодушевилась Сонька. – Там Илюха Гельман был, у него прочитала тютелька в тютельку. Правда, Нюся?

– Откуда мне знать его мысли?

– Вы виделись с Ильей? – поинтересовался папа.

– Сидели в одном зале, – пожала я плечами.

– И ты по-прежнему…

– Папа, – перебила я, он кивнул.

– Хорошо. Завтра попробую разобраться с вашими приключениями. – И пошел провожать Николая Ивановича.

В холле они задержались и о чем-то тихо переговаривались, поглядывая на нас.

– Убила бы тебя, – беззлобно сказала я Соньке.

– За что?

– За длинный язык. Илью-то зачем приплела?

– А что такого?

Я махнула рукой.

Папа, проводив Николая Ивановича, присоединился к нам. Разговор то и дело возвращался к нашему рассказу, и стало ясно, что отец не успокоится, пока во всем этом не разберется. Но по тому, как он хмурился и вдруг замолкал на середине фразы, я поняла: что-то его мучает помимо моих сегодняшних приключений.

Не будь здесь Соньки, я бы постаралась выяснить, что тревожит отца, однако сейчас об этом не могло быть и речи. Папа не из тех, кто откровенничает при посторонних. Впрочем, с близкими он тоже особо не откровенничает. Не знаю, насколько он доверяет Николаю Ивановичу, но если и доверяет, то только ему. Не считая меня и давнего друга, у отца близких людей не было.

Моя мама умерла, когда мне едва исполнился год, отец больше не женился. Само собой, женщины у него были, но в нашем доме они никогда не появлялись, и ни с одной из них знакомства я не свела, хотя ничего против не имела. И против женитьбы отца никогда не возражала, ни в детстве, ни тем более сейчас. Однако папа предпочитал холостяцкую жизнь, что меня, признаться, удивляло. Ему всего пятьдесят три, выглядит он на сорок, высокий, подтянутый, может, не красавец, но в нем есть некое суровое обаяние, и женщинам он, безусловно, нравится. Сонька в юности была влюблена в моего отца, краснела и млела в его присутствии, над чем он добродушно подшучивал. Думаю, поведи он себя иначе, Сонька вполне могла стать моей мачехой, по крайней мере, она на этот счет еще пару лет назад строила планы. Да и сейчас порой вздыхает, поглядывая на папу, но он просто не в состоянии разглядеть женщину в подруге дочери, которую помнил веснушчатой девчонкой с косичками.

Как-то на Новый год Сонька изрядно выпила для храбрости и решила признаться ему в любви. Но папа, что-то заподозрив, в разгар веселья улизнул из дома, так что Сонька зря мучилась похмельем. Намеки подруги он игнорировал и разговаривал с ней так, словно она еще не вышла из детского возраста. Соньке это в конце концов надоело, но отец до сих пор остается для нее эталоном «настоящего мужчины».

Если в случае с Сонькой папина осмотрительность мне понятна, то его стремление к безбрачию вызывает недоумение. Долгое время я считала, что это связано с тем, что он очень любил мою мать и не в состоянии представить на ее месте другую женщину. По этой причине он избегал разговоров о ней. Разумеется, когда я допекала его вопросами, он что-то рассказывал, но уже в детстве я поняла: моя настойчивость его огорчает, вызывая приступ дурного настроения, он становился еще более молчаливым, хмурился и подолгу размышлял о чем-то. До меня наконец дошло: отцу больно возвращаться к своему прошлому.

После смерти мамы мы покинули город, в котором жили, и переехали сюда, наверное, тоже из-за желания отца отгородиться от воспоминаний, сменить обстановку, начать новую жизнь. Уже взрослой мне иногда хотелось расспросить его об отношениях с мамой, узнать, как они познакомились, как жили отпущенные им четыре года, но боязнь сделать отцу больно перевешивала вполне понятное любопытство, хотя от тех событий нас отделяет больше двадцати лет и за это время душевные раны просто обязаны были затянуться. Впрочем, причина папиной одинокой жизни могла быть вполне банальной: его устраивали ни к чему не обязывающие отношения с женщинами.

Мама, кстати, завещала себя кремировать, отец сказал как-то, что мысль о том, что ее зароют в землю, вызывала у нее ужас, и он выполнил ее просьбу. Прах был развеян в парке, где мама любила гулять, так что даже могилы ее не осталось, и, наверное, по этой причине мама была для меня каким-то легендарным персонажем, никакого отношения к моей реальной жизни не имеющим. После ее смерти отец уничтожил все ее фотографии, об этом я узнала лет в десять и не решалась спросить, почему он это сделал. Хотел избавить себя от боли? Наверное, так. Но этот его поступок долго не укладывался у меня в голове. Я даже не знаю, как выглядела мама. Правда, папа пару раз заметил, что я на нее похожа. Ко мне отец всегда относился с огромной любовью, которую не умел и не хотел скрывать. Мне разрешалось многое и все прощалось. Папиными стараниями из меня бы, скорее всего, выросла законченная эгоистка, если бы не бабушка, его мать. Она, напротив, была очень строгой и смогла-таки внушить мне вполне здравые мысли, что в мире существует еще много чего помимо моих желаний. Не помню, чтобы бабушка с отцом ссорилась или хотя бы спорила, но к своему сыну она относилась так же требовательно и сурово, как и ко мне. Умерла она, когда мне исполнилось восемнадцать, как раз в день моего рождения. С тех самых пор я его терпеть не могу и никогда не отмечаю. Отец тяжело переживал ее смерть, но, по обыкновению, молчал о своих чувствах. Сидел, обняв меня, гладил по голове, точно я была еще ребенком, иногда вздыхал. В общем, о том, что творилось в его душе, оставалось только гадать. Временами я задаюсь вопросом: существует ли в природе женщина, способная растопить этот лед? С которой он мог бы откровенничать, советоваться, показать себя слабым? Если да, очень хотелось бы на нее взглянуть. Несмотря на то что отец внушал уважение, более того, мог с легкостью вызвать у женщин едва ли не щенячий восторг, жить с ним, должно быть, не сахар.

У отца была репутация исключительно порядочного человека, который даже в лихие девяностые не запятнал себя связью со всяким сбродом, как любил выражаться Николай Иванович, имея в виду бандитов всех мастей. Само собой, отцу приходилось нелегко, и тогда, да и сейчас врагов у него предостаточно, по этой причине на моей безопасности он попросту помешан. Оттого я и пыталась придать нашим сегодняшним приключениям несерьезный характер. Конечно, отец о них и без наших рассказов узнал бы, по крайней мере, об убийстве Ирины, раз мы давали показания в милиции. Но вот обо всем остальном я бы предпочла промолчать. Сама же я, прокручивая в голове события вечера, все больше склонялась к мысли, что ничего забавного в них нет, более того, нам фантастически повезло, что все закончилось благополучно. И беспокоят меня не столько придурковатого вида типы на джипе, сколько разноглазый, хоть я и затрудняюсь объяснить почему.

– Завтра пойдешь в милицию и напишешь заявление, – сказал отец.

– Папа…

– Что «папа»?

– Ничего же не произошло. Ну, пристали какие-то придурки…

– Пойдешь с Вадимом, – сказал папа. Вадим Костюков – начальник охраны в фирме отца, довольно занудливый парень, которому повсюду враги мерещатся. Представив, что меня ждет завтра, я поморщилась, словно съела кислое. – Пусть разберутся со всем этим, – добавил отец, и стало ясно: возражать не имеет смысла. – Ладно, я пошел спать, вы тоже долго не засиживайтесь. И коньяком не увлекайтесь, – улыбнулся он.

– Я с тобой лягу, – сказала Сонька, когда мы вслед за отцом покинули кухню.

– Тогда в ванную я иду первой.

– Да ради бога.

Стоя под душем, я думала о Глебе. Позвонит или нет? Почему-то эта мысль меня очень занимала. Отец наверняка его знает или хотя бы слышал о нем. При случае его нужно расспросить. Впрочем, идея так себе, папа начнет задавать вопросы, а мне вряд ли захочется на них отвечать. Набросив халат, я вышла из ванной. Сонька лежала на кровати поверх покрывала, дрыгала ногами и напевала.

– Иди в душ, – сказала я Соньке и легла в постель, а когда подружка вернулась, старательно делала вид, что уже сплю. Но Соньке было на это наплевать.

– Интересно, что за тип этот Михаил? – ложась рядом, заговорила она. – И с какой стати психи на джипе его искали? Эй, ты спишь?

– Сплю.

– Все-таки ужасно обидно, Нюся. Такой красавчик, на шикарной тачке…

– А с чего мы, собственно, взяли, что он был на машине? – поворачиваясь к Соньке, спросила я. – То, что он стоял рядом с ней, ничего не значит. И на физиономии у него была свежая ссадина.

– По-твоему, он удирал на своих двоих, а тут мы подвернулись? Но если его недруги видели, как он садился к нам в машину, почему не остановили нас по дороге в ресторан? А если не видели, как о нас вообще узнали?

– Нас могли увидеть в ресторане и сообщили об этом тем самым типам. Они скоренько явились, но Михаил к тому моменту уже смылся, оставив нас расхлебывать кашу.

– Вот гад… хотелось бы с ним встретиться…

– Лучше не надо встречаться, – усмехнулась я.

– А как же любопытство? И вообще, он произвел на меня впечатление. А с Ильей тебе надо помириться, – без перехода заявила Сонька. – Вот и папа твой говорит…

– Отстань! – рявкнула я и натянула одеяло на голову.

– Скажи на милость, чего ты злишься на парня? Он сам только из-за большого везения жив остался. У него же все ребра сломаны были. Ты слышишь?

Я стоически молчала, Сонька продолжила бубнить, но вскоре выдохлась. Выключила ночник и минут через пятнадцать начала сладко посапывать.

А вот мне не спалось. И причиной тому было вовсе не сегодняшнее приключение. Против всякого желания я думала об Илье. Мне бы и в голову не пришло обвинять его в той аварии. Он действительно чудом остался в живых. Нам всем тогда здорово повезло. Всем, кроме Сергея.

С Сергеем мы учились в одной школе, он был на три года старше. Сначала в него влюбилась Сонька, мы с ней тогда только-только перешли в восьмой класс, Сергей, соответственно, в одиннадцатый. Для него мы были малышней, на которую внимания обращать не стоит. Сонька подкарауливала его в школьных коридорах и зазывно улыбалась. Само собой, я паслась рядом, выслушивала ее нытье и разрабатывала планы, как привлечь внимание Сергея. К Новому году и я была уже по уши влюблена. Позже выяснилось, что не мы одни по нему сохли. Половина девчонок в школе была занята тем же. Высокий светловолосый парень, красавец и умница, он был не по годам серьезен. Спокойный, сдержанный, с принципами. Его дружбой дорожили, а он умел дружить. По-настоящему. В общем, не влюбиться в такого парня было просто невозможно.

Возвращаясь с Сонькой с новогоднего вечера, мы неподалеку от школы столкнулись с уличной шпаной. Неизвестно, чем бы эта встреча закончилась, если бы не появление Сергея в компании Ильи Гельмана. Шпана поспешно ретировалась, а друзья пошли нас провожать. Тогда мы с Сонькой не только учились в одном классе, но и жили в одном дворе. По дороге, естественно, разговорились. Впрочем, говорила в основном Сонька, а свое внимание Сергей почему-то обратил на меня. После каникул подошел ко мне на перемене, поздоровался и спросил, как дела. Наблюдавшие эту сцену одноклассницы замерли и начали ждать развития событий. Они и развивались. Мы встречались в школе и на катке. Со стадиона Сергей провожал нас домой. Потом пригласил меня в кино, через месяц в кафе-мороженое. Очень часто компанию нам составляли Сонька и Илья. С Ильей Сергей познакомился за пять лет до этого, они вместе занимались в спортшколе. В отличие от Сергея, родители которого были людьми богатыми, Илья рос в так называемой неблагополучной семье. Когда ему было лет двенадцать, мать их бросила, отправилась искать лучшей доли с залетным любовником. Отец, который и до того был большим любителем выпить, ударился в запой и из него уже не выходил. Одна пьяная сожительница сменяла другую, в такой ситуации мальчишка, скорее всего, быстро бы оказался на улице или того хуже. Но с Ильей все было иначе. Как мог, он вел немудреное хозяйство, приглядывал за отцом и его пьяными бабами, с тринадцати лет начал подрабатывать, не упуская ни малейшей возможности. Мыл полы в подъездах, таскал мешки на хлебозаводе, расклеивал объявления, при этом умудрялся хорошо учиться и заниматься спортом. Мало кто догадывался, глядя на этого озорного подростка, как нелегко ему приходится. Поначалу меня удивляла эта дружба. Что, кроме занятий спортом, могло связывать этих ребят? Они казались очень разными. Серьезный и вместе с тем открытый, улыбчивый Сергей и всегда насмешливый хулиган Илья. И только узнав историю Ильи, я поняла: Сергей очень его уважает. За стойкость, за умение никогда не жаловаться, за достоинство, с которым тот держался. И уважение это передалось нам с Сонькой. Мы стали друзьями. Учились мы втроем в английской школе, Илья в обычной, той, что была рядом с его домом. С английским ему помогал Сергей. Потом его отец взял Илью к себе на работу. Окончив школу, Сережа уехал учиться в Москву, но на выходные приезжал домой, и наша дружба, вопреки пророчествам Соньки, не сошла на нет. Между тем я тоже окончила школу и, конечно, решила поступать в московский вуз, чтобы быть поближе к Сергею. Но отец сказал твердое «нет». Впервые он ничего не желал слушать, и мои слезы его не впечатлили. Учиться я стала в родном городе, к большой радости Соньки, которая о Москве и не помышляла. В институте мы учились в одной группе, и это примирило меня с суровой, как мне казалось, действительностью. К тому времени мы с Сергеем стали любовниками, что для моего отца не явилось неожиданностью. Отнесся он к этому вполне спокойно, Сергей ему нравился, как, впрочем, и Илья. Оба часто бывали в нашем доме.

Получив диплом, Сережа вернулся в родной город, устроился на работу в солидную юридическую фирму, хотя мог бы работать у своего отца, и через неделю после этого сделал мне официальное предложение. Папа в восторг от этого не пришел.

– Куда вы торопитесь? – ворчал он. – Дай ей хоть доучиться. – Но на сей раз завидную твердость проявила я, и он махнул рукой: – Женитесь.

Родители Сергея его выбор одобрили и начали подыскивать нам квартиру в качестве свадебного подарка. Пятого сентября мы подали заявление в загс и отправились вечером отмечать это событие на дачу. Выпили на троих две бутылки шампанского. Илья от выпивки отказался, у него было ночное дежурство, из-за этого на даче мы не остались, а за руль сел Илья. Своей машины у него не было, но водил он машину прекрасно, гораздо лучше, чем я или даже Сергей.

До города оставалось километров пятнадцать, когда нас подрезал джип. На скорости наша машина врезалась в фонарный столб. Ребята сидели впереди, удар был такой силы, что подушки безопасности помогли мало. Обоих доставили в больницу со множеством переломов, мы с Сонькой отделались синяками и легким сотрясением мозга.

Через полтора месяца Илья вышел из больницы, Сергей там находился в общей сложности полгода, перенес четыре операции. Одна прошла неудачно. Из больничной койки он переместился в инвалидную коляску. Врачи предупредили: вряд ли он когда-нибудь встанет на ноги. Но Сергей был не из тех, кто легко сдается. Удары судьбы он воспринимал с завидным хладнокровием и верил, что справится со своей болезнью. Еще когда он находился в больнице, у нас состоялся серьезный разговор. Сережа спокойно, без намека на драматизм, сказал, что освобождает меня от каких бы то ни было обязательств. В создавшейся ситуации он с пониманием отнесется к тому, что я откажусь выйти за него замуж. Разумеется, я ничего об этом слышать не хотела. Он улыбнулся, поцеловал меня и заявил, что никогда во мне не сомневался.

Илья в этот тяжелый для нас период показал себя настоящим другом. Каждый день навещал Сергея и поддерживал меня. Они с Сонькой всегда были рядом. Тот день, когда врачи вынесли Сергею приговор, я помню очень хорошо. Его мать позвонила мне, мы встретились, и она очень сухо сообщила о разговоре с лечащим врачом. Я повторила ей то, что ранее уже сказала Сергею: что бы с ним ни произошло, я буду рядом и никогда его не оставлю.

– Деточка, – вздохнула она. – Надеюсь, ты понимаешь, на что обрекаешь себя. Тебе всего двадцать лет, впереди долгая жизнь, я не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалела о своем благородстве.

Я резко ответила, что дело вовсе не в благородстве, я люблю Сергея и хочу быть с ним.

Не знаю, поверила она мне или нет. После этого разговора чувствовала я себя очень скверно. Мысль о том, что сильный, жизнерадостный парень навсегда останется инвалидом, не укладывалась в голове. Это было чудовищно несправедливо. Сергей не заслуживал такой судьбы. В отчаянии я искала поддержки у своих друзей, мне надо было услышать, что вердикт врачей – это только слова, надежда всегда есть, Сергей справится. Именно это и сказал Илья, когда мы встретились вечером. Я рыдала на его плече, а он утешал меня как мог. Кончилось это тем, что мы оказались в одной постели. Я поспешила списать все на минутную слабость и поскорее забыть о том, что произошло. Мне казалось, Илья все поймет правильно. Но он повел себя неожиданно. Сказал, что давно любит меня и только дружба с Сергеем вынуждала его молчать, и еще уверенность в моем чувстве к его другу, но теперь он в моих чувствах к нему очень сомневается. Я ответила, что мой вчерашний поступок ошибка, которая никогда не повторится, и мое единственное желание – поскорее все забыть. Но это было проще сказать, чем сделать. Стыд и презрение к себе не давали мне покоя. И, разговаривая с Сергеем, я отводила глаза, замолкала на середине фразы, вздрагивала, когда он касался меня.

Мне хотелось выть от боли, все рассказать ему, объяснить, попросить прощения, но я знала, что никогда этого не сделаю, боясь причинить ему ненужную боль. Занятая своими страданиями, я даже не подумала ни разу, что мое поведение он мог истолковать по-своему.

Илья между тем проявлял настойчивость и все чаще повторял, что я приношу себя в добровольную жертву. И если бы Сергей был здоров, я бы вела себя совершенно иначе и сделала бы то, что и должна сделать: честно призналась, что больше не люблю его. Слова Ильи вызвали у меня приступ бешенства, потому что я-то знала: все не так.

В ту пятницу я приехала к Сергею, он встретил меня улыбкой, я что-то болтала, по обыкновению, вдруг он взял меня за руку и произнес:

– Илья мне все рассказал.

– Что «все»? – опешила я.

– О ваших отношениях. Мне следовало самому догадаться.

– Нет никаких отношений, – отрезала я. – Нет и быть не может. Не знаю, что он тебе наговорил…

– Правду, – улыбнулся Сергей. – Илья не способен врать. Если хочешь знать мое мнение, он поступил правильно, все мне рассказав. Аня, я прекрасно понимаю, почему ты сейчас все отрицаешь. Ты хороший человек, ты боишься сделать мне больно, возможно, тебе даже кажется, что это вроде предательства. Только это глупость. Меньше всего на свете я хочу видеть близких мне людей несчастными. Знать, что ты страдаешь из-за ложно понятого чувства долга.

Тут меня прорвало, и я скороговоркой выпалила все, что думала: никакая я не благородная натура, а обыкновенная дура, слабая, беспомощная, которая при первых трудностях умудрилась сделать большую глупость, искать утешение в постели старого приятеля. В результате потеряла друга и едва не потеряла любовь. Клялась, что мне в голову не приходило относиться к Илье иначе чем к другу, а сейчас я его попросту терпеть не могу, хотя следовало бы не его винить, а себя. И того, что я пережила за эту неделю, с лихвой хватит, чтобы впредь таких глупостей не совершать.

Сергей все выслушал, кивнул и охотно меня простил. Мы обнялись и договорились, что на следующей неделе подадим заявление. А ночью он вскрыл себе вены. Истинную причину его поступка знали только мы с Ильей. Родители и вслед за ними друзья и близкие решили: Сергей покончил с собой, потому что мысль о том, что он на всю жизнь останется инвалидом, была для него непереносима. Но я-то хорошо его знала и была уверена: он принес ту самую благородную жертву, от которой отговаривал меня. Убил себя ради счастья тех, кто был ему дорог, ради их любви, которой не было и в помине.

Хотя могла быть еще одна причина: для него мысль о моем предательстве стала непереносимой. В любом случае в его внезапном уходе была виновата я. Что мне оставалось? Резать вены. Это я и сделала. Но папа был начеку, и вместо кладбища я отправилась в больницу, пролежала месяц в психушке, где мозги мне малость вправили. Теперь, по прошествии лет, я на многое стала смотреть иначе, но одно знала точно: глупость может стоить очень дорого. Ладно, если только тебе. К сожалению, чаще всего тем, кого ты любишь.

Со времени похорон Сергея мы с Ильей не общались, я всячески избегала встреч с ним и слышать о нем ничего не хотела. Ни Сонькины уговоры, ни доводы отца не помогали. Не подозревая о том, что тогда произошло в действительности, они считали: я обвиняю Илью в произошедшей аварии, раз он тогда был за рулем. Это было все-таки лучше, чем правда. Не Илью я презирала и ненавидела, а себя. Он был постоянным напоминанием о моей подлости, которая стоила человеку жизни.

От Соньки я знала: Илья открыл собственное дело, которое, по ее словам, процветает. Надеюсь, его совесть не мучает. Впрочем, это вряд ли, если верить Ирине. Неужели она действительно прочитала его мысли? Бред. Выходит, она каким-то образом узнала? От кого? Самый простой ответ: от самого Ильи. Я вздохнула и посоветовала себе поскорее заснуть.

Утром меня разбудила Сонька. Она очень деятельная особа и вскакивает ни свет ни заря, я же из тех, кто любит поваляться в постели, так что ее возня по утрам вызывает у меня живейший протест.

– Чего ты вскочила в такую рань? – буркнула я, наблюдая ее перемещения по моей спальне.

– Так всю жизнь проспишь, – скривилась она. – Мне сегодня всю ночь кошмары снились, ожившие мертвецы и прочие прелести. Просто наказание. Вид трупа дурно на меня действует. Интересно, убийцу найдут, как ты думаешь?

– Я не могу думать в семь часов утра.

– Кстати, где крем, который я вчера купила?

– В пакете, пакет в багажнике, ключи от машины на тумбочке, машина в гараже.

Она схватила ключи и вышла из комнаты, я подумала, что минут пятнадцать у меня есть, чтобы понежиться в постели и встретить новый день с оптимизмом.

Но очень скоро мне стало ясно: насчет оптимизма я дала маху, новый день начался с подарка, только был он не из тех, о которых мечтают девушки. Внизу хлопнула дверь, потом затопали по лестнице, и через мгновение в комнату влетела Сонька с совершенно безумной физиономией. Ладошки сцеплены на груди, точно у кающейся Магдалины.

– Нюся, я сейчас умру, – предупредила она и рухнула на постель.

– Что так? – спросила я. – Если пакета нет в багажнике, поищи в машине, хотя я точно помню, что положила его в багажник.

– Нюсечка, какой пакет… до него ли мне сейчас. Может, у меня глюки? Как я выгляжу?

– Паршиво, – приподнимаясь, заметила я, наблюдая бледную физиономию подруги.

– Чему удивляться, – вздохнула она. – Дядечка в твоем багажнике… Зачем он туда забрался?

– Какой дядечка? – растерялась я. – Ты что, в самом деле спятила?

– Не знаю, Нюся, по-моему, он неживой.

Я вскочила, набросила халат, не зная, что и думать. Может, Сонька и правда спятила?

– Идем, – позвала я.

– Пусть лучше дядя Боря посмотрит. У него-то нервы покрепче, он мужчина.

Я кубарем скатилась с лестницы, Сонька за мной, но в гараж она не вошла, паслась возле двери, а я прямиком направилась к своей машине. Крышка багажника была поднята. Я подошла, заглянула и ошалело замерла. В багажнике, скрючившись, лицом вниз лежал мужчина, прикрытый пиджаком. В припадке отваги я потянула пиджак на себя и взвизгнула. Состояние подруги стало мне вполне понятно.

На мужчине были рубашка и брюки, точнее, то, что от них осталось, одежда разрезана на лоскуты, и, к сожалению, не только одежда. Он сам напоминал лоскутное одеяло. Кровавые полосы перемежались с серовато-бледной кожей.

– Папа! – заорала я, боясь, что рухну в обморок. Отец влетел в гараж, ненароком толкнув мечущуюся у дверей Соньку.

– Что случилось? – испуганно спросил он. Я молча ткнула пальцем в багажник, отец подошел и произнес нараспев: – Твою мать… Откуда это? – Я только глазами хлопнула. – О черт, – пробормотал он. – Марш из гаража. Принеси мне телефон.

– Папа, я ничего не понимаю.

– Принеси телефон, – повторил он.

За телефоном побежала Сонька. Папа обнял меня за плечи и вывел из гаража.

– Когда ты в последний раз заглядывала в багажник? – спросил он. В голове все путалось, но я понимала, что надо взять себя в руки, и попыталась дышать ровнее, а главное, начала соображать.

– Вчера вечером, когда мы с Сонькой ездили в торговый центр.

– Боже мой, и с этим ты разъезжала по городу…

Тут мне вторично стало нехорошо. Неизвестно, как долго этот изрезанный лежит в моем багажнике, а если бы милиция нас остановила?

Мысль о милиции прочно угнездилась в моем сознании, я была уверена, что отец собирается им звонить, но, когда Сонька вернулась с телефоном, папа набрал номер, и я услышала:

– Вадим, возьми двоих надежных ребят и ко мне. Что случилось? Черт знает что… поторопись.

Вадим приехал через двадцать минут, в это время мы сидели в кухне, Сонька и я пили валерьянку, папа коньяк. То ли нервы у него действительно куда крепче, то ли коньяк успокаивает лучше, но к приезду Вадима отец выглядел внешне спокойным, правда, брови хмурил и рот сурово сжал. Я хотела спросить, почему он не звонит в милицию, но не решилась.

В дом Вадим вошел один, как выяснилось позднее, двое парней, что приехали с ним, остались ждать в машине.

– Взгляни, какой подарок в багажнике дочери, – сказал ему отец, и оба пошли в гараж.

Мы с Сонькой переглянулись и отправились следом, правда, в гараж войти не решились. Вадим заглянул в багажник и присвистнул. Надо сказать, он относился к той категории людей, удивить которых, казалось, невозможно. Невысокий, коренастый, на вид старше своих тридцати пяти лет, он взирал на мир так, словно каждую минуту готовился к какой-нибудь пакости судьбы. И судьба на пакости не скупилась. По крайней мере, он не раз меня в этом уверял. Теперь я была склонна с ним согласиться.

– Покойничек, – философски изрек он. – Давно лежит?

– Вчера в шесть часов его еще не было, – подала голос Сонька.

– Скорее всего, примерно в это время он и скончался, – кивнул Вадим и перевернул покойника. К счастью, отсюда труп я не видела. – Его резали на куски, а потом пристрелили. Две пули, нет, три, вот здесь, видите?

– Да черт с ними, с пулями, что он делает в машине моей дочери? – спросил отец.

– Вы ведь не ожидаете, что я сразу отвечу на этот вопрос? Будем разбираться… А рожа-то знакомая… – Вадим нахмурился, разглядывая покойника, потом перевел взгляд на отца. – Физиономии тоже досталось, но узнать можно.

– Кто это? – озадаченно спросил папа.

– Крайнов Петр Алексеевич. Бывший мент, год уже как на пенсии, на момент своей кончины числился в бизнесменах.

– И что, это как-то объясняет его появление здесь?

– Скорее запутывает. Впрочем, это подождет. Сейчас надо принять принципиальное решение. Звоним ментам?

– Речь идет о моей дочери! – резко сказал отец.

– Понятно. Значит, своими силами справимся. Труп ребята вывезут, машину почистят.

– Папа, – подала я голос и нарвалась.

– Замолчи. Я не уверен… – добавил отец со вздохом, глядя на Вадима.

– Неприятности девушкам ни к чему, а тут бывший мент. Есть еще кое-что, делающее ситуацию откровенно дерьмовой. Боюсь, это послание.

– Послание? – опешил отец.

– Давайте об этом чуть позже.

На лице папы появилась некоторая растерянность. Вадим отправился за своими ребятами, мы с отцом вернулись в кухню. Он выпил еще коньяка, а мы с Сонькой хряпнули валерьянки.

Я слышала, как открылись ворота гаража, как заработал двигатель машины.

– Папа, – начала я решительно, но он вновь меня перебил:

– Я твой отец и обязан тебя защищать. Я знаю, что делаю.

Я в этом сомневалась, ведь пять минут назад он сам сказал, что не уверен. Но спорить не рискнула. Выглянув в окно, я увидела, как из гаража выезжает джип, на котором приехал Вадим. Значит, труп перегрузили. Тут и Вадим появился.

– Куда его? – буркнул отец.

– Устроят где-нибудь неподалеку, чтоб менты поскорее нашли. Когда парни вернутся, займутся Аниной машиной. Ну что, девушки, рассказывайте, как провели вчерашний вечер.

– Подожди, – вновь заговорил отец. – Ты сказал, это послание…

– Сказал. Я так понимаю, ситуация сейчас не простая…

– А когда она была простой? – хмыкнул отец.

– Вот-вот. Ваши конкуренты решили подкатить с другого боку: будучи заняты проблемами дочери, вам станет просто не до них.

– Не могу поверить, что они способны на такое. И при чем здесь бывший мент? Абсурд какой-то. Я его даже никогда не видел. Живым, я имею в виду, и моя дочь тоже.

– Должно быть, мент им чем-то насолил, заодно они решили и вам напакостить. Мент, кстати, мутный. Слух прошел, что на пенсию он отправился не с пустыми руками. Вроде бы к нему попали очень важные бумажки с именами тех, кто из местной криминальной верхушки сотрудничал с ментами. Сами понимаете, есть люди, которым ни к чему, чтобы эти сведения стали всеобщим достоянием. Этого одинаково не хотят ни менты, ни те, кто на них работает. Вспомните, что происходило в городе четыре года назад, и вам все станет ясно.

Мне ничего ясно не стало, ведь я знать не знала, что тогда происходило, по мне, так ничего особенного, но папа, должно быть, был в курсе, потому что молча кивнул.

– Ну, вот, дядю и оприходовали. Судя по тому, как он выглядит, от него чего-то хотели. Логично предположить, те самые имена их и интересовали.

– Кого – их?

– Опять же, логично предположить, тех из братвы, кто еще на воле гуляет.

– С братвой я дел не имею, и при чем здесь моя дочь?

Вадим пожал плечами. Как видно, не на все вопросы он знал ответ. Повернулся к нам и сказал:

– Слушаю вас, девушки.

И мы начали пересказ вчерашних приключений, говорила в основном я, Сонька иногда что-то уточняла. Находка на нее так подействовала, что она до сих пор сидела будто пришибленная.

– Значит, машина стояла возле ресторана? И не перед входом, а сбоку от здания в самом конце стоянки, где довольно темно? Там, скорее всего, труп и подкинули. Парней, что за вами увязались, вполне мог интересовать именно труп, а вовсе не ваш предполагаемый спутник. Открыли бы багажник, вызвали милицию… Хотя этот Михаил тоже темная лошадка. Глаза разные? Примета будь здоров, такого вряд ли с кем спутаешь. По этой причине носит темные очки, но вам почему-то глаза показал. Еще что-нибудь о нем можете рассказать?

Я пожала плечами, а Сонька вздохнула:

– Двухметровый красавец в дорогом костюме. Просто картинка из журнала.

Вадим нахмурился:

– Картинка? И назвался Михаилом? В доме ведь есть компьютер?

– Конечно.

– Идемте посмотрим, может, найти вашего Михаила будет не очень сложно.

– Ты кого-то подозреваешь? – спросил отец, направляясь в кабинет.

– Версия фантастическая, но чем черт не шутит.

Через пять минут мы уже были возле компьютера. Вадим занял кресло отца, его пальцы заскользили по клавиатуре. Вскоре на экране появились изображения. Одна фотография, другая, они сменяли друг друга так быстро, что взгляд не успевал сфокусироваться. Наконец Вадим удовлетворенно кивнул и вызвал на экран фотографию, максимально ее увеличив.

На стуле в небрежной позе сидел наш недавний знакомец, в щегольском двубортном костюме в тонкую полоску, в белоснежной рубашке без галстука и лакированных туфлях. Волосы зачесаны назад, глаза скрывают очки, очень узкие, делавшие его лицо особенно хищным. Небрежная поза, шикарная улыбка. Парень был так хорош, что казалось немыслимым поверить, что такие, как он, запросто разгуливают по нашему городу. Хотя по-прежнему оставалось одно «но»: несмотря на щеголеватый вид, от него за версту несло неприятностями. В общем, передо мной был типичный городской хищник: жесткий, агрессивный, сексуальный.

– Это он, – пискнула Сонька и с трудом перевела дух. От эстетического шока, я полагаю.

– Уверены? – повернулся к нам Вадим.

– На все сто, – ответила я. – Если у него нет брата-близнеца.

– Братьев нет, так же как и сестер. И с глазами у него, по-моему, полный порядок.

Он вызвал на экран следующую фотографию. На ней Михаил был запечатлен на улице, входил в подъезд дома, обернулся и в этот момент попал в объектив фотоаппарата. На сей раз без очков, и на фото было отчетливо видно, что глаза у него карие. Затем появилась третья фотография, на ней Михаил в обществе красавицы-брюнетки сидел за столом, опять же без очков, глаза отливали небесной синью.

– Хамелеон какой-то, – пробормотала Сонька.

– Линзы, – сказала я. – Он меняет цвет глаз по своему усмотрению.

– С синими он так хорош, что оторопь берет, – развила тему Сонька. – А с карими вылитый змей-искуситель.

Вадим смотрел на экран с усмешкой, предпочитая помалкивать, зато папа решил вмешаться.

– Кто этот тип? – недовольно спросил он.

– Михаил Володин. Кличка Мигель. Редкая сволочь и садист. Торговля наркотиками, проституция и прочее. Кстати, очень любит баловаться ножичком. Так что труп в вашем багажнике вполне мог появиться с его подачи, резать на куски человека как раз в его стиле.

– Подожди, – заговорил отец. – Какое отношение к моей дочери может иметь какой-то бандит? Откуда он вообще взялся?

– В этом-то вся загвоздка. Он никак не может находиться в городе. Парень тут много чего успел наворотить, и долгое время ему это сходило с рук. Но год назад его малость прижали, то есть наш красавец прокололся, и у ментов наконец-то появился повод взять его за жабры. Не дожидаясь счастливого свидания с прокурором, он смылся и, по слухам, обретается в Лондоне. Являться сюда, находясь в розыске, глупо. Правда, он очень наглая сволочь. И в отваге ему не откажешь, а еще в звериной хитрости. По общему мнению, парень совершенно безбашенный. Но чтобы вернуться, нужен очень серьезный повод. Допустим, он сильно разозлился, оттого что ему пришлось свернуть бизнес в этом городе, и решил наказать обидчиков. Тех самых, кто сдал его ментам. Сдал его, кстати, кто-то из своих. Это делает мою мысль о его причастности к трупу в багажнике вполне вероятной. Мигель решил узнать, кто его предал, оттого Крайнову и пришлось несладко. Неясно, правда, почему предполагаемый предатель вдруг заинтересовал его именно сейчас. Хотя есть еще догадка. Некто Рыжак Степан Петрович, дядя авторитетный, в настоящее время лежит в больнице. Говорят, жить ему осталось всего ничего. Так вот, в свое время Рыжак Мигелю очень помог, говорят, их связывает большая дружба. Особо осведомленные утверждают, что Мигель ему вроде сына. А почтительный сын с папашей обязан проститься. Хотя сам я сильно сомневаюсь, что этот тип способен на человеческие чувства. Так что остается лишь гадать, что ему здесь понадобилось.

– Надо же, – заметила Сонька удрученно. – А я в него почти влюбилась. Вот уж правду говорят, внешность обманчива. Ему б каждый год хватать по «Оскару», а он какой-то наркобарон. Совсем люди себя не ценят.

Вадим усмехнулся.

– Откуда такая кличка? – задала я вопрос, продолжая разглядывать красавца-наркобарона.

– Ну, это понятно, – хмыкнула подружка. – На рожу его посмотри.

– Только этим и занята.

– Он же вылитый мачо.

– Он полукровка, – засмеялся Вадим. – Его отец кубинец. Учился в местном университете. Полюбил сокурсницу, она его. Потом любимый уехал на родину и забыл вернуться. Оттого у парня русские имя и фамилия. Через двадцать лет папаша одумался, приехал, и былая страсть вспыхнула с новой силой. В общем, хоть и поздно, влюбленные соединились и уехали на Кубу. Я думаю, мамаша попросту сбежала, сообразив, кого вырастила.

– Все это замечательно, – вернул нас к действительности отец. – Но мне хотелось бы знать, что этому типу нужно от моей дочери? Ко мне он тоже никаких претензий иметь не может, по крайней мере, я с трудом представляю, где и как наши интересы пересеклись.

– Девушки подобрали его на улице, так? – почесав за ухом, произнес Вадим.

– И трупа при нем не было, – кивнула Сонька.

– Они отправились в ресторан.

– И этот Мигель пообещал нам подарок. Вот скотина.

– Если он был без машины, следовательно, находясь в ресторане, переложить в багажник труп никак не мог. Значит, либо сделал это позднее, что попросту невероятно, либо раньше. Вопрос «зачем» остается в силе.

– И что нам делать с этим типом? – отец кивнул на экран.

– С ним лучше ничего не делать, – покачал головой Вадим. – Анину машину ребята почистят, потом бросят где-нибудь в городе, а вы заявите, что ее угнали. И чем скорее, тем лучше. Это на тот случай, если кто-то решил вас в игре задействовать. А потом надо только ждать и быть готовыми к любому развитию событий.

– Черт, – в досаде буркнул отец.

– Борис Викторович, поверьте, это самое разумное, что мы можем сделать.

– Остаются еще парни на джипе, – недовольно напомнил отец.

– Ну, с этими более-менее ясно. Мигеля ищут не только менты, но и многочисленные недруги. Кто-то заметил его в ресторане и сообщил, кому считал нужным. То, что девочек видели в его компании, плохо, но не страшно. Охрану я им обеспечу. Для того чтобы не создавать лишних сложностей, им лучше держаться вместе и Соне, если вы не против, пожить здесь.

– Я не против, – затрясла головой Сонька. – В родную квартиру мне совсем не хочется. Вот только бы вещички взять.

– Без проблем, – улыбнулся Вадим.

Через некоторое время вернулись его ребята, и моя машина отбыла в неизвестном направлении. Я посмотрела ей вслед с замиранием сердца и подумала: свидимся ли? Вадим, перед тем как уйти, сказал:

– Ментам сообщите, что поехали в торговый центр «Октябрьский», там парковка маленькая и всегда тачками забита. Вам надлежит прибыть туда через два часа. Машина будет стоять в переулке, но, как вы понимаете, недолго. Вы прогуляетесь по магазинам, потом позвоните ментам. Главное, место, где тачка стояла, хорошо запомните.

Я удрученно кивнула и закрыла за Вадимом дверь. Папа остался дома, ушел в кабинет и с кем-то разговаривал по телефону. Мы с Сонькой от безделья стали пить чай.

– Такой красавчик – и бандит, – печально заметила подруга. – Как думаешь, типы вроде него перевоспитанию подвержены?

– Ты его, что ли, перевоспитывать будешь?

– Я бы не против, – мечтательно закатив глазки, молвила она.

– Соня, ты дура.

– Я вот что думаю. Дядечку нам в багажник подсунули, пока мы в «Клеопатре» были. Этот самый Мигель и подсунул. Ага. Он был в зале. Просто мы его не заметили. И это его мысли Эсмеральда прочитала.

– Божье наказание, – фыркнула я. – Такого парня и не заметить?

– Мы ж на сцену смотрели и знать не знали, что творится у нас за спиной. Ты старательно воротила нос от Ильи и голову даже не поворачивала. Я, кстати, тоже. Точно, Мигель был в зале. Или в коридоре. Эсмеральда прочитала мысли, но не знала, от кого они исходят, потому что его не видела.

– Чтение мыслей – это просто фокус.

– Ты не можешь знать наверняка. Хоть сто раз скажи, что я дура, все сходится.

Я задумалась. Поверить, что Эсмеральда прочитала чужие мысли, я по-прежнему была не в состоянии, а вот что-то увидеть или услышать – она вполне могла. Я ведь тоже слышала обрывок разговора, который после произошедшего убийства кажется мне подозрительным.

Допустим, Мигель действительно был там, и труп в багажнике его рук дело, и появился труп в тот момент, когда машина находилась на стоянке возле «Клеопатры». Эсмеральда что-то заметила и решила припугнуть убийцу? Дура она, что ли? Кто ее знает. А если она брякнула это для разогрева публики, и тот же Мигель решил, что она чего-то там увидела, и убил ее? Вот это вполне вероятно. Мигель избавляется от возможного свидетеля… От «Клеопатры» до того места, где мы его подобрали, не так уж далеко, напрямую, дворами, можно преодолеть это расстояние быстрым шагом минут за пятнадцать. И он сел в машину, в которую подложил труп? Выходит, он просто идиот? Или в этом был какой-то смысл?

Смысл, хоть убей, не вырисовывался. Голова пухнет, а пользы никакой. А вот в подслушанном разговоре действительно что-то есть. Мужчина говорил тихо. О чем я подумала, услышав его голос? Это я сейчас фантазирую или мысль о том, что голос знакомый, действительно мелькнула? Нет, фантазирую. По крайней мере, никаких ассоциаций голос у меня не вызвал.

– Ты чего бормочешь? – удивилась Сонька.

– Пойду-ка я в душ, – ответила я.

Через два часа папа отвез нас к торговому центру. Заглянув в переулок, мы увидели мою машину, но подходить к ней не стали, отправились по магазинам. Папа уехал, положившись на заверения Вадима, что за нами приглядывают. Черный «БМВ» сопровождал нас до торгового центра и теперь пристроился неподалеку. Один из ребят Вадима шел за нами следом, это вселяло определенный оптимизм. В тот день магазины нас интересовали мало, Сонька предложила зайти в кафе, и тут мне позвонили на мобильный. Я взглянула на дисплей. Номер скрыт, но я ответила, вспомнив о Глебе Сергеевиче, и услышала:

– Привет, милашка.

Всего-то два слова, но мне их хватило, чтобы понять, кто звонит. Однако спешить с узнаванием я не стала.

– Здравствуйте, – сказала растерянно.

– Утро расчудесное, – продолжил веселиться мой собеседник. – А как настроение?

– Отличное.

– Серьезно? Я думал, у тебя забот по горло.

– Слушайте, а вы кто? – насторожилась я.

В ответ хохотнули.

– Я обещал тебе вчера подарок.

– Михаил? Разве я давала вам свой номер телефона?

– Конечно, раз я звоню.

– Куда вы так стремительно исчезли? Нам с подругой вас ужас как не хватало.

Сонька вытаращила глаза, потом припала к моей руке, чтобы слышать, что говорит Мигель.

– Значит, подарок ты еще не видела? – поинтересовался он.

– Вы серьезно? Что за подарок?

– С ума сойти… загляни в багажник, детка.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть?

– Ладно. – К тому моменту парень, что нас сопровождал, тоже припал к моей руке и выглядел так, будто маялся зубной болью. – Иду к машине.

– Иди, радость моя, иди.

Я развернулась и в самом деле направилась к выходу, парень и Сонька жались ко мне с двух сторон, точно рыбы-прилипалы. Прохожие то и дело на нас натыкались и смотрели с недоумением.

– Вы о подарке серьезно говорите? – щебетала я, добавив в голос сиропа.

– Конечно. Я честный парень.

– А как он в багажнике оказался?

– У меня масса талантов.

– А подарок большой?

– Килограммов на сто.

– Шутите?

– Вовсе нет. Сейчас увидишь.

В это время мы так ускорились, что успели покинуть торговый центр, свернули в переулок, и я завопила:

– Моя машина!..

– Твоя, твоя.

– Идиот, мою машину угнали. Мамочка… Соня, звони скорее в милицию.

Сонька потянулась к телефону, я покрутила пальцем у виска, и подружка тут же замерла «солдатиком».

– Что, в самом деле тачку угнали? – подал голос Мигель.

– Что же это делается, – верещала я, потом рявкнула: – Это ты называешь подарком, скотина?

– Эй, полегче, – сказал он и принялся хохотать. – Ну, дела… впрочем, так даже лучше.

– Да пошел ты…

– Деточка, как бы весело тебе сейчас ни было, тому, кто угнал твою тачку, будет еще веселей. – Он вновь захохотал, потом пошли гудки.

– Я не поняла, он что, у нас тачку угнал? – пролепетала Сонька и уставилась на нашего телохранителя. Тот моргнул и задумался.

– Кто звонил? – наконец произнес он.

– Если бы мы утром сообщили о встрече с Мигелем в милицию, они могли бы засечь его по мобильному и арестовать, – с величайшим сожалением подумала я вслух. – И нам бы подарили именные часы с кукушкой.

– Зачем тебе часы с кукушкой? – удивилась Сонька, а телохранитель спросил:

– Это какой Мигель? – И пошел пятнами. – Он тебе звонил? Быстро к Вадиму.

– У меня машину угнали! – заорала я. – Надо ментам звонить.

– Сумасшедший дом, – неизвестно кому пожаловался парень и стал звонить Вадиму, а я в милицию. Насчет сумасшедшего дома – это в самую точку. Зато когда приехала милиция, выглядели мы очень натурально: совершенно очумелыми. И даже некоторые расхождения в показаниях общей картины не портили. Две дуры-блондинки не могли точно сказать, как давно оставили машину и была она поставлена на сигнализацию или нет. Верный телохранитель, которого, кстати, звали Колей, отлично вписался в наш дуэт, продолжая хлопать глазами и загадочно мычать.

После непродолжительной беседы мы расстались с представителями правопорядка взаимно удовлетворенными. Сели в «БМВ», познакомились с Колиным напарником Володей и отправились в офис отца. Папа уже час как был на работе.

О звонке Мигеля Вадим узнал от того же Коли и с величайшим нетерпением ожидал нас в кабинете отца.

– Значит, он позвонил?

Я пересказала наш разговор, и папа вслед за мной посетовал, что утром мы не сообщили о нежданном знакомстве с Мигелем в милицию. Допустим, о трупе разумней было промолчать, но о вчерашнем инциденте на дороге вполне могли поведать, ну и о том, что ему предшествовало. И сейчас наркобарон уже сидел бы в наручниках и готовился остаток дней провести под присмотром.

– Если вам интересно мое мнение, – хмыкнул Вадим, – так я скажу: пусть его ловят менты, недруги и прочие граждане, кому это положено или жизнь не дорога.

– Мне этот мерзавец по барабану! – рявкнул отец. – Но он звонит моей дочери и запихивает трупы в багажник ее машины.

– Да, теперь в этом сомнений нет: труп его рук дело.

Мужчины замолчали, я хмурилась, а Сонька переминалась с ноги на ногу.

– Чепуха получается, – заговорил отец, обращаясь к Вадиму. – Ты сказал, что его ищут. Так зачем он звонит, всячески привлекая к себе внимание? Вот я, явился, ловите меня. Он что, совсем идиот?

– Черт его знает, – пожал плечами Вадим. – Но если он так делает, значит, видит в этом смысл.

– Жаль, что я его не вижу. И ты, судя по всему, тоже. Я бы очень хотел знать, при чем тут моя дочь.

– Не волнуйтесь, Борис Викторович. Разберемся.

– Да уж, сделай милость, – язвительно заметил отец, что было ему совсем несвойственно, и стало ясно, что происходящее выбило его из колеи.

– Папа, мы на работу поедем, – минут через пять произнесла я, не видя толка в своем присутствии здесь.

– Какая работа? – возмутился он. – Сидите дома.

Я потянула Соньку за рукав, и мы быстро оказались в коридоре, где к нам присоединился Коля. Вместе с ним мы отправились домой и до глубокой ночи изводили себя догадками и предположениями, в основном бесполезными.

На следующее утро Вадим вновь возник в нашей кухне, я была не в духе – жизнь совсем не радовала, и спросила сурово:

– Где моя машина?

– В Мельничном переулке, в тупике между гаражами, – бодро сообщил Вадим.

– Так, может, забрать ее оттуда?

– Ее же менты ищут.

– А найдут?

– Кто знает, – удивился он.

– Почему бы не помочь людям? Позвонить, к примеру.

– Пусть еще немножко поищут, и позвоним. Не беспокойся, за ней приглядывают.

– Нашла о чем переживать, – вмешался отец. – Сейчас машина тебе все равно не нужна.

– Папа, я не могу сидеть дома. У меня работа. И у Соньки, кстати, тоже. У нее квартальный отчет.

Папа махнул рукой:

– Возьми мою машину, я служебную вызову. Только ради бога… – Дослушивать я не стала и поспешила обрадовать Соньку, что домашний арест отменяется.

Через час мы были в офисе и разбрелись по кабинетам. Устроившись за рабочим столом, я с прискорбием поняла, что сосредоточиться на текучке не получается. Мысли перескакивали со звонка наркобарона на труп в багажнике и возвращались к пророчествам Эсмеральды. Чем больше я думала о погибшей девушке, тем стремительнее росла уверенность: как ни фантастичны утверждения Соньки о ее способностях, в словах Эсмеральды что-то было. Теперь мне казалось совершенно очевидным: ее смерть – следствие неосторожно произнесенных слов, а вовсе не ограбление.

Заглянув в кабинет подруги, я убедилась: работа ее занимает так же мало, как и меня.

– Идем обедать, – позвала я. Сонька с готовностью кивнула.

Обедали мы обычно в кафе напротив. Только перешли через дорогу, как подруга, схватив меня за руку, сказала:

– Смотри, Юрка.

И в самом деле, возле газетного киоска стоял ее двоюродный брат в компании девушки лет двадцати. Они то ли ссорились, то ли весьма бурно что-то обсуждали. Заметив нас, Юрка махнул рукой в знак приветствия и поспешил от девицы отделаться. Она с недовольным видом направилась в сторону универмага, а Юра к нам.

– Привет, – сказал он, целуя Соньку.

– Юрик, – запричитала она. – Прими мои соболезнования. – Юра нахмурился, что-то прикидывая, подружка пояснила: – Я имею в виду Эсмеральду, то есть Иру. Ужасное несчастье.

– Да уж, – согласился Юра. – Меня вчера полдня в ментовке мурыжили. Очень интересовались нашими отношениями, а еще больше тем, где я был в момент убийства. Слава богу, что в ресторан я не один приезжал. А когда ей какая-то сволочь дала по кумполу, находился в студии в компании пяти почти трезвых парней. Не то непременно бы на меня списали, уж я-то знаю, ментам лишь бы крайнего найти. А вы куда? Время вроде рабочее.

– Мы обедать, – ответила Сонька, кивая в сторону кафе. – Идем с нами.

– Пообедать я не против, только за твой счет, я сегодня на мели.

– Хорошо, за мой, – посуровела подруга. Такая доброта требовала объяснения, впрочем, ждать пришлось недолго. Сонька жаждала узнать кое-какие подробности жизни Эсмеральды. Мне они, кстати, тоже были небезынтересны, и я решила разделить с подругой затраты. В общем, мы отправились в кафе втроем.

Погода стояла прекрасная, весенний солнечный денек, в такое время находиться в помещении не хочется, вот мы и устроились на веранде, что выходила во двор. Двор был чистенький, с зеленой лужайкой, старой липой и небольшим фонтаном, очень радовавшими глаз. Вместо забора кусты шиповника, из-за них виднелась стоянка ресторана «Лебедь». Взглянув в том направлении, я подумала: в «Лебедь» стоит как-нибудь заглянуть, открылся ресторан недавно, и, по отзывам знакомых, кормили там прилично.

Сонька между тем, схватив меню, быстро сделала заказ, не проявив особого интереса к тому, что хотели бы съесть я или Юра. Хотя мои вкусы ей известны, братец же собирался поесть на халяву, а дареному коню в зубы не смотрят.

Не успела официантка отойти, как Сонька полезла к брату с вопросами.

– В милиции думают, что это ограбление?

– Не знаю, что они там думают, лишь бы ко мне поменьше цеплялись.

Конечно, неприятно, когда тебя подозревают, тем более в убийстве, но особой печали по поводу потери возлюбленной в голосе Юры как-то не чувствовалось.

– Ты давно знаешь Ирину? – задала я вопрос.

– Месяцев пять.

– Она действительно мысли читала? – влезла Сонька, Юрка хмыкнул:

– Не знаю, лично я во всю эту фигню не верю, но… Ирка уверяла, что чего-то там чувствует. Может, врала, а может… по ее словам, дар у нее открылся после сильнейшего стресса, в роду у нее якобы была провидица, сестра ее бабки. Ну, вот она и решила, что у нее там что-то открылось, у Ирки, я имею в виду. Я всю эту бодягу никогда не слушал. Ну, нравилось ей быть не такой, как все, так ради бога. Вот только чего ж она мысли убийцы не прочитала, когда он намылился ей по башке дать? Могла заорать хотя бы, глядишь, осталась бы жива.

Аргумент произвел на Соньку удручающее впечатление, а вот мне серьезным не показался, впрочем, в умение Ирины читать чужие мысли я по-прежнему не верила.

– Значит, по-твоему, ничего она прочитать не могла? – спросила Сонька с обидой.

– Откуда я знаю? – фыркнул Юрка, которого ее вопросы попросту достали. – Менты тоже всякую чушь спрашивали.

– И вовсе это не чушь. Ты знаешь, что она сказала во время выступления? В ресторане находится человек, задумавший убийство, а через полчаса после этого ее убили.

– Хорошо, что я в зале не сидел. Не то бы точно стал козлом отпущения. Тебе-то какое дело до всего этого? – задал он вполне здравый вопрос.

– Мы, можно сказать, ее труп обнаружили…

– А-а… Ну и что?

– Как – что? По-твоему, мы каждый день трупы находим? Хотелось бы разобраться.

– Ага. Давай.

– А ты любил ее? – вдруг спросила Сонька, ее хлебом не корми, дай поговорить о высоком.

– Не очень.

– Но ведь вы… – разочарованно начала подруга.

– Сонька, ты как маленькая, честное слово. Познакомился с девушкой. Симпатичная, и бабки водятся. А у меня их никогда нет. Она не жмотничала и часто меня выручала, в общем, мы были созданы друг для друга. Только любовь тут ни при чем.

– Все мужики свиньи, – сквозь зубы процедила Сонька, Юра согласно кивнул.

– Нормальные у нас были отношения, – заговорил он. – Честно. И Ирка девка хорошая. Хоть и с приветом.

– А чем она раньше занималась, до того, как дар открылся? – задала я вопрос.

– Работала в одной фирме, секретаршей. Потом ее из фирмы поперли, а тут дар. Ну и подалась в кабак фокусы показывать.

– Так все-таки фокусы? – нахмурилась я.

– Не знаю, – чуть ли не по слогам ответил Юра.

– А за что ее из фирмы уволили?

– Обвинили в тесной связи с конкурентами.

– А связь была?

– Была, теснее некуда. С мужиком она познакомилась и влюбилась по самые уши. Мужик крутой, с бабками, девицы от таких тащатся. Ирку послушать, так она о том, что любовник с ее хозяином был в контрах, знать ничего не знала, но шеф, конечно, не поверил и указал ей на дверь. А потом и любовник ее бросил. И осталась она у разбитого корыта. Хотела руки на себя наложить, тут как раз дар и открылся. – Юра нахмурился и головой покачал, сообразив, должно быть, что говорить в таком тоне о девушке, пусть и не очень любимой, не следует. – Если честно, когда я ее впервые увидел… короче, влюбился. Прямо как в романах пишут. Башню снесло. И я ей вроде нравился. Даже жить вместе хотели.

– И что помешало? – спросила я, внимательно наблюдая за ним.

– Она жить без него не могла. Без мужика этого, хоть он ее и бросил. Все разговоры только о нем. Какой он замечательный, какой умный… Даже причину придумала, почему он ее бросил: оклеветали ее недруги, а он поверил. Послушать дурочку, так выходит: он решил, что она с ним по заданию своего босса дружбу водила, шпионила то есть. Чушь. Он был старше ее лет на двадцать, захотелось молодого тела, а потом, девочка, гуд-бай. А может, правда мозги ей пудрил, чтоб чужие секреты узнать. Короче, поматросил и бросил. А Ирка сказки себе придумывала. Все надеялась. Я ее пробовал вразумить, без толку. Мне все это надоело, и я решил: пусть сохнет по своему бизнесмену. В общем, мы и расстаться не расстались, но и любви не случилось. Так, когда трахнемся, когда пива попьем.

– А как звали ее любовника? – спросила я.

– Понятия не имею. Она фамилию никогда не называла. Я спросил как-то из любопытства, она говорит: зачем тебе, ты ж его все равно не знаешь.

– Может, она фотографии хранила? – задала вопрос Сонька.

– Фоток его я тоже не видел, да и вряд ли он с ней фотографировался, он же наверняка женат, и если не дурак, то осторожничал.

– У кого она в то время работала, тоже не знаешь?

– Почему, знаю. Фамилия ее босса Павликов, фирма то ли «Контраст», то ли «Контакт». Хозяин из бывших бандитов, то есть переквалифицировался в бизнесмены. По мне, все бизнесмены – бандиты, еще Маркс сказал: «В основе каждого состояния лежит преступление». А классикам надо верить. Ирка не раз говорила, что легко отделалась: вышвырнули из фирмы, и все, а могли бы и укокошить.

– Так, может, и вправду, – насторожилась Сонька.

– Ага, думал, думал и надумал. Брось, чушь все это. Убил ее какой-нибудь наркоман из-за несчастной пары тысяч, что в ее кошельке были.

– А если все-таки…

– Вот только всяких идей не надо. У вас, баб, идей воз и маленькая тележка. Одна полчаса назад предлагала к ментам идти, стучать на бывшего Иркиного любовника. У нее тоже идея: что он Ирку прикончил.

– Ты кого имеешь в виду? – на этот раз насторожилась я.

– Иркину подругу, Верку Хлопову, вы ее видели. Прицепилась как банный лист… спасибо, я вчера у ментов нагостевался.

– С чего она взяла, что бывший любовник Иры виноват в ее смерти?

– Да бред. Якобы Ирка что-то такое о нем узнала. Она ж на нем повернутая была. Расспрашивала всех, кого могла, что да как. Надо Верке, пусть идет к ментам, да куда угодно. А я пас. Лишь бы меня не трогали.

Юрка сосредоточился на еде, которую нам минут десять как принесли, а мы с Сонькой сидели с постными лицами. Спрашивается, какое мне дело до чужого любовника с его тайнами, когда своих проблем выше крыши. Однако, несмотря на здравые мысли, любопытство зашкаливало.

– Верка – девица, с которой ты на улице разговаривал? – спросила подружка.

– Угу.

– А можно с ней встретиться?

– Встречайся на здоровье. Она в магазине работает, тут, за углом. «Сударь» называется. Только скажи на милость, тебе это зачем?

На этот вопрос ни я, ни подружка ответить не могли. Сонька вяло жевала, а я разглядывала фонтан и кусты шиповника, пока мое внимание не привлекли мужчина и женщина, появившиеся на стоянке ресторана «Лебедь». Сначала я увидела Николая Ивановича. Он вышел из служебного входа ресторана и сел в машину на водительское кресло. Это меня слегка удивило, потому что, как я знала, он предпочитал ездить с водителем. Время обеденное, и в том, что он заглянул в ресторан, не было ничего особенного.

Дверь служебного входа вновь открылась, появилась женщина и прямиком направилась к тачке Николая Ивановича, села рядом с ним, но машина с места не тронулась. Ну и что? Николай Иванович – мужчина одинокий, может встречаться с кем угодно. Вот только женщина показалась мне знакомой.

Я ковыряла вилкой в салате, продолжая поглядывать на машину. Минут через десять дама вышла и скрылась в ресторане. Так и есть. Темные волосы, лицо роковой обольстительницы – дамочка, с которой я столкнулась возле туалета в «Клеопатре». Сейчас волосы ее были стянуты в хвост на затылке, одета в элегантный бежевый костюм, в руках золотистая сумочка. Что ж, вкус у Николая Ивановича есть, а вот чувство самосохранения отсутствует, не то с подобной дамочкой он связываться бы не стал. Впрочем, внешность обманчива.

Между тем машина Николая Ивановича покинула стоянку и скрылась с глаз. Юрик довольно отвалился на спинку стула и потребовал пива, но Сонька ворчливо ответила:

– Перебьешься.

– Тогда я пошел, – усмехнулся он, чмокнул Соньку в нос, сказал: – Пока, сестренка, – и удалился.

– Верку навестим? – тут же зашептала подружка.

– Мне через полчаса надо быть в банке. На обратном пути, так и быть, заглянем к Верке.

В банк мы поехали на папиной машине, за нами следовал «БМВ» с охраной. Я было хотела позвонить отцу и сказать, чтобы ребята не особо усердствовали, днем нам вряд ли следует чего-то опасаться, но, вспомнив недавний звонок Мигеля, сочла за благо этого не делать.

Собственно, Соньке со мной ехать в банк было необязательно, но она совершенно не способна сейчас усидеть на работе одна. Опять же, Вадим советовал нам держаться вместе, не создавать трудности охране, хотя злодеи вряд ли рискнут ворваться в офис.

В банке мы пробыли дольше, чем планировали, а на обратном пути свернули в переулок, где находился магазин «Сударь». Если честно, я плохо представляла нашу встречу с подругой Ирины, как мы объясним ей свой интерес? Сомнительно, что она станет отвечать на наши вопросы. Но Сонька заявила: «Положись на меня» – и решительно направилась к магазину.

«Сударь» специализировался на продаже мужских костюмов. Небольшой торговый зал был пуст, не считая двух продавщиц, одна из которых отчаянно зевала возле прилавка, а другая разгадывала кроссворд.

– Здравствуйте, – сказала Сонька. – Вера сегодня работает?

– Вера! – заголосила зевавшая девица, заглянув в распахнутую дверь, которая вела то ли в коридор, то ли в подсобку.

На ее зов появилась девушка, которую мы не так давно видели в компании Юры, и теперь с удивлением смотрела на нас, ожидая объяснений.

– Я сестра Юры Серова, – бойко начала Сонька. – Хотела бы с вами поговорить.

– О чем? – Удивление на лице девушки лишь увеличилось. Сонька перевела взгляд на ее сослуживицу, и Вера сказала: – Я покурить выйду.

Девушки на ее слова никак не отреагировали. Мы втроем вышли из магазина, свернули за угол, здесь была скамейка, но Вера осталась стоять, скрестила руки на груди и произнесла:

– Ну, в чем дело?

– Дело в вашей подруге, – заговорила Сонька. – Ирине Емельяновой. Вечером, когда ее убили, мы были в «Клеопатре». – Далее Сонька изложила свою версию: погибла Ира потому, что во время представления прочитала мысли потенциального убийцы.

– Она действительно умела мысли читать? – спросила я.

– Ну… иногда у нее получалось, – неохотно ответила Вера. – Она говорила, если звезды к тому располагают. А со звездами никогда наверняка не знаешь. Еще говорила, что мысли близких людей читать не может, это запрещено.

– Кем? – опешила Сонька.

– Не знаю. Слушайте, она с прибабахом была, это точно. Вроде как не от мира сего. Но человек хороший. Ее послушать, все вокруг добренькие и несчастненькие, только им об этом напоминать надо. В ресторане ей платили прилично, публика валом валила ее сеансы смотреть, чего еще надо?

– Значит, все-таки фокус, – недовольно вздохнула Сонька. – И убил ее грабитель.

– Может, и грабитель, – кивнула Вера.

– Юра сказал, у вас есть своя версия, – вмешалась я.

– Может, и есть.

– И вы хотели идти к следователю.

– Хотела. Вот только не знаю, будет ли толк.

– Это касается ее бывшего любовника? Вы его имя знаете?

– Нет. Ирка все секретничала. У него репутация, то да се. Женат небось, вот и все секреты. Сволочь, бросил ее, когда Ирку с работы поперли. Из-за него поперли. Я думаю, он с ней любовь крутил, потому что она у Павликова работала. А когда выгнали, помахал ей ручкой, у него таких, как она, штабеля у двери.

– Но если вы правы, непонятно, зачем ему желать ее смерти. Вы ведь считаете, что он причастен к ее убийству?

– Не говорила я такого. Но на месте ментов тряхнула бы этого гада как следует.

– Юра сказал, что после того, как любовник ее бросил, Ира стала интересоваться его делами и могла что-то такое узнать…

– Не делами его она интересовалась, а им самим. Она ни о чем ни думать, ни говорить не могла, только о нем.

– И ни разу даже имени не назвала? Откуда такая скрытность? Подруги обычно откровенничают. Сколько они были знакомы?

– Месяца три, может, больше. Я его видела однажды. Мы с Иркой с дачи возвращались, он позвонил и встретил нас на вокзале. Мужик ей в отцы годился, хотя видный такой и, ясное дело, с бабками. Тачка дорогая, сам одет с иголочки. Выглядел клево и к ней относился хорошо. А потом раз – и бросил. Сказал, ты молодая, тебе замуж выходить надо. Вот гад. Носит же земля таких уродов. У него и в мыслях не было относиться к ней серьезно. Так, романчик на стороне, пока женушка в салонах прохлаждается.

– Ирина говорила, что он женат?

– Не говорила. Но, ясное дело, женат, в сорок-то с лишним лет. И разводиться не собирался, ему и так хорошо было. А она-то дура…

– Я так и не поняла, что такого она могла о нем узнать, – вернулась я к интересовавшей меня теме.

– Я знаю одно: что-то она точно раскопала. А началось все месяца два назад. Мы в кафе сидели, встретили знакомую Ирки, она раньше в «Клеопатре» работала, потом ушла в «Карусель». Они начали болтать, что да как, я в туалет отлучилась. А когда вернулась, девица уже ушла, а Ирина задумчивая такая была и вроде даже испуганная. После этого и пошло: чего-то она все искала… И мне заявила: ее любимый в опасности.

– В опасности? – растерялась Сонька.

– Ага.

– Чего ей так за него переживать, если он ее бросил?

– Бросить-то бросил, но она все равно считала, что он лучше всех на свете. Такая дура…

– А как девушку из «Карусели» звали?

– Вика. Фамилии не помню, хотя Ира ее называла. Простая какая-то фамилия. На прошлой неделе мы с Иркой встретились, и она говорит: кто-то был у нее в квартире. Замок не сломан, ничего не украли, но вещи не так лежат. Я говорю, иди в милицию. А она мне: я должна сначала поговорить с любимым, она только так его и называла. Он сейчас, видите ли, занят, но на следующей неделе обещал с ней встретиться. Уж теперь вряд ли.

– Дела, – молвила Сонька, с сомнением поглядывая на меня.

– Следователь с вами беседовал? – задала я очередной вопрос.

– Нет. Я думаю, идти мне к ним или нет?

– Конечно, идти, – кивнула Сонька.

– А если Ирку грабитель убил и любовник ни при чем? С головой-то у нее точно проблемы были. Просто наказание какое-то. Ладно, мне пора.

Она направилась в магазин, а мы к машине, которая была припаркована неподалеку.

– Эй, – вдруг позвала Верка, мы дружно обернулись. – Это ваша тачка? – спросила девушка.

– Да, – ответила я.

– Черт, – выругалась она и бросилась в магазин, оставив нас гадать, что это вдруг на нее нашло.

Мысль эта не давала мне покоя. Сонька поглядывала на меня, не решаясь заговорить. Однако вскоре не выдержала:

– Куда ты несешься точно угорелая?

– Помолчи, – отмахнулась я. Наш офис остался далеко позади, место назначения я видела смутно.

– Ты думаешь то же, что и я или у меня просто крыша поехала?

Я все-таки притормозила и посмотрела на подругу:

– А что ты думаешь?

– Не трудно догадаться. Вера сказала, что видела любовника Эсмеральды. И его тачку тоже.

– Хочешь сказать…

– Ладно, у меня глюки, – пожала плечами Сонька.

– Ты считаешь, что этим самым любовником мог быть мой отец? – спросила я с насмешкой. На Соньку я злилась зря, вполне логично такое предположить, ведь Верка чересчур эмоционально отреагировала на мою машину, точнее, на машину отца. – Допустим, – вздохнула я. – И что дальше?

– Ничего, – вновь пожала плечами подруга. – Действительно, ничего. Твой папа мог встречаться с кем угодно. Слава богу, Эсмеральда совершеннолетняя. Какое это может иметь отношение к тому, что с ней случилось?

Я припарковалась возле магазина и теперь разглядывала площадь впереди, нервно барабаня пальцами по рулю.

– Давай начистоту, – решилась я. – Если верить девушке, Эсмеральду убили потому, что она интересовалась делами своего любовника.

– Девчонка могла нафантазировать. И что скрывать твоему отцу? Я имею в виду, что такого особенного? Лично мне в голову ничего не приходит. Конечно, ты своего папу лучше знаешь, но по мне, так это просто бред.

– Надеюсь. И все же… Помнишь, когда мы рассказали об убийстве, они с Николаем Ивановичем как-то странно переглянулись.

– Не выдумывай. Хотя… допустим, отец был знаком с Ириной, о чем Николаю Ивановичу известно. И вдруг ты говоришь, что девушку убили. Естественно проявить беспокойство. Дядя Боря не хотел, чтобы ты знала, как он проводит время, и предпочел промолчать. Вполне разумно. Разве нет?

– Не знаю. Соня, у меня на душе кошки скребут. Ведь Ирина сказала, что ее любимый в опасности.

– Если честно, у меня тоже кошки скребут, – сказала Сонька.

– Поехали к отцу, – заводя машину, предложила я.

– Лучше поговорить с ним вечером, когда ты немного успокоишься, – вздохнула подружка.

Конечно, я вовсе не уверена, что папа имеет какое-то отношение к погибшей девушке, но, начни я его расспрашивать, само собой получится, будто в чем-то его подозреваю. Однако голос разума затих и более меня не беспокоил.

Мы подъехали к бизнес-центру, где находился офис отцовской фирмы. На стоянке увидели его служебную машину, рядом машину Николая Ивановича. Значит, оба здесь.

– Мне с тобой идти? – вздохнула Сонька.

– Лучше тут подожди.

Я направилась к центральному входу. Водитель Николая Ивановича читал газету, распахнув дверь «Мерседеса» и откинувшись в кресле. Ему было лет сорок, работал он у Правдина много лет, по крайней мере, другого водителя я не припомню. Звали его Гена, Геннадий Петрович, он был известен большой суровостью к женскому полу. Его жена, прожив с ним в любви и согласии десять лет, ушла к его младшему брату, что явилось для Геннадия Петровича полной неожиданностью. С тех пор всех женщин он считает лгуньями и распутницами. Длительное общение с Николаем Ивановичем, который предпочитал молодых девушек, это его убеждение лишь укрепило. Но на меня его недоброжелательность не распространялась. Заметив меня, Геннадий Петрович улыбнулся и отбросил газету в сторону. Его безусловным достоинством, с точки зрения Правдина, была молчаливость. Он умел хранить секреты, но с теми, кого считал «своими», поболтать не отказывался.

– Здравствуйте, – сказала я и помахала ему рукой.

– Ты к отцу? – спросил Геннадий Петрович, выходя из машины. – Лучше повремени.

– У них совещание? – подходя ближе, поинтересовалась я.

– Вроде того… ЧП в городе, – понизил он голос.

– А что случилось?

– Сегодня утром убили Павликова.

– Это какой Павликов? – нахмурилась я, вспомнив фамилию бизнесмена, у которого когда-то работала Эсмеральда.

– Всеволод Вельяминович, конкурент наш, царствие ему небесное. Мой-то как услыхал сегодня по радио, так к твоему отцу и помчался, хотя вроде в Москву ехать собрались. Такие дела.

– Павликова убили? – бестолково переспросила я.

– Ага. В новостях сказали. Застрелили утром возле дома, когда он на работу поехал. Говорю, ЧП, давно у нас бизнесменов не стреляли. И нате вам.

– Вы говорите, он наш конкурент?

– Конкурент, – смутился Геннадий Петрович. – Всему городу известно, чем он занимался до того, как бизнесменом стал. Должно быть, кто-то из бывших дружков сильно осерчал. А ты была в «Клеопатре», когда там гадалку убили? – Он решил сменить тему. – Вот ведь тоже… считай, в центре города, и охрана рядом, а девчонка погибла.

– Вы с ней были знакомы? – осторожно спросила я.

– Нет, конечно. Иваныч про убийство сказал. Мы ведь в тот вечер тоже там были, хозяин то есть.

– Николай Иванович был в «Клеопатре»? – нахмурилась я. – Я его не видела.

– Ужинать заезжал. Я-то тебя видел, ты мимо проехала, а я в машине ждал. Хозяин один ужинал, вернулся быстро, наверное, вы с ним разминулись. Мы уехали, а уж девчонку потом нашли.

– Вы в Москву с утра собирались? – задала я вопрос.

– Нет, к обеду хотели. Но как новость услышали, сразу сюда.

– А часа два назад Николай Иванович куда ездил?

– Никуда, – удивился Гена. – Все время в конторе был. В два мы с Эммой в налоговую ездили, на служебной машине, Иваныч попросил, а он все время здесь. Почему ты спросила?

– По-моему, я его в ресторане видела. В «Лебеде». Мы с Сонькой обедали, а он к машине шел с какой-то женщиной. Очень красивая, волосы длинные, темные.

– Темные? – добродушно хмыкнул Геннадий Петрович. – Ты обозналась. Мы все больше по блондинкам.

– Странно, я была уверена, что это Николай Иванович. И женщину я в «Клеопатре» видела в вечер убийства.

– Я всех его пассий знаю, – покачал головой Геннадий Петрович. – Рыжие были, и серо-буро-малиновые тоже. А чтоб темная да с длинными волосами, такой – нет. Да он весь день в конторе, решают, как дальше жить. В бизнесе как на войне, для кого горе, а кому-то открывающиеся перспективы.

– Пожалуй, к отцу в самом деле идти сейчас не стоит, – вздохнула я и вернулась к машине.

– Чего тебе Гена сказал? – с любопытством спросила Сонька.

Я облизнула губы, вздохнула и, глядя на нее, выпалила:

– Павликова убили.

– Мы его знали? – Тут Сонька нахмурилась и даже лишилась на некоторое время дара речи. – Это тот самый…

– Тот самый.

– А кто убил?

– Знать бы ответ на твой вопрос.

– Подожди, это что же получается, – заволновалась Сонька. – Два дня назад убивают Ирину, которая у него работала, а сегодня его самого?

– Странное совпадение, правда? Хотя уволили ее довольно давно, и это действительно может быть совпадением. Но если учесть, что Ирина пыталась узнать какие-то тайны своего любовника…

– О господи, Нюся, давай прекращать все это.

– Что «все»? – усмехнулась я.

– Мне не нравится, что мы подозреваем твоего папу.

– А мы его подозреваем?

– Вот характер, – в досаде плюнула Сонька. – Он твой отец.

– Вот именно. Ладно, поехали.

– Куда?

– На работу. Гена сказал, что в вечер убийства Николай Иванович ужинал в «Клеопатре».

– Час от часу не легче, – всплеснула подруга руками. – Ну и что? Он же один живет, где ему еще ужинать, как не в ресторане, и почему бы не в «Клеопатре».

– Но мы его там не видели, хотя Гена утверждает, что в тот момент, когда мы с тобой подъехали, он был в ресторане.

– И что?

– Я слышала разговор, довольно странный, если не сказать подозрительный. Говорил мужчина тихо, голос я могла и не узнать. А ты обратила внимание на человека, который шел к выходу, стараясь, чтобы не видели его лица. Он тебе знакомым не показался?

– Я его мельком видела… нет, не показался. Хотя черт знает… Допустим, это Николай Иванович, ты ведь на него намекаешь? Что дальше?

– Дальше я столкнулась с женщиной возле туалета, стервозного вида дамочка без возраста. Она на меня как-то странно посмотрела.

– Тебя послушать, кругом одни подозрительные личности. Что на тебя нашло?

– Сегодня, когда мы обедали, Николай Иванович вышел из «Лебедя» и через пару минут к нему в машину села та самая женщина. Это совершенно точно. А Гена говорит, Николай Иванович, услышав об убийстве, вернулся в офис, а его отправил в налоговую на служебной машине.

– В «Лебеде» он на своей тачке был? Ну, заехал перекусить. Не пиццу же ему в офис заказывать. Даже если у него было свидание с этой бабой, что с того?

– Допустим, он не хотел, чтобы об этом свидании знали, – не очень уверенно произнесла я.

– Допустим. Допустим даже, что в «Клеопатре» был он и ты слышала его разговор с этой бабой. Что дальше?

– А сегодня утром убили Павликова.

– Все, хватит, – нахмурилась Сонька. – У тебя крыша поехала.

Оказавшись в своем кабинете, я попробовала сосредоточиться на работе. Мне это почти удалось. Правда, кое-какие мысли все еще надоедливо возвращались, а потом мне стало стыдно: я что, действительно подозреваю отца? В чем, интересно? Ну, знал он Эсмеральду, был ее любовником, а потом бросил. Возможно, как раз и бросил оттого, что она работала секретарем у его конкурента. Хотя, по словам Веры, сначала Ирину с работы уволили, а уж потом и он предложил ей расстаться. Способен папа использовать девушку в каких-то своих целях, а затем оставить? У него репутация порядочного человека, и у меня никогда не было повода в этом усомниться. Хотя о его отношениях с женщинами мне вообще ничего не известно. Иногда даже лучшие из мужчин ведут себя как последние свиньи. Если бы не слова Ирины о том, что ее любимому грозит опасность, я бы выбросила эту историю из головы. Впрочем, девушка могла и фантазировать.

Зазвонил мобильный, я буркнула:

– Да. – И услышала:

– Здравствуйте, Анна, это Глеб. – Я, признаться, растерялась. Была уверена, что он не позвонит, хоть и надеялась.

– Здравствуйте, – собравшись с силами, ответила я.

– Как ваши дела? Больше никаких приключений?

– Бог миловал. Я рада, что вы позвонили, – не совсем к месту сказала я. Мне показалось, он усмехнулся.

– Если честно, я не уверен, что поступаю правильно.

– А причина?

– Ну… разницы в возрасте вполне достаточно.

– Разница в возрасте мало кого останавливает.

– Наверное, я несовременен. Что ж, очень рад, что у вас все в порядке.

Ясное дело, сейчас он скажет «до свидания», а мне этого совсем не хотелось.

– Вы позвонили только для того, чтобы в этом убедиться? – поспешно спросила я.

– Глупо врать. Не только.

– Зачем еще?

– Сейчас наберусь отваги и приглашу вас поужинать. Как вам эта идея?

– Вы приглашайте, а я подумаю.

– У вас характер.

– Это плохо?

– Напротив. А не поужинать ли нам сегодня вместе?

– С удовольствием. Где, когда?

– Выбор за вами. Я освобожусь часов в шесть.

– До шести я буду на работе.

– Я за вами заеду. Можно?

– Адрес запишите.

– Я его знаю.

– Серьезно?

– Конечно. Вчера я весь день мучился сомнениями: позвонить или нет, и попытался побольше о вас узнать.

– Вечером расскажете.

– Непременно. Значит, в шесть?

Мы простились, я отложила мобильный в сторону, сама удивляясь своему волнению.

Не могу сказать, что Глеб полностью завладел моим воображением. Внешность у него самая обыкновенная, да и разница в возрасте, если честно, все-таки смущает. Но, несмотря на это, я ждала его звонка, и теперь предстоящее свидание очень меня занимало. Наверное, все дело в том, как мы познакомились. Вот уж не думала, что я такая романтичная натура. Говорят, девушки подсознательно выбирают мужчин, похожих на их отцов. Встретимся, присмотрюсь к Глебу получше. Вполне возможно, он покажется мне совсем неинтересным и даже скучным. Я не знаю, женат ли он, но соглашаюсь встретиться. Кажется, меня это нисколько не смущает.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет влетела Сонька. Произнести ничего не смогла и только тыкала пальцем в телефон на столе. Признаться, у меня мелькнула мысль: что, если в багажнике появился еще один труп?

– Где эта гребаная охрана? – вдруг рявкнула она.

– А…

– Звони, – заявила Сонька.

Тут дверь распахнулась шире, и в кабинет, слегка подвинув подружку, вошел молодой человек в кругленьких очочках, благообразный и румяный. Пока я гадала, в чем дело, из-за его спины возник еще один, на голову выше, в пиджаке поверх черной футболки и с очень неприятной физиономией. Она показалась мне вдвойне неприятной, когда я сообразила, что не далее как позавчера мы встретились с ним на дороге и вел он себя скверно. Правда, сейчас он стоял со скучающим видом, сцепив руки и разглядывая что-то под ногами.

– Приличные люди стучат, прежде чем войти, – сказала я.

Очкарик расплылся в улыбке:

– Анна Борисовна, ради бога, простите нас за вторжение. Очень, очень важное дело.

– Вот этот гад… – возвысила голос Сонька, ткнув пальцем в здоровячка.

– Вышло недоразумение, – сладким голосом перебил ее очкарик. – Витя, кстати, пришел извиниться.

Очкарик уставился на своего спутника, и мы тоже. Тот поднял голову, хмыкнул и произнес презрительно: «Извиняюсь», – прошел и сел на свободный стул.

Словно не замечая этого, очкарик развел руками, пухлыми, с короткими пальцами, и сказал:

– Надеюсь, теперь у вас претензий нет?

– Есть. Катитесь оба.

– Как грубо, – попенял мне очкарик, прошел и тоже сел на стул. – У нас к вам несколько вопросов.

– Хотите, чтобы я вызвала милицию?

– Вы можете это сделать, но я бы на вашем месте торопиться не стал. Ответить на вопросы вам все равно придется, лучше, если разговор пройдет в атмосфере дружбы и взаимопонимания. Для вас лучше, Анна Борисовна.

– Ты погрози еще, скотина, – усмехнулась Сонька. – Здесь вам не темный переулок…

– Не всегда же вы будете здесь, – склонив голову набок, с улыбкой ответил очкарик.

Я кивнула Соньке, она отошла к окну, взяв телефон с моего стола, очкарик наблюдал за этим с насмешкой.

– Что за вопросы? – стараясь говорить спокойно, спросила я.

– Мужчина, который был с вами в ресторане…

– Мигель?

Визитеры переглянулись.

– Значит, вы хорошо знакомы, – протянул очкарик.

– Ничего подобного, – возразила я, злясь на себя за опрометчиво сорвавшееся с языка имя, точнее, прозвище. – Мы познакомились как раз в тот вечер, у него якобы сломалась машина, и он нас попросил его подвезти. Потом предложил поужинать. Отправился в туалет и исчез. Правда, успел расплатиться. Назвался Михаилом, сказал, что приехал из Питера. Это все, что мы знали на тот момент. Потом появились ваши друзья, – я кивнула в сторону верзилы.

– Вы сказали «Мигель», – вкрадчиво произнес очкарик.

– Точно. Вы знаете, кто мой отец?

Очкарик кивнул.

– Ему не понравилось, что какие-то психи разговаривают со мной грубо да еще грозят. Так как ваши друзья заполошно орали «где он», мы предположили, что интересует их Михаил. Он и моего отца заинтересовал. Оказалось, Михаил хорошо известен правоохранительным органам и в настоящее время находится в розыске.

– После того памятного вечера он не давал о себе знать? – спросил очкарик, внимательно наблюдая за мной, должно быть, мнил себя психологом.

– Нет. Если такая мысль придет ему в голову, я непременно сообщу об этом в милицию.

– Не спешите этого делать, лучше позвоните мне. – Он положил на стол карточку, на которой были записаны телефон и имя: Олег Игоревич Паньков, что совершенно не объясняло его появления здесь.

Не успела я ответить, как в кабинет ввалилась моя охрана, парни выглядели возбужденными и слегка запыхавшимися.

– Спокойно, господа, – произнес Олег Игоревич. – Мы просто беседуем.

Я кивнула, подтверждая его слова, знать не зная, как вести себя в данной ситуации. Игнорируя вновь прибывших, очкарик обратился ко мне:

– Ваш знакомый случайно ничего не оставил в машине?

Вопрос меня озадачил. Он что, труп имеет в виду? Мы с Сонькой переглянулись.

– Оставил? – нахмурилась я.

– Видите ли, Анна Борисовна, при нем могла быть некая вещь, которую он не рискнул носить с собой.

– В таком случае он вряд ли сообщил бы мне об этом.

– Логично. Мы можем осмотреть вашу машину?

– Нет.

– Жаль.

– Мне тоже. Мою машину вчера угнали.

– Вот как… – очкарик кивнул и задумался. – Что ж, спасибо, что уделили нам время. На всякий случай предупреждаю: Мигель неподходящая компания для такой девушки, как вы.

– Я сообразительна.

– Не сомневаюсь.

Тут дверь вновь распахнулась, и в комнату вошел Вадим. Очкарик, увидев его, едва заметно усмехнулся.

– У нас нет претензий к девушке, – заявил он. – Надеюсь, у вас к нам тоже. Если ее и стоит защищать, то не от нас.

Очкарик поднялся и пошел к двери, здоровячок за ним. Вадим посторонился, дав им возможность выйти.

– Что за типы? – переведя дух, спросила я.

– Опасные, – усмехнулся Вадим. – Хоть и выглядят придурками. – И повернулся к своим парням: – Ну что, герои?

– Вадим Сергеевич, мы и подумать не могли…

– А вас никто думать не просил. Вам было сказано: с девушек глаз не спускать.

Он досадливо покачал головой и удалился, вслед за ним и наша охрана.

– Да, – вздохнула Сонька. – Житуха у нас пошла расчудесная, чудит и чудит. Ты что-нибудь понимаешь?

– Им нужен Мигель. И, по их мнению, он мог что-то оставить в машине.

– Им нужен мертвый дядечка? – ахнула Сонька.

– Вряд ли. Вадим сказал, что у погибшего был компромат на кое-кого из местных бандитов. Как человек цивилизованный, он мог доверить сведения диску или флешке, – предположила я.

Сонька кивнула:

– Надеюсь, об отсутствии к нам претензий очкарик говорит серьезно. Хоть и улыбался ласково, но выглядит он даже противней своего дружка.

С этим я не могла не согласиться.

Выпив чаю, мы с Сонькой понемногу успокоились, и она отправилась в свой кабинет. Я занялась срочной работой и через некоторое время, взглянув на часы, с удивлением поняла: уже половина шестого, значит, съездить домой и переодеться я не успею.

Я подошла к зеркалу и придирчиво оглядела свой наряд. Знать бы, что мне предстоит ужин в ресторане, не стала бы надевать этот костюм. Хотя он подчеркивает достоинства фигуры. И, если не придираться, выгляжу я очень неплохо. «Надо предупредить Соньку», – решила я и отправилась к ней.

– Я с тобой, – заявила подруга, услышав, что я ужинаю с Глебом.

– Что он подумает, если я тебя притащу?

– Ладно. Поезжай. Мне-то что делать, домой отправляться или к тебе?

– Лучше ко мне.

– И я думаю, что лучше. Сегодняшний очкарик тоску на меня нагнал. Угораздило же подобрать на улице наркобарона. Кому расскажешь, не поверят.

– Ты лучше помалкивай.

Я вернулась к себе, подошла к окну и возле дверей офиса увидела знакомую машину. Схватила сумку и поспешно покинула здание. Глеб Сергеевич вышел меня встречать, на этот раз он был один, что меня несколько удивило. Хотя, может, он только поздним вечером с охраной ездит в поисках девиц, попавших в беду.

– Вы очень красивая девушка, – вместо приветствия сказал он с улыбкой.

– Да, мне говорили, – кивнула я. Он улыбнулся еще шире, а я засмеялась.

– Прошу, – распахнул дверцу Глеб Сергеевич. Я села, он устроился рядом. – Я заказал столик в итальянском ресторанчике на Гороховой, надеюсь, вы не против?

– Неважно где, важно с кем, – ответила я, и мы опять засмеялись. – А где ваша охрана?

– Кто? – не понял Глеб.

– В прошлый раз вы были не один.

– А-а… Молодой человек, которого вы приняли за охранника, начальник финансового отдела в моей фирме. Второй – мой водитель. Позавчера мы возвращались с делового ужина. Я еще не достиг таких высот в бизнесе, чтобы носа из дома не высунуть без парочки мордоворотов.

– Но вы к этому стремитесь?

– Вовсе нет. Меня вполне устраивает настоящее положение дел. Кстати, у нас на хвосте черный «БМВ».

– Пришлось рассказать папе о наших приключениях. Результат вы видите.

– Ваш папа разумный человек, – кивнул Глеб.

– По телефону я не успела спросить. Глеб Сергеевич, вы женаты?

Он улыбнулся.

– Мой ответ очень важен?

– Конечно. Может, не стоит вам тратить на ужин свои деньги, а мне свое время.

Теперь он засмеялся.

– Нет, я не женат. Развелся больше шести лет назад. Жена не могла иметь детей.

– Серьезная причина, – кивнула я и против воли усмехнулась.

– Не для меня, – спокойно сказал он. – А вот для нее это стало навязчивой идеей. Примерно трижды в день жена заявляла, что я найду себе какую-нибудь девицу, она родит мне ребенка, и я к ней уйду. В конце концов у меня создалось впечатление, что она только об этом и мечтает.

– И вы нашли девицу?

– Развелся с женой. Она, кстати, быстро вышла замуж за вдовца с двумя детьми. Так что у нашей истории вполне счастливый конец.

В небольшом зале почти все столы оказались свободными. В ожидании заказа мы пили вино и беседовали. Глеб Сергеевич рассказал, что перебрался в наш город пять лет назад, а я порадовала его тем, что родилась в том самом городе, откуда он приехал.

– Надо же, какое совпадение, – заметил он, но мне показалось, совпадение его ничуть не удивило, впрочем, он сам сказал, что наводил обо мне справки. Весьма предусмотрительно. Интересно, что ему обо мне рассказали? Единственная дочка богатого папы, взбалмошная красотка, у которой нет постоянного приятеля? То есть приятелей как раз сколько угодно…

– Аня, вы не против, если мы перейдем на «ты»? И, ради бога, не называйте меня по отчеству, для вас я просто Глеб.

Я кивнула, и разговор плавно потек дальше. Глеб мне нравился. Конечно, странно было «тыкать» мужчине намного старше меня, да и беспокойство одолевало: найдем ли мы общие темы для разговора?

Вот об этом я волновалась напрасно. Через час выяснилось, что с Глебом можно говорить обо всем на свете. Он был прекрасным собеседником. Ясное дело, он желал произвести впечатление, но это было скорее плюсом. Старается, значит, неспроста, выходит, я ему нравлюсь.

Он пару раз, словно нечаянно, коснулся моей руки, и мне это было приятно. Вместо того чтобы ужинать, мы увлеченно болтали, и теперь свою ладонь с моей он не убирал. Так мы и сидели, вытянув руки и глядя друг на друга. «Неужто я влюбилась?» – в легком замешательстве думала я. Может такое быть? Ни с того ни с сего? Я его совсем не знаю… Ну и что? Как будто влюбляются только в хороших знакомых. Как раз наоборот. В Сережу я влюбилась, наслушавшись Сонькиных рассказов. Глупости, никто не знает, как и почему это происходит. Живешь себе – и вдруг… Глеб не красавец и по возрасту мне совсем не подходит. Выглядит молодо, но ему точно за сорок. В зрелые годы мужчины не теряют головы при виде красоток. У таких, как Глеб, на первом месте бизнес, на втором и третьем тоже бизнес. А я на каком? Ты еще даже в списке не значишься, так что успокойся. Интересно, что он думает… вот сейчас, когда рассказывает смешную историю, приключившуюся с ним в Испании прошлым летом. Возьму и спрошу… Я взяла и спросила. Глеб слегка растерялся, потом вздохнул:

– Честно?

– По возможности. Но о моем самолюбии все-таки помни.

– Ну… думаю, что ты с норовом и с тобой нелегко. Расслабиться не дашь, никогда не знаешь, что ты выкинешь в следующую минуту… Вот как сейчас, к примеру. На самом деле я думаю: на кой черт ты позвонил, ты ж ей в отцы годишься, сидишь, перья распушил. Она посмеется немного и уйдет, а ты будешь страдать на старости лет.

– Правда будешь страдать? – улыбнулась я.

– А что еще останется?

– В такое трудно поверить.

– Я слишком стар, чтобы влюбиться?

– Разве дело в возрасте? – удивилась я. – Влюбиться легко, а вот любить… моя бабушка говорила, для этого талант нужен. Кто-то может, кто-то нет.

– Насчет таланта не знаю, но второй день у меня такое чувство, будто я и не жил до этого времени…

– Куда это нас занесло? – улыбнулась я.

– Ты спросила, я ответил, – пожал он плечами. – Впредь буду осмотрительнее.

Он убрал руку, а я испугалась, что его обидела.

– Я рада, что ты позвонил. Если бы ты этого не сделал, я бы сама попыталась тебя разыскать.

– Поверю на слово.

Между тем народу в зале прибавилось, теперь почти все столики были заняты. За фортепьяно появился музыкант и стал наигрывать что-то меланхоличное.

– Пригласишь меня танцевать?

– Если не боишься, что отдавлю тебе ноги. Танцор из меня никудышный.

– Так это ж здорово.

Он засмеялся, покачав головой:

– Провоцируешь?

– В меру сил.

– Ладно, идем танцевать, вполне законный повод заключить тебя в объятия.

В его объятиях мне понравилось. Думаю, продолжая в том же духе, мы бы довольно скоро покинули ресторан и оказались в одной постели. Но тут мой взгляд натолкнулся на парочку за столом у окна, и мысли потекли совершенно в другом направлении. В компании мужчины лет тридцати пяти, длинноносого и лысоватого, сидела красавица-брюнетка с лицом злодейки из комиксов. То, что в последнее время я то и дело натыкаюсь на нее, вызвало что-то вроде беспокойства.

На меня она даже не взглянула, о чем-то нервно разговаривая с длинноносым, он хмурился, вздыхал и отводил взгляд. Дамочка улыбалась и смотрела на него с легким презрением. Вдруг она сказала что-то резкое, отвернулась, и наши взгляды на миг встретились. Женщина насмешливо вздернула губу, а я подумала, что те же мысли о мельтешении и ей могли прийти в голову, только касались они меня.

– Что тебя так заинтересовало? – спросил Глеб.

– Пара за столом у окна. Женщина очень красива.

– Может, и так, но я бы с ней иметь дело поостерегся.

– Проглотит, как кролика, – хихикнула я.

– Надеюсь, все-таки подавится. Рядом с ней мой друг.

– Познакомь нас, – неожиданно для себя попросила я.

Глеб вроде бы удивился.

– Если хочешь… по-моему, они скандалят. Тебе не показалось?

– Тогда знакомство отложим.

В этот момент длинноносый взглянул в нашу сторону и кивнул Глебу, тот ответил кивком, музыка кончилась, мы мимо них направились к своему столику.

– Здравствуй, Глеб, – сказал мужчина, поднимаясь, и они пожали друг другу руки.

– Знакомьтесь, – начал Глеб. – Это Анечка, это Максим Петрович.

– Ольга Леонидовна, – улыбнулась женщина. – Можно просто Оля.

Голос у нее был завораживающий, очень мягкий, нежный, он совсем не соответствовал ее облику.

– Присаживайтесь, – засуетился Максим Петрович.

– Нет-нет, не хотим вам мешать, – покачал головой Глеб.

– Ерунда.

– Милый, я думаю, молодые люди не нуждаются в компании. – Ольга вновь улыбнулась, глядя на нас.

– Да? – Максим растерялся. – Ну, что ж… прости, Оля, я вас не познакомил. Это Глеб Сергеевич. Я тебе о нем рассказывал.

– Очень приятно, – склонив голову набок, произнесла она. – Странно, что мы не встречались раньше. Вы ведь друзья с Максимом?

– Последнее время мы редко видимся, – взволнованно заговорил Максим. – Дела… может, все-таки к нам?

– Это ваша супруга? – перебив его и кивнув в мою сторону, спросила Ольга.

– Глеб не женат, – ответил за него Максим.

– Я бы на вашем месте не стала упускать такое сокровище.

– Непременно прислушаюсь к вашему совету, – усмехнулся Глеб. – Приятного вечера. – И, обняв меня, повел к столу.

Женщина оставила двойственное впечатление. С одной стороны, она вызывала симпатию (тут, наверное, не последнюю роль сыграл волшебный голос), с другой, в ее словах угадывалась насмешка, что, согласитесь, неприятно. Глеб после этой встречи стал задумчивым, то и дело смотрел в их сторону, будто пытался что-то вспомнить. Расспрашивать его о дамочке было бессмысленно, раз он, как и я, только что с ней познакомился.

– Тебя что-то тревожит? – не выдержала я.

– Что? А… нет. Что меня может тревожить? Просто странное чувство…

– Какое?

Глеб засмеялся:

– Ты же сама сказала: проглотит, как кролика. Я не хочу, чтобы кроликом оказался мой друг.

– Давно они вместе?

– Понятия не имею. Он мне ничего не рассказывал. Да и видимся мы редко.

– А с Максимом вы давно знакомы?

– Лет пятнадцать. Вообще-то он двоюродный брат моей бывшей. Что не мешает нам оставаться друзьями после моего развода. Собственно, во многом благодаря ему я и перебрался в этот город, решил, что перспектив для бизнеса здесь куда больше. Максим отличный парень, правда, есть одно «но». Он чересчур потакает женским слабостям. Говоря проще, позволяет дамам из себя веревки вить.

– Ты-то, конечно, не позволишь, – улыбнулась я.

Он засмеялся:

– Ну, разве что тебе.

– Верится с трудом, но намерение я оценила.

Тут бы мне отвлечься от мыслей об Ольге и вернуться к прежним темам, но вместо этого я начала то и дело поглядывать в их сторону. Если до нашего появления они выясняли отношения, то теперь заметно успокоились. «Она встречалась с Николаем Ивановичем, – думала я. – Либо дамочка крутит любовь сразу с двумя мужчинами, либо их встреча носила деловой характер. Интересно, чем Ольга занимается? А что, если спросить о ней Николая Ивановича? Скажу, встретила вашу знакомую в ресторане… У женщины с таким лицом вряд ли может быть недостаток поклонников. А Николай Иванович большой ценитель красивых женщин. Бабник, проще говоря. Они любовники, – в конце концов решила я. – А прячутся, потому что она боится потерять покладистого Максима. С Николаем Ивановичем шансов у нее куда меньше».

Я продолжала исподволь наблюдать за женщиной. Она взяла бокал, поднесла его ко рту, сделала глоток и вдруг замерла, струйка красного вина потекла по подбородку. Ольга поставила бокал и схватила салфетку, закашлявшись. Я перевела взгляд в том направлении, куда за мгновение до того смотрела она, и, признаться, опешила. Было бы чем, непременно бы тоже подавилась. За столиком в уголке рядом с ширмой сидел Мигель и широко улыбался. На сей раз он был без очков и глаза его были темны как ночь.

– Что с тобой? – донесся до меня будто издалека голос Глеба.

– Душно, – ответила я, отводя взгляд. – А может, выпила слишком много.

– Хочешь, уйдем отсюда, – предложил он.

– Нет, нет, все в порядке.

Я вновь посмотрела на Ольгу. Что-то сказав Максиму, она поднялась и пошла к выходу. Занятая ею, я не сразу обратила внимание на то, что Мигель из зала исчез. За ширмой был проход в кухню, и он, скорее всего, скрылся там. Вне всякого сомнения, эти двое знакомы, вполне возможно, здесь он появился, чтобы увидеться с Ольгой, и она его появлению отнюдь не обрадовалась.

– Я сейчас, – схватив сумку, сказала я Глебу и направилась к выходу.

В холле Ольги не было, я заглянула в туалет – никого. Куда она делась? Швейцар возле дверей посмотрел на меня с улыбкой. Спросить у него? Рядом с туалетом была еще одна дверь. Подумав, я осторожно ее приоткрыла, за ней начинался коридор. Я быстро шла вперед, уже сообразив, что там выход во двор. В коридоре стояли какие-то коробки, я почти бежала, боясь, что появится кто-то из работников ресторана. Дверь на улицу была не заперта. В этом я убедилась, потянув ее на себя. И сразу же увидела Мигеля. Метрах в двадцати от входа он стоял спиной ко мне, сунув руки в карманы брюк, явно кого-то ожидая. Кого, сообразить было не трудно. Я аккуратно прикрыла дверь, очень боясь, что Мигель услышит скрип, к счастью, дверь не скрипнула и Мигель не обернулся. Тут я услышала шаги, потом голос:

– Ты что, спятил? Тебя же ищут. – Голос женщины звучал хрипло, должно быть, от волнения.

В первую минуту я усомнилась, что это Ольга. Прильнула к узкой щели, что оставила для наблюдения, и увидела ее. На Ольге было вечернее платье, открывающее плечи, она зябко куталась в легкий палантин, хотя на улице было тепло.

– Ой, как страшно, – усмехнулся Мигель в ответ на ее слова.

– Я думала, у тебя хватит ума здесь не появляться.

– Ты мне деньги должна.

– Я все верну. Мы же договорились.

– Да. И где ты их возьмешь?

– Я все верну, – повторила Ольга.

– Надеюсь. Хотел бы знать, что ты задумала.

– Это не твое дело, – резко ответила она.

– Не мое, – согласился Мигель. – Просто любопытно.

– Ради бога, уходи, – попросила Ольга.

– За кого ты так боишься? – Он вдруг замолчал, я попятилась от двери, развернулась и пошла быстрее.

Я была почти возле туалета, на ходу достала телефон из сумочки, и в этот момент кто-то схватил меня за локоть. Я едва не закричала от неожиданности. Хотела повернуться и не смогла, зато увидела узкое лезвие ножа, блеснувшее в свете люстры. Мигель держал меня, одной рукой обхватив за плечи, а вторую с зажатым в ней ножом поднес к самому лицу.

– Плохая идея, детка. Дернешься, и от твоей красоты ничего не останется.

Я замерла, зажмурившись от ужаса, надежда была только на то, что кто-нибудь появится в коридоре.

– Дай телефон, – сказал Мигель, он по-прежнему стоял за моей спиной, и лица его я не видела. Он взял мобильный из моих рук и сунул в карман пиджака. – Кому звонить собралась? – насмешливо поинтересовался он. Нож убрал и развернул меня к себе.

Я смотрела в его глаза с длинными ресницами и не могла произнести ни слова от страха, таким жутким был его взгляд. Я некстати подумала, что сейчас глаза у него карие, но по цвету все равно различаются, возможно, из-за освещения в коридоре, а потом сообразила: он надел линзу только на один глаз. Выходит, глаза у него в самом деле разные.

– Ты прелестна, – заявил он и поцеловал меня. Пока я пыталась понять, что это на него нашло, за спиной послышались шаги. Скрипнула дверь. – Жаль, совсем нет времени, – вздохнул он и, впихнув меня в туалет, захлопнул дверь перед моим носом.

Сердце колотилось с бешеной скоростью. Чтобы удержаться на ногах, мне пришлось вцепиться рукой в умывальник. В зеркале я увидела свою бледную до синевы физиономию и для начала выругалась. Потом решительно взялась за дверную ручку. Дверь не открылась. Я подергала ее и так, и эдак и выругалась опять, после чего забарабанила в дверь кулаком.

Стучать пришлось долго, наконец я услышала мужской голос.

– Что случилось? – поинтересовались с той стороны.

– Дверь не открывается, вот что, – возмутилась я.

– Одну минуту…

– Черт, – пробормотала я уже гораздо спокойнее.

– Аня, – теперь меня звал Глеб. – С тобой все в порядке?

– Разумеется, нет. Я не могу отсюда выйти.

Через пять минут меня освободили, Глеб улыбался, находя мое приключение забавным. Рядом с ним стоял швейцар.

– Извините, – сказал он. – Замок заело.

– Я начал беспокоиться, ты так долго отсутствовала, – сказал Глеб, подхватив меня под руку и направляясь в зал. – Кстати, ты телефон потеряла. – И протянул мне мобильный.

– Откуда он у тебя?

– Ко мне подошел мужчина и сказал, что ты выронила его возле туалета.

– Сукин сын.

– Аня, что произошло? – нахмурился Глеб.

Я выпила залпом бокал вина и наконец-то пришла в себя.

– Этого типа мы позавчера подобрали на улице. Его-то как раз и искали парни на джипе. Я хотела позвонить в милицию, а он отобрал у меня телефон и запер в туалете.

– Подожди, он ведь сидел в зале. Почему ты мне сразу ничего не сказала?

Говорить, что я шпионила за Мигелем, мне не хотелось.

– Я не была уверена, что это он, – пожала я плечами.

– Позвонить в милицию?

– Какой в этом толк? Он ведь ушел.

– Да, как только вернул твой мобильный. Ты что-нибудь знаешь об этом человеке? – спросил Глеб.

– Ничего, – ответила я. – Кроме того, что он мерзавец.

– А где, черт возьми, была твоя охрана? – додумался спросить Глеб.

– Должно быть, сидят в машине возле ресторана. Уверенные, что здесь я в полной безопасности.

– Он угрожал тебе?

– Нет, – подумав, соврала я. – Извини, наверное, мне лучше поехать домой.

Глеб расплатился, и мы покинули ресторан.

– Я отвезу тебя, – сказал он.

Ехали мы в молчании. Уже возле моего дома я сказала:

– Прости, что испортила вечер.

– Чушь. Ничего ты не испортила. Меня беспокоит этот парень. Что ему от тебя нужно?

– Уверена, что наша встреча явилась для него таким же неприятным сюрпризом, как и для меня.

Я не торопилась покидать машину, прикидывая, стоит ли рассказать о том, что Ольга и Мигель хорошо знакомы, и в конце концов решила: не стоит. Пришлось бы признаться, что я подслушала их разговор, такое поведение будет мало понятно Глебу и вызовет вопросы.

– Увидимся завтра? – спросил он нерешительно.

– Конечно.

Папа еще не вернулся, Сонька в гостиной смотрела телевизор.

– Ну, что? – подняв голову и приглядываясь ко мне, спросила она. – Глеб произвел впечатление?

– Произвел. – Я села рядом.

– Должно быть, не особо сильное, раз ты так рано вернулась. Он тебя соблазнял?

– У него хватило ума не делать этого в первый вечер.

Сонька презрительно фыркнула, но тут же нахмурилась.

– Эй, что опять случилось?

– В ресторане был Мигель, – ответила я.

– Как это? Что, вот так просто явился и… Его же ищут. Больной он, что ли?

– Скорее наглый. Ты же слышала, что говорил о нем Вадим.

– Он просто сидел или…

– Или. В ресторане был друг Глеба, не один, с дамой. Так вот, по-моему, эта женщина как раз и интересовала Мигеля. Отгадай, кто она?

– Я ж не ясновидящая. Неужто кто-то из знакомых?

– Не совсем. Та самая дамочка, что встречалась с Николаем Ивановичем.

– И что? – нахмурилась Сонька. Потом тряхнула головой. – Как-то все очень запутано… Она встречается с компаньоном твоего отца и сидит в ресторане с другом Глеба. И хорошо знает Мигеля. Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет. Но выглядит это подозрительно. Можно, конечно, все списать на совпадение, однако я в них не верю.

– Ага, кто-то убивает Эсмеральду, потом ее бывшего босса, нам подбрасывают труп экс-мента, у которого якобы были какие-то сведения, интересные бандитам. Глеб спасает нас от придурков на джипе и начинает тебя обхаживать, – продолжала Сонька.

– Глеб-то тут при чем?

– Он женат? – вместо того чтобы ответить, спросила подружка.

– Нет.

– Ну, хоть это хорошо. Хотя, по мне, лучше бы был женатиком. Ты бы дала ему коленом под зад, и мне одной головной болью меньше.

– Какая еще головная боль?

– Нюся, он тебе не пара. В городе полно молодых парней, на фига тебе этот побитый молью дядя? Девки бросаются таким на шею от безденежья, а у тебя денег куры не клюют. Ты отцу звонила?

– Зачем?

– То есть рассказывать ему о том, что произошло в ресторане, ты не собираешься?

– Тогда меня точно посадят под домашний арест.

– Может, оно и к лучшему. Не нравится мне все это. И твой Глеб в первую очередь. Не спрашивай, почему, вот не нравится, и все. Я тебе больше скажу: сомневаюсь, так ли уж случайно он появился в переулке.

– Не болтай глупости, – отмахнулась я.

– И ничего это не глупости. Самый простой способ произвести на девушку впечатление – спасти ее от злодеев. Встреться вы с ним при других обстоятельствах, ты в его сторону и смотреть бы не стала. А здесь: благодарность, то, се…

– Как, по-твоему, он мог узнать про этих психов на джипе?

– Таскался за нами, выжидая удобного случая.

– А смысл?

– Кабы знать.

– Ты бы поменьше детективов смотрела, – хмыкнула я.

– Нюся, не вздумай влюбиться. Давай сначала разберемся во всей этой истории.

Разобраться очень хотелось. Логично предположить, что кого-то интересует мой отец, а отнюдь не я. О делах отца я мало что знаю. Но недругов у него достаточно. Один из них, кстати, утром был убит.

– В новостях про Павликова говорили, – будто читая мои мысли, сообщила Сонька. – Застрелили прямо возле дома, где он жил. Из винтовки. Киллер находился на чердаке здания напротив. Классика жанра. Вроде нет сомнений, что убили его из-за возникших разногласий… Так и сказали, – моргнув, добавила Сонька.

– Вот что, завтра заедем в «Карусель», надо разыскать подругу Ирины, – подумав, сказала я.

– Зачем? – Сонька вздохнула. – Нюся, я не против покопаться в чужих тайнах, но Вадим предупредил, что Мигель псих, любит с ножичком баловаться. – С этим я не могла не согласиться и невольно поежилась, вспомнив блеск стали возле своих глаз. – Но Мигель… хрен с ним… а вот дядя Боря… подозревать его просто свинство.

– С чего ты взяла, что я отца подозреваю?

Сонька только рукой махнула.

– Поехали в «Карусель» или хоть к черту на рога.

Утром отец сказал за завтраком:

– Нашли твою машину. В десять тебе надо быть в милиции. В холле на тумбочке лежит визитка, там все записано, куда, к кому.

Сонька в это время прихорашивалась в спальне, и я решила, что момент удобный.

– Папа, я хотела спросить…

– Да?

– Труп в багажнике…

– Забудь об этом, – отрезал он.

– Но…

– Никаких «но». Тебя все это не касается. И, ради бога, давай без глупостей, у меня и так полно забот.

– Вчера в новостях говорили об убийстве какого-то Павликова.

– Ну и что?

– Ты был с ним знаком?

– Я знаком со всеми, у кого бизнес в этом городе. В числе моих друзей он не значился, но, разумеется, его гибель произвела впечатление. Черт-те что творится, – буркнул отец. – Я был уверен, что подобное уже в прошлом, оказывается, ошибался.

– Вадим тебе рассказал, что вчера ко мне в офис явились двое типов?

– Разумеется, рассказал. И меня это очень беспокоит. Я бы предпочел, чтобы ты на время уехала. Возьми с собой Соньку и отправляйся отдохнуть.

– А моя работа? К тому же они сказали, что у них к нам нет претензий.

– Они сказали, – передразнил отец. – Грош цена их словам. – И, помедлив, спросил: – С кем ты вчера вечером встречалась?

– С потенциальным клиентом.

– Вот как. Не помню, чтобы раньше ты принимала приглашение поужинать от потенциальных клиентов, – улыбнулся он. – Или здесь что-то особое?

– Еще не знаю.

– Когда поймешь, не забудь рассказать. А еще лучше познакомить.

– Папа, мне не нужна охрана, – собравшись с силами, произнесла я.

– А уж это мне позволь решать. Не думай, что я за тобой шпионю, – гораздо мягче сказал он. – Я хочу быть уверен, что ты в безопасности. А об этом парне я спросил просто из любопытства. Ты молодая, красивая девушка, и тебе пора подумать… я хотел сказать, если этот молодой человек тебе понравился, я только рад.

«Не такой уж и молодой», – подумала я. И радоваться папа поспешил. Хотя как знать, может, вопреки моим ожиданиям возраст «молодого человека» вовсе не смутит отца.

– Я вчера видел Илью, – допивая кофе, сказал он. – Хотел как-нибудь пригласить его к нам пообедать.

– Приглашай, но на меня не рассчитывай.

Отец только головой покачал в досаде. Я вертела чашку в руках, папа молча наблюдал за этим, потом спросил:

– Что еще?

– Я хотела спросить… – Он кивнул. – Так, ничего, – отмахнулась я, не решившись. Вопрос, что вертелся у меня на языке, касался Эсмеральды. Был с ней отец знаком или нет? Но как я ему объясню, почему меня это интересует?

– Ты уверена? – приглядываясь ко мне, уточнил он.

– Папа, у тебя кто-нибудь есть? – выпалила я.

– Ты имеешь в виду любовницу? С чего вдруг тебе вздумалось спрашивать об этом?

– Ну… просто интересно.

– Не хватает мне только обсуждать своих баб с собственной дочерью.

– Что плохого в том, что я хочу знать…

– Уверяю, в моей личной жизни нет ничего интересного. Да и на личную жизнь времени нет. – Он поднялся, поцеловал меня и отправился переодеваться.

«Вот и поговорили», – с тоской подумала я.

Через полчаса Сонька поехала на работу, а я в милицию. На сей раз в машине охраны.

В милиции я пробыла довольно долго. Только к обеду мою машину мне вернули. Тут как раз позвонил Глеб:

– Как дела?

– Отлично. А у тебя?

– Пытаюсь сосредоточиться на работе.

– И что мешает?

– Одна знакомая девушка. Очень хочется все бросить и оказаться рядом с ней.

– Речь идет обо мне?

– Конечно. Встретимся?

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Пообедаем вместе.

Мы встретились в кафе. Смотрели друг на друга, улыбались, но разговор не клеился. Банальности произносить не хотелось. Понемногу разговорились, но тут мобильный Глеба стал без конца трезвонить. Сначала Глеб отвечал спокойно, потом нервно, после чего телефон отключил. Такая жертвенность произвела на меня впечатление, одновременно вызвав угрызения совести.

– Извини, – смущенно пожал он плечами. – Мы знакомы всего пару дней, а я…

– А ты? – улыбнулась я.

– По-моему, я безнадежно влюблен.

– Почему безнадежно?

– Потому что… много всяких «потому что». Уверен, твой отец не придет в восторг.

– При чем здесь мой отец?

– Конечно, он ни при чем, – вздохнул Глеб. – Болтаю всякую чушь, не обращай внимания. Совсем разучился соблазнять хорошеньких девушек, – засмеялся он. – Сам над собой потешаюсь. В моем возрасте надо сохранять здравый смысл.

– Не пойму, что тебя беспокоит.

– Чего ж не понять?

– То есть ты попросту не знаешь, нужна я тебе или нет.

– Вопрос в том, нужен ли я тебе?

– Пожалуй, с таким вопросом ты действительно поторопился. Мы видимся третий раз… Но будь ты мне безразличен, я бы…

Тут зазвонил мой телефон, Сонька спрашивала, когда я буду на работе.

– Давай перенесем встречу на вечер, – вздохнула я. – Раз уж нас никак не хотят оставить в покое.

Глеб проводил меня до машины, я поехала в офис, но по дороге решила заглянуть к отцу на работу, сообщить, что с машиной все в порядке. Собственно, об этом можно было рассказать и по телефону, но я не теряла надежды поговорить с отцом на интересующую меня тему.

Папы в кабинете не оказалось, так же как и секретаря, так что спросить, где он, было некого. Кабинет Николая Ивановича находился прямо напротив папиного, и я заглянула туда. Правдин разговаривал по телефону, увидев меня, кивнул и ткнул пальцем в кресло. Я прошла и села. Он закончил разговор и положил трубку.

– Привет, красавица. Что-нибудь срочное? Отец вернется не раньше семи.

– Ехала мимо, хотела сказать, что машину я забрала.

– У тебя же машину угнали… Отец говорил. Неужто нашли?

– Нашли.

– Чудеса. И что, она на ходу?

– На ней и приехала.

– Поздравляю. А как городская шпана, больше тебя не беспокоит?

– Все попрятались. Но ребята Вадима везде за мной таскаются. Папа…

– Твой отец мудрый человек, слушай его. А на охрану можно просто не обращать внимания. Чаю хочешь?

– Нет, спасибо. Извините, что отнимаю время…

– Да брось ты, всех дел все равно не переделаешь. Чувствую, ты хочешь о чем-то поговорить, – откинувшись на спинку кресла, произнес он. – Если на отца собралась жаловаться – уволь. Тут я на его стороне. Но если что-то… я готов выслушать.

С отцом они были ровесники, но, в отличие от папы, Правдин выглядел старше своих лет. Чуть выше среднего роста и довольно щуплый от природы, он рано облысел и уже давно обзавелся брюшком. Папа, всегда следивший за собой, находил время для фитнес-клуба и раз в неделю играл в футбол, пытаясь приохотить к этому и своего друга. На что тот неизменно отвечал, что предпочитает другой вид спорта, должно быть, намекая на свои многочисленные романы. Николай Иванович обожал молоденьких девушек, которых сразу же предупреждал, что как жених он бесперспективен, к тому же скареден от природы, но это девушек не останавливало. Что в нем находили молодые особы, мне было непонятно, наверное, каждая из его пассий втайне надеялась, что ей-то повезет и она подцепит старого ловеласа на крючок. Пока им не везло.

Он часто бывал в нашем доме, и я к нему так привыкла, что давно считала членом семьи. Одно время он всерьез строил планы породниться, сватая мне своего племянника. Но, поняв, что эта идея ни у меня, ни у папы восторга не вызывает, нисколько не обиделся.

– Вовка дурак, – заявил он. – Я бы на его месте при виде такой девчонки ужом вился и непременно бы добился своего. А он только мычит, как телок. Придется искать невесту ему под стать. Нарожают дураков… впрочем, денег я им оставлю столько, что и без ума проживут.

Вовка, слушая это, только ухмылялся. Дядю он боялся как огня. Не пил, не курил и рвался к мировым рекордам. На ядовитый вопрос Соньки, когда он женится, серьезно отвечал: «Как дядя скажет». Несмотря на критические отзывы об уме племянника, Правдин его в обиду не давал и очень любил. Правда, был строг. Надо мной добродушно подшучивал и часто повторял: «Эх, сбросить бы годков двадцать…», а Соньку иногда вгонял в краску весьма откровенными шуточками. Впрочем, лишнего он никогда себе не позволял.

Когда я была маленькой и ссорилась с отцом, очень любила жаловаться Николаю Ивановичу, он меня выслушивал, а потом отправлял к отцу мириться. Вот и сейчас он, должно быть, решил, что я собралась высказывать недовольство. Я вздохнула, пытаясь сформулировать вопрос, и наконец произнесла:

– Николай Иванович, вы в курсе папиных личных дел?

Он заметно растерялся:

– Что ты имеешь в виду?

– У него ведь есть знакомые женщины?

– Твой отец никогда не женится, – отмахнулся он. – Не бери в голову.

– Почему не женится?

Николай Иванович нахмурился, придвинулся ближе к столу и сцепил руки замком.

– Что это на тебя нашло?

– Он из-за меня не женится?

– Ах, вот что… ты тут совершенно ни при чем.

– Тогда в чем дело?

– Ну… видишь ли… отец у тебя хороший мужик, достойный всяческого уважения. Но, как у всех нас, смертных, у него есть… не буду говорить «недостатки», в общем, по натуре он собственник. Ты понимаешь, о чем я говорю? Женщина должна принадлежать ему целиком и полностью. И никакого там личного пространства и прочей чуши. А насмотревшись на наших дам с их вольным поведением, он решил, что хранить верность женщины попросту не способны. Но ведь под замок-то жену не посадишь, не при домострое живем. Бабы у него, конечно, есть, но стоит ему увлечься, он сразу ее бросает.

– Чтобы она его не бросила?

– Ну, уж не знаю. Его должно принадлежать ему, и баста. Когда фараона хоронили, убивали всех его наложниц, чтоб никому не достались, это мне в Египте рассказывали. Отец, конечно, не кровожаден, просто не хочет зависеть от чьих-то чувств. Или капризов. Свои чувства тоже тратить не желает. Вот узнает отец, о чем мы тут с тобой беседуем, и надает мне по шее. Между прочим, правильно надает, – Николай Иванович в досаде махнул рукой, злясь на себя за свою откровенность. – Не зря говорят, язык без костей…

– Откуда он узнает, если вы ему не расскажете? – усмехнулась я. – А среди его знакомых была Ирина Емельянова?

Мой вопрос произвел впечатление. Правдин помрачнел и с минуту недовольно меня разглядывал.

– С такими вопросами иди к отцу. Захочет – скажет.

– Значит, была?

– Понятия не имею. Он меня со своими девушками не знакомил.

– Когда я сказала о ее гибели, вы с папой как-то странно посмотрели друг на друга. Вот я и решила, что это имя вам знакомо.

– Ничего подобного… – он вновь откинулся на спинку кресла, а мне стало совершенно ясно, что с этого мгновения мое присутствие в его кабинете Правдину в тягость. – Аня, я уже сказал, с такими вопросами к отцу. – При желании Николай Иванович, несмотря на легкость характера, умел быть очень убедительным.

– Папа считает, что его личная жизнь меня не касается, – вздохнула я, стараясь растопить внезапно образовавшийся ледок.

– Тем более, – мягче ответил Николай Иванович. – С какой стати тебе вдруг стала интересна его личная жизнь? Я понимаю, это убийство тебя взволновало, раз ты оказалась в ненужном месте в ненужное время. И женское любопытство я тоже способен понять. Уверяю тебя, твой отец не имеет к этому никакого отношения. Вот и все.

– Вы ведь в тот вечер тоже были в «Клеопатре», – решилась я.

Николай Иванович развел руками.

– Ну, был. Заезжал поужинать. Уехал до того, как все это случилось. Слушай, ребенок, ты чего там себе навыдумывала? – с беспокойством спросил он.

– Николай Иванович, вы же сами сказали: женское любопытство.

– Только не вздумай затеять игру в сыщиков. Ты же девушка умная, должна понимать: каждый делает то, что у него лучше получается. Расследование – это милицейский хлеб. Меня твое настроение беспокоит, – покачал он головой.

– Не вижу повода, – улыбнулась я и поднялась. – Кстати, я познакомилась с Ольгой Леонидовной, кажется, она ваша приятельница.

Николай Иванович взглянул с недоумением, но тут же кивнул:

– А… а, Оленька. Приятная женщина, я иногда заезжаю к ней обедать, кстати, рекомендую: у нее очень неплохой ресторан «Лебедь», недавно открылся. Хорошая кухня, и цены умеренные.

– Так она хозяйка ресторана?

– По-моему, там два или даже три хозяина. Насколько мне известно, Оленька просто вложила деньги…

– Вы давно знакомы?

Николай Иванович пожал плечами:

– Да уж, наверное, с год. Она близкая подруга одного моего знакомого.

– Максима Петровича?

– Да. Мы с ним по работе часто пересекаемся, как-то вместе ужинали. Он познакомил нас с Олей, а она сразу взяла меня в оборот как потенциального клиента, настойчиво советовала заглянуть в «Лебедь».

– Она ведь тоже была в «Клеопатре» в тот вечер?

– Оля? – удивился Николай Иванович. – Я ее не видел. Возможно, позднее приехала.

– Да, наверное, – ответила я, сделала Николаю Ивановичу ручкой и направилась к двери.

Почему-то мне казалось, что мои вопросы папиному компаньону совсем не понравились. Он даже решил, что я его в чем-то подозреваю. Был ли он тем самым мужчиной, на которого обратила внимание Сонька? «Вряд ли», – прикинув так и эдак, решила я. Должна она была узнать человека, с которым видится не реже, чем раз в неделю. Даже если он прошмыгнул мимо, прикрывая лицо рукой. И, услышав голос Ольги, когда мы знакомились, я готова была поклясться, что раньше его никогда не слышала. Но ее прекрасный мягкий голос звучал совсем иначе в момент свидания с Мигелем. Николай Иванович прав, я занимаюсь не своим делом. Если бы не страх за отца… Связывало его что-то с погибшей Ириной? Теперь для меня было очень важно это выяснить. Разговор с Николаем Ивановичем привел к еще одному неожиданному результату. Я совсем иначе оценила недавнюю беседу с Глебом. Своего отца я слишком поспешно записала в романтики. То, что он столько лет не помышлял жениться, не имело ничего общего с его любовью к маме или беспокойством о том, как я к этому отнесусь. Возможно, и Глеб успел сообразить, что девушка с характером, за спиной которой маячит богатый папа, не совсем подходящая кандидатура для ничего не значащих отношений. И теперь придумывает благовидный предлог, чтоб отыграть ситуацию назад, и вешает мне лапшу на уши, сетуя на свой возраст. Хотя мог бы просто не звонить. А вдруг в самом деле больше не позвонит? Признаться, такая мысль меня напугала. И удивила. Не могла же я вот так ни с того ни с сего влюбиться? А как еще влюбляются? Господи, что за каша в голове…

Оказавшись в машине, я решительно набрала номер Глеба.

– Надеюсь, ты по-прежнему не в состоянии сосредоточиться на работе, – сказала я.

Он засмеялся:

– Даже не пытаюсь.

– Имей в виду, если всякие глупости придут тебе в голову – я девушка настойчивая и в покое тебя не оставлю.

– Я насмерть перепуган, хоть и не понял, о чем ты.

– Мне плевать на твой возраст.

– Да мне на него тоже плевать. Если глупые мысли, – слово «глупые» он выделил, – и приходили мне в голову, то давно испарились, стоило представить, что вечером мы встретимся. Мы ведь встретимся?

– Конечно.

Немного успокоенная, я отправилась на работу. И первым делом заглянула к Соньке. Если мой трудовой порыв был на нулевой отметке, то Сонькин еще ниже. С видом страдалицы она сидела, подперев щеку рукой, и разглядывала потолок.

– Слава богу, – зашипела она. – Прикрой дверь.

– Что, опять были гости? – испугалась я, закрыла дверь и стремительно приблизилась к подруге.

– Хуже. Дядечку нашего нашли, – зашептала она, косясь на дверь. – По радио слышала.

– Этого следовало ожидать, – пожала я плечами, стараясь сохранить оптимизм.

– Оно, конечно, так, но боязно, Нюся. Этот гад разноглазый не зря нам его подсунул, теперь жди какой-нибудь пакости. В том смысле, что вряд ли он этим ограничится. Я готовлюсь к самому худшему.

– Не спеши, может, обойдется.

– Уж лучше бы обошлось. Теперь убийцу начнут искать, и неизвестно, что найдут.

– Надеюсь, все-таки его и найдут.

– Твои слова да богу в уши. Куда проще найти крайнего. Вся надежда на твоего папу, он не даст нас в обиду.

– Я разговаривала с Николаем Ивановичем. С Ольгой он знаком около года, познакомил их Максим Петрович.

– Ну…

– По-моему, ему мои вопросы не понравились.

– Нюся, у меня сейчас не о том голова болит. А то, что Правдину вопросы не понравились, так это вполне объяснимо: крутит шашни с этой Ольгой, а у нее вроде как дружок есть. Может, с Вадимом поговорить?

– О чем? – не поняла я.

– Ну, не знаю… Я остро нуждаюсь в крепком мужском плече и утешении. Что-нибудь в духе «не волнуйся, милая, я обо всем позабочусь».

– Продолжай мечтать, – усмехнулась я и отправилась к себе.

С трудом дождавшись шести часов, я вновь заглянула к Соньке. Мои немногочисленные сотрудники отправлялись по домам, подруга с кем-то ругалась по телефону, ее голос доносился из-за закрытой двери кабинета. Когда я вошла, трубку она уже повесила и сказала с досадой:

– Все просто с ума посходили, сговорились, что ли, действовать мне на нервы.

– Надеюсь, ты не меня имеешь в виду? Поехали в «Карусель».

Сонька взглянула на часы:

– Для шоу еще слишком рано.

– Во время шоу с девушкой не поговоришь.

– Тоже верно, – вздохнула Сонька, поднимаясь из-за стола.

Ночной клуб «Карусель» находился в здании гостиницы, когда-то считавшейся лучшей в нашем городе. Я этих времен по малолетству не помнила. Высоченное здание в центре города, серое и обшарпанное, теперь вызывало стойкую неприязнь. При виде гостиницы на ум приходило сравнение «как бельмо на глазу». Уже несколько лет ее собирались снести и построить новую, которая своим обликом соответствовала бы исторической части города. Но далее разговоров дело не шло. Более того, по соседству за это время успели воздвигнуть еще одного двенадцатиэтажного монстра, который город, разумеется, не украсил.

Бросив машину в переулке, мы поднялись по ступеням к боковому входу. На улице возле фонтана молодежь, потягивая пиво, строила планы на ближайший вечер. Один из парней, заметив нас с Сонькой, протяжно свистнул. Сонька на ходу продемонстрировала ему средний палец, очень собой довольная. Я толкнула стеклянную дверь, и мы оказались в просторном холле. Поначалу решив, что он пуст, мы пересекли его, направляясь к коридору с кабинетами по обе стороны, ожидая обнаружить там кого-нибудь из администрации. И тут услышали:

– Э… э, девушки…

К нам направлялся молодой человек очень внушительной комплекции, судя по выражению лица, точнее, по его отсутствию, охранник.

– Вы куда? – спросил он.

– Есть кто-нибудь из администрации? – хмуро спросила Сонька, всем своим видом давая понять, что тратить на него драгоценное время не намерена.

– Первый кабинет налево, – ответил парень, окинув нас взглядом с ног до головы. Я сказала «спасибо» и устремилась к первому кабинету. Вежливо постучала и, не дождавшись ответа, открыла дверь.

За столом, вальяжно развалясь в кресле, сидел молодой мужчина и пялился в компьютер.

– Я занят, – резко сказал он, не поднимая взгляд.

Судя по его виду, ничем особо полезным он не занимался, Сонька вошла и заявила решительно:

– Может, вы проявите интерес к посетителям?

Парень поднял голову, придал себе задумчивый вид и сказал:

– Слушаю вас. – Сел при этом прямо, что меня порадовало: значит, наш внешний вид произвел на него впечатление.

– У вас в шоу занята девушка, зовут ее Вика, фамилии мы не знаем, но какая-то простая.

– Вика… Вика… – парень нахмурил лоб. – Не помню. А в чем, собственно, дело?

– Так она работает у вас или вы не помните?

Началась война взглядов, Сонька таращилась на парня, он на нее. В подруге я не сомневалась, парень первым отвел взгляд.

– Да вы садитесь. Вика… Новикова?

– Возможно, – усмехнулась Сонька, продолжая стоять.

– Она уже не работает.

– Вот как? Жаль. А как ее найти?

– Понятия не имею.

– Но ее домашний адрес у вас должен быть.

– Справок не даем, – язвительно ответил парень.

– Жаль, а я рассчитывала.

Сонька развернулась на каблуках и вышла из кабинета, мне пришлось последовать за ней.

– Какого черта ты смоталась? – зашипела я.

– Он ничего не скажет. Уж поверь…

– И как мы теперь эту Вику найдем?

Сонька не ответила, но, поравнявшись с охранником, который теперь маячил у входной двери, с чувством произнесла:

– Козел ваш менеджер.

– А чего вы хотели-то? – заинтересовался парень, понизив голос и косясь в сторону коридора. Чувствовалось, с Сонькиным определением он, в принципе, согласен.

– Вика Новикова…

– Уволилась. Из-за этого, кстати, – кивнул он в направлении кабинета.

– У нас для нее есть работа, не знаешь, как ее найти?

– Записывай телефон.

Он продиктовал номер, Сонька ему подмигнула, и мы покинули клуб. Возле дверей нас ждал Коля – верный телохранитель. Очень кстати: свистуну Сонькин палец чем-то не приглянулся, и он с приятелем вознамерился продолжить общение, но, увидев Колю, передумал. Колин напарник ждал в «БМВ». Я, признаться, успела забыть о них, а сейчас усмотрела в их присутствии явную пользу. Оказавшись в машине, Сонька набрала номер Вики.

– Вика, это знакомая Иры Емельяновой, мы могли бы поговорить? – Ответа девушки я не слышала, но легко его угадала. – Иру убили три дня назад… да… возле «Клеопатры»… да… хорошо. Поехали на Московскую, – сказала Сонька, закончив разговор. – Кафе «Океан». О гибели Эсмеральды Вика не знала, по-моему, у нее к нам больше вопросов, чем у нас к ней.

– Не знала? Странно, с подругами Эсмеральды следователь был обязан поговорить.

– Может, не успел, а может, не такие уж они близкие подруги.

Возле кафе припарковаться было негде, и мы потратили время на поиски места, где можно оставить машину. Наш охранник побрел за нами к кафе, на сей раз его затея удачной мне не показалась, но выговаривать ему было бесполезно, а спорить с папой тем более. Сонька, напротив, смотрела на парня с приязнью, возлагая на него определенные надежды в смысле нашей безопасности.

Войдя в кафе и оглядывая небольшой зал, я с опозданием подумала: как выглядит Вика, мы не знаем. Кафе облюбовала молодежь из тех, у кого лишних денег не водится, большинство столиков было занято, сидели в основном компаниями по три-четыре человека. Шумно, накурено.

Сонька нахмурилась и громко позвала:

– Вика!

На ее призыв откликнулась худенькая девушка, которая расположилась в глубине зала с подругой, высоченной брюнеткой. Вика совсем не соответствовала моим представлениям о девушке, выступающей в шоу. Среднего роста, с льняными волосами до плеч, лицо почти без косметики, глаза чуть подведены, и губы подкрашены. На ней была майка с блестками и джинсы, на ногах сандалии. При нашем появлении брюнетка поднялась и сказала:

– Ну, я пошла. – Поцеловала подругу и добавила: – Не вешай нос.

Она покинула кафе, а мы устроились за столиком. Насчет вопросов Сонька угадала.

– Привет, – сказала Вика. – Вы Ирины подруги? Что случилось? Неужто ее убили? Кто? Где? Я сегодня с дачи приехала, ничего не знаю. – Нам пришлось ответить на ее вопросы, прежде чем приступить к своим. – Кошмар какой-то… – покачала головой Вика. – Прямо возле ресторана убили? Ну, надо же…

Сонька, конечно, рассказала о последнем представлении Эсмеральды и о том, что та прочитала мысли убийцы.

– Глупость все это, – отмахнулась Вика. – Ничего она прочитать не могла, так, иногда отгадывала. В зале всегда сидело два-три человека, подсадные утки. Один раз я сидела. Иногда ей везло, и что-то в самом деле совпадало, а потом у нас такой народ, во все, что угодно, готовы поверить.

Я слушала и вдруг подумала: а что, если все наоборот? Ирина якобы прочитала чьи-то мысли, а убийца решил не упускать такой удобный случай, направив сыщиков по ложному следу. То есть причина убийства совсем в другом… В чем? Если верить подруге, Ирина узнала нечто такое… Хотя есть еще милицейская версия: напал на нее грабитель, которого интересовала ее сумка, точнее, содержимое кошелька.

– Вы давно с Ирой дружили? – вздохнула Сонька, которую утверждение Вики разочаровало, подружка предпочитала верить в чудеса, в данном случае в чтение мыслей.

– Не могу сказать, что дружили, так, общались иногда. Мы же вместе в «Клеопатре» работали, виделись каждый день, иногда болтали. У нас девицы стервозные, так и норовят подсидеть друг дружку, а Ирка добрая была. Вот мы и…

– Она о своей личной жизни что-нибудь рассказывала?

– Да у нас вся личная жизнь на виду. Парня ее Юркой зовут, фамилию не знаю. Лоботряс-художник, деньги из нее тянул, потому что сам всегда на мели. Особой любви я между ними не заметила. Но она его жалела, говорила, талантливый, мол, все гении сначала непризнанные. Может, он и гений, я в картинах не разбираюсь, но по виду ни за что не скажешь, обычный лодырь. Нашел дуру, ну и пользовался. Чуть не каждый день являлся деньги занимать.

– А кроме этого Юры, был кто-нибудь?

– Не знаю. Мы недолго вместе работали, потом я в «Карусель» ушла, и с тех пор мы с Иркой не виделись. Один раз встретились случайно, в кафе. Она с подругой была.

– О чем вы тогда говорили?

– Да ни о чем. Как жизнь, и все такое…

– Вика, попробуйте все-таки вспомнить, это очень важно.

Девушка задумалась.

– По словам ее подруги, разговор с вами произвел на Иру впечатление, – заметила я.

– Да? Странно. Ничего особенного я не говорила. Спросила про общих знакомых, а… вспомнила, – обрадовалась Вика. – Я ей про Юльку Кораблеву рассказала. Девушка вместе со мной в «Карусели» работала. Ее машина сбила. Прямо рядом с клубом, когда она на работу шла. Какой-то гад сбил и слинял, так до сих пор и не нашли.

– А что девушка?

– Похоронили девушку, – вздохнула Вика. – Говорят, если бы сразу «Скорую» вызвали, был бы шанс, а она неизвестно сколько там пролежала.

– Как же так, вы сказали, машина сбила ее по дороге на работу почти рядом с клубом, а клуб фактически в центре города.

– Она на Гончарной жила, вы знаете, где это? На работу ходила напрямую через овраг. Там сейчас коттеджи строят. Ну вот, возле самого моста ее и сбили, там мало кто ездит, да и пешеходов раз-два и обчелся. Никто тачку не видел. В общем, так этого типа и не нашли.

– У Юли был молодой человек?

– Не знаю. Я ее ни с кем из парней не видела. Девки болтали, что у нее мужик был из богатеньких. А потом бросил. Она здорово переживала, даже поддавать начала на этой почве. Ну, наш Витька ее и предупредил, что, если дальше так пойдет, она вылетит с работы. Она вроде за ум взялась, по крайней мере, на работу трезвой ходила.

– Когда все это произошло?

– Сейчас скажу… Из «Карусели» я ушла в середине января, значит, в феврале.

– И с Ирой вы встретились…

– В начале марта. Да, перед праздником.

– Ира и погибшая Юля давно знали друг друга?

– По-моему, они и знакомы-то не были, – пожала Вика плечами.

– Тогда почему вы о ней рассказали?

– Да просто так, к слову. Говорю: девушку из нашего клуба машиной сбило, а она спросила, кого.

– И как отреагировала Ира, услышав имя девушки?

– Ну, как… веселого тут мало, пусть она ее не знала, все равно живой человек, а Ирка жалостливая была.

– То есть вам не показалось, что она ее фамилию слышала раньше?

Вика вновь пожала плечами:

– Вроде нет. А при чем здесь вообще Юлька? – насторожилась она.

– Ирина подруга говорит, что после разговора с вами Ирина была сама не своя.

– Может, они и были знакомы, но мне Ира об этом не сказала.

– До того как устроиться в «Клеопатру», Ира работала секретарем. Об этом она что-нибудь рассказывала?

– Нет. В «Клеопатре» она была на особом положении, с хозяином на «ты». Его друг их познакомил и сам ей этот номер придумал.

– Что за друг? – встрепенулась Сонька.

– Гельман Илья, он у нас часто бывал, в «Клеопатре», я имею в виду.

Мы с Сонькой переглянулись.

– У них с Ильей были близкие отношения?

– Они в одном классе учились. Дружили когда-то. Ну, он ей по-дружески и помог. Илья вообще хороший парень, даром что денег куры не клюют. Наши девки все в него повлюблялись, да что толку? Нужны ему больно девки из кордебалета, он птица высокого полета и женится на богатой. Ира, кстати, рассказывала, в юности он влюбился без памяти. Илья тогда еще был мальчиком из неблагополучной семьи, а угораздило его влюбиться в какую-то фифу с папой-бизнесменом. Папа дал ему от ворот поворот, девушка отца послушалась и Илью отфутболила. Его это здорово задело, и он решил во что бы то ни стало стать богатым. Вот и стал. Фифа небось теперь локти кусает, такого парня проморгала.

Сонька с недоумением уставилась на меня, я пожала плечами. Через несколько минут мы простились с Викой. Я-то думала, что разговор с девушкой хоть что-то прояснит, оказалось, все запуталось еще больше.

– Илья-то тут при чем? – устраиваясь в машине, досадливо буркнула Сонька.

– Вот тебе ответ, как она его мысли прочитала, – усмехнулась я.

– Ты у нас, оказывается, фифа, которой папа запретил встречаться с Ильей. Что за чушь, скажи на милость? Постой, – нахмурилась Сонька. – Она в тот вечер сказала: «Девушка, о которой думает Илья, сидит в зале». Так? Выходит, Ира тебя знала – в лицо, по крайней мере?

– Ничего удивительного, Илья просто сказал ей, что я в зале.

– Чтобы она якобы прочитала его мысли и он таким образом сообщил тебе, что очень сожалеет… О чем? Он что, тоже считает себя виноватым в той аварии? И при чем здесь твой папа? Когда это он запретил тебе встречаться с Ильей? Или я чего-то не знаю? То, что Илья был в тебя влюблен, – не секрет ни для меня, ни для Сереги… ой, извини, – испугалась Сонька. – Но твой папа… дядя Боря всегда к Илье прекрасно относился, неделю назад сетовал, что вы все никак не помиритесь. Мне кажется, он был бы рад, если бы вдруг ты и он…

– Не надоело тебе болтать? – разозлилась я.

– Но фифа – это точно ты? Или у тебя на этот счет свое мнение?

– Выходит, что я.

– У Илюхи крыша поехала, сочинить такое про твоего отца… Или Эсмеральда сама ничего толком не знала и все это придумала девкам на радость? Слушай, а что, если предполагаемый любовник Иры как раз Илья и есть?

– Чушь, – поморщилась я. – Вера сказала, что любовник ей в отцы годился, а с Ильей они ровесники, учились в одном классе.

– Да это я сдуру брякнула. И прятаться Илюхе ни к чему, парень он у нас холостой. Что дальше делать будем?

– Если Илья с ней откровенничал, вполне естественно ожидать, что и она с ним тоже.

– То есть имя ее любовника он должен знать. Тебя ведь имя интересует?

– А тебя? – спросила я с усмешкой.

– Меня – твое душевное состояние. Я бы на эту историю вообще забила, но ты вряд ли согласишься. Так?

– Так, – не стала я спорить.

– Тогда звони Илье. Встретимся и выясним, что ему известно о любовнике Ирины.

– Звони ты.

– Хорошо. Где встречу назначить?

– Без разницы. Я с ним встречаться не собираюсь.

– Почему, ты можешь объяснить? – взорвалась Сонька.

– Нет.

– Ага. Очень хорошо.

Она набрала номер и через несколько секунд заговорила:

– Илюша, это я. Как дела? Слушай, давай встретимся, кофе выпьем… сегодня… не получится? Тогда, может, завтра? Хорошо, я позвоню… Не особо он мне обрадовался, – убирая телефон, вздохнула Сонька. – Паны бранятся, а у холопов чубы трещат.

– Что за глупость?

– Глупость… это мудрость народная. Вы друг на друга дуетесь, а виновата я. Хотя парня понять можно. Ты от него нос воротишь, а я вроде как на твоей стороне, выходит, уже ему не подруга, а так, знакомая. Есть еще идея?

– У Эсмеральды должны быть родственники. Может, им что-нибудь известно?

– Если мы к ним сунемся, менты об этом наверняка узнают. И в восторг не придут. Объясняйся потом с ними, что да как.

С этим было трудно не согласиться.

– Тогда попытаем счастье с родней Юли Кораблевой.

– И как ты себе представляешь наш визит к ним? Да и где искать ее родственников? Чего ж мы у Вики не спросили адрес Юли? Тоже мне, сыщики… Позвонить ей?

– Лучше в кафе вернуться. – Не успела я это сказать, как из кафе вышла Вика и направилась в сторону троллейбусной остановки. Я посигналила, подъезжая к ней, открыла окно и предложила: – Садитесь. – Она села, а я спросила: – Куда?

– Не знаю, – вздохнула Вика. – Домой, наверное. Ждала здесь одного парня, он с работой помочь обещал, но не явился, дела у него… Придется в «Клеопатру» назад проситься. Может, и возьмут.

– Вика, вы адрес Юли Кораблевой знаете?

– Где живет, знаю. Мы же с девчонками на похороны ходили. Могу показать.

Стало ясно, что девушка просто не знает, чем себя занять, и наше появление пришлось как нельзя кстати. Мы поехали на Гончарную. Для начала возле «Карусели», свернув к оврагу, взглянули на то самое место, где машина сбила Юлю. Место действительно бойким не назовешь. Всего-то полкилометра от клуба, а такое впечатление, что здесь глухая окраина. Овраг, пешеходный мост через него, выходивший на Гончарную. Овраг потихоньку засыпают, с двух сторон как грибы растут коттеджи, но пока ни один не заселен.

Чтобы на машине попасть на Гончарную, пришлось вернуться к «Карусели», проехать до ближайшего переулка и сделать основательный крюк. Мы выехали к пятому дому, там находилась аптека. Дом, где жила Юля, был рядом. Отсюда до ночного клуба пешком гораздо быстрее доберешься, чем на маршрутке, а на троллейбусе вообще пришлось бы ехать с пересадкой. Неудивительно, что Юля предпочитала ходить на работу пешком.

Дом был двухэтажный, старый, перед домом скамейка, на которой сидела женщина и кормила голубей.

– Это Юлина мама, – шепнула Вика. Мы с Сонькой переглянулись. – Вы с ней хотели поговорить?

Несмотря на сомнения, из машины мы все-таки вышли.

– Здравствуйте, – громко сказала Вика, женщина повернулась и стала нас разглядывать. Девушка направилась к ней. – Вы меня не помните?

Женщина нерешительно улыбнулась:

– Вы Юлечкины подружки?

– Да. Работали вместе. Заехали узнать, как у вас дела.

– Какие дела? – вздохнула женщина. – Живу потихоньку. Идемте в дом, я вас чаем напою, – предложила она.

– Не беспокойтесь, – сказала Сонька, устраиваясь рядом с ней на скамейке. – Давайте здесь посидим.

Женщина подвинулась, и мы с Викой сели рядом.

– Вас на сороковом дне не было, – заметила она.

– Мы уезжали.

– Да… у всех свои заботы. А я вот одна… все никак не свыкнусь. – Она заплакала, достала носовой платок из кармана платья. – Мечтала ее детишек нянчить, а теперь… вот, голубей кормлю. На работу хочу устроиться, может, с народом полегче будет. А вы в «Карусели» работаете? За деньги, что собрали, спасибо, мне как раз Юленьке хватило на памятник… – Женщина замолчала.

– Вас из Юлиных подруг кто-нибудь навещает? – робко спросила Сонька.

– Да какие подруги… разлетелись кто куда. В школе она с девочкой дружила, та уж года три как в Питере живет. Из «Карусели» приходили Таня с Ларисой, вы их знаете?

– Да, конечно.

– Ну, вот, а больше никого.

– У Юли был молодой человек? – спросила Сонька.

– Некогда ей было ухажеров заводить, по вечерам работала, а на работе что за ухажеры, так, баловство одно.

– Но ведь… у нее был… я хотела сказать, она была влюблена… – неуверенно начала я и замолчала под взглядом женщины.

– А… вы об этом… так ведь бросил он ее. Еще осенью. Уж как она переживала. Я сначала, грешным делом, порадовалась, когда они расстались. Не пара она ему. Ясно, что попользуется девкой да бросит. А она его любила. Все забыть не могла.

– Вы что-нибудь знаете о нем? – решилась спросить я.

– Да ничего я не знаю. Он же старше ее лет на двадцать, ну она и помалкивала про него, чтоб меня не волновать. Я поняла, что есть у нее кто-то, раз она то и дело дома не ночует. Стала спрашивать, что за парень, почему к нам не заходит. А она все отговаривалась, что занят очень. Я и заподозрила, что женат. Решила с ней поговорить серьезно. Но она опять в молчанку играла, твердила одно: он хороший. У меня душа не на месте, вот и соследила их. Он к дому-то не подъезжал, у аптеки ее высаживал. Я вечером вышла да встала на углу, чтоб меня с дороги не заметили. Тогда его и увидела. Чуть моложе меня, Юля из машины вышла да к его окошку подошла, он окно открыл, поцеловал ее, я его и увидела. Вечером ей ничего говорить не стала, а утром не стерпела. Ясно ведь, что она для него вроде игрушки и он женат. Она все отрицала, потом заплакала. Говорит, люблю его. Я решила, это блажь, а как он ее бросил, Юля сама не своя ходила. Позвонит ему, а потом все плачет, плачет. Долго успокоиться не могла, только после Нового года вроде в себя пришла, но все равно я видела, больно ей. Уж я не лезла, чтоб рану не бередить, но очень за нее переживала. А потом… ох, горе горькое.

– Вы его имя знаете?

– Нет. Не называла она его. Может, боялась, что я скандалить к нему отправлюсь… Как будто скандалом что поправишь. Нет, даже имени не знаю. А вам оно на что? На похороны он не пришел, может, и не знал, конечно, что с ней такое приключилось. А может, не захотел. Бог ему судья.

Когда мы вернулись в машину, Вика спросила:

– Девчонки, вы этого любовника ищете? Зачем он вам? Вы что, думаете, это он…

– Ничего мы не думаем, – разозлилась Сонька.

– Заливайте. По-вашему выходит, Ирка напугалась, когда я про Юлю рассказала. Ну, может, не испугалась, так заинтересовалась. Значит, что-то она такое подумала… Неспроста Юлю машина сбила, так? Не хотите говорить, не надо. Только я могла бы помочь. Поспрашивать у девчонок, может, кто-то чего о Юлькином любовнике и знает. Если он богатенький, то, скорее всего, в клубе ее и присмотрел. Я в то время еще в «Карусели» не работала, а Танька с Лариской, которые Юлину мать навещали, давно там работают, вдруг что-то знают.

– Поспрашивай, – кивнула я. Сонька фыркнула и отвернулась.

Мы отвезли Вику домой. Только она вышла из машины, как Сонька стала мне выговаривать:

– Ты что, с ума сошла? А если это и вправду твой папа? Вика успела сделать далекоидущие выводы, а тебе хоть бы что? Хочешь, чтобы у отца были неприятности?

– Хочу понять, что происходит.

– Допустим, это дядя Боря. Ну, менял он девок как перчатки, а они по нему сохли. Неудивительно. Я тоже сохла. Только при чем здесь убийство?

– Вот именно, при чем?

– Нюся, я бы на твоем месте лучше с папой поговорила.

– Пробовала, не получается. Что-то происходит, понимаешь? И я не уверена, что отец об этом догадывается.

– Тем более надо с ним поговорить.

– Не будет он со мной разговаривать, по крайней мере сейчас. И у меня одни догадки, мы даже не уверены, что таинственный любовник и есть мой отец. Хотя сама собой напрашивается мысль, что речь идет об одном и том же человеке. Предположим, Ира что-то знала об этой девушке, я имею в виду Юлю, то есть знала, что он когда-то с ней встречался. И то, что девушку сбила машина, здорово Ирину напугало. По крайней мере, произвело впечатление. Она интересовалась его делами, так? Возможно, не бизнесом, как мы подумали, а бывшими любовницами. Заметь, Ира его ни в чем не обвиняла, но что-то ее очень беспокоило. И это что-то связано с гибелью Юли.

– Надеюсь, мы выясним, что это, не усложнив твоему отцу жизнь. Не любовник, а неуловимый Джо какой-то, – чертыхнувшись, заметила Сонька. – Твоему отцу ни к чему прятаться. А здесь сплошная конспирация. Допустим, Юрке рассказывать о бывшем любовнике и вправду ни к чему, но подруге? Ты бы стала секретничать?

– Не знаю.

– Вот так раз… У Юли был повод помалкивать, не хотела мать беспокоить. Но все равно как-то странно. Он вроде нарочно прятался.

Только она произнесла это, как у меня зазвонил мобильный.

– Это Глеб, – сказала я и ответила.

– Я свободен. Как у тебя со временем?

Мы договорились встретиться через полчаса. Сонька, слушая наш разговор, недовольно морщилась.

– Не слишком ли активно он тебя обхаживает?

– Не слишком.

– Да? Только не говори, что ты влюбилась. Вот уж дядя Боря обрадуется, когда узнает, что твой парень его ровесник. Нюся, проблема отцов и детей всегда стоит слишком остро. Он человек другой эпохи, ну о чем тебе с ним говорить?

– Не поверишь, но есть о чем.

– Это сейчас, пока ты в эйфории. А дальше? Пожилые мужики – страшные зануды. Особенно бизнесмены.

– И это говорит женщина, которая сохнет по моему отцу.

– Твой папа особенный. Другого такого просто нет. И я уже не сохну. Я сожалею.

– От того, что ты действуешь мне на нервы, ничего не изменится.

– Хочешь совет? Трахнись с ним побыстрее и начинай искать недостатки. Уверена, при ближайшем рассмотрении он не покажется тебе сокровищем.

– А вдруг?

– Вдруг, вдруг… Куда ты едешь? Вези меня к предкам, сидеть одна в твоем доме я не намерена, а в своей квартире боязно. Навещу семью. Папа задолбает нравоучениями, а мама блинами закормит. – Тут Сонька взглянула на «БМВ» с охраной, который так и следовал за нами. – Слушай, а если ребята твоему папе донесут, чем мы заняты, как ты ему объяснишь?

– Если донесут, скажу правду.

– Ага, – Сонька вздохнула и стала смотреть в окно.

В тот вечер мы с Глебом поужинали в ресторане и отправились на набережную. По случаю хорошей погоды там было многолюдно. Мы брели, обнявшись, вдоль реки, держась подальше от фонарей. За нами тенью следовали Юра с Володей. Их присутствие за спиной отнюдь не способствовало моему романтическому настроению.

В двенадцатом часу мы подъехали к моему дому.

– Пока, – сказала я, собираясь выйти из машины, Глеб остановил меня, взял за руку и поцеловал. Весьма нерешительно. Я бы не возражала, начни он действовать с большим пылом, но сидеть в машине под пристальным взглядом двух парней из отцовской охраны показалось мне верхом глупости, я вторично сказала: – Пока, – и отправилась домой.

В гостиной папа смотрел телевизор, одновременно листая журнал.

– Ты одна? – удивился он. – А где Соня?

– Решила навестить родителей.

– Похвально. Ужинать будешь?

– Я ужинала.

– Опять потенциальный клиент? – Он усмехнулся. – Может, нам пора познакомиться?

– Я подумаю, – поцеловав отца, я пошла к себе.

Интересно, отец знает, с кем я встречаюсь? Вадим наверняка знает, раз машина Глеба мозолит глаза его парням. Вопрос в том, входит ли в его обязанности докладывать об этом? У папы сейчас и без меня полно забот. «Скорее всего, не знает», – решила я. Странное дело, меня очень тревожила мысль, как отец отнесется к моему новому знакомству. И дело вовсе не в возрасте Глеба. Вдруг Сонька права и интерес Глеба ко мне возник не случайно? Кажется, у меня психоз начинается. Я готова всех подозревать. Могут у них с отцом быть общие интересы? Судя по тому, что я знаю, вряд ли. И все же…

Я прилегла на диван и закинула руки за голову. Если Глеб конкурент отца, Вадим просто обязан отреагировать на его появление, а вслед за ним и папа. А какой реакции я, собственно, жду? Во-первых, конкурент не значит враг, во-вторых, отец хорошо знает мой характер. Запреты тут не помогут. Он спросил, с кем я встречаюсь, что вполне естественно. Но настаивать на ответе не стал. А что Глеб? С одной стороны, мы вовсю обсуждаем наши отношения, я бы сказала, возможные отношения, с другой, он не спешит оказаться со мной в постели. Этому тоже может быть множество причин. А беспокоюсь я потому, что он мне нравится, как давным-давно никто не нравился. А тут еще Сонька со своими намеками.

– Анюта, – проходя мимо моей комнаты, позвал папа. – Я ложусь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила я.

На следующий день я наконец-то смогла сосредоточиться на работе, и Сонька вроде бы тоже. По крайней мере, до самого обеда она ко мне не заглядывала. Зато в половине третьего, когда я собралась перекусить и с этой целью набирала ее номер, подружка вошла в мой кабинет и замерла у порога с видом сироты-страдалицы.

– Ну и что ты там стоишь? – проявила я интерес, прикидывая, откуда следует ждать неприятностей.

– Пожалуй, лучше сесть, – кивнула Сонька, устроилась в кресле и сообщила: – Звонила Вика.

– Так, – кивнула я, наблюдая за подругой. – И что сказала?

– Фамилию Юлиного любовника никто не знает, но познакомились они в клубе, Юля об этом сама рассказывала. Однако завсегдатаем клуба он не был. В «Карусели» отмечали какой-то юбилей или что-то вроде этого, там она его и подцепила. Это было в прошлом году, вроде бы весной. О любовнике Юля особенно не распространялась, она вообще была девушкой замкнутой. До того как им расстаться, любовник часто ей звонил, и она разговаривала с ним в гримерке при других девушках, но на имя никто не обратил внимания. Подарками он ее не заваливал, так что поводов для особого любопытства у девчонок не было. Они считают, что он бизнесмен средней руки, конечно, женатый, вот Юля о нем и не распространялась. Твоего папу бизнесменом средней руки никак не назовешь. На всякий случай напоминаю, у дяди Бори были корпоративки в прошлом году дважды по случаю праздников, но ни разу в «Карусели».

– Ну и что? Его могли пригласить друзья.

– Скажи на милость, почему тебе так хочется, чтобы этим типом оказался твой отец?

Я покрутила пальцем у виска, а Сонька вздохнула:

– Тогда я вовсе ничего не понимаю. Тут вот еще что. Девчонки сказали: примерно две недели назад к ним в клуб наведался парень, его очень интересовали Юля и ее бывший любовник. Он успел поговорить со всеми девчонками. Из клуба его быстро поперли, но он подкарауливал их на улице перед работой. Весьма настойчивый тип. И еще, одна из девчонок вспомнила, что он спрашивал ее о некой Екатерине Сергеевой, не слышала ли она от Юли этого имени. Имя она помнит точно, потому что он повторил его несколько раз, а Сергеева девичья фамилия ее матери. Юля это имя при ней никогда не упоминала. Другим девчонкам он тоже задавал этот вопрос. Что скажешь?

– Скажу, что не только мы заинтересовались таинственным любовником.

– И кому он сдался, кроме нас?

– Той же Эсмеральде, к примеру. Парень не назвался, но ведет себя как заправский сыщик, может, так и есть.

– По-твоему, Эсмеральда обратилась к нему, желая побольше узнать о бывшем любовнике?

– А по-твоему?

– По-моему, Эсмеральде ни к чему расспрашивать о любовнике Юли, если она и так знала, кто он.

– А если у нее были сомнения?

– И при чем здесь какая-то Екатерина Сергеева? Если Эсмеральда обращалась к кому-то за помощью, в милиции должны знать об этом. Или вот-вот узнают.

– Это в том случае, если их перестанет устраивать версия ограбления. Или тот же парень решит явиться к ним. Вика не сказала, как он выглядит?

– Когда он болтался возле клуба, она как раз была на больничном. Но, по словам девчонок, он приятный парень, интеллигентный, на мента не похож.

– А на кого похож?

– Я думаю, не очень-то они над этим голову ломали.

– Но точно не мент, – кивнула я. – Иначе бы охрана «Карусели» его не поперла.

– Ага.

– Логично предположить, что Екатерина Сергеева интересовала его по той же причине, что и Юля.

– Мы что, будем искать эту девицу? – вздохнула Сонька.

– А что еще остается?

Сонька недовольно поморщилась:

– Ладно, давай искать. Только как? В городе полмиллиона жителей, Екатерин Сергеевых может быть два десятка, если не больше. Хотя… Мы могли бы попросить Вадима помочь нам. – Я усмехнулась, а Сонька пригорюнилась. – Других идей нет.

– У меня есть.

Я достала телефон и набрала номер Глеба.

– Я как раз собирался тебе звонить, – сказал он.

– Значит, я тебя опередила. Звоню с корыстной целью.

– Ну, наконец-то, – засмеялся Глеб. – Что я должен для тебя сделать?

– Меня интересует некая Екатерина Сергеева. Предположительно, молодая девушка. Точного возраста не знаю. Если честно, я ничего о ней не знаю. Твоя служба безопасности не могла бы этим заняться?

– Можно вопрос? Точнее, два.

– Первый: почему она меня интересует? А второй: с какой стати я не обращусь к отцу?

Глеб вздохнул:

– Я понял. У тебя есть причины, и ты не хочешь их обсуждать.

– Ты умный парень. Ну, так что?

– Только имя и фамилия? Попробую что-нибудь сделать.

Я закончила разговор, Сонька, сцепив руки на груди, сверлила меня взглядом.

– Ты не хочешь обращаться к Вадиму и доверяешь типу, которого знать не знаешь. Нюся, ты спятила. Скажи, ты папу своего любишь?

– Глупый вопрос.

– Хорошо, глупый. Почему тогда…

– Еще один глупый вопрос.

– Ладно, я дура, а ты умная.

После этого разговора Сонька весь день на меня дулась. А я пыталась разобраться в своих чувствах. Конечно, Сонька права, проще было обратиться к Вадиму. Но если… вот это «если» и не давало мне покоя. Допустим, таинственный любовник – мой отец. Ну и что? А то, что если гибель Юли произвела впечатление на Эсмеральду, то она, скорее всего, не считала ее случайной. И погибла сама. Подозревать отца мне и в голову не пришло. Поверить, что он мог иметь к смерти девушек какое-то отношение, я просто не в состоянии. Да и с какой стати? Но за всем этим что-то есть. Папа со мной откровенничать не намерен, значит, придется разбираться самой.

– Домой меня отвезешь? – спросила Сонька, заглянув в мой кабинет в половине шестого.

– Будешь ночевать у себя?

– Буду, если ты опять встречаешься со своим Глебом.

– Чем он тебе не угодил? – возмутилась я.

– Всем. Отвезешь или нет?

– Отвезу, – буркнула я.

Уже в машине Сонька сказала:

– Давай заедем в супермаркет, мне продукты купить надо.

– Мне тоже.

Я свернула к супермаркету, у входа Сонька взяла тележку и покатила ее к прилавку, где были выставлены макароны. Под моим удивленным взглядом взяла сразу три пачки «Макфы» и положила в тележку.

– Не многовато? – кивнув на тележку, спросила я. Сонькина непривычная молчаливость сильно меня беспокоила.

– В самый раз. Я сажусь на диету.

– Тогда макароны зачем?

– Это макаронная диета. Чего ты глаза вытаращила?

– Что это за диета такая? – растерялась я.

– Мне Инка из отдела реализации посоветовала. Она похудела на три килограмма.

– За год?

– За две недели.

– От макарон похудела?

– Кончай лыбиться. Это средиземноморская диета. Ты же в Милан катаешься дважды в год, итальянцы целыми днями едят макароны и чувствуют себя распрекрасно. Так?

– Ну…

– Все дело в том, как есть. Питание должно быть сбалансированным. Видишь, что здесь написано? – Сонька взяла пакет «Макфы» и сунула мне под нос. – Изготовлены из твердых сортов пшеницы и просты в приготовлении… Худеть надо с умом, чтобы организм получил все необходимое. И потом, я их просто люблю.

– Я тоже, – пожала я плечами. – Пиши свою диету. Будем худеть вместе.

«Папа придет в восторг от новой диеты», – подумала я. Обычно, когда я собираюсь худеть, он начинает ворчать, что фигура у меня великолепная и я ерундой занимаюсь, наношу вред своему здоровью и прочее. Но против макарон точно возражать не станет. Я взяла две пачки, собралась положить их в тележку и с удивлением обнаружила, что ее под рукой нет. Зато в двух метрах от меня стоял парень, опираясь на мою тележку, и разглядывал что-то на витрине.

– Молодой человек… – повысила я голос, поражаясь его наглости. Он повернулся, взглянул с недоумением, потом перевел взгляд на тележку и залился румянцем.

– Извините, – сказал поспешно. – Я, кажется, перепутал…

Чуть впереди стояла тележка, доверху заполненная продуктами, сверху лежало несколько пачек макарон.

– У вас что, тоже средиземноморская диета? – не удержалась я, увидев, что он направился к ней.

– Что? А, нет. Это для детского дома. – Он улыбнулся и пошел дальше, мы с Сонькой переглянулись, подружка пожала плечами.

– Ну, чего ты встала, идем, – позвала она.

Расплачиваясь за продукты, я вновь увидела парня. Он стоял возле соседней кассы. По виду студент, лет двадцать с небольшим. Невысокий, худой. Одет очень скромно, видавшие виды джинсы и футболка, которая от многочисленных стирок выглядела довольно бесформенной, ворот растянулся, и рисунок поблек. Я в своих дорогих тряпках вдруг почувствовала себя неловко.

Расплатившись, мы вышли из магазина, побросали покупки в багажник, а когда выезжали с парковки, я опять обратила внимание на парня. Нагруженный пакетами, он шел к автобусной остановке.

– Куда он со всем этим добром, – пробормотала Сонька. Мы как раз с ним поравнялись. Молодой человек повернулся, в этот момент ручка одного из пакетов лопнула, и все его содержимое посыпалось на асфальт. – Останови, – сказала подруга, вышла из машины и стала молча помогать парню укладывать продукты в пакет.

– Спасибо, – сказал он смущенно.

– Пожалуйста.

– Садись в машину, – открыв окно, предложила я ему.

– Да мне в Киреево…

– Садись, тебе сказали, – проворчала Сонька и помогла ему загрузить пакеты в машину. Он устроился сзади, придерживая пакеты рукой, явно чувствуя неловкость. – Ты сказал, это в детский дом? – повернулась к нему Сонька.

– Да. Мы с друзьями раз в месяц собираем подарки, продукты, игрушки, всякую мелочь… и отвозим. Меня Паша зовут, – он протянул руку, Сонька ее пожала.

– Соня. Это Аня.

Я тоже протянула руку, не оборачиваясь, он осторожно ее пожал.

– Очень приятно, – сказал, кашлянув.

Физиономия его была добродушной, а улыбка смущенной. Я то и дело поглядывала на него в зеркало. На носу веснушки, уши торчат, светлые волосы в беспорядке падают на лоб. Он вызывал симпатию и этой своей улыбкой, и даже простоватостью. Сразу видно, хороший человек. Я вдруг подумала, что в нашем окружении давненько не было таких ребят. Сплошь бизнесмены да папенькины сынки, которые болтаются по ночным клубам, швыряясь деньгами. У этого их точно нет, а те, что есть, он тратит, в отличие от меня, вовсе не на тряпки и прочую ерунду.

– У вас какое-то общество? – спросила я.

– Да какое общество, скидываемся, кто сколько может.

– Я бы тоже хотела, – неуверенно произнесла Сонька, неуверенность была явно связана с тем, как парень воспримет ее предложение.

– От помощи не отказываемся, – кивнул Паша и опять улыбнулся. Сонька порылась в сумке и протянула ему визитку.

– Вот. Звони, если что.

– Позвоню обязательно.

Он не спеша убрал визитку в портмоне, потрепанное и, подозреваю, пустое. Сонька продолжала задавать вопросы, он на них охотно отвечал. Так незаметно мы доехали до Киреева, спального района за рекой. Высадили Пашу возле тринадцатого дома, который оказался общежитием.

– Спасибо, – сказал Павел, выходя из машины. – Без вас я бы добирался минут сорок.

– Обязательно позвони, – напомнила Сонька.

Он скрылся за обшарпанной дверью общаги, а подружка вздохнула:

– Нюся, как-то неправильно мы живем. У него в кошельке рублей сто червонцами, а он детям помогает…

– Что ты хочешь от меня услышать?

– Ладно, я так… чувствую себя дерьмово…

– Я примерно так же, – кивнула я.

– А он симпатичный. Лопоухий, правда. Вот в кого надо влюбляться.

– Ну, и что мешает?

– Привычка жить на хорошую зарплату, вот что. Как думаешь, он позвонит?

– Почему бы и нет?

– Чего ж я его телефон не спросила? Ничего, в крайнем случае я знаю, где его искать.

– Ага. В общаге девять этажей.

– Найду, уж можешь мне поверить.

Утром отец за завтраком сообщил, что уезжает в Москву.

– У меня встреча в пятницу и, скорее всего, в понедельник. Нет смысла возвращаться домой, так что уезжаю я на несколько дней.

– Хорошо, – кивнула я.

– Может быть, поедешь со мной? – спросил папа.

– Ты будешь занят делами, а мне там что делать?

– Неужели ты не найдешь себе занятие? – улыбнулся он. – Это в Москве-то?

– Папа, ты просто не хочешь, чтобы я оставалась здесь одна.

– Конечно, не хочу. Я беспокоюсь.

– Но… кажется, в последние дни все было спокойно. Или я чего-то не знаю?

– Спокойствие может быть обманчивым.

– У меня планы на выходные.

Папа недовольно нахмурился, но более не настаивал.

Я отправилась на работу, в два часа мы с Сонькой, как обычно, пошли обедать. Подружка заказала фруктовый салат, мечтательно поглядывала в окно и тяжко вздыхала. Я, наблюдая за ней, прикидывала, что бы это значило. Судя по симптомам, подружка влюбилась, вот только кандидат в возлюбленные мне виделся смутно, и это сбивало с толку.

Не считая Сергея и моего отца, Сонька была влюблена лишь однажды, и это явилось тяжелым испытанием для ее родителей, потому что выбор пал на кандидатуру малоподходящую: диджея ночного клуба, парня лет двадцати пяти, сплошь покрытого татуировками. Он мог часами говорить о модных группах, но этим его интересы и исчерпывались. Молодой человек одним своим видом привел Сонькину маму в состояние депрессии и вызвал у отца гневный протест. Сонькин отец занимал серьезный пост в областной администрации, и такой зять мог явиться ему лишь в кошмарном сне. Соньку это не остановило. Напротив, она твердо стояла на своем, и никакие доводы на нее не действовали. Она лихо рассекала с избранником на его весьма потрепанной «Ямахе», из блондинки перекрасилась в брюнетку и носила серьги на губе и брови. Родители всерьез решили, что по ней плачет психушка. Выглядел возлюбленный презабавно: невысокого роста, с круглой, как луна, физиономией и курносым носом. Красавица Сонька была его на полголовы выше, и чтобы не выработать у парня комплекс неполноценности, перешла на обувь без каблуков. Это не помогло. Колюня, как называла его Сонька, все равно рядом с ней казался заморышем. Они сняли квартиру и начали совместную жизнь, которая продлилась ровно две недели. Сонька не могла простить парню разбросанные по комнате носки и категоричный отказ мыть за собой посуду. Уже на третий день они разругались в пух и прах. Правда, быстро помирились. Но после этого Сонька начала подмечать за ним и другие недостатки, так что в рекордные сроки от достоинств парня следов не осталось. Когда выяснилось, что за квартиру придется платить ей, она молча собрала вещи и вернулась к родителям. С тех пор в ее лексиконе слово «диджей» стало ругательным. Подружка вновь перекрасилась в блондинку, избавилась от пирсинга, заявила, что замуж вообще никогда не выйдет, а в тридцать лет родит ребенка и будет воспитывать его одна.

Это заявление испугало родителей куда больше, чем недавний жених. Мама начала подыскивать Соньке мужа и пребывает в поисках по сей день. Утомившись родительскими нравоучениями, подружка вновь вознамерилась переехать на съемную квартиру, но делать этого не пришлось, родители решили, что из двух зол нужно выбрать меньшее, и преподнесли ей в подарок «двушку» в новом доме. В припадке дочерней признательности Сонька согласилась выйти замуж, но попозже. Однако сразу же об этом забыла. Время от времени в ее квартире появлялись мужчины, но подолгу не задерживались. После диджея она стала очень разборчива, и угодить ей было непросто. В каждом она подозревала потенциального разбрасывателя носков и обращалась с ними сурово. Секс она считала необходимым для здоровья и отправлялась на свидание строго по расписанию, как на прием к зубному. При этом обожала истории о любви. В общем, по моему мнению, в Сонькиной голове был полный кавардак, но, так как и с моей дела обстояли не лучше, поучать подругу я остерегалась. У нас с ней была одна и та же проблема: Сонька всех знакомых парней сравнивала с Колюней и сразу же находила подозрительное сходство, а я сравнивала их с Сергеем и ни малейшего намека на сходство обнаружить не могла. Результат был один: любовь к нам не спешила. И только Глеб Сергеевич вызвал волнение в моей душе. А теперь и подружка смотрит в окно с загадочной улыбкой на устах.

– Я чего-нибудь не знаю? – не выдержала я, понаблюдав за ней некоторое время.

– О чем ты, Нюсечка?

– У тебя вид влюбленной дуры.

– Почему же сразу дуры? – обиделась Сонька, шмыгнула носом и выдала свою коронную улыбку. – Паша мне вчера звонил.

– Он не из тех, кто тянет время.

– Ты будешь издеваться или слушать? Он позвонил, чтобы еще раз сказать спасибо. И мы, естественно, разговорились. И я предложила встретиться.

– Когда встречаетесь?

– Вчера. То есть сегодня, надеюсь, тоже. А вчера он ждал меня у памятника Ленину.

– Очень романтично.

– Да, очень. Меня со школы там никто не ждал. Мы гуляли в парке. Потом он пригласил меня в кафе. Я, конечно, отказывалась, не хотела, чтобы он тратился. Но он меня уговорил. Кафе называется «Рондо». Никогда, Нюсечка, туда не ходи. Кормят ужасно. Но я съела все, чтобы его не обидеть.

– А как же «Макфа»?

– Что?

– Твоя макаронная диета?

– Приходится идти на жертвы. Не могла же я выбрать итальянский ресторан. Паша и так губами шевелил, разглядывая цены в меню. Должно быть, считал, хватит ли у него денег. Я предложила заплатить, но он наотрез отказался. И покраснел. Он так уморительно краснеет. Потом он проводил меня домой, я ему позвонила через полчаса, хотела убедиться, что он благополучно добрался до своей общаги. Но он еще не добрался. Знаешь, мне кажется, он шел в свое Киреево пешком. Наверное, все деньги потратил, чтоб меня накормить. Романтично, правда?

– Соня, ты свинья.

– Я? – ойкнула подруга.

– Тебе не кажется, что ты просто забавляешься? А между тем Пашка вполне из плоти и крови, то есть не игрушка.

– Нюсечка, социальные барьеры в наше время легко преодолимы.

– Это тебе кто сказал?

– Прекрати, – зашипела подруга, в досаде топнув ногой. – Он мне нравится. Он куда лучше всех этих… – Дослушать я не успела, у меня зазвонил мобильный, Сонька презрительно отвернулась, услышав, как я произнесла:

– Здравствуй, Глеб.

Он ответил:

– Здравствуй, милая. Не отрываю тебя от дел?

– У меня обеденный перерыв.

– Я по поводу твоего задания. В городе оказалось двадцать семь женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати двух лет, которые носят имя Екатерина Сергеева. Но тебя, возможно, заинтересует Сергеева Екатерина Владимировна двадцати восьми лет. Четыре месяца назад она попала в криминальные сводки. Возвращалась вечером с работы и подверглась нападению грабителя. С тяжелыми травмами была доставлена в больницу.

– Черт, – пробормотала я. – Она жива?

– Не знаю. Продиктуй свой электронный адрес, сброшу тебе всю информацию.

Я отложила телефон, а Сонька съязвила:

– И чем твой выбор лучше? У твоего Глеба денег куры не клюют, только вряд ли он хоть копейку пожертвует несчастным детям. Нюся, ты чего? – ахнула Сонька, приглядываясь ко мне.

– Идем в офис. Глеб должен сбросить информацию по поводу Сергеевой.

– Ты спросила «она жива», ты ведь это спросила?

– Идем, – заторопилась я.

Через несколько минут я уже проверяла электронную почту. Двадцать семь Сергеевых Екатерин с адресами, по которым они зарегистрированы. На следующем листе данные на Сергееву Екатерину Владимировну. Родилась в районном городе, окончила университет, последнее место работы – фирма «Трио», менеджер по кадрам. «Трио» занималось производством пластиковых окон и в числе нескольких предприятий принадлежало моему отцу и его компаньону. Далее скупые сведения о нападении на девушку четыре месяца назад. Что с ней стало после этого, неясно.

– Это что ж такое, – промямлила Сонька, усевшись рядом со мной возле компьютера.

– Неизвестный тип не зря ею интересовался, – вслух подумала я. – Одну девушку сбила машина, на другую напал грабитель.

– С чего ты взяла, что это как-то связано? – завопила Сонька.

– С того, что это он так решил. Поехали в «Трио», там должны знать, что с ней случилось.

– Нюся…

– Не хочешь, так иди работай, – отрезала я.

Конечно, Сонька поехала со мной. Офис фирмы находился на окраине города, в промзоне. Я с трудом представляла, как объясню там свое появление, но была полна решимости. Притихшая Сонька то и дело на меня поглядывала, не рискуя задавать вопросы.

В дверях «Трио» мы едва не столкнулись с Правдиным. Такого я не ожидала. И, если честно, растерялась.

– Аня? – удивился Николай Иванович. – Ты здесь какими судьбами?

– Я думала, вы уехали в Москву вместе с папой, – промямлила я.

– Как видишь, нет. – Он продолжал смотреть с недоумением, а я томилась.

– Предки окна хотели заказать, – поспешила мне на выручку Сонька. Выдумка не самая удачная, Николаю Ивановичу немедленно сообщат, что мы задавали вопросы, так что вранье нас не спасет.

– Здесь работала Екатерина Сергеева, менеджер по кадрам, – сказала я.

– Екатерина… – нахмурился он. – Ну да, работала. Потом уволилась. Что это мы в дверях стоим. Идемте в переговорную.

Правдин уверенно направился по коридору, мы с Сонькой трусили за ним. Подружка заговорщицки кивала на спину Правдина и тайными знаками пыталась что-то донести до моего сознания. Николай Иванович толкнул стеклянную дверь, и мы оказались в небольшой комнате с круглым столом и несколькими стульями. Папин друг занял один из них и посмотрел на нас с нетерпением.

– Так зачем она вам понадобилась?

– Вы сказали, она уволилась?

– Да, примерно год назад.

– А причина?

– Наверное, нашла место получше. Прекрасный работник, мне она нравилась. Хотя встречались мы всего несколько раз. Если память мне не изменяет, здесь она работала года три. Или чуть больше. Ты мне объяснишь…

– А с моим отцом у нее какие были отношения?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Николай Иванович.

– Ну, может быть, их отношения не сложились?

– Сомневаюсь, что твой отец вообще был знаком с ней. Ты же знаешь, у каждого из нас свои обязанности… я бы все-таки хотел знать…

– Николай Иванович, может быть, кто-то из сотрудников в курсе, где Сергеева сейчас работает? Мне очень важно ее найти.

– И причину ты объяснить не хочешь.

– Я ведь не прошу вас выдать военную тайну.

– Какие уж тут тайны. Хорошо, поговори с сотрудниками. Я распоряжусь. Скажи, пожалуйста, а отец знает о твоих исследованиях? – вздохнул он.

– Что за исследования вы имеете в виду?

– Ладно, иди, – отмахнулся Правдин, весьма недовольный.

Никто из сотрудников не сообщил нам ничего существенного. Кто-то сюда устроился уже после ухода Сергеевой, кто-то еепрекрасно помнил, но понятия не имел, где она сейчас работает. Девушка скромная, хороший работник, ни с кем из сослуживцев особенно не общалась. Одна женщина вспомнила, что уже после увольнения с Катей случилась беда, ее избили на улице какие-то хулиганы. Катя вроде бы снимала квартиру, адрес и телефон были в ее личном деле, которое сохранилось в архиве. Вот и все.

Выходя из здания, мы обнаружили Правдина, прогуливающегося перед входом.

– Ну, узнала, что хотела? – спросил он. Николай Иванович улыбался, однако улыбка не смогла скрыть его беспокойства. – По-моему, мне нужно позвонить твоему отцу, – продолжил он со вздохом.

– Не могу понять, что вас тревожит, – усмехнулась я.

– То же, что и твоего отца: твоя безопасность. После убийства этой девицы в «Клеопатре» ты ведешь себя странно. Вы случайно не решили поиграть в сыщиков?

– Думаете, у меня есть на это время?

– Вот уж не знаю… Аня, ты ставишь меня в неловкое положение. Доносить на тебя отцу мне не хочется, а промолчать… не сделать бы хуже. Какие-то типы однажды уже пытались тебя похитить.

– Николай Иванович, не надо никому доносить, – влезла Сонька. – Ваша стерва Сергеева парня у меня увела. Я хотела взглянуть на разлучницу, вот и все.

– Чего ж вы сразу не сказали, – развел руками Правдин.

– Так ведь у меня увели, а не я увела. Женская гордость и все такое…

– Ну, девчонки, – он покачал головой и пошел к своей машине.

– Скажи, что я гений, – усмехнулась Сонька.

– Ты близка к этому.

Мы поспешили убраться подальше от офиса, за нами пристроилась машина с охраной. За последние дни я так к ней привыкла, что по большей части просто не обращала на нее внимания, но сейчас меня кольнула мысль: может, они нас не только охраняют… Я погнала ее прочь, но лучше от этого мне не стало.

– У нас два адреса, – сказала я. – Тот, что в ее личном деле, и тот, по которому она была зарегистрирована. Первый проверить нет проблем. Позвони и спроси, проживает ли там Катерина Сергеева.

Сонька покорно набрала номер телефона.

– Простите, я могу поговорить с Катей… Да? А вы не скажете… – Через пару минут Сонька закончила разговор и повернулась ко мне: – Никакой Кати молодой человек не знает. Он снимает квартиру три месяца, кто жил там до него, понятия не имеет.

– Тогда едем на Ворошилова.

– Не представляю, как ты будешь объясняться с отцом, если Николай Иванович ему донесет…

– Не твоя забота.

– Свинья ты, Нюська.

Шестнадцатый дом по улице Ворошилова был новой девятиэтажкой. Двое мужчин в комбинезонах устанавливали железную дверь в подъезде, старая, деревянная, стояла возле стены. Сонька второпях задела ее плечом и, если бы не бдительный дядечка, оказалась бы вместе с ней на асфальте.

– А все ты, – зашипела она, входя в подъезд.

– Я на дверь налетела?

– У меня нервы не в порядке, а виновата в этом ты. Нервируешь, нервируешь…

Прикинув, на каком этаже должна быть пятьдесят седьмая квартира, мы вошли в лифт. Этажом мы все-таки ошиблись, пришлось спуститься на два пролета ниже. Нужная дверь оказалась в глубине длинного коридора. Сонька решительно нажала кнопку звонка. Мы услышали переливистую трель, вслед за этим дверь открылась. Женщина в халате в яркий горох спросила:

– Вам кого?

– Катя Сергеева здесь живет?

Хозяйка обернулась и позвала:

– Лидочка, здесь Катюшу спрашивают.

На ее зов вышла женщина лет пятидесяти, в таком же халате. Внешне женщины тоже были похожи, но та, что открыла нам дверь, выглядела старше.

– Здравствуйте, – сказала Лидия. – Я Катина мама.

Сонька выпорхнула вперед:

– Мы хотели узнать, как ее дела. Это Аня, а я Соня. Мы вместе работали. В фирме «Трио».

– Да-да… Проходите, пожалуйста, вот сюда, в кухню.

Сестра Лидии (я не сомневалась, что они сестры, так велико было сходство) закрыла за нами дверь, мы сбросили туфли и последовали за Лидией, поколебавшись, хозяйка пошла за нами. До нашего прихода женщины пили чай. Мать Кати поставила перед нами чашки, ее сестра устроилась возле окна.

– Значит, вы вместе работали?

– Да. Вот, пришли узнать…

– Катя в больнице, – ответила Лидия со вздохом. – И пока неизвестно, когда ее выпишут. – Она поспешно отвернулась.

– Лида, мы же договорились, – покачала головой ее сестра.

– Да-да, все будет хорошо. Обязательно.

– Мы узнали, что с ней случилось, от общих знакомых, случайно, потому и пришли.

– Да, спасибо… чудовищная история. Она задержалась на работе, возвращалась поздно, было уже темно. Катюша снимала квартиру на Кирова, там рядом с остановкой парк, днем она всегда ходила этой дорогой, так ближе. И в тот раз пошла. Парк совсем маленький… конечно, не стоило ей этого делать, но… видно, судьба. Этот тип ударил ее сзади, схватил сумку, у нее в кармане был газовый баллончик. Она попыталась защищаться, это грабителя, наверное, и взбесило. Он стал ее избивать. Живого места на ней не оставил. В больнице мне сказали: просто чудо, что она жива. Всего через несколько минут после того, как все случилось, из дома напротив мужчина вышел погулять с собакой, и «Скорая» приехала очень быстро. Если бы не этот мужчина, Катюшу бы не спасли. У нее все было переломано. Даже сейчас врачи не дают никакой гарантии… Она может остаться инвалидом на всю жизнь. – Мать Кати села, прикрыв глаза рукой.

– Вы пейте чай, пейте, – обратилась к нам ее сестра.

– Спасибо, – ответили мы, не притронувшись к чашкам.

– Вот так, – вздохнула мать Кати, убирая руку от лица.

Мы сидели в молчании, в соседней комнате заплакал ребенок. Сестра Лиды торопливо поднялась и покинула кухню.

– Я сейчас живу у сестры, чтобы быть рядом с Катюшей. Сестра меня очень поддерживает. Не знаю, что бы я делала без нее.

– Катя уволилась из «Трио» больше года назад, – решилась спросить я. – Где она работала после этого?

– На Главпочтамте. Работа ей не очень нравилась, да и платили немного. Она искала другую работу.

– Почему же она ушла с хорошего места?

– Я думала, вы знаете. Вы же работали вместе, – нахмурилась Лидия.

– Она ушла, потому что… потому что рассталась со своим другом?

– Да, конечно. Катя очень гордая девушка, она не хотела, чтобы… вы понимаете?

– Он был ее начальником? – кашлянув, уточнила Сонька. – Извините, что я спрашиваю. Просто… в общем, разные слухи ходили.

– Вы сами сказали: слухи. Кате они были неприятны, вот она и ушла, чтобы ничто ее с этим человеком не связывало.

– Почему они расстались? – задала я очередной вопрос, хотя спросить в первую очередь хотела о другом.

– У него ведь была семья, он гораздо старше Катеньки.

– Они расстались по обоюдному согласию? – влезла Сонька.

– Катя его очень любила, – помедлив, ответила Лидия. – Она никогда не жаловалась, но я видела… В общем, для нее это было тяжелым испытанием. Не подумайте, что я его в чем-то обвиняю. Борис Викторович хороший человек.

Мы с Сонькой переглянулись. Теперь с сомнениями можно проститься. Любовник Кати – мой отец. Это меня совсем не удивило, и все же… было такое чувство, будто меня наотмашь ударили по лицу.

– Врачи спасли Кате жизнь, она перенесла две операции, но… они не подняли ее на ноги. Помочь могла третья операция, меня заверили, что шансы есть. Операция была платная, стоила больших денег. У нас этих денег не было, даже если б я продала квартиру, их все равно бы не хватило, живу в райцентре. Катя ничего и слышать не хотела о том, чтобы обратиться за помощью к нему. Но я мать, я должна была сделать все возможное. И я ему позвонила. Сама. Ничего не сообщив Кате. Он был потрясен, когда я ему сказала, что она в больнице, оказывается, он ничего не знал. И в тот же день перевел деньги, всю сумму. Хотя они расстались больше года назад, и он вполне мог мне отказать.

– Он навещал ее в больнице? – спросила я.

– Нет, – покачала она головой. – Но он ведь помог, это главное… Извините, – Лидия поспешно вытерла слезы.

– Насколько я знаю, у Бориса Викторовича нет жены, – не удержалась я.

– У него взрослая дочь. Не замужем. И он считает, что она не поймет, если он… по крайней мере, так он сказал Кате. Борис Викторович с самого начала предупредил ее, что у них нет будущего. Мою дочь это не остановило. Так как же я могу его винить?

Оказывается, папа заботился обо мне. Для начала не худо бы поинтересоваться моим мнением. Конечно, очень предусмотрительно сразу же предупредить девушку, и все-таки я вынуждена признать, ореол вокруг моего отца слегка поблек. «Все мужики свиньи», – в досаде подумала я. Мой отец не исключение.

– В какой больнице лежит Катя? – спросила я. – Мы бы хотели ее навестить, если можно.

– В областной. – Лидия назвала отделение и номер палаты и проводила нас до двери. Мы торопливо простились и направились к лифту.

– Ну и что такого? – заговорила Сонька. – Твой папа завел роман с какой-то девицей. Эка невидаль. И с какой стати ему на ней жениться? Он честно ее предупредил.

– Да замолчи ты, – не выдержала я.

– Здрасьте, теперь я виновата.

– Дело вовсе не в том, что папа ее бросил.

– А в чем?

– В том, что случилось позднее. Катю изувечил какой-то псих, Юлю сбила машина. У Эсмеральды был повод заподозрить неладное. Меня тоже очень тревожат эти совпадения.

Мы вышли из подъезда, я посмотрела на свою машину и поняла: за руль в таком состоянии никак нельзя.

– Прогуляемся, – бросила я Соньке и быстро направилась через двор в сторону переулка. Сонька трусила рядом.

– Иногда все кажется подозрительным, а на самом деле это сплошное заблуждение, – увещевала она меня. – Сейчас как раз такой случай. Мы узнали об этих девушках, и ты сразу сделала неверный вывод, я с тобой не согласна.

– Какой вывод я, по-твоему, сделала? – развернулась я к Соньке. Она замерла, хмуро меня разглядывая.

– Ты решила, что твой отец имеет к этому отношение, – буркнула она.

– Ты тоже так решила, – отрезала я. – Потому что это первое, что приходит в голову.

– Ничего я не решала.

– Помолчи. Смотри, что получается. Отец заводит роман с Катей. Не знаю, как долго они встречались, но чуть больше года назад они расстаются, у него появляется новая подружка – Юля.

– Это только твои предположения, – пискнула Сонька.

– Молчи и слушай.

– Пожалуйста, только не говори гадости о своем отце. Он лучший из мужчин, которых я знала. Просто свинство с твоей стороны лишать меня иллюзий. Допустим, твой папа сменил трех подружек за год. Согласна, это не очень хорошо с точки зрения морали, но он, в конце концов, не священник, а бизнесмен. И человек свободный. Ладно бы еще жене изменял…

– Если ты не заткнешься…

– Валяй, излагай дальше свои гениальные идеи.

– Катю жестоко избивают. Она в больнице, причем, по словам матери, ей повезло, она вполне могла погибнуть. К тому моменту папа расстается с Юлей, а три месяца назад ее сбивает машина. Об этом узнает Эсмеральда, а потом ее убивают. С девушками происходят неприятности по прошествии нескольких месяцев после разрыва с отцом, – сказала я. – Убийство Эсмеральды вряд ли свяжут с папой, ведь они уже расстались. Она успела завести другого парня.

– Ты что сейчас сказала? – нахохлилась Сонька. – Ладно, не сказала, подумала. Это ты про своего отца так?

– Соня, у кого из нас голова набекрень? Я не сомневаюсь в своем отце. Я пытаюсь понять, что за чертовщина происходит.

– А это не одно и то же? Ладно, скажи мне прямо, без всех этих оговорок. Ты ведь не подозреваешь своего отца в причастности к несчастьям с девушками, нет?

– Я – нет. Но если кто-то будет знать то же, что мы сейчас… Как считаешь, о чем он подумает?

– Полное дерьмо, – помедлив, сказала Сонька. И принялась грызть ноготь. – У твоего отца достаточно недругов, чтобы воспользоваться ситуацией. Нюся, надо что-то делать. Предупредить твоего папу?

– Думаешь, он не знает?

– О Кате и Эсмеральде знает точно.

– Для начала нужно выяснить, совпадения это или… или кто-то все организовал.

– Нюся, мы не потянем. Не хочешь говорить с отцом, давай обратимся к Вадиму. Его-то это точно заинтересует.

– Вопрос: кому и в какой степени мы можем доверять?

– Да ты что… ни фига себе… то есть я хочу сказать, куда это нас занесло, подруга?

– Пока об этих странных совпадениях знаем ты и я. Хотя… уже нет.

– Ты имеешь в виду парня, который выспрашивал девчонок из «Карусели»?

– Он не просто выспрашивал, он интересовался, слышали ли они от Юли имя Екатерина Сергеева, мы о ней с тобой узнали от него.

– Ну…

– У тебя нет впечатления, что нас пустили по этому следу? Предположим, имели в виду не именно нас, а любого, кто даст себе труд поинтересоваться Юлиной историей.

– У меня голова разболелась. Я за тобой уже не поспеваю. Одно радует: у тебя нет черных мыслей насчет дяди Бори, во всем остальном разберемся с божьей помощью.

Я усмехнулась, и вдруг на ум пришел недавний разговор с Правдиным. Если отбросить всю шелуху, он сказал буквально следующее: мой отец собственник по натуре, и ему претит мысль о том, что его женщина может принадлежать другому. Предположим, что лучший друг неплохо знает моего папу. А я? Я хорошо его знаю? Он замечательный отец. И порядочный человек. Порядочный человек, который то и дело меняет любовниц. А когда с одной из них случилась беда, он не поехал к ней в больницу, решив, что и денег будет вполне достаточно. «Ага, он должен жениться на ней, – мысленно фыркнула я. – Раз она теперь калека». Это больше подходит для героя бульварного романа, а не для мужчины из плоти и крови.

Я направилась к машине, Сонька шла рядом и помалкивала, тоже погруженная в свои мысли.

– Ты сегодня встречаешься с Глебом? – спросила она.

– Да, наверное.

– Если хочешь, я переночую у тебя, раз дядя Боря уехал. У меня были планы, но…

– Только не надо жертв.

– Хочешь или нет? – разозлилась Сонька.

– Планы – это Пашка?

– Он хороший парень.

– Кто спорит. Садись в машину, отвезу тебя домой.

– Нюся, мы должны с кем-то посоветоваться. У тебя, конечно, ума палата, но я не уверена, что мы поступаем правильно. Давай с Правдиным поговорим, если Вадим не подходит. Николай Иванович лучший друг твоего отца, ему мы довериться можем. А он поговорит с твоим папой. Ну как, как мы сами в этой истории разберемся?

– Хорошо. Я подумаю.

Сонькины страхи были мне понятны. Я и сама отчаянно трусила. Самим нам не разобраться в происходящем. Как бы своими действиями не навредить отцу. Я должна поговорить с ним. Он вернется, и мы поговорим. Это самое разумное.

Высадив подругу возле дома, я поехала к себе. И вновь вспомнила разговор с Правдиным. Сегодня он явно не пришел в восторг, когда увидел нас возле офиса «Трио». Очень может быть, что трагические происшествия с девушками друга и его беспокоят. Но еще больше – наше вмешательство. Скорее всего, он предпочел бы не привлекать к ним внимания. Эсмеральда узнала о гибели Юли, и, по словам подруги, известие это произвело на нее сильное впечатление. Знала ли она о Кате? Вполне вероятно. После встречи с Викой она стала активно интересоваться всем, что связано с делами отца. И, начав копать, узнала нечто такое… Вслед за Эсмеральдой убивают ее бывшего босса, а он конкурент отца. Что же она узнала? В любом случае я уверена, что в этом причина ее гибели. А если все это просто плод моего воображения? В этот момент я остановилась на светофоре и подумала: «Почему бы не навестить Катю? Хотя вряд ли ей что-то известно… И все-таки…»

Скорее всего, в больницу я отправилась, не зная, что могу еще сделать, а бездействие меня пугало. Впрочем, возможный разговор с Катей тоже внушал опасения. Что я ей скажу? Да и вообще, стоит ли расспрашивать ее о событиях, воспоминания о которых ничего ей, кроме боли, не принесут? Мне следует думать не только о себе, но и о ней тоже.

Затормозив возле нового здания областной больницы, я так и не решила, идти к Кате или нет. Я лишь взгляну на нее. Если что, скажу, что перепутала палаты.

В аптечном киоске я купила бахилы и поднялась на третий этаж. Медсестра, молодая девушка, сидя за столом, записывала что-то в журнал. Я подошла к ней и спросила:

– Екатерина Сергеева как себя чувствует?

– Проходите, обход закончился, – сказала девушка, не поднимая головы.

– Как она себя чувствует? – повторила я, невесть почему начиная злиться.

– Нормально. – Девушка все-таки подняла голову и теперь сверлила меня взглядом. – Гораздо лучше, чем можно было бы ожидать. Вы родственница или подруга?

– Знакомая.

– Ее мало кто навещает, в основном мать да тетка. А ей сейчас нелегко. Палата по коридору налево.

Я шла по коридору, с удивлением понимая, что боюсь. На сей раз это не имело ничего общего с мыслями об отце. Я думала о том, что однажды уже шла вот так по больничному коридору и долго, очень долго собиралась с силами, прежде чем открыть дверь палаты. Внезапно накатившие воспоминания едва не заставили меня повернуть назад. В голову пришла совершенно нелепая мысль: вот сейчас я войду и увижу Сергея.

Я постучала и легонько толкнула дверь. Она со скрипом открылась, и я увидела девушку, лежавшую на кровати лицом ко мне. Лицо выглядело так, словно его сначала разрезали на куски, а потом неумело сшили. Я попятилась, пробормотав: «Извините», а она, взглянув на меня, сказала:

– Я вас знаю. Вы его дочь.

– Да, я его дочь, – кивнула я, вошла и закрыла за собой дверь.

– Это он вам сказал? Неужели он? Глупости. Да?

– Я узнала случайно.

В палате она лежала одна. Светлая комната с белыми стенами, и девушка на кровати с изуродованным лицом.

– Садитесь, – вздохнула она. – Вы зачем пришли?

– Трудно объяснить.

– Он о вас всегда говорил, будто вы маленькая девочка. Когда я вас увидела с ним на корпоративке, то очень удивилась, что вы ненамного моложе меня.

– Наверное, папу это смущало.

– Наверное. Когда мы расстались, я жить не хотела. А теперь очень хочу. Даже такой. Смешно, правда?

– Нет.

– Что?

– Мне не смешно.

– Не думайте, что я его в чем-то обвиняю. Вовсе нет. Он мне в любви не клялся и никогда ничего не обещал. Это я его соблазнила, а вовсе не он меня. Я его увидела и влюбилась. Через три месяца после того, как на работу устроилась. У нас был семинар в головном офисе. Он шел по коридору. Я даже не знала, кто он, девчонки сказали. Я все думала о нем, думала… И даже не мечтала… то есть мечтала, конечно, но точно знала, что это все глупости. Он и я. Конечно, глупости. А потом мы с друзьями пошли в ресторан, у одной девочки был день рождения. И я увидела его там. Он сидел за столом с Правдиным и еще каким-то мужчиной. Я набралась храбрости и пригласила его танцевать. И еще долго сказать боялась, что у него работаю. Девчонки говорили, романов с подчиненными он не крутит. И я никогда никому не говорила… но все равно как-то узнали. Наверное, кто-то видел нас вместе… Не рассказывайте ему об этом, ладно? – коснувшись своего лица, пробормотала она. – Он говорил, что я красивая… Он ни в чем не виноват, – повторила она.

– Катя, я хотела вас спросить. Парень, который на вас напал… простите, вам тяжело это вспоминать…

– Спрашивайте. Меня следователь сто раз спрашивал, я уже привыкла.

– Его ведь не нашли?

– Нет. Я его совсем не запомнила. Темно было. Он сзади меня ударил, я упала, он сумку схватил, я лежала не шевелясь, думала, пусть подавится, только бы меня не трогал, а он стал меня бить. Я сопротивлялась, пыталась кричать, а он мне рот стиснул и бил в живот, в грудь, по голове. Я вытащила баллончик, но он руку перехватил, и моим же баллончиком мне в лицо, и совсем спятил, от злости, наверное, бил ногами… – она отвернулась и замолчала.

«Я не должна была сюда приходить», – с опозданием подумала я.

– Он тщедушный такой, откуда силищи столько, – усмехнулась Катя. – Я даже сначала решила, что это подросток, но с подростком я бы, наверное, справилась.

– Грабитель, выхватив сумку, должен был поскорее сбежать, – тихо сказала я. – Следователю это не показалось странным?

– Они говорят, это его баллончик так разозлил. Наркоман какой-нибудь, они все психи.

– Вы говорите, избивать вас он начал сразу.

– Ну да. Потому что псих. Им нравится калечить людей, чувствовать свою власть.

Конечно, и психов, и наркоманов вокруг предостаточно, и все-таки это было мало похоже на обычное ограбление. Жертва даже не сопротивлялась сначала. Хотя, может, это его и завело. Ударил раз, другой, вошел во вкус. Обычная сволочь. И все же… Что, если не сумка интересовала нападавшего? А что? Врачи, по словам матери Кати, буквально вытащили девушку с того света. Вот и ответ. Он хотел ее убить. Но так, чтобы убийство не выглядело преднамеренным. Катя, с точки зрения следователя, жертва случайного грабителя. Как Эсмеральда. Как Юля, жертва случайного лихача-водителя. Не было никаких случайностей. Их убили. А Кате просто повезло. Если это можно назвать везением.

– После того как вы расстались, папа с кем-нибудь встречался?

– Наверное. Я не знаю.

– А почему…

– Почему он меня бросил? Ну, это просто. Потому что не любил. Никогда. И это вовсе не его вина, просто я не смогла… не сумела…

– Что?

– Удержать его. В таких, как я, такие, как он, не влюбляются. Я это знала. Зато несколько месяцев были мои.

Я шла по больничному коридору, пытаясь разобраться в своих чувствах. Я думала о Кате, о ее любви к моему отцу и страшной цене, которую она заплатила за эту любовь. Изувеченная, на больничной койке, она продолжает любить человека, который ее бросил. Предал. И не возненавидела его, не прокляла, а испытывала чувство благодарности за те месяцы, что он был рядом с ней. А я бы так смогла? Странно было слышать ее рассказ и знать, что речь идет о моем отце. О человеке, которого, как мне казалось, я знаю очень хорошо. Для меня он только отец, добрый, безусловно, любимый и самый родной. Но у него была другая жизнь, о которой я даже не догадывалась. Эти женщины, за что они так его любили, получая взамен лишь маленькую толику радости?

Один коридор сменял другой, а я все шла куда-то, ускоряя шаг, как будто старалась сбежать от своих мыслей. И едва не ткнулась носом в запертую дверь. И только тогда огляделась с удивлением, пытаясь сообразить, где нахожусь. Отделение, где лежала Катя, я давно покинула и теперь стояла в соседнем корпусе. Здесь вовсю шел ремонт. Однако никого из рабочих сейчас поблизости не было. Как меня сюда занесло?

Чертыхнувшись, я побрела назад. Свернула в ближайший коридор, где начали менять окна. Быстро пересекла его и оказалась перед стеклянной дверью и едва не столкнулась с мужчиной в белом халате. Он шел навстречу, сунув руки в карманы, и что-то насвистывал. На лоб надвинута шапочка, глаза скрыты очками с толстыми линзами.

– Простите, где выход из отделения? – спросила я.

– Прямо и направо.

Он пошел дальше, а я пробормотала, замерев от неожиданности:

– Мигель?

Черт, это он, конечно, он. Я полезла в сумку за телефоном, наблюдая за тем, как он скрывается за поворотом. Закричать? Мы в больнице, а этот тип, по словам Вадима, псих и садист. Я торопливо набрала номер, надеясь, что мне не придется долго объясняться, и тут услышала:

– Стой. – Кричали в том самом коридоре, куда он свернул полминуты назад. – На пол, лицом вниз.

Вместо того чтобы бежать вперед, я сломя голову побежала назад. Выскочил парень, отчаянно замахал руками и крикнул:

– Уходи отсюда, быстро! – По инерции я пронеслась еще с полметра и оказалась в его объятиях. – Уходи, тебе говорят! – рявкнул он. Из-за его плеча я увидела длинный коридор, мужчин, пятерых или шестерых, и человека в белом халате, которого они брали в плотное кольцо.

– Спокойно, ребята, – сказал Мигель, поднимая руки. – Готов с вами хоть на край света.

– На пол, быстро! – заорал кто-то. Мигель стал медленно опускаться на одно колено, и я уже решила: сейчас все кончится.

Но он вдруг резко выпрямился, в два прыжка достиг окна, правая створка которого будто нарочно оказалась открытой, вскочил на низкий подоконник и сиганул вниз. Створка окна ударилась о стену, стекло разбилось, и во все стороны полетели осколки.

– Кто внизу? – перекрикивая общий гвалт, проорал мужчина в комбинезоне, двое бросились к окну, тот, что держал меня все это время, сказал в досаде:

– Тебе-то чего здесь надо? А ну марш отсюда!

На ватных ногах я припустилась к выходу, теперь у меня было лишь одно желание – поскорее оказаться как можно дальше от больницы. Я бегом спустилась по лестнице и только на улице немного пришла в себя. Мигель прыгнул с третьего этажа. Может, конечно, и не разбился насмерть, но покалечиться должен был.

Я оглядела фасад здания: никакой суеты вокруг. Должно быть, окна коридора выходили во двор. Куда б ни выходили, Мигель сейчас уже в наручниках. Если остался жив. Эти люди в больнице, кто они? Логично предположить: милиция. Его давно ищут и… Я вспомнила разговор с Вадимом. Кто-то из друзей Мигеля находился в больнице. Он явился к этому человеку, хотя мог бы предположить, что здесь его будут ждать. Он и предположил, оттого и вырядился врачом. А если вовсе не милиция его здесь поджидала, а те, кто считает его своим врагом и спешит поквитаться? Звонить в милицию или нет? Пока я размышляла, на узкой дорожке появились сразу две милицейские машины, и я вздохнула с облегчением. Теперь голову ломать ни к чему.

Бодрым шагом я направилась к своей «Ауди», рядом с ней привычно пристроился «БМВ» с охраной. На кой черт мне охрана, если все самое интересное они умудряются прошляпить. Окна «БМВ» были открыты, парни с серьезными лицами наблюдали за тем, как я приближаюсь, я помахала им рукой. Должно быть, они, как и я, считают, что папа дурака валяет, отправив их везде меня сопровождать, вот и не усердствуют особенно. Сев в машину, я засмеялась, смех был довольно нервный.

– Черт-те что, – покачала я головой, удивляясь прихотям судьбы. Она как будто нарочно сводит нас то и дело. Ну, теперь-то мы с Мигелем простились надолго. Если повезет, то навсегда.

Одно было хорошо – неожиданное приключение избавило меня от невеселых размышлений об отце. Так что Мигелю следовало сказать спасибо. Интересно все-таки, жив он или нет. Сообщат об этом в новостях? Надо позвонить Соньке, поздравить с тем, что одной головной болью у нас стало меньше. Однако Сонькин домашний телефон не отвечал, а мобильный оказался вне зоны досягаемости. Зато Глеб на мой звонок ответил сразу.

– Через двадцать минут жду тебя на площади Победы, – сказал он.

Если честно, я была уверена, что вечер мы закончим в одной постели. Я бы против этого возражать не стала. Папа уехал очень кстати, не придется объяснять, где меня носит по ночам.

Мы поужинали в ресторане, за столом болтали о пустяках, потом отправились бродить по улицам старого города. Глеб держал меня за руку, раза два обнял как бы невзначай, но далее этого не пошло. То ли он не решался сделать мне соответствующее предложение, то ли вовсе был далек от такой мысли.

Я почувствовала себя обманутой и уже хотела задать вопрос: какого черта он ведет себя эдаким праведником? Но вовремя притормозила, сообразив, что у него на это может быть причина. Прыти во мне заметно поубавилось, и я подумала с беспокойством: вдруг он не торопится что-то менять в наших отношениях, потому что вовсе не уверен в своем выборе? Обида крепчала, и, когда она стала проявляться легкой язвительностью, я решила: пора домой.

– Уже поздно, – сказала я, Глеб одновременно со мной произнес:

– Я подумал…

Мы уставились друг на друга и замолчали. Он заговорил первым:

– Почему бы выходные нам не провести вместе?

– Здорово, – сказала я, решив, что выходных можно бы и не дожидаться, тем более что наступят они через сорок пять минут. Но у него, видно, было свое мнение на этот счет. Так ничего более не услышав, я попросила: – Проводи меня до машины.

Мы побрели в сторону площади, он сильнее сжал мою руку, и я подумала: вот сейчас… Ничего подобного. Я уже достала ключи от машины, открыла дверцу, когда Глеб обнял меня и поцеловал. Поцелуй длился долго и возродил во мне надежду.

– Значит, до завтра, – шепнул он, и надежда лопнула как мыльный пузырь.

Парни из охраны наверняка решили, что у Глеба не все дома. Если честно, я была с ними солидарна. Тронулась с места, помахала ему рукой и привычно набрала номер Соньки. На сей раз она соизволила ответить.

– Как ты думаешь, если парень не спешит уложить девушку в постель, это хорошо или плохо?

– Если ты о своем секонд-хенде, так, может, он просто не в форме? Боится, что не произведет достойного впечатления и его акции здорово упадут в цене.

– Спасибо, что утешила.

– Если хочешь, приезжай ко мне, буду слушать твое нытье и отпаивать тебя чаем.

– Перебьюсь.

Послушайся я в тот момент Соньку, могла бы избавить себя от многих неприятностей. Но я не послушалась и поехала домой, злясь на себя, на Глеба, на подругу и на весь мир в придачу. Моя охрана проводила меня до дома, дождалась, когда я въеду в гараж, и отбыла с чувством выполненного долга.

Я вошла в холл, бросила сумку на тумбочку и уставилась в зеркало. Увиденное, с моей точки зрения, было выше всяких похвал. Может, Сонька права и Глеб человек другой эпохи, с его точки зрения, неприлично предлагать девушке секс через несколько дней после знакомства. Я досадливо покачала головой и поднялась на второй этаж. На ходу сбрасывая одежду, прошла в ванную, не включив свет в своей спальне. Открыла кран с горячей водой и, пока она заполняла ванну, приблизилась к умывальнику, собрала волосы в пучок, вновь разглядывая себя в зеркале. Потянулась за зубной щеткой и тут услышала:

– В костюме Евы ты выглядишь восхитительно.

Я оторопело повернула голову и в дверях увидела Мигеля. Привалившись к косяку, он насмешливо улыбался, сунув руки в карманы брюк. Говорят, если зверя загнать в угол, он бросается в атаку, даже если по натуре это весьма миролюбивый зверек. По поводу своего миролюбия ничего сказать не могу, но в тот момент я точно чувствовала себя загнанной в угол. За моей спиной находятся душевая кабина и ванна, а этот тип загораживает единственный выход. Правда, есть еще окно, можно повторить его подвиг и сигануть вниз, тем более что здесь второй этаж, а не третий. Зато стеклопакеты. Окно еще открыть надо, а уж потом прыгать.

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, и тут же включились инстинкты. В общем, я не стала охать, пятиться и бормотать всякие глупости, а рванула вперед с громким воплем, отшвырнула Мигеля в сторону, ударив его обеими руками в грудь, и выскочила из ванной. Должно быть, такой прыти он от меня не ожидал, отлетел в сторону, и на мгновение я решила, что мне удастся выбежать из комнаты, но тут и его инстинкты включились, он толкнул меня, я на ногах не удержалась, и мы вместе рухнули на пол. Отчаянно взвизгнув, я попыталась отшвырнуть Мигеля, колотила его руками и ногами, иногда мои удары достигали цели, но силы все же оказались неравные.

Он схватил меня за волосы, приподнял мою голову, больно дернув на себя, а потом с силой ударил о пол. Я вскрикнула, решив, что голова моя треснула, как арбуз, а Мигель сказал:

– Уймись, кошка дикая.

Мне ничего другого не оставалось. Я лежала на полу с раздвинутыми ногами, руки сведены над головой, этот гад навалился сверху, одной рукой стиснув мои руки, другой ухватив меня за подбородок. Можно было лишь вяло сучить ногами и орать, и то негромко, его рука на моем лице этому сильно мешала.

– Ну, все? – спросил он сердито, поморщился и добавил: – Черт, как ребра-то болят. Если я тебя отпущу, обещаешь вести себя прилично?

– Обещаю, – пискнула я, ни секунды не думая это обещание выполнять. Только бы отпустил.

– Смотри у меня, – погрозил он пальцем и откатился в сторону с легким стоном.

Я тут же вскочила на четвереньки и рванула к двери, он успел схватить меня за лодыжку, дернул на себя, и я вновь оказалась на полу, больно ударившись подбородком.

– Ты уймешься, в конце концов? – Мигель заломил мне руки за спину и потянул вверх, я взвыла от боли, а он добавил весело: – Если ты будешь и дальше выступать с акробатическими номерами, дело закончится изнасилованием.

Он перевернул меня на спину, ухватил зубами за сосок и насмешливо посмотрел исподлобья.

– Отпусти, – тяжело дыша, произнесла я, он поднял голову и засмеялся.

– Когда твои прелести прямо у меня перед носом, сдержаться трудно. Спрашиваю второй раз, и последний: обещаешь вести себя прилично? – Я кивнула, ведь выхода нет. – Не слышу, – посуровел он.

– Обещаю, – сказала я.

Он приподнялся, вновь застонав и поморщившись. Я встала, оглядываясь в поисках халата.

– До чего ж хороша, твою мать, – сказал он сквозь зубы.

– Идиот, – буркнула я, наконец-то обнаружив халат и поспешно его надевая.

– Идиот и есть. Надо бы тебя трахнуть, а не в благородство играть. Хоть бы удовольствие получил…

– Кто это тут говорит о благородстве, – фыркнула я.

– Смотри, додразнишься, – покачал головой Мигель.

Я включила свет, и теперь мы разглядывали друг друга, стоя напротив. На его физиономии остались следы недавнего подвига: ссадины, царапины и разбитая губа. Надеюсь, есть еще увечья. Просто обязаны быть, если он свалился с третьего этажа. Не зря он морщится.

Я покосилась на дверь. Допустим, из комнаты я выскочить успею, а дальше что? Чтобы позвонить по телефону, нужно время. На то, чтобы открыть входную дверь, тем более и до нее еще надо добежать. Этот гад, изувеченный или нет, куда сильнее меня, да и реакция у него лучше. Значит, надо вести себя смирно и, выждав удобный момент, либо позвонить, либо сбежать. А чтобы удобный момент наконец настал, усыпим бдительность мерзавца.

– Как ты здесь оказался? – спросила я, устраиваясь в кресле.

Мигель прошел и сел в соседнее кресло, между нами был кофейный столик. «Огреть бы его чем по голове», – помечтала я, зная, что мечта неосуществима.

– В доме? – уточнил он.

– Конечно.

– Глупый вопрос.

– Как для кого. – Тут я вспомнила, что дом на охрану сегодня не ставила, а замки для этого типа, должно быть, не проблема. – Значит, ты сбежал, – сказала я. – Очень жаль, я надеялась, ты уже в тюрьме.

– Туда я всегда успею, – пожал Мигель плечами. Он продолжал поглядывать на меня с насмешкой, но, подозреваю, не без удовольствия. Это меня все-таки беспокоило. Человек, которого разыскивает милиция, должен вести себя иначе, тревожно прислушиваться, бояться, в конце концов.

– Что тебе надо?

– От тебя? Учитывая твой темперамент, от ночи любви я бы не отказался. Но, если честно, я пришел не за этим. Хотя мы могли бы счастливо совместить приятное с полезным. Как считаешь?

– Зачем ты пришел? – нахмурилась я.

– Я не стремился попасть именно сюда, – хохотнул он. – То есть у меня не было особых предпочтений, нужно место, чтобы отлежаться пару дней. Вышло так, что ничего, кроме твоего дома, на ум не пришло.

– Мой отец…

– Я уже позвонил в его офис, и мне ответили: уехал в Москву и будет только во вторник. Ну а если он вдруг объявится, посидит немного в гардеробной.

– Мой папа в гардеробной? – хмыкнула я. – Ты его совсем не знаешь.

– Его настоящее имя Терминатор? Ладно, появится папа, тогда я и буду решать, что с ним делать. Пока мне одной тебя за глаза хватает.

– Ты намерен отсиживаться в моем доме несколько дней?

– Ага. Не могу я с такой рожей по улицам болтаться, первый же мент непременно прицепится. Не волнуйся, в понедельник рано поутру мы простимся. Я улечу и даже вернуться не обещаю. Мобильный давай сюда. Телефон есть в кабинете отца, внизу в холле и здесь в прихожей. Отключать телефон не стоит, это может вызвать подозрения. Значит, кабинет отца запрешь, ключ отдашь мне. Телефон внизу уберем с глаз долой, а к тому, что здесь, без моего ведома ты не подходишь. Будешь хорошей девочкой, расстанемся друзьями.

– Так я тебе и поверила. Я знаю, кто ты.

– А кто я? – удивился он.

– Психопат и мерзавец.

Он присвистнул.

– Солнышко, психопат на моем месте давно бы лишился терпения, а я взываю к твоему разуму. Так что глупости не болтай. На самом деле я хороший парень. Если меня не трогать. А лестные характеристики держи при себе. Уяснила?

– Более или менее.

– Вот и хорошо.

Мигель поднялся, снял пиджак и задрал рубаху. Вся левая сторона груди представляла собой сплошной кровоподтек, выглядело это ужасно, я невольно отвела взгляд.

– Аптечка в доме есть? – спросил он.

– Внизу, в ванной.

– Тащи сюда. И помни, что я сказал.

Я пожала плечами и вышла из спальни. Спускаясь по лестнице, прислушивалась. Кажется, он остался наверху. Недалеко от ванной была дверь в сад, в саду сейчас так темно, что он вряд ли отыщет калитку в заборе, по крайней мере потратит на это время. Рискнуть?

Боясь повернуть голову, я ускорила шаги и направилась к заветной двери. Неужели удастся? Я уже протянула руку к замку, как вдруг рядом что-то просвистело, и в стену воткнулся нож всего в нескольких сантиметрах от моего уха. Я с трудом удержалась на ногах, таращилась на нож и пыталась перевести дух. Мигель подошел не спеша и нож выдернул.

– Деточка, я хороший парень, но не очень, – сказал он серьезно. – И ты меня уже достала.

– А чего ты хочешь? – с трудом сдерживаясь, сказала я. – Чтобы я тебе поверила? Ты в любом случае меня убьешь.

– Да с какой стати? – удивился он. – Приди мне такое в голову, убил бы сразу. Лишний труп, как ты понимаешь, для меня мало что значит. Но в твоей кончине, милая, я не вижу никакого смысла. А бессмысленных поступков я совершать не привык, хоть ты и считаешь меня психом. Еще раз попробуешь сбежать, привяжу к стулу. Вряд ли тебе это покажется приятным.

Я разглядывала его физиономию, силясь понять, что у него на уме. Неужто я ему верю? Выходит, с головой проблемы у меня, а вовсе не у него. Он ждал чего-то, наблюдая за мной разноцветными глазами, и, похоже, тоже пытался что-то решить.

– За свою девичью честь можешь не переживать, – добавил он насмешливо. – При других обстоятельствах я бы тобой с удовольствием занялся, но сейчас мне шевельнуться больно. Так что извини.

– Черт с тобой, – буркнула я. – Возможно, я дура и очень потом пожалею, но я верю тебе. Телефон не прячь и не таскайся за мной по дому. Я не сбегу и звонить не буду. Честно. О своем обещании тоже не забывай.

– Заметано, – кивнул он. – Давай аптечку.

Мы отправились в ванную. Пока я доставала лекарства, Мигель стянул рубашку и стоял перед зеркалом, разглядывая свой бок. Он все еще кровоточил.

– Как ты умудрился не свернуть шею, прыгнув с третьего этажа?

– Я везучий. Тебя это расстроило?

– Пять минут назад я ответила бы утвердительно. Теперь не знаю.

– Это почему?

– Я же сказала, не знаю.

Я подошла к нему, взглянула на рану и дрожащей рукой попробовала коснуться ее ватным тампоном, но руку отдернула и пробормотала:

– Мамочка…

– Хреновый из тебя лекарь, – хмыкнул Мигель. – Дай сюда… зато дерешься ты здорово. – Он стал обрабатывать рану, поглядывая в зеркало, я бестолково топталась рядом.

– Эти люди, там, в больнице, милицейские?

– Визитками мы не обменялись.

– Когда ты сбежал из ресторана, – через минуту заговорила я, – за нами увязались какие-то типы, а потом пришли ко мне на работу.

– Чего они хотели?

– Узнать, где ты.

– Узнали?

– Не хочешь отвечать, не надо, – обиделась я. Взяла марлевую повязку и начала его бинтовать.

– Стягивай крепче, не бойся.

– Чего мне бояться, ребра-то твои… тебе к врачу надо, – вздохнула я.

– Надо. Как раз сейчас мои друзья шерстят всех возможных врачей и двух ветеринаров.

– А если будет заражение?

– Умру в расцвете лет… Не будет. На мне все заживает как на собаке.

Тут взгляд мой переместился с его груди на спину, и я решила, что говорит он такое неспроста. Жуткого вида шрам под левой лопаткой – раз, еще один сбоку, ближе к талии – два, и на плече – три. Пока я разглядывала все это, разинув рот, Мигель подмигнул и сказал:

– Шрамы украшают мужчину, вот сегодня опять украсился. Ты руками-то шевели, сестра милосердия. – Высунув язык от усердия, я его забинтовала, а он полез в аптечку и вздохнул: – Ничего особо ценного нет.

– Ты наркоту ищешь?

– А есть?

– Дурак.

– Добрая девочка. Анальгин давай, хоть от него толку на грош. Ты мне сегодня дважды по ребрам звезданула, а они и без того переломаны.

– А что бы ты делал на моем месте? – усмехнулась я.

– То же самое, – кивнул он. – Идем. Есть что-нибудь пожрать в этом доме?

– Найдется, – ответила я. Он сделал шаг, а я заехала ему кулаком в живот и пошла дальше, буркнув: – Это тебе за ножичек.

Мигель сложился пополам, но, выпрямившись, не кинулся на меня с кулаками, а засмеялся.

– Влюбиться, что ли…

– Не спеши.

Я занавесила шторы в столовой, включила свет и стала кормить Мигеля ужином. Несмотря на увечье, ел он с аппетитом, из чего я заключила, что он далек от мысли скончаться в ближайшее время. В этот момент зазвонил телефон, я прошла в холл, предупредив:

– Не дергайся. – Впрочем, о его любви к холодному оружию я, конечно, помнила. И, взяв трубку, развернулась лицом к Мигелю, чтобы избавить его от ненужных мыслей. Звонил папа.

– Не разбудил? – спросил он.

– Нет. Я недавно вернулась. У тебя все в порядке?

– Да. Ты одна?

– У Соньки свидание.

– Поставь дом на охрану. Ребята, конечно, наблюдают за домом, но все равно…

«Много толку от твоих ребят», – с грустью подумала я и, пожелав папе спокойной ночи, вернулась к столу.

– Отец? – спросил Мигель.

– Ты же слышал. Поставлю дом на охрану. Если твои друзья умнее, чем ты думаешь, узнаем об этом прежде, чем они свернут тебе шею.

Через пять минут я, налив себе чаю, устроилась за столом. Мигель спросил, есть ли в доме коньяк, выпил рюмку и стал весело на меня поглядывать. Несмотря на его недавние заверения, это меня беспокоило. Я взглянула на часы и сказала:

– Не возражаешь, если я пойду спать?

– Пожалуй, мне тоже пора.

– Можешь лечь в моей спальне, я устроюсь в папиной.

– Извини, но тебе придется ночевать в гардеробной. Мне надо выспаться, и сторожить тебя всю ночь я не в состоянии.

Я посмотрела на него и презрительно фыркнула:

– Знаешь, почему ты мне не веришь? Потому что твои собственные слова ничего не значат. Я должна сделать выводы?

– Береженого бог бережет.

– Запрешь меня в гардеробной, и наше соглашение аннулируется.

– Придется тебя все-таки связать, чтоб не очень наглела. Потопали.

Мы поднялись в спальню. Не обращая внимания на Мигеля, я соорудила себе ложе в гардеробной и закрыла дверь перед его носом. Ключ повернулся в замке, я легла, укрылась пледом и честно попробовала уснуть. Как бы не так. Ворочаясь с боку на бок, я думала в основном о том, какая я идиотка. В моем доме преступник, которого разыскивает милиция, а я, вместо того чтобы попытаться сообщить им об этом, ему раны перевязываю. Все-таки на психа он не похож. Садисты тем более так себя не ведут. Конечно, запереть меня в гардеробной большое свинство, но садистским такой поступок все-таки не назовешь. Убивать ему меня вроде бы и вправду нет никакого смысла. Может, все обойдется? Посидит два дня в моем доме и уберется восвояси. А я буду вспоминать об этом как о забавном приключении. Ничего себе забава… он ведь в самом деле убийца. Что же делать? Можно ему верить или нет? Так ничего и не решив, я уснула. Проснувшись утром, увидела, что дверь в гардеробную открыта. Осторожно выглянула и убедилась, что кровать пуста. Я быстро оделась и на цыпочках вышла из комнаты. В доме было подозрительно тихо. Неужто он ушел? Как он мог уйти, если дом на охране? Тогда куда делся?

Гадать пришлось недолго. Спускаясь по лестнице, я увидела Мигеля. Он был в кухне. Натянув на себя мой купальный халат, стоял возле плиты и жарил яичницу. Рукава халата едва прикрывали локти, выглядело это так забавно, что я невольно хихикнула. Мигель повернулся и сказал:

– Доброе утро, Нюсечка.

– Привет, Мишутка.

Он засмеялся, а я устроилась за столом.

– Ты вызываешь у меня противоречивые чувства, – заметил он, ставя передо мной тарелку с яичницей. – Очень хочется свернуть тебе шею за наглость…

– Это с одной стороны, – кивнула я. – А с другой?

– С другой… – он наклонился и на миг прижался губами к моим губам.

– Я заткнусь и больше слова не скажу, – отпрянув, пообещала я.

– Болтай на здоровье, – он махнул рукой, взял тарелку и устроился рядом. – Все-таки забавная штука жизнь, – через некоторое время заявил он.

– Ты о чем?

– О нашей встрече.

– И что в ней такого забавного?

– Примерно год назад я видел тебя в ресторане. Ты была с отцом. Я решил, что ты его подружка, оказалось, дочка. Ты произвела на меня впечатление.

– Неужели?

– Произвела, произвела. Хотя на блондинок я никогда не западал, предпочитаю брюнеток. Но ты чудо как хороша. Если память не подводит, на тебе было зеленое платье, глазищи вполлица. В общем, я дал себе слово непременно тобой заняться. Но обстоятельства вынудили меня спешно покинуть родину, и знакомство пришлось отложить.

– Печально.

– Ага. Но так как данное слово я никогда не нарушаю, я думал о тебе с грустью и нежностью, что скрашивало мне жизнь на чужбине.

– Я поняла: это была любовь с первого взгляда. И по большой любви ты мне труп в багажник засунул.

Мигель засмеялся.

– Я же сказал, жизнь – забавная штука. Думаешь, я знал, что это твоя машина?

Я отложила вилку в сторону и на него уставилась.

– Можно поподробнее?

– Пожалуйста. В моей машине был труп этого придурка, не мог же я с ним болтаться по городу. А твоя тачка стояла в таком удобном месте, вот я и решил: ее мне сам бог послал. И запихнул труп в багажник. Потом мне пришлось уносить ноги, бросив свою машину. Я останавливаю тачку на дороге и вижу тебя. А через минуту до меня доходит, что это та самая «Ауди», куда я недавно запихнул труп. Ну, как тут не лопнуть от смеха?

– Я тоже чуть от смеха не лопнула, когда его нашла.

– Ты можешь не верить, но я намеревался освободить тебя от этого груза, и… вновь помешали обстоятельства.

– Я помню твои остроты по поводу подарка…

– Мне и в голову не могло прийти, что ты будешь сутки раскатывать с ним по городу. Однако, вспомнив, что имею дело с блондинкой, я на всякий случай тебе позвонил. Ты меня снова удивила, когда сказала, что кто-то свистнул твою тачку. Значит, твой папочка вмешался и отправил нашего общего друга в лесочек, где его вскоре и нашли?

– Если уж тебе пришла охота откровенничать, может, скажешь, как труп оказался в твоей машине?

– Приблудился.

– Вот как.

– Ага. Кстати, вчерашний твой наряд мне нравился значительно больше. Тебе никто не говорил, что ты похожа на Венеру Боттичелли? Только здорово сердитую.

– Боттичелли, – скривилась я. – Это кто такой?

– Намекаешь на мою беспросветную дремучесть или на свою собственную? Между прочим, я бывал в лучших музеях мира.

– Ну и что? – хмыкнула я. – Помогло это тебе?

– Ох, допрыгаешься, – покачал он головой.

– Мне даже шевелиться лень, не то что прыгать, – отмахнулась я.

– Ладно, продолжай щеголять своей независимостью, два дня я как-нибудь это выдержу.

Он с усмешкой разглядывал меня, а я подумала, что в самом деле обороты стоит сбавить. Проблема в том, что он меня ужасно раздражал, так и тянуло наговорить ему гадостей, хоть это и было неразумно.

– В моем халате ты выглядишь на редкость милым, – заметила я, желая укрепить нашу сомнительную дружбу. Против воли это вышло язвительно.

– Я не рискнул взять папашин халат, не то заподозрит, что в его отсутствие ты таскаешь в дом мужиков пачками. Значит, тебе нравится, как я выгляжу. Слава богу, я боялся не угодить. Тебе пора обнаружить во мне положительные качества.

– Они есть?

– И ты еще спрашиваешь? Уверен, ты на пути к большой любви, просто пока не желаешь в этом признаться.

– Еще чего. Может, и забавно водить опасную зверюгу на поводке, но при условии, что поводок крепкий. В твоем случае и цепь толщиной в мою руку не поможет.

Он засмеялся и стал пить кофе. Его взгляд смущал, точнее, даже не сам взгляд (к подобным взглядам я давно успела привыкнуть), а разноцветные глаза. Возникало чувство, что на тебя смотрят два разных человека. Один был покладистым парнем с чувством юмора, другой против воли вызывал страх.

Я встала из-за стола, собрала посуду и спросила:

– Как себя чувствуешь? – Страх к тому моменту стал прогрессировать, вот я и решила проявить заботу в надежде, что Мигель это оценит.

– Отлично выспался. Правда, меня мучила совесть оттого, что ты лежишь в гардеробной, я даже хотел перенести тебя на кровать, но со сломанными ребрами не особо разбежишься, и я пристроился рядом в знак солидарности. Ты меня обнимала, а я исходил слюной и сожалениями о том, что дал слово, хорошенько не подумав.

Я хмуро слушала все это, пытаясь понять, врет он или нет? Врет. Не могла я спать так крепко. Я отправилась в гостиную, и в этот момент зазвонил домашний телефон. Мигель кивнул, я сняла трубку. И едва не застонала от досады. Звонил Глеб.

– У тебя мобильный отключен, – сообщил он. – Ничего, что звоню на домашний?

– Без проблем.

– Мы собрались провести выходные вместе…

– Ничего не получится, – чуть не плача, ответила я, косясь на Мигеля, который стоял рядом, прислушиваясь к разговору.

– Да? Какие-нибудь проблемы?

– Нет, но… непредвиденные дела.

– Жаль. – Судя по голосу, ему было в самом деле жаль, и это еще мягко сказано.

– Мне тоже. Я позвоню в понедельник.

– Хорошо. Буду ждать.

– Твой парень? – кивнул на телефон Мигель.

– Тебе что за дело?

– Не злись, подумаешь, выходные. У тебя вся жизнь впереди.

Он прошел в гостиную и устроился на диване. Находиться с ним в одной комнате, когда я раздражена сверх меры из-за невозможности увидеться с Глебом, все-таки не стоило, я и без того едва сдерживалась. И я, достав с полки поваренную книгу, стала готовить обед, избрав замысловатое блюдо с еще более замысловатым названием.

– Торишь дорожку к моему сердцу? – заглянув в кухню, поинтересовался Мигель.

– Нервы успокаиваю.

– А что с ними такое? Небольшая разлука только подогревает чувства. Значит, его зовут Глеб? Парню можно позавидовать, отхватил такую цыпочку…

Сообразив, что отвечать я не собираюсь, Мигель убрался восвояси, а я продолжила возню в кухне. Только к двум часам я закончила и позвала его обедать. Блюдо, на которое ушло так много времени, получилось малосъедобным, чему я только порадовалась, нечего кормить деликатесами этого типа, правда, и самой пришлось пострадать.

– Милая, по-моему, это ужасная гадость, – сообщил Мигель, продолжая уныло жевать.

– Другого не будет. Глупо рассчитывать, что тебя здесь будут кормить как в лучших ресторанах мира, в которых тебе, безусловно, довелось побывать.

– Ты ведь не собираешься меня отравить?

– Я бы с радостью, да навыков нет.

– Ужин за мной. Покажу, как надо готовить.

– Вот счастье привалило.

Он отправился в гостиную, где улегся на диване, прихватив книжку в библиотеке. Подумав немного, я тоже вошла в гостиную в тайной надежде, что раз он все-таки сыт, а значит, почти доволен, может ответить на интересующие меня вопросы. Увидела, что читает он Хемингуэя, причем на английском. Когда книгу читала я, приходилось пользоваться словарем. От досады я собралась съязвить, но тут вспомнила: по словам Вадима, этот хлыщ жил в Англии, и извинила ему излишнюю грамотность.

– Как тебе книга? – миролюбиво спросила я.

– Так… – он пожал плечами. – Читать книжки вообще бесполезное занятие.

– Это почему?

– Какой от них толк?

– Ну… лучше узнаешь мир, людей, себя, в конце концов.

– Про этот мир я и так все знаю, про людей тем более, а про меня тут нет ничего.

Я забралась в кресло с ногами и тоже стала читать. Где-то через час Мигель поднял голову и с усмешкой заметил:

– Выходной в благородном семействе. Кто ж меня вчера за язык-то тянул? Наобещал с три короба, теперь мучаюсь… – он вздохнул и вновь уткнулся в книгу.

Позвонила Сонька. Отделаться от нее, в отличие от Глеба, было не так легко, пришлось придумывать головную боль, хандру и прочее в том же духе, при этом надо было внушить ей мысль, что срываться с места и лететь ко мне нет никакой необходимости. В общем, я намучилась.

Прошел еще час, и я полезла с разговорами.

– Так и знал, что ты долго не выдержишь, – усмехнулся Мигель, отбросил книгу и посмотрел на меня с интересом. Я заметила, что, хоть он и бахвалился, движения давались ему с трудом, он то и дело непроизвольно морщился.

– Этот тип в багажнике, – начала я. – Он ведь бывший мент? И говорят, у него были какие-то сведения, очень интересные для тех, кто не в ладах с законом.

– Так-так… – протянул Мигель. – Сколько ненужных сведений скопилось в твоей хорошенькой головке.

Я в досаде прикусила язык, Мигель засмеялся:

– Глупо оберегать секреты, которые и не секреты вовсе. Ну да, у ментов были свои люди среди наших, мы от них тоже не отставали, и кое-кто из их братии работал на нас. Это нормально. А вот то, что парочка-тройка парней, считавших себя крутыми, делились с ментами информацией и заодно своих сдавали, совсем другое дело.

– Тебя кто-то конкретный интересовал? Тот, благодаря кому ты в бега пустился?

– Милая, я начинаю подозревать, что к встрече со мной ты основательно подготовилась.

– Я хотела знать, что за гад сунул мне труп в багажник. Ты бы на моем месте тоже заинтересовался.

– Еще как. Не отец же тебя этими сведениями снабдил?

– Ты знаешь моего отца?

– Нет, откуда? Но на месте твоего папаши я бы запер тебя в доме, приставив надежную охрану, и даже думать запретил бы об этом самом трупе. А обо мне тем более.

– У меня есть друзья в милиции, – соврала я. – А ты выглядишь настолько колоритно, что спутать тебя с кем-то попросту невозможно.

– Обожаю комплименты. Учти на будущее.

– Ты и в самом деле психопат, я ведь видела труп.

– Должен же был я убедиться, что он рассказал мне все, – весело ответил Мигель.

– А потом ты его убил.

– Это был акт милосердия.

– Тебе доставляет удовольствие убивать? – не удержалась я.

– Ни малейшего. Но в моем бизнесе щепетильные долго не держатся. Скушают. Приходится иногда демонстрировать не лучшие черты характера. Кстати, окажись я в руках своих врагов, мало мне тоже не показалось бы. Так что все честно.

– Бизнесом ты называешь торговлю наркотиками?

– Деньги не пахнут. Как говорится, один дилер, другой киллер, все вроде делом заняты.

– Ты просто мерзавец, – не удержалась я.

– Только наполовину. Вторая половина выше всяких похвал. Я трогательно романтичен, в чем ты сама имела возможность убедиться. Красивых девушек не обижаю и даже готов терпеть их глупые выходки. Вот я какой, – засмеялся он. – Матушка, когда в детстве я доставал ее шалостями, любила повторять: «В моего ангелочка сам черт вселился». Мама верила всяким глупостям, вроде того, что глаза – зеркало души. Так как с зеркалом вышла незадача, мама временами пребывала в недоумении, кто перед ней. То ли в самом деле ангел, то ли бес.

– А им внутри тебя не тесно?

– Они прекрасно уживаются, должно быть, привыкли. А у тебя что, по-другому? Сдается мне, ты способна удивить, хоть вид у тебя, конечно, ангельский.

– По крайней мере, я никого не убила, – запальчиво ответила я и вдруг сникла. Убила. Хотя за такое убийство в тюрьму не сажают. Это что же выходит: Мигель прав?

– С трупиком в милицию ты не кинулась. Значит, дура не безнадежная, с соображением у тебя все в порядке.

Я нахмурилась, не зная, что ответить. Правда, молчала недолго и опять полезла с вопросами:

– Ты слышал об убийстве Павликова?

– Слышал, слышал… Собаке собачья смерть. Не твой папа его грохнул, нет?

– Не смей говорить о моем отце такое!.. – рявкнула я.

– Да ладно, я пошутил. Твой папа самый лучший в мире, это тупому ясно. Он дяденек не мочит. Хотя, если для дела надо, на принципы и забить не грех. Но он, конечно, не такой.

– Прекрати, – попросила я.

Мигель усмехнулся:

– Твой отец вряд ли к этому руку приложил. То есть я бы решил, что это он, если б не было в деле еще одного человечка.

– Кого ты имеешь в виду?

– Может, и расскажу… как-нибудь в другой раз.

Я с большим трудом справилась с разочарованием, даже хотела уйти из гостиной, чтоб не видеть самодовольной физиономии Мигеля с его совершенно невозможными глазами. Но желание хоть что-нибудь узнать пересилило.

– Когда по телефону я сказала, что мою машину угнали, ты ответил, что так даже лучше. Почему?

– Не помню, – отмахнулся он.

– Не хочешь говорить? Ну, и не надо. Все-таки глупость получается. Ты зачем в больницу пошел?

– Здоровье поправить.

– Здоровья ты там лишился. Я думаю, как раз в этой больнице лежит твой друг. У него фамилия смешная… Рыжак, точно. – Мигель при этих словах приподнялся, сунул подушку за спину и стал поглядывать на меня с интересом.

– Ну-ну… тебе это тоже знакомый из ментовки рассказал?

– Это что, страшная тайна? – насторожилась я.

– Какая… все кому не лень знают.

– Он сказал, что этот человек тебе дорог и ты придешь с ним проститься. Так оно и вышло. Но… зачем тебе понадобилось делать так, чтобы труп менты нашли? Мог бы запрятать его получше, не совать в первую попавшуюся машину. Да еще потом самому в нее садиться. Но тебе этого показалось мало, и ты мне еще позвонил, как будто боялся, что труп не обнаружат, а если обнаружат, то с тобой не свяжут.

– И что я должен понять во всей этой галиматье? – удивился Мигель.

– Это я пытаюсь понять. Ты как будто нарочно все делал так, чтобы милиция узнала: ты в городе. Разве нет?

– Слушай, может, ты крашеная? Уж больно умна для блондинки.

– Ну и подавись своими тайнами, – отрезала я.

– Да уж какие теперь тайны. На самом деле все просто, – добродушно начал он. – Мои многочисленные недоброжелатели и так знали, что я в городе. А вот менты вряд ли. Дожидаться, когда узнают, времени у меня не было. Не по телефону же им звонить, в самом деле? О том, что я узнал от мента, упокой господь его душу, своему другу я сообщил сразу. Списывать со счетов его явно поторопились, старикан еще поживет. И успеет тем, кто крысятничал, существенно осложнить жизнь, то есть, скорее всего, лишить их оной, что будет совершенно справедливо. Эти граждане тоже не дураки и попробуют от старика избавиться. Конечно, его охраняют. Но я подумал, что не будет лишним, если и менты глаз с его палаты не спустят в ожидании, когда я там появлюсь. Так и вышло.

– Зачем ты в таком случае пошел в больницу, если был уверен, что там засада?

– Не мог я с ним не проститься, – Мигель пожал плечами. – Мне отсюда сматываться надо. И надолго. Кто знает, доведется ли еще встретиться.

– Ты рисковал, чтобы… – я замолчала, призадумавшись. В моем привычном мире все было более-менее ясно: мерзавец – значит, мерзавец. И вдруг… Эти мысли завели меня довольно далеко от темы нашего разговора, я разглядывала ковер под ногами, потом невпопад спросила: – Как тебя занесло?

– Куда?

– Во всю эту дрянь. Наркотики, убийства…

Мигель посмотрел внимательно своими разноцветными глазами и сказал насмешливо:

– Не увлекайся. Я хороший парень только наполовину, вторая половина – полное дерьмо.

Ближе к вечеру Мигель готовил ужин в кухне. Я паслась рядышком, делая вид, что помогаю. Странно, от моих страхов и следа не осталось. Зато любопытство зашкаливало. И я бы, наверное, замучила его вопросами, если бы Мигель этому не препятствовал.

– Отстань, – сказал он в досаде. – Иди телевизор смотреть. Позову, когда все будет готово.

Я сочла за благо его послушать.

Ужинали мы при свечах, Мигель облачился в рубашку отца, выбрал самую дорогую, темно-бордового цвета. Брюки оставил свои. Папина рубашка шла ему необыкновенно, в свете свечей оба его глаза казались темными, только один мерцал как бриллиант, а другой был как ночное небо без звезд, вызывая смутную тревогу.

Я подумала, что веду себя совершенно нелепо, ужинаю с убийцей и вроде бы получаю удовольствие… Все дело в любопытстве. Просто таких, как он, мне раньше встречать не доводилось.

– Как мясо? – спросил он, наливая мне вина.

– Изумительно. У тебя талант.

– Не один.

– Я помню.

Вина я выпила немного, решив, что расслабляться не стоит.

– Надо получать удовольствие от жизни, – нравоучительно изрек Мигель. – Никогда не знаешь, что она выкинет. – Поужинав, он опять завалился на диван, попросив: – Растопи камин. Что-то меня знобит.

Камин я растопила и принесла ему плед. Коснулась ладонью его лба и убедилась, что у него жар. Меня это здорово напугало, но вовсе не из-за человеколюбия. Что делать, если он свалится с температурой. Врача вызывать? И как я объясню папе присутствие Мигеля в доме?

Эти мысли погнали меня в ванную искать в шкафу таблетки, хотя Мигель рылся здесь вчера и не нашел ничего подходящего.

– Я схожу в аптеку, – предложила я.

– Глупости.

– Я не сбегу и не донесу на тебя, если ты об этом. Пока ты держишь слово, я тоже его держу.

– Я в тебе и не сомневаюсь, – заявил он, правда, не очень-то я ему поверила. – Знать бы еще наверняка, что возле дома не пасутся мои дружки. Вдруг они и в самом деле умнее, чем я думаю.

Я вспомнила про визит очкарика и невольно поежилась.

– Надо сделать перевязку и выпить на ночь аспирина.

С этим он согласился. Я помогла ему раздеться, принесла папин халат взамен рубашки и приступила к врачеванию. На мой взгляд, рана Мигеля выглядела даже хуже, чем вчера. Он постанывал, когда я касалась его ребер, на щеках у него появился нездоровый румянец. Я перепугалась по-настоящему. После перевязки он как будто задремал, а я, включив торшер, сидела рядом и даже дышать боялась. Часов в двенадцать и меня потянуло в сон, я пыталась решить, что разумнее – остаться здесь или идти в спальню. Мигель вдруг открыл глаза.

– Воды принеси. – Я сбегала за водой. Он выпил жадно, вернул стакан и сказал: – Ложись рядом.

– Еще чего, – возмутилась я.

– Мне сейчас не до секса. Нуждаюсь исключительно в человеческом тепле. И о тебе забочусь. Ты ведь не уйдешь, значит, будешь сидеть всю ночь в кресле. К чему такие страдания.

– Я лучше пострадаю.

– Лишь бы тебе это было в радость, – усмехнулся он и вскоре уснул.

К двум часам ночи я поняла, что спать в кресле нет никакой возможности, и осторожно легла рядом с Мигелем, стараясь его не касаться. Не из соображений собственной безопасности, боялась ненароком задеть его рану. Странное дело, уснула я почти мгновенно, а когда открыла глаза, гостиную заливал солнечный свет. Мигель лежал рядом, приподнявшись на локте, смотрел на меня и улыбался.

– Ты в меня уже влюбилась или просто твое гостеприимство границ не знает?

– Только одна моя половина грешит излишней добротой, вторая надеется, что ты вскоре уберешься отсюда на своих двоих и проблем у меня не будет. По-моему, ты прекрасно себя чувствуешь, – заметила я, поспешив подняться.

– Еще бы, проснуться и увидеть рядом самую красивую девушку на свете.

Показав ему язык, раз достойного ответа так и не нашла, я отправилась в ванную. Заперла дверь и даже подергала ее, хоть и сомневалась, что дверь для Мигеля является серьезным препятствием. Беспокойство не позволило принять душ с удовольствием, я то и дело косилась на дверь и поспешила одеться. Расчесалась, собрала волосы в хвост и осторожно выглянула. Мигеля поблизости не оказалось. Не было его и в гостиной. Поплутав по дому, я обнаружила его в папиной ванной. Он разглядывал в зеркало свою физиономию.

– Хотел побриться, но, пожалуй, не стоит.

Двухдневная щетина делала его физиономию откровенно разбойничьей.

– Можно вопрос? – спросила я.

– Валяй. С утра я добрый.

– Кто такая Ольга Леонидовна?

Мигель разглядывал мое отражение в зеркале и вроде бы пребывал в недоумении.

– Ольга Леонидовна? А-а… сука.

– Что? – растерялась я.

– Старая сука. – Он сделал шаг, собираясь покинуть ванную.

– Старая?

– Да она вся резаная, так что ее неземная красота результат выдающейся работы пластических хирургов.

Из ванной Мигель успел выйти, я припустилась за ним.

– Ты давно с ней знаком?

– Лет шесть назад она была моей любовницей. Недолго. Я быстро понял, что в трогательной овечке, которой она тогда прикидывалась, сидит зубастый крокодил. И поспешил от нее избавиться. Она вышла замуж за богатого папика и укатила с ним за границу. Вернулась одна, сказала, что муженек скончался от инфаркта, должно быть, притравила страдальца, но ничего от этого не выгадала. Все свои бабки он оставил детям, а ей какие-то копейки. Красотка пребывала в сильном гневе. И стала намекать на большую любовь. Ко мне, естественно. Пришлось ей дать денег взаймы, чтобы отстала. Она наверняка надеется, что меня пристрелят и отдавать их не придется. Кстати, я пару раз видел ее с убиенным Павликовым. Не удивлюсь, если она и с ним любовь крутила. Ей, в принципе, по барабану, лишь бы бабки срубить.

Характеристика, данная Ольге Леонидовне, заставила меня задуматься. О бывших возлюбленных говорят или хорошо, или плохо, в зависимости от того, как расстались, и особо доверять подобным высказываниям не приходится. Правдин назвал Ольгу Леонидовну милейшей женщиной, но, впервые увидев ее, я бы так не сказала. А вот то, что она знакома с Павликовым, очень интересно, ведь его застрелили вскоре после того, как я встретила Ольгу в «Клеопатре» и подслушала разговор, показавшийся мне подозрительным.

– Почему ты о ней спросила? – проявил интерес Мигель.

– Не знаю, – ответила я. – В последнее время она то и дело попадается мне на глаза.

– Хочешь совет? – усмехнулся он. – Держись от этой дамочки подальше.

День прошел спокойно. Позвонил папа, потом дважды звонила Сонька. Я отговаривалась головной болью и нежеланием кого-либо видеть. Глеб не звонил, меня это беспокоило. То, что я неожиданно отказалась провести с ним выходные, могло его обидеть. По этой причине Мигель меня здорово раздражал, хотя и без того поводов было достаточно. Мысль о том, что я провела ночь в объятиях мафиози, хоть и были они вполне невинны, смущала. Искушать судьбу и дальше не хотелось, вот я весь день и старалась держаться от моего гостя на расстоянии, чему он, надо сказать, не препятствовал. Большую часть времени он провел в гостиной, а я в кабинете отца. Судя по всему, чувствовал себя Мигель неплохо, что меня порадовало.

Вечером мы поужинали, я решила, что сейчас самое подходящее время задать ему вопрос, и задала:

– Когда ты собираешься уходить?

– Под утро. Будешь ложиться спать, сними дом с охраны.

Я не смогла скрыть вздоха облегчения, что не осталось незамеченным.

– Не терпится от меня избавиться? – усмехнулся он.

– Эти два дня стоили мне нервов.

– Серьезно? Лично я буду вспоминать их как два счастливейших дня в своей жизни.

– Тогда тебе не позавидуешь.

– Может, все-таки познакомимся поближе? – насмешливо поинтересовался он. Я внимательно посмотрела на него, собралась ответить колкостью, но вместо этого сказала:

– Знал бы ты, каково это – сидеть рядом с тобой и делать вид, что мне совсем не страшно.

– Не меня же ты боишься.

– А кого, по-твоему? До сих пор я имела дело только с одной твоей половиной и совсем не хочу познакомиться с другой.

– Тебе и ни к чему, – он опять усмехнулся.

Мы сидели рядом перед работающим телевизором, мало обращая на него внимание. Я хотела встать и уйти, но Мигель удержал меня за руку, положил мою ладонь на свое колено и провел пальцем по едва заметным шрамам на запястье.

– Это откуда?

– Не помню, – ответила я, постаравшись высвободить руку.

– Не хочешь говорить? Я и так знаю. Проявил любопытство, когда собирался приударить за тобой. Твой парень погиб, а ты, вообразив себя Джульеттой, надумала отправиться следом за ним. И оказалась в психушке. Где тебе самое место.

– Мой парень заслуживал того, чтобы отправиться за ним, и даже того, чтобы оказаться в психушке. Будь на его месте такой, как ты, мне бы это и в голову не пришло.

Он долго смотрел на меня и вдруг улыбнулся. Улыбка вышла неожиданно грустной и мало соответствовала моему представлению об этом типе.

– Любовь такая штука, деточка, двинет по башке и по сердцу, тут уж не до разборок, кто чего заслуживает.

– С трудом верится, что ты знаток в таких вопросах, – усмехнулась я, теряясь в догадках, зачем он болтает всякую чушь.

– Хочешь, расскажу свою историю? – засмеялся он, но смех тоже вышел невеселым.

– Не уверена.

– Я все-таки расскажу. Это было довольно давно, я тогда отчаянно рвал свою долю из зубастых пастей и оказался в передряге. Пришлось залечь на дно. Где я прятался, знала моя подружка. Она чем-то похожа на тебя. Тоже ершистая. Была. Я велел ей убираться из города, но она не послушалась. И угодила в лапы к тем, кто очень хотел со мной увидеться.

– И что? – помедлив, спросила я, чувствуя себя крайне неуютно, потому что догадывалась, что он скажет.

– Они спрашивали, она молчала. Не буду тебя пугать рассказами, до чего могут додуматься четверо озверевших мужиков… Я узнал об этом слишком поздно, если честно, когда узнал, не особо думал о ней, был уверен, что она сразу все выложит и они придут за мной. А они все не шли. Так вот, когда я узнал… ну, передушил я их, как котят, предварительно яйца отрезав. И что? Помогло ей это? Самое скверное, я ведь даже не любил ее по-настоящему, так… самую малость. А она…

– Эта девушка жива? – испуганно спросила я.

– Она в Англии, в психушке, из дорогих. Меня не узнает, вообще никого не узнает.

Он замолчал, я смотрела на него. Потом покачала головой, не зная, как еще могу выразить свои чувства, и ушла в кухню. Включила кофеварку и замерла, разглядывая стену напротив. Звука шагов я не услышала, но поняла, что Мигель стоит сзади. Я чувствовала его присутствие. Дыхание вдруг перехватило, и казалось немыслимым повернуться и встретиться с ним взглядом. Я схватила чашку с горячим кофе, она выскользнула из пальцев, и кофе залил мраморную столешницу. Чашка упала на пол и разбилась, а я заревела.

Мигель коснулся моей руки, его пальцы сплелись с моими, а я жалко всхлипнула.

– Все хорошо, – шепнул он, касаясь губами моего виска.

– Чашку жалко, – пробормотала я.

– Понимаю, – кивнул он и серьезно продолжил: – Я тоже обычно реву, когда разбиваю чашку. Она была любимой? – Он обнял меня за плечи, развернул к себе и вновь сжал мою руку, а я опять не решилась поднять глаза.

Сердце билось в горле, еще мгновение, и оно, казалось, взорвется, и в ту минуту это воспринималось избавлением. А потом Мигель меня поцеловал, и я, зажмурившись, откинула голову назад, застонав от наслаждения и ужаса. «Я спятила», – успела подумать я, понимая, что это ничего не изменит.

Уже позже, лежа в темноте спальни, я изводила себя вопросом, как такое могло случиться со мной? Я люблю одного человека и оказываюсь в постели с другим. И этот другой ничего, кроме ужаса и отвращения, вызывать не может. Однако ужас и отвращение вовсе не мешали страсти, которую я вполне обоснованно считала постыдной. Подозреваю, что в какой-то степени они ей даже способствовали, и я поспешила записать себя в извращенки.

Самобичевание ближе к утру достигло критической точки, и я в самый неподходящий момент вскочила с постели со словами:

– Все это ужасно глупо.

– Что все? – обалдел Мигель.

– Это не имеет никакого значения, – повысила я голос. – Просто минутная слабость.

– Минутная? – усмехнулся Мигель, выразительно взглянув на часы.

– Ты!.. – рявкнула я.

– Я понял, понял, – кивнул он. – Я для тебя ничего не значу. И то, что было между нами, тоже.

– Вот именно, и не делай вид, что это что-то значит для тебя.

– Хорошо, не буду, – вновь усмехнулся он.

– Вот и отлично, – направилась я к двери. – Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

– Это вряд ли. Тут наши желания не совпадают, а я привык потакать своим.

– Прощай, – отрезала я и поспешила удалиться.

Лежа в постели в спальне отца, я пыталась уснуть, изводя себя все теми же мыслями. «Лучшее, что я могу для себя сделать, – в конце концов решила я, – это поскорее забыть о том, что произошло».

Против воли я прислушивалась, ожидая, когда Мигель покинет дом. Я надеялась, ему не придет в голову зайти проститься. Нам нечего сказать друг другу.

Под утро я все-таки уснула, разбудил меня трезвон будильника. Я вышла из комнаты и первым делом заглянула в свою спальню, она была пуста. Вздохнув с облегчением, я спустилась на первый этаж. Под магнитом на дверце холодильника висела записка. «Взял рубашку и ветровку твоего отца, мой пиджак ни на что не годен. При случае верну».

Скомкав записку, я выбросила ее в мусорное ведро. Еще раз прошлась по дому. Чувство было такое, что прошедшие два дня мне попросту приснились. И теперь, стремительно шагнув из сна в реальность, я потерянно брожу по дому.

С Сонькой мы встретились на работе. Рассказывать о своем приключении я не стала. Как ей объяснить мой поступок? Я сама не находила ему объяснения. Допустим, я промолчу о своем грехопадении, но все равно останется вопрос: почему, имея возможность позвонить в милицию, я этого не сделала?

Подруга затаила обиду за то, что два дня я не желала ее видеть, и даже обедать со мной не пошла, сославшись на срочную работу. После обеда позвонил Глеб, голос его звучал как-то неуверенно, и я поспешно заговорила о том, как счастлива его звонку и скорой возможности увидеться, заливаясь краской стыда и радуясь, что он не может видеть меня в эту минуту.

После работы мы встретились.

– Не возражаешь, если мы заедем к Максиму? – спросил Глеб. – Он звонил полчаса назад, это ненадолго.

– Не возражаю, – улыбнулась я. – Лишь бы он был не против.

И мы поехали к Максиму. Жил он в новом коттеджном поселке. Остановившись возле двухэтажного дома с низкой изгородью и зеленой лужайкой, Глеб помог мне выйти из машины, и мы поднялись на крыльцо. Дверь открылась раньше, чем Глеб успел позвонить. Максим Петрович предстал перед нами в полосатой пижаме, волосы всклочены, глаза красные, словно он не спал трое суток. Глеб взглянул на него с удивлением.

Увидев меня, Максим Петрович смешался, но, буркнув: «Проходите», – пошире открыл дверь, пропуская нас в просторный холл. Мне стало ясно, что мое присутствие здесь нежелательно. Однако Глеб вел себя так, словно в поведении друга не видел ничего необычного.

– Подождите пару минут в гостиной, я переоденусь.

Максим ушел, оставив нас.

– По-моему, он ожидал увидеть только тебя.

Глеб пожал плечами:

– Сейчас узнаем, что у него стряслось.

– Может, мне лучше немного прогуляться?

– Глупости. Уверен, это какие-нибудь проблемы на сердечном фронте. Я в таких делах не советчик, так что долго мы здесь не задержимся.

Максим вернулся, пижаму он сменил на джинсы и рубашку в клетку, причесался, но лучше выглядеть не стал.

– Хотите выпить? – спросил он, направляясь к бару.

– Нет, спасибо, – ответил Глеб.

– А я, пожалуй, выпью. – Руки его дрожали, когда он наливал коньяк. – Анечка, не желаете взглянуть на зимний сад? – повернулся он ко мне.

– Я поняла, у вас мужской разговор. Могу подождать в кухне.

Максим усмехнулся и с бокалом в руке направился к Глебу. А я прошла в кухню, очень просторную, со стеклянной дверью, ведущей в небольшой сад. Максим, уходя, тщательно закрыл за собой дверь. Неужто он думал, что я собираюсь подслушивать? Я села в плетеное кресло возле окна и от безделья разглядывала кусты роз и альпийскую горку.

Беседа мужчин длилась уже более получаса, и я начала томиться. Выдержала еще минут пятнадцать и направилась к гостиной, чтобы предупредить Глеба, что я буду ждать его на улице, и в этот момент услышала:

– Ты с ума сошел! – крикнул Максим, Глеб что-то ему тихо ответил. На цыпочках я подошла к двери и стала беззастенчиво подслушивать.

– Чего ты ждешь от меня? – спросил Глеб. – Совета? Я тебе сказал, что думаю по этому поводу. Если тебя шантажируют, следует обратиться в милицию.

– Да что они могут? Если бы ты мне помог…

– Хорошо, я попробую. – Пауза. – Извини, Максим, но у меня такое впечатление, что самого главного ты мне не сказал.

– Что ты имеешь в виду?

– Почему этот человек шантажирует тебя?

– О господи. Я же объяснил. Он каким-то образом узнал, что я нанял детектива, и черт знает что вообразил.

– Но если ты ни в чем не виноват, тем более следует обратиться в милицию.

– Я думал, ты мне друг.

– Друзьям обычно говорят правду.

– Нет, ты в самом деле сошел с ума?! Какую еще правду?

Со стороны улицы послышались шаги, я испугалась быть застуканной у двери и поторопилась вернуться в кухню. В этот момент входная дверь хлопнула, и нежный женский голос позвал:

– Макс, ты дома?

В холл вошла Ольга Леонидовна. Она посмотрела в сторону кухни, взгляды наши встретились. Женщина улыбнулась и кивнула мне:

– Добрый вечер. Мужчины секретничают, а вас оставили скучать в одиночестве?

– Вряд ли их беседа особенно интересна. Для меня, по крайней мере.

Она распахнула дверь в гостиную и сказала весело:

– Не стыдно вам испытывать терпение девушки? Аня, идите сюда.

Максим ее появлению отнюдь не обрадовался, но старался это скрыть.

– Здравствуй, дорогая, – пробормотал он, целуя ее.

– Рада видеть вас, Глеб Сергеевич, и вашу очаровательную спутницу, – произнесла Ольга с улыбкой. Я внимательно наблюдала за ней, характеристика, данная Мигелем, все-таки произвела на меня впечатление, но сейчас ее слова и улыбка казались искренними. – Что же мы стоим? Идемте пить чай.

– Оля, мы с Глебом Сергеевичем… – начал Максим.

– Знаю, знаю, вы обсуждаете серьезные вещи. А что делать нам, бедняжкам? Так и быть, болтайте на здоровье, мы тоже немного посекретничаем.

Она вернулась в кухню.

– Чай, кофе? Может быть, мартини?

– Нет-нет, спасибо, ничего не надо.

– Боюсь, они еще долго будут обсуждать мировые проблемы. Вы давно знакомы с Глебом Сергеевичем?

– Нет. Всего несколько дней.

– По-моему, он прекрасный человек. Максим говорит о нем с большой теплотой. Они ведь давно дружат. Одно время даже породнились. Вы знаете?

– Да. Глеб рассказывал.

– Вот как… А я собиралась посплетничать. Чем вы занимаетесь, Аня? Работаете, учитесь?

– Работаю.

– У Глеба Сергеевича?

– Нет. Почему вы так решили?

– Не знаю. Просто подумала, где еще он мог подцепить такую красотку. Кто ваши родители?

Ясное дело, она пытается меня развлечь, считая необходимым проявить гостеприимство, но отвечать на ее вопросы желания не было. И все-таки я ответила:

– Я живу с отцом.

– Вот как, а ваша мама?

– Умерла. Очень давно.

– Как жаль.

– Мой отец – компаньон Правдина, с Николаем Ивановичем вы, кажется, хорошо знакомы.

– Да-да, конечно. Значит, вы дочь его друга? Кажется, его фамилия Ильин. Борис…

– Викторович, – подсказала я.

– Скажите, а с Глебом Сергеевичем ваш отец тоже знаком?

– По-моему, нет.

– Не спешите их знакомить. Для отцов взрослая дочка всегда проблема. В каждом мужчине они видят соперников.

Тут из гостиной показался Глеб и позвал меня:

– Аня, мы уезжаем.

Мы направились к выходу, Максим догнал нас и спросил, обращаясь к Глебу:

– Ты поможешь мне?

– Попытаюсь, – кивнул тот и распахнул передо мной дверь.

Уже в машине я спросила:

– Чего он от тебя хотел?

– Так, ерунда.

– Не похоже. Ты выглядишь недовольным, к тому же говорили вы довольно громко.

– Ты подслушивала?

– Конечно. – Глеб усмехнулся и покачал головой. – Так ты расскажешь, в чем дело?

– Это не моя тайна, а моего друга.

– Его кто-то шантажирует?

– Аня, я не буду отвечать на твои вопросы. Ты же понимаешь.

– Скажи, это как-то связано с Ольгой Леонидовной? – не отставала я.

– С Ольгой Леонидовной? С чего ты взяла? – вроде бы удивился он, и вместе с тем в голосе его появилось беспокойство.

– Я просто предположила.

– Эта женщина не выходит у меня из головы, – вдруг заявил он и досадливо усмехнулся.

– Звучит не очень-то приятно.

– Перестань. Дело вовсе не в ее прелестях.

– А в чем тогда?

– У меня такое чувство… странное, одним словом. Как будто пытаюсь что-то вспомнить и не могу.

– Один мой знакомый обозвал ее старой сукой. Намекал на то, что эту женщину ничего, кроме денег, не интересует.

– Знакомый?

– Да. У меня много знакомых в нашем городе, тебя это удивляет?

– Старая – все-таки явное преувеличение. Ей лет тридцать пять, не больше.

– Возможно, но он считает, что над ней очень хорошо поработал пластический хирург.

Глеб смотрел на меня с таким видом, словно никогда не слышал о том, что женщины прибегают к помощи медицины, желая продлить свою молодость.

– Черт, – пробормотал он и добавил: – Невероятно.

– Чего ж невероятного, – пожала я плечами. – Впрочем, я не уверена, что он говорил правду. Кажется, она с моим знакомым не особенно ладит. – Я помолчала немного, прикидывая, стоит ли продолжать, и удивляясь переменам в настроении Глеба. Он был задумчив и как будто вовсе забыл о моем присутствии. – В тот вечер, когда мы были с тобой в ресторане и один тип запер меня в туалете… так вот, она встречалась с ним.

– С кем?

– С тем самым типом. Я заметила его еще в зале. Он наблюдал за Ольгой, а она, увидев его, испугалась. И поспешила уйти. Я пошла за ней. Они разговаривали на улице. А я подслушивала. Не очень достойное занятие, но что поделать, если я любопытна. Он напомнил ей о долге, она заверила, что скоро его вернет. Парень вроде бы усомнился в этом. Я поспешила убраться от них подальше, чтобы вызвать милицию, и оказалась запертой в туалете.

– Почему ты мне сразу не рассказала?

– О том, что подслушивала? Я бы и сейчас предпочла промолчать, если бы у твоего друга не возникли неприятности.

– Ты думаешь, они как-то связаны с Ольгой?

– Что я могу думать, если ты мне ничего не рассказываешь?

– Вот что, я отвезу тебя домой, – сказал Глеб. Меня это совсем не обрадовало, но я согласно кивнула, сообразив, что наше свидание вряд ли будет приятным для обоих, если в мыслях Глеб весьма далек от меня.

В окнах первого этажа горел свет, должно быть, папа уже вернулся.

– Ты дома? – громко спросила я. И не дождалась ответа. Потом услышала шаги наверху, вслед за этим появился папа в купальном халате и с полотенцем на плечах.

– Сегодня ты рано, – спускаясь по лестнице, с улыбкой заметил он, поцеловал меня и спросил: – Как прошли выходные?

– Прекрасно. Два дня абсолютного безделья. А что у тебя?

– Усталый, но довольный. Хочешь кофе?

Он обнял меня за плечи, и мы направились в кухню. Я разглядывала своего отца, как будто пыталась обнаружить в его облике нечто, до сей поры от меня ускользавшее. Отец был не просто симпатичным мужчиной, еще не старым и полным сил, умным, обаятельным. У него твердый характер, сила воли, которой можно позавидовать. Отец и сейчас выглядел уверенным в себе, я бы сказала, значительным, даже в халате и тапочках. Я только головой покачала, посмеиваясь над собой. Папа стал рассказывать о своей поездке в Москву, а я продолжала его разглядывать.

– Что ты так смотришь? – вдруг спросил он и нахмурился. – Случилось что-нибудь?

«Я должна с ним поговорить, – подумала я. – Вот только как начать».

– Я была у Кати, – не придумав ничего лучшего, ляпнула я. Отец удивился.

– У какой Кати?

– Сергеевой. Она еще в больнице.

Удивление на лице отца сменила растерянность.

– Ты была у нее в больнице? Зачем? Как ты вообще узнала о ней? Это что, ее мать тебе позвонила? Какого черта…

– Папа, мне никто не звонил, – перебила я. – Я узнала случайно. Интересовалась твоими девушками.

– С какой стати, не объяснишь? – буркнул он, я видела, что этот разговор ему неприятен, более того, подозревала, что он прекратит его решительно и быстро.

– Была причина. За последний год девушек было три. Или я кого-то пропустила?

– Достойное занятие для дочери – копаться в моем грязном белье, – заметил он с досадой.

– Почему же в грязном? – вздохнула я. – Можно вопрос? Кто-нибудь из них тебе нравился по-настоящему? Или это просто стиль жизни: менять любовниц трижды в год? Я не просто так спрашиваю, мне как женщине очень интересно.

– Интересно? А у тебя самой сколько было парней за последние два года? Могу напомнить: пятеро. И сколько каждый в среднем продержался? Я думал, ты знаешь, что любовь не является по заказу. Она либо есть, либо ее нет. И тогда приходится жить без нее. Мне нравилась Катя, хорошая девушка, добрая, милая. Но ничего похожего на любовь я к ней не испытывал. Я знал, что прекрасно обойдусь без нее. Ты думаешь, она этого ждала от меня? Уверяю тебя, уйти было куда честнее.

– Это из-за мамы, да? – спросила я тихо. – Ты очень любил ее?

Некоторое время он молчал, и я испугалась, что он вообще не ответит, но тут он заговорил:

– Твоя мать была для меня всем. Смыслом жизни. Потом смыслом моей жизни стала ты. И меня это вполне устраивает. А теперь объясни, с чего это ты решила читать мне нотации и совать нос куда не просят.

– Я тебя очень люблю, – вздохнула я.

– Надеюсь, – хмыкнул он, но заметно смягчился. – Так в чем дело?

Через пять минут стало ясно: папа ничего не знал о том, как я провожу время. Выходит, Вадим ему об этом не докладывал, а он не спрашивал, довольствуясь тем, что охрана рядом со мной. Свой рассказ я начала с Эсмеральды, а закончила посещением Кати в больнице, умолчав о новой встрече с Мигелем.

Причин молчания было две: отец начнет проявлять беспокойство, а, с моей точки зрения, сейчас ему следовало думать о себе, а уж никак не о моей безопасности, – это первое. Второе: мое теперешнее отношение к Мигелю было далеко не однозначным, и объяснить все это папе я затруднялась. Он слушал мой рассказ со все возрастающим недоумением.

– Действительно, странные совпадения, – когда я замолчала, произнес он. – Поневоле поверишь в злой рок.

– Ты знал о том, что произошло с Юлей?

– Нет. Мы расстались, и ее дальнейшая жизнь мало меня интересовала. Я сожалею, что так получилось, но скажи на милость: чем бы я мог ей помочь?

– Речь сейчас не об этом, папа. Ты действительно думаешь, что это просто совпадения?

– А что еще я должен думать?

– Мне происходящее кажется подозрительным. У тебя есть враги…

– И они убивают брошенных мною девчонок? Должно быть, они психи. Я понимаю, ты моя дочь и все это здорово тебя напугало. На твоем месте я бы тоже, наверное, решил, что совпадений слишком много. Но смысла в этих убийствах я не вижу, если это убийства, конечно. Допустим, кто-то решил меня подставить. Ведь ты об этом подумала? Тогда они выбрали чересчур извилистый путь. Если бы девушки погибли, когда мы встречались, еще куда ни шло. Но обвинять меня в том, что я причастен к их гибели, после того как мы давно расстались… нет, чепуха.

– Не так уж и давно. Убийство и два несчастных случая на протяжении четырех месяцев. И каждый раз всплывает твое имя. Приди кому-нибудь в голову покопаться в этой истории…

– Пусть копаются. Мне нечего скрывать.

По тому, как он это произнес, стало ясно: дальнейший разговор бессмыслен. Отец по-прежнему был уверен, что происходящее не более чем случайность, и мне поколебать его уверенность не удалось. Как ему не удалось убедить меня в том, что беспокоиться не о чем. Напротив, мое беспокойство только возросло.

– Я могу задать тебе еще вопрос? – вздохнула я.

– Только не очень глупый.

– Труп в моем багажнике… тебе что-нибудь об этом известно?

– Вадим сообщил, что у милиции только один подозреваемый: Мигель. Похожего на него типа видели соседи убитого, он вроде бы поджидал кого-то во дворе. Крайнов по дороге домой оставил машину на стоянке, которая находится неподалеку от его дома, но домой не вернулся. Жена ждала его часов до десяти, потом начала беспокоиться. Он исчез. А объявился сама знаешь где. То, в каком состоянии обнаружили труп, лишь подтверждает: убийца, скорее всего, Мигель. В пятницу его едва не поймали, когда он отправился к своему благодетелю. Менты его упустили, и недруги, которые паслись поблизости, тоже. Но теперь, когда они уверены, что он в городе, я надеюсь, он очень быстро окажется в тюрьме. Если не поспешит убраться отсюда.

– Если он окажется в милиции, то, скорее всего, расскажет, куда дел труп.

– Пусть тебя это не беспокоит. В багажник ты не заглядывала, а твою машину на следующий день угнали. Логично предположить, что угонщики не ожидали такого подарка и поспешили избавиться от трупа, а потом и от твоей машины. В любом случае доказать, что тебе о нем было известно, проблематично. А теперь, если не возражаешь, я пойду прилягу.

– Думаю, в охране я больше не нуждаюсь, – торопливо произнесла я. – В конце концов, это смешно, мой парень боится меня поцеловать под их пристальными взглядами. Я не хочу, чтобы мою личную жизнь обсуждали твои подчиненные. – Отец нахмурился, собираясь возразить, я взглянула умоляюще: – Папа… Со своей стороны обещаю проявлять благоразумие и не брать сомнительных попутчиков.

– Хорошо, – неохотно ответил он, и я вздохнула с облегчением.

Отец ушел, а я еще долго сидела в кухне. Вроде бы он прав, глупо обвинять его в том, что произошло с девушками уже после того, как он их бросил. И все же… из головы не шел парень, который вертелся возле «Карусели» и приставал к девчонкам с вопросами. Кто он? То, что его интересовали «несчастные случаи», несомненно. А вот почему интересовали? Придется это выяснить мне, раз папа категорически отказывается. Вот только где искать парня? Он мог быть знакомым кого-то из девушек. Вряд ли Юли. Остаются Катя и Эсмеральда. А Эсмеральда интересовалась делами отца. Надо непременно поговорить с Ильей.

Вид у Соньки был совершенно несчастный.

– Знаешь, Нюсечка, ради хорошего парня стоит помучиться, но все эти бесконечные прогулки меня утомляют.

– Он тебе успел надоесть? – спросила я, сообразив, что речь идет о Павле.

– Вовсе нет. Он милый. Но… у него даже машины нет. Всю субботу мы проторчали в парке. Есть мороженое, сидя на скамейке, ужас как забавно.

– А чего бы ты хотела?

Ответа на этот вопрос Сонька не знала и скуксилась.

– Вы в детский дом когда собираетесь? – спросила я.

– Паша сказал, на следующей неделе.

– Слушай, а чего он продукты тащил с другого конца города, в Кирееве есть супермаркет. Даже два.

– Не знаю, может, там они дороже? Нюсечка, ты не злись, но я ему все рассказала.

– Что «все»? – не поняла я.

– То есть не все, конечно. Про твоего папу я ни слова.

– Так, – грозно молвила я, устраиваясь напротив подруги. – Говори, что успела наболтать.

– Я только про Эсмеральду… И про Ольгу эту… Ну, про то, что она была в «Клеопатре», и еще кое-что… Нюся, нам совершенно не о чем разговаривать. Я не могу лежать рядом с парнем и потолок разглядывать.

– Вы с ним в парке лежали?

Сонька все-таки смутилась.

– Конечно, нет. Я просто была не в состоянии таскаться по улицам. Сколько можно? Вот и пригласила его к себе. Ну а потом… сама знаешь, как это бывает. Мы совершенно неожиданно оказались в постели. Он выглядел таким несчастным… в общем, очень хотелось сделать ему приятное. И я пошла навстречу его желаниям. Не так много их и оказалось… Нюся, я чувствую, что совершила ужасную ошибку.

– Не переживай, – нахмурилась я. – Рассказала и рассказала. В конце концов, что ему за дело до этой истории.

– Я не об этом. Как я теперь его брошу?

– А ты не бросай, ты за него замуж иди, – разозлилась я.

– Я не хочу замуж. За него в особенности. В постели он тихий, точно пришибленный. Да и так не слишком боек. Мне кажется, не очень-то я ему нравлюсь, влюбленные мужчины так себя не ведут. А если нравлюсь, еще хуже. Как его бросить, не причинив душевного увечья?

– Об этом стоило подумать до того, как ты легла с ним в постель, – сказала я и досадливо поморщилась, подумав: «Кому бы говорить», и поспешила сменить тему: – А чем твой Пашка занимается, где работает?

– Учится на вечернем, работает на заводе, кажется, электриком. Он не любит о себе рассказывать, говорит, что у него жизнь неинтересная. Можно подумать, у меня она приключенческий роман. Но я не хотела его разочаровывать, вот и рассказала…

– И как он отнесся к твоему рассказу?

– Расспрашивал. Потом сказал, что этим менты должны заниматься.

– Умный парень. Вот что, позвони-ка Илье. Вдруг сегодня у него найдется для тебя время.

Сонька усмехнулась, но взяла телефон. С минуту мы слушали гудки.

– Не судьба, – сказала подруга, теперь пришла моя очередь усмехаться.

После работы меня, как обычно, встречал Глеб. Увидев его машину, Сонька побрела к стоянке такси, презрительно вздернув нос. Чем ей так упорно не нравился Глеб, объяснить она так и не потрудилась, продолжая болтать всякую чушь о разнице в возрасте, я же в ответ начинала злиться. Чтобы не подвергать дружбу испытаниям, мы решили данной темы не касаться. Я поспешила к Глебу, оставив свою машину на парковке рядом с офисом и попросив парня из охраны перегнать ее к дому. Открыв мне дверцу, он сказал:

– Подруга не одобряет твоего поведения?

– Что ты имеешь в виду?

– По-моему, я ей не нравлюсь.

– Зато ты очень нравишься мне.

– Ты говоришь серьезно?

– Абсолютно.

– Попробую поверить.

– А что мешает?

Вместо ответа он меня поцеловал. Я обняла его, потом мы некоторое время смотрели друг на друга и улыбались.

– Удивляюсь, как я столько времени жил без тебя, – шепнул он и вновь меня поцеловал. Потом завел мотор и не спеша выехал со стоянки.

Я ожидала, что обычный распорядок не изменится и мы отправимся куда-нибудь ужинать, устроила голову на его плече и закрыла глаза, воображая себя в его объятиях и прикидывая, как без урона для своей девичьей чести втолковать ему, что ужин в ресторане вовсе не предел моих мечтаний.

Машина остановилась, я, открыв глаза и оглядевшись, не обнаружила ничего похожего на ресторан.

– Куда ты меня привез? – спросила с улыбкой.

– Вот здесь я живу, – он кивнул на трехэтажный дом, возле которого мы остановились. – Мы могли бы…

– Ты меня к себе приглашаешь? – пришла я ему на помощь, заподозрив, что он на это так и не решится.

– А ты согласишься?

– Еще бы. Я начала всерьез опасаться, что этого никогда не произойдет. Что ты смотришь? Тебя смущает моя откровенность?

– Нисколько. Просто я… идем.

Он вышел из машины, помог выйти мне и стремительно направился к подъезду. Я едва за ним успевала на высоких каблуках.

– Эй, что за спешка? – возмутилась я.

Мы вошли в подъезд и бегом поднялись на второй этаж. Ключи он достал заранее, открыл дверь, и я наконец-то оказалась в его объятиях. Правда, длилось это недолго. Глеб отступил на шаг, посмотрел на меня и спросил с улыбкой:

– Ты ведь, наверное, голодная? Кое-что в холодильнике найдется.

– В холодильнике? – засмеялась я. – Ну уж нет. Показывай, где твоя спальня.

В холодильник мы все-таки заглянули, но гораздо позднее. Я забралась на стул с ногами, Глеб накрывал на стол, суетливо снуя по кухне, и, каждый раз проходя мимо, успевал меня поцеловать. Я пила шампанское и смеялась без всякого повода. Глеб, напротив, выглядел чрезвычайно серьезным, словно накормить меня ужином считал главным делом своей жизни.

– Ты меня любишь? – спросила я, он в это время выкладывал салат в мою тарелку. Посмотрел, кивнул и серьезно ответил:

– Да, люблю.

В этот момент он показался мне очень похожим на отца, у того тоже была манера отвечать серьезно в самый неподходящий момент.

– Тогда сейчас ты должен быть счастлив, – не унималась я.

– Так и есть.

– Улыбнись, ради бога, не то я невесть что подумаю.

Он вздохнул и, наклоняясь ко мне, произнес:

– Я не уверен, что поступил правильно.

– Что? – опешила я.

– Я взрослый человек и обязан думать не только о себе. О тебе тоже.

– Я сама о себе прекрасно подумаю. Прекрати меня пугать, не то я решу, что ты жалеешь, что лег со мной в постель. В самом деле жалеешь?

– Нет, – вновь очень серьезно ответил он. – Я тебя люблю, глупо требовать от человека, который по уши влюблен, сохранять здравый смысл. – Он взял меня за подбородок и спросил: – Аня, твой отец знает, что мы встречаемся?

– При чем здесь мой отец? – насторожилась я.

– Я задал вопрос.

– Нет. Не знает. По крайней мере, я ему о тебе не рассказывала.

Он кивнул и сел напротив. Некоторое время мы ели молча, но его вопрос очень меня беспокоил.

– Что у тебя с моим отцом? – не выдержала я. – Какие-то проблемы?

– Никаких.

– Тогда к чему все эти разговоры?

Он пожал плечами:

– Боюсь тебя потерять. Очень боюсь.

– Да с какой стати? Я тебя люблю и…

– В твоем возрасте слово «люблю» произносят с легкостью, – пожал он плечами. Я вскочила и топнула ногой со злости.

– Прекрати. Чего ты хочешь? Чтобы я прыгнула со второго этажа, доказывая свою любовь?

– Пожалуй, ты и вправду прыгнешь, – засмеялся он. Подошел и подхватил меня на руки. – Не слушай всю эту чушь. Я люблю тебя и никому не отдам.

Я хотела узнать, кто, собственно, на меня претендует, но с этим вышла незадача, Глеб стал целовать меня, и через пару минут мы вновь оказались в спальне. Устроившись на груди Глеба, я потянулась за телефоном и ахнула:

– Половина первого, папа, наверное, беспокоится. Так и есть, четыре пропущенных вызова. Надо же, не услышать звонки…

– Хочешь, чтобы я отвез тебя домой? – спросил Глеб.

– А ты чего хочешь?

– Чтобы ты осталась. Навсегда.

– Навсегда, если только замуж. Папа ярый противник гражданских браков. Я, кстати, тоже. Если люди любят друг друга, чего же тогда загса бояться? А до утра останусь. Только папе позвоню.

Голос отца звучал недовольно:

– Где ты?

– Папа, не сердись. Я в абсолютной безопасности. Ночевать не приду. Завтра позвоню тебе с работы.

– Анна, – начал он.

– Папочка, я тебя целую. До завтра.

Я потеснее прижалась к Глебу, а он сказал:

– С утра потащу тебя в загс.

– Зачем?

– Ты же сама сказала: если двое любят друг друга, чего ж загса бояться?

– Ты делаешь мне предложение?

– Точно.

– Вот сейчас возьму и соглашусь.

– Правда согласишься?

– Ты опять?

– Хорошо, договоримся так. Даю тебе месяц на размышление. Если ты и через месяц ответишь «да», значит, я буду счастливейшим человеком во вселенной.

– А если отвечу «нет»? Это я так спрашиваю, для общего развития.

– Только попробуй ответить «нет», – хмыкнул он. – У тебя месяц, чтобы понять, что тебе нужен только я и никто больше.

Утром я опоздала на работу. Звонок будильника ни я, ни Глеб не услышали и проснулись только в девять, потом я вылила кофе на юбку, ее пришлось застирывать и сушить феном. Телефон Глеба звонил непрерывно, он его отключил и, несмотря на мои протесты и заверения, что я способна добраться на такси, отвез меня в офис. Въезжая на стоянку, я увидела Соньку. Она из окна наблюдала за нами.

– Подруга беспокоится, – заметив ее, сказал Глеб.

– До вечера, – шепнула я, собираясь выйти из машины. Глеб обнял меня и привлек к себе.

– До вечера долго ждать. Пообедаем вместе.

Наконец мы простились, и я бегом припустила на работу. Не успела войти в кабинет, как там появилась Сонька.

– Ты с ним трахнулась, – сказала она с тяжким вздохом. – Ну и как, впечатлил?

– Сонечка, ты не представляешь…

– Должно быть, виагры нажрался. В его-то возрасте надо бы себя беречь.

– По башке тебе дать, что ли? – разозлилась я.

– Да ладно… угодил, и слава богу. Дядя Боря мне вчера звонил, беспокоился. Я так сразу и решила, что этот тип тебя соблазнил.

– Как твой Пашка?

Сонька поморщилась:

– Гуляли по набережной. Знаешь, Нюся, он меня ужасно раздражает.

– Почему?

– Сама толком не знаю. Наверное, хорошие парни не для меня. – Она махнула рукой и вышла из кабинета.

Вместо того чтобы заняться работой, я позвонила Глебу и болтала с ним минут пятнадцать. Потом, устроившись за столом, мечтала о предстоящей встрече и ждала его звонка. Около двух он позвонил, сказал, что ждет меня в кафе напротив, и я бросилась туда. Глеб сидел за столиком, когда я вошла в зал, поднялся навстречу и заключил меня в объятия. Стало ясно, что первую половину дня он был занят тем же, чем и я: ждал нашей встречи. Многочисленные посетители кафе обращали на нас внимание, но мне это было безразлично, и Глебу тоже. Он держал меня за руку, забыв о том, что сюда мы пришли пообедать, потом сказал:

– У меня в четыре совещание, но полтора часа у нас есть.

– Тогда не стоит тратить время на ерунду, – сказала я, он расплатился, и мы направились к выходу.

Вышли на улицу, он обнял меня за плечи и поцеловал, я счастливо смеялась, повиснув на его локте. В общем, картинка вышла идиллической, но длилась недолго. То, что я ничего не замечала вокруг, было вполне извинительно, раз счастью моему не было границ. Из эйфории меня вывел скрип тормозов, я машинально повернула голову и увидела папину машину. Она остановилась как раз перед машиной Глеба, к которой мы направлялись. Задняя дверца распахнулась, и появился отец, а за ним и Николай Иванович. Выражение папиного лица должно было меня насторожить, но не насторожило. Я даже подумала: вот прекрасная возможность их познакомить. Посмотрела на отца, на Глеба и расплылась в довольной улыбке.

Глеб при виде моего отца улыбаться перестал, лицо его точно окаменело, но и это меня не насторожило.

– Папа, знакомьтесь, это… – Договорить я не успела. Отец решительно направился к нам и, с трудом сдерживаясь, выпалил:

– Оставь в покое мою дочь, подонок.

Челюсть у меня непроизвольно отвисла. В таком бешенстве отца я никогда не видела. Я перевела растерянный взгляд с него на Глеба, он молча смотрел на отца, а тот сказал, обращаясь уже ко мне:

– Садись в машину.

– Папа…

– Садись! – почти крикнул он. Я вздрогнула от неожиданности. Глеб убрал руку с моего плеча и вроде бы ждал, что я сделаю.

– Извини, – пробормотала я, не зная, как выйти из дурацкого положения.

Отец схватил меня за руку и повел к машине, буквально запихнул на заднее сиденье и сел рядом. Правдин, пребывавший приблизительно в таком же ступоре, как и я, сел впереди рядом с водителем. Машина тронулась с места, я обернулась и увидела, что Глеб стоит на тротуаре, провожая нас взглядом.

– Папа, что на тебя нашло? – спросила я через пару минут.

– Не смей даже думать о…

– Папа, – перебила я, получилось излишне громко. Николай Иванович откашлялся и сказал:

– Боря, в самом деле…

– Не смей с ним встречаться, – едва ли не по слогам произнес отец.

Я сочла за благо замолчать, устраивать перепалку при посторонних просто глупо. Я успокоюсь, отец тоже успокоится, и мы сможем поговорить.

– Толя, отвези нас домой, – сказал отец водителю. Тот кивнул, развернулся на ближайшем светофоре и направился к дому.

Как только машина остановилась возле ворот, отец вышел и направился к крыльцу, ни на кого не обращая внимания. Николай Иванович пробовал с ним заговорить, но только рукой махнул. Я догнала отца уже в холле.

– Ты мне объяснишь, в чем дело? – запальчиво начала я, хоть и собиралась за пять минут до этого поговорить с ним спокойно.

– Я сказал достаточно. Этот человек мерзавец. Я ничего не желаю о нем слышать.

– Папа, если ты не объяснишь…

– Что я должен объяснять? Эта наглая сволочь ухлестывает за моей дочерью… черт, почему я все узнаю последним? Ты давно с ним встречаешься? Как далеко у вас с ним зашло?

– Я не буду отвечать на твои вопросы, пока ты не ответишь на мой. Что между вами произошло?

Отец прошел в кухню, достал коньяк, выпил рюмку и замер у окна спиной ко мне.

– Папа… – испуганно пробормотала я, подходя к нему. – Почему ты молчишь? Вы… у вас какие-то проблемы? Я имею в виду бизнес.

– Какой, к черту, бизнес. – Отец ослабил узел галстука, движения его были нервными, дышал он с трудом, и я перепугалась по-настоящему. Он всегда отличался завидным спокойствием, и теперь оставалось лишь гадать, что могло привести его в такую ярость. – Мы когда-то работали вместе, – сказал отец, должно быть, выглядела я настолько перепуганной, что он почувствовал угрызения совести. Прижал меня к груди и поцеловал в макушку. – Он негодяй. И никогда не получит мою дочь.

– Папа, – выждав время, заговорила я. – Ты не хочешь рассказать, что случилось между вами… допустим, Глеб совершил какой-то проступок. Но… но ведь…

– Ты что, не поняла? Тебя он никогда не получит. Никогда и ни за что. Ты сейчас же позвонишь ему и скажешь, что между вами все кончено.

– Я не стану этого делать, – собрав всю свою волю, ответила я.

– Что? – Отец вроде бы растерялся.

– Я его люблю, папа.

– Любишь. Очень хорошо. Но имей в виду, тебе придется выбирать между мной и этим типом.

Такого я, конечно, не ожидала. Смотрела на отца и думала: он что, спятил? Мой рассудительный, любящий папочка говорит мне такое?

– По-моему, ты просто не понимаешь, что говоришь.

Я повернулась, чтобы уйти, решив, что сейчас ему лучше побыть одному.

– Куда ты? – спросил он испуганно.

– К Глебу.

– Что?

– Если ты ничего объяснить не хочешь, придется ему объясниться.

– Нет, Анна, нет… Ради бога… – Он подошел и обнял меня. – Забудь все, что я тебе наговорил. Ты права, я просто… просто спятил. Я твой отец, и ты должна понять, твое счастье для меня превыше всего. Дело даже не в том, что он сделал когда-то… он недостоин тебя, ты сама это поймешь, но будет поздно. Вот что меня пугает.

– Я тебя люблю, – сказала я и заревела, так мне было жалко его в ту минуту. Он вроде бы немного успокоился, даже нашел в себе силы улыбнуться.

– Ты… ты сделаешь то, о чем я прошу?

– Мне надо с ним поговорить, папа.

– Зачем? Чего ты ждешь от мерзавца? Что он расскажет тебе правду? – Отец покачал головой. – Мне и в страшном сне не могло такое привидеться.

– Папа, я тебе обещаю, я во всем разберусь и…

– Что ж, – он развел руками, – поговори с ним, если хочешь. Только знай, что я… иди, – он вновь покачал головой и отвернулся.

– Я не могу уйти, когда ты в таком состоянии. И не могу не поговорить с ним. Скажи на милость, что мне делать?

– Забыть о нем, – пожал отец плечами. – Но ты ведь меня не послушаешь.

Легко сказать «забыть». Чувствовала я себя хуже некуда. Оставить отца в такой момент и бежать к любовнику? Но ведь я имею право все знать, в конце концов. Если отец не желает ничего объяснять, пусть это сделает Глеб. У меня хватит ума разобраться, кто тут прав, кто виноват. По крайней мере, в ту минуту я была в этом уверена. И все-таки я осталась дома, изнывая от беспокойства, борясь с искушением немедленно позвонить Глебу и вместе с тем прекрасно понимая, что разговор по телефону ничего не даст. Я должна видеть его лицо, глаза, должна понять…

Я сидела в гостиной, делая вид, что смотрю телевизор. Отец вошел, постоял молча у двери и сказал:

– Поезжай. Сегодня, завтра, какая разница.

Он отправился к себе, а я, схватив сумку, бросилась к своей машине. Выезжая из гаража, набрала номер Глеба:

– Ты на работе?

– Какая, к черту, работа, – ответил он.

– Я сейчас приеду.

Глеб открыл мне дверь, сказал:

– Проходи, – и отвел взгляд. Я поняла, разговор предстоит не из легких.

Глеб выглядел человеком, перенесшим тяжелую болезнь. Эти несколько часов точно состарили его, и я испуганно подумала: «Что мне предстоит узнать?» Наверное, поэтому и не спешила с вопросами. Прошла в гостиную и устроилась в кресле. Глеб будто нарочно держался подальше от меня. Закурил и теперь бродил по гостиной, сурово хмурясь. Он заговорил первым:

– Отец знает, что ты здесь?

– Да.

– Пришла сказать, что между нами все кончено? Могла бы позвонить по телефону.

– Я не собираюсь этого говорить, по крайней мере, пока.

Он повернулся ко мне, посмотрел внимательно, как будто сомневался в моих словах.

– Что он сказал? – наконец произнес Глеб, не выдержав молчания.

– Сказал, что ты мерзавец.

Глеб кивнул:

– У него есть на это право.

– Это все, что ты мне можешь сказать? – возмутилась я.

– А чего ты хочешь?

– Я хочу знать, что между вами произошло.

Глеб задумался, сделал три круга по комнате, пока не остановился рядом с креслом, в котором я сидела.

– Если он ничего тебе не рассказал, я тоже не стану этого делать.

Такого я не ожидала и, признаться, растерялась.

– Ты не станешь? А мне что делать прикажешь?

Он потер лицо ладонью и вздохнул.

– Поверь, у меня есть на это причины. И дело вовсе не во мне. А что тебе делать… это можешь решить только ты. Я знал, что так будет, твой отец никогда не согласится… Если бы у меня хватило выдержки не звонить тебе тогда. Я ведь знал, чья ты дочь, понял в тот момент, когда мы оказались возле твоего дома. Черт его знает, почему я позвонил… Твой отец наверняка считает, что я сделал это нарочно. Ничего подобного. Я честно уговаривал себя не делать глупостей и не мог не думать о тебе. Это как наваждение, ты гонишь его прочь, а оно возвращается. И ты понимаешь, что бороться бесполезно. Мне кажется, я влюбился в тебя сразу, едва увидел. Так что бессмысленно было ожидать от меня разумных поступков.

– Вы вместе работали?

– Да. Очень давно. В другом городе и в другой жизни. Я сделал глупость, за которую теперь приходится расплачиваться.

– Глупость?

– Тогда я считал именно так. Твой отец считал иначе. И у него, как я уже сказал, были для этого все основания.

– Папа хороший человек. Он… он любит меня. Просто надо дать ему время успокоиться.

Глеб наклонился ко мне и, глядя в глаза, ответил:

– Я бы очень хотел в это поверить.

Через час я была дома. Папа, услышав, как подъехала машина, вышел в холл встречать меня. Он стоял передо мной, и в глазах его был страх. Самый настоящий. Я растерянно смотрела на него, потом бросилась к нему на шею:

– Папа…

– Что он тебе сказал? – спросил отец. Слова дались ему с трудом, он словно выталкивал их из себя.

– Ничего, – покачала я головой, отступив на шаг. – Сказал, если ты ничего не объяснил, он тоже не будет этого делать.

Странное дело, отец вздохнул с облегчением.

– И как я все это должна понимать? – усмехнулась я.

– Ты знаешь мое мнение об этом человеке. И для тебя этого должно быть достаточно, чтобы прекратить встречи с ним.

– Допустим, Глеб когда-то вел себя не лучшим образом. Но это было так давно, папа. И я уверена, он очень сожалеет.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – покачал он головой.

– Так объясни мне…

– Я сам с ним поговорю, – решительно сказал отец, теперь ни страха, ни сомнений в нем не чувствовалось, он вновь стал тем самым человеком, которого я привыкла видеть с детства. – Если хоть капля совести у него еще осталась, он от тебя откажется.

– Я люблю его…

– Не повторяй при мне эту чушь. Я не желаю слушать ничего подобного. Пройдет время, и ты его забудешь, – добавил он, теперь голос его звучал мягко, как бывало в детстве, когда он терпеливо объяснял мне, почему следует поступить так, а не иначе. – В твоем возрасте раны быстро затягиваются.

– Ты кого сейчас уговариваешь, меня или себя?

– Аня, я твой отец и, поверь мне, никогда бы не стал… все. Будем считать, мы обо всем договорились. – Он повернулся и быстрым шагом направился в кабинет.

Я вовсе не считала, что разговор окончен, и собиралась последовать за ним, но в последний момент передумала. Сейчас все разговоры бесполезны. Надо дать ему время свыкнуться с мыслью, что наши отношения с Глебом – это серьезно. Я побрела в свою комнату, посмотрела на телефон и решила позвонить Соньке. Если я не могу поговорить с отцом, так хоть подруге на жизнь пожалуюсь. Я сняла трубку и услышала голос Глеба.

– Я люблю ее, – произнес он.

– Сомневаюсь, – презрительно ответил отец. – Но если действительно любишь, немедленно прекратишь все это. Ты не получишь мою дочь. Я просто убью тебя. Ты понял? Свой долг я тебе заплатил, так что не рассчитывай на мою доброту.

– Я не смогу, – после паузы сказал Глеб.

– Сможешь, – усмехнулся отец и повесил трубку, а я сказала:

– Только попробуй меня бросить.

– Подслушиваешь, – вздохнул Глеб.

– А что мне еще остается? Ведь вы не хотите ничего мне объяснять.

– Твой отец прав, Аня, я не должен был…

Я повесила трубку, не желая слушать всю эту чушь. Однако задумалась. О каком долге говорил отец? Что, черт возьми, произошло между ними? Что такого мог сделать Глеб, если отец не может простить его даже через многие годы?

Я позвонила Соньке, и через полчаса она приехала. Мы уединились в моей комнате, и я, перескакивая с одного на другое, довольно путано рассказала ей о сегодняшних событиях. Сонька выслушала и, немного подумав, заявила:

– Правильно говорит твой папа, Глеб тебе не пара. Мне его физиономия сразу не понравилась.

– Тоже мне, великий физиономист, – усмехнулась я, вопреки желанию вспомнив Мигеля. И тут же привычно погнала мысли о нем прочь.

– На что это ты намекаешь? – вздохнула Сонька. – Ладно, иногда я ошибаюсь. Я думаю, Глеб деньги у дяди Бори стырил. Или еще какую пакость сотворил. Продал секреты конкурентам.

– Какие секреты?

– Откуда мне знать? Но у твоего папы есть повод считать его мерзавцем, с этим даже Глеб согласился.

Вскоре я уже жалела, что так опрометчиво попросила Соньку приехать. Вместо поддержки сплошная критика и упреки. Чтобы прекратить все это, я сказала:

– Позвони Илье. Бывает твой друг детства хоть когда-нибудь свободен?

– Он, между прочим, и твой друг, – скривилась Сонька, но позвонила. Мобильный Ильи был отключен.

– Звони на домашний, – упрямилась я.

Против ожидания, Илья снял трубку.

– Привет, Соня. Рад тебя слышать. – Особой радости в голосе я не уловила. Только Сонька собралась спросить, не могли бы они встретиться, как он сказал: – Я сейчас очень занят. Давай я позвоню тебе завтра, и мы поговорим.

– У меня всего несколько вопросов.

– Завтра, Сонечка, завтра… – далее пошли гудки.

– Н-да, – промямлила Сонька.

– Вот что, поехали к нему, – сказала я. – Он дома, авось не выгонит.

– Одна я к нему не пойду. Дура я, что ли? Он не хочет со мной встречаться, это же ясно.

– Со мной ему встретиться придется.

Я заглянула в кабинет отца, он лежал на тахте и разглядывал потолок. Увидев меня, улыбнулся. Но улыбка не смогла скрыть тревоги.

– Папа, мы с Соней немножко прогуляемся. Вернусь через пару часов.

Он вроде бы собрался что-то спросить, но вместо этого кивнул.

– Идем, – сказала я Соньке.

По дороге я с удивлением узнала, что Илья все еще живет в отцовской квартире. Отец его умер лет пять назад, о матери ничего известно не было, по крайней мере, так считала моя подруга. Я-то думала, Илья успел обзавестись жильем получше, выходит, либо дела его не так уж хороши, либо он человек привычки, и двухкомнатная «хрущевка» его вполне устраивает.

Сворачивая во двор, я почувствовала нечто вроде сожаления, дом навевал воспоминания о тех временах, когда я была по-детски счастлива, то есть считала, что жизнь впереди долгая и ничего скверного в ней не предвидится.

В подъезде пахло кошками и еще какой-то дрянью, мы поднялись на четвертый этаж, любуясь многочисленными надписями на стенах. Все-таки Илья мог найти жилище поприличнее. Тут выяснилось, что он занимает две квартиры на лестничной клетке. Вместо соседней двери оштукатуренная стена. Дверь квартиры выглядела солидно – добротная, обшитая красным деревом. Я позвонила и стала ждать. Прошло не меньше пяти минут, я вновь надавила кнопку звонка и теперь ее не отпускала. Машину Ильи мы видели во дворе, выходит, он все-таки дома. Наконец дверь соизволили открыть.

Друг детства стоял на пороге, второпях запахивая халат, физиономия недовольная, ясно, что оторвали от важных дел. Сначала он увидел Соньку и нахмурился, но тут и меня разглядел и в первую минуту растерялся. Я решила этим воспользоваться. Сказала: «Надо поговорить» – и шагнула в квартиру. Сонька юркнула за мной, Илья закрыл дверь, я огляделась.

От той квартиры, которую я хорошо помнила, и следа не осталось. Прихожая перетекала в гостиную-столовую, соединенную с кухней. Дизайнер поработал на славу: невозможно было поверить, что перед тобой типовая «хрущевка».

Тут в гостиной появилась рыжая, в мужской рубашке на голое тело. Илья едва заметно поморщился, но сказал спокойно:

– Извини, милая, я скоро освобожусь.

Милая оценивающе оглядела нас с ног до головы и удалилась крайне недовольная.

– Куда пройти? – спросила я.

– Вот сюда. – Он несколько суетливо прошел вперед, указал нам на кресла. – Я переоденусь, – и скрылся в той же комнате, что и рыжая. Мне его халат не мешал, но возражать я не стала.

– Неплохо устроился, – заметила Сонька. – Давненько я здесь не была.

Илья вернулся, сел на диван и посмотрел на меня, как видно, ожидая объяснений.

– У меня к тебе несколько вопросов, – начала я. – Они касаются Иры Емельяновой.

– Иры? – удивился Илья, явно не ожидая такого поворота событий.

– Вы ведь были хорошо знакомы?

– Ну, да… учились в одном классе. Почему она тебя интересует?

– Нетрудно догадаться.

– Может, кому и не трудно, но я теряюсь в догадках, – резко ответил он и тут же пожалел об этом. Покачал головой и произнес: – Аня, нам действительно надо поговорить.

– А я что делаю? Ты устроил ее в клуб. Вроде бы даже сам придумал номер… – Я собралась с силами и спросила: – Ты знал, что Ира была любовницей… – я все-таки не смогла произнести фразу до конца. Илья усмехнулся и закончил:

– Твоего отца? Знал, конечно. Она мне рассказала. Ей в тот момент было очень тяжело, а тут я подвернулся, вот она и открыла мне душу.

– А ты ей? – не удержалась я от язвительности.

– А я ей, – сказал он сквозь зубы. – Если ты о том, что произошло в тот вечер. Да, она знала, кто ты, и знала, как я к тебе отношусь.

– Значит, вы просто договорились, – вмешалась Сонька, в голосе ее было разочарование.

– Мы не договаривались. Она увидела в зале Аню и решила мне помочь. Ты не хотела меня слушать, – продолжил он. – Но выслушать ее тебе пришлось.

– Сейчас меня интересует Ирина. После того как они расстались с отцом, она пыталась как-то… вернуть его?

– Не думаю, что она всерьез надеялась. Дело в том, что она… как бы это сказать… слегка на нем помешалась. А в таком состоянии люди порой совершают странные поступки.

– И какой странный поступок совершила она?

– Видишь ли, ей очень хотелось быть нужной. Показать ему, кто его настоящий друг. Я не знаю деталей, но она искренне верила, что спасает твоего отца. Постоянно твердила, что он доверяет людям, которые вовсе не являются его друзьями. Более того, плетут интриги. В общем, открыла что-то вроде заговора, во главе которого стоит какая-то баба. Чушь, конечно. Просто Ира тешила себя иллюзией. Она спасет твоего отца, он это оценит, и они вновь будут вместе.

Признаться, мне стало очень неуютно, потому что не так давно о чем-то подобном и я думала, потому и спросила поспешно:

– Что за женщина? Ира назвала ее имя?

– Нет, никаких имен. Но с завидным упорством твердила, что твоему отцу грозит опасность. Борис Викторович помогал мне, и я не мог равнодушно отнестись к ее словам. И позвонил ему, просил его встретиться с ней и поговорить. Но он был уверен, что все это выдумки истеричной особы. Так, наверное, и было.

– После того как ее убили, ты продолжаешь так думать?

Илья с удивлением посмотрел на меня.

– Ты что, хочешь сказать… это вовсе не ограбление?

– Не знаю. Но если ее слова что-то да значат, поневоле задумаешься.

– Ты… тебе что-то известно. Поэтому ты…

– Илья, я разговаривала с ее подругой. Теперь разговариваю с тобой. Хочу понять, что могла узнать Ирина.

– Я же сказал: ничего конкретного не знаю. То ли она кого-то встретила, то ли услышала чей-то разговор… Я не знаю, Аня. Когда я ее расспрашивал, она отмалчивалась. Но настроена была очень решительно, даже наняла детектива.

Мы с Сонькой переглянулись. Час от часу не легче. Впрочем, чего-то подобного следовало ожидать. Какой-то тип вертелся возле «Карусели» и выспрашивал девчонок о Юле и Кате. Почему не детектив?

– О нем ты что-нибудь знаешь?

– Я его видел однажды, случайно. Зашел в кафе, там сидела Ира, а с ней парнишка. Я еще порадовался, что она нашла себе приятеля. Но когда спросил Иру о нем через несколько дней, она сказала, что это детектив.

– Откуда он взялся? Она обращалась в агентство или нашла его по объявлению?

– По-моему, они познакомились случайно. Он сказал ей, чем занимается, и она решила ему довериться. Парень совершенно не похож на сыщика. По виду студент, хотя я понятия не имею, как выглядят сыщики.

– Он должен был явиться в милицию, когда узнал, что с ней произошло.

– Возможно, и явился. Откуда мне знать?

– Тебя следователь вызывал?

– Нет. А если бы и вызвал, я бы не стал все это рассказывать.

– Почему?

– Потому что в этом случае твой отец их непременно бы заинтересовал. Как бы я выглядел в его глазах?

– Значит, ты ничего толком не знаешь, – вздохнула я. Зря я сюда пришла. Впрочем, нет. Теперь я знаю почти наверняка: вокруг отца что-то происходит. Надо попытаться найти этого детектива, ему должно быть известно куда больше, чем Илье. – Спасибо, что, несмотря на важные дела, ты уделил нам время, – сказала я, поднимаясь.

– Прекрати! – воскликнул Илья и покачал головой, после чего стал мямлить: – Аня, я давно… все это время… я должен объяснить… Соня, оставь нас, пожалуйста.

Сонька поднялась, но я сказала:

– Нам пора.

– Соня! – Он почти кричал.

– Да куда идти-то? – всплеснула она руками.

– В кабинет, – он кивнул на дверь за своей спиной.

С трудом дождавшись момента, когда Сонька закроет за собой дверь, я заговорила:

– Не трудись. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я тебя ни в чем не обвиняю. Сергей погиб, потому что я его предала. Я. А вовсе не ты.

– Ты ни в чем не виновата, – покачал он головой. – Ты… если бы ты знала, как я себя ненавижу. Все эти годы я только и думал: если бы можно было все вернуть. Никакие деньги не спасут, когда ты…

На мой взгляд, он начал заговариваться. Что за деньги он имеет в виду? При чем здесь вообще деньги? Илья сидел, закрыв лицо ладонями, плечи опущены, головой чуть ли не в колени уткнулся. В общем, классическая поза страдальца. Мне было жаль его, но в этой жалости было больше презрения. И вместе с тем что-то вроде беспокойства шевельнулось в душе.

– При чем здесь деньги? – произнесла я, вместо того чтобы уйти.

– Деньги? – переспросил он и отчаянно затряс головой. – Я не то хотел сказать…

«Врет, – как будто кто-то шепнул мне в ухо. – Он врет».

– Что за деньги ты имел в виду? Какие деньги, Илья?

– Прости, я… тебе пора уходить.

– Ты что, плохо меня знаешь? Я не уйду, пока ты не объяснишь. Так что тебя мучило все эти годы? Скажи мне. Скажи мне, черт тебя дери!.. – заорала я.

– Я сделал это нарочно, – пробормотал Илья. – Я сказал ему… конечно, я не думал, что он… убьет себя. Мне надо было вырваться, понимаешь. Я больше не мог так жить. Это был мой единственный шанс. Выбраться из всей этой грязи, жить, наконец, как нормальный человек. Поэтому я сделал то, что сделал. Я прекрасно понимал, что, поступая так, бесповоротно причисляю себя к сволочам. Но не видел другого выхода. Это был мой шанс.

– Ты что, решил на мне жениться? – сообразила я. А почему бы и нет? Папа к Илье прекрасно относился. И в тот момент, безусловно, предпочел бы видеть зятем здорового умного парня, пусть и без гроша за душой, которому стоит лишь немного помочь. Это лучше, чем безногий инвалид. И вдруг… так бывает, когда складываешь пазл, вертишь его туда-сюда и он ложится на свое место, все остальные идеально подходят к нему, и вот перед тобой уже готовая картинка. – Мой отец пообещал тебе деньги? – словно со стороны услышала я свой голос.

– Нет, – чересчур поспешно ответил Илья, и я вновь поняла: он врет. Вот и причина отцовского беспокойства, сколько раз он настойчиво просил меня помириться с Ильей. Боялся, что он не выдержит и все мне расскажет? Он и не выдержал.

– Хотя бы сейчас не ври, – сказала я.

– Это я… я любил тебя и сейчас тебя люблю. Даже больше, чем тогда. И я верил, что ты… тоже меня полюбишь, я бы мог сделать так, чтобы ты полюбила меня. Если бы Сергей остался жив, все было бы иначе.

– Но он погиб, – сказала я. – Мне без разницы, почему ты это сделал. Я не винила тебя тогда, не виню и сейчас, так что получай от жизни удовольствие.

– Ты так ничего и не поняла, – сказал он с горечью.

– Ну, извини. Соня! – позвала я. По тому, как поспешно появилась подруга, стало ясно: она стояла возле двери и подслушивала. Но в тот момент меня это мало заботило.

Илья так и остался сидеть в кресле.

Мы с Сонькой вышли из квартиры, подружка подхватила меня под руку, будто сомневаясь, что на ногах я стою крепко. Мы сели в машину, Сонька не произнесла ни слова, но, когда мы выехали на проспект, все-таки спросила:

– Мне у тебя переночевать?

– Чего это ты тихая какая? – усмехнулась я.

– Боюсь что-нибудь брякнуть не по делу. Нюсечка, если ты сама об этом заговорила, объясни, что я теперь должна думать?

– А то ты не поняла.

– Ничегошеньки. Какие деньги? Что он сделал нарочно? Почему Сережа погиб?

– Потому что твоя подруга – дрянь распоследняя, распустила нюни и бросилась искать утешение в объятиях его друга.

Сонька с приоткрытым ртом таращилась на меня, потом отчаянно замотала головой:

– Ты не дрянь. Женщины слабые существа, нам нужна поддержка в трудную минуту, а мужики – стервецы – этим пользуются.

Я только усмехнулась, некстати вспомнив о Мигеле.

– А отец твой здесь при чем?

– Заткнись, – прикрикнула я.

Я отвезла Соньку домой и вернулась к себе. Папа пил чай в кухне. Посмотрел на меня с сомнением и ни о чем не спросил. Я тоже предпочла промолчать, наверное, очень боясь услышать правду.

Утро мы с Сонькой потратили на бесплодные размышления, как найти детектива, нанятого Эсмеральдой. Сонька предложила обзвонить все частные сыскные агентства (их оказалось всего три), а потом заняться объявлениями в газетах. Так как я ничего предложить не могла, пришлось с ней согласиться. Подружка засела за телефон, но уже через десять минут кривилась от жесточайшего разочарования. На вопрос «Не обращалась ли к вам Ирина Емельянова», ответ получила короткий: «Таких справок не даем». Сонька пробовала настаивать, на что ей резонно ответили: конфиденциальность – один из принципов работы детективных агентств. С объявлениями тоже вышла незадача. Заглянув в Интернет, мы убедились: за последние месяцы не было ни одного объявления, которое нас могло бы заинтересовать. Ирина сказала Илье, что познакомилась с детективом случайно. И как теперь искать этого типа? А найти его необходимо, ведь это единственный шанс узнать о некоем заговоре против моего отца, на который намекала Ирина. Работу мы, конечно, забросили, пили чай уже по пятой чашке и ломали головы.

– Если он профессионал, а не жулик, – наконец сказала Сонька, – должен был немедленно обратиться в милицию, после того как Ирину убили. Он просто обязан помочь следствию.

– Допустим, он обратился. Как мы об этом узнаем?

– У Вадима в ментовке полно знакомых, – пожала Сонька плечами, я покачала головой:

– Вадим не годится, придется опять обращаться к Глебу.

Подружка поморщилась:

– Я бы доверять ему поостереглась. С твоим отцом они не дружат.

Но эти соображения меня не остановили. В конце концов, необязательно все объяснять Глебу, ему надо просто узнать, обращался детектив к следователю или нет.

Я набрала номер Глеба и коротко изложила свою просьбу. По-моему, мой звонок его обрадовал, видно, после того как я вчера бросила трубку, он много всего успел напридумывать. Разговаривала я с ним так, будто вчерашних событий попросту не было, и он не рискнул к ним возвращаться. В общем, тоже делал вид, что ничего особенного вчера не произошло. Зато пообещал сделать все возможное, чтобы мне помочь, и даже лишних вопросов не задавал. Теперь оставалось только ждать.

Терпением я никогда похвастать не могла, ближайшие часы явились для меня серьезным испытанием. Глеб не звонил, я томилась, Сонька металась из одного кабинета в другой, каждый раз возвращаясь с очередной идеей, глупее предыдущей. Около шести Глеб наконец позвонил.

– Насколько я понял, они рассматривают только одну версию – ограбление. Никакой частный детектив к ним не обращался.

– То есть они попросту не знают, что Ира его нанимала?

– Выходит, так, – ответил Глеб.

Что ж, удивляться не приходится. Илью следователь не вызывал, а о детективе, похоже, знал только он. Идти в милицию – значит привлечь внимание к отцу, а если промолчать, они так ничего и не узнают. Если в ближайшее время убийца не будет найден (а я очень сомневаюсь, что его найдут), следствие, потоптавшись на месте, само собой сойдет на нет, убийство окажется в категории нераскрытых.

– Где ж тебя искать-то? – бормотала я, тут Сонька высказала очередную гениальную мысль:

– Нюся, он – жулик.

– Кто?

– Детектив, это же очевидно. Почему молчит до сих пор?

– Не хочет связываться с милицией. Они с Ириной познакомились случайно, возможно, он сам по себе работает и даже лицензии не имеет. Зачем ему неприятности?

– Допустим. Но в частные сыщики идут бывшие менты, так? А мент просто обязан помочь следствию.

– Ага. Про то, кто кому и чем обязан, поговорим позднее.

– А если у него был повод молчать? – не унималась подружка. Ее замечание заставило меня задуматься.

– Он узнал нечто такое, что решил использовать с выгодой для себя?

– У меня есть идейка позабористей. Только не надо сразу критиковать мой образ мыслей. Может, тебе это покажется глупостью, но… так ли уж случайно они встретились? Ты вообще когда-нибудь встречала частного детектива? Не в книжках, а на улице?

– Их мог кто-то познакомить.

– Мог. Но как-то все это… подозрительно. – Сонька, вздохнув, посмотрела в окно и сообщила недовольно: – Твой Глеб приехал.

– Мы отвезем тебя домой, – предложила я.

– Нет уж, я останусь, должен же хоть кто-то из нас иногда работать.

Ожидая меня, Глеб прохаживался рядом с машиной. На парковке у офиса места не нашлось, и он проехал чуть дальше, оставив машину в переулке. Заметив меня, помахал рукой и пошел навстречу. Я ускорила шаг, оказалась возле светофора и ждала, когда загорится зеленый свет. Глеб поджидал на другой стороне улицы. Желтый сигнал сменил зеленый, поток машин замер, пешеходы толпой ринулись вперед. И тут Глеб повел себя весьма странно. Шарахнулся в сторону, а потом и вовсе повалился на асфальт. Вслед за удивлением пришло беспокойство, потому что граждане вокруг меня вслед за Глебом точно с ума посходили, одни орали, другие бросились бежать сломя голову, третьи, как я, бестолково озирались.

Когда я оказалась рядом с Глебом, он стоял на коленях, сжимая рукой предплечье. Я не сразу заметила, что ладонь у него в крови. Он поспешно поднялся.

– Что это? – ошарашенно спросила я, испугавшись, что рухну в обморок, и, чтобы удержаться на ногах, уцепилась за Глеба. Это было плохой идеей, он с трудом держался на ногах, обнял меня, прижав к себе, и на моем безупречно белом костюме появились кровавые пятна. Вот тогда я испугалась по-настоящему, не за костюм, разумеется. До меня наконец-то стало доходить, что произошло. – Ты ранен? – завопила я, хотя Глеб стоял рядом и прекрасно меня слышал.

– Пустяки. Не волнуйся.

– Как я могу не волноваться? Что произошло?

– Какой-то парень… Я смотрел, как ты идешь навстречу, а он шел по улице. Я повернулся и увидел, как он сунул руку за пазуху. Сам не знаю почему, но я… в общем, успел среагировать. Пуля зацепила руку, ей-богу, ерунда.

– А где парень? – испуганно оглянулась я.

– Рванул в подворотню.

– Он же мог тебя убить… – Ценное замечание, но в моем состоянии это было извинительно. Покушения я видела только в кино, а тут не просто стреляли в человека, стреляли в Глеба, которого я люблю.

В этот момент до меня дошло, что мы стоим посреди улицы, вокруг толпится народ, пялясь на нас со смешанным чувством беспокойства и сомнения. Кто-то даже высказал мысль, что кино снимают, его обозвали идиотом, но только после того, как другой мужчина заметил, что камер вокруг нет. Глеб между тем истекал кровью. Я опять едва не лишилась сознания и начала рыться в сумке в поисках телефона, чтобы вызвать «Скорую». Телефон я так и не нашла, «Скорая» и без того подъехала, кто-то успел позвонить раньше. Вслед за «неотложкой» появилась милиция, и я с удивлением обнаружила рядом с собой Соньку.

– Нюсечка, что же это делается? – пролепетала она.

Ответить я не успела, Глеба повезли в больницу, и я настояла, что поеду с ним. Сонька припустилась за «Скорой» и с видом законченной идиотки махала нам вслед.

Через два часа я окончательно пришла в себя. Этому очень способствовал тот факт, что Глеб лежал в палате под присмотром врачей, один из которых заверил меня: ранение пустяковое. Кость не задета, значит, Глеб недолго пробудет в больнице. Я вздохнула с облегчением, но длилось оно не долго. Вряд ли человек, стрелявший в Глеба, рассчитывал на пустяковое ранение. Глеба пытались убить. Просто чудо, что он вовремя повернулся и заметил убийцу.

Глеб беседовал со следователем, мне тоже задавали вопросы, правда, толку от разговора со мной было мало, ведь я парня не видела. На вопрос следователя, есть ли у Глеба соображения насчет того, кто мог желать ему гибели, он ответил:

– Могу предположить только одно: меня с кем-то спутали.

Следователь усмехнулся и отбыл. Я заняла место возле кровати Глеба.

– Испугалась? – улыбнулся он и провел пальцами по моему лицу.

– Сейчас даже больше, чем на перекрестке, – нахмурилась я. – Почему ты не сказал следователю…

– Что? – вроде бы удивился Глеб.

– Я ни за что не поверю, будто ты не догадываешься, кто мог в тебя стрелять. То есть я хочу сказать, кто нанял этого типа.

– Милая, мой бизнес не предполагает таких крутых конкурентов. Я фигура слишком незначительная, – засмеялся он.

– Но сегодня в тебя стреляли. То, что тебя могли с кем-то перепутать, в моей голове не укладывается. Значит, нужно хорошо подумать, кому ты перешел дорогу.

– Аня, давай оставим этот разговор. Лучше скажи, ты меня любишь?

– Разумеется, я люблю тебя. Поэтому и боюсь. Сегодня ты чудом остался жив, а что будет завтра?

– Завтра ты опять придешь ко мне, и я буду счастлив.

– Меня просто бесит твоя несерьезность.

– Аня, все нормально. – Он потрепал меня по руке. – Я не знаю человека, который бы желал моей смерти. Это просто смешно.

«Желал моей смерти», – эхом отдалось в голове, а вслед за этим я испугалась, что упаду в обморок. Стены палаты вдруг пустились в пляс. Я тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения. Но, раз появившись, засевшая в мозгу мысль уж не покидала меня.

– Глеб, ты ведь не думаешь… ты не думаешь, что это мой отец? – решительно закончила я.

– Что за чушь? Конечно, нет.

– Вчера он сказал, что убьет тебя…

– Мало ли что говорят в гневе. Твой отец на такое не способен. Выбрось это из головы. В конце концов, за такой короткий срок найти исполнителя попросту невозможно.

Его слова меня не успокоили. Я держала Глеба за руку и думала о своем отце, о его словах, сказанных в запальчивости. И страх обволакивал меня, мешал дышать, хотелось вскочить и орать в голос. Вместо этого я сидела, сжимая руку Глеба в своей ладони. Его желание меня успокоить вполне понятно. А что делать мне? Теперь, когда я вовсе ни в чем не уверена?

Вскоре мне пришлось оставить Глеба, в палату заглянула медсестра и напомнила, что уже поздно. До офиса, где осталась моя машина, я шла пешком и думала об отце. Как я могу его подозревать? Своего отца, который все это время был самым близким мне человеком? Разве это не предательство? Впрочем, предательство мне не в диковинку, достаточно вспомнить Сергея. Я вспомнила о разговоре с Ильей, и страх вновь накатил тяжелой волной. Мне захотелось поскорее увидеть отца, чтобы эти подлые мысли меня оставили.

Папа был в своем кабинете, просматривал какие-то бумаги.

– Я звонил тебе несколько раз, – подняв голову, произнес он. – Где ты была?

– В больнице, – ответила я. – Сегодня какой-то тип стрелял в Глеба.

– Стрелял в Глеба? – переспросил отец, ничего, кроме удивления, в его голосе не звучало. – Да с какой стати?

– Следователь тоже хотел бы это знать.

– Он что, серьезно ранен?

– Говорят, кость не задета. Убийца попал в плечо.

– Убийца? – усмехнулся отец. – Хорош киллер.

– Что ты хочешь этим сказать? – растерялась я.

– По-моему, твой Глеб желает выглядеть в твоих глазах страдальцем. Вот и придумал…

– Папа, ты с ума сошел?

– Я тебя предупреждал, что он мерзавец. Он прекрасно знает, что я никогда не позволю своей дочери… Ну, вот, теперь ты чувствуешь себя обязанной быть возле постели умирающего. Хорошо хоть не додумался обвинить меня. А что? Неплохая идея.

– Папа, у Глеба и в мыслях не было ничего подобного. В него стреляли, он лежит в больнице, а ты… Как ты можешь?

– Я не допущу, чтобы какой-то мерзавец морочил голову моей дочери, – повысил он голос.

Я долго смотрела на него, потом сказала:

– Уверена, ты действуешь из лучших побуждений. Точно так же, как несколько лет назад.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился отец.

– Илья мне все рассказал, папа.

– Дурак, – в сердцах буркнул он. – Ну и чего он этим добился?

– Значит, это правда? Ты дал ему денег, чтобы он переспал со мной, а потом рассказал об этом Сергею?

– По-твоему, я должен был смотреть, как моя дочь идет на заклание, точно овца? Я должен был позволить искалечить тебе жизнь? И потом, моя милая, когда любят одного, не спят с другим. Так что нравится тебе это или нет, но я поступил правильно.

– Сергей погиб.

– Замолчи. Никто не ожидал от него такой глупости. И рассказывать ему о том, что произошло, я Илью не просил. Илья тебя любил, я это видел. И надеялся, что при благоприятном стечении обстоятельств он сможет отговорить тебя от безумной затеи. Ты засомневаешься и не станешь спешить со свадьбой. Но у него не хватило ни ума, ни терпения. Если бы он слушал меня, все были бы живы и счастливы.

– Надеюсь, ты в это веришь, – сказала я.

– Когда у тебя будут собственные дети, ты меня поймешь. И тебе станет стыдно за то, что сейчас происходит.

Я вышла из кабинета, слыша, как он досадливо чертыхается.

Несколько дней я пребывала в апатии, мир выглядел безрадостно, и как-то с трудом верилось, что он изменится к лучшему. Спасала меня только работа, привычная рутина не позволяла окончательно съехать с катушек. «Надо взять себя в руки», – каждое утро говорила я себе и морщилась от отвращения.

После работы я ехала к Глебу и сидела у него до тех пор, пока мне не указывали на дверь. С отцом мы практически не разговаривали. Я видела: он страдает, но что-либо изменить была попросту не в состоянии. Глеб о моем отце тоже предпочитал не говорить. Он вообще по большей части болтал о пустяках.

В пятницу, ближе к вечеру, он сбежал из больницы, заявив, что делать ему там нечего, ведь больным он себя не чувствует. В ответ на мои увещевания смеялся, но обещал, что ближайшие дни проведет дома, если я составлю ему компанию. Но еще раньше в моем кабинете появилась Сонька и заявила с порога:

– Нюся, я в совершенном расстройстве. Пашка пропал. В тот день, когда стреляли в Глеба, мы должны были встретиться. Но я была в таком состоянии, что даже не вспомнила о нем. И только на следующий день удивилась: чего это он не явился и даже не позвонил? А сегодня подумала: куда он делся?

– Найдется твой Пашка. В конце концов, позвони ему сама.

– Я звонила. Телефон выключен.

– Ну и радуйся. Не придется болтаться по улицам и сидеть в дешевых кафешках.

– А если с ним что-нибудь случилось?

– Что с ним могло случиться?

– Не знаю. Вдруг под машину попал. Он же экономит и пешком по городу носится.

– Типун тебе на язык. Соня, может, его хилый бюджет дал основательную трещину и он решил, что роскошные женщины не для него?

– Хочешь сказать, что он меня бросил? – хмыкнула подруга. – После того как я давилась гамбургерами? Нет, я совершенно не в состоянии поверить в такое. Приличные люди хотя бы врут по телефону, что отправляются в кругосветное плавание. Или покоряют Эверест. Нюся, он лежит где-нибудь без сознания, сам себя не помня. Уж поверь мне, я кое-что понимаю в людях, просто сбежать он не мог.

– Хорошо, давай поедем в общагу и убедимся, что Пашка твой жив и здоров.

В общежитии мы были через сорок минут и битый час потратили на общение с вахтером и прочими гражданами. Вахтер, заглянув в журнал, заявила, что Павел Кальянов в списках не значится. Бабка выглядела сущей мегерой, но Сонька смогла растопить лед ее сердца, рассказав душещипательную историю любви, на ходу сочиненную. Та сменила гнев на милость и доверительно сообщила:

– У нас тут кто только не обретается. Прописан один, живут двое, а то и пятеро. Ваш хоть как выглядит?

Сонька выдала словесный портрет любимого, бабка задумалась.

– У нас в основном грузины да молдаване. По этажам пройдите, может, кто и знает вашего Павла.

По этажам мы прошлись, но толку от этого не было. Большинство обитателей общаги отсутствовало: время рабочее. Те, что оказались дома, Павла Кальянова не знали. Один бойкий парень, которому Сонька зазывно улыбалась, развел бурную деятельность, еще раз пробежался по этажам и даже кому-то звонил по телефону. Но и он нас не порадовал. Пришлось покинуть общагу, так ничего не выяснив.

– Но ведь он здесь живет, ты сама его сюда привозила, Нюся. Как может быть, что его никто не знает?

– Ты же видела, что здесь творится, – пожала я плечами.

– Поехали в институт, – решительно сказала подруга.

На вечернем отделении студента Кальянова не оказалось. Так же как и на дневном. Сонька была мрачнее тучи, я пыталась ее утешить:

– Может, ты институт перепутала?

– Я точно помню, он говорил, что учится на строительном. Значит, здесь. Где еще есть строительный факультет?

– Узнать это не проблема. А что, если учится он в техникуме, а не в институте?

– Зачем тогда врал?

– Хотел произвести впечатление.

К обеду мы уже знали, что ни в одном учебном заведении от училища до университета Павла Кальянова нет. Правда, один Павел Кальянов все-таки нашелся, не студент, преподаватель, но Сонькина радость тут же была омрачена, Павел Сергеевич оказался преклонного возраста, следовательно, Сонькиным возлюбленным быть не мог.

– Нюся, я ничего не понимаю, – начала злиться Сонька. – Это что же получается, он все врал? А как же детский дом?

– Давай проверим детские дома, – сказала я и, взяв телефонный справочник, начала звонить. Человека по фамилии Кальянов там тоже не знали. Хотя к ним действительно приезжают молодые люди с подарками для детей, возможно, это один из них.

– Скажи на милость, ну зачем было врать? – вопила Сонька.

– Ты почему на него внимание в магазине обратила? – хмуро спросила я, начав кое-что соображать.

– Как почему? Он стянул твою тележку.

– Ничего подобного. Он произвел впечатление, когда сказал, что продукты для детского дома.

– Ну?

– Соня, он хороший психолог. У тебя ценные вещи из квартиры не пропали?

Мы помчались к Соньке, по дороге она здорово нервничала, то и дело набирала номер Пашки, но его мобильный по-прежнему был отключен. К тому моменту, когда мы оказались возле ее дома, Сонька готова была к чему угодно, например, увидеть в родной квартире лишь голые стены. Влетела в жилище, как фурия, тревожно осмотрелась. На первый взгляд в квартире изменений не произошло, все вещи были на своих местах. Сонька полезла в шкаф, где хранила золото и наличность, и вздохнула с облегчением. И деньги, и любимые побрякушки остались в неприкосновенности. Меня, признаться, это удивило.

– Так какого черта он врал? – возмущенно спросила Сонька. Я пожала плечами:

– Надеюсь, твой Пашка все объяснит, когда найдется. А ты уверена, что его фамилия Кальянов?

– Конечно, уверена.

– Но документов ты не видела?

– Нюся, какие документы? Я же не могу у человека паспорт спрашивать.

Оставив Соньку ломать голову, с какой стати Пашке понадобилось врать и куда он вообще делся, я поехала к Глебу, потому что в разгар наших поисков он позвонил и сообщил, что сбежал из больницы. Его поступок казался мне абсолютно безответственным, вот я и спешила к нему, чтобы высказать все, что думаю по этому поводу.

Занятая составлением пламенной речи, я едва не проскочила на красный сигнал светофора, но успела-таки затормозить. Впереди маячил сотрудник ГИБДД, и я только головой покачала, злясь на себя за невнимательность. Рядом остановилась машина, я повернула голову и увидела Ольгу Леонидовну. На меня она внимания не обратила, сидела с хмурым видом, глядя вперед, и постукивала ладонью по рулю, словно в нетерпении. Когда загорелся зеленый свет, она рванула с места, обогнав меня, я пристроилась за ней. Дамочка уже давно очень меня занимала, и ее неожиданное появление возымело неожиданный эффект: я последовала за ней, без особой цели и не строя никаких планов, но держалась на некотором расстоянии, боясь упустить ее из вида. Ехать за ней оказалось не так легко. Водителем она была рисковым, отчаянно нарушала правила и явно куда-то спешила.

Мы выехали на проспект, потом на улицу Кирова и покатили в спальный район. На Красной Горке Ольга свернула и вскоре затормозила возле двухэтажного дома, чудом сохранившегося среди огромных многоэтажек. Чтобы не привлекать к себе внимание, я проехала чуть дальше, бросила машину в переулке и пешком вернулась к дому, возле которого все еще стоял «Лексус» Ольги. Я видела, как она вошла в подъезд, и теперь, стоя на углу дома, пыталась понять, зачем я затеяла слежку.

От нечего делать я разглядывала дом. Был он старым, обшарпанным, дверь в единственный подъезд распахнута настежь. Не спеша я прошла мимо, убедилась, что подъезд соответствует общему виду дома: деревянные ступени давно не красили, штукатурка обваливается. Маловероятно, что Ольга здесь живет. Жилище для такой женщины совершенно неподходящее. Значит, она к кому-то приехала. Кто из ее друзей мог жить в таком доме?

Пока я гадала, Ольга вышла из подъезда, набирая номер на мобильном. Это меня и спасло, женщина не обратила на меня внимания, я успела юркнуть за угол дома, откуда и вела наблюдение.

– Где тебя носит? – спросила она сердито. – Я возле твоего дома. Ты забыл, что мне обещал? Нет, не завтра, а сегодня…

Дальше я уже ничего услышать не могла, потому что Ольга села в машину. Через минуту она уехала, а я пыталась решить, что делать. Попробовать ее догнать? Или попытаться выяснить, к кому она приезжала? Потоптавшись на месте, я пошла к подъезду. Судя по словам Ольги, хозяина квартиры она не застала.

Войдя в подъезд, я огляделась. Восемь квартир. Четыре на первом и столько же на втором этаже. Я подошла к двери, что была ближайшей к лестнице, и надавила на кнопку звонка. Тишина. Пожав плечами, я переместилась к следующей двери. На этот раз открыли быстро. На пороге стояла женщина лет сорока, в брючках в обтяжку и короткой футболке, дама оперлась о дверной косяк, я, взглянув на нее, поняла: сохранять равновесие ей довольно трудно из-за обильных возлияний. В общем, если она и не пьяна в стельку, то близка к этому.

– Чего надо? – спросила она.

– Вы не обращали внимание на женщину в вашем подъезде, красивая, длинные темные волосы, приезжает на «Лексусе».

– Красивая? – хмыкнула дама. – Змея подколодная.

– Так вы ее знаете? – обрадовалась я.

– Нужна она мне больно. Таскается сюда. Вон, в соседнюю квартиру, – кивком она указала как раз на ту, в которую за минуту до этого я звонила. – Парень здесь живет, к нему она и ездит.

– А как зовут парня?

– Не знакомились. Он снимает квартиру. Раньше тут Сайкины жили, этих я знала. Но Лешка помер, а Надька другого нашла. И тю-тю… уехала к хахалю. Квартиру сдает. У нее спроси. Хочешь, телефон дам?

– Буду вам очень благодарна, – промямлила я, радуясь, что женщина пребывает в таком состоянии, что ей даже в голову не пришло поинтересоваться, с какой стати я задаю все эти вопросы. Через минуту я получила клочок газеты, на котором был записан номер мобильного, под ним имя «Надька». – Спасибо, – кивнула я.

– Пожалуйста. Выпить хочешь?

– Что? – растерялась я.

– Водки, говорю, хочешь?

– Нет, спасибо.

– Ну и ладно. А я вот пью. Любовь у меня, знаешь… была и того… нет. Все мужики сволочи, поняла?

– Конечно.

– Вот. Никому нельзя верить, а так хочется… может, все-таки выпьешь?

– Я бы с удовольствием, но мне на работу, – попятилась я.

– Ну что ж, давай. – Она махнула рукой и дверь закрыла. А я чуть задержалась у соседней квартиры. Звонить хозяйке или нет? Как я ей объясню, почему меня интересует, кому она сдает квартиру? Кстати, а почему? Почему меня это так заинтересовало? Молодой человек, к которому наведывается Ольга, может быть просто ее знакомым.

Я вышла из подъезда и направилась к машине, прошла всего несколько метров, и тут кто-то взял меня за локоть. Вздрогнув от неожиданности, я повернула голову и рядом с собой увидела Мигеля. Если бы не его роскошная улыбка, вряд ли бы я его узнала. Против обыкновения на нем были линялые джинсы и свитер под горло, кепка с длинным козырьком, закрывавшим половину лица, и темные очки.

– Это ты? – довольно глупо поинтересовалась я.

– Я, радость моя, конечно, я.

– Что ты здесь делаешь?

– То же самое, что и ты.

– В каком смысле?

– Иду по улице.

– Что, вот так просто идешь?

– А как еще? Ладно, ты узнала, в какой квартире она была?

– Ты следишь за Ольгой? – сообразила я.

– Это ты за ней следишь.

– Ничего подобного. Я просто… слушай, почему ты до сих пор в городе? Тебя же ищут?

– Как я мог уехать, не вернув тебе вещи? – удивился он. – К тому же я влюблен, а за границей скука смертная, вот я туда и не спешу. Так ты узнала, в какой квартире она была?

– В первой.

– Хозяин отсутствует? Может, заглянем в квартирку, вдруг найдем что-нибудь интересное?

– Заглянем? – не поняла я.

– Ну, да, – пожал Мигель плечами.

– Ты что, спятил, – начала я с возмущением, но тут же нахмурилась и спросила о другом: – А если он вернется?

– Дадим ему по башке.

– Идиот.

– Так заглянем или нет?

– Я боюсь.

– Тогда жди здесь, я один схожу.

– Нет уж, лучше вместе пойдем. Но если он и вправду вернется…

– Я что-нибудь придумаю, – засмеялся Мигель.

Поражаясь своей глупости, я вместе с ним вошла в подъезд.

– На улицу поглядывай, – шепнул он.

Я замерла на верхней ступеньке и уставилась на улицу, Мигель за моей спиной возился с дверью. Она с легким скрипом открылась, Мигель сказал:

– Заходи. – Я жалобно вздохнула и поспешно вошла в прихожую. Он закрыл дверь и запер ее на щеколду. – Видишь, как все просто. Пока он возится с замком, мы вылезем в окно.

– А если он сразу позвонит в милицию?

– Не трать времени на разговоры, – подмигнул Мигель.

Квартира оказалась однокомнатной, бумажные обои в сальных пятнах, в кухне, кроме плиты, стола, двух табуреток и навесного шкафчика, ничего нет. В шкафу посуда, на столе банка кофе и коробка с сахаром. В комнате на первый взгляд тоже ничего интересного. Старенькая мебель, постельное белье, свернутое рулоном.

Я заглянула в шифоньер, на двух полках белье, свитер и две футболки. Открыла вторую створку, там вообще было пусто. Такое впечатление, что здесь никто не живет. По крайней мере, мало что указывает на присутствие квартиранта. Ни телевизора, ни холодильника, ни прочих полезных вещей.

Мигель оглядывался с усмешкой, как будто находил во всем этом нечто забавное. Мне очень захотелось бежать отсюда сломя голову.

– Идем, – зашептала я. Он продолжал внимательно осматриваться.

– Ну и берлога, – сказал со смешком, с этим я охотно согласилась. Его чем-то заинтересовал плинтус, а я обратила внимание на фотографию в рамке, она стояла на тумбочке возле дивана. На фотографии был изображен худой подросток, которого обнимала за плечи женщина лет тридцати. Мальчик без улыбки смотрел в объектив, а женщина широко улыбалась. И у нее, и у мальчика были светлые волосы, я решила, что это мать с сыном, хотя на этом сходство и заканчивалось. Женщина была красива, а мальчик – лопоухий, длинношеий, больше напоминал гадкого утенка. Мигель подошел сзади и взглянул на фотографию.

– Кого-нибудь напоминает? – спросил он.

– Не знаю. А тебе?

– Нет.

Если бы он не задал этот вопрос, вряд ли я стала бы разглядывать мальчишку столь пристально. И чем дольше я на него смотрела, тем больше крепла уверенность: он в самом деле кого-то мне напоминает. Но стоять и гадать кого было неосмотрительно, ведь мы вломились в чужую квартиру. Я достала мобильный и пересняла фотографию, решив, что с подростком разберусь позднее.

Мигель ушел в ванную и разглядывал там плитку на полу и стенах, даже руками ее пощупал. Более глупого занятия я и вообразить не могла. Желание покинуть квартиру с каждой секундой крепло, и я зашипела:

– Уходим.

– Не нервничай, – улыбнулся Мигель. – Парень здесь вряд ли станет хранить что-то важное, – пожал он плечами. – А жаль.

Он направился к двери, я припустилась за ним. «Вот сейчас столкнемся с хозяином нос к носу», – некстати подумала я. Мигель открыл дверь, и я не помню, как оказалась в подъезде, сбежала по трем ступенькам и едва не рухнула в обморок. Прямо напротив подъезда стояла милицейская машина. Мигель подхватил меня под руку и довольно громко сказал:

– Идем, а то опоздаем.

«Куда?» – мысленно удивилась я, но вслух спрашивать не стала.

Мы вышли из подъезда и направились к переулку, двое милиционеров, сидевших в машине, на это никак не отреагировали. Боясь поверить в свое счастье, я прошептала:

– Они не за нами?

– Надеюсь, что нет. Но все равно лучше оказаться от них подальше.

Рядом с моей машиной стоял видавший виды «Форд». Я очень удивилась, поняв, что Мигель приехал на нем. Впрочем, чему удивляться, его ведь милиция ищет, так что щеголять в дорогих костюмах и раскатывать на шикарных тачках, пожалуй, неразумно.

– Держи, – сказал Мигель, сунув мне в руки пакет.

– Что это?

– Вещи твоего отца. Ты что, забыла? У меня вопрос, детка. Где твоя охрана?

– Зачем мне охрана?

– А зачем она была нужна тебе раньше?

– Отстань от меня.

– Знаешь, ты меня расстроила. Теперь ломай голову, что ты затеяла, а главное, во что успела вляпаться. Не расскажешь по-дружески?

– Нечего мне рассказывать, особенно тебе.

– Может, мне твоему отцу позвонить? Он посадит тебя под замок, а у меня одной головной болью будет меньше.

– Только попробуй.

– Ладно, садись в машину, – вздохнул он.

Я и сама собиралась, но Мигель удержал меня, обнял за плечи и поцеловал.

– Не смей, – зашипела я. Он удивился.

– Извини, не смог удержаться.

– Когда ты наконец уберешься из города? – буркнула я, устраиваясь в машине.

– Как же я тебя без присмотра оставлю, – усмехнулся он.

Я поспешно тронулась с места, Мигель помахал мне рукой и дурашливо поклонился.

Глеб открыл дверь и сразу же заключил меня в объятия, шепнув:

– Я соскучился.

Я только головой покачала:

– Взрослый человек, а ведешь себя как мальчишка.

– Потому что хочу тебя?

– Потому что из больницы сбежал.

– Я совершенно здоров, ты сама в этом сможешь убедиться.

Он взял меня за руку и потащил в спальню. На смертельно больного он и впрямь не походил, и я решила получать удовольствие, а не читать ему нотации.

До двенадцати я пробыла у него, а в полночь, несмотря на его протесты, засобиралась домой.

– Завтра суббота, я приеду к тебе с самого утра.

– Я бы предпочел, чтобы ты не уезжала, – вздохнул он. – Я провожу тебя.

– До машины?

– Лучше до дома. Назад вернусь на такси.

– Плохая идея. Уверяю тебя, я способна добраться сама. Спокойной ночи, – я поцеловала его и вышла из квартиры.

Моя машина стояла неподалеку от дома Глеба, я уже подошла к ней и достала ключи из сумочки, когда рядом материализовался какой-то тип и сказал нараспев:

– А вот и наша красавица.

Только я собралась посоветовать ему убираться к черту, как к нему присоединился еще один. Этого я узнала сразу и затосковала.

– Ну что, детка, прокатимся? – спросил Витя.

Я огляделась и с прискорбием констатировала: улица пуста и на помощь надеяться не приходится. В памятный вечер гибели Эсмеральды Витя уже пытался увезти нас с Сонькой и вел себя очень нервно. Он и сегодня церемониться не стал. Сгреб меня за плечи и впихнул в подъехавший джип. Впереди рядом с водителем сидел очкарик.

«Ну вот, вся компания в сборе», – невесело подумала я и попыталась собрать остатки мужества, которых было совсем немного.

– В чем дело? – спросила я как можно спокойнее.

– Заткнись, – ответил очкарик, не поворачивая головы, и я сочла за благо замолчать.

Ситуация хуже не придумаешь. Четверо мужиков, я на заднем сиденье, с двух сторон головорезы с жуткими физиономиями, один из которых явный псих. Зачем я им понадобилась? Пока я гадала, что меня ожидает, машина петляла в лабиринтах старого города. То, что город мы не покинули, слегка меня воодушевило.

– Вас как зовут? – повернулась я к тому, что сидел справа.

Он вроде бы удивился:

– Чего?

– Как вас зовут? Должна же я как-то к вам обращаться.

– Попозже познакомимся, – заверил он. А я попыталась вспомнить имя очкарика. Безрезультатно. Я-то думала, мы больше не увидимся, и не пыталась хранить его в памяти, оказалось, напрасно.

Между тем, изрядно попетляв по переулкам, машина остановилась возле ничем не примечательного одноэтажного дома с довольно высоким забором, и мы въехали в узкий дворик. Здоровенный джип с трудом в нем разместился. Все четыре дверцы разом распахнулись, Витя вышел из машины первым и выволок меня.

Мы вошли в дом, двое парней остались в первой комнате, где, кроме нескольких стульев, ничего не было, а мы отправились дальше. Судя по всему, это был офис, либо недавно оставленный за ненадобностью, либо еще не обжитой. Вокруг какие-то ящики, сдвинутые к стенам столы и прочий хлам. В конце концов мы оказались в небольшой комнате без окон, где тоже, кроме стульев, ничего не было. Очкарик придвинул стул и устроился на нем. Мне присесть никто не предложил. Витя нависал надо мной, поглядывая с вожделением, в том смысле, что у него просто кулаки чесались, так не терпелось пустить их в ход. Мое беспокойство набирало обороты и переходило в тихий ужас.

– Может быть, вы все-таки объясните, – отчаянно начала я.

– Я тебе что говорил? – произнес очкарик. – Появится Мигель, позвони. Ты позвонила?

– Так ведь он не появился, – удивилась я.

– Витя, врежь-ка ей для начала.

Витя радостно хмыкнул, а я завопила:

– Не надо!

– Ты думаешь, я пошутил? – спросил очкарик.

Если честно, я так не думала. И поспешно покачала головой. Витя поглядывал на очкарика с сомнением, видно, ждал повторной команды врезать. Я очень надеялась, что ее не будет, но прекрасно понимала, что это вопрос времени. Следовательно, надо придумать план своего спасения, причем в рекордно короткий срок. В голове от страха образовалась пустота, оттого я и заревела.

– Ты со слезами подожди, – еще больше разозлился очкарик. – Где Мигель?

– Я не знаю, – заревела я еще отчаянней. – Я правда не знаю. Сами подумайте, откуда мне знать?

– Вы ведь успели подружиться, верно?

– Подружиться? Да с чего вы взяли?

– С того, сучка, – рявкнул Витя, – что ты с ним сегодня обнималась у меня на глазах!

«Это я зря», – чуть не брякнула я. Выходит, он видел нас сегодня возле дома на Луганской. Почему бы ему тогда и не прихватить Мигеля, если он им так нужен? Само собой, задавать этот вопрос я не стала, сосредоточившись на собственной безопасности. Ответ пришел сам, потому что я вспомнила про милицейскую машину, которая стояла по соседству. На глазах стражей порядка затевать военные действия они не рискнули, Мигель благополучно ушел, и эти олухи его потеряли. А теперь виноватых ищут и нашли меня. Большое им за это спасибо. Конечно, здорово, что сейчас мне все более-менее понятно, но проблемы это не решает. Как мне избавиться от этих типов, сохранив жизнь и здоровье?

– Я не ожидала его там увидеть, – убедительно начала я. – И очень испугалась.

– Не похоже.

– Я просто вида не показывала, но испугалась. А тут еще вы.

– У меня нет времени болтать с тобой, – заявил очкарик. – Ты знаешь, где он, или знаешь, как с ним связаться.

– Честное слово… – залепетала я, косясь на Витю, очкарик ему кивнул, и тот злобно зашипел:

– Говори, где он, иначе возьму тебя за крашеные патлы и размажу по стенке.

Пока я испуганно пятилась, он схватил меня за волосы и так дернул, что я взвыла, а этот гад отвесил мне пощечину.

– Послушайте, он ведь не дурак рассказывать мне, где прячется. Ведь ясно, что я сразу же все расскажу, как только спрашивать начнете.

– Пока ничего толкового ты не сказала, – злился очкарик. – В последний раз спрашиваю: где Мигель?

– Да здесь я, здесь, – услышала я знакомый голос и замерла от неожиданности.

Надо сказать, очень занятые, я – мыслями о своем спасении, очкарик с Витей – угрозами, мы совершенно не обратили внимания на то, что дверь в комнату уже некоторое время открыта. Мигель стоял на пороге и ухмылялся, причем я бы на месте парней при виде его ухмылки забеспокоилась. Впрочем, кроме ухмылки, было еще кое-что: в руках он держал пистолет, направленный на очкарика. Судя по всему, тот не сомневался, что Мигель пустит его в ход, и здоровяк тоже. Очкарик заметно побледнел, Витя сделал шаг ко мне, видно лелея надежду, что я стану живым щитом. Сообразив, в чем дело, я резко отпрыгнула, а Мигель сказал:

– Держись от девушки подальше, не то пристрелю.

– Ты и так пристрелишь, – с трудом произнес очкарик.

– Может, и нет. Там посмотрим. – И тут грохнул выстрел. Очкарик заорал, потому что Мигель ранил его в ногу. – Это я нечаянно, – заявил он. – Вдвоем вы мне без надобности, так что определяйтесь побыстрей, кто из вас желает ответить на мои вопросы.

– Чего ты хочешь? – завопил очкарик, а Витю слегка шатнуло, он, похоже, сообразил, кто здесь будет лишним.

И тут я сделала то, о чем страстно мечтала все это время. Подхватила стул и огрела им Витю. Тот этого не ожидал и рухнул, а Мигель сказал укоризненно:

– Не надо падать передо мной на колени. – Потом повернулся ко мне и поинтересовался: – Стул не очень тяжелый? Не хочется, чтобы ты надорвалась, милая.

– Он обозвал меня сукой. Это еще куда ни шло, но он назвал мои волосы крашеными патлами.

– Он что, спятил? – ужаснулся Мигель. – Да за такое убивать надо. А теперь, когда твой гнев немного остыл, будь добра, подожди в соседней комнате. Если будет шумно, прикрой ушки ручками, сюда не заглядывай. Мне надо поговорить с ребятами. Много времени это не займет.

Я вышла из комнаты, но в соседней задерживаться не собиралась. Естественным моим желанием было убраться подальше отсюда. Путаясь в лабиринте комнат, я неслась к выходу, пока не вспомнила, что где-то здесь обретаются еще двое типов, и стала продвигаться вперед с величайшей осторожностью. Вскоре достигла входной двери. Она оказалась запертой на ключ, ключ отсутствовал.

– Что же делать? – пробормотала я. На окнах решетки, дверь заперта. Я толкнула дверь в соседнюю комнату и увидела на полу что-то темное. Включила свет и едва не заорала. На полу ничком лежал парень, неловко подогнув под себя ногу. – Боже! – простонала я и поспешно выключила свет, а потом и из комнаты выскочила, сползла по стенке на пол, твердо решив лишиться сознания. И тут услышала крик, такой отчаянный, что у меня мороз пошел по коже. Крик перешел в поскуливание, я вновь заметалась по комнатам в поисках выхода. Но его не оказалось. Кончилось тем, что мне с самого начала советовал Мигель. Я заткнула уши. Когда я через какое-то время подняла голову с колен и убрала руки от ушей, в доме было тихо. Приоткрыв соседнюю дверь, я увидела Мигеля. Он стоял возле раковины и мыл руки. Я стиснула рот ладонью, боясь, что меня вырвет.

– Ты в самом деле псих, – пробормотала я.

– Периодически приходится соответствовать репутации, иначе совсем обнаглеют. Это мужские игры, деточка, не забивай себе голову.

– Да ты хоть понимаешь…

– Кто его стулом треснул? – засмеялся Мигель.

– Но я же стулом… и голова у него крепкая.

– На самом деле они меня здорово разозлили. Не стоило им тебя трогать. У нас возникли спорные вопросы, их и надо было решать, при чем здесь ты, скажи на милость?

– Я не хочу тебя видеть, – заявила я. – Немедленно выпусти меня отсюда.

– Идем, – кивнул Мигель, потряхивая руками, чтобы с них стекла вода.

Мы направились к входной двери.

– Не забудь свою сумку, – сказал Мигель, достав ключ из кармана брюк. – Вон она на подоконнике.

В самом деле, сумка стояла там, у меня ее отобрали еще в машине. Я схватила сумку, выскочила на улицу и едва не споткнулась. На ступеньках, раздвинув ноги, лежал еще один труп.

– Да что же это… – начала я.

– Осторожней, – наставительно изрек Мигель. – Куда ты так несешься? Дай-ка мне свой мобильный.

– Зачем?

– На всякий случай. Неизвестно, что тебе в голову придет. Мне здесь прибраться надо. – Выпустив меня через калитку, он протянул мне ключи. – В переулке стоит светлая «Хонда», жди там. И без фокусов.

Я побрела в переулок, путаясь в ногах и мыслях. «Хонда» действительно стояла, я устроилась на заднем сиденье, удивляясь, зачем я это делаю. Тут что-то грохнуло, и небо возле дома, где я недавно была, осветила яркая вспышка, а через минуту появился Мигель.

– Что это было? – я перешла на шепот, Мигель тем временем успел занять водительское кресло.

– Машина взорвалась. А в доме пожар. Сейчас народ набежит.

– Ты хочешь сжечь дом? – опешила я.

– Конечно, хочу. Там же отпечатков, как грязи. Нужна мне морока с ментами.

Мы стремительно удалялись от дома, меня стало трясти.

– Испугалась? – заботливо спросил Мигель, поворачиваясь ко мне.

– Тебя гораздо больше, чем их.

– Я думал, мы друзья.

– С чего ты взял?

– Слушай, почему ты до сих пор в меня не влюбилась? Это даже обидно.

– Я вообще влюбляться не охотница.

– А как же парень, с которым ты спишь?

– Откуда тебе знать, что я с ним сплю?

– Если девушка гостит у мужчины до двух часов ночи, свет горит только в кухне да настольная лампа в спальне…

– Так ты окна разглядывал?

– Я исходил слюной, если тебе интересно.

– На такой случай держи при себе порнографический журнал.

– Дельный совет. Ладно, я никуда не спешу, посмотрим, что будет дальше. А что касается наших друзей в доме… Я ведь не учу тебя, как вести дела в твоей конторе. Вот и ты не лезь.

– Витю жалко, – чуть не плача, сказала я. – Он же просто идиот.

– Дурочка, – покачал головой Мигель. – Держи свой мобильный.

– Как ты здесь оказался? – немного успокаиваясь, спросила я.

– Не трудно догадаться. Когда мы с тобой простились, за мной увязались шустрые ребята. Я от них ушел и поспешил тебя найти. Увидел машину возле дома твоего любовника и очень обрадовался.

– Значит, ты все это время за мной следил?

– Приглядывал. Твоя охрана бока отлеживает, вот и приходится за них работать. Я был уверен, что ты останешься у своего парня до утра, и малость расслабился. Оттого чуть не прозевал момент, когда они тебя прихватили, и не успел вмешаться. Пришлось двигать следом и ждать удобного случая. Ну вот, твоя машина, – притормозив, обрадовал меня он. Я схватила сумку и поспешила выйти. – Я тебя провожу! – крикнул мне Мигель вдогонку.

– Чтоб ты провалился, – буркнула я себе под нос.

Я ехала домой, Мигель плелся сзади. Я достала мобильный из сумки и вертела его в руке. Надо звонить в милицию. Перевела взгляд на зеркало. Позвоню и назову номер «Хонды» или, еще проще, назову свой адрес, возле моего дома они и будут его ждать. Такому психопату, как он, место в тюрьме. Одна улица сменяла другую, а я так и не позвонила.

Впереди показался мой дом, и стало ясно: я не буду звонить. Мигель пришел меня выручать, хотя мог бы и не вмешиваться… И вовсе не за мной он пришел, он хотел что-то узнать. Скорее всего, так. Но если все-таки за мной? Если бы он не рассказал мне о той девушке, я бы позвонила в милицию. А теперь я думаю: он хотел меня спасти, сделать то, что должен был сделать много лет назад. Его мать права, в нем действительно уживаются два разных человека. Жаль, что их нельзя держать врозь, и если я отправлю в тюрьму одного, там неизбежно окажется и другой. Он спас меня, и я не стану сдавать его. Будем считать, что мы квиты. Очень хочется верить, что на этом все и закончится.

Поднимаясь на второй этаж, я услышала голос отца:

– Аня, это ты вернулась?

– Да, папа. Не беспокойся.

Прошла в свою комнату и первым делом наревелась досыта. Голова разболелась, зато на душе полегчало. О том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи, я знала, что не усну. Достала из сумки мобильный и, соединив его с компьютером, распечатала фотографию, которую сделала в квартире. Потом долго ее разглядывала.

Очень захотелось сразу же отправиться к Соньке или хотя бы позвонить. Я с трудом отговорила себя от этой затеи. Зато в девять утра уже стояла на пороге Сонькиной квартиры. Подружка удивилась раннему визиту.

– Ты что в такую рань? – Я сунула ей под нос фотографию. Она несколько минут ее разглядывала, потом буркнула: – Так это же Пашка.

– Уверена?

– Конечно. Только здесь ему лет тринадцать. Где ты ее взяла?

– Вчера Ольга заезжала на одну квартиру. Квартира съемная. Живет там молодой парень. Его я не видела, зато нашла там эту фотографию.

– А как ты в квартиру попала? – растерялась Сонька.

– В форточку влезла, – соврала я, чтобы не рассказывать о Мигеле.

– Ты что, спятила? Почему меня не позвала?

– Соня, ты в своем уме?

– А ты? Она лазит в форточку, а я даже ничего не знаю. Хороша подруга. Подожди, это что получается? Пашка знаком с Ольгой Леонидовной?

– Выходит, так.

– Немедленно едем к этому мерзавцу. Я ему устрою…

– Что ты ему скажешь? – попыталась я умерить ее пыл.

– То и скажу: куда ж ты, любимый, подевался?

– Я серьезно.

– По дороге придумаю. Едем.

Что Сонька придумала по дороге, я так и не узнала. Дверь первой квартиры нам никто не открыл. Я достала клочок газеты с номером телефона хозяйки, решив, что другого способа узнать, куда делся Пашка, просто нет.

Женский голос звучал утомленно:

– Слушаю.

– Я по поводу вашего квартиранта, Павла. Вы ведь сдаете квартиру?

– Ну, сдавала. Вчера вечером жилец съехал, ключи привез. Только его Эдик зовут.

– Эдик? А фамилия?

– Сейчас посмотрю, у меня записано… Туров, Эдуард Матвеевич. А чего случилось-то?

– Он мне денег должен, – ответила я, не желая пускаться в объяснения.

– Ну, не знаю, где вы его теперь искать будете.

– А где он работает?

– Не говорил. Да я и не спрашивала. Он заплатил вперед за полгода, прожил только пять месяцев. – Женщина повесила трубку.

– Это что ж такое, – всплеснула Сонька руками. – Про учебу врал, про то, где живет, тоже, а теперь еще и имя не его. Нюся, может, с квартирой мы чего-то напутали? Надо с Ольгой поговорить.

– Сомневаюсь, что она будет с нами откровенничать. Сможешь на такси домой добраться?

– А ты куда?

– К Глебу. Без его помощи мы не обойдемся.

Глеб встретил меня улыбкой и букетом цветов, держа его в руке, он и открыл дверь. Правда, от букета поспешил избавиться и заключил меня в объятия. Но потом, взглянув на меня, нахмурился:

– Аня, что случилось?

– Я могу тебе доверять? – в свою очередь спросила я.

– Разумеется. Так что случилось?

Мы прошли в гостиную, и, устроившись на диване рядом с Глебом, я рассказала ему все, что узнала сама с момента убийства Эсмеральды. Он слушал и мрачнел на глазах. Потом взял телефон и минут пять разговаривал с каким-то Сергеем. Попросил его встретиться с Надеждой, у которой Павел снимал квартиру по известному адресу, и узнать по возможности все о ее недавнем жильце.

– Ему понадобится время, – возвращаясь ко мне, сказал Глеб, поразмышлял о чем-то и спросил: – Ты уверена, что все эти события имеют отношение к твоему отцу?

– А у тебя есть сомнения? – усмехнулась я.

– Допустим, ты права. И все же… это мало похоже на происки конкурентов. Скорее… скорее личная месть.

Я достала распечатанную фотографию и протянула ему. Глеб взглянул на снимок, выражение его лица вдруг изменилось, и, когда он перевел на меня взгляд, в нем было нечто большее, чем беспокойство.

– Это… – начал он, а я пояснила:

– Тот самый Павел, который вовсе не Павел, а Эдик.

– А женщина? – спросил Глеб хрипло.

– Женщина? – удивилась я. – Наверное, его мать. Кто же еще?

– То есть ты не знаешь эту женщину?

– Меня интересует Павел. Эсмеральда была уверена, что моему отцу угрожает опасность, она якобы случайно познакомилась с частным детективом и поручила ему в чем-то разобраться. Будь он настоящим детективом, сейчас, скорее всего, давал бы показания в милиции. Но он там не появился. Само знакомство с ним выглядит довольно подозрительно. После того что мы узнали о Павле, у меня нет сомнений в том, что и наша встреча отнюдь не случайна, а произошла она после того, как мы проявили интерес к Ольге Леонидовне. Павел обаял Соньку, она разболтала ему о нашем расследовании, а он, хотя вроде бы особого интереса не проявлял, вопросы все-таки задал. Потом оказалось, что они хорошо знакомы с Ольгой. У нас странные несчастные случаи и убийство девушки, которую эти случаи тоже интересовали. Я почти уверена: парень, что расспрашивал девчонок из «Карусели», Павел и есть. Жаль, что нет другой фотографии, на этой они могут его не узнать. Мне самой понадобилось время… Илья видел детектива, и, по его словам, он скорее напоминал студента, девушки из «Карусели» тоже описывают его как молодого, интеллигентного вида парня. Павел ловко водил Эсмеральду за нос, но она, должно быть, что-то заподозрила, или они решили, что она стала для них опасна, и девушка погибла. Эсмеральда намекала на заговор против моего отца, и речь шла о некой женщине.

– У которой с твоим отцом личные счеты? – закончил Глеб.

– Личные или нет, не знаю.

– Я уже сказал, на происки конкурентов это не похоже. Ты считаешь, что эта женщина – Ольга Леонидовна?

– Нам надо найти Пашку, – вздохнула я.

– Аня, – быстро начал Глеб, словно собравшись с силами, но его порыв вдруг сменила неуверенность. – Что ж, попробуем.

– Понятия не имею, что общего у Ольги Леонидовны с моим отцом, – продолжала я размышлять вслух. – Но что-то должно быть… или я ошибаюсь, и речь идет о другой женщине.

– Вряд ли ошибаешься, – пробормотал Глеб. Он был задумчив и как будто что-то пытался решить для себя. Решение по некой причине давалось ему с трудом. – Она знакома с компаньоном твоего отца?

– Он назвал ее милейшей женщиной.

Глеб нахмурился, закурил и стал чересчур пристально разглядывать стену напротив.

– Есть идеи? – проявила я интерес.

– Аня, – вновь начал он и опять смешался. – Идей сколько угодно и ни одной стоящей. Ты права, этого Павла необходимо найти.

– Можно попытаться поговорить с Ольгой Леонидовной.

– Если она замешана в этом деле, разговор ничего не даст. Мы только спугнем ее. Парень затаится, и найти его станет еще труднее.

– Тогда попробую поговорить с отцом. Если он знает эту женщину… – Я не успела закончить свою мысль: зазвонил мобильный.

– Чем занимаешься? – спросил папа, голос его звучал как-то неуверенно.

– Мы с Сонькой пытаемся разыскать ее парня.

– Что значит «разыскать»?

– Он не отвечает на звонки, и Сонька нервничает. Скажи, пожалуйста, ты знаком с некой Ольгой Леонидовной, красивой женщиной лет тридцати пяти?

– Нет, – подумав, ответил отец.

– Кажется, она хозяйка ресторана «Лебедь».

– А-а… Николай Иванович что-то мне говорил.

– Правдин ее хорошо знает?

– Мне трудно ответить на твой вопрос. Если хочешь, я ему позвоню. Что, собственно, тебя интересует?

«Меня интересует, есть ли у нее повод делать тебе пакости», – очень хотелось ответить мне, но я, конечно, промолчала.

– Нет-нет, папа. Звонить не нужно.

– Отец с ней даже незнаком, – пожала я плечами. Глеб вроде бы не обратил внимания на мои слова, по-прежнему погруженный в свои мысли.

Наконец позвонил Сергей. За те несколько часов, в течение которых мы с Глебом строили предположения, он многое успел. Например, встретился с хозяйкой. Та рассказала ему то же, что и нам. Паспорт жильца она видела и списала данные, которыми охотно поделилась. Туров Эдуард Матвеевич был зарегистрирован по адресу: Мещерская, д. 8а. Сергей отправился туда и застал хозяина дома. Сильно пьющий мужчина лет тридцати очень удивился его приходу и не мог взять в толк, чего от него хотят. То, что он якобы снимал квартиру, вызвало у него еще большее недоумение и даже гнев. Дом на Мещерской принадлежит ему, он получил его в наследство от матери. Так что снимать квартиру ему бы и в голову не пришло. Тогда Сергей поинтересовался, не давал ли он кому-то из знакомых свой паспорт. Эдуард это категорически отрицал, но паспорт найти не смог. Сергей сделал фотографию на мобильный телефон и переслал ее нам. Взглянув на опухшую физиономию Турова, я убедилась: он вовсе не тот, кого мы ищем. Хотя отдаленное сходство есть. Как раз такое, чтобы не вызвать вопросов у хозяйки квартиры, которая, получив деньги за полгода вперед, на радостях фотографию в паспорте не особо разглядывала.

– Все ясно, – кивнул Глеб. – Он снял квартиру по чужому паспорту, украв его у случайного пьянчуги.

– Черт, как же его найти?

– По-моему, у нас только один выход: поговорить с Ольгой.

– Ты сам сказал, что это ничего не даст.

– Тогда устроим за ней слежку, может, выведет нас на этого Павла. Пожалуй, ничего другого не остается.

– А если он не только оставил квартиру, но и город? Следя за Ольгой, мы можем узнать, какова ее роль во всех этих событиях. Но если я ошибаюсь и она совсем не та женщина, мы лишь напрасно потеряем время. Я вот что подумала, – произнесла я. – Он рассказал нам о детском доме, скорее всего, только для того, чтобы вызвать доверие… но…

– Но? – переспросил Глеб.

– Привлечь к себе внимание можно разными способами. Например, спасти девушку от хулиганов, – улыбнулась я, Глеб тоже улыбнулся, но как-то невесело.

– Ты хочешь сказать, что его действительно может что-то связывать с детскими домами?

– Почему бы и нет?

– Моя фирма уже два года оказывает спонсорскую помощь детским домам в нашем городе, заведующую одного из них я знаю очень хорошо. Она не откажется помочь. Хочешь, чтобы я ей позвонил?

– Конечно. Позвони и договорись о встрече.

Конечно, я могу заблуждаться, и с детскими домами Павла вовсе ничего не связывало. А если и связывало, то это мог быть детский дом в любом другом городе. Но попробовать стоило. Глеб позвонил своей знакомой, и та заверила его, что не только с удовольствием встретится с ним сама, но и обзвонит своих коллег с просьбой оказать нам всяческое содействие.

Встретили нас исключительно приветливо. Я перегнула фотографию, позаимствованную из квартиры, пополам, чтобы не отвлекать внимание на женщину, и показала ее заведующей. Никого похожего она припомнить не смогла ни из бывших воспитанников, ни из тех ребят, что приезжали в детский дом с подарками. Я не слишком рассчитывала, что нам повезет, но и надежды не теряла, и, поблагодарив женщину, мы отправились к ее коллеге, в детский дом № 1. Он находился в центре города, большое старое здание из красного кирпича. Заведующей было лет шестьдесят, невысокая, полная и очень подвижная, несмотря на возраст и дородность. Седые волосы она не красила, собирала в пучок на затылке. Карие глаза лучились добротой и весельем. Раз взглянув на нее, становилось ясно: человек она хороший, и работа для нее, пожалуй, главное в жизни. В общем, я не сомневалась: воспитанникам с заведующей повезло.

– Марина Сергеевна мне звонила, – сказала она, направляясь вместе с нами в свой кабинет. – Очень хорошо, что вы сегодня приехали. Я с понедельника в отпуске. Проходите. – Она распахнула дверь, пропуская нас вперед. Комната мало походила на кабинет. Правда, был здесь письменный стол и стеллажи с бумагами, но в целом выглядела она по-домашнему уютно. – Решила к дочке съездить в Красноярск, она там с семьей живет, – продолжала Мария Федоровна. – Давно собиралась, да все никак. Самолетом лететь боюсь, а на поезде уж очень долго. Дочка обижается, говорит, внуков вижу редко, чужим детям куда больше времени уделяю. Так и есть. Я ведь в этом детском доме сорок лет работаю. Начинала нянечкой, потом воспитателем и двадцать один год заведующей. На пенсию бы надо, молодым дорогу дать, но куда ж я без работы? Да и не работа это для меня вовсе, вся жизнь здесь. – Она устроилась за столом, надела очки и спросила: – Кого ищете?

– Вот этого молодого человека, – ответила я, выложив сложенную фотографию на стол.

Она посмотрела внимательно и кивнула:

– Как же, помню. Валька Жидков. Наш воспитанник. – От такой удачи я, признаться, растерялась и не сразу задала следующий вопрос. – Мы с ним здорово намучились. Характер у парня был не приведи господи. Да и понятно. Родители алкоголики, мальчишка, бывало, в собачьей конуре спал. В общем, определили его к нам. Он сначала все убегал. Родителям не до него было, но ведь ребенок… мать он все равно любил. Я уж и собаку его сюда взяла, думала, ему все полегче будет. Потом мать его умерла, отравилась какой-то гадостью. А вскоре и отец сгинул, это когда Валька уже в армии был. После смерти матери он замкнулся, мог неделями ни с кем не разговаривать. Хотели его в специнтернат переводить, вроде как с отклонениями он. Еле отбила парня.

– Вы сказали, он был в армии?

– Да. Был. Оказался в горячей точке. Награду получил. Нам из военкомата сообщили. Он с виду тщедушный, но с характером. За себя всегда мог постоять. Дрался отчаянно, за это ему часто от воспитателей попадало. Набычится, молчит, не то что прощения попросить, просто слова не скажет. Он немного странный был, трудно к такому подход найти. Только к одной воспитательнице он привязался по-настоящему, но она у нас недолго проработала. Так вот, он к ней был очень привязан, а она к нему. Все еще удивлялись, с ней он добрый, ласковый, ходит за ней, точно тень. Когда она уволилась, он опять сбежал. Нашли его только через неделю, думаю, он ее искать отправился. Женщина она оказалась тоже со странностями, ни с кем из сотрудниц не сошлась, но работником была хорошим. Валька ходил у нее в любимчиках. Посмотрю иной раз, они сидят обнявшись, когда никого рядом нет, можно подумать, мать с сыном. Мне казалось, они даже внешне похожи.

Я развернула фотографию и спросила:

– Это случайно не она?

– Она. Точно. Фотографию эту Валька всегда с собой носил, тосковал он по ней очень.

– А почему она уволилась?

– Почему? Свою историю она мне рассказала, только не знаю, правда это или она все выдумала. Замужем она была за каким-то новым русским, он ее выгнал и ребенка отобрал. Да еще пригрозил: если она появится – убьет. Он в этом городе жил, сама-то она была из района. Ну, муж якобы узнал, что она сюда перебралась, и стал ей угрожать. Только, если честно, не верю я в это.

– Почему не верите? – нахмурилась я.

– Ну… как сказать… не очень-то она походила на несчастную. И характер у нее был вроде Валькиного. Такая никакого нового русского не испугается и ребенка своего не отдаст. Женщина она красивая, мужчины у нее были, я не раз видела, как после работы ее встречали на машинах, да все на заграничных. Одевалась она хорошо, вещи дорогие, а на нашу зарплату особо не расфасонишься. Думаю, попала она в историю, вот и поспешила уехать.

– Когда она у вас работала?

– Лет десять назад, сейчас точно скажу… – Мария Федоровна направилась к одному из стеллажей, достала толстую тетрадь и начала ее листать. – Вот, нашла. Девять лет назад. Вальке, когда она уволилась, было четырнадцать. Через четыре года он в армию ушел.

– А после армии вы с ним не встречались?

– Нет. Он не приходил. Знаю, отцовский дом он продал, и где живет теперь… – Она пожала плечами.

– А как имя этой женщины?

– Имя у нее было редкое. Амелия ее звали. Ильина Амелия Николаевна, вот тут все, дата рождения…

Она положила передо мной тетрадь, я читала запись, все еще надеясь, что это какое-то недоразумение. Но от этой мысли очень быстро пришлось отказаться.

Торопливо простившись с Марией Федоровной, я побрела к выходу. Глеб шел рядом, с беспокойством поглядывая на меня. За все время нашего разговора он не произнес ни слова, погруженный в собственные мысли, но сейчас все-таки спросил:

– Ее имя… – и тут же замолчал.

– Так звали мою мать, – резко ответила я. – Я видела свидетельство о браке. Все сходится.

– А свидетельство о смерти ты тоже видела?

– Нет.

– А ее могилу?

– Отец сказал, что мою мать кремировали, она так хотела.

– Аня, скажи, пожалуйста, – очень мягко продолжил Глеб, держа меня за руку. – Тебе это никогда не казалось странным?

– Нет. Не знаю. Наверное.

«Какая же я дура», – думала я по дороге к машине. Почему, почему я ни разу не усомнилась в рассказе отца? Ведь история в самом деле более чем странная. Теперь стали понятны и отсутствие фотографий в доме, и нежелание отца говорить о моей матери. Я-то думала, это потому, что он все еще испытывает боль, вспоминая о ней, а дело было в другом… Он выгнал ее, отобрал ребенка, лишил меня матери. Неужели мой отец способен на такое?

– Ему придется все мне объяснить, – сказала я, садясь в машину.

– Ты хочешь поговорить с ним сейчас?

– Разумеется, хочу, – усмехнулась я.

– Не надо, Аня, – сказал Глеб. – Я сам тебе все расскажу. – И замолчал.

– Ты? – повернувшись к нему, спросила я.

Взгляд он отвел.

– Ты хотела знать, что произошло между мной и твоим отцом… Это касается твоей матери.

– Нет, – покачала я головой, потом сказала: – Выкладывай.

– Когда я познакомился с Борисом, он уже был женат, – помедлив, заговорил Глеб, по-прежнему избегая моего взгляда. – Мы стали друзьями, и он… он познакомил меня со своей женой. Мне казалось, у них прекрасная семья, он очень любил ее, это чувствовалось, да твой отец и не скрывал этого. Он был старше, мы с ней ровесники. Не знаю, как это получилось… в общем, в какой-то момент я заметил, что она… что ее интерес ко мне далек от дружеского.

– И ты стал ее любовником? – усмехнулась я.

– Да, стал. Я был очень молод, а она так красива и… конечно, это не оправдание. Но случилось то, что случилось.

– И мой отец вас застукал?

– Она сама ему сказала. Если честно, я не считал нашу связь чем-то серьезным. И очень скоро стал думать о том, что… это надо прекращать. Но она думала иначе.

– Она любила тебя?

– Наверное. Или ей так казалось. Однажды она позвонила и огорошила меня тем, что все рассказала мужу. Что она не хочет больше с ним жить и переезжает ко мне. Я был к этому не готов. Более того, нашей совместной жизни просто не представлял. Кроме постели, на мой взгляд, нас ничего не связывало.

– И что ты ей ответил?

– Правду. Сказал, что она сделала глупость. Муж любит ее, а я нет. Я тогда только что познакомился с девушкой, которая очень мне нравилась. В общем, я повел себя совсем не так, как она ожидала. Я был уверен, что твой отец ее простит, он очень любил ее… И все как-то устроится. Но она ушла от него, оставив тебя ему. Уехала из города, не знаю куда. Если честно, я и не интересовался. С твоим отцом мы после этого встретились лишь однажды. Я поехал к нему, чтобы объясниться. Это было тяжело, но я считал, что должен это сделать. Слушать меня он не стал. Разумеется, меня это не удивило. Я бы на его месте поступил так же. Он сказал, что, если бы я не спас ему жизнь, он бы убил меня.

– Что еще за история?

– Банальная. Мы попали в аварию. Машина загорелась, твой отец не мог выбраться из нее сам, мне здорово досталось, но я выбрался и вытащил его. Буквально через минуту после этого машина взорвалась. С этого и началась наша дружба. – Глеб потер лицо ладонью и отвернулся.

– История что надо, – усмехнулась я.

– Сегодня, когда я увидел фотографию, – заговорил он, – я решил: ты знаешь, что на ней твоя мать. Но женщина тебя совсем не интересовала. Мне стало ясно, что ты не только ничего не знаешь о своей матери, ты даже никогда не видела ее фотографии. – Он поднял голову и впервые за все это время посмотрел мне в глаза. – Тут вот еще что, Аня. Увидев впервые Ольгу Леонидовну, я подумал… у меня было странное чувство, что мы когда-то встречались. Но я не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. Пока ты не сказала о пластических операциях.

– Черт возьми, почему ты молчал?

– Аня, я просто не мог тебе сказать. Твой отец… я должен был думать о нем и о тебе.

– Жаль, что тебе не пришло это в голову раньше, когда ты спал с моей матерью. Значит, Ольга – моя мать? – сказала я и покачала головой.

В такое невозможно поверить. Эта женщина… Я хотела понять, какие чувства испытываю. Обиду на отца? Наверное. Но его поведение худо-бедно объяснимо. Но она? Почему она молчала? Мы же виделись, и Ольга… Тут мне стало ясно, назвать эту женщину матерью я даже мысленно не могу. А потом совсем другое пришло в голову. Ольга приехала в этот город несколько лет назад. Мигель сказал, что она была его любовницей. Но на фотографии, где она рядом с Павлом, точнее, с Валентином Жидковым, Мигель ее не узнал. Выходит, уже тогда она выглядела иначе, очевидно, прибегла к помощи пластической хирургии. У Ольги был повод не питать добрых чувств к отцу, но одно дело – не испытывать симпатии к человеку, и совсем другое дело – его ненавидеть. Для ненависти необходимо что-то еще, кроме давнего развода, инициатором которого была сама Ольга. Возможно, она встречалась с отцом в то время, когда работала в детском доме. Надеялась, что он позволит ей видеться со мной? Допустим, он отказал. Мог отказ стать причиной ее ненависти? Не похоже, что Ольга рвалась со мной увидеться, по крайней мере сейчас. Когда она уволилась из детского дома, Валентину было четырнадцать. Ольга, по словам Мигеля, шесть лет назад стала его любовницей. Уже тогда у нее была другая внешность и другое имя. Хотя тут наверняка не скажешь. Но, скорее всего, так и есть. Жидков пытался найти ее, но безуспешно, возможно, как раз потому, что имя и внешность она изменила. Потом вышла замуж и уехала за границу. Жидков ушел в армию, отслужив, вернулся в этот город. И с Ольгой они встретились. Несколько лет назад или совсем недавно, но встретились. Допустим, не факт, что он был знаком с Эсмеральдой, но возле нас крутился не случайно. Остается узнать главное: он действовал самостоятельно или с подачи все той же Ольги?

Я вздохнула и, глядя на Глеба, сказала:

– Я не могу поверить, что она моя мать. Просто не могу. Допустим, моя мама жива, но… как ты можешь быть уверен, что Ольга та самая женщина, с которой у тебя был роман двадцать лет назад? Ее облик не имеет ничего общего с фотографией.

– Хорошо, пусть так. Я ошибся, и она вовсе не твоя мать. Но как тогда объяснить появление этого Жидкова? Он хорошо знал твою мать и с Ольгой знаком, если она приезжала к нему на квартиру. Это что, тоже случайность?

Я не знала, что ответить.

– Единственный способ все выяснить – поговорить с ней, – вздохнула я.

– Сначала следует поговорить с Максимом, – сказал Глеб. – У меня к нему много вопросов. И все касаются Ольги.

Глеб посмотрел на меня, и я почувствовала, что он чего-то недоговаривает. Мы отправились к Максиму. По дороге Глеб позвонил ему и предупредил о нашем приезде. Максим выглядел даже хуже, чем в прошлый раз. Такое впечатление, что он находился в длительном запое. Спиртным, кстати, от него несло за версту, что делало мои догадки вполне обоснованными.

– Ольга здесь? – спросил Глеб, входя в гостиную.

– Не видел ее уже два дня, и на звонки не отвечает, – усмехнулся Максим. – Знаешь, мне кажется, она меня бросила.

– С чего вдруг?

– Я недостаточно хорош для нее. Она назвала меня размазней и неудачником. Как считаешь, она права?

– Не болтай глупости. Лучше сядь и выслушай меня. Когда ты познакомился с Ольгой, она уже водила дружбу с Павликовым?

– Какая дружба? – возмутился Максим. – Этот тип ее преследовал. Прохода не давал. Он же форменный бандит. Если он что-то хочет, он это получает. Ольга была в отчаянии.

– Что-нибудь, кроме ее собственных слов, это подтверждает? – спросил Глеб.

– Что ты хочешь сказать? – растерялся Максим.

– Я только задал вопрос. Ты знакомишься с красивой женщиной, влюбляешься, и она рассказывает тебе, что ее домогается какой-то бандит. Ты пытался с ним поговорить?

– По-твоему, я спятил? Нет, не пытался. Я видел, Оля боится его. И знал, что повод для этого у нее есть, – Павликов мерзавец, каких поискать. И он ни перед чем не остановится.

– Ольга обратилась к детективу? Так?

– Да.

– С какой целью?

– Я тебе рассказывал: она, то есть мы надеялись получить на Павликова компромат. В этом случае он оставил бы ее в покое.

– Тебе не кажется это глупостью? – мягко спросил Глеб.

– Нет, не кажется. Мы должны были что-то сделать и…

– Детектива нашел ты или Ольга?

– Оля. Он когда-то ей помог. Приличный парень, главное, надежный.

– Ты с ним встречался?

– В этом не было необходимости.

– То есть с ним имела дело Ольга? – уточнил Глеб.

– Ну да…

– А потом Павликов погиб, и некто стал тебя шантажировать.

– Да иди ты к черту! – взорвался Максим. – На что ты намекаешь?

– В прошлый раз ты рассказал мне эту историю, и я был склонен в нее поверить. Даже обещал тебе помочь. Ты должен был договориться с шантажистом о времени и месте передачи денег, моя задача была его выследить и установить, кто он. Но накануне того дня, когда все это должно было произойти, я оказываюсь в больнице.

– Ну, да. Мы с тобой еще решили, что шантажист каким-то образом узнал о наших планах и попытался вывести тебя из игры.

– Точно. Вот только каким образом он узнал, Максим?

– Я не понимаю, – нахмурился тот.

– А я, кажется, кое-что начал понимать. Шантажист заявил, что у него есть доказательства твоей причастности к убийству.

– Прекрати! – взорвался Максим и посмотрел на меня.

– Пусть присутствие Ани тебя не смущает. Ее все это напрямую касается.

– Каким образом?

– Я сейчас не об этом. У шантажиста якобы были доказательства, которые он, в случае если ты не заплатишь, отправит в милицию. Что за доказательства?

– Детектив следил за Павликовым, шантажист узнал об этом. Он вполне мог представить дело так, что цель слежки – убийство.

– А тебе не пришло в голову, что детектив и шантажист – одно и то же лицо? И он действительно убил Павликова.

– Но зачем? – опешил Максим.

– Затем, чтобы получить деньги. Ты ни разу не встретился с детективом. Даже после того, как тебя стали шантажировать. А ведь поговорить с ним было вполне естественно. Вместо этого ты выкладываешь кругленькую сумму, хотя должен был знать, что это не решит проблему. Он может шантажировать тебя до бесконечности. Если бы ты сам пошел к следователю и все рассказал…

– Где гарантия, что они мне поверят? – запальчиво ответил Максим.

– Думаю, дело все-таки не в этом. Шантажист настаивает, чтобы деньги ему передала Ольга. Вроде бы логично, от женщины не ждешь особых неприятностей. Ольга оставляет сумку с деньгами в определенном месте… и что происходит дальше?

– Он забирает деньги, а твои ребята его бездарно прошляпили.

– Да. Именно так. По мнению Сергея, парень либо фокусник, либо… – Глеб помедлил и резко произнес: – Либо ему очень помогли. Из переулка, где Ольга должна была передать шантажисту деньги, он не мог выбраться, минуя ребят Сергея, значит, он ушел тем же самым путем, что и Ольга. Точнее будет сказать, ушел одновременно с ней, но она утверждает, что никого там не видела. Остановила машину в подворотне, бросила сумку, как договаривались, возле мусорных баков и уехала. Ребята держались рядом, не входя во двор дома, чтобы не спугнуть шантажиста. Как только Ольга уехала, они перекрыли все выходы, но… шантажиста не обнаружили. Только пустую сумку. Парень словно растворился в воздухе вместе с деньгами.

– Не растворился. Просто оказался умнее твоего Сергея.

– Или сел в машину к Ольге и уехал вместе с ней, – Глеб пожал плечами. – Ты умный мужчина, и я уверен, ты с самого начала догадывался о том, что происходит, оттого и предпочел не обращаться в милицию. Вот только не знаю, на что ты надеялся. Неужто в самом деле верил в ее любовь? И сейчас веришь?

– Замолчи! – крикнул Максим.

– Ольга с самого начала была заодно с шантажистом, не удивлюсь, если этот гениальный план принадлежит именно ей. Аня проявила интерес к Ольге, и в ее окружении сразу появился некий молодой человек, который предпочел скрываться под чужим именем. Разговор с Аней натолкнул меня на догадку. Я раньше знал одну женщину, давно, много лет назад. И теперь я не сомневаюсь – это Ольга. Правда, тогда ее звали иначе. Ольга меня узнала сразу, не думаю, что я очень переменился, да и имя, в отличие от нее, не менял. Расскажи я тебе все, и ее план полетел бы к чертям. Вот она и поспешила от меня избавиться.

– Чушь, – не выдержал Максим. – Все это просто чушь. Я уверен, что этот тип вынудил ее, она… она не могла, – жалко закончил он, покачал головой и, уткнувшись лицом в ладони, замер в кресле.

Мы сидели в молчании, наконец Максим поднял голову, слезы катились по его щекам, я поспешно отвернулась, чтобы этого не видеть.

– Она использовала тебя, – вздохнул Глеб. – И вот еще что. Я мог рассказать тебе о своем знакомстве с ней, но это вряд ли бы повлияло на твои планы, хотя тот факт, что она сменила имя, должен был тебя насторожить. Однако если ее сообщник пытался меня убить, значит, эта афера далеко не последняя.

– Что? – произнес Максим.

– Думаю, об этом нужно спросить у нее. Где, по-твоему, она может быть?

– Не знаю, – вяло ответил Максим. – На звонки она не отвечает. Я ездил к ней, дома ее нет. Наверное, уехала. Как думаешь, этот тип ее любовник? И она все это время…

– Извини, сейчас меня больше волнует другое. Где она живет?

Максим продиктовал адрес, Глеб кивнул мне и направился к двери.

– Пусть подавятся моими деньгами, – пробормотал Максим. – Какой же я идиот…

С последним замечанием трудно было не согласиться. Теперь многое стало понятно, но остается выяснить главное: какое отношение Ольга имеет к убийствам девушек и имеет ли вообще? Деньги ей были необходимы, она обещала Мигелю отдать долг. Возможно, по этой причине и затеяла аферу. И решилась на убийство? Ведь Павликова застрелили. Пусть он бывший бандит, но убийство остается убийством. Что я скажу этой женщине, когда ее увижу? Я невольно поежилась. Через столько лет узнать, что твоя мать жива, и вслед за этим услышать, что она не брезгует ничем, чтобы заполучить деньги? А если Максим прав и она просто игрушка в чьих-то руках, беспомощная, страдающая? К Ольге эти эпитеты подходят мало, и все-таки я надеялась… это было лучше, чем считать ее хладнокровной преступницей. Что, если все дело в Жидкове? Лишившись своего ребенка, она привязалась к чужому. Мальчик со странностями, который воевал и бог знает что успел испытать. Немудрено съехать с катушек. Он нашел ее и вынудил ему помогать. Она считает себя виноватой оттого, что оставила его и не решилась ему отказать…

Тут я вспомнила об Илье и торопливо набрала его номер, коротко объяснила, в чем дело, и переслала фотографию Жидкова. Илья перезвонил через пять минут.

– Не уверен, что это тот самый парень, которого я видел с Ириной, – сказал он. – Хотя, в общем, похож… Я могу чем-нибудь тебе помочь?

– Пока не знаю, – ответила я и захлопнула телефон.

Мы уже сворачивали к дому, где жила Ольга, Глеб остановил машину и повернулся ко мне:

– Аня, нам надо решить, что делать.

– Я хочу с ней поговорить, – ответила я.

– Не знаю, кто из них спятил, она, или этот Жидков, или оба вместе… но эти люди опасны.

– Я должна поговорить с ней, – упрямо повторила я.

– Понимаю. Но нам придется решить, как поступить. Я бы предпочел, чтобы они убрались из города. Это лучше, чем… – Он не договорил, но мне и так было ясно, что он имеет в виду. – Может быть, не стоит тебе с ней встречаться? – тихо спросил он.

– Вряд ли у меня получится сделать вид, будто ничего в моей жизни не изменилось, – невесело усмехнулась я.

– И ты готова… готова отправить ее в тюрьму? – спросил Глеб, хотя эти слова дались ему нелегко.

– Не знаю, – честно ответила я.

– Ты надеешься, что ее поступкам найдется объяснение?

– Я не знаю, Глеб, – повторила я.

Он покачал головой, но продолжать разговор не стал.

Мы въехали во двор дома, где жила Ольга, когда у меня зазвонил мобильный. Голос Мигеля звучал насмешливо.

– Ищешь нашу красотку? – спросил он. Я начала оглядываться, пытаясь обнаружить его поблизости, а он между тем продолжал: – Она отправилась к компаньону твоего родителя. Как раз сейчас входит в дом.

Я не успела ответить, пошли гудки, повернулась к Глебу и сказала:

– Поехали к Правдину.

– Компаньону твоего отца?

– Если это не очередная шутка, мы застанем Ольгу там.

Правдин жил в пригороде в небольшом доме, который построил три года назад. Когда-то здесь был настоящий лес, соседи Правдина деревья безжалостно выкорчевывали, а вот он, напротив, постарался сохранить их в неприкосновенности. На участке в четверть гектара росли высоченные сосны, дом за деревьями разглядишь не сразу. Находясь здесь, трудно поверить, что за высоким кирпичным забором улица с потоком машин, магазинами и вечно спешащими людьми. По другую сторону забора было тихо и по-деревенски уютно.

– Сворачивай, – сказала я Глебу, решив подъехать к дому со стороны реки. В этом месте в заборе была калитка, и Вовка, племянник Правдина, утверждал, что открыть ее проще простого, если знать как. Я, конечно, знала, ведь он не только рассказал, но и показал.

Оставив машину на парковке возле небольшой пристани, мы направились к калитке. Вовкина наука не пропала даром, через пять минут мы шли по дорожке из камня к стеклянной двери позади дома.

– Ты не хочешь предупредить его о нашем приходе? – спросил Глеб.

– Если не удастся войти в дом, придется звонить, – пожала я плечами.

Дверь была не заперта. Мы оказались в просторном холле и замерли на мгновение, прислушиваясь. «А что, если у Правдина с Ольгой любовное свидание? – запоздало подумала я. – Как мы объясним свое вторжение?» В доме я бывала не раз и помнила расположение комнат. Спальни на втором этаже, кабинет Правдина рядом с гостиной. Переглянувшись, мы осторожно пошли вперед и тут услышали голоса. Сделав еще несколько шагов, увидели открытую дверь в кабинет и Ольгу, которая на мгновение оказалась в поле зрения.

– Мне сегодня нужны деньги, – сказала она.

– Черт возьми, я же объяснил, что денег в доме нет. Какой дурак в наше время хранит их в доме?

– Тем хуже для тебя, – усмехнулась Ольга. – Я сделала всю грязную работу, а теперь ты хочешь оставить меня с носом? Не выйдет, дорогой. Либо я получу деньги сегодня, либо Ильин узнает… – Мы уже были возле двери, Ольга повернулась, и взгляды наши встретились. – Кажется, у тебя гости, милый, – засмеялась она.

Я вошла в комнату и осмотрелась. Правдин сидел на стуле, руки за спиной скованы наручниками, на лбу кровоподтек. «Как Ольга могла одна справиться с мужчиной?» – удивилась я, но эта мысль занимала меня недолго, а жаль. Я смотрела на женщину и отказывалась верить, что передо мной моя мать. Пожалуй, только это имело сейчас значение. Правдин повернул голову, но при виде нас с Глебом никакого облегчения не испытал, что было довольно странно в его положении. Более того, в глазах его появился страх, когда он смотрел на меня.

– Что происходит? – спросил Глеб. Ольга села на стол, закинула ногу на ногу и закурила.

– В самом деле, что происходит? – спросила она Правдина. Тот молчал. – Мы тут выясняем отношения, – засмеялась Ольга. – Так что вы совсем некстати.

– Вам лучше снять с него наручники, – сказал Глеб.

– Тебе надо, ты и снимай, – пожала она плечами. – Я получу свои деньги? – повернулась она к Правдину. – Или мне нужно все рассказать его дочери? Она шустрая девица, верно? Он воспитал девчонку себе под стать.

– Вы говорите о моем отце? – помедлив, спросила я.

– О ком же еще? Вот уж кто заслуживает того, чтобы посидеть в наручниках, а еще лучше в тюрьме, лет десять.

– В тюрьме, скорее всего, окажешься ты, – заметил Глеб.

– Да? С какой стати?

– Убийства Павликова вполне достаточно.

– И ты можешь доказать, что я имею к нему отношение? Его убил твой дружок из ревности. Павликов хотел, чтобы я была с ним, а Максим сходил с ума от мысли, что я на это соглашусь. Вот и нанял киллера. Тот убил бедолагу, потом стал шантажировать твоего дружка, и Максим выложил денежки.

– Думаю, с этим лучше разберется следователь.

– Да я не против. Мне бояться нечего, в отличие от других.

– За что вы ненавидите моего отца? – спросила я, избегая ее взгляда.

– А твой любовник тебе не рассказал? – удивилась она. – Неужто промолчал?

– Вы… вы… моя мать? – с трудом выговорила я.

Она засмеялась.

– Молодой женщине ни к чему такая взрослая дочь. Ты что, собираешься броситься ко мне в объятия? На всякий случай предупреждаю: идея дурацкая. У тебя своя жизнь, у меня своя. Так что обойдемся без поцелуев.

– Я на них и не рассчитываю.

– И правильно. Так я получу свои деньги? – она повернулась к Правдину.

– Их нет в доме, – пробормотал он.

– Как жаль, – усмехнулась она. – Предупреждаю, если вы решите вызвать милицию, только время зря потратите. Николай Иванович подтвердит, что мы просто мило болтали.

– А наручники? – кивнул Глеб.

– Это сексуальные игры. Он такой шалун. Правда, милый?

Николай Иванович отвернулся, нервно дернув щекой.

– Где Жидков? – спросил Глеб. Вопрос Ольге не понравился, Глеб продолжил: – Он-то вряд ли захочет встретиться с милицией.

– А он и не встретится, – засмеялась она. – Выходит, я тебя недооценила, – теперь Ольга обращалась ко мне. – Разнюхала…

– Зачем вы убивали девушек? – задала я вопрос.

Она пожала плечами:

– Я здесь ни при чем. Это вот его идея, – кивнула она на Правдина.

– Не слушай ее! – завопил тот. – Она сумасшедшая. Она ненавидит твоего отца и хочет, чтобы он оказался в тюрьме.

– Признаюсь, даже очень хочу. Твой папаша выставил меня за дверь без копейки денег.

– Ты сама от него ушла, – перебил ее Глеб.

– Ага. Ушла. Не могла видеть его глупую физиономию. А помнишь, Глебушка, как я тебя любила? А ты? Ты предложил мне самой разбираться с моими проблемами. Я-то, дура, была уверена, что ты меня любишь. Но я для тебя была просто девкой, которую ты трахал под носом у своего дружка. Меня с души воротило от вас обоих. Вот я и поспешила уехать. К слову сказать, с мужиками мне никогда не везло. Я опять попала в передрягу. Твой папаша к тому времени уже нажил не один миллион, – обратилась она ко мне. – И я пришла к нему за помощью. А он выставил меня за дверь. Пнул, как собаку. А ведь помочь мне ему ничего не стоило, или почти ничего. Думаешь, такое легко забывается? Твой отец как был дураком, так им и остался, никогда не видел, что творится у него под носом. Вот и этого проглядел, – она кивнула на Правдина. – Николаю Ивановичу надоело быть вечно вторым. Так что трагические происшествия с девками твоего отца были ему очень кстати.

– Их убил Жидков, – сказал Глеб.

– И это надо доказать, – усмехнулась Ольга. – Пусть его сначала найдут. А я… я ни при чем, – повторила она. – Как думаешь, откуда мы узнали о девицах твоего папочки? Правильно. От его дружка. Николай Иванович верно рассудил: если компаньон окажется в тюрьме, он сумеет облапошить его дочурку, пока она будет по папаше убиваться.

– Замолчи, дура! – заорал Правдин.

– Я не права? – засмеялась Ольга. – Кстати, Павликов – тоже его идея. Избавился от конкурента. А я немножко денег заработала.

– Она врет. Павликов был ее любовником. Давно, – заговорил Правдин. – Она была должна ему. Он потребовал долг. А ей легче удавиться, чем расстаться с деньгами. Вот она и натравила на него этого чокнутого Жидкова. Не знаю, кем он ей доводится, любовник или правда родня. Мне сказала, что он племянник. Совершенный отморозок. Это он убивал, потому что она просто свихнулась от ненависти к твоему отцу, а Жидков делает все, что она захочет. Подлая сука, которая мстит всем без разбора.

– Верно подмечено, – услышала я и вздрогнула от неожиданности, в комнату заглянул Мигель. – Я не помешал?

Если меня его появление не удивило, то Ольгу не просто удивило, а напугало. От ее недавней бравады ничего не осталось. Она притихла и настороженно смотрела на него, пытаясь прийти в себя.

– Мигель? – произнесла она тихо, облизнув губы. – Ты… ты…

– Чего мямлишь? – хмыкнул он. – Тебе ж сам черт не страшен, верно?

– Мигель, как ты… ты-то здесь при чем? – со страхом спросила она.

– Я просто тащусь от девчонки, – он кивнул в мою сторону. – Как увидел в первый раз, так и поплыл. Так что меня очень даже волнует, что здесь происходит. Ты, верно, забыла, милая: обзавестись новыми документами помог тебе когда-то я. И твое настоящее имя я забыть не успел.

– Кто это? – хмуро спросил Глеб, поворачиваясь ко мне.

– Он и сам не знает, – пожала я плечами, очень надеясь, что Мигелю не придет в голову отвечать на этот вопрос. – То ли черт с крыльями, то ли ангел с хвостом.

Ольга зло засмеялась и при этом выглядела так, словно внезапно спятила.

– Надо же, – сказала она. – А у девчонки, оказывается, талант. Я-то думала, ты ее трахаешь, – повернулась она к Глебу. – Это было бы очень забавно. – Она снова захохотала, но тут же прервала смех и сказала: – Она вовсе не его дочь. Отгадай, чья?

– Ты сошла с ума, – пробормотал Глеб, бледнея.

– Вот сука, – покачал головой Мигель и добавил, обращаясь к Глебу: – Парень, не верь ни одному ее слову. Она на что угодно способна, лишь бы ударить побольнее.

– Это неправда, – сквозь зубы произнес Глеб. – Скажи, что это неправда! Она же твоя дочь, черт возьми…

– А ты – единственный мужчина, которого я любила, – с усмешкой ответила Ольга. – И ты меня предал. Надеюсь, теперь тебе так же тошно смотреть на этот мир, как мне когда-то. Ты трахал собственную дочь. Надеюсь, получал удовольствие.

В комнате на минуту стало очень тихо, пока не заговорил Мигель:

– У нас с тобой осталось незаконченное дельце, дорогая.

– Я верну тебе деньги, – нахмурилась она. – Сегодня же.

– Да-да. Конечно, вернешь. Тут вот еще что… – Мигель прошел в комнату, склонив голову набок, словно о чем-то размышляя. – Я недавно встретил нашего общего знакомого, Панькова, помнишь, забавного очкарика? Мы с ним немного потолковали. Честно говоря, меня мало волнует, что ты отправила на тот свет Павликова, своего бывшего любовника, мы с ним друг друга никогда не жаловали. И я не стал бы вмешиваться, хотя мне достаточно было слово шепнуть кое-кому, и твоя песенка спета. Но я великодушен, – засмеялся Мигель. Ольга настороженно следила за тем, как он расхаживает по комнате. – Как ты понимаешь, меня больше интересовало другое: кто сдал меня ментам. Не буду врать, что удивился, услышав ответ очкарика. Не стоило этого делать, дорогая. Ты же знаешь, со мной так нельзя.

– Мигель, – испуганно прошептала Ольга. – Я тебе клянусь…

– Будет, милая, я знаю цену твоим клятвам.

– Я бы никогда… он соврал, он нарочно соврал.

– Это вряд ли. В его положении врать трудно, да и незачем. Тебе ведь известно, как я разговариваю с упрямцами. – Мигель пожал плечами. – Это было весьма неосмотрительно, дорогая. Отправить меня за решетку, чтобы не возвращать долг. Неужто ты всерьез верила, что я об этом не узнаю? Кстати, в кладовке рядом с кухней я нашел паренька с пробитой головой. Крепенький такой паренек… это ведь не ты его по башке звезданула? Так что у меня вопрос: где твой приятель?

Все это время я стояла совершенно оглушенная, не в силах произнести ни слова. Очень хотелось вдруг проснуться и поверить, что все происходящее всего лишь сон, ночной кошмар, который исчезнет, как только разомкнешь веки. Но последние слова Мигеля все-таки дошли до моего сознания, я даже подумала, что говорит он, должно быть, о Вовке, племяннике Правдина. А в следующее мгновение почувствовала движение сзади, повернула голову и увидела Жидкова. Он возник из коридора бесшумно, словно тень, приблизился, и я, еще не осознав, что происходит, шагнула вперед, закричав:

– Мигель!

Мой крик прозвучал одновременно с выстрелом. Меня ударило в спину, и дыхание перехватило от страшной боли. Потом все смешалось, выстрел, еще один, бледное лицо Глеба совсем рядом и рука Мигеля, которой он поддерживал мою голову.

– Потерпи, – бормотал он и говорил еще что-то, боль растекалась по телу, и в какой-то момент оно стало казаться мне чужим, я будто со стороны видела, что лежу на полу, запрокинув голову, а всего в нескольких метрах от меня моя мать, стоя на коленях перед бесчувственным телом Жидкова, кричит:

– Убили моего мальчика! – Крик ее перешел в вой, я закрыла глаза, надеясь, что через секунду ничего больше не услышу.

– Какая ты все-таки свинья, – поправляя мою подушку, ворчала Сонька. – Отправиться к Правдину, ничего мне не сказав.

В этот день меня перевели из реанимации в обычную палату, и Сонька появилась здесь вместе с моим отцом. Он все эти дни не выходил из больницы, хотя врачи уверяли, что операция прошла успешно и в скором времени о моем приключении будет напоминать лишь шрам на ключице, но и от него со временем можно избавиться.

Впервые открыв глаза, я увидела папу, сидящего рядом, за его плечом маячила Сонька. Я улыбнулась и сказала, хоть слова дались с трудом:

– Я вас люблю.

– Аня, – прошептал отец, уткнувшись лицом в мои руки.

– Прости меня, пожалуйста, – попросила я.

– За что? – удивился он, а я вздохнула.

Сонька уговорила отца поехать домой и выспаться.

– Если и вы свалитесь, что мне делать прикажете? – выговаривала ему она.

Папа в самом деле выглядел плохо, сероватая бледность и мешки под глазами прибавляли ему лет десять. В конце концов он ушел, а Сонька, которой не терпелось поболтать, плюхнулась на стул рядом с моей кроватью и начала демонстрировать большую обо мне заботу.

От нее я узнала, что Вовка, очухавшись в кладовке, смог добраться до телефона и вызвать милицию. Приехали они буквально через несколько минут после того, как Жидков стрелял в Мигеля. Пуля угодила в меня, а Мигель пристрелил Жидкова. Приехавшие менты слегка обалдели, обнаружив в доме давно разыскиваемого преступника. Почему тот не сбежал, осталось для меня загадкой. Допустим, появление милиции явилось для него неожиданностью, но он даже не пытался уйти, сидел рядом со мной до приезда «Скорой» и отправился прямиком в тюрьму.

Правдин дал весьма путаные объяснения тому, что происходило в его доме, Ольгу ни в чем не обвинял. Более того, у нее появился адвокат с репутацией ловкача, гонорар которого зашкаливал. Думаю, оплачивал его услуги Правдин. Должно быть, надеялся, что Ольга выпутается и ему не придется отвечать перед законом как соучастнику преступления. Ольга хоть и кричала как безумная над телом Жидкова, но довольно быстро пришла в себя и поспешила все грехи списать на покойника. Ни о каких убийствах она знать ничего не знала, в дом Правдина поспешила вслед за Жидковым, потому что боялась, что тот на почве ревности нанесет хозяину дома серьезные увечья. Сонька была убеждена, что дамочка не промах и у нее есть все шансы выйти сухой из воды. Но меня, конечно, больше всего интересовало другое. Я ждала Глеба, ждала с той минуты, как очнулась после операции.

– Глеб приходил? – прервав поток Сонькиного красноречия, спросила я.

– Видела его в коридоре, он разговаривал с врачом. Наверное, ждал, когда дядя Боря уйдет.

Тут в палате появилась медсестра с букетом цветов.

– Это вам, – сказала она с улыбкой.

Сонька взяла цветы из ее рук, повертела и сказала:

– Смотри-ка, здесь что-то есть.

Положив на тумбочку букет, она открыла бархатную коробочку.

– С ума сойти, – ахнула она, продемонстрировав мне кольцо. – Наденешь? Тут еще открытка… «С любовью», – прочитала она и запнулась.

– Дай сюда, – попросила я. Всего два слова – «С любовью», а дальше размашистая буква «М». Я поморщилась.

– Это что же… – зашептала Сонька.

– Кольцо выброси, – буркнула я.

– Спятила? Оно бешеных денег стоит. Посмотри, какое красивое.

– Вот и забери его себе.

– Нет, ты точно спятила…

Пока мы пререкались, зазвонил мой мобильный, Сонька подала его мне, и я с изумлением услышала голос Мигеля:

– Как себя чувствуешь?

– Ты где? – игнорируя его вопрос, спросила я с сомнением.

– Жутко паршивое место. Но я тут ненадолго. Скажи лучше, тебе понравился мой подарок?

– Я отдала его Соньке.

– Поздравляю. Твоя подруга только что разбогатела на двести тысяч евро.

Сонькины глаза полезли на лоб, я усмехнулась:

– Охота была тратиться.

– Я твой должник, ты мне жизнь спасла, – весело ответил Мигель. – А моя жизнь стоит куда больше двухсот тысяч евро.

– Если ты и в самом деле считаешь, что мне должен, сделай милость: убирайся из моей жизни. Очень прошу.

– Не могу, милая. Попроси чего-нибудь попроще, луну с неба, например. Ладно, у нас еще будет время выяснить отношения. Я буду стараться изо всех сил, и ты непременно в меня влюбишься.

– Болтун, – сказала я, он засмеялся. Я отдала телефон Соньке и попросила: – Найди Глеба.

Искать его не пришлось. В дверь постучали, и он вошел в палату.

– Здравствуй, – сказал с улыбкой. Я посмотрела на Соньку, та поспешила в коридор, Глеб занял ее место и взял меня за руку. – Как себя чувствуешь?

– Когда ты рядом, лучше не бывает, – ответила я, приглядываясь к нему. – Поцелуй меня. – Он наклонился и коснулся губами моего лба. Я вцепилась в его ладонь. – Нет, не так.

– Аня, – вздохнул он и добавил тихо: – Выздоравливай поскорее…

– Глеб, – испуганно сказала я. – Мой отец Ильин Борис Викторович. Ты слышишь?

– Да, конечно.

– Скажи, что ты ей не поверил, что ты… хочешь, проведем экспертизу?

– Нет, – перебил он. – Не хочу. Не хочу, Аня. Если Ольга… если она сказала правду и я действительно спал с собственной дочерью… как прикажешь жить с этим? – Он поднялся, я попыталась его удержать.

– Не оставляй меня, пожалуйста.

– Я всегда буду рядом. Я люблю тебя, моя девочка. Все будет хорошо, – сказал он и вышел из палаты. А я закрыла глаза.

Евгения Горская.

Белая невеста, черная вдова

Человеку больше всего хотелось поторопить время. Он так устал от ненависти и невозможности что-либо исправить и так хотел, чтобы кошмар, в который он попал, поскорее закончился, что перед этой усталостью отступал даже страх. Впрочем, бояться было нечего. Никто и никогда не сможет доказать, что он как-то причастен к этой смерти. К смерти того, кому очень скоро предстоит умереть.

Главное – не стоит спешить, чтобы не допустить ошибок.

14 марта, понедельник

День выдался на редкость хорошим. В окно ординаторской светило солнце, Таня подставляла его лучам сомкнутые веки и наслаждалась проникающим сквозь кожу нежным теплом.

Хлопнула дверь, Таня с сожалением отвернулась от окна. Завотделением Юрий Васильевич постоял у порога в задумчивости и опустился в свободное кресло. Ему нечего было делать в ординаторской, он пришел ради нее, и Таня это знала.

В красавца и весельчака Юру были влюблены все врачи и медсестры отделения кардиореанимации. У него имелся лишь один существенный недостаток, перечеркивающий все достоинства, – Юра был женат.

О больных Таня рассказала Юрию Васильевичу еще утром, больше говорить им было не о чем, то есть, конечно, темы бы нашлись, только она эти разговоры не поддерживала. Сидеть молча в пустом помещении было тягостно, и Таня в который раз отправилась обходить больных.

Когда смена закончилась, солнце, конечно, уже село, зато наступил тихий, не по-мартовски теплый вечер, и она отправилась домой пешком. Юра догнал ее у ограды больницы, до метро было по пути, и они молча шли по просохшему чистому тротуару, вдоль которого еще лежал грязный снег.

Думать о Юре было нельзя, но она думала и, поднимаясь в лифте в квартиру, ругала себя за это.

Таня не успела испугаться, только удивилась, что дверь в квартиру напротив распахнута, и соседка Инна Ильинична Кривицкая лежит, прижавшись щекой к выложенному кафелем полу лестничной площадки. Дальше Таня все делала автоматически: прощупала слабый пульс, попыталась поднять веки и вызвала «Скорую».

Она сама снимала соседке кардиограмму дней десять назад. Кардиограмма была как у двадцатилетней.

Снова подошел лифт. Таня подняла глаза, она сидела на полу рядом с Инной Ильиничной. Из лифта вышел сосед из третьей расположенной на их этаже квартиры. Этого соседа Таня видела лишь трижды. Однажды они вместе поднимались в лифте, во второй раз спускались, а в третий столкнулись у дверей подъезда. В третий раз сосед с ней поздоровался, и она ответила.

– Что здесь?.. – недовольно спросил он, возвышаясь над Таней во весь свой немаленький рост.

– Думаю, что инфаркт, – констатировала Таня.

Куртка у соседа была расстегнута, на шее криво висел шарф, из-под шарфа виднелся тонкий серый свитер. Мужчина нервно переминался с ноги на ногу, кажется, ему до смерти не хотелось торчать рядом с ней у входа в собственное жилище.

– Наверное, ее надо перенести, – покосившись на Инну Ильиничну, предложил он.

– Лучше не трогать, – предостерегла Таня. – Сейчас «Скорая» приедет.

Он опять потоптался и тяжело вздохнул.

– Вы идите, – предложила Таня. – Вы сейчас ничем не можете помочь.

Как ни странно, сосед не ушел. Сел на корточки рядом с ней, но смотрел при этом в сторону и так явно тосковал, что Тане стало его жалко.

Послышались голоса, лифт выпустил троих мужчин в синей медицинской робе. Таня с облегчением вздохнула, стала объяснять бригаде «Скорой», как обнаружила свою соседку, настояла, чтобы женщину везли в кардиологическое отделение ее больницы, и о соседе совсем забыла.

Он обнаружился уже в машине «Скорой». Сел в уголочке, глядя, как на Инну надевают кислородную маску.

– Зачем вы здесь? – удивилась Таня, присаживаясь рядом. – Я врач, а вам ехать незачем.

– Я поеду, – не глядя на нее, заявил мужчина.

Разговаривать он явно был не расположен, всем видом показывал, как тошно ему здесь находиться. Непонятно было только, зачем поехал. Таня отвернулась.

Сосед ей решительно не нравился.

Потом она провожала каталку с Инной Ильиничной в реанимацию, разговаривала с дежурившим этой ночью кардиологом и опять наткнулась на соседа, когда выходила из больницы через приемное отделение.

Сосед с видом страдальца сидел на стуле, сжимая в руках серую кепку. Увидев ее, поднялся, пошел рядом.

– Она в реанимации, – объяснила Таня, хотя сосед ни о чем не спрашивал.

Он промолчал. Плелся за ней, уставившись себе под ноги.

Какого черта сидел в больнице, если его не интересует состояние Инны Ильиничны?

Улицы в этот поздний час были совершенно пусты, только редкие машины проезжали, освещая фарами грязный снег у кромки тротуара.

У метро весело смеялась компания молодых людей, сосед неодобрительно на них посмотрел.

Юра сейчас сказал бы что-нибудь вроде «как хорошо быть молодым», и Таня улыбнулась бы в ответ.

Сосед открыл рот, только когда они поднялись к себе на этаж.

– До свидания, – не глядя на спутницу, буркнул он.

– Спокойной ночи, – вежливо ответила Таня.

Только захлопнув за собой дверь, она вспомнила, что квартира соседки осталась незапертой.

Дверь следовало запереть. Но, во-первых, она не знала, где Инна Ильинична держит ключи, а во-вторых, ей ужасно не хотелось заходить без разрешения в чужую квартиру. Муж соседки когда-то был крупным чиновником, и одинокая пенсионерка Инна Ильинична не бедствовала. Дома у нее хранилось много антиквариата и разных ненужных штучек вроде больших изумрудных щеток или нерядовых картин на стенах. Конечно, если из квартиры что-то пропадет, женщина едва ли подумает на Таню, но все-таки…

Таня так и стояла, не раздеваясь, когда на площадке послышались шаги. Она отперла дверь, выглянула. Сосед направлялся к двери Инны Ильиничны.

– Хочу запереть квартиру, – заметив Таню, буркнул он.

– Вы знаете, где ключи? – зачем-то она отправилась за ним следом.

– Знаю.

Он пошарил рукой, зажег свет в чужой прихожей. Уверенно прошел к стоявшей у двери тумбочке, выдвинул верхний ящик, достал связку ключей.

В чужом доме мужчина ориентировался отлично.

– Спокойной ночи, – попрощалась Таня, не дожидаясь, когда он покинет соседскую квартиру, и наконец-то заперла дверь в свое жилище.

15 марта, вторник

Дробышев проснулся, как обычно, в семь. Выбрался из постели, поставил на плиту чайник, по привычке включил утренний новостной канал радио. Говорили о раскрытом деле масштабного воровства в Министерстве культуры, он немного послушал и выключил радио. Хищения в культурной сфере сейчас интересовали его меньше всего.

Нужно было позвонить Егору и Владе, рассказать, что Инна Ильинична в больнице. Звонить не хотелось до смерти, несмотря на то, что он давно уже мог думать о Владе спокойно. Вернее, он совсем о ней не думал.

Вчера из больницы он вернулся поздно, почти в два. Звонить среди ночи было невозможно, и неприятное действие пришлось отложить на утро.

Чайник закипел, он заварил себе чай прямо в кружке. Посидел, обняв кружку руками, и, нехотя поднявшись, поплелся в квартиру Инны Ильиничны.

Старую бумажную записную книжку он нашел рядом с телефоном. Открыл страничку с буквой «Е» в углу, сразу увидел аккуратно написанное «Егор», снял трубку стационарного «Панасоника» и набрал записанный рядом с именем городской московский номер племянника соседки.

Длинные гудки шли долго. Немудрено, нормальные люди в это время еще спят. Он уже собрался положить трубку, когда в ней что-то щелкнуло, и тихий женский голос произнес:

– Алло.

– Влада? – на всякий случай спросил Дробышев.

– Да… – растерянно произнесла она.

– Это Степан, – объяснил он. – Степан Дробышев.

– Степа? – удивилась Влада. – Приве-ет.

– Привет, – отозвался он. Дробышев уже забыл ее привычку немного растягивать слова. Когда-то ему это очень нравилось, как нравилось в ней все. – Егор дома?

– Н-нет, – неохотно призналась она. – А что?

– У Инны Ильиничны инфаркт, – объяснил Дробышев. – Ее вчера отвезли в больницу.

– Егора нет. – Она растерялась, вздохнула. – Что же мне теперь делать?

Ему меньше всего хотелось думать о том, что же ей теперь делать.

– Ее отвезли… – Дробышев назвал номер больницы и посоветовал: – Позвони в справочную.

– А телефона справочной ты не знаешь?

– Не знаю. Посмотри в Интернете. Пока.

Больше говорить было не о чем, и он положил трубку.

Телефон зазвонил тут же, он даже не успел открыть дверь. Видимо, у Влады стоял определитель номера, и она знала, откуда он звонил.

– Степа, – попросила Влада. – Скажи мне свой мобильный.

Он послушно продиктовал цифры и опять проговорил:

– Пока.

Чай, пока он ходил в соседскую квартиру, совсем остыл, и Дробышев его вылил.

Ему было страшно думать о том, что Инны Ильиничны может не стать. Это было странно, потому что он вспоминал о соседке, только когда случайно ее встречал. Тогда же вежливо спрашивал, не нужна ли ей помощь. Женщина помощи не просила.

Он твердо знал, что сам он мгновенно получит от нее любую помощь, если таковая потребуется.

Дробышев снова заварил чай и снова не стал его пить. Достал планшет, нашел в Интернете телефон справочной больницы, позвонил, послушал длинные гудки. Ему не ответили, кажется, справочная еще не начала работать.

Еще, наверное, стоило позвонить родителям, рассказать про Инну, но будить родителей в такую рань он не стал. Выпил остывший чай и поехал на работу.

К новой квартире Таня еще не привыкла. Квартиру ей купил отчим. Можно было и не покупать, поскольку мама после нового замужества переехала к мужу, и Таня вполне уютно чувствовала себя в их маленькой старой хрущевке. При прежнем мэре хрущевку собирались снести, но у нового мэра нашлись дела поважнее, и несколько утопавших в зелени домов продолжали стоять.

– Я куплю тебе квартиру, – сообщил отчим, оглядывая заставленные старыми книжными шкафами стены. Таня пыталась возражать, но отчим возражений не слушал. Он смотрел на маму счастливыми глазами, и было видно, что тратить на жену деньги является отныне его первостепенной задачей.

Маме повезло. Муж не только очень ее любил, но и был человеком весьма небедным.

Идея с квартирой для падчерицы засела у отчима в голове прочно, Таня настояла только на том, чтобы это не была элитная новостройка. Ее зарплата никак не тянула на элитарных соседей. Сошлись на старом кирпичном доме рядом с больницей.

Квартира оказалась небольшой, только с очень высокими потолками, к которым Таня никак не могла привыкнуть.

С Инной Ильиничной она познакомилась сразу, когда в квартиру только завозили мебель. Веселая соседка Тане понравилась. И Таня ей понравилась. При встречах они останавливались поболтать, а когда соседка узнала, что Таня работает в соседней больнице, Таня сделалась практически ее домашним доктором.

Впрочем, Инна Ильинична не была любительницей полечиться. Таня сама настояла на том, чтобы снять ей кардиограмму.

День опять выдался на удивление солнечным. Идти по улице было приятно, и Таня старалась не спешить в отделение. Юрия Васильевича она заметила выходящим из метро. Убавила шаг, надеясь, что тот заспешит к больнице, но завотделением обернулся, дождался, когда она подойдет.

– Знаешь, – признался он, вышагивая рядом. – Для меня все дни делятся на те, когда я тебя вижу, и те, когда не вижу.

– Юра, перестань, – попросила Таня.

Ей не нравилось звать его Юрой, но он просил, и она говорила Юра, когда никто не слышал.

– Я не могу бросить своих детей, – в который раз начал он объяснять. – Но я хочу тебя видеть и хочу быть с тобой.

– Юра, ну не надо, пожалуйста.

Этот бесконечный разговор ей давно уже надоел.

Наверное, будь он свободен и предложи ей руку и сердце, Таня немедленно согласилась бы. Но он не был свободен, и представлять, как она обнимается с ним тайком, оглядываясь на дверь ординаторской, было невыносимо.

– Пригласи меня сегодня в гости. – Он остановился, взял ее за плечи, заглянул в глаза.

Она дернула плечами, вырываясь. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь их увидел.

– Юра, пожалуйста, не надо!

– Я тебе неприятен?

– Нет, – честно сказала Таня. – Ты мне приятен. Просто я не хочу быть ничьей любовницей. Извини.

– Ты не любовница, ты моя любимая женщина. – Он снова зашагал вдоль забора больницы.

Таня молча пошла рядом.

– Ну кто виноват, что мы встретились сейчас, а не пять лет назад?

– Никто, – констатировала она.

Грязный снег под деревьями осел, обнажая следы выгула собак. Таню давно занимало, как собачники проникают на территорию, если больница обнесена сплошным забором, а при входе всегда дежурит охрана.

– Я ночью привезла свою соседку, – доложила Таня. – Похоже на инфаркт.

– Сколько лет? – Взгляд у Юры сразу стал собранным. Он хороший врач, отличный, недаром стал завотделением.

– Семьдесят. – Таня помолчала и неожиданно добавила: – Я недавно снимала ей кардиограмму. Отличная была кардиограмма. Не понимаю, откуда мог взяться инфаркт.

– На все воля божия, – усмехнулся Юрий Васильевич.

Их догнала полная докторша из хирургического. Юра заговорил с ней, Таня отстала, пошла медленней.

В отделении все было без перемен. Инна Ильинична спала, к носу и рукам тянулись резиновые трубки. Таня постояла около соседки, вернулась в ординаторскую, достала из сумки расческу, вернулась, пригладила спутанные волосы пожилой женщины.

Если у Инны Ильиничны есть родственники, им нужно сообщить. Таня вздохнула, подошла к следующему больному. Рабочий день начался.

Болезнь тетки была хорошим поводом позвонить мужу. Конечно, Влада и просто так звонила, без повода, но в таких случаях Егор, как правило, только злился, и разговора не получалось.

Влада подошла к большому зеркалу в спальне, критически себя оглядела, осталась довольна. Фигура у нее отличная, почти идеальная. И лицо хорошее, никогда не скажешь, что уже тридцать.

Ну разве можно ее сравнить с девками, с которыми Егор путается? А девок на протяжении семи лет их брака было немало.

Влада себя не обманывала, мужа она давно не любила. Она его ненавидела.

За окном было солнечно. В такую погоду хорошо съехать на лыжах с некрутого склона, крутых склонов Влада опасалась. И чтобы внизу любимый и любящий мужчина подхватил ее, смеющуюся после удачного спуска, и целовал у всех на виду. А потом бы они сидели в маленьком кафе, пили кофе или коктейль и знали, что впереди у них чудесная длинная ночь и еще много таких же прекрасных ночей и дней.

Ничего такого в их с Егором жизни не было. На лыжах кататься ездили, конечно. И кофе в Альпах пили. Только счастья, от которого все время хочется смеяться, она не ощущала.

Смеяться ей хотелось когда-то давно, со Степой.

Влада села в кресло, поджав под себя ноги, помедлила, вздохнув, взяла лежавший рядом на маленьком столике телефон, набрала мужа и слушала гудки, пока механический голос не сообщил ей, что абонент не отвечает. Как будто она сама этого не поняла.

Степкин звонок отчего-то разволновал. Не потому, что тетка заболела, до тетки Владе не было особого дела, а так… Просто ее больше никто никогда не любил так трогательно, как Степа.

Они были бы прекрасной парой, если бы Степа мог обеспечить ей такую же жизнь, как Егор. Это вранье, что с милым рай и в шалаше. С милым рай в шалаше, если шалаш в раю. У Степы никогда не было и не будет таких денег, к которым она привыкла.

Влада покосилась на телефон, снова звонить не стала. Егор уехал в пятницу вечером. Отдохнуть, объяснил он. Отдыхать на дачу он ездил примерно раз в месяц. Приезжал помятый, опухший от двухдневного пьянства. Она примерно представляла, как он там «отдыхает».

Хоть бы он совсем не вернулся!

Ну почему инфаркт случился с безобидной Инной, а не с ним?!

По телику все время говорят, что инфаркты молодеют. У маминой подруги сын в тридцать четыре года умер, а не пил, не курил. Егору скоро сорок, а ничего ему не делается.

Мысли были страшные, недостойные. Влада торопливо перекрестилась.

Вообще-то, Егор должен был вернуться еще вчера. Обычно он так долго свои загулы не затягивал, возвращался в понедельник. Иногда даже в воскресенье.

Влада опять покосилась на телефон, вздохнула, вновь набрала номер. Пусть вызовов будет два, муж должен понять, что случилось что-то непредвиденное.

В больницу тоже нужно было позвонить. Перед Егором она должна выглядеть безупречно, заботливой. Влада нашла в Яндексе телефон больницы, дозвонилась с первого раза, повезло.

Инна Ильинична Кривицкая лежала в реанимации, и навещать ее было нельзя, опять повезло. Тащиться в больницу Владе совсем не хотелось.

Она боялась болезней. Когда слышала о чьих-то недугах, разводила перед собой руками и мысленно повторяла: «Меня не касается, ко мне не относится». Чтобы плохая энергетика действительно ее не коснулась.

Владу этому научили на психологических тренингах. Ее там многому полезному научили. Например, как всегда выглядеть перед Егором любящей и понимающей женой. Тренинги Владе ужасно нравились, она была благодарна подруге, которая ей посоветовала на них походить, и совсем не жалела потраченного времени.

Муж перезвонил, едва она закончила говорить со справочной больницы. Даже странно, она думала, часов до трех глаз не продерет.

– Егор, – быстро проговорила Влада. – Инна в больнице, у нее инфаркт. Сейчас она в реанимации, пока к ней не пускают.

Муж не спросил, откуда она это узнала, и про Степин звонок Влада решила не говорить.

– Когда ты приедешь?

– Завтра, – подумав, решил он.

Не иначе как от очередной девки оторваться не может.

– Я соскучилась, – соврала Влада.

– Я тоже, – соврал Егор.

Влада повертела в руках замолкнувший телефон, положила назад на стол. И неожиданно почувствовала, что ей до смерти хочется увидеть Степу.

Дробышев знал за собой полезную особенность – полностью отключаться от всего лишнего, когда работал. На этот раз отключиться от болезни Инны Ильиничны почему-то не получалось. Зря он не считал ее близким человеком, получалось, что это совсем не так.

Мама с соседкой были очень дружны. Сейчас родители постоянно жили в загородном доме, но мама созванивалась с Инной часто, почти каждый день. Правда, недавно родители уехали на три месяца в Италию, куда папу пригласили прочитать лекции.

Дом построили как дачу несколько лет назад. Тогда Дробышеву в голову не приходило, что родителям так понравится загородная жизнь, что их старая квартира поступит к нему в полное распоряжение. Тогда он снимал квартиру, съемное жилье его вполне устраивало, и в доме, в котором вырос, он появлялся нечасто. Только на семейные праздники или когда нужно было помочь родителям.

Встречая соседку, перекидывался с ней парой слов и снова забывал о ее существовании до следующей встречи.

Инна Ильинична была пианисткой. Когда-то аккомпанировала известным певцам, в последние годы подрабатывала учительницей музыки.

В детстве он любил слушать, как Инна Ильинична играет. А еще больше любил, когда она не только играла, но и пела. Ему тоже хотелось уметь играть и петь. Правда, когда родители решили, что пришла пора обучать его музыке, отказался сразу, наотрез. Просиживать часами за пианино было для него задачей совершенно непосильной.

Соседка тогда встала на его сторону. «Делать нужно только то, что необходимо, и то, что хочется, – смеялась Инна Ильинична. – Большой необходимости за фортепьяно сидеть для Степы я не вижу. Не хочет, и не надо. Отстаньте от ребенка».

В справочную больницы он дозвонился еще утром. Понимал, что новых сведений справочная не даст, но зачем-то позвонил еще раз, снова выслушав, что состояние больной тяжелое.

Что новая соседка работает в больнице, где сейчас лежит Инна, он понял еще вчера. Не понять этого было трудно. Сейчас он очень жалел, что не узнал, как девушку зовут, и не спросил телефон. В том, что соседка обязательно навестит Инну, он почему-то не сомневался.

Зазвонил сотовый, он посмотрел на дисплей – номер был незнакомый.

– Сте-опа? – спросил женский голос.

Голос он в первый момент не узнал.

– Влада? – вздохнув, догадался Дробышев.

– Степа, нам надо встретиться.

– Зачем? – не понял он.

– Ты должен рассказать мне про Инну. Понимаешь, Егора нет, он приедет только завтра. Я должна знать, что случилось с Инной. Я беспокоюсь.

– Да я сам толком ничего не знаю, – объяснил Дробышев. – Шел вечером с работы, увидел, что Инна лежит возле своей квартиры без сознания. Ее новая соседка обнаружила. Успела вызвать «Скорую». Она врач, новая соседка. Вот и все, больше я ничего не знаю.

– Может, попробовать все-таки пройти в реанимацию? Ну… заплатить кому-нибудь. Степа, помоги мне. Пожалуйста.

Голос у Влады дрожал.

Дробышев понятия не имел, кому надо платить, чтобы проникнуть в реанимацию.

– Я поговорю вечером с соседкой-врачом, – решил он. – И позвоню.

Влада опять быстро заговорила, но он слушать не стал, отключился.

Он хотел умереть, когда Влада сказала, что решила быть с Егором.

Соседкин племянник был старше Дробышева на восемь лет. Маленький Степа мечтал стать таким, как Егор. Красавец Егор, под два метра ростом, косая сажень в плечах, был неотразим. Мама и Инна непрерывно хохотали, когда он приезжал к тетке. Егор рассказывал анекдоты, пародировал известных личностей, с юмором оценивал текущее экономическое положение. С ним было легко и весело.

Остальных племянников Инны Ильиничны Дробышев знал плохо. Детей у Инниного брата Максима Ильича было много, жен тоже, и Дробышев даже имен остальных племянников не помнил.

К вечеру Дробышев понял, что болит голова. Посмотрел на часы – минут через десять столовая должна закрыться. Он быстро сбежал по лестнице, успел, улыбчивая полная блондинка за раздаточной стойкой налила вкусно пахнущего супа, положила на тарелку последний оставшийся кусок мяса.

– Великий пост, – весело заметила, подавая ему тарелку.

– Ничего, отмолю, – успокоил Дробышев.

Поднявшись к себе, он заварил чай, опустив в кружку вместо одного пакетика два, с удовольствием выпил. Голова прошла.

Он снова сел за компьютер, но потом быстро его выключил, оделся, сунул телефон в карман куртки и подхватил рюкзак, с которым неизменно являлся на работу.

– Степан, ты не заболел? – проходя мимо, удивился новый, недавно назначенный замдиректора. Обычно Дробышев уходил только поздним вечером.

– Не заболел, – ответил он. – У меня дела сегодня.

Новый зам Дробышеву нравился. Особенно нравился тем, что не лез в его дела. Этого Дробышев не терпел.

Яндекс пугал, что в городе семибалльные пробки, но Дробышев доехал быстро, только, как обычно, постоял у поворота на свою улицу. Сейчас он проехал дальше, нашел место у забора больницы, припарковал машину. К столу охранника в проходной стояло несколько человек. Называли фамилию больного и номер отделения, хмурый охранник сверялся с записями в большой тетради, пропускал навещающих. Пропускал почему-то неохотно.

Не пропустит, с тоской подумал Дробышев, опять досадуя, что не узнал имени и фамилии новой соседки. Она здесь работает, могла бы помочь. Дожидаться своей очереди не стал, выбрался на улицу, медленно пошел вдоль забора.

Брат Инны Ильиничны Максим умер в прошлом году. Инна сразу как-то потухла, сделалась меньше ростом. При жизни брата без конца с ним ругалась, приходила к маме жаловаться, плакала. Утверждала – никогда больше ему не позвоню! Все, и она сама в первую очередь, понимали, что позвонит, помирится, опять начнет переживать, когда заболеет очередной племянник.

Ссорилась с братом соседка из-за всякой ерунды. В последний раз, кажется, ссора возникла из-за Крыма. Но это так, внешне. На самом деле брат и сестра по-разному относились к жизни вообще. Максим Ильич шел по жизни легко, во всем не упускал собственной выгоды и плевать хотел, если эта выгода приносила кому-то большие неприятности.

Инна Ильинична по-настоящему страдала, даже если случайно кого-то обижала. Специально она не обижала никого.

В одном месте металлические прутья забора оказались погнутыми. Дробышев примерился и, рискуя застрять, пролез между раздвинутыми прутьями. Прямо от этого места к ближайшему корпусу вела хорошо протоптанная тропинка. Не он один такой умный.

Выбрался на асфальтовую дорогу, огляделся. Остановил двух пробегающих мимо совсем молоденьких девушек, спросил, где кардиореанимация. У девчонок из-под курток виднелись белые халаты – медсестры. Девушки объяснили.

В реанимацию его, естественно, не пустили. Строгая дама недовольно объяснила, что посещения запрещены и делать ему здесь нечего. Потом, правда, смилостивилась, скупо заверила, что отделение у них отличное, и врачи отличные, и с больной Кривицкой, бог даст, будет все в порядке.

К машине Дробышев вернулся нормальным путем, мимо охранника. Поставил машину возле своего подъезда, вертя в руках ключи, направился к двери и не сразу обернулся, когда кто-то его окликнул.

Около припаркованной рядом «Вольво» стояла Влада.

Таня подходила к Инне Ильиничне несколько раз. Соседка лежала с закрытыми глазами, очень бледная, с синевой на губах. Впрочем, пышущих здоровьем больных в кардиореанимации никогда не было.

Две недели назад у женщины было абсолютно здоровое сердце. Отличная кардиограмма, никакой отечности.

– Танечка, чаю хочешь? – предложила самая старая в отделении врач Ольга Петровна, когда Таня в очередной раз зашла в ординаторскую.

– Хочу, – решила Таня.

Бросила в чашку пакетик чая, села рядом с Ольгой Петровной.

– К Крутицкой сейчас парень какой-то приходил. – Ольга Петровна полезла в сумку, достала завернутый в фольгу пирожок, протянула Тане. – Угощайся. В «Алых парусах» купила. Самой-то печь некогда. Да и лень.

Таня откусила пирожок, покачала от удовольствия головой.

– Очень вкусно. Спасибо. Крутицкая моя соседка.

– Выкарабкается, – кивнула доктор, подумала и на всякий случай постучала по деревянному столу.

– Я ее почти не знаю, – проговорила Таня и задумалась. – Надо бы родственникам позвонить, а я даже не знаю, есть ли у нее родственники.

– Так приходил же парень, – удивилась Ольга Петровна.

– Это сосед. – Таня произнесла это уверенно и тут же засомневалась. Сосед вчера казался очень недовольным, что ему пришлось возиться с Инной. С какой стати он пришел бы сегодня?

– А как парень выглядел?

– Как все. Высокий, в серой куртке.

На соседе вчера была надета серая куртка, но в таких куртках ходит половина Москвы.

Заглянул Юрий Васильевич, постоял в дверях, вышел. Думал застать ее одну.

Год назад ей льстило, что он ищет с ней встреч.

Год назад она сама ждала, когда его увидит, и ревновала к сестрам, с которыми он любил посмеяться.

– Жалко мне его, – вздохнула Ольга Петровна.

– Кого? – не поняла Таня.

– Юру.

– А что его жалеть? – удивилась Таня. – У него все отлично.

– У него жена стерва, – заявила Ольга Петровна. – А мне жаль мужчин, у которых плохие жены.

Жена Юрия Васильевича работала медсестрой в отделении еще до Тани. Когда Таня пришла сюда работать, у Юры как раз родился второй ребенок.

Историю Юриной женитьбы Таня слышала неоднократно. Молоденькая, только-только после медучилища, Ксения окрутила Юрия Васильевича быстро и прочно. С ходу добилась того, что другим никак не удавалось.

– Да будет вам, Ольга Петровна. Это она для вас стерва, а для него она очень даже хорошая.

– Так не бывает, Танечка. – Ольга Петровна сполоснула чашку у стоявшей в углу ординаторской раковины, сунула в ящик стола. – Хороший человек ко всем относится хорошо, а плохой – ко всем плохо. Ксюшка с первого дня принялась на всех начальству доносить. Кто капельницу забыл вовремя снять, кто еще что. Ко мне сто раз прибегала и при этом делала вид, что очень за больных переживает. Так противно! У нас в отделении безответственных и без нее не держат, ты же знаешь.

– Ну, на Юру-то она доносить не станет. – Таня тоже вымыла свою чашку и тоже убрала в стол. – Быть стервой еще не значит быть плохой женой.

У Ольги Петровны зазвонил мобильный, она ответила, быстро заговорила. Таня посмотрела на часы, переоделась, вышла в больничный двор.

Вечер был по-весеннему теплым. Даже легкий ветерок казался не противным, как всю долгую зиму, а по-настоящему ласковым.

У ближайшей остановки ее обогнал троллейбус. Можно было пробежать несколько метров, успеть в раскрывающиеся двери, но Таня бежать не стала. Троллейбус медленно отъехал, остановился впереди у светофора.

Лежавший вдоль тротуара снег почти растаял.

С зимой в этом году повезло. Уже с февраля начались оттепели, мягко переходящие в настоящую весну. Когда-то Таня любила зиму, ездила с папой в Лосиный Остров кататься на лыжах. Папы не стало давно, пятнадцать лет назад. Она с тех пор ни разу не встала на лыжи.

У пешеходной зебры ее обогнал мальчишка лет тринадцати с пушистой рыжей собакой на поводке. Собаку мальчик еле удерживал.

На этом месте Юрий Васильевич впервые догнал Таню, когда она так же возвращалась из больницы. Тогда Таня проработала в отделении всего несколько дней и даже, кажется, не помнила, как зовут веселого молодого доктора. Юра тогда еще не заведовал отделением.

– Ну как вам у нас? – спросил молодой доктор. – Нравится?

– Не знаю, – честно ответила тогда Таня.

– У нас отличный коллектив, – сообщил он.

Тогда у Тани еще не было квартиры рядом с больницей, и они вместе проехали пару остановок на метро.

В соседской квартире окна не светились, Таня специально посмотрела снизу. Но она все-таки нажала на кнопку звонка и с минуту подождала у закрытой двери соседа.

Дверь ей никто не открыл, и узнать, есть ли у Инны Ильиничны родственники и как с ними связаться, не удалось. Впрочем, сосед мог этого и не знать.

Влада ждала Степана долго. Сидела в машине, скучала и ругала себя за то, что рано приехала. Знала ведь, что с работы он вернется поздно. Вернее, она отлично знала своего бывшего жениха. Он еще тогда, в юности, не умел развлекаться и радоваться возможности ничего не делать, как все нормальные люди. Даже при ней утыкался в книгу, хотя это было просто невежливо.

Он тогда часто ее раздражал. Но было и другое, была твердая уверенность, что Степа никогда ее не предаст. Он скорее умрет, чем причинит Владе хотя бы малейшую боль.

Егор принес ей столько боли, что непонятно, как она все это терпит до сих пор.

Еще Влада помнила чувство, которое испытывала только рядом со Степой. Рядом с ним она казалась себе слабой и маленькой, и ей это нравилось. Без него она стремилась быть сильной и знала, что у нее получается. Без этого в жизни ничего не добьешься.

Из подъезда вышла молодая мамочка с ребенком лет полутора. Ребенок ходил еще плохо, падал, женщина его подхватывала. Влада посмотрела на неуклюжего малыша, отвернулась.

Егор о детях никогда не заговаривал. Ну и она помалкивала. На примере свекра знала, что мужчину ребенком не удержишь, а у самой потребности навсегда перечеркнуть собственную жизнь как-то не появилось. Подруги рожали, ходили замотанные, невыспавшиеся, а она выглядела намного моложе своих лет и жила в свое удовольствие. Удовольствий особых, правда, не было, но это дела не меняет.

Отец у Егора был известным журналистом. Переходил из газеты в газету, появлялся на радио, иногда мелькал по телику. Собственно, она вышла за Егора из-за его отца. Дети папы-журналиста не бедствовали.

Откуда у журналиста деньги, Влада не понимала ни тогда, ни сейчас. Сейчас она понимала другое, есть вещи даже более важные, чем деньги, – связи.

Папины связи обеспечили Егору вполне успешный бизнес.

Егор был у отца старшим сыном. С его матерью папа развелся давным-давно, но ребенка не забывал. С тех пор свекор был женат еще три раза и детей имел с десяток. Впрочем, это его дело.

Свекор Владе очень нравился, жаль, что умер год назад. Дядька он был веселый, умный и проницательный и, казалось, видел Владу насквозь, но это их легким отношениям совсем не мешало. Свекор шутил, Влада искренне смеялась.

Лучше бы уж свекровь преставилась! Влада быстро перекрестилась, поругала себя за дурные мысли.

Свекрови Влада не нравилась.

Ну и черт с ней, для Егора мнение матери мало что значило.

В какой-то момент Влада испугалась, что Степа может совсем не прийти. Инна как-то рассказывала, что ее соседи переехали за город и в квартире поселился Степа, но это было давно, года три назад. С тех пор все могло измениться.

Степа мог даже жениться. Впрочем, нет. Об этом Егорова тетка наверняка сообщила бы.

Подожду еще полчаса, решила Влада.

Мамаша с малышом нагулялись, вошли в подъезд. Влада откинулась на сиденье, закрыла глаза. В машине тихо играла музыка.

Глаза она открыла, когда рядом, негромко шумя, остановилась машина. В первый момент она Степана почему-то не узнала, она давно его не встречала. А потом почувствовала, что отчего-то волнуется. А вообще-то, ее давно трудно было разволновать.

– Степа! – позвала Влада. – Сте-опа!

Он недовольно оглянулся, увидел ее, замер.

– Степа! – быстро подошла к нему Влада и неожиданно призналась: – Я ужасно рада тебя видеть.

– Привет, – вздохнул он, глядя куда-то поверх ее головы.

– Ты должен рассказать мне про Инну, – напомнила она.

Он не шелохнулся, стоял, загораживая ей путь к двери подъезда.

– Я тебе все рассказал.

– Ты ничего мне не рассказал, – опешила Влада. – Ты только сказал, что она в больнице, и все.

– Я сам больше ничего не знаю.

Она не так представляла их встречу. Она была уверена, что он, несмотря ни на что, будет рад ее видеть.

Владе никак не удавалось поймать его взгляд, и это мешало ей чувствовать себя привычно спокойно. Она давно умела внушить себе спокойствие. Надевала его, как маску, разговаривая со всеми, даже с мужем.

Она привыкла к этой маске и радовалась своей выдержке, а сейчас почему-то об этом пожалела. Наверное, потому, что Степа любил ее другую, с эмоциями. С обидами, со ссорами.

– Мы так давно с тобой не общались, – помолчав, вздохнула она. – Давай просто поговорим, если не хочешь говорить об Инне.

– Как живешь? – без особого интереса спросил Дробышев, переступив с ноги на ногу.

– Плохо, – честно ответила Влада.

Он промолчал. Кивнул подходящей к подъезду пожилой женщине, посторонился, пропуская тетку. Влада посмотрела тетке вслед, ей было хорошо за пятьдесят.

Приглашать Владу домой Степа не собирается, это ясно.

– Давай посидим где-нибудь, – предложила она, легко взяв его за рукав.

Под рукавом чувствовались крепкие мышцы. Когда-то он гордился своими мышцами. Напоказ это не выставлял, конечно, но она знала. Он поднимал Владу на руки, а она брыкалась. Тогда она думала, что будет с ним всегда.

Или нет? Или она и тогда внимательно смотрела по сторонам и отлично понимала, что главное в жизни – это деньги? У Степы настоящих денег не было и никогда не будет.

– Давай поищем какое-нибудь кафе, – быстро произнесла Влада, всерьез опасаясь, что он решит посидеть с ней на лавочке у подъезда.

Отдернула руку и, стараясь не спешить, двинулась в сторону метро. Он догнал ее через несколько шагов. Это была хоть и небольшая, но победа.

Она сумеет с ним справиться. Она всегда достигает поставленных целей.

Кафе у метро было много. Влада осмотрелась, выбрала «Шоколадницу». Когда подошел официант, заказала слабоалкогольный коктейль. Коктейли она любила.

– Простой черный чай, – хмуро сделал заказ Степан.

– Расскажи о себе, – попросила Влада, когда официант отошел.

Степа не ответил.

Господи, как с ним тяжело! Ей всегда было с ним тяжело.

Она на него злилась и обижалась, но ей никогда и ни с кем не было так хорошо, как с ним.

– Тебе противно меня видеть? – Влада посмотрела на большого медведя-панду, криво сидящего на подоконнике.

– Перестань, – поморщился Степан.

– Степ. – Влада почувствовала, что подступили слезы. Меньше всего она думала, что когда-нибудь заплачет из-за Степки. – Если тебе противно меня видеть, я сейчас уйду.

– Мне не противно тебя видеть. – Он наконец-то на нее посмотрел.

Ну слава богу, а то бы действительно пришлось уйти.

– У тебя есть девушка? – Она провела пальцами по его запястью, улыбнулась.

Она спрашивала просто так. Это легкий разговор двух старых друзей, не больше.

– Не обсуждается.

Он не изменился. Она ожидала подобного ответа.

Снова подошел официант, поставил напитки, она дождалась, когда он отойдет.

– Знаешь, – Влада откинулась на спинку кресла, посмотрела на потолок, потом в окно и сказала то, чего говорить не собиралась: – Я никогда Егора не любила. Я любила тебя. Только я тогда этого не понимала.

Он отпил свой чай, даже не посмотрев на нее. Владе стало совсем тоскливо.

Этого всего не надо было говорить, но она продолжала:

– Я действительно тебя любила. Просто… я была слишком молодой.

Сцена выходила вконец пошлой, Влада замолчала.

– Как ты живешь? – наконец вздохнула она. Разговора решительно не получалось.

– Нормально, – наконец разжал он губы.

Влада промучилась с ним еще полчаса, потом они вернулись к своим машинам. Выезжая из знакомого двора, она неожиданно улыбнулась. Снова привязать Степу будет нелегкой задачей, но такие трудности Влада любила. Иначе и жить было бы неинтересно.

Из всех мужчин на свете ей хотелось снова привязать к себе одного Степу.

16 марта, среда

Таня проснулась рано, еще даже не рассвело. Можно было немного поваляться в постели, но она встала, сварила кофе, заставила себя съесть бутерброд с колбасой.

Настроение отчего-то было отвратительным.

Накануне, когда она уже собиралась ложиться спать, в дверь позвонил сосед. Не глядя на нее, спросил, как Инна.

– Будем надеяться, – докторским тоном сказала Таня. – У нас хорошая больница и отличные врачи.

Сосед кивнул, молча повернулся, в два шага оказался у собственной квартиры.

Таня захлопнула дверь и вспомнила, что не спросила главного – есть ли у Инны родственники. Снова выглянула на лестничную клетку, но соседа уже не было. Звонить ему в дверь ей не захотелось.

Сейчас соваться к соседу было рано. Таня оделась и медленно пошла к больнице. Юрия Васильевича у метро, к счастью, не встретила, и по дороге он ее не догнал.

Сегодня Инна Ильинична выглядела лучше.

«Все обойдется», – с облегчением подумала Таня, подходя к кровати соседки.

Увидев Таню, пожилая женщина слабо улыбнулась.

– Все будет хорошо, – пообещала Таня и взяла ее за руку. – Вы не волнуйтесь, отдыхайте.

Инна благодарно сжала ей пальцы.

– Ничего не помню, – пожаловалась женщина.

– Это не страшно, – успокоила ее Таня. – Вспомните. Это я вас обнаружила. Вам стало нехорошо, и я вызвала «Скорую». У нас отличная больница, скоро будете как новенькая. Только не беспокойтесь ни о чем. Лежите и отдыхайте.

– Танечка, – говорила соседка тихо, с трудом. Таня наклонилась поближе. – Вы сможете принести мне вещи?

Когда больных переводят из реанимации в обычные палаты, им требуется не только одежда. Требуется расческа, зубная щетка, много всего.

– Конечно, – ответила Таня. – Я все сделаю, не волнуйтесь. Мы с соседом заперли вашу квартиру, ключ сейчас у него.

– Спасибо, – прошептала Инна Ильинична и слегка улыбнулась. – Степа хороший мальчик. Соседа зовут – Степа.

– Может быть, родственникам позвонить? – спросила Таня. – У вас есть родственники, Инна Ильинична?

– Не надо пока никому звонить, – отказалась женщина и попробовала пошутить: – Вот помру, тогда…

Подошел Юрий Васильевич, тихо встал позади Тани. Больная, заметив заведующего отделением, замолчала.

Юра подвинул Таню, присел на краешек кровати, ободряюще погладил женщину по руке.

– Все будет отлично! Скоро переведем вас в палату. Может быть, даже завтра.

Если завтра Инну переведут в палату, сегодня нужно собрать для нее все необходимое. А ключ от квартиры у соседа. Что делать, если он не придет ночевать?

Юра еще раз заверил, что с больной будет все в порядке, и вышел. Таня села на его место.

– Инна Ильинична, – спросила Таня. – Вы случайно не знаете телефон Степана?

– Случайно знаю, – улыбнулась она и продиктовала городской и мобильный номера.

Таня записала на салфетке, лежавшей на тумбочке у кровати. То, что Инна помнила номер городского телефона, было не удивительно, соседи жили рядом много лет. Удивительно, что помнила мобильный.

– Степин номер очень похож на мой, – прочитала женщина Танины мысли. Помолчала. – Очень заболело сердце. Я хотела отпереть дверь. Дверь у меня на щеколду запирается, случись что, никто не откроет. Больше ничего не помню.

– Вы открыли дверь, – сказала Таня. – Я нашла вас у открытой двери. Отдыхайте, Инна Ильинична.

Таня поднялась, ободряюще улыбнулась, вышла в коридор и почти сразу наткнулась на Юру.

– Слушай, – остановил он ее, беря за плечо.

За плечо он ее взял совсем не так, чтобы ей захотелось от него отодвинуться. Равнодушно взял, как любого из коллег. И взгляд был сосредоточенный, а не нежный, как обычно, когда он на нее смотрел. Впрочем, нежно он на нее смотрел, только когда никто не видел.

– Говоришь, хорошая была кардиограмма?

– Да, – удивилась Таня.

– Принеси. Я хочу посмотреть.

– Юра, у меня ее нет. Она где-то у Инны Ильиничны.

– Узнай, где кардиограмма, и покажи мне, – велел Юрий Васильевич тоном, не терпящим возражений.

– Тебя что-то смущает?

– Постарайся найти кардиограмму!

Странно, когда он старается быть рядом с ней каждую минуту, ей не нравится. А когда явно хочет свернуть разговор, не нравится еще больше.

Завотделением отправился по своим делам, Таня начала обход больных.

Передохнуть удалось только ближе к обеду. Таня накинула куртку, вышла на крыльцо больницы.

День выдался хмурый, серый. Не поймешь, то ли утро, то ли вечер. Дождя нет, и за то спасибо господу, постаралась найти позитивное Таня.

Очень хотелось тепла, солнца. Чтобы мягкими пушистыми пятнами пробивалась первая травка и в воздухе повеяло чем-то неуловимым, как бывает только весной.

Таня постояла на крыльце, вернулась в отделение.

Весна была в разгаре, когда она поняла, что вся ее жизнь сосредотачивается на встречах с Юрой. Еще ничего не было сказано, просто они иногда сталкивались в метро и шли вместе на работу, а иногда вместе шли к метро после работы. Еще они без конца сталкивались в отделении, он давал ей указания, она их выполняла.

Хорошее было время, радостное. Выходя с территории больницы, она мечтала, чтобы он догнал ее, и замедляла шаг, и знала точно, что он тоже ждет этой вечерней прогулки. И даже не сильно расстраивалась, если приходилось ехать домой одной. Завтра ждал новый день и новые встречи.

То время было гораздо лучше теперешнего, теперь она понимает, что ничего, кроме ненужной пошлой связи, из этого не выйдет. Сердцем понимает, умом она это и тогда понимала.

Таня опять заглянула к Инне Ильиничне. Женщина спала, Таня осторожно закрыла дверь, направилась в ординаторскую и позвонила соседу Степану.

Ключ в двери повернулся ровно в полдень, на кухне как раз зазвучали позывные новостей. Обычно Влада радио не слушала, это Егор любил новостные радиопередачи. Как будто от новостей что-то в жизни могло измениться. Влада сначала включила телик, но там шла такая муть, что тошно делалось. Сидеть одной в тишине тоже было неприятно, и она включила радио.

– Егор! – отставив стакан с соком, выскочила в прихожую Влада. – Егор! Как я соскучилась!

Она сунула руки под расстегнутую куртку, прижалась к груди. Кашемировый шарф, который она подарила ему на День защитника Отечества, приятно грел щеку.

– Привет. – Муж погладил ее по голове, легонько отодвинул, снял куртку.

«Слава богу, кажется, пронесло», – подумала Влада.

Когда он являлся после своих загулов, она всегда боялась, что Егор скажет жуткое – что полюбил другую, жить без нее не может, и она, Влада, может убираться из его квартиры.

Егору было с кого брать пример – с собственного папы.

Лицо у мужа было помятым, серым, смотреть противно.

– Как отдохнул? – Влада снова его обняла и на этот раз сама его отпустила.

– Нормально. – Он скинул ботинки, сунул ноги в тапочки. – Как Инна?

– Пока в реанимации. – Сегодня Влада в больницу не звонила, сказала наугад.

– Слушай, – он направился в ванную, Влада стала у открытой двери, прислонилась спиной к стене. – К ней, наверное, съездить надо.

– В реанимацию не пускают, – объяснила Влада. – Переведут из реанимации, съездим.

– Меня пустят, – усмехнулся Егор.

В этом Влада не сомневалась. Купюра из рук в руки может творить чудеса.

– Да, – вспомнила она. – Сегодня у Стасика день рождения. В восемь нужно в ресторане быть.

– Черт, забыл. – Егор выключил воду, вытер руки полотенцем. – Надо быть, значит, приедем.

Стасик был их дачным соседом. Ничего особенного, работал в какой-то иностранной компании, получал, по меркам Егора, гроши. Влада знала, что Стасу много раз предлагали работать в Штатах, а он почему-то отказывался. Этого Влада никак понять не могла. Большие деньги хорошо делать в России, в другом месте их просто не сделаешь, а зарплату получать куда как лучше за границей. По крайней мере, зарплата там точно больше.

Наташа, жена Стаса, объясняла Владе, что хорошо бывает только в своей стране и нигде больше, потому что здесь все свое, а там все чужое. Влада поддакивала и послушно кивала, она не любила спорить и старалась никогда этого не делать, даже когда была не согласна с собеседником.

Подумаешь, чужое! Чужое со временем становится своим. Не стремились бы наши олигархи туда, где плохо.

Муж уселся за компьютер, принялся кому-то звонить, орать в трубку. Влада улеглась с планшетом на диван, сунула в уши наушники, стала слушать музыку.

Она не выяснила, есть ли сейчас у Степки девушка, а выяснить хотелось.

Наверное, она задремала, потому что Егоров крик – телефон возьми! – оглушил.

Вообще-то, мог бы и принести ей телефон. Влада неохотно поднялась, достала из сумки надрывающийся сотовый и поморщилась – звонила подруга Машка. А она почему-то решила, что это Степа.

Влада немного поболтала с подругой, опять принялась слушать музыку, изредка поглядывая на часы. Вечернее мероприятие было не из важных, но подготовиться стоило хорошо, Влада привыкла выглядеть самой неотразимой на любых мероприятиях. Да и Егор это любил. Ценил, когда его жене делали комплименты.

– Егор, ты обедать хочешь? – крикнула мужу Влада.

Еду она заказывала в ближайшем ресторане. Готовили там вкусно и разнообразно, мужу нравилось.

– Давай, – крикнул Егор.

Влада поднялась, отправилась разогревать аппетитно пахнущую еду.

Через минуту подошел Егор, сел за стол, взъерошил руками волосы. Волосы у него в последнее время редели, и он всерьез был этим обеспокоен. Брызгал на волосистую часть головы какой-то дрянью и подолгу рассматривал себя в зеркало.

– У нас ведь нет ключа от Инниной квартиры, – задумчиво проговорил он.

– Нет, – подтвердила Влада, подавая мужу тарелку с солянкой. Подумала и налила себе тоже. – Ключи у Степки. Он мне сказал, что запер Иннину дверь.

– Надо было забрать.

– Не догадалась.

Вообще-то, мысль забрать у Степы ключи у Влады была. Ключи должны быть у родственников, а не у соседа. Просто наличие у бывшего жениха теткиных ключей давало лишний повод с ним увидеться, а повод Влада хотела иметь.

Ее тянуло к Степе, несмотря на его грубость, и Владе не хотелось с этим бороться.

– Позвони ему! – велел Егор. – Телефон знаешь?

– Конечно, – пожала Влада плечами. – Он же мне звонил вчера. Номер отпечатался.

Не рассказывать же Егору, что номер она вытребовала сама.

Звонить Степе при муже не хотелось, но Влада послушно набрала номер.

– Здравствуй, Степ, – быстро заговорила она в трубку. – Егор приехал. Мы хотим навестить Инну, дай нам, пожалуйста, ключи от квартиры.

– Зачем? – сухо спросила трубка.

– Но… – опешила Влада. – Инна – это тетя Егора.

– Скажет Инна Ильинична отдать, отдам.

Влада от удивления не знала, что сказать.

– Дай сюда. – Муж взял у нее телефон, поднес к уху.

– Здорово, Степ… Слушай… А… Ладно… Я тоже подъеду. Пока.

– Он отдаст ключи? – Влада еле дождалась, когда Егор отключит телефон.

– Там соседка, оказывается, в реанимации работает. Вечером должна для Инны вещи собрать. Надо подъехать, поприсутствовать.

– Егор, я не успею. – Влада прикинула время, времени было в обрез. – Мне нужно еще волосы уложить.

– Не успеешь, не надо. – Он отодвинул пустую тарелку. Влада вскочила, подала ему мясо. – Один съезжу. В ресторане встретимся.

Выходило даже к лучшему. Влада не хотела, чтобы Степа видел ее вместе с Егором.

Она встретится со Степой одна.

Влада дождалась, когда муж доест второе, сунула посуду в посудомойку, вышла на балкон, выкурила сигарету, стоя у приоткрытого окна.

Ее никто не любил так преданно, как Степа, и она сделает все, чтобы эту любовь вернуть. Человеку нужны не только деньги, человеку еще нужна чья-то настоящая искренняя любовь. Во всяком случае, ей нужна, Владе. Жаль, что она так поздно это поняла. Много времени прошло впустую.

Время, когда нужно было ехать домой, Дробышев чуть не пропустил. А ведь знал за собой такую особенность – погружаться в работу полностью и времени не замечать. Чертыхаясь про себя, выключил компьютеры, которые только что соединил в общую сеть, накинул куртку, лифта ждать не стал, сбежал по лестнице с десятого этажа.

Как назло, пробка у поворота сегодня растянулась длиннее обычного, и к семи, как договорились с соседкой, он опоздал.

Ничего страшного в этом не было, соседка ждала его в собственной квартире, а не на лестничной клетке и не на улице под дождем, но он чувствовал себя виноватым и за нелепое чувство вины ужасно на себя злился.

Когда днем на телефоне высветился незнакомый номер, Дробышев долго не решался отвечать. Был уверен, что звонит Влада, а разговаривать с Владой ему не хотелось. Вчера наговорился.

Удивительно, еще недавно ему казалось, что самое большое желание в его жизни – вернуть Владу. Он хорошо помнил, как весело и радостно жилось ему тогда, давно, когда она была рядом. И отлично знал, как скучно жить сейчас, без нее.

Но вчера с Владой ему было еще скучнее, чем без нее.

Он опоздал на семь минут.

– Извините, – покаялся Дробышев, когда соседка открыла дверь своей квартиры, и зачем-то постарался объяснить: – Пробки.

И разозлился еще больше. Получалось, что он не в состоянии рассчитать время на дорогу, а это Дробышев считал чем-то ненормальным, вроде слабоумия.

– Ничего страшного. – Соседка не улыбнулась, но ему показалось, что она над ним посмеивается.

Дробышев отпер свою квартиру, взял с тумбочки ключи от двери Инны. Соседка Татьяна терпеливо ждала у лифта.

– Я Татьяна Головина, – объяснила она ему днем, когда звонила насчет Инны. – Ваша соседка. Врач.

– Я вас узнал, – зачем-то соврал он.

Конечно, он ее не узнал. Он вообще о ней не помнил в тот момент.

Девушка рукой откинула волосы со лба, заправила прядку за ухо. Волосы у нее были красивые, светлые, небрежно сколотые на затылке.

Вчера он ее пожалел. Он позвонил к ней в дверь спросить про Инну, она открыла бледная, уставшая. Бесцветная какая-то после яркой Влады.

Влада стала еще красивее, не заметить этого Дробышев не мог. И вместе с тем отметил странное: раньше она казалась необычной, не такой, как все, принцессой из сказки, а теперь была просто красивой женщиной, одной из многих. На улице полно красивых женщин.

Дробышев подошел к двери старой соседки, сунул в замок ключ, вспомнил:

– Сейчас должен подъехать племянник Инны Ильиничны.

– Так может… – Татьяна мялась в дверях, вопросительно на него посмотрела, закусила губу. – Может, нам его подождать? Не входить?

Заходить в чужую квартиру ей явно не хотелось.

– Можно и подождать, – пожал плечами Дробышев. – Но зачем? Он лучше вас знает, что надо отнести его тетке?

Она вздохнула, вошла в квартиру, огляделась. Открыла один шкаф, другой, начала складывать в предусмотрительно захваченную целлофановую сумку какие-то вещи.

Дробышев равнодушно стоял за ее спиной.

Егор опаздывал.

Подоконник в комнате был уставлен горшками с растениями. Подоконники у них в доме были широкие, таких уже давно не делают. Растений на подоконнике поместилось много. Дробышев отправился на кухню, выбрал чашку побольше, налил в нее воды из крана, принялся поливать цветы.

Мама поливала цветы отстоявшейся водой, у Инны наверняка где-нибудь тоже стояла бутылка, но искать ее было лень. В конце концов, люди эту воду пьют и ничего, существуют. Пусть цветы тоже попьют, ничего с ними не сделается.

В комнате на маленьком столике у дивана стоял высокий коктейльный стакан с опущенной в него пластмассовой трубочкой. Стакан был почти пуст, только на дне виднелись сморщенные засохшие вишенки. Дробышев выбросил вишенки в мусорное ведро под мойкой, стакан сполоснул, сунул в сушилку.

Татьяна закончила собирать вещи, кивнула ему:

– Можно уходить.

Он напоследок обвел комнату глазами. Подумал, вернулся в кухню, перекрыл газ.

Снизу послышались голоса, кто-то даже закричал. Окно было рядом, и Дробышев посмотрел во двор.

Светлая машина, перегораживая проезд, стояла прямо у их подъезда. Около машины суетились люди.

– Что там? – спросила Татьяна, появившись за его спиной.

– Не понял.

Она наклонилась над подоконником, сунула ему сумку с вещами Инны и бросилась из квартиры. Он зачем-то побежал за ней. От удивления, наверное.

Таня не стала ждать лифта. Пронеслась по лестнице, раздвинула небольшую толпу.

– Я врач! Пропустите!

Но человеку в машине врачебная помощь не требовалась. У человека была разворочена половина головы.

– Сейчас полиция приедет, – сказал кто-то.

– Это Егор Кривицкий, – вздохнув, сообщил сосед Степан и зачем-то уточнил: – Егор Максимович Кривицкий.

Настроение у Влады было жутким, отвратительным.

– Нет… – говорил кому-то Егор, допивая чай на кухне. – Сегодня не смогу, занят. В другой раз. Пока, Цыпленок.

Влада как раз шла в ванную, когда он прощался с Цыпленком. Егор ее не видел, но понимал ведь, что она рядом. И даже не скрывал, что разговаривает с девкой. Как будто специально провоцировал жену. Впрочем, не исключено, что так и было.

Потом он все-таки начал говорить тише.

– Ну перестань. Перестань, – донеслось до Влады. – Все будет хорошо. Я тебе обещаю.

Это его «все будет хорошо», говорившееся какому-то Цыпленку, она слышала уже пару недель. Что будет хорошо? Он собирается жениться на Цыпленке?

Влада включила воду, постояла, глядя на себя в зеркало. Желание укладывать волосы пропало начисто. Она выключила воду, взяла щетку для волос, подправила пряди. И так сойдет. Волосы у нее роскошные, мало у кого такие.

– Поедешь со мной? – крикнул через дверь Егор. – Я сейчас к Инне.

– Не успею, – откликнулась Влада. – В ресторане встретимся. В восемь, не забудешь?

– На такси езжай! А я с Валеркой договорюсь, он нас на моей тачке домой отвезет.

Кто такой Валерка, Влада не помнила. Егор часто с кем-то договаривался. Чтобы отвезли домой. Чтобы купили выпивку. Чтобы сделали что-нибудь еще…

Она дождалась, когда хлопнет дверь, и только тогда вышла из ванной. Видеть мужа не было никаких сил.

К ресторану Влада подъехала с семиминутным опозданием. Свободное место нашлось прямо напротив двери, Влада поставила машину, выбралась, зашла внутрь. На такси она ездить не любила.

Гости еще не собрались. Это и понятно, сейчас в городе самые пробки. Лучше бы на час позже всех собрали.

Влада достала придуманный наспех подарок – фарфоровую статуэтку Иисуса, вручила имениннику. Статуэтку Влада с Егором привезли в прошлом году из Парижа. Вернее, статуэток привезли две, одну побольше, та Владе нравилась, и эту. Иметь две похожие статуэтки было глупо, и отдавать ее было ничуть не жалко.

Немного поболтала с женой именинника, но та все время отвлекалась, здоровалась с подходящими гостями. Владе стало скучно, она попросила в гардеробе шубку, вышла на улицу, закурила. Пожалуй, оделась она неправильно. То есть оделась она отлично, вишневое платье стоит дорого даже для Егора. Просто все остальные оказались одеты более чем скромно, и Влада чувствовала себя чужой. Впрочем, она и так чувствовала бы себя чужой. И хозяева, и гости были ей абсолютно неинтересны.

Поднялся сырой ветер, казалось, дул в лицо со всех сторон. Стоять было неприятно, Влада бросила сигарету в урну и увидела парня, которого виновник торжества обычно звал на все свои сборища. Имени парня Влада не помнила. Он работал в какой-то полугосударственной конторе и никакого интереса ни для Егора, ни тем более для Влады не представлял.

– Привет! – заметил ее парень. – Ты одна? А где муж?

– Сейчас подъедет.

Влада ласково улыбнулась, понимая, что больше всего хочет оказаться подальше отсюда. Ничего, кроме скуки, предстоящий вечер не обещал.

– Не женился? – Она взяла под руку неожиданного кавалера, заглянула в глаза.

– Не нашел такой, как ты, – засмеялся он, открывая дверь.

Степа позвонил, когда гости только сели за стол. Влада положила сумку на свободный стул рядом, поэтому и услышала сразу, что звонит мобильный.

– Да, Сте-опа, – удивилась она.

Влада не ожидала, что он позвонит. А еще меньше ожидала, что обрадуется, услышав его голос. Радость она, конечно, постаралась скрыть.

Влада слушала, и что-то менялось в ее лице, потому что за столом быстро установилась тишина.

Дальнейшее слилось в кошмар.

Очень скоро Степа появился собственной персоной, куда-то ее повез, она прижималась лбом к его плечу, как когда-то давно. Ей казалось, что она не может вырваться из кошмарного сна.

Странно, она давно не любила Егора и всерьез мечтала о совсем другом муже, но сейчас показалось, что без него она осталась одна в целом свете. Одинокая и никому не нужная.

Потом с ней долго разговаривали участливые и вежливые парни в полицейской форме и в штатском, Влада отвечала на многочисленные вопросы и хотела, чтобы ее спрашивали как можно дольше, потому что ей было страшно остаться одной.

Она вышла из дома минут за сорок до назначенной встречи в ресторане. Она не любит опаздывать…

Егор ушел минут за десять до этого…

Она приехала к ресторану ровно в восемь, одной из первых…

Нет, она не слышала, чтобы мужу кто-то угрожал…

Нет, он ничем не был встревожен. Он был такой, как всегда…

Она сидела с сухими глазами и послушно отвечала, а потом в какой-то момент заплакала и не могла остановиться.

– Я отвезу тебя домой, – предложил Степа, когда парни, кто в форме, кто без, куда-то исчезли.

– Отвези меня к моей машине, – попросила она. – К ресторану.

– Но…

– Отвези к машине! – повторила Влада.

На этот раз она не прижималась к его плечу. Она вообще о нем не думала.

У ресторана Степа предложил вести ее машину, но Влада отказалась.

– Я в порядке, – заверила она, положив руки на руль.

Она боялась, что Степа поедет за ней следом, но он почти сразу свернул направо.

Ей было необходимо остаться одной, но почему-то стало обидно.

17 марта, четверг

Убийца вновь и вновь проигрывал в своей памяти каждую секунду того трудного вечера и не мог найти ни одной своей ошибки. Он понимал – так не бывает, к тому же опасность могла исходить и от внешних случайностей. Но бог, по-видимому, помогал ему в этом далеко не богоугодном деле.

Тем не менее расслабляться было нельзя.

О том, что Юра просил показать кардиограмму, Таня, конечно, забыла.

Впрочем, Юрий Васильевич сегодня был озабочен совсем другим, в отделение поступили два очень тяжелых больных, ему теперь не до выздоравливающей Крутицкой.

Таня помогла Инне Ильиничне одеться, пообещала навещать ее в палате. С грустью смотрела, как женщина смущенно улыбается, глядя, как Таня около нее суетится.

Сказать Инне Ильиничне, что вчера убили ее племянника, Таня не смогла.

Инна и сама это очень скоро узнает, Таня вручила ей мобильный телефон и зарядное устройство.

Дурные вести доходят быстро, всегда утверждала мама.

Свободная минута выдалась только в обед. Как ни странно, ординаторская была пуста. Таня налила себе чаю, села за свой любимый стол у окна. Хлопнула дверь, она повернула голову. Юрий Васильевич устало опустился в кресло у стены, прикрыл глаза.

– Голова болит? – посочувствовала Таня.

Вообще-то, она думала, что он попытается ее обнять, и заранее приготовилась отвести его руки.

– У Петьки температура, – не открывая глаз, сказал он.

– Высокая?

– Тридцать семь и пять.

– Простудился?

– Воспаления легких бы не было! Надо было его послушать, но он спал, когда я уходил. Не стал будить, пожалел.

– Ну почему сразу воспаление легких! Температура небольшая. Дети простужаются и болеют, это нормально.

– У тебя просто нет своих детей! – Юра резко поднялся и вышел.

Таня почему-то думала, что при этом он хлопнет дверью, но дверь закрылась тихо.

Пить чай расхотелось, Таня допила через силу.

«У тебя просто нет своих детей», – так же сказал он тогда, когда ей казалось, что в целом мире нет никого, кроме них двоих. Тогда заболел не Петька, а дочка Даша.

В тот вечер они, как обычно, дошли вместе до метро и, как обычно, доехали вместе до станции, где он делал пересадку. Он не вышел тогда из вагона. Стоял молча, ничего не объяснял, и Таня чувствовала, как под стук колес бешено колотится сердце. У нее никогда так не колотилось сердце, ни до, ни после.

У выхода из метро она замешкалась, остановилась.

– Я люблю тебя, – сказал он, беря ее за плечи. – Мне никто не нужен, кроме тебя.

Раньше он тоже много раз говорил ей это. Слышать такие слова было наслаждением, Таня даже рассказала о своем трепетном поклоннике подруге Варе.

– Конечно, ему больше никто не нужен, – хмыкнула Варя. – Ты молодая, красивая, зачем ему другую искать?

Варя была не права. Что-то связывало их с Юрой, что-то очень сильное, когда просто присутствие постороннего рядом меняло действительность.

Тане было хорошо рядом с ним, и о будущем она старалась не думать.

Они дошли до ее пятиэтажки и поднялись в квартиру, никого по дороге не встретив. Это было хорошо, потому что Юра никогда не снимал обручальное кольцо, а Тане не хотелось, чтобы это заметили соседи.

Он обнял ее прямо у захлопнувшейся двери, и она его обняла, и сначала даже не поняла, почему он внезапно отпустил.

Ему звонила жена.

Юра посмотрел на экран телефона, помедлил и ответил.

– У меня заболел ребенок, – через минуту объяснил он Тане.

– Я понимаю, – сказала Таня.

– Я не могу бросить своих детей, – мрачно заговорил он. – Понимаешь? Я никого никогда не любил так, как тебя, но я не могу бросить детей.

– Понимаю, – кивнула Таня.

– У тебя нет своих детей, и тебе трудно понять…

– Я понимаю…

Потом она смотрела из окна, как Юра скрывается за углом дома, и неожиданно почувствовала, как хорошо и правильно то, что сейчас произошло, вернее, то, чего не произошло.

Это лучшее, что могло с ней случиться.

Таня тогда выпила рюмку какого-то сладкого вина, которое оставалось от последнего приезда Вари, легла спать, сразу заснула и спокойно спала всю ночь.

Юра верный и надежный друг, и ничего другого ей от него не нужно.

Другое только все испортит.

В ординаторской появилась Ольга Петровна, тоже выпила чаю. Рассказала, как внучка вчера просила купить ей настоящую волшебную палочку. Тогда она сделает так, чтобы папа никогда не ходил на работу и всегда с ней играл. Посмеялись.

Потом Таня рассказала, что у них во дворе вчера застрелили человека. Посочувствовали родным и близким.

О том, что родным и близким является больная Крутицкая, Таня почему-то не сказала.

Ольга Петровна вышла, Таня принялась заполнять истории болезней.

Сосед Степан вчера решительно отодвинул ее от тела человека в машине, загородил собой и зачем-то обнял за плечи.

Это было глупо, поскольку она видела мертвецов побольше, чем он.

И потом, когда приехала полиция, он все время держался рядом и все время старался непонятно от чего ее оградить.

А когда решил поехать за женой убитого, проводил Таню до квартиры и посоветовал:

– Вы выпейте чего-нибудь.

– Чего? – не поняла Таня.

– Ну… Валерьянки какой-нибудь.

Ей стало смешно, но она не улыбнулась.

– Я кардиолог, – напомнила она соседу. – Я работаю в реанимации.

Он молча повернулся и пошел к лифту, а она заперла дверь.

Вспоминать, как вчера Степан топтался около нее, было весело и приятно, хотя Тане было очень жаль Инну Ильиничну.

В дверь заглянула медсестра, позвала Таню к новому больному. В окно светило солнце, и не верилось, что к вечеру должно резко похолодать. Во всяком случае, такой прогноз сообщили по радио.

Ночь Влада практически не спала. Приехав домой, в первую очередь сделала самое неприятное – позвонила свекрови. Вообще-то Влада боялась, что со свекровью случится обморок или что-нибудь в этом роде, но Елизавета Владимировна только молчала. Владе даже пришлось несколько раз спросить, слышит ли ее свекровь.

– Что? – повторяла Егорова мать. – Что?

Влада, как могла, рассказала, «что», и положила трубку. Думала, свекровь начнет перезванивать, но телефон молчал.

Ну и ладно. Хорошо, что не пришлось никого утешать. Свекровь несколько лет назад вышла замуж, пусть ее муж утешает. Владу бы кто-нибудь утешил.

Рассуждать так было жестоко, но и с Владой жизнь обходилась не слишком ласково.

Она легла в постель, поворочалась, встала и позвонила матери. Мама, в отличие от свекрови, заахала, заохала, а потом расплакалась.

– Приезжай, Владочка, – принялась уговаривать мама. – Приезжай, тебе сейчас нельзя оставаться одной. Хочешь, я приеду?

Этого Влада решительно не хотела. Ей действительно было сейчас плохо, ужасно, но едва ли от чьего-то присутствия станет лучше.

– Я хочу побыть одна, – твердо сказала она матери.

После разговора с матерью Влада ненадолго задремала, минут через сорок проснулась в полной темноте и потом не спала уже до утра.

Она мечтала о том, чтобы Егора не стало, уже несколько лет. Она была несчастной последние годы. Странно, но сейчас она казалась себе еще несчастнее.

«Это шок», – объясняла себе Влада. Она молодая, красивая, богатая женщина. Она недолго будет одна, у нее все впереди.

Влада уговаривала себя и плакала. Вставала, умывалась, снова ложилась и снова плакала.

Она успокоилась, когда решила, что утром позвонит Степе. Позвонит и попросит побыть с ней в тяжелую минуту. Он не откажет. Он всегда был жалостливым сверх меры, раньше Владу это здорово раздражало.

Однажды подобрал шелудивого кота. Кот лежал под деревом в сквере, где они любили гулять. Сквера давно уже нет, на его месте построили элитный дом.

Они гуляли. Шли, останавливались, целовались. И не заметили бы кота, если бы тот не зашипел.

– Что с тобой? – Степа присел на корточки, наклонился над пытающимся отползти животным.

Шерсть у кота была свалявшаяся, грязная.

– Не трогай его, у него может быть лишай, – предостерегла Влада.

Степа не послушал. Упрямый был.

– Да не бойся ты! – это он сказал не Владе, коту. – Покажи лапку.

Лапа у кота оказалась сломана. Но это они выяснили уже потом, когда Степа принес проклятое животное в ветлечебницу. Кот потом долго жил у Степкиных родителей, превратившись в огромного красавца. Характером, правда, обладал мерзким, никого, кроме Степы, не признавал, а Владу просто терпеть не мог. Кота приходилось запирать, когда она приходила.

Господи, какие они тогда были глупые и смешные!

Влада еле дождалась семи утра и облегченно вздохнула, услышав Степин голос.

– Степа, пожалуйста, приезжай, – попросила она. – Мне тяжело одной. Помоги мне, у меня нет никого ближе тебя.

А ведь она сказала правду. У нее действительно нет никого ближе Степки. Подружки не в счет, они, конечно, пособолезнуют. Только сами при этом будут радоваться, что не их мужьям сейчас нужно похороны готовить. К тому же подружки если не знали точно, то догадывались, что Егор верным мужем не был. Влада, конечно, старалась это скрыть, но все друзья у них общие, и рассказы про похождения Егора наверняка ходили.

Она и сама всегда замечала нелады в чужой семейной жизни. И обсуждать это любила, как любая женщина.

А мужчин-друзей у Влады просто не было. Тут она себя вела осторожно, старалась не давать Егору ни малейшего повода для ревности.

Влада была уверена, что Степа примчится немедленно, и совершенно растерялась, когда услышала:

– Извини, не могу. Мне нужно обязательно быть на работе.

– На работе? – не поняла Влада. – Но… у тебя погиб друг!

Егор не был ему другом, но это неважно.

– Извини, не смогу, – повторил он.

Она, конечно, выпытала – в фирме на сегодня назначена какая-то презентация, и раньше пяти Степа не освободится, и тогда попросила:

– Позвони, когда сможешь. Ты мне очень нужен.

Если он не изменился за прошедшие годы, обязательно позвонит. Или Влада позвонит ему сама.

Влада наполнила ванну, полежала в горячей воде. От бессонной ночи знобило. Ей очень хотелось, чтобы Степа позвонил. Как будто от этого звонка зависело главное в ее жизни.

Телефон она услышала, когда заворачивалась в халат, и побежала к нему только потому, что это мог быть Степа. Но оказалось, что звонили из полиции. Зачем-то им опять понадобилось с ней поговорить. Влада не возражала.

Парни из полиции приехали через час. Она успела уложить волосы и слегка подкрасила ресницы. От недосыпа под глазами лежали темные полукружья. Она выглядела как классическая вдова.

Влада надела черную водолазку и черные мягкие брюки. Подумала и поменяла водолазку на серую. Быть дома полностью в черном показалось некоторой фальшью. Все-таки она еще не на отпевании.

Полицейских было двое. Одного она помнила, вчера он задавал ей какие-то вопросы. Второй показался незнакомым.

Влада предложила парням чаю, полицейские отказались.

Тот, которого она узнала, опять стал расспрашивать про знакомых Егора, про бизнес, спрашивать еще какую-то ерунду. Второй походил по квартире, открыл Егоров ноутбук.

Влада хотела сказать, что к компьютеру муж почти не подходил, всю переписку вел по телефону, но промолчала. Пусть делают что хотят.

Она сказала главное. Все равно они узнают правду. Так пусть узнают от нее.

– Знаете… – замялась Влада. – У нас с Егором были сложные отношения. Мы очень любили друг друга, но… Егор любил ухаживать за женщинами. Понимаете… Есть такие мужчины, которых не переделать.

Влада помолчала. Парень напротив внимательно слушал.

– Конечно, мне это было неприятно, – продолжила Влада. – Но мы никогда не собирались ломать наш брак.

– Почему? – серьезно спросил полицейский. – Вы молодая красивая женщина…

– Я любила Егора. – Влада сцепила пальцы, как будто они замерзли. – Я бы никогда не поменяла его ни на кого другого. А для него я была хорошей женой. Я его устраивала, понимаете?

Она действительно устраивала Егора. Она была красивой, со вкусом одевалась, умела поддержать любой разговор. Ему было не стыдно ее показывать.

– И потом… Знаете, Егор меня очень любил. По-своему. Несмотря на всех своих девок. Это трудно объяснить, но это так…

Вряд ли полицейские что-то поняли, но согласно кивнули.

Потом ее опять спрашивали, на этот раз про Егоров пистолет. Про пистолет Влада мало что могла рассказать. Пистолет у мужа был, а было ли на него разрешение, она понятия не имеет. И самого пистолета в последние годы она не видела. Возможно, Егор держал его на даче, в квартире оружия точно не было.

Наконец полицейские ушли. Влада включила негромкую музыку, прилегла на диван и незаметно задремала.

Телефон Дробышев включил, когда приехавшие в фирму иностранные гости вместе с начальством отправились не то обедать, не то ужинать. Его тоже позвали, но он незаметно отошел в сторонку и сумел мероприятие пропустить.

Таких посиделок он терпеть не мог. О деле говорить уже не станут, каждая сторона взяла тайм-аут на размышления, а просто так выпивать с незнакомыми мужиками ему было неинтересно.

Пропущенных звонков было много. Несколько от Влады и несколько от соседки Татьяны.

Владе он перезванивать не стал, а соседку набрал немедленно.

– Как хорошо, что вы позвонили, – с облегчением выдохнула Татьяна. – Инна Ильинична решила выписываться, а отпускать ее одну я боюсь. Настоящего инфаркта не было, но все-таки… И ключи от ее квартиры у вас. Вы сможете отвезти ее домой?

– Смогу, – кивнул Дробышев и, помолчав, спросил: – Вы сказали?..

– Нет.

– А кто? – зачем-то спросил он.

– Не знаю. Я зашла к ней часа два назад, она уже знала. Кто-нибудь из родственников, наверное, звонил.

– Я приеду, как только смогу, – пообещал Дробышев.

Вероятность, что гости решат опять вернуться к обсуждению технических проблем и захотят вновь посмотреть работающее оборудование, была равна нулю, но Дробышев строго-настрого велел своим ребятам не расходиться, пока иностранцы не уедут. Ребята были надежные. От бездельников Дробышев избавлялся немедленно и своим помощникам доверял.

До больницы он доехал быстро, пробка у поворота сегодня не была катастрофической. Думал он при этом почему-то о том, что они с Татьяной обеспечили друг другу надежное алиби. Когда он вчера вошел в подъезд, машины Егора еще не было, а потом они с соседкой все время находились на глазах друг у друга. Конечно, едва ли кому-то придет в голову его подозревать, но все-таки…

У Влады тоже есть алиби. Он слышал, как она разговаривала с ментами, и понял, что в восемь она была уже у ресторана. По пустой Москве от места убийства до ресторана доехать можно запросто, а вечером по пробкам – сомнительно. То есть не сомнительно, а просто невозможно. Даже у их проклятого поворота в сторону центра обязательно нужно простоять не меньше десяти минут. И это еще если повезет.

На территорию больницы его пропустили не сразу. Пришлось снова звонить Татьяне. Наконец охранник поднял шлагбаум, и Дробышев сумел подъехать к кардиологическому корпусу.

Инна Ильинична, бледная, сосредоточенная, ждала его в больничном коридоре, держа на коленях целлофановую сумку с какими-то пожитками. То ли женщина постарела за прошедшие несколько дней, то ли и раньше была такой старой, только он этого не замечал.

Она не плакала. Слабо ему улыбнулась, дошла до машины, держа его под руку.

Что в таких случаях говорят, Дробышев не знал и поэтому молчал всю дорогу.

– Степа, помоги мне включить ноутбук, – попросила Инна, когда он вручил ей ключи от квартиры.

Небольшой ноутбук лежал на книжной полке.

– Зарядка к нему есть? – уточнил Дробышев. Ноутбук был покрыт тонким слоем пыли, его явно давно не включали.

Женщина достала откуда-то снизу зарядное устройство, протянула ему.

Компьютер включился и заработал сразу.

– Что-нибудь еще нужно? – поинтересовался он. – Может, в магазин сходить?

– Спасибо, Степа, не надо, – отказалась Инна Ильинична. – У меня все есть.

Он видел, ей не терпелось сесть за ноутбук. Дробышев слегка удивился, но это было не его дело.

Он попрощался и отправился к себе.

Соседка не рыдала, но Дробышеву было безумно ее жаль.

Он не интересовался и не знал, как она живет в последние годы. Раньше Инна любила гостей. У нее собирались занятные компании. Родителей соседка тоже обычно приглашала, и его приглашала, но он ходил в гости редко. У него была своя жизнь.

В последний раз, когда Дробышев был у Инны на таких посиделках, там присутствовали Максим Ильич и историк, имени которого он сейчас не помнил. Дядька был интересный, в последнее время вел какую-то историческую рубрику на одном из телеканалов. Дробышев телевизора не смотрел, мама рассказывала.

Теперешний телеведущий был убежденным монархистом. В тот раз он с искренним переживанием долго рассказывал о святом Николае II. Впрочем, возможно, последний монарх тогда еще не был объявлен святым, Дробышев точно не помнил.

Историк очень переживал за Николая II и за провал белого сопротивления и страшно возмущался, что из московских названий до сих пор не убрали фамилии детоубийц.

– Ужасная смерть, чудовищная, – робко возразила мама, не выдержав. – Но все-таки Николай – первый, с кого нужно спросить за то, что случилось с Россией.

– Страна скатывалась в кровавую мясорубку, а он удачно стрелял ворон, – напомнил папа.

О том, что у самодержца было такое пристрастие – стрелять ворон, историк не знать не мог, это даже Степан знал.

Дядька был возмущен и с печалью смотрел на родителей, даже возражать не стал, только морщился.

Дома мама долго не могла успокоиться и все вспоминала, что в Гражданскую войну детей шашками рубили, но их почему-то святыми не объявляют.

Впрочем, потом историк родителей простил, и сейчас они даже иногда перезванивались.

Дробышев вскипятил воду, бросил в нее пельмени, когда приготовились, сжевал без аппетита. Ехать к Владе совершенно не хотелось. Он даже подумал, не выключить ли снова телефон, но все-таки решил трусливого поступка не совершать.

Она позвонила сама минут через пятнадцать.

– Извини, – нашел он отличный способ отказаться от встречи. – Инна Ильинична выписалась из больницы, ей может что-то понадобиться. Мне бы не хотелось уходить из дома.

Потом он со спокойной совестью нашел старый томик фантастики и улегся на диван.

Владе звонили весь день. Она даже не предполагала, что какая-то новость может распространиться так быстро. Конечно, у Егора было много знакомых, соратников по бизнесу и по тусовкам, но количество звонков все равно удивило. Ей выражали соболезнования, она тихо отвечала.

Взять на себя хлопоты с похоронами предложили сразу несколько человек. Но это все-таки стоило согласовать со свекровью, и Влада, поблагодарив, пообещала позвонить, когда ситуация прояснится.

Без конца звонила мама, настойчиво предлагала приехать, пока Влада в конце концов на нее не наорала.

Ей хотелось видеть только одного человека – Степу.

Он один казался ей сейчас надежной опорой.

Степа, о котором она, несмотря ни на что, постоянно вспоминала все эти годы.

С ним ей было по-настоящему хорошо, спокойно. На третьем курсе она чуть не вылетела из института. Никак не могла сдать два «хвоста», казалось, что отчисления не миновать, и она холодела от ужаса. Теперь понимала, что ничего ужасного не случилось бы. Свой институтский диплом она так ни разу никуда и не отнесла.

Но тогда переживала страшно. Не столько за себя, сколько за мать, мама считала своим священным долгом дотянуть ее до диплома, и Влада всерьез опасалась, что у нее случится инфаркт.

Степа приехал, и еще до того, как он начал отчитывать ее за панику, она поняла, что все ее проблемы – сущая ерунда. В любой ситуации надо искать выход, и в самом страшном случае она восстановится через год. Или вообще поступит в другой вуз. Со Степой она была не одна и для нее не существовало неразрешимых проблем.

«Хвосты» Влада пересдала на четверки. Счастливо завершившийся кошмар они отметили в летнем кафе, а потом сидели в парке под распустившейся липой, и она знала, что для него на свете нет ничего важнее ее.

Воспоминания о Степе только и скрашивали тоску потерянных в институте лет.

Вообще-то, теперь Влада жалела, что даже не пыталась работать. С помощью свекра могла бы сейчас занимать какую-нибудь неплохую должность в неплохой корпорации. Конечно, Егоровых денег ни в какой корпорации не получишь, если не являешься генеральным директором, но и без копейки, как она сейчас, не осталась бы.

Или бизнесом можно было заняться. Но Егор денег бы не дал, он в ее способности делать деньги не верил и вообще считал, что баба годится только для одного – ублажать мужиков. Одиноких женщин он откровенно презирал. Впрочем, для одного человека делал исключение – для тетки. Инну Егор любил, хотя она и не вышла замуж после смерти мужа, а муж умер у нее давным-давно. Впрочем, тетку Егор любил ровно настолько, насколько вообще мог любить кого-то, кроме себя.

А вот свекор бы деньги Владе дал. Свекор был единственным человеком, который хотел, чтобы у Влады с Егором был хороший крепкий брак. Наверное, к концу жизни понял, что крепкий тыл надо иметь. Егор-то считал, что самый крепкий тыл – деньги. Вообще-то, и Влада так считала, в этом они с Егором были похожи.

Они во многом были похожи с Егором, наверное, поэтому и прожили вместе много лет. Жалеть нужно только себя, как-то сказал Егор. Влада тоже так считала, но тогда она Егору возражала. Он тогда подминал под себя фирму школьного друга Илюши Мансурова, и Влада Илью жалела. У Мансурова было двое детей, и вроде бы ожидали третьего. То есть она понимала, что муж действует правильно, и сама поступила бы точно так же, просто к тому времени привыкла не говорить того, что думает.

Захотелось есть. Влада подумала, позвонила в ресторан, заказала обед.

Потом в очередной раз позвонила Степе, телефон опять оказался выключенным.

Курьер принес еду, она с удовольствием пообедала и села за туалетный столик, внимательно рассматривая себя в зеркале. Нанесла немного коричневых теней, совсем чуть-чуть, как раз столько, чтобы выглядеть утомленной. Подкрасила ресницы и долго подбирала помаду. В конце концов остановилась на матовой, почти телесного цвета.

Макияж получился отличным. На нее смотрела бледная печальная вдова, только очень красивая.

Когда наконец дозвонилась Степе, и он сказал, что не приедет, Влада заставила себя не расстраиваться. Надела черную водолазку и черные брюки, накинула куртку, заперла квартиру и спустилась к машине.

К Инне во двор заезжать не стала, приткнулась на улице, заметив свободное место. Вошла в подъезд и поднялась к квартире, в которой когда-то бывала сотни раз. Даже, наверное, тысячи.

– Как хорошо, что ты дома, – с облегчением вздохнула она, когда Степа открыл дверь. – Хочу навестить Инну, но одной как-то боязно. Вдруг ей опять стало плохо, что я буду делать одна?

– Я никуда не собираюсь. – Он не сделал попытки впустить ее в квартиру. – Если что, звони, я здесь.

– Пойдем со мной, – попросила она. – Пойдем, ну Сте-опа!

Много лет назад ей не приходилось просить его дважды. Много лет назад его вообще редко приходилось просить, он умел угадывать ее желания и всегда старался их исполнить.

– Я дома и никуда не уйду.

Он все время смотрел мимо нее, Владе опять не удавалось поймать его взгляд.

Все шло не так, стало тошно, противно. Влада грустно вздохнула и пошла к двери Егоровой тетки. Зашумел лифт, из открывшихся дверей появилась девица, равнодушно посмотрела на Владу, потом на стоявшего в дверях квартиры Степу.

Влада напряглась, чувствуя, как бешено заколотилось сердце, но девка шагнула не к его двери, а к третьей на этаже.

– Вы к Инне зайдете? – спросил Степа, глядя на девицу.

– Обязательно, – кивнула она.

– Если нужно в аптеку сходить, скажите.

– Хорошо.

Они разговаривали так, как будто Влады здесь не было. Как будто их связывала совместная забота об Инне, а Влада здесь никто. Это было обидно и несправедливо, но Влада постаралась подавить обиду.

Степа закрыл за собой дверь, девка тоже. Влада нажала на кнопку звонка.

Инна шла к двери долго, но второй раз звонить Влада не стала, а когда тетка, наконец, открыла, обняла старуху и тихо заплакала.

Юра разыскал ее, когда Таня переодевалась после тяжелого дежурства.

– Как Петя? – спросила она.

– Нормально. Температура нормальная.

Юра подошел, глядя, как она надевает ботинки и куртку.

– Все равно надо послушать.

– Конечно. Подожди, – остановил он ее, не дав взять сумку. Оглянулся на дверь и тихо сказал: – Пойдем к тебе.

– Нет! – быстро ответила Таня.

– Ты меня не пускаешь, потому что у тебя кто-то есть?

Он наклонился над ней, взгляд был усталый, измученный.

– Я тебя не пускаю, потому что у тебя кто-то есть, – объяснила Таня.

Он злился на нее. Он очень устал, у него не было сил выяснять отношения, хотелось просто отдохнуть и побыть с ней, потому что с ней ему было легко и неутомительно. Так же, как и ей с ним.

– Тебе нравится меня мучить?

– Юр, ну кто кого мучает? – поморщилась Таня. – У тебя есть семья, ты туда спешишь, ты живешь ее проблемами. А я не хочу жить от встречи до встречи. Ты мне это предлагаешь?

– Тань, мне плохо без тебя.

Она понимала: он не врет. А еще она понимала, что никогда не сможет быть счастливой, если станет его любовницей.

Она живой человек, и ей хотелось своего счастья. Своего мужа, своих детей, и чтобы отец этих детей пугался до полусмерти, когда они заболевают.

– Юра, пожалуйста, не говори больше об этом. Считай, что я собственница и быть просто любовницей не могу. Я не хочу ни с кем делить своего мужчину.

– Таня!..

– Юра, это невозможно!

– Я не могу бросить детей! Ну пойми ты!

– Знаю. И не хочу, чтобы ты их бросал. Я себе этого никогда бы не простила.

– Тань, – устало вздохнул он. – Что нам делать?

– Ничего не делать, – сказала Таня, потянулась к сумке. Юра мешал ей пройти к двери, и она его обошла. Остановилась и посмотрела на него. – Наша жизнь могла сложиться по-другому, но она сложилась так, как сложилась.

– Просто ты меня не любишь, – тихо сказал он ей вслед.

Таня не ответила.

Полгода назад ей казалось, что она его любит. Очень любит. Любовь прошла, когда он ушел из ее квартиры к своему больному ребенку.

Он ушел, и она поняла, что это самое лучшее, что могло произойти. Лучше быть одной, чем делить его с кем-то.

Или это все-таки была не любовь?..

Вечер выдался по-настоящему весенний, теплый. Только слабый ветер дул в лицо. Обещали похолодание, но в это верить не хотелось.

Сосед Степан разговаривал, стоя у своей двери, с высокой красивой девушкой. Девушка смерила Таню равнодушным и брезгливым взглядом. Такой взгляд бывает у манекенщиц, демонстрирующих запредельно дорогую одежду. Манекенщицы смотрят вдаль, словно все, что поблизости, до смерти им надоело и совершенно недостойно их внимания.

Девушка звонила в квартиру Инны, и это поменяло Танины планы. Она устала за смену. Хотелось поскорее зайти к соседке, убедиться, что с той все в порядке, а потом спокойно поужинать, принять ванну, почитать в постели.

Таня выпила чаю, попробовала посмотреть телевизор, но смотреть было нечего. Время подходило к девяти, дольше тянуть не стоило, и Таня позвонила соседке.

– Инна Ильинична, давайте я вас посмотрю.

– Спасибо, Танечка, – согласилась она. – Спасибо. Приходи.

Звонить не пришлось, Инна уже отпирала дверь. Высокая красавица стояла рядом, слегка подвинулась, когда Таня вошла в квартиру.

– Простите, сколько мы вам будем должны? – шепотом спросила девушка Таню.

– В каком смысле? – удивилась Таня и сразу поняла, улыбнулась. – Спасибо, но для Инны Ильиничны врачебные услуги бесплатны.

– Извини, Влада, я устала, – сказала девушке Инна.

Красавица Влада помедлила, ей явно не хотелось уходить, но все-таки потянулась за висевшим на вешалке пальто, грустно кивнула, простилась. Хозяйка заперла за ней дверь.

Состояние Инны было вполне приемлемым, Таня ожидала худшего. Особенно учитывая недавний сердечный приступ.

Она просмотрела аптечку, кое-какие препараты следовало купить. Пообещала соседке принести через полчаса лекарства.

Вернулась к себе, оделась, сунула в карман ключи. Зазвонил телефон, она ответила соседу Степану.

– Нужно что-нибудь купить? – сразу спросил он.

– Нужно, – кивнула Таня, словно он мог ее видеть. – Я сейчас схожу в аптеку.

– Я схожу, – возразил Степан. – Скажите, что купить.

– Идти надо мне, – объяснила Таня. – Чего-то может не оказаться, я должна подумать, что взять взамен.

– Тогда я вас провожу, поздно уже, – твердо сказал он и отключился, даже не спросив, когда Таня собирается выйти.

Опять позвонили в дверь. Дробышев отложил планшет, который использовал как электронную книгу, нехотя поднялся с дивана, распахнул дверь.

– У Инны врач, – объяснила Влада и робко спросила: – Я подожду у тебя?

– Чего подождешь? – Он сделал вид, что не понял.

– Мне надо знать, что врач скажет, – удивилась Влада.

Она таращила глаза, когда удивлялась. Когда-то это его умиляло.

Дробышеву не хотелось пускать ее в квартиру. Он даже почему-то этого боялся.

– Степа… – Она посмотрела на него и отвернулась. – Если ты возражаешь, я подожду в машине.

– Я не возражаю, – пожал он плечами и посторонился. – Проходи.

Влада прошла на кухню. Села за стол, в уголочек. Подумала и попросила:

– Сделай мне чаю, если тебе не трудно.

Дробышеву было не трудно, он включил электрический чайник, поставил перед нежданной гостьей несколько пачек с чаем – выбирай. Влада выбрала какой-то чай с добавками, который Степан ни разу не пробовал. Чай покупала мама и его, по-хорошему, давно надо было выбросить.

Он нашел на полке заварной чайник, которым из-за лени не пользовался, предпочитая заваривать чай в кружке. Заварил, налил Владе и себе. Чай оказался вкусным, он даже не ожидал.

Влада погрела о чашку пальцы и печально посмотрела на него из-под полуопущенных век.

– Как ты живешь, Степа?

– Ты уже спрашивала. Нормально.

– Знаешь… я все время о тебе думаю, – призналась Влада.

Он нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить, отправился куда-то в глубь квартиры и вернулся, прижимая телефон к уху.

Собирается идти с соседкой в аптеку, поняла Влада.

– Врач уже ушла, – доложил Дробышев Владе.

– Тебе хочется от меня поскорее избавиться? – тяжело вздохнула она. – Так ты скажи, я уйду.

– Мне нужно выйти сейчас. – Он никак не хотел встречаться с ней глазами. – Извини.

Влада молча поднялась, вышла в прихожую, надела пальто. Пальто он ей не подал, раньше такое было невозможно. Влада подождала, когда он переобуется и оденется, сама отперла дверь. Ей было тоскливо и хотелось то ли разрыдаться, то ли швырнуть чем-нибудь в стену.

Они вышли одновременно с соседкой Татьяной.

Большого дела до соседки Дробышеву не было, но неожиданно он испугался, что Влада сейчас Татьяну чем-то обидит, и ему захотелось соседку защитить.

– Мне бы хотелось все-таки вам заплатить, – грустно обратилась к Татьяне Влада.

– Я не занимаюсь частной практикой, – сухо ответила Таня. Она как-то терялась при Владе, и Дробышеву было ее жалко.

Влада пожала плечами и отвернулась. Она не заслужила такой грубости. Она просто хотела заплатить за труд. Все же знают, что врачи получают мало.

Больше всего Дробышеву хотелось запереться от них обеих, но он молча шагнул в лифт, нажал кнопку первого этажа.

На улице Влада взяла его под руку, показала головой на детскую площадку во дворе.

– Как здесь все изменилось! Да, Сте-оп?

Он осторожно высвободил руку, сунул ее в карман.

– Помнишь, раньше здесь стояли качели?..

Дробышев кивнул – помню.

– А здесь стоял киоск с мороженым…

Влада говорила, они с Татьяной шли молча.

В аптеке Татьяна поговорила о чем-то с фармацевтами, расплатилась банковской картой, взяла пакет с лекарствами.

На обратном пути Влада не пыталась взять его за руку. Наверное, зря всегда он считал ее глупенькой, она отлично понимает, что и когда делать.

Когда лифт высадил их на этаже, Дробышев быстро кивнул обеим дамам и спрятался за своей дверью.

Он бы, наверное, даже не открыл, если бы Влада снова к нему сунулась, но в этот вечер к нему в дверь больше никто не позвонил.

18 марта, пятница

Красивая подружка соседа настолько испортила настроение, что даже утром было противно вспоминать вчерашний вечер. И это казалось странным, потому что ничего особенно обидного красавица ей не сказала. Разве что принялась звать ее милой, когда они вновь очутились у Инны Ильиничны.

– Милая, положите лекарства на столик, – ласково попросила Влада, заметив, что Таня стоит в прихожей с аптечным пластиковым пакетом в руках.

– Инна Ильинична… – Стараясь не замечать Владу, Таня объяснила, какие лекарства как нужно принимать. Что до еды, что после.

– Если мы что-то забудем, вам можно позвонить, милая? – еще ласковее спросила Влада.

– Можно, – кивнула Таня и мстительно обрадовалась, когда Инна Ильинична решительно сказала гостье:

– Влада, извини, я устала.

Красавица понимающе кивнула, поцеловала старую женщину и ушла наконец-то.

– Раздевайся, Танечка, – предложила соседка. – Я тебе ужин могу приготовить. Ты ведь голодная, наверное.

– Нет, спасибо, Инна Ильинична, – отказалась Таня. – Не надо, я пойду домой. А вы старайтесь не утомляться.

Инне Ильиничне не хотелось, чтобы Таня уходила. Она хотела с ней поговорить, но Таня слишком устала за длинный нелегкий день и этого не заметила.

Будить соседку утром Таня поостереглась. Лучшего лекарства, чем сон, ни природа, ни человечество еще не придумали, и заходить к Инне до работы она не стала.

Сегодня все выглядели озабоченными и хмурыми. Юра сухо кивнул и отвернулся, злился на нее за вчерашнее. Ольга Петровна о чем-то устало и сосредоточенно думала, глядя припухшими глазами в выкрашенную бежевой краской стену ординаторской.

– Что-то случилось, Ольга Петровна? – спросила Таня.

– Зятя с работы могут уволить, – вздохнула женщина. Подняла на Таню глаза и тихо заплакала. – Что мы тогда будем делать, не представляю.

Таня старому врачу сочувствовала. Сочувствовала и злилась на нее одновременно. Всю свою зарплату Ольга Петровна отдавала в семью дочери. У дочери был муж, сын-школьник и пятилетняя дочь. Отдавать ребенка в сад дочь не хотела, сидела дома, не работала. Зять же пристроился где-то охранником и получал зарплату, на которую четыре человека существовать просто не могли.

– А он ищет работу? – осторожно поинтересовалась Таня.

Ей не хотелось обижать женщину. Когда-то она пыталась доказать Ольге Петровне, что, отдавая последнее двум здоровым людям, считающим возможным брать деньги у старой матери, она всем приносит только вред, и им в первую очередь. Не было бы тещиных подачек, зятю пришлось бы хоть чуть-чуть пошевелиться, чтобы обеспечить семью.

Разговоры были бессмысленны. Ольга Петровна расстраивалась и обижалась на Таню.

– Сейчас работу найти трудно.

– Тем более надо искать, – вырвалось у Тани.

– Думаешь, найдет? – с надеждой спросила старый доктор.

– Будет искать, найдет. Они в Москве живут, а не в сибирском городке, где, кроме неработающего завода, на сто верст ничего нет.

– Он хочет точно узнать, уволят или нет. А тогда уж искать будет.

Таня промолчала. Можно, конечно, и так жить. Бояться, что потеряешь работу, и ничего при этом не делать. Теща прокормит.

Однажды Таня даже чуть не ляпнула, что не нужно было детей заводить, если не желают вкалывать, чтобы их вырастить, но вовремя замолчала.

Заглянула медсестра, позвала Таню к больному. Рабочий день начался.

Влада проснулась рано, поворочалась, поняла, что не заснет. Нехотя встала, выпила сока из холодильника, разбавив его капелькой кипятка. Знала, что холодное пить вредно.

Хотела сделать гимнастику, но поленилась. Позвонила Степе, потому что очень этого хотелось. Он не ответил, но Влада не позволила себе расстроиться. Если расстраиваться из-за всякого пустяка, ничего не достигнешь.

Прилегла с книжкой и задремала.

Разбудил ее звонок городского телефона. Почему-то она была уверена, что это свекровь, и не сразу поняла, что звонит Костя Савельев, генеральный директор самой большой фирмы, почти стопроцентно принадлежавшей Егору.

– Владислава…

– Влада, – мягко поправила она. – Здравствуйте, Костя.

Косте было лет тридцать пять, и по мнению Егора, он был совершеннейшим дурачком. Муж забавлялся, ставя перед Костей практически невыполнимые задачи. Правда, в последнее время Костя ставил Егора в тупик, потому что с невыполнимыми на первый взгляд задачами странным образом справлялся.

– Влада, какая-нибудь помощь нужна?

Влада представления не имела, что и как планирует свекровь насчет похорон. Нужно было вчера позвонить, но она приехала от Инны поздно и сразу легла спать.

– Помощь потребуется, – согласилась Влада. – Я вам позвоню. Мы сейчас сами понимаете в каком состоянии.

Похороны нужно взять на себя, решила Влада. Она главная пострадавшая во всем этом и должна играть главную роль.

Савельев помялся и неохотно заговорил о том, что срочно нужно принимать некие важные решения, и ему хотелось бы знать мнение будущих акционеров.

– Я целиком на вас полагаюсь, Костя, – перебила Влада. – Как считаете нужным, так и делайте.

Она положила трубку и подумала, что ей будет необходим человек, который станет заниматься ее делами. В смысле, делами фирмы. На первое время подойдет Константин, а там видно будет. Возможно, на эту роль подойдет Степа.

Это был бы отличный вариант. Степа станет заниматься ее делами, а она постарается вернуть их любовь.

Влада подумала и решила не звонить свекрови, а съездить к ней. Получилось хорошо. Влада обняла ее прямо в дверях и заплакала, и свекровь ее обняла. Держалась свекровь спокойно и разговаривала спокойно, только из глаз все время текли слезы. Владе стало ее по-настоящему жалко.

Она и раньше жалела свекровь. Даже несмотря на то, что та Владу недолюбливала. Конечно, свекровь всегда старалась быть любезной, но Влада неприязнь чувствовала. Ладно, бог с ней, это на ее совести.

Свекор бросил первую жену, когда Егору было лет семь. То есть не совсем бросил, деньгами помогал и к сыну по выходным приезжал. Обычно в таких ситуациях дети становятся на сторону матери, но тут получилось все иначе. Егор мать не уважал, во всем старался быть похожим на отца. Впрочем, возможно, и гены свою роль сыграли, Егор был копией старшего Кривицкого.

Влада посидела у свекрови недолго, с полчаса. Дольше утомлять сломленную горем женщину было ни к чему. Да, если честно, и самой надоело.

На улице заметно похолодало. Резкий ветер срывал с головы капюшон, пока шла к машине.

Ехать домой и сидеть там в одиночестве не хотелось. Изображать скорбь перед подружками тем более не хотелось. Влада подумала и поехала в фирму.

В фирме она была всего несколько раз. Заезжала за Егором перед вечерними тусовками. Егор же ездил туда постоянно, как будто был не хозяином, а наемным программистом. Оборудовал себе кабинет и проводил в нем целые дни.

Этого его пристрастия Влада не понимала. Фирма занималась разработкой программного обеспечения, в котором Егор разбирался не лучше Влады. Собственно, эту фирму Егор создал на основе отобранной у школьного приятеля Ильи Мансурова. Создать собственный интеллектуальный бизнес с нуля Егор никогда бы не смог. Это даже Влада понимала.

Что-то связанное с Ильей на секунду заставило Владу напрячься. Что-то неприятное, опасное мелькнуло на краешке сознания. Влада попыталась уловить мысль, но не смогла.

Фирма занимала этаж офисного здания, принадлежащего некой полугосударственной конторе. В конторе в основном работали тетки пенсионного возраста, даже смотреть на которых Владе было тошно. Хотя само здание и внутри и снаружи выглядело вполне прилично. Во всяком случае, чистенько и аккуратно.

Влада остановилась у въезда на служебную стоянку, позвонила Савельеву. Через минуту шлагбаум, преграждающий путь, поднялся, охранник из будки замахал ей руками. Влада проехала на асфальтированную площадку, поставила машину, через раздвижные двери вошла в здание.

Савельев ее уже ждал. Попросил паспорт, куда-то отошел, вернулся, и Влада вместе с ним подошла к лифтам.

– Костя, мне нужен постоянный пропуск, – попросила Влада.

Она станет заниматься делами фирмы, заведет массу новых знакомств. У нее еще вся жизнь впереди, и она сделает эту жизнь насыщенной и интересной.

Савельев послушно кивнул, пропуская ее в подошедший лифт. Зачем Влада приехала, он не спросил, и правильно. Не его дело.

– Открой мне кабинет Егора, – опередила она вопрос.

Он опять послушно кивнул, провел ее через приемную, из которой две двери вели в Егоров и его собственный кабинеты, отпер дверь кабинета мужа. В приемной сидели две девицы, Влада доброжелательно им кивнула. Одна была маленькая, страшненькая, бесцветная, при виде Влады испуганно сжалась. Вторая Владе решительно не понравилась. Она была яркой, слегка полноватой брюнеткой с монгольскими глазами на славянском лице. Внешность у девки была необычная, привлекала внимание. Брюнетка кивнула Владе спокойно и нагло.

Когда Влада была здесь в последний раз, в приемной сидела только одна тетка лет пятидесяти.

– Секретарши? – равнодушно спросила она, когда Савельев, пропустив ее вперед, закрыл дверь кабинета.

– Секретарь и офис-менеджер.

Савельев остался стоять у двери, пока Влада садилась за огромный Егоров стол.

– Я здесь побуду немного, – отпустила его Влада.

Савельев молча вышел. Влада покачалась в удобном кресле, оглядела огромный кабинет с портретом президента на стене. Это Егор прикалывался, портрет государя должны вешать только настоящие государственные мужи.

Влада встала, обошла кабинет, открывая дверцы шкафов. Один шкаф предназначался для одежды. Она сняла пальто, повесила на плечики.

Вернулась в кресло, включила компьютер.

Файлов в компьютере оказалось множество. А ведь, пожалуй, с этим придется разбираться, если она хочет заниматься делами фирмы.

Стационарный телефон на столе стоял только один. Надписи с фамилиями около кнопок прямого вызова Владе ни о чем не говорили, кроме фамилии Савельева, конечно. И были два имени – Юля и Милада. Влада нажала кнопку с надписью «Юля» и попросила:

– Кофе сделайте, пожалуйста.

Она не ошиблась. Через пару минут в кабинет вошла щупленькая испуганная секретарша с подносом в руках.

– Давайте знакомиться, – грустно улыбнулась Влада. – Меня зовут Владислава. Садитесь.

Она не зря потратила на дурочку полчаса, к концу разговора Юля смотрела на Владу восхищенными глазами.

Для начала Влада узнала достаточно. Юля училась в каком-то вузе, а здесь регистрировала письма, подкалывала бумаги и варила кофе. Девчонка имела возможность заниматься институтскими делами и за свое место держалась.

Милада появилась в фирме недавно, числилась офис-менеджером, отвечала на звонки и, по Юлиным представлением, вела огромную работу. Влада в этом сомневалась.

Еще девчонка рассказала, что вчера приходили из полиции, немного с ними поговорили, посидели за компьютером Егора Максимовича. Было бы странно, если бы полиция этого не сделала.

С Миладой Влада решила сегодня не разговаривать. Полистала папки в Егоровом компьютере, вскоре почувствовала, что занятие ей надоело, и позвонила Савельеву, сказала, что уходит. Напомнила насчет пропуска.

Кивнула на прощанье девицам в секретарской и спустилась к машине.

По дороге домой, остановившись перед светофором, заметила дверь какого-то ресторана. Припарковала машину, вполне прилично пообедала.

Ветер на улице усилился еще больше. От этого становилось тревожно, но с тревогой Влада умела бороться. Иначе не смогла бы столько лет прожить с Егором и его многочисленными Цыплятами.

Влада позвонила утром, когда Дробышев собирался на работу.

– Степа, – озабоченно сказала бывшая подруга. – Инне, наверное, нужно продукты купить?

– Наверное, – согласился он.

– Ты не спросишь, что ей нужно? А мы с тобой потом сходим и купим.

– Спрошу, – согласился он. – Только купить я и один могу. Мне это проще, Влада.

– Как хочешь. И еще… Мне все-таки неловко, что Инну лечат бесплатно. Ты же знаешь, врачи бедные, получают мало.

– Бедные не покупают квартир в нашем доме, – напомнил он.

– А кстати, – заинтересовалась Влада. – Откуда у твоей соседки деньги? У нее богатый друг?

– Понятия не имею. Не интересовался.

Почему-то намек на то, что у соседки богатый «друг», испортил настроение.

Впрочем, на работе ему было не до собственного настроения. Его непрерывно дергали, и к вечеру он здорово устал. Можно было поработать без суеты, когда рабочий день кончился и сослуживцы разошлись, но Дробышев тоже выключил свои компьютеры. Инне действительно могло что-то понадобиться, а помочь пожилой соседке он считал своим долгом.

У подъезда, поставив машину на своем обычном месте, он воровато огляделся, боясь увидеть Владу. Слава богу, не увидел.

К вечеру сильно похолодало, ветер сыпал в глаза острый снег. До подъезда Дробышев дошел в несколько шагов, пригибаясь от ветра, как старичок.

Не увидел он Владу и поднявшись на свой этаж. Был бы верующим, перекрестился.

В дверь к Инне Ильиничне он позвонил, не заходя домой. Соседка открыла не сразу, он даже успел испугаться, что женщине опять стало плохо, и непонятно, как теперь попасть в квартиру.

Наконец дверь распахнулась, Инна задумчиво на него посмотрела и пригласила:

– Проходи, Степа.

– Что-нибудь купить, Инна Ильинична? – В квартиру он решил не заходить, продолжал стоять в дверях.

– Нет, – помотала она головой. – Степа, у меня компьютер часто отключается. Поработает и отключается. Если он совсем не включится, информация пропадет?

– Может и пропасть. Давайте я на флешку перепишу, – предложил Дробышев.

– Спасибо тебе, – с облегчением поблагодарила соседка.

Дробышев отправился в свою квартиру за новой пустой флешкой, вернулся, прошел за хозяйкой в комнату.

Открытый ноутбук стоял на столе. Дробышев вставил в комп флешку, опустился на стул, ожидая, когда информация из ноутбука запишется на физический носитель. Ждать пришлось долго, файлов оказалось много.

Инна Ильинична села в кресло напротив, сняла с носа очки, задумчиво повертела в руках.

– Это архив Максима Ильича? – догадался Дробышев, глядя на названия файлов.

Про архив брата Инны как-то упоминала мама. Дробышев болтовню маму почти не слушал, но про архив почему-то запомнил.

– Да, – кивнула соседка. – Он много занимался журналистскими расследованиями…

Это Дробышев знал. Максим Ильич слыл большим правдолюбцем. При этом частенько покусывал власть, но так, слегка. Знал меру.

– Брат принес его мне незадолго до смерти. Максим знал, что умирает. А передать архив ему было некому. Да и ни к чему, лишняя информация только вредит. Степа, если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты взял этот ноутбук и выбросил.

– Зачем? – тупо спросил Дробышев и только потом поинтересовался: – Почему с вами должно что-то случиться?

Представлять, как он начнет отнимать ноутбук у законных наследников, ссылаясь на волю старушки, было дико. Ноут был дорогой и не старый.

– Ну мало ли что… – Инна Ильинична постаралась свести все к шутке. – Мы все под богом.

В дверь позвонили. Инна поднялась, пошла открывать. Из прихожей послышался голос соседки Татьяны.

Неожиданно Дробышев обрадовался, услышав этот голос.

Татьяна что-то предлагала Инне, Дробышев не разобрал, что. Инна Ильинична отказывалась, но девушка оказалась настойчивее. Через минуту обе появились в комнате. В руках у Татьяны был какой-то прибор с висевшими при нем проводами.

Татьяна увидела Дробышева и, сразу сказав хозяйке:

– Ничего, Инна Ильинична. Я подожду, – скромненько уселась на диван напротив Дробышева.

Он кивнул молодой соседке, она ему тоже. По-хорошему, надо было подняться, все-таки женщина вошла в помещение, но вставать ему было лень. Обойдется.

Он опять искоса посмотрел на прибор, который она принесла, и неожиданно услышал:

– Кардиограф.

Дробышев не знал, что кто-то сможет угадывать его невысказанные вопросы. Неожиданно и не к месту ему стало весело.

Ну конечно, кардиограф, как он сразу не догадался? Впрочем, ему никогда не снимали кардиограмму, и не узнать прибор он имел полное право.

Инна опять села за стол, посмотрела на Степана и повторила:

– Степа, если со мной что-то произойдет, возьми ноутбук и выброси. Мои племянники еще слишком малы для такой информации. И тебе это ни к чему. Мне просто некого больше попросить.

Татьяна молча смотрела на свои руки, Дробышев перестал ее замечать.

– Егор знал, что в компьютере? – с тоской спросил он.

Ему не хотелось заниматься чужими проблемами, с собственными разобраться бы. Работу скоро сдавать заказчику, а ошибки до сих пор вылезают.

– Да, – кивнула Инна. – Егор переписал содержимое себе месяца два назад.

Татьяна все так же молча сидела на диване. Ну и хорошо, что сидела, это избавило его от вопросов, которые иначе пришлось бы задать Инне Ильиничне. Впрочем, ему и так было ясно, что соседка связывает убийство племянника с содержимым ноутбука брата. Во всяком случае, допускает такую возможность.

А сама не выбрасывает ноутбук, поскольку хочет отыскать убийцу?

Идиотизм.

Могла бы отдать архив полиции, а не морочить голову ни себе, ни Дробышеву.

Наконец, флешка мигнула в последний раз, Дробышев вынул ее из прорези компьютера, надел колпачок.

– Вам точно ничего не нужно? – напоследок еще раз уточнил он.

Инна опять отказалась от помощи и проводила его до двери.

Он едва успел переодеться, как снова позвонила Влада.

– Привет. Я был у Инны, ей ничего не надо, – быстро проговорил Дробышев.

– Сте-оп, – Влада помялась. Ему захотелось швырнуть трубку подальше. – Ты совсем меня не вспоминал?..

– Влада, что тебе нужно? – Он плечом прижал трубку к уху, включил чайник.

– Знаешь, – голос дрогнул, Дробышев поморщился. Только ее рыданий не хватало. – Прошло много лет, а я так и не встретила человека ближе тебя.

– Влада, чего ты хочешь?

– Помоги мне, – на этот раз голос не дрожал, и говорила она быстро. Боялась, что он отключится. – Просто поддержи меня сейчас. Мне правда не на кого больше опереться…

– Влада, я весь день работал и действительно устал. Говори конкретно, чего ты хочешь?

– Ты сильно изменился, – с тоской сказала она.

– Было бы странно, если бы я не изменился.

– Ну извини, – голос опять дрогнул.

– Ничего, – ответил Дробышев и наконец бросил телефон на кухонный стол.

Она приедет немедленно, если он только намекнет, что хочет этого.

А он хочет?

Нет, окончательно решил Дробышев.

И совсем не потому, что когда-то она причинила ему страшную, непереносимую боль. В конце концов, его боль зависела от него, мог бы и не страдать так сильно.

Просто сейчас он видел в ней совершенно чужую, не слишком умную, но очень напористую женщину, которая даже не казалась ему красивой. Вот это было странно, поскольку черты у женщины-Влады были правильные, губы пухлые, волосы падали крупными кудрями, и вся она казалась пришелицей из другого мира, где дамы прекрасны и служат предметом поклонения, как богини.

Дробышев вспомнил, что флешку с содержимым компьютера Максима Ильича машинально сунул в карман, вместо того чтобы отдать ее хозяйке. Достал, покрутил в руках, но идти к соседке поленился, сунул флешку в ящик письменного стола. Взял в руки планшет и с удовольствием улегся на диване.

19 марта, суббота

Все утро Влада обзванивала знакомых, сообщая, что похороны состоятся в понедельник.

Накануне она выяснила, что тело Егора из морга можно забирать, обговорила все с ритуальным агентом, устала ужасно. Агентом оказалась высокая интересная брюнетка, с внешностью которой можно найти работу и получше. Впрочем, зарабатывала девица нехило, и устроиться в агенты было, скорее всего, не просто.

Последнему Влада позвонила Илье Мансурову, тому самому школьному приятелю Егора, у которого муж увел несколько лет назад фирму.

– Ты придешь? – спросила Влада.

– Приду, – сразу сказал он.

– Но… – вырвалось у нее, она не ожидала такого ответа и собралась долго его уговаривать. – Все-таки…

– Все-таки Егор был гадом, – закончил он.

– Илюша! Его уже нет!

– Я помню.

– Послушай, – неожиданно пришло ей в голову. – У тебя менты были?

– Нет. С какой стати?

– Но…

Он шумно выдохнул и медленно сказал:

– Мне незачем было его убивать, если ты на это намекаешь. Я жалею, что он умер. И знаешь, почему? Потому что я собирался его разорить, и мне очень жалко, что он этого не увидит. Ты поинтересуйся, поинтересуйся! У вас за все время ни одной новой разработки нет. И не будет! Потому что Егор в нашем деле был полным кретином. Полез туда, где ничего не смыслит. У меня новая фирма, и мы уже перебили у вас два тендера. Ты не знала?

Влада промолчала. Она действительно этого не знала.

– И ребята, которые хоть чего-то стоят, снова у меня работают. Так что я тебе сочувствую…

– Илюша, – грустно напомнила Влада. – Я у тебя фирму не отбирала. У меня убили мужа, и мне надо его похоронить.

– Извини, – буркнул он. – Мои соболезнования.

Влада положила трубку, потерла виски. Болела голова.

Опять какая-то неприятная мысль, связанная с Мансуровым, мелькнула, и опять Влада не успела ее поймать.

Егор действительно в последнее время ходил злой. И на дачу поехал, чтобы оттянуться и про проблемы забыть. Жаль, что она не интересовалась его проблемами.

А еще больше жаль, что не завела собственную фирму, пока свекор был жив. Или не устроилась куда-нибудь в госкорпорацию. Впрочем, госкорпорация не вариант, там нужно по-любому целый день сидеть, а это Владе не подходит.

Захотелось немедленно позвонить Савельеву, но она не стала. С делами фирмы нужно разбираться конкретно, с бумагами и цифрами.

Она разберется, надо только успокоиться.

Ей действительно нужен надежный человек, разбирающийся в проблеме. Кстати, Степа на эту роль подходит идеально.

Тогда Савельева можно оставить директором, а все технические проблемы передать Степе. Мало что связывает людей крепче совместной работы.

Влада заварила себе чай, села у окна. На улице было противно, весна будто издевалась, после нежданного тепла вновь принявшись засыпать город снегом.

Шел очень сильный снег, когда она впервые села к Егору в машину. Она покупала подарки перед Новым годом, оказалась невдалеке от Степкиного дома и решила к нему зайти. Она стояла у перехода, ожидая, когда зажжется зеленый свет. Рядом остановился черный джип, и кто-то ее окликнул. Егора она узнала не сразу, встречала несколько раз в Степкином подъезде, здоровалась. Степа как-то их познакомил, и она знала, что Егор – племянник соседки.

– Привет! – заулыбался ей Егор, приоткрыв дверь. – Куда направляешься?

– Здассте, – ответила тогда Влада.

– Так куда направляешься?

Странно, но она, еще совсем девочка, ясно поняла, что делает сейчас выбор.

– К Степе, – сказала Влада.

– Садись, – Егор кивнул ей на место рядом с собой.

Она села, пристроила на коленях пластиковую сумку с купленными безделушками.

– В ресторан? – улыбнулся Егор.

– Нет, – отрезала Влада. Она сделала свой выбор, но Егору об этом пока знать не нужно.

– Ну как знаешь. – Он пожал плечами, довез до Степкиного дома, вместе с ней поднялся в лифте.

Ей было грустно в тот вечер. Они со Степкой даже поругались из-за чего-то.

Потом Влада о Егоре почти забыла.

А примерно через месяц случайно услышала, что Степкины родители собираются в гости к соседке. Максим Ильич обещал привести какого-то давнего друга, и по этому поводу намечались посиделки. Егор вполне мог там появиться.

Она шагала по улице не меньше часа, замерзла и уже собиралась бросить трудное занятие, когда черный джип остановился на том же месте, где месяц назад, и Егор точно так же сказал:

– Привет! Куда направляешься?

Она не ответила. Она молча села рядом и спрятала в варежку лицо – на улице было холодно, и замерзла она сильно.

Егор позвонил тетке, соврал, что у него срочные дела, они поехали в ресторан, а потом он на такси отвез ее домой. Ехать к нему Влада отказалась категорически.

Она тогда чувствовала себя умным и смелым охотником, ей было немного страшно и очень весело, и она верила в свою победу. Она не знала, что победа принесет ей постоянный страх и изматывающую неуверенность.

Сейчас Влада тоже чувствовала себя охотником. Только того давнего веселья не было. Наверное, потому, что Влада отчего-то считала, что Степа предан ей по-прежнему, а оказалось, что это не так. Сейчас он был ей нужен, а она ему совсем не нужна.

Глупо, но получить Степу ей казалось сейчас даже более важным, чем разобраться с наследством. Впрочем, наследство никуда от Влады не денется.

Она не ожидала, что Степа встретит ее с такой неприязнью. Глупо, но она почему-то была твердо уверена, что он ей обрадуется. Он очень любил ее когда-то, не могло же такое сильное чувство исчезнуть совсем бесследно?

Она ошиблась, но ошибки Влада всегда старалась исправлять.

Снег за окном летел почти горизонтально, даже смотреть на это из теплой квартиры было тошно. Она закончит все дела и обязательно поедет куда-нибудь отдохнуть. Безумно хотелось в теплые волны.

Влада наполнила ванну, бросила туда морскую соль, включила музыку и, погружаясь в приятную воду, постаралась отключиться от всех неприятных мыслей. Она умела это делать. Она давно научилась быть сильной.

Кардиограмма у Инны Ильиничны оказалась неплохой, но Таня тем не менее опять сочла необходимым ее навестить.

Женщина работала за компьютером, Таня сразу заметила светящийся экран. Накануне, из разговора Инны со Степаном, Таня поняла, что соседка изучает архив своего брата. Это было хорошо, поскольку отвлекало женщину от ее горя. Таня даже не стала советовать не утомляться.

– Давайте давление померяем, – сразу предложила Таня.

– Не надо, Танюша, все в порядке, – отказалась Инна Ильинична. Она рассеянно смотрела на Таню, погруженная в свои мысли. – Не беспокойся, со мной все нормально. – Соседка помолчала и вздохнула. – В понедельник похороны…

– Инна Ильинична, убийцу обязательно найдут, – посочувствовала Таня.

– Вот он, убийца, – кивнула на экран женщина и объяснила: – У нас на всех подъездах камеры видеонаблюдения. Мне старшая по дому принесла записи. Я попросила, и она принесла. Внук ее мне сильно помог, вырезал изображение, как убийца бежит мимо дома.

Таня склонилась над экраном, несколько раз просмотрела фрагменты записей с камер. На экране были только ноги бегущего человека. Джинсы и светлые кроссовки.

– Инна Ильинична, – осторожно спросила Таня. Ей почему-то очень захотелось рассмотреть бегущего человека. – А полные записи у вас есть?

– Есть, – кивнула соседка. – Ты думаешь, я не догадалась их посмотреть? Это он, Таня, он. Сначала бежит к машине Егора, потом назад.

– Инна Ильинична, дайте мне эти записи, – неожиданно для себя попросила Таня.

Женщина с легкой усмешкой на нее посмотрела и встала со стула, уступая место за компьютером.

Таня сбегала за флешкой, переписала на нее файлы, как вчера Степан. Измерила Инне Ильиничне давление и напоследок спросила, не нужно ли что-нибудь купить.

– Только хлеб, Танечка, – попросила соседка. – И то необязательно, у меня немного есть, на сегодня хватит. Если пойдешь себе покупать, и мне захвати, а специально для меня не ходи, не надо. Сегодня еще посижу дома, а завтра сама в магазин схожу. Слава богу, пока не инвалидка.

Вернувшись домой, Таня включила компьютер и прилипла к нему, непонятно для какой цели вновь и вновь просматривая и склейку, которую сделал внук старшей по дому, и исходные записи непосредственно с камер.

Инна Ильинична была права, по всему получалось, что стрелять в ее племянника мог только бегущий. Машина Егора заехала слева, ее хорошо видно на одной из камер. На следующей камере ее уже не видно, Егор не доехал до следующего подъезда. Зато хорошо видно, как человек бежит в сторону машины, а через несколько секунд назад. Больше рядом с машиной просто никого не было, а стреляли в упор, это Таня слышала, когда во дворе работала полиция.

Таня потерла глаза и подошла к окну, осматривая двор. Человек должен был где-то ждать, когда машина Егора появится. Тогда получалось, что человек знал, что Егор должен сюда приехать.

Правда, могло быть и по-другому. Человек мог следить за Егором, понять, куда тот направляется, и перехватить его, заехав с другого конца дома.

Ее опять потянуло к компьютеру, но Таня себя пересилила. Включила стиральную машину, оделась и вышла на лестничную площадку, шаря в сумке в поисках ключей.

Сосед Степан появился в ту же секунду. Только он не искал ключи, а вертел их на пальце.

– Вы куда? – не здороваясь, буркнул он.

Таня слегка растерялась от такого странного вопроса, наверное, поэтому и не сказала, что это вообще-то не его дело, а только посмотрела с удивлением.

– Если Инне нужно что-то купить, – он тоже понял, что вопрос был странный, – я схожу.

– Ей нужен только хлеб, а хлеб я могу донести сама, спасибо. – Таня заперла дверь, вызвала лифт.

Степан молча стоял за ее спиной.

Подошел лифт, Таня шагнула в него первой. Он встал в углу, пристально глядя на закрывшиеся двери.

– Вы кому-нибудь говорили, что Егор должен был сюда приехать? – Они оба отличались сегодня в плане странных вопросов.

– Нет. – Он бросил на нее быстрый взгляд и вновь уставился на закрытые двери лифта.

– А… кто-нибудь мог слышать, как вы разговаривали с Егором?

– Мог, – усмехнулся он. – Могли слышать мои коллеги, но они понятия не имеют, кто такой Егор. И не знают, где я живу, потому что я никого из них домой не приглашал.

Кажется, сосед над ней насмехался. Ну и черт с ним.

Выйдя из подъезда, Таня повернула не налево, к супермаркету, а направо, к детской площадке, только там мог прятаться убийца, ожидая, когда подъедет черный джип. Летом детская площадка окружена зеленью, сквозь которую, наверное, дорогу вдоль подъездов не разглядишь. Но сейчас панорама просматривалась отлично. Таня примерилась, села на одну из лавочек, покрутила головой. Степан молча наблюдал за ней, стоя у подъезда.

Она бы на месте преступника не стала ждать на лавочке, подкарауливая свою жертву, решила Таня. Лавочку слишком хорошо видно из окон и от ближайших подъездов. Скорее она спряталась бы за стоявшую в углу двора трансформаторную будку. Будка была изрисована чахлыми березками и от этого выглядела еще непригляднее.

Ветер дул прямо в лицо, Таня передернула плечами, поднялась, пошла к будке. Пожалуй, она стояла бы именно здесь, прячась за углом.

Степан продолжал стоять на том же месте и, когда она подошла, спросил:

– Восстанавливаете картину происшествия?

– Да, – кивнула Таня.

– И как? Успешно?

– Не знаю, – честно ответила она. – Но я стараюсь.

Кажется, он хотел еще что-то сказать, но не успел. Из ниоткуда появилась красавица Влада, взяла его под руку, заглянула в глаза.

– Привет, Сте-опа, – грустно улыбнулась ему красавица и повернулась к Тане. – Здравствуйте, милая.

– Здравствуйте, – кивнула Таня и, не оглядываясь, зашагала к супермаркету.

– Ты куда-то собрался? – виновато спросила Влада.

– Нет, – неохотно сказал Дробышев.

Нужно было ответить, что да, собрался, у него срочная, неотложная, жизненно важная встреча, но он вовремя не сориентировался.

– Степ, ты не думай, – проговорила Влада. – Я не буду к тебе приставать. Если не хочешь со мной разговаривать, так и скажи.

Она отвернулась, но он заметил, что глаза у нее повлажнели.

Сегодня Влада казалась другой. То ли оттого, что у нее не были накрашены губы, то ли еще почему, но она напомнила ему прежнюю Владу. Владу, без которой он не мог жить.

– Почему я должен не хотеть с тобой разговаривать? – пожал он плечами. – Я нормально с тобой разговариваю.

Он осторожно освободил локоть, за который она продолжала держаться, и снова подошел к двери подъезда.

– Ты ведь куда-то собирался? – тихо спросила Влада за его спиной.

– Собирался, – признался Дробышев. – В магазин. Это не срочно.

– Хочешь, вместе сходим?

– Не хочу.

В лифте она на него не смотрела, косила глазами куда-то в угол.

– Ты к Инне Ильиничне? – с надеждой спросил он, когда лифт выпустил их на нужном этаже.

Влада не ответила, она смотрела на него робко и жалобно, как собака, которая надеется, что ее сейчас пустят в дом.

Дробышев отвернулся, открыл дверь квартиры, вошел в прихожую, Влада вошла за ним следом.

Не может же он оставить бездомную собаку на улице.

– Степа, – не дав ему снять куртку, тронула она его за рукав. – Степочка!

Она зарылась лицом ему в плечо и обняла крепко, как умела обнимать только она одна. Он легко погладил ее по волосам, попытался отодвинуть, но она не дала.

– Ничего не говори, – тихо попросила Влада.

Он все-таки высвободился, повесил куртку на вешалку. Она мгновенно сбросила свою и снова его обняла.

От нее слабо пахло чем-то горьким, приятным. Она всегда любила дорогие духи. Очень дорогие.

Он с третьего курса работал на полставки в Роскосмосе. Работал хорошо, начальство старалось ему по возможности приплачивать. Зарплата, которую он тогда получал, казалась вполне приличной. Однажды он отдал ровно половину зарплаты за духи для Влады. Она ахнула от радости, вдыхала исходящий от флакона запах и обнимала его так же крепко, как сейчас.

– Не говори ничего…

Губы ее оказались совсем рядом, он уже забыл, что ни у кого больше не может быть таких упругих и мягких губ. И заплаканные глаза были рядом, и это были глаза прежней Влады.

Мысль, что он делает что-то отвратительное, билась в голове, но его собственные губы уже делались неподвластными мыслям…

– Степа… – лежа на его плече, потом тихо сказала Влада. – Я совершила страшную ошибку, но ведь ее можно исправить, правда?

Исправить было нельзя, но отвечать ему было лень.

Больше она ничего не говорила, она знала, когда нужно помолчать.

– Ты не знаешь, кому Егор говорил, что сюда поедет? – неожиданно спросил Дробышев.

Сказать, что ему хотелось найти убийцу Егора, было бы большой неправдой. Ему, в общем-то, было на это наплевать. Просто глаза у соседки Татьяны горели, когда она болталась по двору, и это было очень забавно.

– Понятия не имею.

Владе не понравилось, что он об этом заговорил. Ей хотелось, чтобы он сказал, как ему с ней хорошо, и как он рад, что они вновь вместе, или еще какую-нибудь глупую ерунду, которую хочется слушать бесконечно.

– Он мне сказал, что должен заехать к Инне. А я решила поехать сразу в ресторан. – Она подняла голову с его плеча, легла на подушку. – В понедельник похороны. Ты пойдешь?

– Нет.

С какой стати он должен туда идти? Егор никогда не был ему другом, и они пересекались всего пару раз в год, случайно. А после женитьбы Егора виделись и того меньше.

– Поужинать не хочешь? – предложила Влада. – Можно в какой-нибудь ресторанчик съездить.

– Нет.

Дробышева потянуло в сон, он несколько раз резко выдохнул. Читал, что это помогает прогнать сонливость.

Влада поцеловала его в плечо, поднялась. В ванной зашумела вода.

Все-таки странно, что Егора убили у подъезда тетки. Не самое лучшее место для дерзкого убийства. Сам бы он скорее выбрал либо совсем безлюдное место, либо, наоборот, слишком людное, поскольку проще всего затеряться в толпе.

Вода в ванной стихла. Появилась Влада, оделась, присела на кровать рядом с ним.

– Я пойду?

Он не ответил. Почему-то ему было трудно говорить. Дробышев взял ее руку, поцеловал пальцы. Целовать ему не хотелось, но, наверное, так полагается.

Она помедлила немного, но он молчал, и Влада тяжело поднялась.

– Пока.

– Пока, – сказал Дробышев.

Дверь за ней захлопнулась. Он нехотя встал, подошел к двери запереть замок. Рядом зашумел лифт, стих. Ничья дверь на этаже не хлопнула. Влада приезжала не к Инне. Влада приезжала к нему.

Татьяна уверенно бродила по правой части двора, как будто была твердо уверена, что убийца возник оттуда. Почему? Полицейские в понедельник ничего об этом не говорили, он терся возле них дольше соседки.

Дробышев включил старый стационарный компьютер, который давно собирался выбросить. Выбрасывать прекрасно работающий комп рука не поднималась, и железный ящик продолжал пылиться под столом, а экран с клавиатурой продолжали занимать значительную часть поверхности стола.

Архив Максима Ильича Дробышев изучал до поздней ночи, прекрасно понимая, что на полное изучение могут уйти годы. Компромат был на тысячи людей, и самый разнообразный. От тайной порнушки до номеров банковских счетов.

Инна сказала, что Егор переписал архив… За такие сведения, пожалуй, можно и грохнуть у подъезда. Впрочем, грохнуть могли только в одном случае – если Егор решил как-то воспользоваться архивом.

На то, чтобы кого-то шантажировать, Егор решиться не мог, не идиот. Имена в архиве фигурировали такие, к которым запросто не приблизишься. Значит?.. Кто-то узнал, что у Егора есть опасный компромат?

Впрочем, в архиве фигурировали и другие фамилии, попроще, о которых Дробышев даже не слышал.

Дробышев потер глаза, посмотрел на часы – первый час.

Спать не хотелось, но он выключил компьютер и лег в постель. Подушка слабо пахла Владой, и он ее перевернул.

20 марта, воскресенье

Больше всего убийце не терпелось узнать, какие версии имеются у следствия, но подобраться к следствию он не мог. Радость от того, что успешно удалось совершить задуманное, незаметно сменилась гнетущей тревогой. Он трезво смотрел на вещи и не считал себя гением, а полицейских не считал полными дебилами, и, хотя не мог найти ни одного изъяна в своих действиях, понимал, что кто-то другой изъяны может обнаружить. Впрочем, тут он изменить ничего не мог. Оставалось только ждать.

Влада проснулась резко, от страха. Показалось, что из кухни доносится слабый шорох. Она лежала, замерев, прислушивалась, уговаривая себя, что шорох ей померещился.

Шли минуты, страх отступал. Влада тихо встала, медленно обошла квартиру, чувствуя, как жутко и громко колотится сердце. Квартира была пуста. Она заглянула во все шкафы, постояла в ванной, не замечая собственного отражения в зеркале. Подергала входную дверь, дверь была заперта.

Не хватало только начать сходить с ума!

Влада снова вернулась в ванную, теперь уже внимательно рассмотрела собственное лицо. Бледная, смотреть противно.

Как хорошо было бы, если бы сейчас появился Степа, обнял, успокоил…

Она сварила кофе, понюхала дымящуюся чашку, села в угол кухонного стола, на любимое место Егора.

Нужно узнать в полиции, что там с расследованием. Егору многие желали провалиться в преисподнюю, версий у ментов должно быть много.

И место убийства… Степа недаром спросил, кто мог знать, что Егор поедет к тетке. Она точно знала, а кто еще знал, мог сказать только Егор, который уже ничего никому не скажет.

Впрочем, это как раз полиция сможет выяснить быстро, нужно только запросить сотового оператора.

Неожиданно пустой день впереди, который нечем занять, показался таким тоскливым, что захотелось немедленно оказаться подальше от этой квартиры, которую, вообще-то, Влада очень любила. Поехать бы к Степе, ему вчера было очень хорошо с ней, она это чувствовала, но Степе нужно дать возможность заново к ней привыкнуть, и давить на него сейчас ни в коем случае нельзя.

Можно поехать к матери, но делать при матери скорбный вид Владе было тошно, уж лучше одной скучать.

Странно, но Егор, который вообще-то людей презирал, к теще относился с уважением. Пожалуй, только к ней да к Инне. По крайней мере, при них ненормативную лексику не использовал. При собственной матери тоже не использовал, но ее он просто снисходительно жалел, как убогую.

«Поеду на дачу, – решила Влада. – Делать там нечего, но сидеть дома еще хуже».

Связка дачных ключей валялась в тумбочке в прихожей, Влада сунула их в карман куртки.

Желающих отдохнуть на свежем воздухе было мало, она уже давно не видела таких пустых дорог. Заводить машину в гараж не стала, оставила перед воротами.

Почему-то заходить на участок, а потом в дом было неприятно, словно она тайком проникала в чужое жилище. В доме царила идеальная чистота. Ни одной не вымытой чашки, ни одной брошенной наспех вещи.

Уже много лет в доме убиралась женщина из ближайшей деревни, Вера Ивановна. Сколько Егор ей платил, Влада не знала и никогда не интересовалась. Она вообще мало замечала Веру. Знала только, что Вера до последнего времени работала здесь же учительницей, даже не пыталась устроиться в Москве. Потом, правда, учить стало некого, поскольку практически вся деревенская молодежь устремилась в Москву, и деревня бесповоротно старела.

Егор, что ужасно Владу раздражало, поболтать с бывшей учительницей любил. Он вообще запросто держался со всякими автослесарями, консьержами и прочей обслугой, хотя, что Влада отлично знала, презирал их еще больше, чем она сама.

Поговорить с теткой было необходимо, и Влада неохотно набрала Верин номер.

Вера Ивановна появилась быстро, минут через пятнадцать.

– Владочка, – сразу запричитала женщина. – Какое горе! Какое горе!

– Горе, – кивнула Влада и быстро спросила: – Откуда вы знаете?..

Впрочем, она тут же догадалась, откуда уборщица знает, что Егора убили. Даже раньше, чем женщина начала объяснять. От соседа-именинника Стаса, на дне рождения которого Владу настигла печальная весть. Тогда все гости столпились около Влады после звонка Степы.

Вера подвинула стул, села напротив хозяйки, печально сообщила:

– Егор в детстве с моим сыном дружил…

Влада едва не ахнула, новость ее поразила. Все-таки она считала Веру человеком не первого сорта и к своим детям детей обслуги в товарищи не пригласила бы. Да и Егор никогда об этом не упоминал.

– В детстве Егор был очень хороший мальчик. Не злой…

– А где сейчас ваш сын? – Вообще-то, Владе было на это наплевать, но она давно привыкла быть вежливой.

– За границей. В Англии.

– И он вам не помогает! – искренне возмутилась Влада.

– Мне пока помощь не нужна, – улыбнулась Вера. – Я вполне справляюсь. Будет нужна помощь, поможет.

– Нет… Это невероятно! Сам живет на европейскую зарплату, а вы тут…

– Я не люблю сидеть без дела. Мне денег хватает, а убраться у вас раз в неделю вовсе не трудно.

Ну и черт с тобой, разозлилась Влада, вздохнула и приступила к главному:

– Вера Ивановна, вы когда в последний раз здесь убирались?

– В среду, – сразу ответила Вера. – Егор позвонил накануне, я утром пришла. Он уехал, а я стала прибираться.

– С кем он был? – грустно усмехнувшись, спросила Влада.

Женщина замялась, затеребила платок на плечах.

– Да говорите, говорите, – снова усмехнулась Влада. – Говорите, мне хуже не будет.

– С девушкой. – Вера не решалась поднять на Владу глаз.

– С какой девушкой? Он ее по имени называл?

– По имени не называл. Обычная девушка, темненькая. На меня старалась не смотреть. Владочка…

– Вера Ивановна, – перебила она. – Егор передо мной виноват, но я сейчас не об этом. Сейчас я хочу знать, кто и зачем его убил.

Домработница посмотрела на нее пристально и даже, кажется, с уважением, Владе это понравилось.

Все правильно. Она вдова, она до последнего будет пытаться вычислить убийцу. Сейчас это должно стать главным в ее жизни.

– Обычная девушка, – пожала плечами Вера. – Ты гораздо красивее. Вряд ли она имеет отношение к убийству.

– Почему вы так думаете? – не поняла Влада. – У нее может быть муж. Дружок какой-нибудь. Из ревности во все времена убивают.

– Знаешь, она какая-то… – Вера не сразу подобрала слово. – Простенькая. Не похоже, что у нее муж олигарх. И что муж у нее бандит с пистолетом, тоже не похоже. Обычная серенькая девушка. Никакая. Какая-нибудь секретарша. Тебе чай приготовить, Владочка? А хочешь, обед быстренько сделаю?

– Нет, – отказалась Влада. – Спасибо. Я хочу побыть одна. Извините.

Вера ушла, негромко хлопнув калиткой.

Влада посидела, тяжело поднялась со стула, спустилась с крыльца. На участке еще лежал снег, сапожки с рифленой подошвой пачкать было жалко, и пройтись по саду она не рискнула.

В прошлом году было очень много яблок. Егор каждый раз привозил по полному багажнику, яблоки валялись на кухне в целлофановых сумках, гнили, и уборщица, которая приходит к ним раз в неделю, относила сумки на помойку. Потом Егор заплатил какие-то деньги парням с Украины, строившим кому-то из соседей дом, и парни собрали яблоки с участка.

Влада не любила и не понимала дачной жизни, но ей неожиданно сделалось до боли жаль, что дачу придется продать. Она не сможет здесь появляться, зная, что той же Вере известно, как Егор проводил здесь время с девками.

Она уже не могла отомстить Егору, но ненависть к неизвестной девке, отравившей ей даже возможность бывать на даче, захлестнула такой сильной волной, что Влада едва не застонала.

«Я ее найду, – пообещала она себе. – Я ее обязательно найду».

Назад она доехала так же быстро, и вечер, проведенный в одиночестве, больше не казался ей тоскливым. Ей надо было подумать. У Влады была цель.

Вернее, две цели. Степа и неизвестный Цыпленок.

21 марта, понедельник

Утром Таня видела Юрия Васильевича только мельком, поговорить с ним возможности не представилось. Он кивнул ей, как посторонней, отчего-то это неприятно кольнуло.

В ординаторской он не появлялся, соваться к нему в кабинет Таня не рискнула. Наконец, они столкнулись в коридоре, и Таня его остановила.

– Помнишь, ты хотел посмотреть кардиограмму Крутицкой? – напомнила она.

Юра нахмурил лоб, вспомнил.

– Я принесла двухнедельной давности и вчерашнюю. Посмотришь?

– Давай. – Он первым направился к ординаторской и молча смотрел, как она роется в сумке.

Кардиограммы он тоже разглядывал молча и нахмурив лоб, была у него такая привычка – хмурить лоб, когда размышлял.

– Ты понимаешь, чем вызван тот приступ? – подсказала Таня.

– Не понимаю, – наконец без интереса кивнул он. Крутицкая уже выписалась, у него были новые сложные больные. – Сердце у нее здоровое. Для ее возраста. Но бывает всякое, нам ли не знать…

Таня тоже не могла объяснить недавнего сердечного приступа соседки. Хотя отлично знала, что отказать может даже внешне здоровое сердце.

Юра сунул ей листки кардиограмм, повернулся, в два шага оказался у двери, взялся за ручку и замер.

Вид у него был несчастный, измученный. Захотелось догнать его, обнять, сказать, что она была не права, что ей плохо без него.

Дверь за ним закрылась, Таня убрала кардиограммы в сумку.

Хотелось невозможного. Хотелось всегда знать, что она ему необходима, и видеть, как он радуется, когда она рядом. Жаль, что для этого требовалось забыть, что у него есть жена и дети. И забыть, что она никогда не станет главной в его жизни.

Дверь открылась снова. Она была уверена, что вернулся Юра, но это оказалась Ольга Петровна.

– Ты знаешь, Танюша, – заговорила женщина, заваривая себе чай. – Юрочка ведь меня, оказывается, спас.

– В каком смысле? – не поняла Таня.

– Я вчера с одной приятельницей разговаривала, она у нас раньше работала. Ты ее не застала, она еще до тебя уволилась. Приятельница моя с женой главврача дружит. Та ей и рассказала, что меня хотели сократить, а Юра отстоял. Я теперь молиться на Юрочку буду, вошел в мое положение.

– Он вас отстоял, потому что вы отличный врач, – не согласилась Таня. – И опыт у вас огромный.

– Господи, да кто сейчас на это смотрит! – Ольга Петровна села рядом с Таней, поставила чашку на краешек стола.

– Юра и смотрит. Знаете, моя мама, она у меня технарь, всегда говорила, что хорошего инженера найти трудно. А я теперь знаю, что хорошего врача найти трудно. Тем более на наши зарплаты.

– Это верно, – улыбнулась Ольга Петровна. – Столько говорили про повышение зарплат врачам, а на деле лучше не стало. И все-таки я ему очень благодарна, очень. Ну что бы я стала делать на пенсию?..

Разговор был давний, бесполезный и бесперспективный.

– Вы стали бы жить на пенсию, – все-таки сказала Таня. – А дети должны были бы вам помогать.

– Танечка, тебе не понять, – вздохнула женщина. – Ну где мой зять хорошую работу найдет? Эту бы не потерять.

– Будет искать – найдет.

Ольга Петровна не ответила. Таня ее не понимала, она не понимала Таню.

– Вы можете заняться частной практикой, – задумалась Таня. – Получить лицензию и работать.

– Это сложно, Танечка.

Ольга Петровна допила чай, вымыла чашку.

Теперь не ответила Таня. Шевелиться всегда сложно, гораздо проще сидеть сложа руки.

– Вчера со старшим внуком спорила, – вспомнила Ольга Петровна и улыбнулась. – Он к гастарбайтерам очень уж плохо относится.

– Почему? – не поняла Таня.

Старший внук Ольги Петровны учился в восьмом классе. И учился, насколько Таня понимала, плохо.

– Не уважает их. А я ему говорю, что зря. Сколько чудесных таджикских поэтов…

– А вы объясните внуку, – посоветовала Таня, – что презирать нужно дураков и бездельников. А тот, кто много работает, может вызывать только уважение. Какой бы работа ни была.

– Так я про это ему и говорю.

– А еще ему можно напомнить, что он и сам не нобелевский лауреат.

Ольгу Петровну позвала заглянувшая в дверь медсестра. Таня тоже отправилась к своим больным.

На похоронах Влада заплакала, едва увидев свекровь, и плакала, пока, совершенно измученная, не вернулась домой. Ей было жалко мать Егора, резко постаревшую, сгорбленную. Жалко Инну, по-старушечьи мелко трясущую головой. Жалко себя, не имеющую ни семьи, ни любимого мужчины. А еще вдруг стало жалко Егора. Молодой здоровый мужик ушел из жизни, а кроме матери и тетки, никто о нем по-настоящему не горюет.

Священник раздал свечи с надетыми на них бумажками. Влада взяла свечу левой рукой, она пристально смотрела на пламя, как будто в пламени можно было увидеть что-то важное, таинственное и совершенно ей необходимое.

Священник поводил кадилом, Влада крестилась, не слыша и не слушая слова отпевания.

Рядом с Инной стоял смутно знакомый дядька. Влада придвинулась к Инне, мужик отступил в сторону. Журналист, вспомнила Влада. Они как-то встречались у Инны.

Жаль, что больше у нее таких знакомств не будет. Егор благодаря отцу знал пол-Москвы. Знал актеров, музыкантов, художников. Мог попасть в любой театр и на любую премьеру, даже когда все билеты были проданы. Не то чтобы Влада являлась большой любительницей театров, но причастность к определенной тусовке была приятна.

Владе нравилось, когда главный режиссер не самого захудалого театра, увидев в толпе Егора, радостно с ним здоровался, а заодно целовал Владе руку, и публика зачарованно на это смотрела.

Да, таких знакомств у Влады больше не будет. Ну и ладно. Зато у нее будут деньги.

А деятелей искусств Владе было по-настоящему жаль. С месяц назад они с Егором ходили на концерт классической музыки. Егора пригласил знакомый дирижер. Классическую музыку муж терпеть не мог, так же как и она, но на концерт почему-то решил пойти. Они сидели на первом ряду, и Влада видела, какие дешевые костюмы у скрипачей и какие убогие украшения у солисток.

В толпе скорбящих мелькнула щупленькая секретарша Юля. Девчонка смотрела на Владу жалкими сочувствующими глазами, Влада решила ее не заметить. Темненькой Юлю нельзя было назвать даже с натяжкой, но Влада решила тайком девку сфоткать, показать Вере. Юля действительно походила на цыпленка. Впрочем, Егор баб предпочитал без излишней худобы. И без такого перепуганного взгляда.

Он любил казаться почти дурачком, но женщин предпочитал неглупых.

Она точно знала, когда Егор решил на ней жениться. Они к тому времени встретились всего три или четыре раза, Влада продолжала видеться со Степой и стремительных перемен в своей жизни не ждала.

В тот вечер за окном была сильная, почти сказочная, будто навеянная Снежной королевой, метель. Егор подхватил Владу у метро и до ресторана ехал с включенными фарами. Влада выбрала столик у окна, из теплого полумрака смотреть в окно было приятно.

Толстый парень в мятой фланелевой рубашке навыпуск подошел к ним, когда они заканчивали ужин, и Влада размышляла, поехать ли, наконец, к Егору или еще немного поиграть в простую дружбу.

Парень с интересом посмотрел на Владу и одобрительно кивнул Егору. Влада постаралась улыбнуться своей самой доброй улыбкой.

Потом Егор объяснил, что парень – известный скрипач и объездил с гастролями полсвета.

Егор со скрипачом о чем-то смеялись, потом заспорили. Владе было неинтересно, но она старалась слушать разговор.

Скрипач ругал президента, уверял, что страна катится в пропасть, Егор хмыкал и посмеивался. Мама такие разговоры почти постоянно вела со своими подружками, и разговоры эти Владу здорово достали.

– Жить надо в тех обстоятельствах, которые есть, – неожиданно сказала она тогда. Не сидеть же молча весь вечер.

Странно, но ничего не значащая фраза сразу погасила спор. Скрипач перестал кипятиться, а Егор бросил доказывать, что любой другой президент будет только хуже.

Потом скрипач о чем-то задумался, тихо насвистывая смутно знакомую мелодию.

– Вивальди? – спросила Влада.

– Да, – кивнул скрипач и посмотрел на нее с откровенным уважением.

И Егор посмотрел на нее как-то по-другому, без обычной своей насмешки. Это было даже немного обидно. Почему она не должна знать великого композитора? Она же не из глухой сибирской деревни, где нет ни Интернета, ни телевидения, ни даже радио.

Скрипач простился и ушел. Влада смотрела в окно на не стихающую метель.

– Замуж за меня пойдешь? – засмеялся Егор.

– Да, – кивнула Влада, продолжая смотреть в окно.

– Почему? Влюбилась без памяти?

– Не знаю. Я выйду за тебя замуж, потому что мне с тобой хорошо, – совершенно честно сказала она.

Ей действительно было хорошо тогда с Егором. Она сразу начала отлично его понимать. Степу она часто не понимала.

Правда, она не знала, что хорошо ей будет очень недолго. Почти сразу появились Цыплята и страх, что семейная жизнь в любой момент может закончиться.

К гробу Влада подошла первой. Потом свекровь, опираясь на руку мужа, потом остальные.

День казался бесконечным, но его нужно было пережить, а терпения Владе было не занимать.

Соседку Татьяну Дробышев заметил, сворачивая в переулок, ведущий к дому. Она стояла у пешеходной «зебры», пропуская идущую перед ним машину.

– Садитесь. – Дробышев остановил машину и, перегнувшись через сиденье, открыл дверь.

Он ей обрадовался почему-то. Даже голова, затяжелевшая к вечеру, словно прояснилась. Хоть разворачивайся и снова езжай на работу.

– Спасибо.

Татьяна послушно села в машину и стала равнодушно глядеть в окно перед собой.

– С работы? – спросил он. Не сидеть же молча.

– Да.

Она на него не смотрела, и Дробышев перестал на нее коситься. Не хочет разговаривать, и не надо. Ему же лучше, он не мастер вести пустые беседы с дамами.

Только ставя машину на самое удобное место у подъезда, которое обычно редко бывало свободным, он не удержался и неожиданно поинтересовался:

– Почему вы решили, что убийца подошел справа? Или это только одна из версий?

На самом деле она недавно так уверенно осматривала двор, что это действительно показалось ему странным.

Таня шутливого тона не приняла и ответила совершенно серьезно:

– Я видела записи с подъездных камер.

– Да? – удивился он. – Откуда вы их взяли?

– У Инны Ильиничны. А ей дала какая-то приятельница, которая у нас в доме самая главная. – Таня улыбнулась и поинтересовалась: – Вы знали, что у нас в доме есть главная?

– Старшая, – тоже улыбнувшись, поправил он. – Знал. Я только не знаю, кто это.

– Спасибо, что подвезли. – Она выбралась из машины, быстро пошла к подъезду.

Дробышев догнал ее у двери, пропустил вперед.

В подъезде она расстегнула куртку, сбросила с волос капюшон. Вид у Татьяны был усталый. Дробышев не мог себе представить уставшей Владу. Влада всегда выглядела, как на плакате рекламы какой-нибудь косметики.

– Странно, – признался он, на этот раз пропуская ее в подошедший лифт. – Я у Инны скопировал все содержимое компа, но никаких записей с камер там не было.

Признаваться, что он сует нос в чужую информацию, не стоило, это его не красило, но Таня не обратила внимания на его недостойное любопытство.

– Наверное, она получила их позже.

– Наверное, – согласился Дробышев и неожиданно попросил: – Дайте мне их. Записи.

Она согласно кивнула, достала ключи из кармана куртки, отперла дверь квартиры.

Квартира Татьяны казалась необжитой, как гостиничный номер. Только большой плюшевый тигренок, старый, потертый, валявшийся на диване, свидетельствовал о том, что здесь живет женщина. Да еще безделушки на книжных полках.

У него в квартире был постоянный беспорядок, его квартиру с гостиничным номером не спутаешь.

– Хотите чаю? – предложила она, вспомнив о гостеприимстве.

– Хочу, – неожиданно сказал Дробышев.

Мебель была не из дешевых. В мебели он не сильно разбирался, но родители купили похожую на дачу, и уровень цен он представлял.

Татьяна открыла ноутбук, лежавший на маленьком столике около двух стоявших рядом кресел. Вышла куда-то, на кухню, наверное, потому что до него донеслось тихое звяканье, вернулась, забралась с ногами в кресло, кивнула ему на соседнее. Недолго постучала пальцами по клавиатуре и протянула ноутбук ему:

– Флешка у вас есть?

– Найду.

Флешка у него была. Даже три. На всех записаны рабочие программы, и он достал первую, которая попалась под руку.

– Там данные со всех камер и склейка.

– Разберусь.

На стене, в проеме между книжными шкафами, висела большая фотография мужчины лет сорока. Мужчина был коротко острижен и смотрел на Дробышева пристально и строго.

Друг? Почему-то было неприятно думать, что квартиру Татьяне подарил друг.

– Это мой папа, – словно угадав его мысли, ответила она.

Наверное, надо было спросить, почему рядом нет портрета матери. Но он не спросил.

– Могу накормить вас ужином, – улыбнулась она, когда Дробышев вынул флешку из компьютера. – Только у меня все магазинное, вам может не понравиться.

– Мне наверняка понравится, – заверил он. – Но ужина не надо. Чайку.

Вообще-то, чай он тоже мог попить дома, но Татьяна была такая бледная и грустная, что ему захотелось чем-то ее развеселить.

И просто не хотелось от нее уходить. Непонятно почему.

Чай у нее оказался вкусный. В пакетиках, но крепкий и ароматный, он такого никогда не пробовал.

– Отчим привез из Англии, – опередила она вопрос. – Неплохой чай, правда?

– Неплохой, – согласился Дробышев.

Она достала сыр, колбасу. Он сделал себе бутерброд, понял, что здорово голоден, и сделал второй.

– У Инны Ильиничны есть какая-то важная информация? – То ли от крепкого чая, то ли просто оттого, что оказалась дома, Татьяна перестала казаться бледной и несчастной. – Я так поняла, когда мы с вами у нее были, и вы переписывали что-то с компьютера.

– У нее брат был журналист, – объяснил Дробышев. – Максим Кривицкий, слышали?

– Нет, – покачала она головой.

– Известный журналист. Он умер в прошлом году. Перед смертью передал ей свой архив.

– Журналист – отец племянника?

– Да.

Она задумалась, слегка нахмурив лоб. Дробышеву было приятно на нее смотреть и не хотелось никуда уходить.

– Вы знаете, что в архиве?

– Много всего, – улыбнулся он и признался: – Я в него заглянул.

– Из-за этого могли убить?

– Все может быть, – пожал он плечами. – Только я не думаю, что Егор принялся кого-то шантажировать, он был разумным человеком. Если кто-то разыскивал архив Кривицкого, скорее, убили бы Инну. И не сейчас, а год назад.

– Там настолько серьезный компромат?

– Серьезный. Только знаете, – медленно проговорил Дробышев. – Я не думаю, что компромат может всплыть сам по себе. Я не верю в честных журналистов-одиночек. Компромат всегда всплывает по чьей-то отмашке.

– Вы не верите только в честных журналистов? – улыбнулась она. – Или вообще в честных людей?

– В честных людей – верю, – засмеялся он. Неожиданно ему сделалось весело. – И даже в честных журналистов верю. Я не верю, что разоблачения появляются по воле честных журналистов. Любой журналист знает правила игры, а если не знает, значит, туп и ему нечего делать в этой профессии.

– Грустно, если это так.

– Грустно, – подтвердил он. – Но это так.

Татьяна опять задумалась и опять нахмурила лоб. Губы у нее были не накрашены, и, наверное, поэтому он только теперь заметил, какие они красивые. И глаза у нее красивые, большие, зеленые.

Дробышев допил чай, отодвинул чашку.

– Спасибо.

Она не стала предлагать еще, поднялась, вышла за ним в прихожую. Надевая куртку, он опять покосился на видневшийся портрет мужчины.

– Папа давно умер. Я еще в школе училась.

Она не сказала ничего особенного, но он, не замечая этого, улыбнулся.

Пересекая лестничную площадку, Дробышев всерьез опасался увидеть Владу.

«Если она позвонит, не буду отвечать», – трусливо решил он, запирая замок изнутри. Ему было противно вспоминать прошлый вечер.

Повезло, Влада не позвонила.

22 марта, вторник

Больше всего Владе хотелось поехать к Степе. Она влюбилась, не иначе. Только действовать нужно осторожно. Ну уйдет он с работы один раз, другой, а потом?.. Сначала нужно его крепко привязать, чтобы настоящей его жизнь казалась ему только рядом с Владой, как раньше. Тогда он сам будет стремиться проводить с ней каждую минуту.

Конечно, как новый окончательный вариант Степу она не рассматривала. Все-таки разные они очень, трудно будет всю жизнь прожить вместе. Вот с Егором Влада жизнь воспринимала одинаково, жаль только, что Егор не умел быть таким же надежным, как Степка.

Просто сейчас Степа действительно был единственным, на кого она могла хоть как-то опереться, не с мамой же, в самом деле, текущие дела обсуждать?

К тому же мучило неприятное чувство, что Степу судьба пытается у нее отнять, а Влада не выносила, когда у нее что-то отнимали.

Она позвонила Савельеву, сообщила, что через час приедет. Савельев отреагировал правильно, охранник на въезде на стоянку поднял шлагбаум, едва она подъехала. В бюро пропусков ее уже ждал пропуск, причем не временный, а постоянный. А сам Костя встретил ее у лифта.

– Спасибо, – ласково поблагодарила Влада. – Вы мне очень помогаете, Костя.

Он ей совсем не помогал, делал свою работу, но хвалить людей Влада считала правильным.

– Костя, – сразу же перешла она к делу. – Мне нужно с вами поговорить.

Он вопросительно на нее посмотрел, Влада быстро пошла к секретарской.

Обе девки были на своих местах. Юля улыбнулась ей радостно, недаром она потратила в пятницу время на эту дуру. Милада скупо и задумчиво кивнула.

Нервничает. Ну и хорошо.

Савельев пропустил ее в свой кабинет, Влада скромненько уселась рядом с его столом.

– Как у нас дела, Костя? – она спросила это вежливо и спокойно, как и полагается хорошо воспитанной и умной женщине-руководителю.

Савельев сел в свое кресло, потер виски, нахмурился. Кресло было дешевое. Влада обвела глазами помещение – вся мебель была дешевой, хоть и аккуратной. Надо заменить, решила Влада.

– Один договор кончается в июне. – Савельев на нее не смотрел, и это немного раздражало. – По нему выплаты поступают регулярно и в срок. Второй кончается в августе. Тут тоже особых проблем быть не должно.

– Я разговаривала с Ильей Мансуровым… – Влада вопросительно посмотрела на Савельева, тот кивнул – знаю такого. – Он мне пообещал, что нас разорит.

Савельев вздохнул, поерзал, опять вздохнул. Владе стало смешно, хотя смешного в ситуации было мало.

– Он нас разорит?

– Он выдает желаемое за действительное. – Неожиданно Савельев иронически хмыкнул и даже, кажется, развеселился.

– Он сказал, что перетягивает у нас людей.

– Все друг у друга людей перетягивают.

– Ты знаешь, что наша фирма?.. Что Мансуров?..

– Знаю, – перебил ее Савельев. – Фирма Мансурова перешла к вашему мужу. Ну и что? Такое случается.

– Мансуров мне сказал, что нас разорит, – упрямо повторила Влада.

– Если будем сидеть сложа руки, то разорит, – подтвердил Савельев. – Но мы будем бороться.

– А мы… сумеем? – осторожно спросила она.

– Мы постараемся. – Савельев откинулся на спинку кресла, сложил руки за головой, и Влада почувствовала, что страх, который все-таки мучил ее после разговора с Ильей, отступает. – Я повысил зарплаты всем ведущим спецам.

Он вопросительно на нее посмотрел, Влада согласно кивнула.

– Егор был против? – догадалась она.

– Да. Еще я хочу создать группу, которая будет работать на опережение рынка.

Этого Влада не поняла, и он объяснил:

– Мы сейчас разрабатываем софт, основанный на уже известных технологиях. Это многие могут делать. Нам нужно идти немного впереди, тогда у нас не будет конкурентов.

Она опять не поняла, но опять согласно кивнула.

– А с Мансуровым придется договариваться.

– Как договариваться? – опешила Влада и покачала головой. – Он с нами договариваться не будет!

– Будет, – усмехнулся Савельев. – Куда он денется! Послушай, – он не заметил, что обратился к ней на «ты», но Владе это понравилось. У них должны быть дружеские отношения, им предстоит долго вместе работать. – Нам опасен не Мансуров. Ты в курсе, что мы подали заявку на конкурс по заказу госкорпорации?

– Нет, – покачала головой Влада.

– И мы подали заявку, и Мансуров. Но выиграет другая фирма. – Савельев усмехнулся каким-то своим мыслям и начал объяснять: – Есть фирма, в нее год назад перешел один господин из госкорпорации, у которого возраст подходил к критическому. В госучреждениях глубоких пенсионеров не держат, и они заранее подыскивают себе места.

– Выиграет фирма, в которую перешел чиновник, – поняла Влада.

– Точно. Причем туда вот-вот перейдет еще один человек. Который сейчас в конкурсной комиссии.

– Ну а при чем тут Мансуров? – Владе стало по-настоящему интересно.

– Одна фирма не может выигрывать постоянно. Изредка им придется подбрасывать работы и кому-то на сторону. Если мы договоримся с Мансуровым и станем делать работы вместе, независимо от того, кто выиграл конкурс, наши шансы повышаются вдвое. Понимаешь?

– Я-то понимаю, – усмехнулась Влада. – А Илья это понимает?

– Понимает, – уверенно заявил Савельев.

Интересно получалось. Будущее Ильи, так же как и ее собственное, зависело от их совместных усилий. С Егором Илья договариваться не стал бы, это точно.

Но и убивать не стал бы, не бандит с большой дороги. Влада поднялась и спросила:

– Я посижу в кабинете Егора, ты не возражаешь?

Савельев полез в ящик стола, вынул связку ключей.

– Сама откроешь или проводить?

– Открою, – улыбнулась Влада.

Юля опять радостно вспыхнула, увидев новую хозяйку. Милада сосредоточенно смотрела в экран компьютера.

– Юлечка, сделай мне чай, – попросила Влада.

На офис-менеджера она не взглянула, но заметить, как брюнетка напряглась, успела. Похоже, у нее здесь было особое положение, и ей трудно привыкать к изменившейся реальности. Цыпленок?

Мебель в кабинете Егора была такой же дешевой, как и у Савельева. Странно, что она не обратила на это внимания раньше. Влада подошла к окну, посмотрела вниз, на автомобильную стоянку и тротуар с редкими прохожими. Голые деревья сверху казались серыми пятнами.

– Можно, Владислава Игоревна? – заглянула в дверь Юля.

– Конечно. – Влада отвернулась от окна, села за стол для совещаний, кивнула Юле на стул рядом. – Садись.

Девчонка поставила перед Владой поднос, послушно уселась на краешек стула. Помимо чашки с чаем на подносе лежала пачка печенья, Влада машинально потрогала ее рукой.

– Хотите, я в буфет сбегаю? – всполошилась Юля.

– Не надо, – улыбнулась Влада. – Все хорошо, спасибо.

Надо узнать у Савельева, не тратит ли девчонка собственные деньги на печенье. Впрочем, это маловероятно, Савельев такого не допустил бы.

– Тебе здесь скучно, наверное? – улыбнулась Влада. – Все старше тебя, никаких подружек.

– Нет, – радостно покачала головой Юля. Чему она все время радуется? Влада умерла бы от горя, если бы имела такую неприглядную внешность. – Мне не скучно. Мне нравится работать. И позаниматься время есть.

Это Влада поняла еще в прошлый раз. И Егор, и Савельев смотрели сквозь пальцы на то, что девочка в рабочее время выполняет свои институтские задания.

– У нас очень весело бывает. У нас такие отличные корпоративы!

С корпоративов Егор приходил изрядно набравшимся, это Влада хорошо знала.

– Хотите, я вам фотки покажу?

– Покажи, – заинтересовалась Влада.

Юля вскочила, включила компьютер Егора, застучала по клавиатуре. Компьютер она включает не в первый раз, это было очевидно. Мышкой двигает уверенно. Нужно выяснить, почему секретарша имеет доступ к компьютеру хозяина.

– Егор Максимыч меня просил иногда в его компьютере что-нибудь найти, – подняла на Владу глаза Юля. – Звонил и просил посмотреть.

– Ну и отлично, – улыбнулась Влада. – Я тоже буду просить тебя что-нибудь посмотреть.

На сайте компании фотографий и видео было множество.

– У нас выкладывают все, кто хочет, – объяснила Юля.

Влада смотрела на смеющиеся лица и неожиданно пожалела, что ни разу не приходила на праздник к этим чужим и, в общем-то, совершенно ненужным людям. У Егора была своя жизнь, а у нее своей жизни не было.

Фотографии следовало рассмотреть подробнее. Ничто так не выдает скрываемых отношений, как случайное фото.

– Иди, Юлечка, – сказала Влада, поудобнее усаживаясь в кресле, но у двери девушку задержала. – Егору Максимовичу ты носила чай или Милада?

– Никто не носил, – остановилась Юля. – Он сам себе чай делал.

Девчонка закрыла дверь, Влада озадаченно покачала головой. Оказывается, она недостаточно знала собственного мужа. Она не ожидала от Егора такого демократизма.

На работу Таня пошла привычным путем, пешком, но быстро об этом пожалела. Ледяной ветер дул прямо в лицо, срывал с головы капюшон. Чтобы сесть на троллейбус и проехать две остановки, нужно было возвращаться, переходить улицу. Возвращаться Таня не стала, мужественно пошла вперед.

У метро она воровато огляделась, Юру не увидела, побрела дальше. Нужно увольняться, с тоской подумала она. Не может же она прятаться от него всю оставшуюся жизнь.

Теперь ледяной ветер подул сзади, Таня поправила капюшон. Ветер собрал перед ней столб пыли, понес его вдоль малолюдного тротуара.

Увольняться не хотелось. Таня привыкла к больнице, да и найти работу в условиях реформы здравоохранения не так-то просто.

Переодевшись, она сунула замерзшие руки под струю горячей воды, постояла, чувствуя, как покалывает пальцы.

Когда сосед Степан говорил вчера про журналистский архив брата Инны Ильиничны, у нее мелькнула неясная ускользающая мысль. Сейчас мысль упорно возвращалась и даже приобретала четкие очертания. Жаль только, что мысль была запредельно глупой. Сосед может принять Таню за сумасшедшую.

Обходя больных, Таня о посторонних мыслях забыла.

С Юрой она до обеда ни разу не столкнулась. Наверное, он избегает ее так же, как и она его.

Она увидела его случайно. Юрий Васильевич стоял, прислонившись боком к стене, рядом с незнакомой невысокой девушкой в небрежно накинутом белом халате. Посторонних в отделение обычно не пускали, и Таня с любопытством посмотрела на девушку. Она была невысокой, черноглазой, с плотно сжатыми тонкими губами. Девушка тоже смерила Таню пристальным взглядом, и было в этом взгляде что-то, безошибочно показывающее, что девушка рядом с Юрой чувствует себя хозяйкой.

В ординаторской Ольга Петровна пила чай.

– Видела Ксюшку? – улыбнулась она Тане. – Они с Юрой у ординаторской стояли, когда я шла.

– Видела, – улыбнулась в ответ Таня.

– Мне она едва кивнула, – покачала головой Ольга Петровна. – А когда работала здесь, не знала, как мне угодить. Интересно, зачем она притащилась?

– Мало ли какие дела у супругов.

– Может, снова хочет на работу устроиться?

– Зачем ей? – удивилась Таня.

Включила электрический чайник, бросила в чашку пакетик чая.

– Чтобы пенсия была, – предположила Ольга Петровна.

– Ну что вы, Ольга Петровна! Ради пенсии работать в кардиореанимации! Ради пенсии надо устроиться в какое-нибудь тихое местечко. На полставки.

Таня залила чай кипятком, села за стол.

– Да уж. Труд у нас не из легких. У меня внук подумывает, не пойти ли в медицинский. А дочка боится, что мальчику по ночам придется работать.

– А что плохого работать по ночам? – не поняла Таня. Она часто не понимала Ольгу Петровну.

– Для здоровья полезнее по ночам спать.

– Если хочешь чего-то добиться в любой профессии, много спать не получится, – заметила Таня.

– Да я-то это понимаю.

– Ну так внуку объясните. Хочешь чего-то добиться в жизни, в любой профессии работай по двадцать пять часов в сутки. А спать будешь, когда на пенсию выйдешь.

Когда Таня снова вышла из ординаторской, Юры в коридоре уже не было.

А все-таки недаром о Ксении все отзывались плохо, доброты в лице Юриной жены не наблюдалось совсем. Впрочем, Таня едва ли судила о ней непредвзято.

Но могло быть и по-другому. Вдруг Ксения сделалась злой и несчастной из-за нее, из-за Тани? Говорят, что жены чувствуют, когда у мужей появляется увлечение на стороне.

Возвращаясь после работы, Таня боялась, что Юра ее догонит и придется что-то говорить и делать вид, что ничего особенного в том, что она встретилась с его женой, нет.

Обычное дело. Миллионы людей имеют любовников и любовниц. А они с Юрой, между прочим, даже не любовники.

Бежевая «Хонда» обогнала ее, когда она уже свернула в свой переулок. Дверь машины открылась, и она поняла, что это Степан, раньше, чем его увидела.

Таня медленно подошла к машине и села рядом с ним. Ей еще вчера показалось, что их что-то связало, когда она сказала ему про папу, а он потом топтался в дверях, и она видела, что уходить ему почему-то не хочется. Тане и сейчас показалось, что их что-то связывает, но она отогнала ненужные мысли.

Дробышев проторчал в пробке минут двадцать. Самым обидным было то, что самая большая пробка оказалась почти у дома. Было бы куда приткнуться, бросил бы машину и дошел до дома пешком. Жаль, что не он один такой умный, машины вдоль тротуара стояли плотно.

Он проезжал пару метров, останавливался и злился, барабаня пальцами по рулю. Из негромко работающего радио звучал надоедливый женский голос, который раньше почему-то не казался ему надоедливым. Среди новостей промелькнула только одна, которой он еще не слышал: арестовали мэра одного из подмосковных городов. Дробышеву не было никакого дела ни до мэра, ни до городка, но он стал слушать внимательно – фамилия мэра показалась знакомой.

Кажется, он видел ее, когда просматривал архив Максима Крутицкого.

Наконец, светофор, до которого Дробышев еле-еле дополз, засветился зеленым, и он свернул на родную улицу, зачем-то внимательно разглядывая прохожих. Заметил Татьяну и сразу прижал машину к тротуару.

– Добрый вечер, – слабо улыбнулась она, усевшись рядом.

– Здрассте, – буркнул он, не понимая, чему вдруг обрадовался, и от этого на себя злясь.

Нужно было о чем-то говорить, но слова на ум не приходили, и он молчал. Как дурак.

– Спасибо, – поблагодарила она, выбираясь из машины, когда Дробышев удачно припарковал транспортное средство у подъезда.

Он кивнул – пожалуйста.

Она замялась, переступила с ноги на ногу и вздохнула.

– Знаете…

– Что? – буркнул он.

– Вы вчера сказали, что сначала убить логично было бы Инну…

– Да это я так, – пожал он плечами. – Это только мое предположение.

– Понимаете, – теперь Татьяна заговорила быстро, как будто боялась, что он недослушает. – Ее сердечный приступ был очень странный. Не должно было его случиться, у Инны Ильиничны была хорошая кардиограмма перед этим. И сейчас неплохая.

Они стояли около его машины, как заговорщики, Дробышев даже наклонился к соседке.

– Вы думаете… ее отравили?

– Это только мое предположение, – смущенно улыбнулась Татьяна и кивнула. – Я это допускаю. Она принимает много лекарств, как обычно в ее возрасте…

– Лекарства могли как-то подействовать на яд? – Он не заметил, как тронул ее за плечо, спохватился и опустил руку.

– У меня был такой случай, когда я проходила практику в больнице. В больницу привезли троих человек, которые отравились левым алкоголем. Так вот, выжил только один. Он постоянно принимал препараты против астмы. У Инны Ильиничны нет астмы, но… – Татьяна посмотрела в сторону и замерла.

– Сте-опа! – тронула его за руку появившаяся, как всегда, из ниоткуда Влада.

Татьяна быстро кивнула то ли ему, прощаясь, то ли Владе, здороваясь, и заспешила к подъезду.

– Привет, – вздохнул Дробышев.

– Сте-опа… – Влада подняла на него глаза, взгляд был испуганный, растерянный.

Владе очень хотелось, чтобы он ее пожалел и за нее переживал. За нее никто не переживал, кроме мамы, и это было ужасно.

Странно, что раньше ее это вполне устраивало.

– Степа…

– Ну что, Влада? – Она раздражала его ужасно, и Дробышев от нее отвернулся.

– Послушай… – Он молчал, и Владе захотелось плакать.

Она караулила его, как влюбленная девочка, а ему противно на нее смотреть.

– У меня в квартире кто-то был. Я боюсь.

Она совсем забыла о своем утреннем страхе, а сейчас вспомнила, и слова вырвались сами собой.

– Что? – Он больше от нее не отворачивался, она сделала все правильно.

– У меня в квартире кто-то был, – повторила Влада. Она казалась перепуганной и такой же бледной, как накануне Татьяна. – Я ездила к Егору в фирму, вернулась, а дома вещи сдвинуты.

Она не была отъявленной лгуньей, но сейчас даже сама поверила в собственную ложь. Эта ложь могла ей пригодиться, а соображала Влада быстро.

– Подожди, – тоскливо перебил он, ему не хотелось заниматься проблемами Влады. Ему хотелось догнать соседку Татьяну. – К вам же кто-то приходит убирать квартиру, может…

– Нет, – замотала головой Влада. – Нет! К нам приходит одна тетка, но она всегда звонит накануне. И ключей у нее нет. Наших ключей ни у кого нет.

– Надо звонить в полицию. Позвони, тебе же менты наверняка визитки оставили.

– Не хочу.

– Почему? – не понял Дробышев.

– Не хочу. – Она отвернулась от него, подвинулась, пропуская идущую по дороге тетку с объемными сумками. – Степа, пойдем к тебе.

– Ну пойдем, – обреченно кивнул он.

Лифта они ждали молча, и только в кабине Влада к нему прильнула. Дробышев осторожно тронул ее за волосы, отодвинулся.

В квартире она сразу прошла на кухню, включила чайник.

– Я кофе выпью, можно?

– Конечно, – кивнул Дробышев. Ему не нравилось, что Влада хозяйничает в кухне, но он промолчал.

– Меня засмеют в полиции. – Она подошла к окну, тронула пальцем стоявшую на подоконнике орхидею. Орхидею оставила мама, и Дробышев постоянно забывал ее поливать. Цветок надо было давно отвезти родителям, но отвезти он тоже забывал. – Я поняла, что кто-то был, потому что в прихожей кое-что сдвинуто. Сумка моя не на том месте лежала. Платок на полу валялся, я бы его подняла.

– А сама ты не могла платок уронить?

– Нет, – твердо соврала Влада. – Я всегда аккуратно кладу вещи, ты же знаешь.

Он не помнил, насколько она аккуратна. Он вообще, как это ни странно, плохо помнил ее ту, давнюю. Ему показалось даже, что давней Влады никогда и не было, а есть только чужая, плохо знакомая женщина.

– Надо сменить замок.

Она кивнула, открыла полки, нашла молотый кофе, турку.

– Ты кофе будешь?

– Нет, – отказался Дробышев и сразу об этом пожалел – по кухне пополз манящий горький запах.

Влада положила немного сахара, села с чашкой за стол. Дробышев подумал и заварил себе пакетик чая.

– Степа, я боюсь.

Он хотел повторить, что нужно звонить в полицию, но промолчал. И только тогда понял, что она собирается остаться у него.

– Допивай, – поторопил Дробышев. – Поедем к тебе, нужно поменять замки.

Влада сделала несколько глотков, поднялась, сполоснула чашку, сунула в сушку. Дробышев тоже поднялся, оставив свою чашку на столе.

Она обняла его быстро и крепко, и глаза, в которых больше не было страха, но была грусть, оказались рядом, и он почувствовал слабый запах леса и мха, исходивший от ее кожи. Сегодня у нее были другие духи.

Дробышев опять погладил ее по волосам и опять отодвинулся.

– Ты совсем не любила Егора? – спросил он.

Надо было что-то сказать, а ничего больше не пришло в голову.

– Я его ненавидела, – честно призналась Влада.

Она отвернулась от Дробышева, прошла в прихожую, потянулась к пальто. Пальто было с укороченными рукавами и поэтому не вполне, как казалось Дробышеву, подходило для сурового русского климата.

– Ты могла развестись. – Он снял с вешалки куртку, быстро оделся.

– Могла, – вздохнула Влада. – Но не развелась.

Наверное, он должен был спросить, почему она ненавидела мужа, но его это мало занимало, и он не спросил.

Входить в квартиру Егора ему было неприятно. Дробышев сразу уселся на стул, стоявший в прихожей, нашел в Интернете фирму, занимающуюся установкой замков. Терпеливо ждал, когда приедет слесарь. Потом терпеливо ждал, когда слесарь поменяет замки.

Влада неслышно сновала рядом.

Наконец она расплатилась с мастером, и Дробышев поднялся, разминая затекшие ноги.

Влада молча остановилась рядом, провела пальцами по его плечу.

– Степа, не бросай меня, – тихо попросила она, не глядя на него.

Он не мог ее бросить просто потому, что их абсолютно ничего не связывало, но он только ободряюще кивнул и наконец спустился на улицу.

Сюда они приехали на машине Влады. На улице было по-зимнему холодно. Дробышев быстро направился к метро, по дороге к дому зашел в супермаркет, а поднявшись на свой этаж, позвонил в дверь к Инне Ильиничне. Женщины дома не оказалось.

Запирая дверь своей квартиры, он чувствовал, что что-то сделал неправильно. Фактически он отшил Владу с ее проблемами, и, если с ней что-то случится, это будет на его совести.

Чувство было мерзким, и Дробышев постарался его не заметить.

23 марта, среда

Настроение было отвратительным, и Влада отлично знала, отчего. Из-за Степки. Ее Степа вчера смотрел на чужую девку так, что у Влады противно сжалось сердце. И на что смотреть-то? На обычную девку в дешевой куртке?

Влада в мужских взглядах разбиралась отлично. Она вообще была неплохим психологом, знала за собой это.

Такой подлости Влада от судьбы не ожидала. Конечно, она паршиво поступила со Степой много лет назад, но ведь надо делать скидку на молодость и неопытность. Сейчас она действительно нуждается в мужской поддержке, а Степе плевать на ее проблемы.

Если бы не боялась сесть в тюрьму, поехала бы и пристрелила наглую врачиху!

Влада постаралась успокоиться, приняла душ, уложила волосы, подкрасилась и стала делать то, на что вчера не нашлось сил из-за Степкиного предательства.

Влада включила компьютер и принялась внимательно изучать фото и видео с корпоративов фирмы. Случайные фото многое могут рассказать. Как открыть доступ к внутренней информации сайта компании, Юля ей объяснила.

Влада отгоняла противные мысли о Степе и врачихе и вглядывалась в лицо Егора. Покойный муж, явно подвыпивший, смеялся со своими работниками, шутливо обнимал девок, но ничего, выходящего за рамки обычной веселой компании, Влада не заметила. Юля на снимках попадалась редко, Милада чаще. Рядом с Егором ни та, ни другая особо не отирались. Не похоже, чтобы Егор выделял Миладу. Ну и слава богу.

Через пару часов Влада поняла, что устала. Полежала, включив негромкую музыку, даже, кажется, задремала.

Позвонила мать, начала причитать, что нельзя запираться одной. Только хуже будет. Надо быть с людьми, надо пережить горе и жить дальше.

– Я и так с людьми, – устало ответила Влада. – Сейчас собираюсь в фирму к Егору.

«Точно, поеду в фирму», – решила она, положив трубку.

Дорога оказалась сплошным мучением. Грязное месиво на асфальте оборачивалось мелкими дурацкими авариями, собирались пробки, где-то сзади выла «Скорая», требующая, чтобы ее пропустили. Кошмар. На метро проще доехать.

В зеркале виднелась машина, почти упиравшаяся Владе в бампер. Машина была отвратительного коричневого цвета, непонятно, какой дурак ее сделал и какой дурак купил.

Ряд машин справа тронулся, потом медленно пополз ряд Влады. Коричневый урод опять прижался к ее бамперу. Егор бы сейчас кипел от злости и нетерпения, матерился, метался из ряда в ряд. На тех, кто плохо его знал, Егор производил впечатление не слишком умного рубахи-парня, весельчака и души компании. Но Влада знала, что муж умен и осторожен. Впрочем, не слишком умен и не слишком осторожен, если дал себя пристрелить.

Влада напомнила себе, что она вдова и обязана всеми силами пытаться найти убийцу.

Кто мог желать Егору смерти? Илюша Мансуров? Илья желал наверняка и наверняка ни разу об убийстве даже не подумал. Это даже ей ясно, полиция тоже едва ли станет Мансурова подозревать.

Ревнивый муж какого-нибудь Цыпленка? Тоже маловероятно, из ревности убивают только в книжках. В жизни убивают ради денег. Ради больших денег.

Инна уверена, что смерть племянника связана с архивом Максима Ильича. Влада не верила, что Егор не понимал опасности, связанной с архивом. Болтуном муж не был, но и спецагентом не был тоже, и случайно проболтаться, особенно подвыпив, мог. А значит, и мотив для убийства мог быть.

Мотив имелся у многих, полиции придется хорошо поработать.

Жаль, что самый веский мотив был у нее, и менты не могут этого не понимать.

Влада сунула руку в карман пальто, нащупала новые ключи от квартиры, которые перевесила на старый брелок. От мысли, что Степа оставил ее одну после того, как в ее квартиру кто-то проник, стало противно до тошноты, но сейчас не время для обид.

Наконец, Влада, проехав под шлагбаумом, остановила машину.

В секретарской сидела только Милада. Заметив Владу, дернулась, как будто встать хотела, и тихо поздоровалась.

– Здравствуйте. – Влада даже не посмотрела на нее.

Компьютер Юли был выключен. Оно и понятно, девочка работает на полставки, должна приходить не каждый день.

Заходить к Савельеву Влада не стала, отперла кабинет Егора.

«Нужно потребовать от Савельева финансовую отчетность», – вяло подумала она. Разбираться в отчетности не хотелось. Влада бросила сумку на стул, повесила пальто в шкаф, села за компьютер, покачалась в кресле.

В дверь осторожно постучали, и Влада совсем не удивилась, увидев заглянувшую Миладу.

– Владислава Игоревна, вам что-нибудь нужно? – И этому Влада не удивилась.

– Нет, – почала она головой. – Спасибо.

Милада признала в ней хозяйку и явно выразила готовность служить, но Владу это не радовало. Сейчас ее могло обрадовать только одно: чтобы Степа смотрел на нее так, как на врачиху. А на врачиху чтобы не смотрел вовсе.

Дверь закрылась. Влада подошла к окну, потрогала пальцем землю в стоявшем на подоконнике растении. Растение было похоже на пальму, и названия его Влада не знала, она плохо разбиралась в комнатных цветах. Земля оказалась влажной.

С Миладой стоило сойтись поближе и поскорее. Офис-менеджер – не дурочка Юля, если Влада хочет быть в курсе дел фирмы, лучшего источника информации не найти. А быть в курсе Влада хотела. Ей нравилась роль хозяйки.

Влада равнодушно посмотрела на улицу внизу, отошла от окна и сразу вернулась – метрах в десяти от офисной стоянки прижалась к тротуару коричневая машина.

Влада решительно отпрянула от окна, не хватало еще докатиться до мании преследования.

Она опять принялась рассматривать фотографии, потом догадалась посмотреть служебную почту Егора. Ничего интересного не обнаружила, письма в основном были от Савельева.

Милада опять заглянула ровно через час. Влада едва не рассмеялась, глядя на волнующуюся девицу.

На этот раз Влада от ее услуг отказываться не стала.

– Кофе мне сделайте, пожалуйста, – улыбнулась она.

Иметь дело с Миладой было удовольствием, не то что с придурковатой Юлей. Девушка понимала ее с полунамека, и Влада понимала Миладу с полуслова. Меньше чем за час Влада узнала столько, сколько даже не рассчитывала узнать.

Милада попала в фирму через двоюродную сестру Нелю. Нелька работала здесь долго, несколько лет. Нелька, хоть нехорошо так говорить, все-таки она Миладе сестра, но девка вредная, противная. Жутко непорядочная. Все время к Егору Максимовичу подкатывала…

Милада вопросительно посмотрела на Владу, Влада кивнула – продолжай.

Короче, Егор Максимович пристроил Нелю в другую фирму…

Это на Егора было похоже. Во-первых, он за девками никогда не гонялся, сами лезли. А во-вторых, держать любовницу на работе действительно не стал бы, умел отделять развлечения от дела.

Милада говорила осторожно, подыскивая слова, но Влада понимала ее правильно. Неля оставалась любовницей Егора до самого конца. Цыпленком.

А месяц назад Миладина сестра поняла, что беременна…

Что-то подобное Влада и предполагала, когда слышала: «Все будет хорошо. Я обещаю».

Неле очень хотелось женить на себе Егора, но даже она понимала, что это проблематично. Поэтому парня, который ухаживал за ней несколько лет, от себя не отпускала. Сейчас они собираются пожениться, аборт-то делать поздно уже…

Неля ошибалась, у нее вполне могло получиться женить на себе Егора. Покойный муж во всем старался походить на отца, а свекор бросал очередную семью ради следующей, как раз когда у новой бабы на стороне намечалось прибавление.

– Покажи мне ее, – попросила Влада.

Милада кинулась к компьютеру, Влада подвинулась вместе с креслом, освобождая ей место. Сразу стало ясно, что Милада, в отличие от Юли, доступа к компьютеру хозяина не имела, фотки годовой давности она искала долго.

Цыпленок Неля оказалась примерно такой, какой Влада ее представляла. Брюнеткой, немного похожей на Миладу, но настолько неинтересной, что лицо ее забывалось раньше, чем на него переставали смотреть.

У свекра было все то же самое, каждая последующая жена здорово недотягивала до предыдущей. Влада свекровь не любила, но понимала, что тетка она умная, интеллигентная и для своих лет очень красивая. А следующие совсем не то.

Вообще-то, у Максима Ильича мозгов хватало, чтобы гарем в полном составе не собирать. Он даже детей от разных жен не знакомил. Но и тайн особых не устраивал, и фото его семейств Егор и Влада видели. У Инны видели, тетка поддерживала отношения со всеми женами Максима.

Влада выпроводила Миладу, посидела, обдумывая услышанное, и спустилась к машине. Стоит ли у стоянки коричневая иномарка, она не заметила. Влада про нее забыла.

Только ближе к вечеру она почувствовала, как подкрадывается тяжелый страх. Она поняла, чем ее так напугала коричневая машина и как это связано с Ильей Мансуровым.

Накануне вечером Таня несколько раз звонила к Инне Ильиничне в дверь, но ей никто не открыл. Конечно, женщина могла быть где угодно, к тому же ночью Тане показалось, что соседская дверь тихо хлопнула, но все равно было неспокойно.

Утром она будить Инну не рискнула, а после работы сразу позвонила к ней. На этот раз соседка открыла, и Таня вздохнула с облегчением.

– Заходи, Танечка, – обрадовалась Инна Ильинична. – Заходи, я тебя сейчас ужином накормлю.

– Спасибо, – улыбнулась Таня. – Не надо ужина. Я просто так, на минутку.

– Ну хотя бы чаю.

– Нет, спасибо, – отказалась Таня, сняла куртку, измерила женщине давление, помялась и наконец спросила: – Инна Ильинична, припомните точно, что вы ели и пили перед тем, как попали в больницу?

– То же самое, что несколько дней до этого. – Соседка внимательно посмотрела на Таню. – Я дня три до больницы не ходила в магазин.

– Вы говорили, что сделали себе коктейль, – напомнила Таня. – Коктейль был алкогольный?

Женщина молча поднялась, прошла на кухню, Таня отправилась за ней. Инна Ильинична распахнула дверцу одной из кухонных полок и растерянно замерла.

Таня уже понимала, что произошло. И почему-то не удивилась.

– Бутылки нет?

Женщина подвинула стоявшие на полке оригинальные коробки с чаем. Их можно было не двигать, любая бутылка за коробками была бы видна.

– Что было в бутылке? – Таня подвинула себе стул, села.

– Коньяк, – Инна опять потрогала коробки с чаем, закрыла дверцу и стала поочередно осматривать другие полки.

Потом хозяйка открыла и осмотрела холодильник. Таня терпеливо ждала.

– Вы не могли случайно выбросить эту бутылку?

– Нет, – помотала головой женщина. – Мне привез ее Егорка, и я бы ее не выбросила.

Наконец, Инна перестала обыскивать кухню, села напротив Тани, задумалась.

– Мой приступ был вызван отравлением?

– Допускаю, – осторожно призналась Таня.

– И доказать уже ничего нельзя, – печально констатировала Инна Ильинична.

Таня кивнула.

– Егор заехал в пятницу по пути на дачу. Ему кто-то из знакомых привез для моей приятельницы лекарство из-за границы, он отдал лекарство, посидел, чаю со мной попил и оставил мне бутылку коньяка. Я люблю коньяк в кофе добавлять. – Женщина тяжело вздохнула. – Ну а дальше ты знаешь. Приятельница должна была приехать за лекарством, но не смогла. И я от досады сделала себе коктейль. Коньяка там была капля совсем. Неужели мне хватило?

– Я не уверена, – повторила Таня. – Но могло быть и так.

Инна Ильинична опять задумалась, и Таня спросила:

– У кого есть ключи от вашей квартиры?

– Ни у кого, – сразу ответила соседка. – Степа взял мои ключи, когда я в больнице лежала, но он их уже вернул. Я все собиралась Егорке запасные ключи дать, только не успела.

Она плотно сжала губы и посмотрела мимо Тани.

– А запасные ключи у меня пропали.

– Что? – замерла Таня. – Когда?

– Когда пропали, не знаю. Я это заметила уже после больницы. Еще подумала, вы со Степой могли взять.

– Я не брала.

– Понимаю. Степа тоже не брал, я у него спрашивала. Ключи лежали в тумбочке. В ящике. Я могла долго не замечать, что их нет.

– Инна Ильинична, во сколько вы вчера приехали? – спросила Таня, внимательно глядя на соседку. Было тревожно, противно, и казалось, что она упускает что-то важное.

– Я приехала сегодня, – вздохнула женщина. – Утром, часов в одиннадцать. Вчера была у невестки, у матери Егора. Осталась там ночевать. Очень мне ее жалко. Мне плохо, а уж каково матери…

– Я слышала, как ночью хлопнула ваша дверь.

– А ты не ошиблась? – равнодушно спросила соседка.

Казалось, ее мало волновало, что кто-то мог беспрепятственно заходить к ней в квартиру.

– Могла ошибиться, – согласилась Таня и напоследок поинтересовалась: – Кто-нибудь знал, что Егор оставил вам коньяк?

– Если Егор кому-то не рассказал, то никто. Я никому об этом не говорила.

Почему-то Таня в этом не сомневалась.

Она поднялась, стала прощаться, Инна Ильинична ее не задерживала.

Когда Таня закрыла соседскую дверь, тревожное чувство усилилось.

Приехав накануне от Влады, Дробышев сел за компьютер, даже не поужинав, и просидел почти до утра. Фамилия арестованного ворюги-мэра недаром показалась ему знакомой, в архиве Максима Ильича информация на мэра была. Мэр свои доходы, как установил Максим Ильич, скрывал. И жена его скрывала. Впрочем, железных доказательств у журналиста не было.

Еще мэр покрывал рейдерские захваты успешных предприятий, а скорее всего, сам в них участвовал, но весомых доказательств и тут не было.

Вообще-то, сказать однозначно, что сейчас кто-то использовал архив Максима Кривицкого, было нельзя. Кое-что в Сети совпадало с архивом, чего-то недоставало, кое-что было новое. Дробышев не решился бы утверждать, что покойный журналист Кривицкий сыграл в несчастьях мэра ключевую роль.

«Убийство Егора и арест мэра едва ли связаны», – подумал Дробышев, выключая компьютер. Он решительно не понимал, зачем кому-то убивать Егора, даже если информация о деятельности мэра из архива Максима Кривицкого была использована.

Еще меньше Дробышев понимал, какого лешего он сам лезет во все это.

В результате он здорово не выспался, на работе еле соображал и, возвращаясь домой, мечтал только о том, чтобы завалиться спать.

Татьяну он увидел сразу, как только открылись двери лифта. Девушка отпирала свою дверь, обернулась, и Дробышев зачем-то шагнул к ней, а не к собственной квартире.

Вид у соседки опять был усталый, как несколько дней назад, когда он впервые ее пожалел.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Дробышев и добавил уж совершенно идиотское: – Как дела?

– Спасибо, – усмехнулась она, подумала и констатировала: – Так себе.

Больше сказать ему было нечего, но он продолжал стоять рядом с ее дверью, переминаясь с ноги на ногу. Татьяна взялась за ручку двери, замерла, отпустила ручку и повернулась к нему.

– У Инны Ильиничны пропала бутылка коньяка. Бутылку ей подарил Егор, она добавила этот коньяк в коктейль и попала в больницу. Еще у нее пропал запасной комплект ключей от двери.

– Ч-черт, – прошипел Дробышев, подтолкнул Татьяну в открытую дверь и шагнул за ней следом.

Она потянулась повесить куртку, которую держала в руках, он перехватил ее одежду, аккуратно повесил на плечики. Собственную куртку бросил на стоявший рядом стул, по-хозяйски прошел в комнату, сел в кресло.

– Инна Ильинична допускает, что ключи взяли вы. – Татьяна уселась в кресло напротив, вытянула ноги.

– Я не брал.

Мужчина со стены строго на него смотрел, Дробышев отвернулся.

– Мне ночью послышалось, что открывалась ее дверь. – Татьяна закрыла глаза, потерла пальцами веки. – А Инна Ильинична приехала только утром.

– Бутылка пропала ночью?

Сейчас глаза Татьяны казались не зелеными, а темными, и Дробышеву захотелось наклониться к ней и получше рассмотреть, какого же они цвета.

– Инна Ильинична не знает. Она только сейчас при мне заметила, что бутылка пропала.

Он задумался и спросил совсем неожиданное:

– Вы пиво пьете?

Она с удивлением на него посмотрела, пожала плечами, отчего-то нахмурилась.

– Пью. Только редко.

– Пойдемте в пивной ресторан. Там отличное мясо, а я есть хочу.

– Спасибо, – улыбнулась Таня. – Не хочется. Я устала.

Он отчего-то был уверен, что она не откажется. Ему казалось, что они связаны не только наглым убийством во дворе, но чем-то еще, неясным и непонятным. От изумления и обиды Дробышев растерялся, но тут же поднялся с кресла и потянул Татьяну за руку.

– Пойдемте! Это недалеко, и я не буду вас утомлять.

За руку он тащил ее сильно, и руку сжал сильно, и знал, что не выпустит, пока она не согласится.

Татьяна вздохнула и покорно встала, и недоумение и обида, которые только что мешали ему воспринимать мир привычно, сразу куда-то пропали.

На улице заметно потеплело, ветра почти не было, и до ресторана они шли медленно.

Год назад Дробышев часто заходил сюда с девушкой. Девушке ресторан нравился, а Дробышеву нравилась девушка. Они познакомились случайно, у выхода из супермаркета. Шел нудный мелкий дождь, у девушки не было зонта, а курточка была короткая и на вид абсолютно бесполезная. Дробышев пожалел девушку и вызвался проводить.

Потом всю прошлую зиму он считал себя почти женатым человеком. Девушка приходила к нему почти каждый вечер, и выходные они всегда проводили вместе. Она не слишком надоедала ему болтовней, не приставала, когда он садился за компьютер, не требовала подарков и могла бы стать идеальной спутницей жизни. Жаль, что им абсолютно не о чем было разговаривать.

Исчезла девушка легко и тихо, и Дробышев очень этому радовался. То есть радовался не тому, что исчезла, а тому, что исчезла абсолютно безболезненно для них обоих.

Зал оказался почти полным, но им повезло, освободился столик в углу, и негромкий шум чужих разговоров совершенно не мешал.

– Вы слышали, что арестовали очередного мэра? – наконец спросил он, когда мясо было почти доедено.

– Нет, – покачала головой Татьяна.

– Арестовали, – подтвердил он. – Я вчера посмотрел в Интернете, там много чего пишут.

– Воровство, коррупция? – улыбнулась Таня.

– Ясное дело, что воровство и коррупция.

– А доказательства в архиве брата Инны Ильиничны? – не то спросила, не то констатировала она.

– Не совсем, – осторожно сказал Дробышев. – Совпадает не все.

Она задумалась, он осторожно ее разглядывал. Ему нравилось на нее смотреть. Так бы и сидел до утра.

– В полицию не хотите сообщить?

– Влада сказала, что полиция забрала комп Егора. Сами разберутся.

Она помолчала, он тоже. Молчать с ней было легко.

– Неплохое мясо, правда? – Дробышев дожевал последний кусок, положил вилку в тарелку.

– Отличное, – кивнула она.

Неожиданно Дробышев пожалел, что кусок мяса был огромным, съесть что-то еще просто невозможно, и придется встать с мягкого кресла и больше не видеть напротив ее лица.

Домой они шли медленно. Воздух казался уже по-настоящему весенним, и было жалко, что идти всего несколько минут.

Влада появилась так же неожиданно и так же ниоткуда, как и вчера. И так же, как вчера, Татьяна быстро скрылась в подъезде, Дробышев даже не успел ее задержать.

Это он потом понял, что вышла Влада из подъезда. Наверное, заходила к Инне.

Она ждала Степу в подъезде, поднявшись на пол-этажа, но это было неважно. На самом деле ей совсем не нужно было приезжать, своим приставанием Влада только все портит, но оставаться одной ей было страшно. Жаль, что и с ним ей не стало легче.

– Степа! – Влада тронула его за рукава куртки, он постарался высвободиться, но сразу замер, когда увидел, что она по-настоящему напугана.

– Что случилось? – Он все-таки поерзал рукой и слегка отодвинулся.

– Я не буду больше к тебе приставать, – сказала она то, чего он меньше всего надеялся услышать. – Ты не бойся.

Владе было сейчас ни до чего, даже не до Дробышева, но он этого не знал.

– Я не боюсь, – заверил Дробышев и на всякий случай спросил: – Что-нибудь еще случилось?

Она замялась, и он понял – случилось.

– Что случилось, Влада? – уже совсем другим тоном, серьезно и требовательно, спросил он.

Она молчала, и он поторопил:

– Влада!

Пожалуй, он за нее волновался, но радости это не прибавляло. И все-таки она решилась, сама она могла не справиться.

– Ты знаешь, я не истеричка…

Это он знал. Помнил. Влада всегда была исключительно трезвомыслящей.

– Влада, говори!

– Сегодня за мной все время ехала машина.

– Какая машина?

– Джип, – вздохнула она. – Коричневый.

– Пойдем. – Он помолчал и потянул Владу к ее машине.

Машина стояла совсем рядом. Удивительно, что ей удалось так удачно припарковаться, ему так везет редко.

Он подождал, когда Влада отопрет машину, сел на пассажирское место. Лучше было подняться с ней в его квартиру, но делать этого ему решительно не хотелось.

Влада села рядом, подержалась за руль и повернулась к Дробышеву.

– Степа, я тебе совсем чужой человек? – жалобно спросила она, заглядывая ему в глаза.

– Нет, – честно ответил Дробышев. – Не чужой. Говори четко, что случилось?

Он будет последним подлецом, если сейчас ее бросит.

Происходит действительно что-то странное. Влада никогда не была истеричкой, а Инна Ильинична тем более. Если Владе еще могло просто показаться, что к ней в квартиру проникали, то Инне Дробышев полностью доверял.

Черт, как некрасиво вышло с Татьяной.

– За мной весь день ездила машина. – Влада снова положила руки на руль и крепко его сжала, словно руль мог чем-то ей помочь. – Утром я поехала к Егору в фирму, стояла в пробках, поэтому и заметила, что за мной впритык едет коричневый джип. Потом поехала домой, и опять за мной ехала эта машина. Правда, я заметила ее не сразу. Я понимаю, это глупо, и… мне могло просто показаться.

– А потом? – спросил Дробышев. – Когда ты ехала сюда, машина была?

– Нет. – Влада покачала головой и посмотрела на него как-то по-новому, как будто впервые его видела. – Степа, я боюсь.

– Номер запомнила? – Он пытался придумать, что делать с Владой, а думал о том, что соседка Татьяна теперь справедливо на него обидится.

– Нет.

– А марку?

– Не разобрала.

– Влада, – опешил он, – почему ты вообще решила, что за тобой следят? Почему ты решила, что машина около тебя та же самая? Номера не знаешь, марки не знаешь. Мало ли кто мог за тобой ехать!

Влада положила голову на лежавшие на руле руки, и он понял, что она плачет. Кажется, он ни разу в жизни не видел ее плачущей.

– Почему ты решила, что машина та же самая? – стараясь говорить помягче, повторил он. Помедлил и тронул ее за волосы.

– Машина та же самая. – Она посмотрела на него заплаканными глазами.

Заплаканная Влада перестала быть красивой и от этого почему-то сразу стала ему близкой. Как сестра, попавшая в беду. Сестры у Дробышева не было, но, наверное, к ней он испытывал бы похожие чувства.

– Коричневая.

– Сейчас полно коричневых машин.

– Машина та же! – крикнула Влада, замолчала и заговорила уже спокойно: – Только не предлагай звонить в полицию. Я перед тобой как идиотка, а они меня вообще за чокнутую примут. Номера не знаю, марки не знаю…

– Больше ничего необычного не произошло? – Он не представлял, что с ней делать, и сидел в тупом оцепенении. Татьяна точно на него обидится и больше никогда никуда с ним не пойдет. – Какие-нибудь подозрительные звонки?

– Нет. Ничего такого не было.

– Может, тебе пока у мамы пожить? – предложил он, не представляя, что еще предложить. Можно было предложить пожить у него, но об этом не хотелось даже думать.

– Не хочу, – поморщилась она и вздохнула. – Ладно, извини. Загружаю тебя своими проблемами. Вылезай, Степа, я поеду домой.

Ему очень хотелось уйти, но он понимал, что этого не сделает.

– Давай местами поменяемся, – предложил Дробышев. – Я поведу.

Он видел, нервничала она сильно, в таком состоянии лучше за руль не садиться.

Она послушно пересела, Дробышев стал медленно выбираться из двора.

У подъезда своего дома Влада поздоровалась с немолодой парой, Дробышев тоже кивнул ее соседям. Наверное, плохо, если люди видят ее с мужчиной сразу после смерти мужа, причем почти ночью, но Владу, похоже, это не слишком волновало.

Она не плакала, пока они ехали, равнодушно и печально смотрела по сторонам, а дома слезы опять потекли, и она опять принялась вытирать их платком.

– Ты иди, Степа, – сунув ему свое пальто, снова предложила она. – Ты иди.

Она хорошо его знала, он не уйдет, когда ей угрожает реальная опасность.

Дробышев повесил ее пальто на вешалку и снял свою куртку.

– Ты не знаешь, где Егор покупал спиртное?

– Спиртное? – удивилась она. Прошла в комнату и снова повернулась к Дробышеву. – Какое спиртное?

– Ну… вообще спиртное. Коньяк, водку. Виски.

– Не знаю, – пожала она плечами. – Понятия не имею. В магазине, наверное. А что?

– Да так. – Ему не хотелось говорить, что соседка-кардиолог предполагает отравление у Инны. Ему было неприятно говорить о Татьяне с Владой. – У Инны пропала бутылка коньяка, которую ей подарил Егор.

– Бред какой-то!

– Бред, – согласился он.

– Она уверена, что не сама выбросила бутылку? Все-таки возраст…

Инна не производила впечатления выжившей из ума, но Дробышев согласился:

– Все может быть.

Все может быть, но, если кто-то залез и в квартиру Влады, и в квартиру Инны Ильиничны, хорошего мало.

– А когда это произошло? Когда залезли к ней в квартиру?

– Не знаю. Влада, – Дробышев сел на диван, вытянул ноги, – подумай, что могли у тебя искать?

– Я все время об этом думаю, – вздохнула она, прислоняясь к стене напротив Дробышева.

Прямо над ней висела картина – мокрый город, неясные силуэты прохожих. Дробышев никогда бы не подумал, что Влада может повесить дома такую картину. Ей скорее подошли бы какие-нибудь японские цветы.

– Я понятия не имею, что искали в моей квартире!

Она больше не плакала, снова стала чужой и красивой.

Хорошо бы посмотреть почту Егора. Не сразу же в него выстрелили, сначала должны были что-то потребовать, угрожать.

– У меня дома нет ни оружия, ни наркотиков, ни бриллиантов! То есть бриллианты у меня есть, но их немного, и их не взяли. – Влада покачала головой, отошла от стены, забралась с ногами на диван рядом с ним. – У Егора был пистолет, меня полиция об этом спрашивала. Но я понятия не имею, где он его держал.

Едва ли в квартиру полезли за пистолетом. Достать пистолет для преступников не проблема.

Искать могли только информацию.

– Егор смотрел почту через телефон?

– Ну конечно. – Вопрос ее почему-то разозлил. – Как же еще?

– Планшет у него был?

Дробышев опять посмотрел на картину. Домой хотелось до смерти.

– Планшет? – Влада задумалась, как будто не знала, что бывает такой гаджет. – Был, конечно.

Планшетов у Егора было с десяток, но дома Влада нашла только один.

Она неохотно поднялась, вышла куда-то, вернулась с десятидюймовым планшетом и зарядкой. Гаджет оказался разряжен, Дробышев подключил его к розетке.

– Давай я приготовлю ужин, – предложила Влада.

– Спасибо, я сыт, – отказался он, поднимаясь с дивана. Подошел к окну, посмотрел на желтые пятна уличных фонарей внизу. – Влада, я поеду. Я возьму планшет, ты не возражаешь?

– Бери, – голос у нее дрогнул.

Дробышев отвернулся от окна. Влада стояла совсем рядом.

– Степа. – Она опять заплакала и робко положила руки ему на грудь. – Не уходи, я боюсь.

Конечно, после этого он остался, она делает все правильно.

«Как некрасиво получилось с Татьяной», – опять с тоской подумал Дробышев, понимая, что не сможет бросить плачущую и действительно испуганную Владу.

24 марта, четверг

Одну ошибку убийца совершил. Он понял это не сразу, он вновь и вновь вспоминал каждый свой шаг и анализировал каждое свое действие, пока не понял, где допустил прокол. Ошибка была серьезная, и ему предстояло ее исправить. Он так и говорил себе – исправить, прекрасно понимая, что означает это еще одно убийство.

Ему больше некогда себя жалеть, ему нужно действовать.

Сейчас все зависело от него одного.

Влада проснулась рано, полежала, прислушиваясь, не ворочается ли в соседней комнате Степа. Усилий к тому, чтобы он спал с ней, она вчера делать не стала, чувствовала, что все равно ничего не выйдет. Да и ей сейчас было не до любовных утех. Он сидел с планшетом на диване, она немного поторчала рядом и отправилась спать. Вообще-то, надеялась, что он потом ляжет рядом, но он улегся, где сидел.

Владе было о чем подумать. Нужно вступить в права наследства и организовать собственную жизнь, а она опять думала о том, что девка-врачиха успешно уводит у нее Степу. И именно тогда, когда Влада действительно одна и когда ей действительно нужна его помощь. Господи, какая невероятная подлость!

Влада уставилась в потолок и лениво подумала про архив свекра. В этом архиве было много опасного, Влада тщательно его изучила. Егор про архив ей ничего не говорил и думал, что она ничего не знает. Идиот!

Конечно, она в комп мужа заглядывала и пропустить появления архива не могла. Она изучала его тщательнее, чем сам Егор. Егор как раз к обладанию важной информацией отнесся легкомысленно и использовать ее явно не собирался.

Влада тихо встала, заглянула к Степе в комнату. Бывший жених спал, подложив под голову руку.

Она прошла на кухню, открыла дверцу холодильника, достала упаковку готового замороженного мяса с гарниром, сунула в микроволновку. Мороженые вторые блюда покупал Егор, она такую дрянь не ела. Когда Егор был на работе, ходила в какой-нибудь ресторан, а когда Егор был дома, заказывала ресторанную еду.

Степа подошел, когда кофе был готов.

– Привет, – хмуро поздоровался он, подумал и сел за стол.

– Доброе утро, – грустно улыбнулась Влада.

Она поставила перед ним тарелку, села напротив с чашкой кофе.

– А ты завтракать не будешь? – недовольно спросил он и нехотя взял вилку.

– Я не ем так рано. – Влада погрела руки о чашку, отпила глоток. – Ты проводи меня до фирмы, ладно?

Он кивнул, молча жуя мясо.

– Нашел что-нибудь интересное в планшете?

Он отрицательно покачал головой. Он не мог ничего интересного найти, потому что Влада, конечно, Егорову почту изучила и даже удалила несколько писем от девок. Таких писем было немного, и содержали они в основном фотки.

Это, возможно, затруднит работу полиции, но на полицию Владе наплевать, а видеть, как Степа поймет, что Егор постоянно ей изменял, было бы ужасно.

– На улице весна совсем, – Влада кивнула на окно, в которое светило солнце.

Степа тоже кивнул – весна.

Господи, как с ним тяжело!

Наверное, она всегда понимала, что с ним ей никогда не будет легко. Даже когда считала его своим парнем и всерьез подумывала о свадьбе.

Однажды на день рождения подружки поехали на шашлыки. Было очень весело, купались в пруду, смеялись. Включили музыку, громко, конечно, но ведь был повод повеселиться. Степка от музыки только морщился, хоть и помалкивал. Потом, как нормальные люди, аккуратно собрали мусор, сложили горкой, и тут Степа отличился. Все пошли к остановке автобуса налегке, а он мешки с мусором потащил на себе. Влада плелась рядом с ним, чувствуя себя полной дурой. Все настроение испортил. Хорошо хоть, мусорная свалка оказалась недалеко.

А ведь видел, что ей это неприятно.

У него была куча недостатков, но, несмотря на это, Степа был ей сейчас совершенно необходим. Без него она останется одна в целом свете.

– Наелся? – спросила Влада, когда тарелка опустела.

На этот раз он разжал губы.

– Да. Спасибо.

Потом он ждал, когда Влада оденется и подкрасится, со скучающим видом уставившись взглядом в стену.

С Егором ей было гораздо проще.

Конечно, никакая машина за ними не ехала. Влада внимательно смотрела в зеркало заднего вида, Степа тоже без конца вертел головой.

– Вчера машина стояла здесь, – подъезжая к стоянке, показала Влада место, на котором увидела из окна Егорова кабинета коричневую иномарку.

Степа неохотно скользнул глазами по краю тротуара.

Влада въехала под шлагбаум, остановила машину и подумала, что, пожалуй, напрасно не высадила Степу раньше. Сотрудники могут подумать что-нибудь ненужное. Впрочем, на сотрудников ей было наплевать. Пусть думают что хотят.

Она ждала, что Степа спросит насчет вечера. Сейчас за ними никто не ехал, но это не означает, что не поедут вечером. Но Степа только кивнул ей на прощанье, дождался, когда она подойдет к дверям здания, и быстро направился к метро.

Владе стало очень обидно, но она постаралась обиду подавить. Обижаться она будет потом, когда Степа забудет про свою врачиху. А это обязательно произойдет, слишком уж девка была никакой. Не страшненькая, конечно, этого о ней не скажешь, но и Владе не конкурентка.

В секретарской сегодня сидели обе девушки. Влада ласково кивнула обеим.

Опять мучиться за компьютером не хотелось, она позвонила Савельеву. Костя появился почти сразу, хмурый, недовольный. Ей не понравилось, что он даже не пытается сделать вид, что ее присутствие здесь – это нормально и что отныне они работают вместе.

Что у него спросить, она не знала, но он начал сам.

– Я хочу немного сократить персонал, – неохотно признался он. – Уволю всех, без кого можно обойтись. А остальным подниму зарплату.

Он вопросительно посмотрел на Владу, она согласно кивнула.

– Юлю и Миладу оставишь? – поинтересовалась она.

– Оставлю одну, – заявил Савельев. – Юлю.

– Я тебе к вечеру скажу, кого оставить, – быстро сказала Влада.

Он замер, постучал пальцами по столу, вздохнул.

– Послушай… Я буду решать сам, кого уволить, или не стану вообще работать.

Влада опешила, такого она никак не ожидала.

– Конечно, будешь решать сам, – примирительно кивнула она. – Но секретарши… Это же не ведущие специалисты. Или у тебя личный интерес?

– Личный интерес у меня дома.

– Тогда решено, – мягко отрезала Влада. – Я скажу, кого из секретарш оставить, и больше в твои дела не лезу. Хорошо?

Он еще постучал пальцами по столу и поднялся.

А ведь в самом деле уволится, если она станет ему мешать, поняла Влада. Нужно положить ему такую зарплату, чтобы мысли о смене работы в голову не приходили, решила она. Тогда и являться к ней с недовольным видом не будет.

Влада посмотрела на закрывшуюся за Савельевым дверь, потянулась к телефону и ласково попросила:

– Юлечка, зайди ко мне.

Юля впорхнула, веселая, радостная. Влада почувствовала неприятный укол, ей редко было весело даже в Юлином возрасте. И совсем неожиданно она позавидовала некрасивой глупенькой девчонке.

«Уволю нафиг, – решила Влада. – Разговаривать с ней не о чем, уволю».

– Что-нибудь нужно, Владислава Игоревна?

– Ничего не нужно, садись.

Девчонка села, глядя на Владу счастливыми глазами.

– У нас сейчас не лучшие времена, – грустно констатировала Влада. – Придется немного сократить фирму.

– Я знаю, – кивнула Юля. – У нас все об этом говорят.

Ну Савельев, мерзавец! Вся фирма знает про сокращение, а ей он говорит последней.

– Ты с кем живешь? – спросила Влада. – Ты москвичка?

– Нет, – покачала головой Юля. – У меня мама в Рязани. Мы с подругой в Подмосковье квартиру снимаем. В Москве дорого очень.

Странно, Влада никогда бы не подумала, что девочка приезжая. Говорила она чисто, по-московски.

– А почему ты у себя учиться не стала? – удивилась Влада.

– В Москве образование лучше, – продолжала безмятежно смотреть на нее Юля.

Владе стало скучно и почему-то противно.

– Ладно, иди, – вздохнула она. – Позови ко мне Миладу.

Милада, в отличие от Юли, смотрела на Владу с большой тревогой. Они похожи, Влада тоже смотрела бы на начальницу с тревогой на месте Милады.

Господи, какое счастье, что Влада находится на собственном месте!

– Владислава Игоревна… – помялась Милада, не дожидаясь, когда Влада заговорит. – Знаете… Я подумала…

Чего-то похожего Влада ожидала – Милада сунула ей флешку. Содержимое флешки Влада просмотрела, когда офис-менеджер ушла. Фото, видео и даже адреса Миладиной сестры и ее теперешнего жениха.

Милада больше не нужна была Владе, но Влада поступила по совести. Позвонила Савельеву и жестко сказала:

– Костя, оставим Миладу.

– Да она же дура! – ахнула от возмущения трубка.

По мнению Влады, дурой была Юля, но она спорить не стала.

– Да она не может ничего! Недавно надо было билеты на самолет заказать, она и этого не смогла!..

– Костя, оставим Миладу! – Влада повторила это мягко, но тоном, не терпящим возражений, и положила трубку.

Думала, что Савельев перезвонит, но он не перезвонил.

Когда через полчаса уходила, Милады на месте не было.

– Юлечка, – наклонилась Влада к девчонке. – Мне очень жаль, но Савельев хочет тебя уволить. Мне правда очень жаль.

Безмятежности в Юлиных глазах не осталось, в них заблестели слезы. Владе действительно стало ее жаль.

Впрочем, урок должен пойти девочке на пользу. Жизнь жестока, она не терпит безмятежности, и чем раньше человек это поймет, тем лучше. Влада это рано поняла, гораздо раньше Юли.

На улице было тепло и сухо, Таня пожалела, что не достала легкие мокасины вместо надоевших сапожек. Она старалась радоваться солнцу и шла медленно, но радоваться не получалось, хотелось плакать. Она не плакала с тех пор, как умер папа.

Странно, но вчера, когда Влада, не замечая Таню, тронула за рукав Степана, Таня почти не расстроилась. Ну появилась соседская подружка и появилась, Тане нет до этого никакого дела. А сегодня проснулась с такой обидой, как будто случилось что-то невероятно для нее унизительное.

Машина соседа стояла на том же месте, что и вчера. Он уехал с Владой и больше не появлялся.

Она заставляла себя не думать о Степане и о том, как вчера ей опять показалось, что они не просто соседи, и, наверное, поэтому не сразу услышала, что кто-то ее зовет, и только когда сосед Мирлан ухватил ее за рукав, обернулась.

– Ты что, Таня? – радостно улыбался Мирлан. – Не слышишь? Я тебе кричу, кричу…

– Ой! – заулыбалась в ответ Таня. – Не слышу. Привет.

– Здравствуй.

С Мирланом они познакомились забавно. Таня засиделась у мамы, отчим порывался ее отвезти, но Таня, зная, что маминому мужу утром рано вставать, настояла на своем и вызвала такси. Таксистом оказался мужчина-азиат, она не обращала на него никакого внимания и только у самого дома принялась объяснять, как заехать во двор.

– Я знаю, – без акцента сказал таксист. – Я здесь живу.

Теперь, когда Тане нужно было куда-то поехать, она всегда звонила Мирлану. И ей выгодно, и ему ни к чему отстегивать таксомоторной диспетчерской.

Мирлан работал с утра до ночи без выходных и очень переживал, что его дети растут практически без отца.

– Они не будут меня уважать, – сокрушался он.

– Они будут тебя уважать! – не соглашалась Таня. – Они понимают, что ты делаешь все, чтобы их вырастить.

– Я буду много работать, и мои дети получат хорошее образование, – как-то сказал ей Мирлан. – У нас будет много образованных людей, и наша маленькая Киргизия станет процветающей страной.

Он так свято в это верил, что у Тани язык не поворачивался его разочаровывать. В России и сейчас немало хорошо образованных людей, а до процветания почему-то далеко. Впрочем, не все россияне работают, как Мирлан. Есть и такие, как зять Ольги Петровны.

– Ты куда? – спросил сосед.

– В больницу.

– Садись, – предложил он, кивнув на машину. – Довезу. Мне все равно в ту сторону.

Таня села. Они с Мирланом сделались уже почти друзьями. Особенно после того, как Таня проконсультировала его маму.

Мама приехала ненадолго навестить сына, и Таня заметила отечность и нездоровый цвет лица нестарой еще женщины, когда они случайно столкнулись во дворе. Ничего серьезного с мамой Мирлана не было, обычная возрастная гипертония, Таня выписала лекарства и денег, конечно, не взяла. Мирлан теперь считал себя ее должником.

– Убийство во дворе было, – сказала Таня. – Слышал?

– Слышал, – кивнул он. – Совсем совести у людей нет. Среди белого дня стреляют.

Стреляли не днем, а вечером, но Таня не стала его поправлять.

– В меня в тот вечер, когда у нас мужика убили, чуть джип не въехал, – пожаловался Мирлан. – Прямо во дворе, я еле увернулся. Я приехал, когда ментов уже не было, стал машину ставить на обычное место, а джип мне чуть весь зад не снес. Джип не из наших, незнакомый. Коричневый.

Мирлан высадил ее у входа в больницу. Начался суетный рабочий день.

Юра заглянул в ординаторскую, когда Ольга Петровна попрощалась и ушла.

Таня подошла к окну, посмотрела на темный больничный двор. Снег совсем уже растаял. Скоро появится травка, первые невзрачные цветочки мать-и-мачехи. Таня всегда радовалась предстоящей весне. Сейчас почему-то никакой радости не было.

Юра подошел бесшумно, она чувствовала его присутствие у себя за спиной.

Молчать было тягостно. Таня вздохнула, повернулась к нему. Он смотрел на нее как-то по-новому, как будто впервые видел. Протянул руку, отвел ей ото лба упавшие на глаза волосы и, не сказав ни слова, вышел из ординаторской.

Между ними все было кончено. Кончено, это правильно – и, к счастью, без особых потерь. Они останутся друзьями, Таня этого хотела.

Она не знала, что от этого будет так тяжело.

По дороге домой Таня зашла в супермаркет, накупила две сумки продуктов. Машина Степана продолжала стоять на том же месте, что и утром.

Ей все равно, где его машина и где он сам. Ему хорошо с Владой, а Тане очень хорошо одной.

Таня сунула в микроволновку замороженное второе блюдо – мясо с гречкой – и села за компьютер. Что-то смущало ее в видео, смонтированном из записей камер видеонаблюдения, на котором преступник бежит убивать соседского племянника.

Звякнула микроволновка. Таня без аппетита съела горячий ужин и опять уставилась в дисплей. Что-то неправильное было в бегущем человеке, но она так и не смогла понять, что.

Утром Дробышев смотрел на Владу и чувствовал себя полным дураком. Не то чтобы он совсем не верил, что ей угрожает опасность, просто ее усилия затащить его к себе были настолько очевидными и настолько ему неприятны, что это перевешивало все остальное. Раньше Влада была хорошей актрисой и большой лгуньей.

Один случай Дробышев помнил хорошо.

Тогда он не мог дозвониться Владе весь вечер, нервничал, беспокоился и только на следующий день, услышав, наконец, ее голос, смог вздохнуть свободно.

– Я была у подруги, – объяснила Влада. Подругу Дробышев знал, девушка жила по соседству с Владой и они иногда сталкивались. – Телефон в сумке лежал, звонков не слышно.

Через несколько дней они с Владой встретили ту подругу в кафе.

– Ты постриглась! – ахнула подруга. – Ой, как тебе здорово!

Влада постриглась недели две назад и обиделась, когда Дробышев не заметил ее новой прически.

Он тогда заставил себя пропустить это мимо ушей. Он верил Владе и прощал ее детское и безобидное вранье.

Владу теперешнюю он совсем не знал, Влада давнишняя про машину вполне могла присочинить. Только он не понимал, зачем ей это нужно.

«Больше к ней не поеду», – пообещал себе Дробышев, шагая от метро к служебному входу.

Твердое решение немного примирило с окружающей действительностью, он перестал кипеть от злости и только вечером, стоя в битком набитом вагоне метро, помянул Владу нехорошими словами.

Хотелось немедленно зайти к соседке Татьяне и извиниться за вчерашнее, но у подъезда он встретил того самого историка, с которым когда-то мама спорила у Инны.

Историк, открывая дверь одной рукой, его узнал, заулыбался, весело спросил Дробышева:

– Как ваша матушка?

Вообще-то, спросить следовало еще и о батюшке, в гостях у Инны родители были вдвоем.

– Нормально, – заставил себя улыбнуться в ответ Дробышев и, как дурак, добавил: – Спасибо.

– Ваша матушка удивительная женщина. – Историк вызвал лифт, повернулся к Дробышеву. – Редкая. Вы это цените.

– Я ценю, – кивнул Дробышев.

Сегодня из него все делают дурака. Наверное, карма такая.

Инна Ильинична ждала гостя у открытой двери, прислонившись к дверному косяку.

– Здравствуй, Степа, – ласково улыбнулась Дробышеву, а с историком расцеловалась.

Дробышеву нечего было делать у соседской двери, но он продолжал стоять. Историк ошивается на телевидении, наверное, у него есть выходы на журналистов. У Дробышева-то точно таких знакомств нет.

– Заходи, Степа, – пригласила Инна Ильинична. – Посиди с нами.

– Я на минутку, – виновато улыбнулся Дробышев. – Я не стану вам мешать.

– Ты нам не помешаешь. Мы тебе очень рады.

Жаль, он не помнил, как звали историка. От этого Дробышев чувствовал себя еще большим дураком.

– Проходи, Гоша.

Георгий Вениаминович, вспомнил Дробышев. Точно, Георгий Вениаминович.

Недавно, приехав к родителям, Дробышев слышал, как Георгий Вениаминович, тихо повествуя с экрана телевизора, произнес: «…когда деникинские войска освободили город от красных…». Мама тогда поморщилась, Дробышев тоже. В Гражданскую войну отличились все, и белые, и красные, и синие, и зеленые. И зверства были с обеих сторон, и героизм был. Впрочем, Дробышев историку не судья.

Гостей Инна Ильиична усадила в комнате за стол, сама прикатила столик с чайником, чашками и массой каких-то пирожков и пирожных.

Наверное, разговор на интересующую тему надо было наводить исподволь, но Дробышев вздохнул и сказал:

– В Подмосковье коррупционные посадки.

– Читал в новостях, – кивнул и с любопытством посмотрел на него историк.

Инна Ильинична замерла с чайником в руках и тоже посмотрела на Дробышева. Только не с любопытством, а с удивлением и пониманием.

– Ты в связи с этим заглянул в архив Максима? – соседка отличалась большой проницательностью.

– Да, – кивнул Дробышев.

– Я тоже. Мне фамилия показалась знакомой, и я ее в архиве брата нашла.

– Кому-нибудь дорогу перешел, – вздохнул историк, имея в виду попавшегося коррупционера.

– Вы не знаете, кто собирал на него компромат? – напрямую спросил Дробышев.

– Откуда же мне знать? – опешил историк Гоша.

Почему-то Дробышев думал, что он добавит «молодой человек», но историк обошелся без этого.

– Истории о пойманных коррупционерах сплачивают общество… – начал рассуждать Георгий Вениаминович.

– Общество может сплотить только идея социальной справедливости, – поморщилась Инна Ильинична. – А с этим у нас в стране так себе.

– Такие публикации как раз и создают иллюзию социальной справедливости…

– Георгий Вениаминович, – в отчестве Дробышев все-таки сомневался, но историк его не поправил. – Вы не можете узнать, кто готовил статью?

– Гоша, мы тебя просим. – Инна Ильинична мгновенно поняла все правильно. Все-таки соседка у него замечательная женщина.

Историк отпил чай, поставил чашку на стол.

– Где была публикация?

– Не знаю, – признался Дробышев.

– Я не занимаюсь политикой…

– Гоша, попробуй узнать! Ты же бываешь на радио. Понимаешь, этот компромат был в архиве Максима. Я тебе рассказывала про его архив. – Инна Ильинична откинулась на стуле, сцепила руки. – Егора убили, и сразу появилась публикация…

Историк нахмурился, допил чай. Хозяйка налила ему еще.

– Спасибо, я пойду, – поднялся Дробышев.

– Передайте привет матушке.

– Обязательно.

Инна Ильинична проводила его до двери и напоследок все-таки спросила:

– Как ты думаешь, Егора убили из-за архива?

Дробышев молча пожал плечами – понятия не имею.

Соседка не спросила главного – какое ему дело до архива ее брата и даже до убийства ее племянника. Впрочем, на этот вопрос он едва ли смог бы ответить.

Вместо того чтобы отпереть собственную дверь, Дробышев подошел к еще одной соседской двери, а когда Татьяна ему открыла, сказал:

– Пойдемте в ресторан.

– Нет, – она равнодушно повела головой. – Сегодня не получится. Извините.

Их разделяла дверь, и он не мог, как вчера, потянуть ее за руку. Впрочем, сейчас их разделяла не только дверь, Влада вчера оборвала что-то хрупкое, тонкое, что начинало их связывать.

Татьяна захлопнула дверь. Дробышев отпер квартиру и, бросив куртку в прихожей, лег на диван. Ему не хотелось ничего, ни есть, ни пить, ни читать. Ему даже думать не хотелось.

Ему весь день хотелось увидеть соседку, а она смотрела мимо него равнодушно и со скукой.

Он бы мог пролежать так до утра, но Владе нужно было все-таки позвонить, коричневая иномарка могла быть и не выдумкой, он поднялся, взял телефон.

– Ты как? – спросил Дробышев.

– Ничего, – помедлив, ответила Влада. – Ничего, Степа. Спасибо.

– Сомнительных машин не видела?

– Нет.

Дробышев поплелся в ванную, потом сжевал бутерброд с колбасой и опять послушал про подмосковный коррупционный скандал.

Очень хотелось снова позвонить в дверь к соседке и оправдаться за вчерашнее, и объяснить, что ему зачем-то необходимо еще раз сходить с ней в ресторан или хотя бы просто поговорить, но он хорошо помнил равнодушный взгляд и постарался не думать о Татьяне.

25 марта, пятница

Таня поняла, что было неправильным на записях с камер наблюдения, проснувшись под утро. Вставать в пять утра было глупо и неправильно, потому что идти на работу следовало выспавшейся и с ясной головой. Все-таки работа у нее ответственная. Но Таня встала, сварила кофе и опять села за компьютер.

Ноги бегущего на экране были женскими. Длинные, красивые, обтянутые джинсами ноги с относительно небольшими ступнями. У мужчин ступни обычно длиннее. Мужские ноги и ноги женские, даже одинаково одетые и обутые, отличить можно сразу.

Или она это придумывает? Вот, например, у князя Болконского в «Войне и мире» были маленькие руки и ноги, Таню это почему-то неприятно поразило, когда она в первый раз читала великий роман.

Таня снова сделала себе кофе, в очередной раз понаблюдала за бегущим человеком и выключила компьютер.

Нужно кончать заниматься ерундой! Она просто бесится от одиночества и не знает, чем себя занять. Как все старые девы.

На работу она пришла совсем рано, по привычке поискав глазами Юру возле метро. Юра пришел минут через двадцать, она видела в окно, как он смеется о чем-то с молоденькой медсестрой, стоя у входа в отделение. Смотреть на это было почему-то неприятно. Наверное, потому, что они уже никогда не смогут быть чужими, разве что только через много лет. А сейчас она Юру попросту ревнует. Ужасно глупо.

Ольга Петровна явилась озабоченной.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовалась Таня.

– Внуку репетиторы нужны, – поделилась женщина. – Господи, где же деньги взять?

– Но… – удивилась Таня. – Сейчас же нет экзаменов в институт. Сдаешь ЕГЭ и поступаешь. Какие репетиторы?

– Чтобы сдать ЕГЭ, нужны репетиторы. Хотя бы по русскому и математике. С математикой у него совсем плохо.

– Пусть отец ему поможет. Вы же говорили, у отца техническое образование.

– Да некогда ему!

Если бы Таня не знала, что зять Ольги Петровны работает сутки через трое, наверное, она в нехватку времени поверила бы. Сейчас она верила только в то, что зять и дочь тянут из старухи деньги всеми возможными способами.

– И потом… Преподавать же надо уметь. Учителей этому специально учат. А в нашей школе тридцать человек в классе, ясно, что на каждого ребенка времени не хватит. Какие там знания!

– Пусть сам занимается. Пусть откроет учебник и читает, что там написано. – Таня понимала, что разговор бесполезный, но непонятно зачем продолжала говорить: – Пусть гуляет поменьше. Вы ему объясните, что в жизни все зависит от него. Будет много учиться и работать, добьется многого. Будет много гулять, придется потом всю жизнь гулять с метлой.

Ольга Петровна только махнула рукой и пошла к больным. Таня тоже пошла работать.

Вечером Юра, как в прежние времена, догнал ее по дороге к метро, и они немного поговорили ни о чем, оба чувствуя при этом изрядную неловкость.

И только у самого метро Юра легко погладил ее по щеке и сказал, глядя мимо Тани:

– Я люблю тебя. И всегда буду любить.

Она не ответила. Отчего-то стало страшно повернуться и уйти от него.

Таня поднялась на цыпочки, поцеловала его в щеку и, не оглядываясь, пошла домой.

Машины Степана около подъезда не было.

Не заходя домой, Таня позвонила в квартиру соседки, расспросила про здоровье, а потом спросила главное:

– Инна Ильинична, где была Влада, когда в Егора стреляли?

– Лиза, мать Егора, в полицию звонит каждые несколько дней. Они что могут ей рассказывают, – вздохнула Инна Ильинична. – Влада была в ресторане. А что? Почему ты спрашиваешь?

– Да так, – пожала плечами Таня.

– У них намечалась какая-то встреча в ресторане. Егор поехал ко мне, а Влада прямо в ресторан. Ее не могло быть у нас во дворе, она не успела бы доехать, если ты это имеешь в виду.

Инна Ильинична отличалась изрядной проницательностью, не могла не отметить Таня.

– Да нет, – открестилась она. – Я ничего такого в виду не имела.

Ей просто очень не нравится красавица Влада. Ей не нравится, что Влада обращается к ней «милая», как будто Таня горничная при барыне. А еще больше ей не нравится, что Влада берет Степана за рукав и уводит, как бычка на веревочке.

Впрочем, ей не должно быть дела до Степана.

Она, Таня, просто бесится от одиночества.

– Раздевайся, Танечка, – в который раз предложила соседка. – Чайку попьем. Посиди со мной.

– Спасибо, Инна Ильинична, пойду домой, устала, – извинилась Таня, продолжая стоять у двери.

– Ты знаешь, – помедлив, призналась Инна. – Нам всем Влада не нравилась. Мне, Лизе. Максиму. Какая-то она… недобрая. Она ведь была Степиной невестой…

Она была Степиной невестой!

Старая любовь не ржавеет…

– Но брак с Егором у них получился удачный. Во всяком случае, со стороны…

Таня попрощалась с соседкой и пошла к себе.

Впереди был бесконечный вечер, а потом бесконечные выходные.

Желание отомстить Цыпленку было таким сильным, что отодвигало все остальные проблемы, даже обиду на Степу. К этому желанию примешивалась сладкая уверенность, что месть у Влады получится сильная, незабываемая.

Влада имела право на месть. Она слишком долго и слишком сильно страдала.

Милада постаралась на славу. Влада не могла оторваться от фотографий Нелли Сергеевны Коряевой. Вера Ивановна права, Егоровой подружке до Влады далеко. Волосы реденькие, одета безвкусно. Убожество. Моложе Влады, конечно, но это же не главное.

Все-таки жизнь несправедлива. Она, Влада, умная и красивая, была несчастной, а какая-то невзрачная шлюшка всем на зависть имела шикарного любовника, а теперь имеет вполне нормального жениха.

Жениха Влада тоже хорошо рассмотрела. Невысокий, но сложен хорошо. И лицо неплохое, спокойное, надежное. Чем-то Степку напоминает.

Влада захлопнула ноутбук, в который раз сделала себе кофе и забралась с ногами в кресло, поставив чашку на пол.

Таких фоток, которые бы точно подтверждали, что Неля спала с Егором, у Влады не было. Но это не означало, что их не существовало совсем, и первым пунктом следовало такие фотки отыскать.

Где-то Егор с любовницей должны были встречаться. Тут вариантов два: либо у нее дома, либо Егор снимал квартиру.

Хорошо бы еще разок поговорить с Миладой, но ехать в фирму Владе было лень. По телефону такое обсуждать тоже не вариант: Милада сейчас на работе, кто-нибудь разговор может услышать.

Зазвонил телефон, Влада отчего-то тревожно вздрогнула.

Звонила мама. Влада нехотя в который раз выслушала, что она зря сидит дома, что нужно побольше бывать с людьми и прочую чушь. Влада с матерью давно говорили на разных языках.

Еще совсем маленькая Влада спрашивала:

– Мама, я красивая?

– Для меня ты самая красивая, – говорила мама. – Расти умной и доброй. Тогда тебя все будут любить.

Маленькая Влада не верила, что любят умных и добрых. Она уже тогда догадывалась, что любят только красивых.

Теперь она знала, что нужно быть не только красивой, нужно быть сильной, иначе никакая красота не поможет. Отодвинут и затопчут. Нужно уметь не терять головы ни при каких обстоятельствах. Нужно ставить высокие цели и этих целей добиваться.

Около Егора было много красивых девок, а женился он на ней.

И вообще, красота – штука относительная. Главное – правильно себя подать. Влада свои недостатки знала. С фигурой у нее все в полном порядке, а вот лицо приходится каждый день подкрашивать, никуда не денешься. Без макияжа она даже мужу никогда не показывалась, первое, что делала после душа – подводила глаза.

Опять зазвонил телефон. На этот раз Влада поболтала с подругой Машкой. Машка ахала, сочувствовала, Влада грустно отвечала.

Нужно было сделать еще одно дело, неприятное, – позвонить свекрови. Влада уже несколько дней ей не звонила, нехорошо. От всех неприятных дел Влада старалась поскорее избавиться, поэтому свекрови позвонила сразу, как распрощалась с подругой. Говорить им, в общем-то, было не о чем. Влада поинтересовалась здоровьем, передала привет от мамы, вот и весь разговор.

Егор к матери относился со снисхождением, как к дурочке. На самом деле это было странно, потому что дурочкой свекровь не была, она была женщиной весьма неглупой и очень остроумной. Отличной рассказчицей, Егор и Влада покатывались со смеху, когда свекровь рассказывала о, казалось бы, самых обычных вещах.

Она ничего не достигла в жизни, и поэтому сын ее не уважал.

Она всю жизнь получала копейки. Влада умерла бы от горя на месте свекрови.

Подмывало поехать к Степе, но Влада проявила выдержку, дождалась, пока он позвонит сам.

– Ты как? – поинтересовался он.

– Нормально, – вздохнула Влада. – Степ, я хочу завтра на дачу съездить, ты не сможешь со мной поехать?

– Зачем?

Господи, как же с ним тяжело! Вопроса Влада не поняла. Зачем она едет на дачу или зачем ее нужно сопровождать?

– Понимаешь, Егор ведь в выходные был на даче. Мне хочется расспросить соседей. А одна я как-то… побаиваюсь.

– Съезжу, – помолчав, согласился он. Слава богу, не стал из себя дурака строить – выяснять, чего она побаивается.

– Я зайду к тебе утром, – быстро сказала Влада.

Лучше ехать на его машине, пусть соседка-врачиха лишний раз убедится, что место рядом со Степой занято. Что-то Владе подсказывало, что сражаться за это место врачиха не станет.

Захотелось есть. Влада заглянула в холодильник, подумала и захлопнула дверцу. Оделась и отправилась в ресторан, куда иногда заходила пообедать. Ужинать под тихую музыку было приятно. Не хватало мужчины рядом, но эту проблему Влада обязательно решит со временем.

26 марта, суббота

Ехать куда-то с Владой Дробышеву не хотелось до смерти. Ему ничего не хотелось, взять бы какую-нибудь книжку и провалялся с ней до самого вечера. Он бы и не поехал, если бы все-таки за Владу не опасался.

Вчера он собирался снова заявиться к соседке Татьяне и не уйти, пока она не согласится снова провести с ним вечер. Татьяну он увидел около метро, остановившись перед пешеходным переходом.

Она целовалась с каким-то мужиком.

Дробышев остановил машину около супермаркета, накупил кучу продуктов. Потом злился, что все кассирши куда-то запропастились, и из целого ряда касс работают только две. Цены в супермаркете были веселенькие и, казалось бы, должны предполагать отсутствие очередей. Не «Пятерочка».

Когда, наконец, подъехал к дому, окна у соседки светились. Вертя в руках ключи, он немного постоял у собственной двери, но к Татьяне не позвонил.

У нее своя жизнь, у него своя. Ему только показалось, что там, в ресторане, она была ему близкой, как будто он нашел что-то свое среди всего чужого. От этой близости делалось весело и немного тревожно.

Ерунда все это.

Дробышев заварил себе чаю, сделал бутерброд с колбасой, подцепил вилкой маринованный огурец прямо из банки.

Звонок в дверь раздался, когда он бутерброд почти дожевал.

– Привет, – посторонился он, пропуская Владу.

Почему-то он думал, что она потянется его поцеловать, и отодвинулся еще дальше, но Влада быстро сбросила куртку, которую надела сегодня вместо пальто с короткими рукавами, и остановилась, робко глядя на него.

– Степа, я твои планы не слишком нарушила?

– Не слишком, – подтвердил Дробышев.

– Ты завтракал?

– Да.

Под курткой оказался невзрачный серый свитерок. Что-то подсказывало Дробышеву, что свитерок стоит немалых денег. Впрочем, он не разбирался в женской одежде, он и в мужской-то плохо разбирался.

– Ну, поехали? – вздохнул он. – Подожди, я сейчас оденусь.

Он прикрыл дверь в комнату, торопливо натянул джинсы. Влада терпеливо стояла в прихожей.

Ехали почти молча. Никаких подозрительных машин Дробышев поблизости не увидел. Впрочем, он не сомневался, что так и будет.

Дача Егора оказалась добротным домом в два с половиной этажа. Почти таким же, как у родителей Дробышева. Если бы не необходимость появляться каждый день на работе, он тоже построил бы себе дом и жил в нем, наслаждаясь одиночеством.

На свете нет ничего комфортнее одиночества.

Выложенную плиткой дорожку покрывал слой грязи. Дробышев с неудовольствием посмотрел на испачканные кроссовки.

Зачем Владе понадобилось ехать на дачу, он так и не понял. Она побродила по первому этажу, поднялась на второй. Он уселся в плетеное кресло и уставился в окно. На голую ветку невысокого деревца села серая птичка, попрыгала, улетела.

«Убийство Егора было выполнено профессионально. Концы надо искать в архиве Максима Ильича, – лениво думал Дробышев. – Версий у следствия должно быть с избытком, но, скорее всего, окончится это дело висяком».

Послышались шаги, Влада спустилась по лестнице.

Дробышев поднялся, она как-то сразу оказалась рядом. Сегодня от нее пахло чем-то тяжелым, сырым, напоминающим мшистый лес.

Она прильнула к нему быстро и так же быстро отодвинулась.

– Степа…

– Да?

– Помнишь, как мы ездили к тебе на дачу?

– Помню.

Конечно, он помнит, как целовал Владу, глядя на потрескивающие в печке поленья. Он много чего помнит.

– Я никогда тебя не забывала.

– Пойдем, – позвал Дробышев, отодвигаясь от нее.

По дорожке он старался идти аккуратно – не хотелось еще больше пачкать обувь.

Ни к каким соседям она заходить не собиралась. Он не понимал, какого черта она его сюда притащила.

– Остановись здесь. – Он ошибся, Влада все-таки попросила остановить машину, когда они проезжали ближайшую деревню.

Она открыла калитку, скрылась в неприметном деревенском доме, через несколько минут вернулась.

– Узнала, что тебя интересовало? – равнодушно спросил он.

– Да, – кивнула Влада.

Больше Дробышев ничего не спросил, и они опять ехали молча.

А тогда, много лет назад, он о чем-то постоянно с ней разговаривал.

– Давай заедем еще в одно место, – попросила Влада, когда они пересекли МКАД. – Тут недалеко.

Дробышев покосился на нее и пожал плечами – давай заедем. Ему было все равно, куда ехать.

– Егор когда-то подставил своего приятеля, – вздохнула Влада. – Кажется, дал денег взаймы и не вовремя потребовал их назад. Короче, отнял у него фирму…

Дробышев продолжал смотреть на дорогу. Влада помолчала.

– Сейчас у Ильи – приятеля Ильей зовут – новая фирма, и мы конкуренты. В общем, там сложная ситуация, но нам нужно обязательно договориться, чтобы пробиться к госзакупкам.

Слева с шумом промчался мотоциклист, первый в этом году. Байкеры Дробышева раздражали, он поморщился.

– С Егором Илья точно договариваться не стал бы, а я хочу попробовать. Ты мне поможешь?

– Чем я могу помочь? – удивился Дробышев.

– Просто поднимись со мной.

– Ладно.

Влада достала телефон и позвонила Илье Мансурову, когда Дробышев искал, где припарковаться. Могла бы позвонить и пораньше, Дробышев старался не раздражаться, но получалось плохо.

Илья оказался невысоким крепышом в спортивном костюме, на Владу смотрел хмуро и неприязненно, а на Дробышева совсем не посмотрел.

– Слушаю тебя, – стоя в дверях, кивнул Илья.

– Мы здесь будем разговаривать? – грустно улыбнулась Влада.

– Здесь. Говори, я слушаю.

Влада замялась, стоять на лестничной площадке было глупо и неприятно.

– Нам нужно договориться о сотрудничестве, – наконец выдавила она.

– Нет!

– Илья, послушай…

– Я сказал – нет! Что-нибудь еще?

Подбежала маленькая, лет трех, девочка. Выглянула из-за отца, Илья потрепал дочку по голове.

– Илья, послушай…

Девчушка убежала, зато за спиной Ильи показалась женщина в таком же, как у Ильи, спортивном костюме.

– Здравствуй, Влада. – Женщина тоже решила не заметить Дробышева, а на Владу смотрела с откровенной неприязнью.

Женщина была очень худая, уставшая, без макияжа, с небрежно сколотыми волосами, но почему-то выглядела ничуть не хуже Влады. Может быть, потому, что спортивный костюм был явно дорогой, а на ухоженных пальцах необычные кольца.

– Здравствуй, Людочка.

– Ну ладно, Влада, пока, – Илья начал закрывать дверь. – Мои соболезнования!

– Проходите! – Людочка как-то мгновенно обошла и отодвинула мужа.

Дробышев проходить бы не стал, но Влада уже была в просторной прихожей, и ему пришлось шагнуть следом.

Где-то в глубине квартиры слышались детские голоса.

– Чаю? – глядя на Владу, спросила Людочка.

– Нет, – быстро ответил Дробышев. – Спасибо.

– Влада приехала с деловым предложением, – объяснил жене Илья и криво усмехнулся. – А я его отверг.

Видимо, жена понимала, о каком предложении идет речь, потому что твердо сказала, опять глядя на Владу:

– Мы подумаем!

– Мы не выживем, если будем сражаться друг с другом… – начала Влада.

– Мы подумаем! – перебила ее хозяйка.

Делать здесь больше было нечего, и даже Влада это поняла.

Коричневый «Опель» Дробышев заметил, когда проезжал мимо припаркованных вдоль тротуара машин. Влада смотрела в другую сторону, и про машину он ей не сказал. Она напряженно о чем-то думала, но Дробышеву было не до ее дум. Не лезет к нему, и слава богу.

К счастью, больше задерживать его Влада не стала. Он высадил ее у дома и наконец-то поехал к себе.

Запирая машину, зачем-то посмотрел на окна соседки Татьяны. Одно окно светилось, но попытки снова позвонить ей в дверь он не сделал.

На свете нет ничего комфортнее одиночества.

Уже засыпая, он неожиданно понял, что жена крепыша Ильи отчего-то очень нервничала. Дробышев словно заново увидел, как нервно Людмила сжимала пальцы. Впрочем, до Людмилы ему и вовсе не было никакого дела.

27 марта, воскресенье

Всю субботу Таня провалялась с книжкой, ничего не делая. Новый детектив популярной дамы-автора она накануне скачала в электронном виде. Детектив ожиданий не обманул, и субботний день с планшетом в руках она провела отлично.

Больше читать было нечего. Таня запустила стиральную машину и отправилась в магазин. Раньше она все время ждала звонка от Юры и постоянно прислушивалась, боясь пропустить на шумной улице негромкую музыку сотового вызова. Юра звонил ей при каждом удобном случае: когда выходил в магазин или в прачечную, или гулял с детьми один, без жены Ксении.

Больше звонков ждать было не от кого, и Таня шла спокойно.

В магазине она, как обычно, накупила две полные сумки продуктов. Каждый раз повторялось одно и то же – она обещала себе не покупать ничего, кроме самого необходимого, и все равно покупала.

Нести сумки было тяжело и неудобно. У подъезда Таня поставила их на лавочку, растерла пальцы.

Открылась дверь, и появился сосед Степан, вертя в руках ключи от машины.

– Здравствуйте, – отчего-то нахмурился он, косясь на ее сумки.

– Здравствуйте, – вежливо ответила Таня.

Сосед перестал коситься на сумки и уставился на нее. На Таню он смотрел почему-то с тоской, как будто встреча с ней помешала каким-то его очень важным планам.

Сосед вздохнул, молча взял сумки и молча понес в подъезд.

– Спасибо, – догнала его Таня. – Я сама донесу.

Он никак не отреагировал, вошел в подошедший лифт, скромненько встал в уголочке. Таня отчего-то почувствовала себя дурочкой.

Он тоскливо ждал, когда она отопрет дверь, потом поставил сумки на пол в прихожей.

– Любите покушать? – неприязненно буркнул он, покосившись на консервные банки в сумках.

– Люблю, – кивнула Таня. – Чревоугодие – один из многих моих грехов.

Зашумел лифт. Таня уныло на него покосилась через приоткрытую дверь. Повезло, на этот раз бывшая невеста не материализовалась рядом с бывшим женихом, лифт проехал мимо.

Степан захлопнул дверь и неожиданно сказал:

– Влада ничего для меня не значит.

– А… какое мне дело? – удивилась Таня.

– Никакого, – подтвердил он.

– Спасибо, – еще раз поблагодарила она, глядя на сумки.

Это означало «я вас больше не задерживаю».

Он посмотрел на Таню, а потом в сторону, и неожиданно Таня поняла, как будто в эту минуту природа одарила ее способностью читать чужие мысли, что соседу Степану очень не хочется от нее уходить. Не хочется настолько, что это ставит его в тупик, и он на себя злится.

Степан опять посмотрел на нее, опять в сторону и сказал:

– Пойдемте в ресторан.

– Не хочу! – капризно ответила Таня.

Раньше она никогда не разговаривала капризным тоном. Больше того, это казалось ей признаком полного отсутствия ума, но сейчас она совсем не чувствовала себя дурочкой. Все, что она сейчас ни скажет, для него будет умным и правильным.

Степан вздохнул, отодвинул Таню, повесил куртку на вешалку, прошел в комнату и уселся на диван. На диване валялся планшет, он покрутил его в руках и положил на место.

– К Владе залезли в квартиру несколько дней назад…

– Когда? – Таня забыла, что решила капризничать, и уставилась на него, едва ли не открыв рот.

– Примерно тогда же, когда и к Инне.

Таня прикусила губу, обдумывая новость. Дробышев не отрываясь на нее смотрел. Ему нравилось на нее смотреть и нравилось видеть, как она смущается под его взглядом.

– А потом около Влады терлась коричневая иномарка. Номера она не помнит, марку не разглядела.

Таня подумала и тоже села на диван.

– Вчера мы ездили к ее знакомому. Егор у этого парня когда-то отжал фирму.

За окном каркнула ворона. Таня посмотрела в окно, но ничего, кроме серого неба, не увидела.

Степан вздохнул и продолжил:

– Сейчас у парня новая фирма. Владе необходимо с ним договориться, иначе обе фирмы грохнутся, и Владина, и его.

– Картельный сговор? – предположила Таня.

– Вроде того. Договариваться парень не желает и нас почти выгнал. А у подъезда я заметил коричневый «Опель».

– Вот это да! – ахнула она. – «Опель» принадлежит ему?

– Не знаю. Вот собираюсь узнать, – признался Степан. – Глупо, конечно.

– Глупо, – кивнула Таня.

– Давайте прогуляемся, если у вас нет других планов.

Планы у нее были: повесить выстиранное белье и убрать продукты в холодильник, но Таня поднялась и кивнула:

– Давайте.

Она вздохнула и тоже, как бы между прочим, сообщила важное:

– Коричневая иномарка была у нас во дворе в вечер убийства. Мне сказал знакомый таксист. Он приехал, когда полиции уже не было, и коричневая машина чуть не въехала ему в бок.

Дробышев нахмурился. Загадок становилось все больше, а он во всем любил ясность.

Он хмурился и когда шел к машине.

Ехать оказалось недалеко. Степан остановил машину на свободном месте напротив пирожковой. Пироги этой фирмы заказывала Ольга Петровна на свой прошлый день рождения. Пироги Тане очень понравились. Она даже собиралась как-нибудь заказать сладкий пирог домой, но так и не собралась.

Степан прошел вперед, свернул в проход между домами, прошелся по периметру двора, хмуро оглядывая припаркованные машины. Коричневого «Опеля» не было. Тогда он огляделся, приметил одинокую лавочку в середине двора и направился к ней. Таня послушно шла следом.

Снега во дворе уже не было. Скоро появится молодая трава, молодая листва, и наступит самое счастливое время. Таня ненавидела зиму.

Она провела пальцем по сиденью лавки, сиденье оказалось сухим. Таня осторожно села на краешек, Степан уселся рядом.

– Я много раз просмотрела запись, где бежит убийца, – вздохнула Таня. – И знаете что?..

– Что? – не улыбнулся он, но ей показалось, что все-таки улыбнулся.

– По-моему, это женщина.

– Что?! – уставился он на нее.

– Женщина, – подтвердила Таня. – Мне так кажется. У нее небольшие ступни. Не как у мужчины.

Он помолчал, а потом зачем-то сказал:

– В вашей квартире жила семья. Муж, жена и двое детей. Они теперь в Штатах. Давно, уже лет двадцать.

– Раз продали квартиру, значит, не приедут.

Хозяев квартиры ни Таня, ни отчим ни разу не видели, продажей занималась риелторская контора.

Темный «Опель» появился скоро, они просидели на лавочке не больше пятнадцати минут. Из машины выбралась женщина и трое детишек, гуськом зашли в подъезд.

Таня вопросительно посмотрела на Степана, и он кивнул:

– Жена парня, у которого Егор отжал бизнес.

– В Москве полно коричневых машин, – осторожно заметила Таня.

– Полно, – подтвердил он.

– У моего отчима такая же.

Степан поднялся, пропустил ее вперед на неширокую дорожку. Потом, в машине, он почти на нее не смотрел, но Таня знала, он видит и чувствует каждое ее движение. Это было так непривычно и так здорово, что она до вечера сидела бы в его машине.

У нее давно не было такого отличного настроения. Правда, настроение заметно портилось от мысли, что у подъезда их может ждать Влада. Пусть Влада ничего для него не значит, но у нее серьезные неприятности, и Степан обязан быть рядом.

Это Тане никто ничем не обязан.

– До свидания, – торопливо попрощалась Таня, когда они поднялись на свой этаж, а потом все-таки не удержалась и спросила: – Что теперь делать?

– Я подумаю, – серьезно сказал он и повернулся к своей двери.

Хоть бы тебе повезло с соседями, говорила мама, когда отчим занимался поисками квартиры. Тане повезло, у нее надежный сосед. Она не сомневалась, что он ей поможет, как Владе, если у Тани тоже возникнут неприятности.

28 марта, понедельник

Вечером Дробышев Владе звонить не стал. Провалялся весь вечер, читая какую-то муру, а утром, вместо того чтобы поехать на работу, как все нормальные люди, опять поехал к дому Ильи.

Два дворника-азиата тихо переговаривались, подметая двор. На него парни не обращали внимания.

Минут через двадцать Дробышев замерз. Утро было ясное, но ветерок чувствовался. Конец марта, а весна никак не хотела начинаться.

Дворники вытряхивали урны в целлофановые мешки. Дробышев поднялся, принялся прогуливаться вдоль дома.

Какая-то дама с собачкой непонятной породы с любопытством на него посмотрела, Дробышев наклонился, погладил собачку, ткнувшуюся ему в колени. Дама недовольно дернула поводок, пошла дальше.

Илья неторопливо вышел из подъезда, когда Дробышев развернулся у угла дома в пятый раз. Спрятаться было некуда, Илья находился от него метрах в пятнадцати, но Дробышев Илью не заметил. Мужчина подошел к темной «Тойоте» и уехал в противоположном от Дробышева направлении.

Дама с собачкой прошествовала назад. На этот раз собачка Дробышевым не заинтересовалась.

Людмила с тремя детьми появилась быстро, Дробышев едва успел сделать очередной круг по двору. Он бросился к машине, дождался, когда «Опель» проедет мимо, и пристроился в хвост.

Дальнейшее оказалось предсказуемым. Женщина высадила двоих детей у школы, вместе с младшей дочкой понаблюдала, как старшие вливаются в толпу ребятни, и поехала назад домой.

Дробышеву нужно было обязательно быть на работе. Ночью, сквозь сон, отключающийся мозг явно подсказал, что в последней программе Дробышев допустил ошибку. Своему ночному чутью Степан верил, оно не раз ему помогало.

Он нехотя набрал Владу и, услышав сонный голос, попросил:

– Поищи у Егора в бумагах что-нибудь на Илью.

– В каком смысле? – не поняла Влада. Сонливость в голосе пропала, Влада умела сосредотачиваться не хуже его самого.

Если бы он знал, в каком смысле!

Людмила жутко нервничала, глядя на Владу, и он не мог от этого отключиться.

– Не знаю. Просмотри Егоровы бумаги. Просто просмотри, может быть, что-то найдется.

– Но… у него куча бумаг. Степа, почему ты решил, что у Егора на Илью что-то должно быть?

– У Егора есть сейф?

– Наверное, – неуверенно произнесла она.

– Просмотри содержимое сейфа!

– А ты… не можешь мне помочь? – тихо и жалобно попросила она.

– Не могу! Пока! Если что-нибудь найдешь, позвони.

Раньше он не мог устоять перед ее жалобным голосом. Однажды она жутко его разозлила. В компании словно случайно сообщила парню, их общему знакомому, что видела его девушку с другим молодым человеком. Встреча действительно была, Дробышев и Влада видели, как подруга смеялась, стоя на улице в компании какого-то парня. Смех этот, скорее всего, ровным счетом ничего не значил, а парень у подруги был ревнивым, и Влада это знала.

Молодые люди рассорились надолго, а Дробышеву после этого не хотелось видеть Владу. Долго не хотелось, несколько дней.

У него до сих пор сохранялась идиотская черта – переживать, когда причиняешь кому-то зло.

Влада тогда приехала к нему сама, робко смотрела в глаза и пыталась что-то объяснить. Объяснение сводилось к тому, что Влада у мамы дурочка и нужно быть к ней снисходительным.

Он так и делал, пока она не ушла к Егору.

Ошибку в программе Дробышев действительно нашел и проработал до самого вечера, отключившись от всего остального.

Что искать про Илью Мансурова, Влада не представляла, зато она хорошо знала, что нужно искать, чтобы Миладина сестра Неля по полной заплатила за страдания, которые причинила Владе.

В субботу, когда ездили со Степой на дачу, Влада не зря зашла на обратном пути к Вере Ивановне. Уборщица подтвердила: в выходные с Егором была Неля.

Яндекс показывал четырехбалльные пробки, но Влада ждать, когда пробки рассосутся, не стала. Оделась и поехала в фирму.

Обе секретарши сидели на своих местах. Влада ободряюще кивнула Юле – не переживай, все обойдется. А Миладе улыбнулась вежливо и равнодушно. Офис-менеджер должна знать, что она Владе не подружка, а так… никто. Секретарша.

– Костя, – едва отперев кабинет, позвонила Влада Савельеву. – У Егора был сейф?

– Сейф в шкафу, – объяснил Савельев и недовольно пробурчал: – Сейчас зайду.

Сейфом оказался скромный ящик, на который Влада просто не обратила внимания, когда раньше осматривала кабинет. Ящик выдвигаться не захотел, и она не стала тратить на него время.

– А где ключи? – спросила Влада, недовольно посмотрев на Савельева.

– В столе. – Он подошел к столу, выдвинул верхний ящик, достал связку ключей, показал нужный Владе.

Неприметный с виду сейф на самом деле оказался железным ящиком, до половины набитым бумагами.

– А полиция сейф проверяла? – неожиданно для себя спросила Влада. Странно, что она совсем забыла о полиции.

– Смотрели, наверное, – нахмурился Савельев. – Они здесь долго торчали. С ними девочки были.

Под девочками он, конечно, имел в виду Юлю и Миладу. Влада не стала уточнять.

Бумаги ничего интересного не содержали. Все служебные и совершенно Владе не интересные.

Заглянула Милада, спросила, не нужно ли чего-нибудь. Влада показала головой – заходи и садись.

Девушка уселась на краешек стула. Влада взяла со стола связку ключей, повертела, положила опять на стол. Спросила, не глядя на секретаршу:

– Где Егор встречался с Нелей?

– Она снимала квартиру, – быстро ответила Милада.

– Она? – усмехнулась Влада.

– Егор Михайлович снимал, – виновато согласилась девушка. – В квартире никто не жил, они там просто встречались. Ну, вы понимаете… Неля ведь и со своим парнем встречалась, ей не хотелось, чтобы соседи что-то видели.

– Адрес знаешь?

– Нет. – Влада видела, Миладе очень хочется ей помочь.

– А где договор? – Егор не стал бы снимать квартиру без официального договора. Влада характер мужа хорошо знала.

– Не знаю, – жалобно проблеяла секретарша.

– Ладно, иди, – вздохнула Влада.

Договор муж мог держать либо у матери, либо у тетки. Домой он его не приносил, Влада в бумаги Егора частенько заглядывала, факт съема жилья точно не пропустила бы.

Телефон свекрови не отвечал, и Влада позвонила Инне. Тетка ответила сразу.

– Как вы? – участливо спросила Влада.

– Ничего. А ты?

– Тоже ничего, – грустно усмехнулась Влада. – Инна Ильинична, Егор не оставлял у вас своих бумаг?

– Оставлял, – нехотя призналась тетка.

– Я бы хотела их посмотреть.

– Посмотри.

В голосе Инны слышалась плохо скрываемая неприязнь.

Господи, почему Егорова родня так ее не любит? Раньше Владу это мало волновало, даже, наоборот, забавляло. А сейчас стало обидно. По-настоящему обидно, почти до слез.

Можно было поехать прямо сейчас, но Влада решила договориться на вечер. Может быть, встретит Степку. Надоедать ему она больше не станет, но и избегать ни к чему.

Если еще недавно ей казалось, что она снова влюбилась в Степу, то теперь вместо влюбленности чувствовала одну злость. Злость и обиду, что он так жестоко с ней поступает. А еще непреодолимое желание, несмотря ни на что, вернуть бывшего жениха.

Не может такого быть, чтобы его былая любовь прошла полностью и навсегда. Нужно просто правильно себя вести.

Торчать в фирме до вечера не имело смысла. Влада поехала домой, отдохнула и снова села в машину. Привычная пробка, собирающаяся на дороге к теткиному дому, задержала минут на десять. По московским меркам вполне терпимо.

Машины Степы она не увидела. Влада удачно припарковалась у соседнего с теткиным подъезда, позвонила в домофон.

Инна ждала ее у открытой двери. Влада поцеловала старуху, грустно ее оглядела. Выглядела Инна плохо. Это и понятно, она Егора любила. Она не любила Владу.

– Савельев, это помощник Егора, – объяснила Влада, – все время спрашивает у меня про разные бумаги…

– Я понимаю, Влада, – перебила тетка, проходя в комнату. – Вот, смотри.

На столе лежала толстая папка для бумаг.

Инна куда-то вышла, оставив Владу одну. Слава богу, Влада волновалась, что тетка станет смотреть под руку.

Папка была толстенная, но бумаг в ней совсем немного. Гулко забилось сердце, Влада не исключала, что здесь может оказаться завещание, а что Егор мог написать в завещании, одному богу известно. К счастью, завещания в папке не обнаружилось.

Договор о съеме квартиры Влада нашла сразу и сунула вместе с файловой папкой в свою сумку. Остальные бумаги для нее интереса не представляли, их Влада небрежно просмотрела и положила обратно.

Половину принтерного листа, затерявшегося среди остальных бумаг, она заметила каким-то чудом и даже не сразу поняла, что именно держит в руках.

Она держала расписку Ильи Мансурова в получении от Егора Кривицкого пяти миллионов российских рублей, которые, вообще-то, за несколько прошедших с момента написания расписки лет сильно подешевели по отношению к чужой нероссийской валюте.

Влада нашла Инну в соседней комнате, тетка лежала на диване с книгой в руках. Когда-то эта комната считалась Егоровой, маленького Егора тетя часто забирала к себе на выходные.

– Нашла, что тебе нужно? – отложив книгу и поднимаясь, спросила Инна Ильинична.

– Нашла кое-что, – кивнула Влада.

Находками Инна не поинтересовалась, и Влада ничего уточнять не стала. Попрощалась, из лифта помахала рукой провожающей ее Инне и спустилась вниз.

Машины Степы все еще не было. Она не станет его ждать, она и так вешается на него, как последняя дура.

Влада медленно пошла к своей «Вольво», выехала из двора и сразу остановилась – испачканная светлая «Хонда» затормозила прямо перед ней. Машину Степе не мешало бы вымыть. Впрочем, по такой погоде можно и не мыть, все равно завтра же покроется грязью.

Влада подала «Вольво» назад, подождала, когда Степа пристроит свою машину и подойдет к ней.

Он как раз садился рядом с Владой, когда мимо прошла соседка-врачиха, старательно от них отворачиваясь.

– Ты что-нибудь нашла? – с тоской глядя вслед соседке, спросил Степа.

Влада достала из сумки денежную расписку и отдала ему.

Он с минуту повертел расписку в руках и уставился прямо перед собой.

– Откуда ты знал, что у Егора на Илью что-то есть? – вздохнула Влада.

– У его жены коричневый «Опель».

– Что?! – ахнула она. – Откуда?..

– Машина, которая около тебя крутилась, могла быть «Опелем»?

– Могла.

– Я за ними проследил, – опять вздохнул он. – За Ильей и его женой.

– Степочка! – помолчав, проговорила Влада. Голос у нее дрогнул, и даже подступили слезы. – Я так тебе благодарна! Значит, ты все-таки обо мне думаешь?..

Влада не знала, стоит ли потянуться к нему и обнять, и осталась сидеть на месте.

– Я тебе так благодарна! – искренне повторила она. – Всем остальным на меня просто наплевать. Я только теперь поняла, что такое настоящее одиночество.

– Влада, с этим можно звонить в полицию, – сказал Степан с хмурым видом.

Ей захотелось расплакаться. Она не врала про одиночество, ей действительно хотелось, чтобы он о ней думал. И быть уверенной, что на него всегда можно положиться.

– С чем с этим? – грустно усмехнулась она. – С тем, что мне показалось, будто меня преследовал коричневый «Опель»?

– Так тебя преследовала машина или нет?

– Не знаю, – честно ответила Влада. – Я теперь уже ничего не знаю.

Она сказала правду, и он сразу еще больше посерьезнел.

– Залезли в твою квартиру. Залезли в квартиру Инны…

– Перестань, – перебила Влада. – То ли залезли, то ли нет. То ли была машина, то ли не было.

Ей хотелось немедленно заняться квартирой, которую Егор снимал для любовницы. Она устала думать про то страшное, что происходит рядом с ней.

Степан нахмурился, но уговаривать не стал.

– Ладно, Степа, ты иди, – отпустила его Влада.

– Подожди. – Он приоткрыл дверь, но замер. – Что ты знаешь про жену Ильи?

– Я плохо ее знаю.

Она терпеть не могла Людку, и та платила Владе тем же. Чего стоит хотя бы недавняя встреча! Людка смотрела на Владу с откровенной ненавистью.

– «Опель» – ее машина. Попробуй узнать о ней все, что можешь. У вас есть общие знакомые?

– Есть, – кивнула Влада.

– Постарайся узнать.

– Ладно.

Он хлопнул дверью. Влада тронула машину, а дома сразу села в кресло и долго перечитывала договор о найме жилья. Потом заставила себя подняться и поужинать. Мучила мысль о том, что со Степой никак не получается, и мысль о коричневом «Опеле» тревожила, но Влада постаралась неприятным мыслям не предаваться.

День выдался ужасный. Умерли двое больных: совсем старый мужчина, поступивший с инфарктом несколько дней назад, и женщина пятидесяти лет, которой стало плохо в метро. Женщина несколько раз спрашивала у Тани: «Я не умру?», и Таня заверяла, что все будет хорошо.

Настроение было настолько отвратительным, что даже присутствие красавицы Влады у въезда во двор не смогло сильно его испортить.

Выпью снотворного, решила Таня. Снотворного, как и все врачи, она старалась избегать, но сегодня был как раз тот случай, когда запрет можно проигнорировать.

В дверь позвонили, когда она шла с таблеткой на кухню. В глазок Таня не посмотрела, но появлению соседа почему-то не удивилась.

Степан стоял у приоткрытой двери и молчал, и тогда Таня, как дура, сказала:

– Добрый вечер.

Он тяжело вздохнул, сжал губы, опять вздохнул, и она не сразу поняла то, что услышала:

– Мне нужна одна ты.

Господи, какое ей дело, кто ему нужен! Вот ей нужно, чтобы ее все оставили в покое! Впрочем, никто и не стремится нарушать ее покой.

Кроме Степана.

Она хотела что-то ответить, но он шагнул к ней, и она сразу очутилась у его груди. Щека оказалась прижатой к холодной куртке, а прямо перед глазами виднелся подбородок с едва заметной щетиной, отросшей за день.

А еще она сразу поняла все, что он хотел сказать. Что что-то действительно связало их, еще почти незнакомых. Связало сразу и прочно. Что ему было хорошо рядом с ней, и он все время о ней думал, даже когда ему казалось, что он думает о чем-то совсем постороннем. Что в ресторане, когда они пили темное пиво, ему нравилось на нее смотреть и не хотелось с ней расставаться. И потом не хотелось расставаться. Ему давно казалось, что лучше, чем быть одному, не бывает, но теперь ему не хочется быть одному. Ему хочется быть рядом с ней. Только рядом с ней ему по-настоящему хорошо, а без нее скучно и пусто.

Это произошло помимо его воли, это было странно и удивительно, но возвратиться к привычному комфортному одиночеству уже невозможно. Он просто не сможет.

Таня опять хотела что-то сказать, но его губы, сухие и обветренные, уже не давали ей ничего говорить, и она знала, что он тоже все понимает. Он понимает, что она все время о нем думает. Что такой невидимой и сильной связи, как с ним, у нее ни с кем не было, даже с Юрой. Это что-то фатальное, но очень правильное. Она всю жизнь этого ждала, только не знала об этом.

Такое никогда ни с кем не происходило, только с ними двумя.

На улице несильно прогрохотало. Таня сначала не поняла, что это за звук, а потом вспомнила, что вечером обещали грозу.

Вскоре пошел сильный дождь, барабанил по карнизу, потоками лился по стеклу.

– Я мог бы не прийти к тебе сегодня, – с тоской сказал Степан потом, через некоторое время.

Она понимала, что он имел в виду. Что они могли не заметить, как сильно что-то их связало, и продолжали бы жить как добрые соседи. И это было бы ужасно.

– Ты бы пришел, – шепотом успокоила его Таня.

Дождь продолжал барабанить за окном. Желтели размытые пятна горящих окон в доме напротив.

Он бы обязательно к ней пришел. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю.

Любовь сильнее человека. Она сильнее всего на свете.

29 марта, вторник

Убийца старался не поддаваться панике, и у него получалось. Он отвлекал себя посторонними делами и мыслями, но при этом был целиком сосредоточен на своем главном деле.

Одну ошибку он все-таки совершил, и если полицейские станут слишком дотошно относиться к своим обязанностям, они на него выйдут. Но этого он не допустит. Ему необходимо работать на опережение, работать спокойно, быстро и хладнокровно.

На полях договора синей шариковой ручкой были записаны два номера телефона, городской и мобильный. Написаны цифры были аккуратно и красиво, явно женщиной, и, судя по всему, принадлежали номера хозяйке квартиры.

Звонить Влада решила на мобильный. Вообще-то, разговора Влада не то чтобы побаивалась, но и не была уверена, что хозяйка квартиры сразу распахнет перед ней двери. Оказалось все гораздо проще, тетка поняла ситуацию с полуслова.

– Я хочу попасть в квартиру, – твердо сказала Влада. – Я хочу попасть туда сейчас.

Она имела на это полное право, и хозяйка это понимала.

– Так… у меня ключей нет, – замялась женщина.

– Вызовите слесаря, – равнодушно посоветовала Влада. – Я хочу попасть туда как можно скорее!

Конечно, ключи у тетки нашлись. Когда через два часа Влада, как и договорились, приехала по указанному в договоре адресу, хозяйка ждала Владу у двери квартиры и вертела в руках связку ключей.

Хозяйка смотрела на Владу с жадным любопытством. То есть любопытство она пыталась скрыть, но получалось плохо. Владе было наплевать, пусть смотрит.

Хозяйка выглядела типичной пенсионеркой, одетой вроде бы и не совсем бедно, но вместе с тем как будто попала сюда из кино про социалистическую действительность.

– Знаете что, – решила Влада, когда хозяйка отперла дверь. – Я заплачу вам за апрель.

Не глядя на пенсионерку, полезла в сумку, достала из кошелька пятитысячные купюры. Хорошо, что догадалась по дороге снять наличные.

Сунула деньги тетке в руки и захлопнула дверь перед ее носом.

В тесной прихожей было темно. Влада постояла, отчего-то не решаясь пройти дальше, глубоко вдохнула, словно собиралась нырять в холодную воду. Нашарила выключатель, зажгла свет.

Квартирка оказалось убогой, однокомнатной, крохотной. Не так уж сильно Егор любил свою пассию, мог бы что-нибудь получше снять.

Впрочем, в комнатах было чисто, и ремонт делали совсем недавно.

Стало жарко. Влада сняла пальто, бросила на спинку стула.

Постояла посередине комнаты и методично начала обыскивать квартиру, жалея, что не догадалась захватить резиновые перчатки.

Мужских вещей в квартире не нашлось совсем. Если не считать бритвы в ванной.

Женских вещей тоже было немного. Наверняка кое-что раньше у нее здесь было, не привозила же она с собой запасные колготки?

Влада брезгливо присела на краешек дивана, взяла в руки лежавший рядом планшет.

Странно, что девка не увезла планшет. Планшет был из дорогих.

Через несколько минут Влада поняла, почему планшет остался лежать на диване в съемной квартире. Теперь у Влады в руках было мощное оружие.

От волнения Влада встала, походила по комнате. Была у нее такая глупая привычка – ходить, когда волнуется.

Опять села на диван и опять взялась за планшет. Смотреть на голую девку было противно, но Влада смотрела.

Теперь понятно, почему любовница Егора не забрала планшет. И фоток жалко, и никому показать нельзя. Не дай бог, жених увидит.

Влада отложила гаджет и задумалась. По дороге сюда она мечтала, чтобы Неля застала ее здесь. А Влада просто выгнала бы ее из квартиры. Ну и кое-что при этом сказала бы.

Хорошо, что этого не случилась. Сцена вышла бы избитая и пошлая. Она поступит по-другому.

Влада надела пальто, заперла квартиру, спустилась к машине. Действовать хотелось немедленно, но она себя сдержала. Впопыхах можно допустить ошибку.

Посидела, положив руки на руль, подумала, переключилась на другое, постаралась представить себя на месте Степы. То, что Людка пыталась найти расписку Ильи, вполне правдоподобно. Непонятно только, зачем ей красть бутылку коньяка из квартиры Инны. Странно, что Степа не обратил внимания на такую нелогичность.

Общих знакомых у Влады и Людки было много. Егор по-своему людьми дорожил, с днями рождения и Новым годом поздравлял, понимал, что каждый человек когда-нибудь может пригодиться. В этом он походил на отца, как и во многом другом.

Влада поразмышляла и позвонила Наташе, жене именинника Стаса, с дня рождения которого началась вдовья жизнь Влады.

– Я как раз хотела тебе позвонить… – начала Наташка.

Как же, хотела! Хотела, так позвонила бы! Чужое горе всех отпугивает. Влада это понимает и прощает.

– Ты как?

– Ничего, – мужественно сказала Влада.

– Приходи к нам, – предложила Наташка. – Приходи, старайся не быть одна.

– Не стоит, – ответила Влада. – Я сейчас всем только настроение порчу.

– Глупости! – горячо возразила трубка. – Приезжай прямо сейчас. А хочешь, где-нибудь встретимся? И не беспокойся за мое настроение. Главное, чтобы тебе стало легче.

– Ну… – Влада задумалась, вспомнила неплохое тихое кафе в центре.

Наташка сразу согласилась. Теперь будет гордиться своим человеколюбием, помогла несчастной вдове.

К кафе Влада подъехала первой. Выбрала столик в углу, приятно расположилась на мягком диванчике, заказала стакан сока, медленно выпила.

Приятельница появилась минут через пятнадцать. На Владу посматривала с некоторым испугом, не иначе как боялась заразиться горем.

– Я стараюсь себя занять, – рассказывала Влада. – В фирму езжу. Правда, я мало что в этих делах понимаю…

Наташка с сочувствием кивала и про Илью заговорила первая:

– Поговори с Мансуровым. У него схожий бизнес.

– Говорила уже, – усмехнулась Влада. – Чуть по морде не получила.

– Ну… – Наташа замялась.

– Да знаю я, – устало кивнула Влада. – Егор отнял у него бизнес. Егор не всегда бывал добрым.

– Илюшу можно понять. – Наташка поерзала, наклонилась к Владе через столик. – Но он парень добрый, он тебе поможет.

– Сомневаюсь, – покачала головой Влада. Отпила кофе, который заказали вместе с Наташей, кофе оказался хорошим.

– Поможет! – не согласилась подруга. – Вот увидишь!

– Не думаю. Если только Люда его уговорит…

– Знаешь, – Наташа откинулась на стуле, помолчала. – Им столько пришлось пережить!

– Представляю.

– Думаю, что не представляешь!

– Представляю! Людка тогда ребенка ждала…

– Ну да! Двое детей, третий на подходе, и жить негде! Они тогда в ипотеку влезли. Думали, на улице останутся.

– Я Егора не оправдываю. И тогда не оправдывала.

– Илья тогда чуть с катушек не съехал. Лежал целыми днями на диване, лицом к стене. Представляешь! Это Люда все на себе вытянула. Заставила его начать все сначала.

– Надо же! – удивилась Влада. – Илья не похож на неврастеника.

– Чтобы в такой ситуации с катушек съехать, не надо быть неврастеником, – хмыкнула Наташа. – Но сейчас у них все хорошо.

– Слушай, – вспомнила Влада. – А почему их у Стаса на дне рождения не было? Или я просто не заметила?

– Не было, – подтвердила Наташа. – У Людки тогда мать болела. Она с матерью сидела, а Илюшка с детьми. Я потом им сиделку нашла. У меня тетка болела, кто-то ей сиделку посоветовал, тетка очень ее хвалила. И Люда довольна.

– А сейчас сиделка тоже с Людкиной матерью? – заинтересовалась Влада.

– Не знаю. А зачем тебе?

– Да у меня свекровь… Сама понимаешь.

– Бедная женщина! – Наташа покачала головой и быстро перекрестилась. – Не дай бог никому! Если хочешь, я могу ей позвонить, сиделке.

– Позвони, – попросила Влада.

– А твоя свекровь не откажется? Может, сначала с ней поговорить? Все-таки деньги не маленькие.

– Не откажется.

Наташа достала телефон, и через несколько минут Влада договорилась встретиться с девушкой Галей сегодня же вечером.

Телефон остался в кармане куртки, и Дробышев услышал его случайно, когда в очередной раз метался от установки к установке. Инна Ильинична не могла звонить ему просто так, Дробышеву стало тревожно.

– Ты извини, Степа, – сразу покаялась соседка.

– Ничего, – успокоил Дробышев. – Я не занят.

– Сейчас позвонил Георгий Вениаминович, он нашел журналиста, который занимался делом мэра. – Перейти мыслями от установок к подмосковному ворюге-мэру Дробышеву удалось не сразу. – Я договорилась встретиться с ним сегодня вечером. Он подъедет ко мне к шести часам. Степа, мне будет спокойнее, если ты тоже придешь. Я понимаю, втягиваю тебя в свои дела… Но я волнуюсь, боюсь, не смогу правильно повести разговор…

– Я приду, – перебил Дробышев. – Обязательно приду.

– Думаю, что журналист решил со мной связаться только потому, что Максим мой брат.

– Не исключено, – подтвердил Дробышев. – Максим Ильич много чего знал, и вы для журналиста тоже возможный источник информации. Это у них профессиональное.

С установками творилось непонятно что, но Дробышеву снова на них переключиться не удалось.

– Мне надо срочно уехать, – недовольно объяснил он инженерам, возившимся с проводами. – Давайте без меня.

Ребята согласно покивали. Дробышев надел куртку, сбежал вниз по лестнице.

Пробка у бутылочного горла перед поворотом к дому только начинала собираться, и доехал он относительно быстро.

Перед тем как позвонить к Инне Ильиничне, позвонил в дверь Тане. Она не открыла, конечно. Он знал, что Таня еще в больнице, но все равно тяжело вздохнул.

Он сегодня весь день тяжело вздыхал, потому что не видеть Таню было ужасно.

Хорошо бы взять отпуск и уехать куда-нибудь, где, кроме них двоих, никого не будет. Или просто просидеть весь отпуск дома, выходя только погулять или в магазин.

В подъезде раньше жила пара – муж и жена. Они оба не работали, где-то сдавали квартиру, на это жили и всегда были вместе, много гуляли. Маму очень возмущало, что не старые еще люди сидят дома, без дела. Сейчас Дробышев тоже хотел не работать и совсем не расставаться с Таней.

Тебе это быстро надоест, наверняка сказала бы она. Мне никогда не надоест, возразил бы он.

Ему не надоест. Рядом с Таней ему уютно и спокойно, как было только когда-то в детстве рядом с бабушкой.

Он слишком долго жил без любви и не понимал, что это была и не жизнь вовсе. Жить он начал только сейчас.

Дробышев опять вздохнул и позвонил в дверь к Инне Ильиничне.

До прихода журналиста время еще оставалось. Дробышев удобно расположился в кресле, хозяйка напротив.

В каком-то детективе Дробышев читал, что нужно обязательно составить план допроса, чтобы ничего не упустить. Никакой план у него в голове не складывался, у Инны, как выяснилось, тоже, и до прихода журналиста они просто проговорили ни о чем.

Журналист оказался мужчиной чуть за сорок, худощавым, веселым и удивительно молодо выглядевшим. Дробышев сначала решил, что перед ним недавний выпускник вуза, только потом заметил седину в светлых волосах и морщины вокруг глаз.

– Александр, – представился он, с любопытством глядя на Дробышева.

Как выяснилось, Александр Журавлев Егора знал. Пересекались, объяснил он, переводя взгляд с Инны на Дробышева. Однако категорически отрицал, что Егор передавал ему какие-либо материалы. Егор о них даже не заикался, и вообще виделись они в последний раз почти год назад.

– Посмотреть, что за тайны такие у вас имеются, – имея в виду сведения из архива Максима Ильича, спросил журналист, – вы, конечно, не позволите?

– Конечно, позволю, – улыбнулась Инна Ильинична.

Дробышев, ориентирующийся в электронной технике лучше соседки, быстро нашел все, что было связано с несчастным схваченным за руку мэром, Александр на некоторое время застыл над ноутбуком.

Наконец, откинулся на стуле, побарабанил пальцами по столешнице.

– Перепишите, если вам интересно, – милостиво разрешила хозяйка.

Журналисту оказалось интересно, Дробышев отправил файлы на продиктованный электронный адрес.

– Почему вы связали убийство вашего племянника с этим компроматом? – помолчав, спросил журналист, когда Дробышев, наконец, захлопнул ноутбук. – Вы ведь связали эти события, да?

– А с чем еще-то связывать? – недовольно буркнул Дробышев. – В упор из пистолета рядом с домом тети…

– Сейчас из-за компромата не убивают, – твердо заявил журналист. – Смысла нет. Нет никакой гарантии, что информация не продублирована. Это не секретные чертежи времен Второй мировой.

Инна резко отвернулась к стене, и журналист быстро сказал:

– Простите.

– А из-за чего убивают? – хмуро поинтересовался Дробышев.

– Из-за денег, – объяснил Александр. – Убивают всегда из-за денег. Почти всегда, в девяносто девяти случаях из ста.

– Деньги могут быть связаны с компроматом, – мягко предположила Инна Ильинична.

Журналист развел руками – все может быть.

Разговор практически ничего не дал. Дробышеву стало жалко потраченного времени и захотелось вернуться на работу, к не желавшей включаться установке.

Журналист распрощался, Инна заперла за ним дверь. Дробышев подошел к окну, посмотрел на грязный после зимы двор.

Александр появился из-под козырька подъезда, подошел к припаркованной рядом машине, уехал.

Марку разглядеть было невозможно, но точно не «Жигули». А цвет просматривался хорошо, журналист уехал на коричневой машине.

Вообще-то, Влада не любила никого приглашать домой, предпочитала встречаться в кафе. Психолог бы, наверное, объяснил, что она боится вторжения в личное пространство. Влада ничего не боялась, просто после любого чужого человека хотелось взять тряпку и протереть всю квартиру, включая дверные ручки. Наверняка давали знать себя какие-нибудь комплексы, но эти комплексы Владе не мешали, и она с ними не боролась.

Сиделку звать в кафе было невозможно, девка наверняка начнет переживать, что Влада за нее платит, бояться выпить лишний глоток кофе, а Владе было необходимо, чтобы сиделка чувствовала себя свободно и информацией делилась охотно. Пришлось звать домой.

Господи, какой ерундой она занимается! Ясно же, что у Людки с Егором никаких дел быть не могло, а о том, чтобы она стала в него стрелять, и говорить нечего. Но с сиделкой встретиться все-таки стоило, тем более что особых усилий Владе для этого прилагать не пришлось.

Наверное, она задремала, потому что звонок в дверь прозвучал резко и неприятно громко. Влада посмотрела в глазок. Ничего опасного за дверью не было, а Владе отчего-то стало страшно.

Сиделка оказалась такой, какой Влада ее и представляла. Пухленькой женщиной под тридцать с мягким немосковским говором. Сиделка повесила куцую курточку на вешалку, достала из необъятной сумки войлочные тапки, переобулась, ласково и заискивающе улыбнулась Владе.

Сразу стало ясно, разговор получится.

– У меня недавно погиб муж, – печально объяснила Влада.

– Царствие небесное, – быстро перекрестилась Галя.

Влада вздохнула, помолчала, словно собираясь с мыслями.

– Свекровь совсем плохая…

Галя сочувствующе кивнула – понимаю.

– С ней нужно просто быть днем. По вечерам дома муж, а днем она одна.

– Я и приготовить могу. – Сиделка украдкой обводила взглядом картины на стене, Владу это забавляло. Вообще-то, картины хорошие, у Егора было много знакомых художников, что-то ему дарили, что-то продавали. Но барахла Егор не брал даже в подарок.

– Это прекрасно. – Кухарка свекрови наверняка не нужна, но Гале лучше этого не знать. – Только, знаете, я с ней еще не разговаривала, сначала решила с вами поговорить. Вы сейчас у кого-нибудь работаете?

– С девочкой маленькой сижу. Но это ненадолго, только до конца недели. Там у мамы срочная работа появилась, она все время за компьютером, а ребенок мешает.

– С маленьким ребенком и без компьютера с ума сойдешь.

Галя улыбнулась, согласно кивнула – с детьми нелегко.

– Я завтра позвоню свекрови, и, думаю, с понедельника вы сможете с ней работать.

– Спасибо вам. Сейчас с работой плохо.

– Ну вами-то все довольны, вы без работы не останетесь, – ободряюще улыбнулась Влада и предложила: – Пойдемте пить чай.

Кухня-столовая на сиделку тоже произвела впечатление, все-таки Егор молодец, понимал, как нужно оборудовать собственное жилище. Впрочем, с его деньгами это не трудно. Это без денег создать уют – большая проблема.

Влада предложила сиделке на выбор с десяток чаев, посоветовала простой китайский, безо всяких добавок.

– Как у Люды мама? – доставая чашки, спросила Влада. – Сейчас все нормально?

– Нормально, слава богу. В таком возрасте воспаление легких – это нехорошо.

– Это в любом возрасте нехорошо, – грустно улыбнулась Влада.

Чай был действительно отличный. Влада предпочитала кофе, но и чай отпила с удовольствием.

– У вас медицинское образование?

– Конечно, – заволновалась Галя. – Я медучилище в Харькове окончила. Только там уж совсем мало платят.

– На Украине сейчас тяжело, – посочувствовала Влада и опять перевела разговор на то, что действительно интересовало. – Люде повезло, что она вас нашла.

– Ой, она такая хорошая женщина! – Галя подалась к Владе через стол, глаза у нее сделались круглыми. – Вы знаете, что ей пришлось пережить?

– Нет, – покачала головой Влада. – Мне казалось, у них счастливая семья. Обеспеченная.

– Это сейчас они обеспеченные! А раньше, мне Людина мама рассказывала, они чуть не голодали. Она со своей пенсии детям на молоко давала. Илья работу потерял, у него такая депрессия была! А Люда, представляете, и с детьми возилась, и с ним. Заставила взять себя в руки. Теперь у них все хорошо. Сильная женщина.

– Вы у них долго работали? – Влада подвинула Гале коробку конфет. Сладкого сиделке стоило избегать, но это Владу не касается. Ее дело предложить.

– Да нет. С семнадцатого марта до прошлой среды. Подолгу только с лежачими работают. Или уж совсем со стариками. – Галя взяла конфету, съела, взяла вторую. Зря, за фигурой надо следить.

– Мы с друзьями шестнадцатого собирались, я еще удивилась, что Люды с Ильей не было.

– Я шестнадцатого вечером как раз знакомиться приходила. Знаете, – Галя замялась и даже потеребила скатерть. – Мне Люда сначала не понравилась.

– Почему? – удивилась Влада.

– Когда я пришла, она с кем-то по телефону разговаривала. Зло так говорила. Не грубо, а… зло. Теперь-то я понимаю, она нервничала очень. Дети, мама больная. Каждый занервничает. Я ее тогда сменила. Она ушла, а я весь вечер с ее мамой оставалась.

– Не представляю, с кем Люда могла зло разговаривать, – удивилась Влада. Зло Людмила разговаривала только с ней, до этого жена Ильи всегда казалась Владе довольно добродушной. Даже, пожалуй, излишне.

– Не знаю. По работе что-то.

– По какой работе? – еще больше не понимала Влада. – Она же не работает.

– Не знаю. Она с каким-то Егором говорила. Я запомнила, потому что у меня брат Егор.

Егор был хорошим психологом. Он вполне мог позвонить Людке, чтобы она надавила на мужа ради выживания фирм.

– Вы где живете? – на всякий случай спросила Влада. – К свекрови нужно будет в Измайлово ездить.

– Ничего, я по всей Москве езжу. Это с Людиной мамой повезло, я почти рядом живу. – Галя назвала адрес, Влада не удивилась.

Она знала, что Людкина мать живет почти рядом с Егоровой теткой. Однажды они с Егором встретили Люду, когда ездили к Инне. Это было еще до того, как мужчины рассорились.

Людка была рядом с местом убийства.

Владе требовалось подумать. Разговор она стала поддерживать вяло, и тактичная сиделка сразу засобиралась.

Влада закрыла за женщиной дверь и поняла, как сильно устала. Очень хотелось поехать к Степе, но о нем она старалась не думать. Не то чтобы считала себя проигравшей, просто понимала, что больше надоедать ему не стоит. Пока не стоит.

Было противно и тоскливо, но Влада знала, что все неприятности отступают, если проявить волю. А на отсутствие воли она никогда не жаловалась.

Правильно было посмотреть какой-нибудь фильм и лечь спать, но Влада чувствовала, что не заснет. Она взяла найденный в съемной квартире планшет и долго перебирала фотографии голой Нели. Желание сниматься в чем мать родила Влада считала полным идиотизмом, даже патологией. К тому же фигура у Нели была совсем не как у греческой богини, такую фигуру лучше корректировать одеждой, чем выставлять напоказ.

Мысли о предстоящей мести успокаивали. Влада включила тихую музыку и под нее незаметно заснула.

30 марта, среда

Весна опомнилась, принялась наверстывать упущенное. Солнце светило прямо в глаза, без темных очков Таня жмурилась, старалась смотреть себе под ноги, но яркие блики слепили и из редких темных луж, оставшихся на асфальте после ночного дождя.

Счастье было таким огромным, что от него становилось тревожно, и почти не верилось, что Степан уехал на работу всего на несколько часов, а потом вернется к ней. Она приготовит ему ужин и расскажет, что случилось с ней за день, и будет точно знать, что ему это интересно.

Вообще-то, за день ничего интересного не случилось. Трех больных из реанимации перевели в кардиологию, вот и все происшествия.

Еще Ольга Петровна жаловалась, что у зятя кончилась страховка на машину, а он вспомнил об этом только накануне. Теперь срочно нужны деньги, а ей и так еле-еле хватает до зарплаты.

– Ну поживет без машины несколько дней, – не поняла Таня. – Он же на ней ездит только на работу.

Пару месяцев назад Таня говорила Ольге Петровне, когда та в очередной раз жаловалась на безденежье, что зять вполне мог бы подрабатывать извозом.

– Это очень опасно, – возражала коллега. – И вообще, нелегальное такси сейчас строго карается, могут права отнять.

– Ну так пусть купит лицензию, – не унималась Таня.

Но Ольга Петровна и на это что-то возразила, сейчас Таня уже не помнила, что.

– Да тяжело ему без машины, – вздохнула Ольга Петровна. – До работы вроде и недалеко, а с пересадками.

– Ольга Петровна! – ахнула Таня. – Вы – пожилая женщина, а ездите с пересадками, и ничего. И вам, между прочим, дольше ехать.

– Знаешь, Танечка, мы, старые, иногда живучее молодых. Я привыкла за всю жизнь. А он болеет часто, вчера весь день лежал с головной болью.

Насколько Тане было известно, ничем страшнее насморка зять Ольги Петровны никогда не страдал.

– Он лежит не потому, что болеет, а потому что есть возможность лежать. Отчего же не полежать, если тебе все подают!

– Да нет, Танечка, он не притворяется. Слабый он. А с другой стороны, он не самый плохой. Жену любит, детей любит. Не пьет.

– Тогда оплатите ему страховку, – мрачно сказала Таня. – Если ему без машины никак нельзя, оплатите страховку. Чтобы не утомлялся.

Зря она так. Ольга Петровна понуро вышла из ординаторской. Таня ее обидела, и от чужой обиды счастье уменьшилось, съежилось, стало почти незаметным.

В коридоре Юра смеялся о чем-то с двумя медсестрами, но Таня знала, что ему совсем не весело, и от этого тоже счастья не прибавлялось. Таня вежливо улыбнулась Юре и медсестрам и прошла мимо по своим делам.

Вечером она шла домой медленно, Степа позвонил и предупредил, что будет не раньше девяти, и от того, что ждать еще очень долго, больше часа, делалось совсем грустно.

Чтобы не сидеть дома одной, Таня зашла к соседке. Она уже несколько дней не навещала Инну Ильиничну.

И тут же пожалела о своем решении, у соседки была Влада. Как поняла Таня, Влада приехала, чтобы передать какие-то лекарства матери Егора.

На этот раз Влада не звала ее милой, а терпеливо ждала, пока Таня измерит хозяйке давление, а потом, простившись с Инной, вышла вместе с Таней.

– Таня, вы не думайте, – Влада повернулась к ней сразу, как только захлопнулась дверь. – У нас со Степой просто дружеские отношения.

– Я ничего не думаю, – глупо и невежливо перебила Таня.

– Мы со Степой дружили когда-то. – Влада медленно пошла к лифту, нажала кнопку. – А сейчас он просто мне помогает. Я совсем одна…

Может быть, зря она так сильно настроена против бывшей Степиной невесты? Влада действительно в тяжелой ситуации. Таня постаралась проявить участие, но получалось плохо. Она просто ревнивая дура, и больше ничего.

Подошел лифт, Влада повернулась к Тане с грустной улыбкой.

– Степа вас очень любит, и я за него рада.

Подмывало спросить, откуда Влада знает, что Степа любит Таню, но Таня сдержалась.

Бывшая Степина подруга придержала двери и, печально глядя на Таню, призналась:

– Таня, мне очень страшно. Я не понимаю, за что убили Егора, и мне страшно.

Влада не притворялась, Тане стало стыдно, что ей так не нравится несчастная женщина.

Двери начали закрываться, и Таня быстро предложила:

– Зайдите ко мне. Если вы не торопитесь.

Она не права по отношению к Владе. Она просто завидует ее красоте и умению себя подать. У Тани такого умения не было. Глядя на нее, всем сразу ясно, что она простой врач из простой больницы.

К тому моменту, когда Степан позвонил в дверь, они с Владой стали почти подружками. Наверное, это нормально, они же интеллигентные люди. Почему же бывшей невесте не дружить с нынешней? Впрочем, Таня не была невестой, крепкого и вечного брака Степан ей не предлагал.

– Мне Инна Ильинична дала записи с камер, – рассказывала Таня, – на которых видно, как бежит убийца. И мне кажется…

Она замялась, казаться дурочкой перед Степаном было не стыдно, а перед Владой ужасно.

– По-моему, это женщина, – выдохнула Таня.

– Женщина? – медленно переспросила Влада и уставилась на Таню. – Почему?

– Ноги женские. – Таня помолчала и призналась. – Вообще-то, я не уверена.

Влада хотела что-то спросить, но тут пришел Степан. Бывшая невеста тактично засобиралась, быстро рассказав, что Людмила в вечер убийства находилась совсем недалеко отсюда.

Влада говорила, Степа что-то спрашивал. Таня почти не слушала, счастье, огромное и вечное, опять заполняло ее, прихожую в еще не совсем обжитой квартире и даже темноту на улице.

Мир меняется, когда Степа рядом. Меняется кардинально, полностью. Она хотела рассказать об этом Степе, но он обнял ее, едва за Владой захлопнулась дверь, и говорить Таня не могла.

31 марта, четверг

Впереди опять был длинный день, который абсолютно нечем занять. Когда-то Влада выбрала Егора не только из-за денег. Ее привлекал круг общения Егора, совсем не такой, как у Степы. И действительно, она сейчас знала многих журналистов и актеров, и вообще интересных людей. Жаль только, что никому из них нельзя было позвонить, как звонят обычным друзьям и знакомым. Она для всех была просто женой Егора Кривицкого. Даже не так, она была женой сына Максима Кривицкого. То есть никем. Максима Ильича больше нет, и даже Егора нет, а сама Влада никому не нужна.

Зазвонил телефон. Влада поморщилась, посмотрев на экранчик.

– Да, Галя, – стараясь говорить поласковее, произнесла в трубку.

– Извините, Влада, – залепетала трубка. – Вы насчет меня не разговаривали? Понимаете…

– Разговаривала, – перебила Влада. Не хватало еще выслушивать про чужие проблемы. Своих хватает. Вообще-то, сиделка больше не была нужна, но Влада решила повременить. – Разговаривала. Свекровь пока думает, но я ее уговорю. Ей действительно нужна помощь.

– Понимаете, я работаю только до конца недели…

– Я помню, – опять перебила Влада. – Самое позднее завтра я вам позвоню.

Вчера Влада действительно звонила свекрови, но о сиделке не заикнулась, конечно. Как-то само собой выяснилось, что Инна купила для свекрови редкое лекарство, Влада вызвалась его привезти.

Настроение и так было плохое, а разговор его совсем испортил. Влада оделась, спустилась в ближайший ресторан позавтракать, без аппетита съела отлично приготовленную рыбу.

Похоже, настроение так сильно испортилось, потому что ей было искренне жаль дуру-сиделку. Она бы, Влада, сразу просекла, что ее обманывают и никакой работы не будет, а эта дурочка верит.

Врут, когда говорят, что дуракам счастье.

Впрочем, счастья нет и для умных.

Раздражение хотелось выплеснуть, и Влада позвонила Людмиле, порадовавшись, что занесла домашний номер Ильи в телефонный справочник.

– Мне надо с тобой поговорить, Люда, – тихо сказала Влада.

– Говори. – Она явно не мечтала пообщаться с Владой.

– По телефону? – засомневалась Влада. – Вообще-то, разговор не телефонный.

– Ну приезжай, если хочешь.

Влада стерпела. Ей действительно было необходимо поговорить с Людмилой.

Вернулась от ресторана к своему дому, но в квартиру подниматься не стала, сразу села в машину и поехала к Людке.

От этого разговора зависело многое. Никто, кроме Влады, не знал, как много зависело от этого разговора.

Недовольства на лице Люда скрыть не пыталась, но на это Владе было наплевать.

Пройти в квартиру хозяйка не предложила. Влада прислонилась плечом к косяку двери и для начала вздохнула.

– После убийства Егора кто-то забрался ко мне в квартиру…

– Надеюсь, ты сообщила в полицию?

– Нет. Я поменяла замки. И в то же время кто-то залез в квартиру Инны.

– А кто это – Инна? – без интереса спросила Люда.

Спросила без интереса, но на самом деле ей было очень интересно, Влада видела.

– Это тетя Егора.

– А-а.

Из глубины квартиры послышался шорох, Люда прислушалась. Шорох не повторился.

– Так вот. Я долго не могла понять, что могли у нас искать…

– И как, поняла?

– Поняла, – кивнула Влада, достала из сумки расписку в получении денег и сунула Людмиле под нос. – Тебе это знакомо?

– Знакомо. – Люда отчего-то улыбнулась, но Влада этого не заметила и не насторожилась.

– Ты ведь мечтала ее получить?

Людка не ответила, стояла, нагло улыбаясь. Влада почувствовала, что закипает.

– У тебя коричневый «Опель». И вот как забавно, коричневый «Опель» видели недавно около моего дома и около дома Егоровой тетки. Как раз в тот день, когда Егора убили.

Теперь собеседница перестала улыбаться, но посмотрела на Владу с жалостью. Пожалуй, это выводило из себя еще больше.

– А еще ты была рядом с местом убийства, когда погиб Егор.

Люда прислушалась к чему-то в квартире. Ребенок спит, поняла Влада, заговорила тише.

– Ты не хочешь что-нибудь объяснить перед тем, как я пойду в полицию?

Хозяйка вздохнула, повернулась, исчезла за поворотом коридора. Вернулась с листом бумаги, сунула Владе.

Это был нотариально заверенный возврат долга. Илья вернул Егору пять миллионов почти сразу. Давно.

– Можешь взять, если хочешь, – кивнула Люда. – Это копия. Цветной ксерокс.

Вот на чем Егор поймал Илью. Илья продал фирму, чтобы расплатиться.

– А в тот вечер я была в парикмахерской, можешь проверить. Моя парикмахерша позвонила, предложила меня принять. И я согласилась. Она перед этим две недели болела. Хороший мастер, кстати. Хочешь, порекомендую?

Влада протянула лист с печатями нотариальной конторы Людмиле и медленно пошла по лестнице вниз.

Конечно, Людки не могло быть во дворе у Инны, когда убили Егора. И в полиции не идиоты, и тоже не поверили бы, что мать троих детей станет рисковать свободой из-за давней истории с фирмой.

Просто Владе обязательно нужно было в этом убедиться, и она убедилась.

Спускалась по лестнице Влада медленно. И неожиданно подумала, что, если по Егору искренне горевали только мать и тетка, то по Владе горевать станет только одна мама.

Время делилось на то, которое шло без Степана, и то, когда он был рядом. Без него Таня все время его ждала, даже когда, казалось бы, совсем о нем не думала. Это ненормально, ничего хорошего в этом не было, и еще недавно Таня не поверила бы, что такое может с ней случиться. Она всегда считала себя спокойной и уравновешенной.

Любовь – это несчастье, говорила одна из маминых подруг. Мама с ней не соглашалась, спорила. Любить нужно только себя, учила подруга. По крайней мере, никогда не разочаруешься.

Одно время Таня тоже пыталась в себя влюбиться, но у нее ничего не вышло.

– Я весь день тебя ждала, – пожаловалась Таня, когда, наконец, в двери зашуршал замок.

– Я тебя тоже, – серьезно ответил Степан.

Шершавый свитер под его курткой колол щеку, но Таня могла стоять так вечно, чувствуя на себе его руки.

– Ты голодный? – как и полагается хорошей жене, спросила она.

Она будет отличной женой, она научится вкусно готовить и обеспечит уют и комфорт в их жилище. Дело было за малым – чтобы Степан сделал ей предложение.

Конечно, он был голодный. Она кормила его купленным по дороге в кулинарии ужином, и только мысль о Владе, которую Таня никак не могла отогнать, портила идиллическую картину. Ревность – отвратительное чувство, но Таня не знала, как ее победить.

– Как у Влады дела? – как бы между прочим спросила она, убирая со стола тарелки.

– Не знаю, – пожал печами Степан.

– Позвони ей.

– Зачем? – поморщился он.

– Позвони! Вдруг у нее еще что-нибудь случилось.

– Если случилось, сама позвонит.

– Позвони!

Таня не смогла бы объяснить, почему настаивает. Наверное, потому что ей легче слышать, как он разговаривает с бывшей невестой при ней, чем где-то без нее. Она ревнивая истеричная дура.

Степа нехотя поднялся, вернулся с телефоном, включил громкую связь, положил аппарат на стол.

Влада ответила тихо и как-то слабо, как умирающая.

– Привет, – равнодушно сказал Степан. – Как дела?

– Степа, я себя очень плохо чувствую, – с заминкой ответил слабый голос.

Она не ждала его звонка, обрадовалась и сказала первое, что пришло в голову.

– Что с вами, Влада? – спросила Таня, наклонившись над телефоном.

– Не знаю. Меня тошнит и мне хочется спать.

– Мы сейчас приедем! – Таня стала поспешно одеваться.

– Перестань, – покачал головой Степан, с удивлением наблюдая за ней. – Ничего Владе не сделается. Если ей действительно плохо, вызовет «Скорую».

– Поедем, Степа. Поедем!

Ехать ему не хотелось, ему хотелось лежать, прижимая Таню к своему плечу.

Конечно, он поехал. Он поехал бы на край света, если бы Тане этого хотелось.

Ничего ужасного с Владой не было. Абсолютно ничего, похожего на отравление. Вид усталый, но у всей Москвы усталый вид к концу марта.

Поездка обернулась глупостью, Таня на себя разозлилась. Она быстро натянула куртку и переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда оденется Степан.

– Сте-опа, у меня комп сегодня не загружался, – вспомнила Влада, провожая их в прихожей. – Посмотришь?

Стоять одетой у порога было глупо, снова раздеваться – еще глупее.

– Я подожду тебя около машины, – сказала Таня и захлопнула за собой дверь.

Почти одновременно хлопнула соседняя дверь. На площадку вышла полная женщина лет пятидесяти, улыбнулась Тане, поздоровалась. Таня ответила.

– Вы Владочкина подруга? – мягко поинтересовалась соседка, входя вместе с Таней в лифт.

– Да, – соврала Таня.

– Какое горе! – покачала головой женщина. – Такая чудесная была пара!..

Таня кивнула – ужасное горе, чудесная пара.

Внизу женщина вышла из лифта первой, замерла, ухватившись за перила лестницы.

– Вам плохо? – остановилась рядом Таня.

Женщина достала из кармана носовой платок, вытерла испарину на лбу.

– Ничего. Устала просто. Со мной такое часто бывает.

– Вы давление меряете? – доктор включился сразу, Таня даже заговорила другим тоном. – Я врач. Кардиолог.

– Меряю, когда не забываю. Если давление повышенное, таблетки пью.

Женщина начала спускаться по лестнице, Таня пошла следом.

– Вам нужно обязательно показаться врачу. Снять кардиограмму.

– Сил у меня нет в поликлинику идти, – призналась дама, открывая дверь подъезда, и улыбнулась Тане. – Такие очереди! Там здоровый человек заболеет. Да и хорошего врача найти трудно.

Лицо у женщины было отечным, болезненным. Таня порылась в сумке, достала визитку, протянула женщине.

Визитки ей изготовил отчим. Таня отказывалась, но он настоял. Отчим оказался прав, сейчас визитка пригодилась.

– Позвоните мне, если надумаете обратиться к врачу. Я найду хорошего специалиста.

Ольге Петровне вечно не хватает денег. Она наверняка не откажется съездить к больной.

– Спасибо вам, – улыбнулась женщина. – Я ведь здесь приходящая няня. Хозяева целый день на работе, а я с малышом сижу. Мне нравится.

Они остановились на дорожке, ведущей к подъезду.

– Знаете, я ведь видела Владочку в тот вечер, когда Егора убили. Малыш спал в коляске, а я ходила по дорожке туда-обратно. Сначала Егор вышел из подъезда, уехал, потом Влада. Почти сразу за ним. Кто бы мог подумать!..

Мимо пробежала девочка лет двенадцати, поправляя наушники в ушах. Таня подвинулась, пропустила девочку.

– Это я потом узнала, что Егора убили. У нас тут одна женщина работает, из Узбекистана. Она у моих хозяев квартиру убирает и у Влады. Она и рассказала.

Дверь подъезда хлопнула, показался Степан. Таня простилась с новой знакомой.

– Что с компьютером? – косясь на Степана, поинтересовалась Таня.

– Все в порядке с компьютером, – фыркнул он. Потом посмотрел на Таню и улыбнулся. – Говорит, что утром загрузить не могла.

Она промолчала. Влада зачем-то специально задержала Степана. Господи, неужели Таня всегда будет его ревновать и никогда не сможет быть по-настоящему счастливой?

Впереди из желтой машины такси выбралась пассажирка. Степан подождал, пока освободится дорога.

Зазвонил телефон, он достал из кармана аппарат, недовольно ответил:

– Да, Влада, – немного послушал и протянул трубку Тане.

Влада уточнила, как нужно принимать препараты, которые Таня ей порекомендовала. Препараты, по сути, были простыми витаминами, к тому же Таня подробно написала все на бумажке.

Таня повторила наставления, Влада выслушала и напоследок спросила:

– Вы познакомились с моей соседкой?

Смотрела из окна, как Степан выходит, не иначе.

– Так, поболтали немного, – объяснила Таня. – Она видела, как вы уезжали из дома в день убийства.

Таня вернула телефон Степе, принялась разглядывать мелькавшие огоньки горевших в домах окон. Вечерний город был красив, дома подсвечивались неброско и аккуратно. И редкие обвитые проводами стволы деревьев выглядели очень неплохо. По такому городу приятно гулять по вечерам. Жаль только, что гулять в Москве можно только три месяца в году. Ну, если очень повезет, то три с половиной.

Все было хорошо в ее жизни, а ей хотелось плакать. Ей всегда будет хотеться плакать, пока Влада присутствует в их жизни. Она, Таня, истеричная дура.

Степан резко подал машину вправо, прижался к тротуару. Таня с удивлением на него посмотрела, но ничего спросить не успела. Он одним движением прижал к себе ее голову и принялся целовать. Сначала Таня хотела признаться, что ужасно его ревнует, а потом забыла об этом и больше не думала ни о чем.

Только глупая мысль, что она очень долго была одна и от этого ужасно замерзла, а теперь потихоньку отогревается рядом с ним, мелькнула и пропала.

1 апреля, пятница

Настроение как было накануне вечером отвратительным, так таким и оставалось. Влада не могла спокойно вспоминать, как Степа смотрел на врачиху, а забыть об этом не получалось. Вообще-то, Степа на Татьяну совсем почти не смотрел, но то, что она является для него центром притяжения, видно было сразу. На Владу он никогда так не смотрел. И никто на нее так никогда не смотрел, и это было ужасно.

Хотелось хоть как-то отвлечься от мыслей о Степе, и Влада поехала в фирму.

В приемной сидела одна Милада. То ли у Юли был свободный день, то ли она уже успела распрощаться с работой. Ну и отлично, Влада совсем не расположена выражать сочувствие. Ей бы кто-нибудь посочувствовал.

При виде хозяйки глаза у Милады загорелись. Есть новости, сразу догадалась Влада.

– Что новенького? – равнодушно спросила она, улыбнувшись секретарше.

– Документы на тендер оформили, – доложила Милада и даже поерзала, так ей хотелось поговорить на другую тему.

– Это хорошо. – Больше Влада ничего не добавила, только внимательно посмотрела на секретаршу – говори.

Милада опять поерзала. Влада поняла, отперла кабинет, села за стол, кивнула секретарше на стул напротив.

Равнодушно посмотрела в окно, постукивала пальцами по столу. Милада смутилась, кажется, всерьез засомневалась, что Владе интересно слушать про ее сестрицу. Ничего, Влада ей подсказывать не станет, пусть сама соображает, что и когда говорить. Если, конечно, хочет в дальнейшем работать с Владой.

– Вчера Неля звонила, – решилась Милада.

Влада откинулась на спинку стула, сплела пальцы за головой, качнулась.

– Сегодня утром опять звонила. Спрашивала, у кого могут быть ключи от их квартиры. То есть от квартиры Егора Максимовича, – поправилась Милада.

Значит, любовница съездила на съемное гнездышко и наверняка заметила, что планшета нет.

– А у кого могут быть ключи? – улыбнулась Влада.

– Понятия не имею. – Милада робко на нее посмотрела.

Правильно Влада себя с ней ведет, так и дальше надо.

– Вот и я понятия не имею, – пожала она плечами.

Больше говорить было не о чем. Секретарша бесшумно исчезла, Влада включила компьютер, со скукой на него посмотрела, отвернулась.

А ведь, пожалуй, мотив мог быть и у любовницы. Это Влада от страха быть брошенной считала, что Егор готов жениться на Неле. А на самом деле все могло быть совсем не так. На кой черт ему какая-то дура? Владу не стыдно показать друзьям. Владу никто и никогда не назовет простенькой.

И его «все будет хорошо» могло относиться не к тому, что он готов жениться, а к тому, что не бросит ребенка. Готов помочь деньгами.

Ребенка Егор действительно не бросил бы, Влада хорошо знала своего мужа. До такой подлости он бы точно не опустился.

Но Неля вряд ли мечтала быть матерью-одиночкой. Она мечтала выйти замуж, иначе не держала бы теперешнего жениха в качестве запасного варианта.

Потерпел бы Егор, чтобы его ребенок считал отцом другого мужика? Черт его знает, настолько хорошо Влада покойного мужа не изучила.

Зазвонил стационарный телефон на столе, Влада от неожиданности едва не подпрыгнула.

– Привет, – пробурчал Савельев. – Милада сказала, ты здесь. От меня что-нибудь нужно?

«Нужно, – зло подумала Влада. – Нужно заменить директора!»

Ей решительно не нравилось, что Костя разговаривает с ней, как с надоевшей наемной секретаршей, которую держат из жалости.

– Нет, Костя, спасибо, – тихо сказала Влада.

– Представляешь, мне сейчас Илья Мансуров звонил, – отчего-то смягчился Савельев. – Предлагает сотрудничать.

– Дозрел, значит, – усмехнулась Влада.

– Дозрел, – засмеялся Костя.

Наверняка Людкина работа. Натерпелась, бедная, пока без денег сидели, второго раза не допустит.

Влада достала косметичку, подкрасила губы. Помада была темновата для незагоревшего лица, ну и ладно.

Нужно обязательно поехать отдохнуть. Влада помедлила, захотелось прямо сейчас подыскать подходящий тур, но она решительно выключила компьютер. Это можно сделать и дома.

Дробышев проснулся рано с неприятным чувством, что что-то он делает не так. Что он делает не так, Дробышев не вспомнил, но раздражение осталось. Он полежал немного, боясь разбудить Таню, осторожно вылез из-под одеяла и, стараясь бесшумно закрывать двери, прошел в свою квартиру.

Собственное жилище показалось ему чужим и пустым, а сам он почувствовал себя временным постояльцем, непонятно зачем оказавшимся в случайной гостинице. Это было необъяснимо, потому что квартиру свою Дробышев любил. Не то чтобы он слишком о ней заботился и старался создать уют, просто дома в одиночестве он всегда чувствовал себя наиболее комфортно.

Теперь он больше никогда не будет чувствовать себя комфортно в одиночестве, для комфорта ему необходима женщина за стенкой.

Мама очень переживала, что он так долго не женится. Вообще-то, Дробышев допускал, что не женится никогда, потому что женщины, которые встречались ему после Влады, не то чтобы очень быстро ему надоедали, просто они не были частью его жизни. Весело проводить с ними время он любил, а в свою жизнь не пускал.

Только Таня непонятно как и непонятно когда оказалась частью его жизни. Самой главной частью.

Слава богу, что он вовремя это понял. А ведь мог и не понять.

Дробышев заварил чай в большую кружку и включил компьютер.

И опять ему показалось, что что-то он делает не так, упускает что-то очень важное. Он принялся внимательно смотреть на экран, с раздражением вспомнив, как Влада вчера морочила ему голову, утверждая, что комп сбоит.

С ее компьютером было все в полном порядке. Не в порядке было с Владой, которая смотрела на него с тоской и робкой надеждой. Дробышев тогда, просто чтобы отодвинуться от нее, взял валявшийся на столе листок – штраф за неправильную парковку. Бумагу Влада у него почти вырвала, как будто Дробышев был гаишником, от которого хотелось скрыть прошлые штрафы. Господи, какая дура, подумал он о бывшей невесте.

Сейчас ему хотелось проверить то, что нужно было проверить давно. На самом деле правильнее всего было ничего не проверять, а просто забыть о недавнем убийстве соседского племянника. Или не забывать, но спокойно и терпеливо ждать, когда полиция найдет убийцу. А даже если убийца не будет найден никогда, Дробышеву должно быть на это наплевать.

Но почему-то ему было не наплевать, хотя Таню он уверял в обратном. Его как будто что-то связало с убийством Егора, и отгадать загадку было совершенно необходимо для дальнейшей нормальной жизни.

Он открыл архив Максима Ильича и принялся искать в текстах фамилию журналиста Александра. В архиве фамилия журналиста ни разу не засветилась. Тогда Дробышев принялся искать информацию о журналисте в Интернете. Здесь информации было много.

Он посмотрел на часы, разбудил Таню, вернувшись в ее квартиру. Посидел с ней, пока она завтракала и торопливо собиралась на работу, и снова вернулся к компьютеру.

Ему самому тоже давно нужно было отправиться на работу, но он знал – он не сможет думать о работе, пока не разберется с журналистом.

Информации о журналисте обнаружилось множество, мужчина явно себя любил и всячески рекламировал. Дурак, решил бы Дробышев, если бы точно не знал, что журналист Александр далеко не глуп.

Дробышеву понадобилось несколько часов, чтобы понять мотивы непримиримой журналистской борьбы с коррупцией. Мотивы были просты – тесть журналиста оказался заместителем мэра-коррупционера.

Все просто, как химическая формула воды. Шел передел собственности.

Кстати, фамилия тестя в архиве Максима Кривицкого присутствовала. Тесть тоже не отличался кристальной честностью.

Дробышев позвонил Инне Ильиничне, попросил телефон Александра. Набрал журналиста, не слишком надеясь, что тот ответит, многие не отвечают на незнакомые вызовы, но Александр ответил и даже сразу вспомнил Дробышева.

Дробышев только начал говорить и едва упомянул фамилию жены Александра, как тот его действительно удивил – такого изысканного мата Дробышев не слышал давно.

Он торопливо оделся и, наконец, поехал на работу. День выдался суматошный, он не успел пообедать и, возвращаясь домой, мечтал о куске колбасы, как какой-нибудь бродячий пес.

Тани дома не оказалось. Он позвонил ей, послушал длинные гудки, потом женский голос объяснил, что абонент не отвечает. Как будто Дробышев сам этого не понял.

Он достал из холодильника колбасу, отрезал кусочек, положил в рот и нехотя сжевал. Аппетит пропал начисто. Он опять надел куртку и пошел к больнице, опасаясь случайно разойтись с Таней.

Попасть на территорию через проходную не попытался, протиснулся между прутьями забора. Опять позвонил Тане, и на этот раз она ответила:

– Я выхожу. Иди к нашему корпусу.

Она стояла на крыльце, вглядываясь в темноту, и, увидев его, начала спускаться. Дробышев прибавил шагу и обнял ее, стоявшую на ступеньке. Стоя на ступеньке, она была выше его, так обнимать ее было непривычно и почему-то весело. Хлопнула дверь, Дробышев опустил руки. Из корпуса вышла невысокая кругленькая старушка, заулыбалась Тане, с любопытством оглядела Дробышева.

Он не чувствовал никакой тревоги и, когда раздался выстрел, даже не сразу понял, что это за звук.

Тут же раздался второй выстрел. Дробышев толкнул Таню к стене, прижал к холодной мокрой плитке. Старушка всплеснула руками.

– Что это? – недовольно спросила Таня.

– Не знаю, – буркнул Дробышев.

На выстрелы никто не вышел. То ли никто не слышал, то ли всем наплевать, что стреляют в больничном дворе. Впрочем, Дробышев до конца не был уверен, что это выстрелы. Он бросился к дыре в заборе, рискуя поскользнуться на мокрой дорожке, выбрался на улицу.

Ничего подозрительно на улице не было. Никакая машина не сорвалась с места и с ревом не промчалась мимо, не слишком плотный поток машин спокойно плыл. Редкие прохожие равнодушно огибали Дробышева, остановившегося посреди тротуара.

Кое-кто на выстрелы все-таки вышел. Когда он вернулся к корпусу, рядом с Таней и старушкой топтался хмурый мужик. Охранник, понял Дробышев.

– Вызову наряд, – с сомнением решил охранник. – Не уходите пока.

Наряд пришлось ожидать недолго, минут десять. Двое мужчин в полицейской форме побродили по пятачку перед корпусом, с тоской оглядывая территорию.

– Хулиганы, наверное, – подсказал охранник.

Полицейские недовольно на него посмотрели, промолчали. Потом о чем-то поговорили.

Дробышев стоял, обняв Таню, и чувствовал, как она дрожит то ли от холода, то ли от усталости. Будь он уверен, что в него действительно сейчас стреляли, он бы заставил недовольных мужчин посерьезнее отнестись к своим служебным обязанностям, но он не был в этом уверен. Он не слышал звука выстрела со времен занятий на военной кафедре в институте.

Потом он не мог себе простить, что не понял настоящей реальной опасности, но тогда мечтал поскорее очутиться дома и только старался согреть Таню, обнимая покрепче.

2 апреля, суббота

Дробышев понимал – предположение, что звонок журналисту и последующие выстрелы связаны, дикое, нереальное, но отключиться от этой мысли не мог. Уговаривал себя, что либо вчера вообще были не выстрелы, либо действительно хулиганство. На свете много сумасшедших. Кстати, пускать петарды в больничном дворе – тоже хулиганство.

Александру Журавлеву нет никакого смысла стрелять в Дробышева. Если кто-то захочет добавить журналисту бессонных ночей, найдет информацию покруче.

Но кое-что проверить хотелось.

Таня сидела с ноутбуком в кресле, подмяв под себя ноги. Дробышев к этой ее позе уже привык, но все равно удивлялся, он бы не просидел, скрючившись, и пяти минут. Он подошел, заглянул в ноутбук – Таня читала что-то по медицине.

– Я хочу позвонить Владе, – чмокнув Таню в макушку, сказал он.

Она замерла. Только что смотрела на него с такой робкой нежностью, что ему становилось не по себе. Не то чтобы он не хотел этой нежности, нет, он больше всего боялся, что она перестанет так на него смотреть. Просто от этого ее взгляда Дробышеву казалось, что нужно сейчас же, немедленно, что-то сделать, чтобы не потерять, сохранить то, что так прочно и сразу их связало.

– Звони. – Она пожала плечами, отвернулась.

Если бы он был хоть немного повнимательнее, то заметил, что она сразу от него отдалилась. Как будто он снова стал полузнакомым соседом. Но Дробышев настолько внимательным не был, а мысль, что Таня его ревнует, просто не приходила ему в голову.

В тот момент он даже не поверил бы, что она может его ревновать. Она должна знать, обязана знать, что ни одна женщина до нее не была частью его самого, а она стала.

Дробышев сходил в прихожую за телефоном, достал его из кармана куртки, сел в кресло напротив Тани, ткнул в сенсорный экран.

– Привет, – заговорил он, когда Влада ответила. – Ты не знаешь, Егор встречался с журналистом Александром Журавлевым?

– Ну… Был у него такой знакомый. А что?

– Да так. А не знаешь, когда они в последний раз встречались?

Влада задумалась, он слышал, как она дышит в трубку.

– Прошлым летом встречались точно. Журавлев хотел портрет жены заказать, и Егор его с художником познакомил. Художник тогда уезжал за границу и портрет написал совсем недавно. Когда вернулся.

– Кто этот художник? – быстро спросил Дробышев.

– Вадим Бойко. А зачем тебе?

– Я тоже хочу заказать портрет жены, – решил Дробышев.

– Вадим, – Влада помедлила, – дорогой художник.

– Ничего, – уперся Дробышев и улыбнулся Тане. – Я заплачу. Кстати, как портрет журавлевской жены получился? Ты его видела?

– Видела. Неплохой портрет. Вадим очень хороший художник.

– Значит, вы встречались с Журавлевыми и после прошлого лета. Не мог же твой Вадим написать портрет за три дня. Или мог?

– Я не знаю, сколько он писал, – в голосе Влады послышалось раздражение. Правда, раздражение сразу исчезло, бывшая невеста умела держать себя в руках. – Я видела портрет в конце февраля.

– То есть вы виделись с Журавлевыми пару месяцев назад?

– Мы виделись с Журавлевыми прошлым летом, – раздражение проступило снова и снова исчезло. – Ходили в ресторан. А месяц назад я приезжала к его жене специально посмотреть на портрет. Одна приезжала, без Егора. И Сашки в тот момент дома не было. Журавлевы за городом живут, у них шикарный дом. Степа, зачем тебе это?

– Так. Потом расскажу. Позвони художнику. Мы с ним встретимся в любое время, когда скажет.

Дробышев положил телефон рядом с собой, потянулся.

– У тебя есть жена? – улыбнулась Таня. Она оттаяла, когда он упомянул про портрет жены.

– Есть, – кивнул он. – Ты.

Если бы не Влада, на свете не было бы женщины счастливее Тани.

– Степа, зачем тебе все это? – Таня положила ноутбук на пол, подняла глаза на Дробышева.

– Хочу заказать твой портрет, – засмеялся он.

– Степа, я серьезно!

– Я тоже серьезно.

– Степа!

– Я вчера звонил Журавлеву, – признался Дробышев. – Журналисту. Посидел в Интернете и нашел, что его тестю очень выгодно, что мэра посадили. Тесть теперь приберет его бизнес.

– Ну и что? – пожала плечами Таня. – Ты думал, у журналиста внезапно прорезалась жажда справедливости? Ты же сам говорил, что такие публикации внезапно не появляются.

– Говорил, – подтвердил он. – Короче, я ему вчера позвонил, и он меня послал.

– Ну и правильно сделал, – засмеялась Таня. – Я тоже не люблю, когда лезут в мои дела.

Про то, что после разговора раздались выстрелы в больничном дворе, Дробышев напоминать не стал. И пугать не хотел, и сам сомневался в логической связи.

Таня опять смотрела на него с преданностью и нежностью, и ему опять стало тревожно.

Телефон зазвонил у него под ногой. Дробышев нашарил аппарат, поднес к уху.

– Послушай, – сказала Влада. – Ты бы сначала посмотрел работы Вадима. У него есть сайт.

– Я доверяю твоему вкусу. – Смотреть какие-то картины Дробышеву не хотелось.

– Ты-то, может, и доверяешь. Только Вадику не понравится, что ты его работ не видел. Я точно знаю, что Журавлевы ездили к нему в студию перед тем, как он согласился работать. – Влада подумала и предложила: – Хочешь, съездим к Журавлевым? Я могу с ними договориться. Посмотришь портрет.

Ему ехать было нельзя. Матерную тираду он помнил от слова до слова.

– Ладно, я подумаю, – решил Дробышев. – Журавлевым не звони пока.

– Что там? – спросила Таня, едва он сунул телефон опять себе под ногу.

– Художник любит, чтобы с его работами были знакомы. Влада предлагает поехать к Журавлевым.

– Я съезжу! – загорелась Таня.

– Нет!

– Почему? – она внимательно на него посмотрела.

– Нет! – повторил Дробышев.

Она поднялась, подошла к его креслу. Он притянул ее к себе, посадил на колени.

У них впереди вся жизнь. Он будет держать ее на коленях, а она смотреть на него с нежностью.

– Степа, я хочу съездить, – прошептала Таня ему в ухо. – Я никогда не видела портретов, только в Третьяковке.

Он не ответил, покачал головой – нет.

Она отодвинулась, посмотрела ему в глаза, мгновенно посерьезнела.

– Вчера стреляли в тебя?

– Нет, – быстро сказал Дробышев. – Не думаю. То есть уверен, что не в меня. То, что знаю я, может узнать пол-Москвы, всех не перестреляешь. Но тебя все равно не пущу.

Она высвободилась из его рук, встала, подошла к окну, зачем-то посмотрела вниз.

– Степа, я поеду! Позвони Владе, пусть договаривается. Мне это ничем не грозит.

– Тань, ну незачем в меня стрелять, – поморщился он.

– Я тоже так думаю. – Она отвернулась от окна, прислонилась к подоконнику. – Тем более что парни из полиции уверены – хулиганство. Звони, пусть Влада договаривается. Я хочу иметь портрет. А еще я хочу жить спокойно и не думать, что кто-то мог в тебя стрелять.

Поездка к журналисту едва ли могла освободить ее от тревожных мыслей, но он видел, Таня не отступится.

Дробышев нехотя согласился. Он не знал, что убийство всегда порождает волну опасности, приближаться к которой нельзя. От этой волны нужно стараться убежать.

Влада перезвонила почти сразу, жена журналиста не возражала показать портрет. Через час Влада подъехала к подъезду, Таня и Степан спустились, сели к Владе в машину.

Пробок не было совсем, только несколько раз ненадолго задержались у светофоров.

За городом снег еще лежал, но уже не сплошной, черные проталины расползались по нему, поглощая остатки надоевшей зимы.

День выдался солнечный, по-настоящему весенний. Таня достала темные очки, принялась разглядывать серую прозрачную лесополосу вдоль трассы.

Когда был жив папа, они ездили на дачу зимой и летом. Летом сам бог велел, а зимой папа любил кататься на лыжах, и Таня увязывалась вместе с ним. Еще на дачу ездили осенью, ходили за грибами, потом жарили их с картошкой. Более вкусной еды Таня не пробовала.

Ранней весной на дачу не ездили никогда, весеннюю распутицу родители считали непреодолимой и сил на нее не тратили. Наверное, зря. Тане захотелось надеть резиновые сапоги и пройтись по просыпающемуся лесу.

Когда папы не стало, Таня с мамой однажды провели на даче мамин летний отпуск. Хорошего отдыха не получилось. Ужас и тоска, отступившие за полгода, прошедшие после папиной смерти в Москве, вернулись снова. Мама заплатила парням-таджикам, они выкосили участок, Таня валялась в гамаке, листала старые журналы и книги и мечтала, чтобы отпуск поскорее закончился.

– Степ, помнишь, мы ездили сюда на шашлыки? – Влада посмотрела на сидевшего рядом с Таней Степана в зеркало.

– Нет.

– Ездили, – засмеялась Влада, показала на лес справа. – Ты еще скучал все время, когда все веселились.

Таня старалась не обращать внимания на их воспоминания. Они встречались когда-то, в этих воспоминаниях нет ничего особенного.

– Останови здесь, – попросил Степан, кивнув на придорожное кафе.

– Зачем? – удивилась Влада, но машину остановила.

– Я к журналисту не пойду. – Степан вылез из машины, улыбнулся обеим девушкам, захлопнул дверцу.

– Он успел поругаться с журналистом? – догадалась Влада, ласково посмотрев на Таню в зеркало.

– Да, – заставила себя улыбнуться Таня.

– Это с ним бывает.

Влада посмотрела на навигатор, задумалась, сбавила скорость.

– У Степы нелегкий характер. Он плохо сходится с людьми.

Таня промолчала. Машина свернула направо, голый лес приблизился.

– Вот вы легко знакомитесь.

– Да нет, – не согласилась Таня. – Скорее наоборот.

– С моей соседкой сразу разговорились.

– Это случайно вышло. Ей нездоровилось, а я все-таки врач, заметила.

– Что с ней? – равнодушно спросила Влада.

– Надо разбираться. Я посоветовала ей сходить к врачу. Это приходящая няня, – уточнила Таня.

– Да? А я не знала. Она здоровается, я отвечаю.

– Сейчас мало кто знает своих соседей.

– Это точно. – Влада помолчала. – Не думала, что эта… няня хоть что-то обо мне знает.

– Да она, наверное, и не знает. – Таня чуть не ляпнула, что едва ли Влада очень интересна няне. – Просто у вас общая уборщица. Слухи об убийстве разносятся.

Влада нахмурилась, сжала губы.

– Простите, – опомнилась Таня.

– И что она знает про убийство?

– Ничего, я думаю. Просто она видела вас в тот вечер. И вас, и вашего мужа.

Появились дома, в основном новые, в два-три этажа. По-хорошему, дачный домик давно нужно было снести и построить новый. Но почему-то именно дача казалась Тане по-прежнему папиной территорией, и представлять там другого мужчину, даже такого замечательного, как отчим, было неприятно.

Влада остановила машину у высокого сплошного забора, нажала кнопку звонка у калитки.

– Ее зовут Дана, – тихо сказала Тане.

Замок негромко щелкнул, Влада толкнула калитку.

Хозяйка ждала их на крыльце, кутаясь в пушистую шубку неизвестного Тане меха. Кутаться в шубку в десять градусов тепла было странно, но хозяйке шло. Дана была высокой и стройной, не ниже Влады. Улыбалась гостьям ласково и рассеянно, как будто не вполне понимала, кто они такие и почему перед ней оказались.

Красивой Дану назвать было трудно, но и некрасивой невозможно. Немного неправильное лицо с небольшими глазками окаймляла копна мелких кудряшек. Прическа, которую Таня сочла бы молодежной, женщине шла и неуместной не выглядела. Работал отличный парикмахер.

– Владочка, соболезную, – мягко кивнула Дана.

Подруги обнялись, поцеловались.

Дом перед Таней производил впечатление. Она не спросила у Влады, сколько у Журавлевых детей и есть ли вообще, но даже если детей у них дюжина, потеряться в такой громадине им ничего не стоит.

Бедность – это болезнь, утверждала по радио какая-то дама-психолог. Таня включала радио, когда гладила белье. Таня точно больна бедностью, потому что трехэтажный дом размером с неплохой музей ей совершенно не нужен.

– Это моя подруга, – проговорила Влада, кивнув на Таню. – Покажи нам портрет, который Вадик рисовал. Танин друг хочет заказать такой же.

– Конечно, – улыбнулась Дана, быстро оглядев Таню с головы до ног. – Заходите.

Внутри дом выглядел еще более впечатляющим. Мебель явно сделана на заказ под старину, картины на стенах написаны не уличными художниками. Таня точно не смогла бы здесь жить, нельзя же жить в музее.

– Вы, наверное, устали с дороги, – забеспокоилась Дана.

Откуда-то появилась худенькая женщина-азиатка, остановилась, глядя на хозяйку.

– Мы не устали, – засмеялась Влада.

Женщина мгновенно исчезла. Казалось, Дана домработницу даже не заметила.

– Саша уже уехал, – пожаловалась хозяйка. – Он ужасно много работает. Я так за него волнуюсь.

– А что ты волнуешься? – не поняла Влада. – Это хорошо, когда мужик много работает.

– Он очень устает и почти не отдыхает. Он совершенно не отдыхает, ему некогда заняться здоровьем.

– Таня врач. Если есть проблемы со здоровьем, она поможет. Да, Таня?

– Конечно, – улыбнулась Таня.

Дана посмотрела на нее с ленивым любопытством.

– Вы?..

– Я кардиолог.

Хозяйка опять внимательно оглядела Таню, не заинтересовалась, рассеянно кивнула. Проблем с докторами у Даны явно не было.

Подруги переговаривались, а Тане хотелось поскорее отсюда исчезнуть.

Наконец, хозяйка подвела их к рисунку в темной рамке. Таня ожидала совсем другого, ей представлялось нечто вроде парадного портрета члена царствующей семьи, а в рамке Дана сидела среди густой листвы в образе не то нимфы, не то ведьмы. Художник Вадик был явно талантлив, Дана смотрела перед собой с детским восторгом и с железной твердостью одновременно. Пожалуй, характер хозяйки был передан точно. Таня охарактеризовала бы новую знакомую именно так.

– Здорово? – повернулась к Тане Влада.

– Потрясающе! – искренне сказала Таня.

Хозяйка удовлетворенно и снисходительно улыбнулась. На картине она была настоящей красавицей.

Влада еще поболтала с подругой, Таня терпеливо ждала. На нее хозяйка внимания практически не обращала, как на домработницу-азиатку.

Наконец, Влада начала прощаться.

– Ой! – вспомнила Дана. – Мне тоже нужно в Москву. Не представляю, кто меня отвезет. Саши нет…

– А сама? – укоризненно спросила Влада.

– Что ты! Я не вожу машину, ты же знаешь. У меня такая плохая реакция. Из-за этого вечные проблемы. За городом жить, конечно, хорошо, но добираться… Одни проблемы!

– Давай мы тебя отвезем.

Вообще-то совсем рядом была железнодорожная станция, Таня видела, когда они со Степаном смотрели карту перед поездкой. Но этот вариант хозяйка, конечно, не рассматривала.

– Нет. – Дана поколебалась и решила отказаться. – Мне долго собираться, а торопиться я не люблю. Придумаю что-нибудь.

В том, что Дана что-нибудь придумает, Таня не сомневалась.

– Ну как она тебе? – засмеялась Влада, когда они сели в машину.

Таня улыбнулась, пожала плечами.

– Артистка та еще! – Влада медленно выехала на дорогу. – Косит под дурочку, а на самом деле покажи ей палец, отхватит руку. И не подавится.

– Откуда ты их знаешь? – поинтересовалась Таня.

– Друзья Егора. – Влада притормозила у поворота на трассу, влилась в поток. – А на похороны, между прочим, не пришли. Даже не позвонили.

Тоскующего Степана они застали за кружкой пива. Зал ресторанчика был почти пуст, только два усталых мужика ели борщ, тихо переговариваясь. Видимо, водители фуры, огромная фура стояла прямо у дверей.

Тане тоже захотелось борща или чего-нибудь еще. Не потому, что она проголодалась, а просто захотелось посидеть в этом неказистом ресторане, посмотреть на дорогу за окном, на проезжающие машины и людей вдоль обочины.

Но Степан, увидев их, быстро поднялся, и они поехали в Москву.

3 апреля, воскресенье

Еще никто, кроме убийцы, не понял, что ошибка его была роковой. Время ожидания кончилось.

В прошлый раз ненависть вытесняла страх, сейчас страх, несмотря на все его усилия, подступал и медленно затмевал все остальное, и требовалось большое мужество, чтобы с ним справиться. Он не мог себе позволить потерять хладнокровие.

Он объяснял себе, что настоящих предпосылок для страха нет, но ему чудилось, что пространство вокруг него сжимается, и он уже не сможет выйти за пределы этого пространства, потому что там его поджидает неминуемая гибель.

Опасность для него существовала реальная, безо всяких фантастических придумок, но желание спрятаться в своем крохотном мирке было таким сильным, что преодолевалось с трудом.

Он понимал, что есть реальные люди, способные заметить его ошибку, и сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы дотянуться до этих людей.

Он и пытался дотянуться. Только у него не все получалось.

Утро началось со звонков. Сначала позвонила мама, потом свекровь. Свекрови должна была позвонить сама Влада, и Влада почувствовала себя виноватой. Расспросила о здоровье, произнесла еще несколько ничего не значащих фраз и с облегчением положила трубку. Почти сразу опять раздался звонок, на этот раз от сиделки.

– Извините, Галя, – посочувствовала Влада. – Свекровь отказалась. Я как раз собиралась вам звонить. Извините.

Уже положив трубку, подумала, что зря не сказала свекрови о сиделке. Она действительно отказалась бы, но Владину заботу оценила.

Впрочем, ей и раньше до свекрови не было особого дела, теперь тем более.

А потом позвонила Милада.

– Что случилось? – удивилась и добавила в голос тревоги Влада.

Даже Егору редко звонили с работы по выходным.

– Неля о вас расспрашивала, – доложила Милада.

– Да? И что ей так хочется узнать?

– Она спрашивала ваш телефон. Дать?

– Зачем?

– Она не говорит. Попросила телефон, а я не знаю, давать или нет.

– Дай, – решила Влада.

Забеспокоилась, значит. Обнаружила пропажу планшета и забеспокоилась. Ну что же, это хорошо.

Неля позвонила минут через десять. Она лепетала, объясняла, что работала с Егором, а потом сказала неожиданное:

– У меня банковская карта Егора Максимовича. Я хотела бы ее вам отдать.

– Карта? – действительно удивилась Влада. – Откуда?

– Егор Максимович мне ее дал, когда я готовила корпоратив.

Объяснение было заготовлено заранее и не выдерживало никакой критики. Неля давно не работает в фирме, сто раз могла вернуть карту.

Егор дал ей карту, когда узнал про ребенка, не иначе. Чтобы купила малышу приданое. Говорят, это плохая примета, покупать что-то до родов, но Егор едва ли о таком знал.

– Отдайте Миладе, – решила Влада. – Она мне передаст.

Неля часто задышала в трубку, решение ей не понравилось. Ей хотелось увидеть Владу, понять, грозит ли с ее стороны опасность. Отлично, пусть помучается.

– Извините, я недавно сняла с нее деньги. Но я потом вернула, вы не думайте.

– Ничего страшного, – успокоила Влада и едва не засмеялась. – Всего доброго.

Разговор заставил Владу задуматься. Она походила по квартире, сделала кофе, села с чашкой у окна. Девка правильно делает, что возвращает карту. Вступив в наследство, Влада получит доступ ко всем счетам Егора и наверняка заметит, что кто-то снимал деньги после его смерти. Карточки блокируют не сразу, тем более если это не государственный банк.

Мысль, которая раньше не приходила Владе в голову, заставила встревожиться. Если Влада расстроит намечавшееся Нелино замужество, не возьмется ли девка доказывать, что отец будущего ребенка – Егор. В юриспруденции Влада была не сильна, но вполне допускала, что доказать отцовство возможно. Если очень захотеть.

А тогда появляется новый наследник. Или не появляется? Проконсультироваться у юриста, что ли?

Черт с ней, с этой Нелей, решила Влада. В конце концов, заискивающий Нелин голос уже принес большое удовлетворение. Влада никогда и ни с кем не стала бы разговаривать так униженно.

Кофе остыл, Влада выплеснула остатки в раковину, поставила туда же чашку. Нужно позвонить уборщице, в квартире уже заметна пыль.

Влада еще послонялась по квартире и позвонила художнику Вадиму. Если Степе хочется иметь Танькин портрет, Влада мешать не станет. О ней никто не сможет сказать, что она поступает не по-христиански.

Поступать по-христиански было трудно, Влада казалась себе еще несчастнее, чем при Егоре с его Цыплятами.

Влада позвонила, когда Таня была у Инны Ильиничны. У соседки Таня торчала уже почти час, Дробышев не представлял, о чем можно столько времени разговаривать. Давление меряют три минуты, еще три минуты нужно, чтобы выписать лекарства.

Без Тани ему было скучно. Не то чтобы он постоянно с ней разговаривал, как сидел за компом при ней, так и продолжал сидеть без нее, а все равно было скучно.

– Да, Влада, – ответил он, радуясь, что можно хоть чем-то себя занять.

– Я договорилась с Вадимом, – сказала Влада. – Он будет ждать нас через два часа.

Дробышев собрался поторопить Таню, но тут зашуршал замок, и она, наконец, появилась.

– Как Инна? – поинтересовался он.

– Ничего. У нее хорошее сердце.

– Торопись, нас ждет художник.

– Влада звонила?

Таня подошла к нему, он обнял ее за ноги.

– Да.

– Степа, мы ничего не узнали про журналиста.

– К портрету это не имеет отношения.

Художник сделает Танин портрет, Дробышев повесит его на стену, и ему не будет одиноко, когда она торчит у соседки.

На встречу они едва не опоздали. Опаздывать Дробышев не любил и злился на себя за то, что плохо рассчитал время.

– Извините, – пробормотал он, подходя к столику, за которым Влада и высокий худощавый парень перебрасывались словами.

– Ничего, – улыбнулась Влада. – Мы сами только что пришли.

Художник тоже улыбнулся и сразу посерьезнел, в упор разглядывая Таню. Разглядывал пристально и долго, а потом кивнул – фейсконтроль Таня прошла успешно.

Дробышев облегченно выдохнул, что было странно, поскольку желание иметь Танин портрет все-таки не было для него жизненно важным.

Ниоткуда появившийся официант подал меню, все дружно заказали себе мясо.

Теперь художник поглядывал на Таню весело и с интересом, а на Дробышева просто весело, без интереса, и время от времени от всей души зевал.

– Не выспался? – спросила Влада.

– У меня сын маленький, – объяснил Вадим. – Второй месяц пошел.

– Поздравляю.

– Спасибо. Я забыл, когда спал.

– Ничего, это временно, – успокоила Влада.

– Приезжайте завтра в студию. – Вадим полез в карман, протянул Тане визитку с адресом и предупредил: – Одна приезжайте.

– Я работаю завтра, – огорчилась Таня. – Я всегда работаю в будни.

– Ничего, приезжайте вечером, – улыбнулся Вадим. – Я тоже работаю в будни. А еще в выходные работаю. До поздней ночи.

Художник доел мясо, подозвал официанта, попрощался.

– Он хороший парень, – сказала Влада.

– Да, – подтвердила Таня.

– А ты-то откуда знаешь? – ревниво спросил Дробышев. – Ты его сейчас впервые увидела.

– Так увидела же, – улыбнулась она.

Влада тоже поднялась, попрощалась.

За окном потемнело, от вчерашнего бьющего в глаза солнца осталось только воспоминание. Серые облака опустились до самой земли, прохожие старались загородиться от ветра.

Выходить на улицу не хотелось.

– Хочешь мороженого? – предложил Дробышев.

– Нет. – Таня поежилась. – Давай чаю. И пирожных каких-нибудь.

Ей тоже не хотелось отсюда уходить.

Дробышев подозвал пробегающего официанта, сделал заказ.

– Как тебе художник? – Таня посмотрела в окно, отвернулась.

Дробышев пожал плечами – мне до него дела нет.

– А мне он понравился. У Влады интересные знакомства.

– Это знакомства Егора. – Официант принес чай, Дробышев поблагодарил. – Вернее, его отца. Знаешь, раньше у Инны собирались забавные компании. Когда был жив Максим Ильич. Я, когда маленький был, любил эти посиделки. Инна моих родителей всегда приглашала, а я садился где-нибудь в уголочке и слушал.

– А где сейчас твои родители? – Таня попробовала пирожное – вкусно.

– В Италии. Папу пригласили лекции читать на три месяца. Мама очень переживает, что ее нет рядом с Инной. Дебаты у Инны велись интересные, о судьбе России. У нас на работе никому в голову не придет об этом говорить. У нас и телевизор-то никто не смотрит.

– У нас тоже, – согласилась Таня и всерьез заинтересовалась: – А что можно говорить о судьбе России?

– Ну… – она доела пирожное, Дробышев подвинул ей остатки своего. – Например, о том, как хорошо было при Николае и как плохо, что пришли кровавые большевики.

– Ты тоже так считаешь?

– Я считаю, что самый объективный и справедливый судья – история. В благополучной процветающей стране никакие уголовники никогда власть не захватят.

Дробышеву было хорошо разговаривать с ней ни о чем. Ему никогда не приходило в голову рассказывать о вечерах у соседки никому из своих знакомых дам.

– Егор тоже приходил слушать взрослых?

– Редко. Ему это было скучно.

– Он тебе нравился?

– Послушай, – Дробышев откинулся на стуле, хмуро на нее посмотрел. – Егор увел у меня невесту. Я не могу быть объективным.

Он не заметил, как Таня напряглась. Ему в голову не могло прийти, что он сказал сейчас что-то такое, чего не стоило говорить.

Егор действительно увел у него невесту. Другое дело, что сейчас до этой невесты ему дела нет. Но этого Дробышев не сказал, и так ясно.

– Я, когда маленькая была, очень хотела стать историком. – Таня постаралась погасить обиду. Собственно, никакой обиды и не должно быть, она же знала, что Степан когда-то любил Владу.

– А почему не стала? Потому что папа умер, и ты решила быть врачом? – догадался Дробышев.

– Нет. – Она покачала головой. – Мама считала, что профессия должна позволять себя содержать.

– Правильно считала, – одобрил он.

– Ну вот. С историческим образованием куда можно устроиться? Только в школу, если знакомств нет. А у нас нужных знакомств не было…

Пошел дождь, на улице прохожие доставали зонты.

Он мог не понять, как сильно Таня ему нужна, в который раз с тоской подумал Дробышев.

– Пойдем, – предложила она, посмотрев в окно. – Не сидеть же здесь до вечера.

Дождь разошелся, и до машины они бежали.

4 апреля, понедельник

Делать в фирме было нечего, но Влада поехала, дома-то тем более делать нечего.

В секретарской опять сидела одна Милада. Влада кивнула, вежливо улыбнулась, отперла кабинет.

Секретарша вошла следом, как к себе. Владе это не понравилось.

– Неля карточку просила передать.

Слава богу, сесть Милада не посмела, остановилась в дверях.

– Давай, – кивнула Влада, но руки не протянула, секретарша положила карточку на стол.

– Неля психует сильно, – не сразу заговорила Милада. – Она не говорит, но я вижу. И про вас все время расспрашивает…

– Послушай, – перебила Влада и поморщилась. – Какое мне дело до твоей сестры?

– Извините. – Девушка растерялась, замерла. Влада со скукой посмотрела в сторону.

По-хорошему, Миладу надо было уволить, она больше не нужна, но с этим Влада решила повременить. Обязательно нужен кто-то, кто станет рассказывать обо всем, что делается и говорится в фирме, а другой кандидатуры Влада на эту роль не видела. Если хочешь руководить коллективом, нужно знать все и обо всех, а коллективом Влада всерьез собиралась руководить. Не в плане собственно работы, конечно, с этим она не справится. А в плане простых человеческих отношений.

Пару лет назад они с Егором заехали к Инне, Влада уже не помнила, зачем. У тетки, как обычно, были гости, правда, немного, человек пять. Делать тетке нечего, вот и собирает людей вокруг себя. Ну и ладно, хочется ей посуду мыть, пусть моет.

Егору тетка, как обычно, обрадовалась, усадила за стол. Племяннику налила чаю, он был за рулем, а Владе вина.

Теткину подругу, как поняла Влада, уволили с работы. Подруга всхлипывала, жаловалась, что работа была для нее вторым домом.

– У нас такой хороший коллектив был, – говорила подруга, – мы были как одна семья.

Тогда один из гостей произнес фразу, которая заставила Владу задуматься.

– Нет института более несправедливого, чем семья, – заметил гость.

Все с ним заспорили, а Влада согласилась. Странно, что она сама не додумалась до такой простой и справедливой мысли. В любой семье есть любимчики. В любой семье кто-то пашет, а кто-то этим пользуется. Кто-то жертвует, а кто-то принимает жертвы.

Такова жизнь.

Влада вздохнула, протянула руку, взяла оставленную Миладой банковскую карту, повертела. Пин-код, вопреки дружным инструкциям банков, был написан прямо на карте. Банк был малоизвестный, Влада о таком даже не слышала.

Она быстро включила компьютер, нашла сайт банка, посмотрела, где установлены банкоматы. Один находился совсем недалеко от офиса.

Вероятность, что карта не заблокирована, была небольшой, но Влада решила проверить.

– Я еще вернусь, – сообщила она Миладе, запирая кабинет.

Когда-то, совсем давно, мама ругалась на своего начальника, что он, уходя, говорит, что не вернется, а потом появляется, когда женщины, естественно, разбредались по своим делам.

Влада никогда не станет так делать, она хочет репутацию справедливого руководителя.

Вчерашняя непогода рассеялась, сквозь небольшие облака пробивалось солнце. Влада медленно пошла по улице.

Две идущие навстречу молоденькие девчонки с завистью оглядели ее с ног до головы. Владе это понравилось, даже настроение улучшилось.

Банкомат стоял внутри торгового центра. Она прошла сквозь вертящиеся стеклянные двери, огляделась, не сразу заметила нужный железный ящик.

К ее удивлению, карточка оказалась не заблокированной. Влада проверила остаток счета, доступно было триста тысяч. Подумала и запросила мини-выписку.

Подошел какой-то дядька, задышал в спину, ожидая, когда она закончит. Влада с бумажной лентой в руках отошла в сторону, внимательно вгляделась в цифры.

Неля сняла двести тысяч за десять дней до смерти Егора. Через день после того, как Егора убили, сняла еще сто. А позавчера сто добавила на карточку. Побоялась, что Влада потребует свои деньги назад или, по крайней мере, попытается выяснить, кто распоряжается ее деньгами. Выяснить-то нетрудно, над всеми банкоматами висят видеокамеры, это даже дети знают.

Странно, но ненависть к любовнице Егора ослабла, почти исчезла. Владе стало противно и скучно даже думать об этой мерзавке.

Какая-то тетка с тележкой тащилась мимо, отходя от касс продуктового супермаркета, Влада посторонилась, брезгливо поморщилась.

На обратном пути солнце светило в глаза. Влада достала из сумки темные очки. Очки она купила в прошлом году в Испании, они с Егором провели там десять дней. Поездка Владе не понравилась. То есть не понравилась она Егору, смотреть достопримечательности и валяться на пляже мужу было скучно, никого из знакомых они не встретили, и Влада, как могла, все десять дней его развлекала. Ужас был, а не отдых.

Мимо с гулом ехали машины, звонок сотового Влада еле расслышала. Звонила давняя школьная подруга, Влада не разговаривала с ней около года.

– Егора убили, – остановившись около офисного шлагбаума, устало сказала Влада радостной подруге.

Подруга заахала, конечно, начала переживать, что Влада ей не позвонила. Потом начала предлагать помощь, как будто Владе кто-то мог помочь.

– Давай сходим куда-нибудь, – предложила подруга. – Одной сидеть нельзя, только хуже будет.

Как будто она знает, отчего Владе может быть хуже.

– Давай, – неожиданно согласилась Влада.

Подружка Владу не слишком интересовала, но все лучше, чем торчать в офисе.

Подниматься к себе в кабинет Влада не стала и, выезжая со стоянки, с усмешкой подумала, как вечером Милада будет бояться уйти домой. Влада же обещала вернуться.

С подружкой, как Влада и ожидала, оказалось скучно. Перебирали одноклассников, обсудили, кто женился, кто развелся. До одноклассников Владе дела было мало, зато пообедали отлично, ресторан Влада выбрала хороший.

Когда подъезжала к дому, совсем стемнело. Места у подъезда оказались заняты, пришлось оставить машину далеко, у соседнего дома.

Сворачивала во двор через пешеходную арку, чуть не упала – навстречу пробежали мальчишки лет тринадцати, она едва успела посторониться.

Почти сразу раздался грохот и смех, идиоты-подростки взрывали петарды, не иначе. Нужно позвонить участковому, пусть наведет порядок.

Через несколько шагов, у подъезда, Влада снова вздрогнула от шума петарды. Детские голоса продолжали доноситься со стороны улицы.

– Что за стрельба? – ошарашенно спросила пожилая соседка, выходя из подъезда.

Егор однажды помог донести соседке сумку, на мужа иногда находил альтруизм.

– Подростки хулиганят, – недовольно объяснила Влада.

– Подростки с оружием? – обомлела соседка.

– По-моему, это петарды. – Влада остановилась, соседка мешала ей пройти.

– А по-моему, похоже на выстрелы. – Тетка, наконец, посторонилась и решила: – Сейчас в полицию позвоню.

Отлично, пусть звонит. Владе только лучше, самой не заморачиваться.

Только войдя в квартиру, Влада подумала, что в их тихом дворе с огромной вероятностью стрелять могли в нее.

– Ты какая-то другая, Танечка, – внимательно глядя на Таню, заметила Ольга Петровна.

– В каком смысле? – не поняла Таня, отрываясь от писанины, которой занималась в ординаторской.

– Не знаю. – Ольга Петровна улыбнулась и виновато пожала плечами. – С больными по-другому разговариваешь. Ласково.

Таня улыбнулась в ответ, снова уткнулась в бумаги. Конечно, она другая, только не думала, что это заметно. С больными она и раньше разговаривала охотно и вежливо, а вот чувства, что она не одна в этом мире, у нее уже давно не было. Наверное, с тех пор, как не стало папы.

«Если бы не Влада…» – с тоской подумала Таня. Если бы не Влада, она бы чувствовала себя абсолютно счастливой и была бы уверена в завтрашнем дне. И знала бы точно, что Степан ее любит, хотя он об этом ей не сказал. С Владой счастье получалось неполным, ненастоящим, и Таня ничего не могла с этим поделать.

Вечером предстояло поехать к художнику в студию. Таня вышла с территории больницы, дошла до метро, жмурясь от заходящего солнца. Проехала несколько остановок, стоя в набитом вагоне.

– Я тебя оттуда заберу, – пообещал Степан. – Одна не уезжай.

Он звонил несколько раз, и каждый раз Таня замирала от счастья.

Художник Вадим, открыв дверь, заулыбался ей так, как будто всю жизнь мечтал ее увидеть. Самое забавное, что улыбка была искренней, и Таня заулыбалась в ответ.

– Привет, – сказал Вадим. – Сядь, я на тебя посмотрю.

Таня устроилась в старом кресле. Художник посерьезнел, принялся разглядывать ее, как какую-нибудь вещь. Потом принес фотоаппарат, дорогой, с большим объективом, принялся щелкать ее, заходя с разных сторон.

– Все, – наконец сказал он, убирая фотоаппарат. – Можешь отдохнуть.

Сам он отдыхать не стал, взял карандаш и принялся черкать на обычной принтерной бумаге, изредка поглядывая на Таню.

– Ты кто? – полюбопытствовал он и пояснил: – Работаешь кем?

– Врачом, – ответила Таня.

– Вот хорошо, – обрадовался Вадим. – У меня жена врач. А то приходят разные дамочки, нигде не работают, ничем не занимаются. И попробуй пойми, что они собой представляют.

– А зачем это понимать? – удивилась Таня.

– А как я их изображать буду? – усмехнулся Вадим, оторвавшись от бумаги на мольберте.

– По внешнему виду, – подсказала Таня.

– Для этого можно сфотографироваться, – буркнул художник. – А мне надо знать, что за человек передо мной.

– Мы ездили к Владиной подруге. – Таня села поудобнее, вытянула ноги. – К Дане Журавлевой. Мне очень понравилась ваша работа, очень.

– Вот ее как раз писать было трудно. Сидела и несла все время какую-то чушь. Жутко раздражала. Я пожалел, что с ней связался. Просто Егор просил, я его давно знаю, вот и согласился. – Вадим внимательно посмотрел на Таню, снова уткнулся в мольберт. – Убийцу нашли, не знаете? У Влады неудобно спрашивать. Мне жена велела не спрашивать, не расстраивать лишний раз.

– Не нашли, – сказала Таня. – Я соседка Егоровой тетки. Если бы были новости, она бы сказала. Не найдут, наверное.

– Не факт, – не согласился художник и отчего-то помрачнел. – Менты свое дело знают.

Зазвонил телефон у Тани в сумке, она покосилась на брошенную в прихожей у большого зеркала сумку.

– Ответь, – кивнул художник. – Я передохну пока.

Это опять был Степан, и опять Таня замерла от счастья.

– Тань, извини, я не смогу тебя забрать, – недовольно сказала трубка. – У Влады что-то случилось.

– Конечно, – стараясь не расплакаться, проговорила Таня. – Ты езжай. Я сама доберусь.

– Возьми такси. Не болтайся по темноте.

– Ладно.

Таня сунула телефон обратно в сумку. Ей захотелось сейчас же отсюда исчезнуть. Оказаться где-нибудь далеко, в другой стране, лечь спать и спать так долго, чтобы, проснувшись, забыть и Владу, и Степана.

– Что-нибудь случилось? – внимательно смотрел на нее Вадим.

– Нет, – покачала головой Таня. – У Влады что-то случилось.

– Когда Дана у меня была, Егор за ней пару раз заезжал. Я его тогда в последний раз видел.

– Они дружили? – машинально удивилась Таня. Ей больше не было дела ни до Даны, ни до портрета, ни до Егора.

– Наверное, – пожал плечами художник и спохватился: – Ты есть хочешь? Можно пиццу заказать. И я заодно с тобой поем.

– Спасибо, – отказалась Таня и попросила: – Извините, голова разболелась. Можно, я пойду?

– Иди, конечно, – удивился он. – Работа должна быть в радость, а мы с тобой оба работаем. Может, тебе таблетку дать? Аспирин? У меня есть.

Таня отказалась от аспирина. Аспирин ей не поможет.

Ясный день перешел в ясный вечер. Вернее, уже в ночь. Луна сияла ровным серпом, и даже видно было несколько звезд. Нужно обязательно поехать куда-нибудь на юг, на море. Сидеть по вечерам у снятого коттеджа, пить вино и смотреть на звезды. В прошлом году отчим уговаривал ее провести отпуск с ними, обещал любой курорт. Таня отказалась, поехала на теплоходе по Волге. Круиз ей понравился. Можно и в этом году купить путевку на теплоход. На июль, когда точно будет тепло.

До метро от студии Вадима было совсем близко. Таня спустилась вниз по эскалатору и поехала в другую от собственного дома сторону, к маме и отчиму.

Это не помогло. Атмосфера доброй заботы, установившаяся в новом мамином доме, на этот раз не вызвала у Тани желания здесь задержаться. Таня поужинала, отчим отвез ее домой.

Света в окнах Степана не было.

Таня приняла таблетку снотворного и легла в постель.

Чего-то он не замечает. Не видит чего-то ясного, что лежит на поверхности, билась в голове мучительная противная мысль.

– Степа, в меня стреляли, – тихо сказала Влада, позвонив вечером.

Дробышев как раз садился в машину и называл навигатору адрес художника.

– Полиция что говорит? – спросил он.

Первым чувством при этой новости была досада. Влада его задерживала, а он этого не любил.

– Я туда не звонила. С ними соседка разговаривала.

Пока она говорила, досада исчезла, сменилась стыдом и страхом. Он не любил Владу, от прежнего чувства ничего не осталось, но, если с ней что-то случится, он себе не простит.

– Я сейчас приеду, – решил Дробышев.

Он умел отключиться от посторонних мыслей и о Тане перестал думать сразу, как только предупредил, чтобы она его не ждала.

Что-то очевидное лежит на самом виду, а он не замечает.

Что они с Владой могли знать такого, что не дает кому-то покоя?

– Позвони соседке, – велел он, едва Влада открыла дверь. – Узнай, звонила ли она в полицию.

– У меня нет ее телефона, – растерялась Влада.

– Тогда сходи к ней!

Она вернулась через несколько минут. Дробышев ждал, усевшись на первый попавшийся диван.

– Это дети взрывали петарды, – сообщила Влада. – Наряд приезжал, они сказали, что это были петарды.

Петарды рядом с Владой и петарды рядом с ним?

На свете бывает все, но Дробышев не верил в такие совпадения. Сейчас не Новый год, когда стрельба слышится отовсюду.

– Степа, ты устал, наверное, – спохватилась Влада. – Я сейчас ужин приготовлю.

– Не надо.

Ему действительно расхотелось есть. Даже не верилось, что, выезжая со служебной стоянки, он мечтал об ужине.

– Напрягись и вспомни, с кем встречался Егор в последнее время. Вспомни, о чем он говорил. Вспоминай и рассказывай, даже если это ничего не значащие мелочи.

– Да ничего такого не было, – покачала головой Влада.

Она хотела сесть рядом с ним, но передумала, уселась в кресло напротив.

– Влада, вспомни!

Он безрезультатно бился с ней часа два.

– Ничего особенного не было, – утверждала Влада. – Ты думаешь, я сама не догадалась вспомнить все, что было перед его смертью?

Днем Егор был в фирме, по вечерам они ходили в какой-нибудь ресторан или сидели дома. Ему звонили, конечно, но ни один разговор не вывел его из себя, не сделал задумчивым или обеспокоенным.

Все было как всегда, только потом Егора застрелили.

Что-то ясное и простое лежит на поверхности, а он, Дробышев, этого не видит.

Домой он вернулся, когда в домах горели только редкие окна. Город казался вымершим, пешеходов на улицах почти не было. Он стоял на светофорах перед пустыми «зебрами».

Танины окна тоже не горели. Он отпер ее квартиру своими ключами, которые она дала ему несколько дней назад. Таня спала, уткнувшись лицом в подушку. Он не стал ее будить, отправился к себе домой и долго еще сидел за компьютером, сам не понимая, что выискивает в архиве Максима Ильича.

Того, что лежало на поверхности, Дробышев так и не заметил.

5 апреля, вторник

Таня вынырнула из тяжелого сна, полежала несколько минут, не открывая глаз, и только потом услышала, что в квартире кто-то есть.

– Проснулась? – Степан сел к ней на кровать, притянул к себе, улыбнулся. – Я вчера не стал тебя будить, очень ты сладко спала.

Зря он не стал ее будить, пожалела Таня. Не пришлось бы сейчас просыпаться с мерзким чувством, что он вполне мог остаться у Влады. У Влады большие неприятности, ей надо помогать.

– Во Владу стреляли вчера.

– Что?! – Таня выбралась из его рук, уставилась на него, смешно вытаращив глаза.

– Угу, – кивнул Степан. – Она шла домой, и раздались выстрелы. Соседка вызвала полицию, менты решили, что дети запускали петарды. Им неохота уголовное дело заводить.

– Так, может, это действительно петарды?

– Может, и петарды, – согласился он. – А может, и нет. Я не мог к ней не поехать.

Ревность прошла сразу. Стрельба в больничном дворе и стрельба во дворе у Влады… Или все-таки петарды? Два странных случая хулиганства?

– Степа, что ты будешь теперь делать? – У Тани тоскливо сжалось сердце.

Она не переживет, если с ним что-то случится. Только с ним она не одна, и она больше не хочет оставаться в одиночестве. Она и так слишком долго была одна.

Она была одна, и ей было холодно. И только с ним Таня отогревается.

– Буду пытаться выяснить, что происходит.

– Как? Как ты будешь это выяснять? – Таня поднялась, накинула халат, остановилась в дверях спальни.

– Еще не знаю. – Он задержал ее за руку, обнял.

Она клиническая дура, если продолжает не верить Степе. Он честный и порядочный человек, он не станет ее обманывать.

Впрочем, он в любом случае ее не обманывает, он же не клялся ей в верности.

Завтрак Степан соорудил сам, пожарил огромную яичницу, разделил пополам, по-братски.

– Ты знаешь, – Таня с удовольствием ела переперченную яичницу. Из его рук она могла бы есть и манную кашу, которую с детства ненавидела. – Егор несколько раз заезжал к Вадиму за Даной. Она позировала, а Егор ее забирал.

– Да? – Степан сразу посерьезнел, до этого смотрел на Таню с улыбкой, а теперь уставился мимо нее, в пространство. – Интересно…

Жаль, она не спросила вчера у Вадима, куда Егор и Дана направлялись после позирования. Вадим производит впечатление очень проницательного человека, мог по обрывкам разговоров понять, что связывает его гостей.

Таня с трудом дождалась вечера. Пожалуй, впервые в жизни она не могла отключиться от посторонних мыслей, осматривая больных. Встречаясь с Юрой в больничном коридоре, она рассеянно и спокойно ему улыбалась, как постороннему. Впрочем, он и был посторонним. Теперь она знала, что не посторонний – это только тот, с кем ты не одна.

Художник Вадим опять заулыбался ей в прихожей, и теперь Таня знала точно, что улыбается он искренне. А еще догадывалась, что Дане он так не улыбался. Чувство было недостойным и мелочным, но Таня с этим грехом бороться не стала.

– Вадим, ты не знаешь, – спросила она, когда Степан вот-вот должен был за ней подъехать, – куда Егор и Дана от тебя уезжали? Может, они что-нибудь про это говорили?

– Про один случай знаю. – Художник поднял голову от мольберта и пристально на нее посмотрел. – В последний раз они собирались в ресторан на Маяковке. Егор еще говорил, что там отлично кормят. Он в этот ресторан часто захаживал и даже мне несколько раз хвалил. Кстати, это было восемнадцатого февраля. Я это помню, потому что на следующий день к нам теща приехала.

Хорошо, что Степан позвонил снизу почти сразу, ей уже не сиделось на месте.

– Степа, – велела Таня даже прежде, чем он, как примерный муж, поцеловал ее в щечку. – Поедем в центр.

Степан ее рассказ выслушал скептически и скептически вздохнул, не верил в ее розыскные способности. Таня тоже не очень в них верила, но пренебрегать даже малейшей возможностью что-то выяснить было нельзя. Она не переживет, если с ним что-то случится.

Повезло, на парковке перед рестораном нашлось свободное место.

– Пойдем, – вздохнул Степан. Ему не хотелось в ресторан, он устал за день и мечтал поскорее попасть домой. Поужинать, а потом завалиться с книжкой, и чтобы Таня была под боком, и он бы изредка с ней переговаривался.

Таня отчего-то думала, что он обязательно поцелует ее перед тем, как выбраться из машины, но он не поцеловал.

Посетителей в зале было много, но им снова повезло. Стройная веселая девушка подвела их к уютному столику в углу. Таня подсунула под спину подушку, удобно уселась на мягком диванчике.

Подскочил парнишка-официант, заулыбался, положил меню.

– Одну минуту, – остановил его Степан, доставая телефон. Поводил пальцами по сенсорному экрану и подвинул телефон официанту. – Этот человек к вам часто заходил?

Официант наклонился над телефоном, распрямился, посмотрел на Степана и вежливо ответил:

– Возможно. Не помню.

В руках Степана мгновенно появилась купюра, он сунул ее в корочки меню.

Официант отошел, Таня принялась читать меню, чувствуя, что здорово проголодалась.

– Сколько ты ему дал? – прошептала она, не поднимая от меню глаз.

– Пять тысяч, – прошептал в ответ Степан.

Наверное, они здорово походили на шпионов.

– А этого достаточно?

– Черт его знает, – признался он в собственной несостоятельности.

Теперь ему не хотелось отсюда уходить, как еще несколько минут назад не хотелось сюда идти. Ему везде было с ней хорошо, но он еще не успел к этому привыкнуть.

– Откуда у тебя в телефоне фотография Егора?

– Побеспокоился на всякий случай. Пригодилось, как видишь.

Таня смотрела на него с восторгом. Ему очень хотелось перегнуться через стол и ее поцеловать, но целоваться при посторонних он не умел. Даже когда посторонним нет до него никакого дела.

Опять появился официант, разложил приборы, тихо сказал:

– Этот мужчина у нас часто бывает.

– Восемнадцатого февраля? – влезла Таня. – Он был здесь с девушкой восемнадцатого февраля?

– Не помню. Правда, не помню, – покачал головой парень, подумал и вздохнул. – У нас камера в углу.

Степан и Таня дружно посмотрели в угол потолка. Камера светилась красной точкой.

– Нам нужен вечер восемнадцатого февраля.

У Степана в руках опять появилась банкнота и сразу исчезла в кулаке официанта.

– Тебе бы фокусником работать, – похвалила Таня, когда официант отошел. – Или карточным шулером.

Степан не стал отвечать. Поднялся и, наплевав на окружающих, поцеловал ее.

Вечером восемнадцатого февраля в ресторане Егор и Дана встречались с мужчиной лет шестидесяти. Дробышев и Таня несколько раз просмотрели видеозапись, которую им передал парень-официант. Троицу было видно хорошо, Дробышев дал себе слово впредь в этот ресторан никогда не ходить, находиться прямо под всевидящим оком не было никакого желания.

На любовников Егор и Дана не походили, но это ни о чем не говорило. Едва ли они стали бы афишировать свои особые отношения на публике.

Троица не торопясь, явно с удовольствием обедала. Никаких бумаг никто никому не передавал, но Дробышев почему-то решил, что разговор идет деловой и собеседники расстались друг другом довольные.

Первым поднялся незнакомый мужчина. Егор подозвал официанта, расплатился. Потом Дана допила чай, и пара с экрана исчезла.

– Сделай чайку, – попросил Дробышев Таню. Запись они изучали в его квартире.

Таня послушно поднялась, через несколько минут принесла большую чашку, каким-то чудом угадав, что чай он пьет именно из этой чашки. И чай она заварила именно так, как он любит. Дробышев поймал ее за руку, поцеловал пальцы.

Он мог не прийти к ней и не сказать, что она одна ему нужна, и это было бы ужасно.

– Съезжу к Владе, – решил Дробышев. – Я быстро.

– Хочешь показать ей этого мужика? – Таня сразу сжалась, погасла, перестала смотреть на него с нежностью, с той самой нежностью, с которой никто никогда на него не смотрел, но Дробышев этого, как обычно, не заметил.

– Да.

– Можно послать по почте.

– Нет, – уперся Степан. – Съезжу.

Он допил чай, поднялся, потрепал ее по волосам.

– Я быстро.

– Возьми меня, – попросила Таня.

Она ведет себя ужасно. Она ведет себя как ревнивая жена, боящаяся отпустить мужа на десять минут и портящая жизнь и себе, и ему.

Она откинулась на спинку дивана, посмотрела на большую фотографию на стене.

На фотографии были родители Степана, молодые, веселые, где-то на берегу моря. Степан очень походил на отца, а на мать не походил совсем.

– Поехали, – недовольно согласился Дробышев.

При Тане Влада может не сказать того, что сказала бы ему наедине.

Нужно отказаться, понимала Таня. Нельзя держать его на привязи, это ненормально и отвратительно.

Она вскочила, бросилась в свою квартиру, переоделась.

– Влада, нужно поговорить, – говорил Степан в трубку, когда Таня вернулась. – Ты дома? Я сейчас приеду.

«Я приеду» кольнуло. Он не воспринимает их как одно целое. А ее портрет Степан заказал, просто чтобы подобраться к журналисту.

В машине она сидела молчаливая и грустная, но Дробышев и этого не заметил. Он был сосредоточен на разрозненных, не хотевших склеиваться фактах, он не видел чего-то очевидного, и ему было не до Тани. Нет, не так. Она была рядом, он был за нее спокоен, и это давало ему возможность сосредоточиться на постороннем.

У подъезда Влады свободных мест не оказалось. Дробышев объехал квартал, втиснулся у другого конца дома. Пошел дождь. Доставать зонты было лень, и до подъезда они добежали.

– Я не знаю этого человека, – покачала головой Влада, рассматривая видео из ресторана. Подняла на Дробышева глаза. – Кто это?

– Я у тебя надеялся узнать.

Он опять сказал «я», как будто Тани здесь не было. Ей кажется, что они вместе, а на самом деле ему хорошо одному.

– Я его не знаю, – покачала головой Влада. – Откуда это у вас?

Даже Влада понимает, что Таня тоже имеет отношение ко всему происходящему.

– Достал по своим каналам, – усмехнулся Степан.

Он быстро надел куртку, посмотрел сверху, как Таня зашнуровывает ботинки, и недовольно сказал:

– Подожду в машине. Жарко.

У Влады в квартире действительно было жарко, но не настолько же, чтобы не выдержать три минуты.

– Степа очень изменился, – улыбнулась Влада, когда Степан захлопнул за собой дверь. – Мы были такие юные, неопытные. Сейчас он совсем другой.

Таня, наконец, завязала шнурки, сняла с вешалки куртку.

Влада загадочно улыбнулась, посмотрела мимо Тани.

– Тебе будет с ним хорошо.

– В каком смысле? – Таня хотела спросить равнодушно, а получилось жалко.

– Во всех смыслах. – Влада опять улыбнулась и с усмешкой и жалостью посмотрела на Таню. – Степа успел набраться опыта во всех смыслах.

Таня тоже постаралась улыбнуться, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. У нее приступ стенокардии, ей срочно нужна медицинская помощь.

Сил выходить к Степану не было. Она немного постояла в подъезде, привалившись спиной к стене около лифта, пока где-то наверху не послышались шаги.

Степан и Влада любовники, это ясно. А она, Таня, в этой ситуации непонятно кто.

То есть понятно кто – еще одна любовница. Одинокая соседка, с которой можно провести время, когда Влады нет под рукой.

– Ты что так долго? – спросил Дробышев, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю.

Таня не ответила, устало откинулась на сиденье. Он сидел рядом, но она снова была одна.

– Степа, я устала и хочу спать, – заявила она, когда они поднимались на свой этаж.

– А ужинать?

– Я хочу спать.

Он притянул ее к себе, поцеловал в голову, улыбнулся.

– Спи.

Хотелось пить. Таня налила в чашку воды из чайника, сделала глоток, выплеснула остатки в раковину. Достала таблетку снотворного и запила ее прямо из носика чайника. В детстве мама ругала ее за эту привычку.

За стеной, в своей квартире, Дробышев включил компьютер, но тут же от него оторвался и, недоумевая, как не догадался сделать этого раньше, позвонил в дверь Инне Ильиничне.

– Степочка! – Соседка удивилась и обрадовалась, поцеловала его в лоб.

– От полиции никаких новостей?

– Нет, – покачала головой женщина, вздохнула.

Она держалась хорошо, но постарела еще больше. Нужно заходить к ней почаще, устыдился Дробышев.

– Посмотрите запись, – попросил он, доставая из кармана джинсов флешку.

– Что это?

– Встреча в ресторане. – Дробышев первым прошел в комнату, открыл ноутбук, подвинул Инне стул.

Соседка смотрела запись внимательно, сосредоточенно.

– Кто эта девушка? – спросила она, отворачиваясь от экрана и снимая очки.

– Девушка – жена журналиста Александра, – объяснил Дробышев. – Я хочу узнать, кто мужчина.

– Откуда у тебя эта запись? – Женщина опять надела очки, посмотрела в экран, потом на Дробышева.

– Сумел достать. – Ему не хотелось вдаваться в подробности. – Инна Ильинична, вы знаете этого мужчину? Я вам потом все расскажу, только скажите сейчас, вы его знаете?

– Степа, я жалею, что втянула тебя во все это. Брось, твое любопытство может оказаться очень опасным, – задумчиво покачала головой соседка.

– Это не любопытство, – не согласился Дробышев.

– А что это?

Он и сам не знал, что это. Просто ему не нравилось, когда рядом с ним раздаются выстрелы. И когда рядом с Владой раздаются выстрелы, ему не нравилось.

– Инна Ильинична, вы знаете этого человека?

– По-моему, я его встречала, – вздохнула женщина. – Не могу вспомнить.

– Позвоните, если вспомните, – попросил он.

– Степа!..

– Да, – вспомнил Дробышев. – Вам привет от родителей.

«Привет», когда она похоронила племянника, звучало нехорошо, но ничего лучше он придумать не смог.

Выйдя от одной соседки, он заглянул к другой. Таня спала. Ему очень хотелось ее разбудить, но он понимал, что Таня много работает и сильно устает. У них впереди целая жизнь, одна ночь ничего не решает. Дробышев вернулся к себе и лег спать.

6 апреля, среда

Мужчину с видео Влада не знала и никогда не видела, у нее была отличная память на лица. Но мужчина ее почти не волновал, мало ли с кем Егор встречался, он занимался бизнесом, знакомых у него было сотни.

Ее волновала Дана. Вот ведь стерва, даже не заикнулась, что видится с ее мужем! Что у них может быть общего? Егор в любой ситуации мгновенно просекал, чем ситуация может быть ему полезна. В прямом смысле полезна, в меркантильном. Он действительно был неплохим бизнесменом.

А Данка постоянно изображала из себя воздушную нимфу. Это всех других волновали деньги, а она жила на небесах и питалась амброзией. Правда, насколько Влада помнила, нимфы жили не на небесах, а где-то еще, но это неважно.

Что у Егора могло быть общего с Даной?

Они почти не обращали друг на друга внимания, когда попадали в одну тусовку. Или специально не обращали внимания?

Нет, не может быть, Влада заметила бы, если бы Егора с Даной связывали тесные отношения. Точно заметила бы.

Как ни странно, сейчас Владе было наплевать, спал ее муж с Даной или нет. Даже наоборот, захотелось подразнить подружку, намекнуть, что ей, Владе, кое-что известно, и этим кое-чем она готова поделиться с Сашкой.

Влада так и сделала бы, если бы все-таки не уверенность, что ничего у Егора с подругой не было. Егор предпочитал девиц попроще, вроде секретарш.

Плохо только то, что Степа мог подумать, что Егор ей изменял. А самое главное, докторша могла решить, что Егор изменял Владе с Даной. Ужасно неприятно.

Влада поэтому и поторопила события, намекнула, что Степа совсем недавно очень пылко проводил время с Владой. Она собиралась сделать это попозже, когда докторша Степе поднадоест. Но получилось хорошо, Танечку новость поразила. Владе даже жалко стало несчастную девку.

Надо было поехать к Дане и немедленно выяснить, какие дела у нее были с Егором, но Влада поступила по-другому. Отправилась в фирму и сунула запись с Егором, Даной и незнакомым мужиком Савельеву под нос.

– Это Перфильев Анатолий Борисович, – сразу сказал Костя и с удивлением посмотрел на Владу. – А девушку я не знаю.

– Девушку я знаю, – нахмурилась Влада. – Кто такой Перфильев?

Влада видела, Косте хотелось многое спросить, но не спросил. Все-таки помощник у Егора умница.

– У Перфильева производство под Москвой, – объяснил Костя. – Они делают промышленные контроллеры…

Дальше он заговорил об импортной элементной базе и еще каких-то глупостях, Влада пропускала ненужное мимо ушей. Но главное поняла, Егор и Анатолий Борисович Перфильев собирались выпускать совместную продукцию. Наш софт, их железо, объяснил Костя.

– Позвони Перфильеву, – попросила Влада. – Телефон его у тебя есть?

– Телефон есть, – недовольно признался Савельев. – Послушай, нам не стоит на него наседать. Ничего из этого не выйдет, только время потеряем. Он взял тайм-аут, пусть сам примет решение…

Он опять заговорил про элементную базу, Влада поморщилась.

– Позвони! – перебила она. – Мне просто нужно с ним поговорить.

Телефон абонента оказался выключенным.

Влада переписала номер, потом заглянула к Миладе, по-приятельски перекинулась парой слов. Про сестру Милада не упомянула, но Влада видела, секретарше очень хочется ей что-то сообщить. Что может сообщить ей Милада, Влада догадывалась, едва ли Неля успокоилась и перестала интересоваться, в чьих руках сейчас ее забавные фотки. Внезапно Владе стало противно и стыдно, что Милада знает, как она не смогла совладать с ненавистью и болью. Конечно, она думает на Владу, на кого же еще думать?

Влада была в шоке от смерти мужа, но все-таки поступок ее не красит. Любовница Егора принесла ей много горя, и порадоваться ее переживаниям сам бог велел, но лучше всегда вести себя достойно. То есть вести себя можно как угодно, только никто не должен об этом знать.

«Уволю, – окончательно решила Влада, улыбаясь секретарше. – А то будет еще про меня сплетни распространять. Через пару дней позвоню Косте и скажу, чтобы менял секретаря».

– Может быть, кофе сделать? – спохватилась Милада.

– Нет, – отказалась Влада.

Задерживаться в фирме не хотелось, Владе становилось скучно, едва она входила в офисное здание.

Телефон Перфильева оказался выключенным и через час, и через два. За это время Влада прочитала в Интернете про Перфильева все, что смогла найти. Нового не было ничего. Производство ее не интересовало, а про самого Анатолия Борисовича материала не нашлось.

Оставалось звонить Дане, но тут Владе повезло, подруга объявилась сама.

– Владочка, – жалобно пропела Дана. – Дорогая, можно я у тебя подожду машину? У меня сегодня был бассейн, и теперь меня некому отвезти домой. Водитель освободится только к трем, и мне совершенно некуда деться.

Подружка намекала, что Владе следовало бы за ней заехать, но Влада ей не обслуга. Пусть на метро разочек прокатится.

Как-то Влада спросила эту дуру, почему она не вызывает такси. Дана захлопала ресницами и от испуга чуть не заплакала. «Я не могу ехать с чужим человеком, – обиженно заявила Дана. – Откуда я знаю, кто он? Так можно и на маньяка нарваться».

– Приезжай, – сказала Влада. – Приезжай, жду. Я всегда рада тебя видеть, ты же знаешь.

Вообще-то, подружка могла бы и где-нибудь в кафе посидеть, подождать своего водителя, но сейчас гостья была кстати.

Дана появилась быстрее, чем Влада ожидала, минут через двадцать.

– Никак не могу привыкнуть, что Егора нет, – с любопытством оглядываясь, грустно заявила Дана.

– Я тем более не могу привыкнуть, – разозлилась Влада.

Она давно разлюбила Егора, но фальшивые соболезнования были отвратительны.

Предлагать чай Влада не стала, провела гостью в комнату.

– Я сама хотела тебе звонить, – призналась она, усаживаясь в кресло. – У Егора были дела с каким-то Перфильевым. Ты знаешь, кто это?

– Знаю, – удивленно вытаращила глаза Дана. – Конечно, знаю. Это мой дядя. Муж моей родной тети. А что?

– Я не могу ему дозвониться.

Дана странно посмотрела на Владу, перевела глаза на потолок, потом снова на Владу и вздохнула.

– Он попал в ДТП. Он погиб.

– Что?! – ахнула Влада. – Когда?

– В начале марта. – Дана сделала скорбное лицо.

У Влады перехватило дыхание. Она даже онемела на несколько минут.

Подружка не была титаном ума, но Влада никогда не считала ее слабоумной. Или, как теперь положено говорить, человеком с ограниченными возможностями.

– Послушай, – наконец заговорила Влада. – Ты сидишь в ресторане с двумя мужчинами, и мужчин убивают одного за другим. И ты живешь как ни в чем не бывало? Даночка, ты не боишься?

– Но… Дядя погиб в ДТП. Он не справился с управлением, машина выехала на встречку. Это ужасно, но это же не заказное убийство. Там было полно свидетелей.

– Ты притворяешься, что ли? – удивилась Влада. – Погиб твой дядя, погиб Егор, и это случайные совпадения? Даночка, включи мозги. Кстати, у Егора с Перфильевым были деловые переговоры, а ты что там делала?

– Я их познакомила.

Ясно, хотела получить свой процент от сделки.

– Дядя был другом Берегового. Береговой – это наш мэр, – наконец-то начала волноваться и попыталась рассуждать Дана. – Берегового недавно арестовали.

– Знаю, – перебила Влада. – Про мэра Берегового по всем каналам передавали.

Еще интереснее. Человек мэра, затеявший новый бизнес, погибает, мэра арестовывают. Обычно такое происходит ради очень больших денег, а по-настоящему больших денег у Егора не было. Они были у Перфильева?

Или ДТП все-таки было случайным?

Данин водитель освободился раньше, чем обещал, Влада даже огорчилась. Хорошо бы еще расспросить подружку.

– Не расстраивайся, – прощаясь, успокоила Влада насмерть перепуганную Дану. Ничего, пусть попереживает, ей полезно. – Ты же ни к каким сделкам отношения не имеешь.

Влада заперла за Даной дверь и позвонила Степе.

Голова после второй ночи со снотворным была тяжелой. Таня нехотя поднялась, выпила кофе и стала собираться на работу, боясь, что появится Степан. Видеть его сил не было.

Она и на работу отправилась на час раньше, чтобы с ним не встретиться. Ольги Петровны, конечно, еще не было, а Юра уже пришел. Таня слышала негромкий разговор из-за приоткрытой двери его кабинета.

Наверное, он ее заметил, потому что минут через десять появился в пустой, если не считать Тани, ординаторской.

– Мне плохо без тебя. – Он подошел совсем близко, тронул рукой волосы.

У него жена и дети, он не знает, что такое быть одному. Он не знает, как бывает по-настоящему плохо. Даже не догадывается.

– Юра, не вынуждай меня увольняться, – попросила Таня, мягко от него отодвигаясь.

– Мы с тобой теперь совсем чужие? – Он хотел снова тронуть ей за волосы, но только дернул рукой.

– Нет, – покачала она головой. – Мы никогда уже не будем чужими. Просто… Ты сам все знаешь…

Где-то хлопнула дверь, послышались женские голоса, стихли.

Он никогда не станет для нее чужим, даже через сорок лет. Что-то неясное, легкое все равно будет связывать ее с ним. Но Таня была совсем не уверена, что останется нечужой для Юры. По отделению ходили разные слухи, он работал здесь много лет, и за эти годы она не была у него единственной.

Пропущенный звонок подруги Иры Таня заметила случайно, уже вечером.

– Давай встретимся, – перезвонила ей Таня. – До того тошно, просто сил нет.

– Что-нибудь случилось? – всполошилась Ира.

– Потом!

Пожалуй, кроме мамы и отчима, за Таню искренне переживала только Ира.

Встретиться договорились в кафе. Таня едва успела сунуть телефон назад в сумку, как он зазвонил снова.

– Тань, я вечером заеду к Владе, – сказал Степан. – У нее какие-то новости.

– Конечно, – согласно кивнула Таня, как будто он мог ее видеть.

Она бы сказала ему, что между ними все кончено, но беда была в том, что между ними ничего не начиналось. Он не объяснялся ей в любви и не предлагал руку и сердце. Он ни в чем ее не обманул, ей не на что жаловаться.

А то, что ей показалось, что она с ним не одна, – ее проблемы.

Ира опоздала минут на десять, прибежала сияющая, поцеловала Таню и сразу сообщила:

– Я выхожу замуж.

– Нашла чем удивить, – засмеялась Таня.

С подругой ей всегда становилось легко, у Иры был замечательный характер. Она умела во всем найти светлые стороны и никогда не унывала, у Тани так не получалось.

– На этот раз все серьезно, – утыкаясь в меню, сообщила Ира.

– Само собой, – подтвердила Таня.

Подруга выходила замуж уже трижды и с каждым мужем ухитрялась прожить ровно год. За это время выяснялось, что мужья способны только красиво ухаживать, а от жены требуется быть при них одновременно мамкой и нянькой, чего Ира терпеть не могла. Нянчиться надо с детьми, а не со взрослыми мужиками, утверждала подруга. Таня была с ней согласна и не согласна. Даже самому сильному человеку иногда бывает нужна поддержка, спорила она с подругой. Вот именно что иногда, говорила Ира. Иногда, а не постоянно.

– Он американец, – подруга, наконец, изучила меню, сделала заказ.

– Вот черт, – расстроилась Таня. – Что я буду без тебя делать?..

– Он русский американец.

– Как это?

– Родители уехали, когда он еще маленький был. А сейчас он возглавляет в Москве российское отделение большой фирмы. Он уже пять лет в Москве и уезжать пока не собирается. Так что и я пока никуда не уеду, не переживай.

– Главное, чтобы он год в Москве продержался, – понадеялась Таня. – А потом, как показывает практика, может уезжать. Один.

– Не каркай! – засмеялась Ира. Улыбнулась каким-то своим мыслям и посерьезнела. – Как у тебя с Юрой?

– Никак, – ответила Таня. – Мы теперь друзья и коллеги.

Официант принес закуски, разлил вино, которое заказала Ира. Вино оказалось вкусным, подруга, в отличие от Тани, в винах разбиралась.

– Я не могу быть любовницей, – пожаловалась Таня. – Не могу, и все.

– Ну и правильно, – поддержала Ира, уминая салат.

Таня поковыряла свой салат, отодвинула, допила остатки вина в бокале и рассказала про соседа Степана, про убийство, про бывшую невесту Владу, которая оказалась не бывшей, а действующей любовницей.

– Тань, она могла специально так сказать, – имея в виду намек Влады на то, что связь со Степаном у нее и сейчас более чем дружеская, попыталась успокоить Ира. – Она могла специально соврать, чтобы тебя позлить.

– Она сказала это специально, чтобы меня позлить, – кивнула Таня. – Но это правда.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. А еще я знаю, что она меня ненавидит и хочет Степана заполучить назад. Целиком и полностью.

– За свое счастье надо бороться.

– Не хочу. Это не счастье, если его нужно силой удерживать. Всегда найдется кто-нибудь посильнее и отнимет.

От вина зашумело в голове. Таня повеселела, жизнь перестала казаться безнадежной.

Жила же она без Степана, и дальше проживет.

Выходя из такси, хотела не смотреть на окна соседа, но все-таки посмотрела – Степана дома не было.

Дома она умылась, приняла душ и сразу заснула безо всякого снотворного.

Разрозненные непонятные события начинали складываться в одно целое. Дробышеву это напомнило редеющий туман в лесу, который, отступая, обнажает дорогу. Самым правильным, конечно, было бы сообщить обо всем в полицию, но факты казались слишком зыбкими, надуманными. Проникновения в квартиру, которые то ли были, то ли нет, убийство, дорожная авария. Выстрелы, которые вроде бы и не выстрелы.

Если обо всем этом начнет рассказывать перепуганная женщина, наверное, полицейские внимательно ее выслушают. А ему, здоровому мужику, выступать в такой роли совсем не хотелось. Он не истеричная дамочка с манией преследования.

Когда он звонил Владе в дверь, она в очередной раз разговаривала по телефону с Даной.

– До этой дуры, наконец, дошло, – объяснила Влада, – что вокруг нее происходит что-то ужасное, и ее лично это тоже может коснуться. Она меня замучила. Звонит и звонит. Господи, ну как можно было не задуматься, если из троих, которые сидели за одним столом, двоих уже на свете нет!

Дробышев согласно хмыкнул, вешая куртку на вешалку.

– Ужинать будешь? – спросила Влада. – Я заказала пиццу, уже принесли.

– Давай, – согласился он.

Помимо пиццы Влада поставила на стол массу закусок, заказанных специально для него. Дробышев сегодня крутился с раннего утра, не успел пообедать и на еду накинулся жадно. Влада весело и понимающе улыбалась.

– Позвони Дане, – помешивая чай, решил он. – Попроси, чтобы она свела нас со своей тетей. Или еще с кем-нибудь из родственников. Нужно узнать поподробнее про эту аварию.

Влада кивнула.

Дробышев с удовольствием отпил чай, чай оказался отменный.

– Странно, – покачал он головой. – Допустим, Дана дурочка…

– Она не дурочка, – перебила Влада. – Она очень даже себе на уме.

– Неважно, – продолжал он рассуждать. – Но Журавлев точно не дурачок. Он просто не мог не связать убийство Егора и смерть дяди жены. А вел себя как будто ни о чем таком понятия не имеет.

– Верит в ДТП? – предположила Влада.

– Не смеши, – усмехнулся Дробышев. – У обычного человека возникнут вопросы, а уж у журналиста… Он всячески давал понять Инне, что с Егором его ничто не связывает. Так, шапочное знакомство.

– Они не были закадычными друзьями.

– Но и посторонними не были. Нет, Влада, Журавлев вел себя странно. Звони Дане, – поторопил он.

Влада не успела набрать номер, подруга позвонила сама. Влада показала Дробышеву имя «Дана» на сенсорном экране, усмехнулась. Дробышев тоже.

– Даночка, я хочу поговорить с твоей тетей, – попросила Влада.

Из трубки слышался женский голос. Дана частила, не давая Владе вставить слово. Дробышев пожалел бедную девушку.

Тетя совсем плоха после смерти мужа. Да она и не знает ничего. Зато Дане удалось узнать телефон свидетеля ДТП. Этот свидетель, кстати, и гаишников вызывал. Очень хороший парень, очень хороший. Тете помогал, когда та на место аварии приехала. Городок у них небольшой, авария произошла совсем рядом с тетиным домом.

Свидетелю Дробышев позвонил сам. Парень встретиться согласился, объяснил, где по утрам гуляет с собакой.

Ехать с Владой Дробышеву не хотелось, но она настояла. Имеет право, ее это все напрямую касается.

Она выглядела измотанной и несчастной, Дробышеву даже показалось, что она пытается сдержать слезы. Владе нелегко приходится, и держится она отлично. Просто когда-то она очень его обидела, и он относится к ней предвзято. Надев куртку, Дробышев ободряюще ее обнял и поцеловал в щеку. Как сестру, которой у него никогда не было.

Припарковаться ему удалось только у соседнего дома, и по дороге к собственному подъезду он впервые в этом году заметил пробивающуюся траву. Траву в свете уличного фонаря видно было плохо, но от блестевших тонких стебельков повеяло спокойной радостью. Дробышеву даже захотелось наклониться и потрогать крохотные листочки. Он этого не сделал, конечно.

Света в Таниных окнах не было. Он отпер ее квартиру своими ключами, включил свет в прихожей, тихо прошел в спальню.

Таня спала, из-под одеяла виднелись только волосы.

– Тань, – негромко позвал он, стоя в дверях. – Таня!

Она пошевелилась, села в кровати. Свет из прихожей сюда почти не доходил, и ему было плохо ее видно.

– Степа, – натягивая одеяло на грудь, спокойно сказала Таня. – Ты прости, я не готова к серьезным отношениям. И к несерьезным тоже не готова.

– Что? – не понял он. Действительно не понял. Он слишком по ней соскучился и слишком хотел ее видеть, и просто не мог поверить в то, что слышит.

– Оставь ключи на тумбочке.

– Тань, – на всякий случай спросил он. – Ты с ума сошла?

– Степа, я хочу спать. Мне завтра рано вставать и целый день работать.

– Тань, что случилось? – Он все еще не верил в то, что слышит. – Какая муха тебя укусила?

– Степа, я хочу спать!

Он разозлился сразу и очень сильно. Он считал, что Таня часть его самого, и верил ей, и даже мысли не допускал, что она может поступить с ним, как когда-то поступила Влада. Он думал, она единственная на свете, кто не может поступить, как Влада. Ему стало тяжело дышать и тяжело говорить. Дробышев молча повернулся, бросил ключи от ее квартиры на тумбочку и захлопнул дверь.

Он отпирал собственную дверь, когда в соседской негромко повернулся замок. Соседка Таня заперлась изнутри и теперь будет спать спокойно.

Раздевшись, он достал бутылку виски, повертел в руках и поставил обратно – завтра рано утром ему предстояло сесть за руль.

7 апреля, четверг

О новом убийстве еще никто, кроме самого убийцы, не знал.

Новое убийство далось ему легко, как и в первый раз. И снова, как и в первый раз, убийце казалось, что он не сделал ошибок. Только теперь он знал, что ошибка может всплыть не сразу, и боялся поверить в свою удачу.

От легкости второго убийства преследовавший его в последние дни кошмар закончился, ему больше не хотелось прятаться, и надоело одиночество. Он понимал, что это просто реакция сознания на затянувшийся стресс, и по-прежнему старался по возможности избегать людей, но делать этого ему уже не хотелось.

Ему хотелось начать новую жизнь.

Он ее заслужил.

Проснувшись утром, Дробышев не сразу вспомнил, что такое ужасное вчера произошло, отчего ему не хочется ни вставать, ни работать, ни жить. Все последнее время он постоянно думал о Тане, даже когда работал и полностью сосредотачивался на своей работе. Теперь ему не хотелось ни о чем думать.

Он считал, что и она о нем думает и что они все время вместе, даже когда их разделяет пространство. Оказалось, что это не так. Она все взвесила и решила, что он неподходящий вариант.

Дробышев заставил себя встать, поплелся в ванную, потом сварил кофе.

Даже Влада когда-то не нанесла ему такого сильного удара, как вчера Таня. Тогда ему было очень больно, но он был совсем молодым, и у него имелись силы боль пережить. Сейчас сил у Дробышева не осталось, как у древнего старика.

Наверное, что-то в его лице отсутствие сил выдавало, потому что Влада, когда он за ней заехал, с тревогой спросила:

– Степа, все в порядке? Ты не заболел?

– Не заболел, – буркнул Дробышев и велел: – Пристегнись.

Влада защелкнула ремень, он пропустил торопящуюся куда-то «Ауди», медленно поехал следом.

Много лет назад Влада была другой. Она бы обязательно его растормошила, заставила бы все рассказать, и его проблемы показались бы полной ерундой. Его теперешние проблемы точно были полной ерундой, на свете миллионы женщин, на Татьяне свет клином не сошелся.

– Степ, – покосилась на него Влада. – Правда ничего не случилось?

– Правда, – недовольно поморщился он.

Она отстала, принялась смотреть на дорогу. Трасса в направлении от Москвы была полупустой, навстречу шел плотный поток. Раньше Дробышев пожалел бы несчастных автомобилистов, вынужденных стоять в пробках даже по утрам, сейчас ему было жалко только одного автомобилиста – себя.

Под деревьями лесополосы продолжал лежать снег, а вдоль обочины уже зеленело. Уехать бы куда-нибудь подальше отсюда, в новую жизнь. В прошлом году ему предлагали длительную командировку в Австралию, а он отказался. Дурак.

Свидетель ДТП дорогу объяснил хорошо, и парня с собакой Дробышев вычислил сразу. Не заметить собаку было сложно, огромная овчарка носилась по большому пустырю, весело помахивая хвостом.

– Я боюсь, – вылезая из машины, поежилась Влада, посмотрев на собаку.

– Посиди в машине, – предложил он.

Парень их заметил, что-то сказал собаке, овчарка послушно уселась, приоткрыв пасть.

– Антон? – спросил Дробышев, приближаясь.

Свидетелю Антону было лет тридцать, он с любопытством оглядел Дробышева, потом быстро скользнул взглядом по Владе и широко улыбнулся.

Дробышев зачем-то соврал, что является погибшему в ДТП мужчине родственником. Свидетелю было наплевать, кем Дробышев является. О происшествии парень рассказывал охотно и весело, как будто эта история была забавным приключением.

– Все здесь и произошло, – объяснял парень, показывая в сторону шоссе. – Мы с Орланом гуляли. Не знаю, почему я на дорогу посмотрел. «Ауди» ехала километров сто тридцать, вильнула и сразу на встречку, а потом в столб. Хорошо еще, ни в кого не врезалась. Там навстречу «Киа» ехала, мы с тем водилой сразу подбежали, но ваш уже мертвый был…

Овчарке сидеть было скучно, она принялась жалобно поскуливать. Влада опасливо прижалась к руке Дробышева, он ободряюще погладил ей пальцы.

– Не бойтесь, – успокоил хозяин. – Это людей надо бояться, а собака просто так не бросается.

– Дождя в тот вечер не было? – спросил Дробышев.

– Нет, – дернул головой парень. – Нормальная была дорога. Похоже, вашему водителю плохо стало. Сердце, наверное. Я эту «Ауди» часто видел, хозяин всегда нормально ездил.

– Спиртным от него не пахло?

– Нет. А что, он пил? – весело заинтересовался свидетель.

– Нет, – сказал Дробышев. – Но все иногда случается.

Простившись со свидетелем, они медленно пошли к машине. Наверное, стоило перейти дорогу и рассмотреть полуповаленный погнутый столб дорожного освещения, но переходить дорогу Дробышеву не хотелось.

Трезвый человек, опытный водитель, переезжает встречную полосу и врезается в столб… Пожалуй, такое встречается не часто. Очень похоже, что водителю стало плохо.

Таня допускала, что Инну пытались отравить, но постоянные лекарства, которые соседка принимала, ослабили действие яда. Скорее всего, отравить пытались Егора, никто не знал, что он подарит бутылку тетке.

Вспоминать о Тане было противно. Он верил ей, когда она смотрела на него с нежностью. И жалел, что так долго не знал, как хорошо рядом с ней, и пугался, что мог еще долго этого не понимать.

Ему только казалось, что она смотрит на него с нежностью. На самом деле она просто оценивала, стоит ли тратить на него время.

– Ты пообедать не хочешь? – спросила Влада на обратном пути.

– Давай, – согласился Дробышев.

На самом деле ему срочно надо было ехать на работу, но думать о работе хотелось еще меньше, чем об убийствах.

Придорожный ресторан он едва не проехал. Влада, конечно, предполагала другое место для трапезы, но Дробышев решительно вылез из машины. Спутница помедлила, выбралась следом. Не стала возражать, видела, что сейчас лучше на него не давить. Зря он считал ее не очень умной.

И вообще, то, что когда-то их связывало, не могло исчезнуть бесследно, он напрасно пытался себе это внушить.

– Нужно выяснить, что Перфильев делал перед смертью, – жуя довольно вкусный шашлык, размышлял Дробышев. – Нужно узнать, откуда он ехал и с кем встречался. Позвони еще разок Дане, ладно?

Влада кивнула. Поковыряла салат из свежих овощей, отодвинула.

– Степа, ты чем-то расстроен?

Она заглянула ему в глаза. Он забыл, как она умеет пытливо на него смотреть.

– Нет.

Он ничем не расстроен. С какой стати ему расстраиваться? Баб, что ли, мало на свете?

– Степ, давай поедем ко мне, – предложила Влада, покосившись на остатки шашлыка. – Я тебя нормально покормлю.

– Мне на работу надо.

Высадив ее около дома и снова влившись в поток машин, Дробышев пожалел, что не остался с ней. Работа может подождать, а злость и тоску Влада точно помогла бы снять.

Ему пришлось остановить машину минут через двадцать. Он остановился, прижавшись к тротуару и недолго посидел, наклонившись к рулю. Ему стало страшно, что он действительно мог остаться у Влады, и тогда его жизнь кончилась бы. Этого он Тане объяснить бы не смог.

На работу Дробышев приехал злой, но совершенно успокоившийся. Он знал, что ему нужно делать.

Удивительно, но после ухода Степана Таня опять быстро заснула. А вот проснувшись в половине четвертого, заснуть уже не смогла. Не хотелось ничего, ни спать, ни вставать. И жить не хотелось.

Ольга Петровна заметила, когда в Таниной жизни появился Степан. Заметит ли она, что Степана больше нет, вяло подумала Таня, заставив себя встать, когда прозвенел будильник.

Ольга Петровна ничего не заметила, рассказывала про внуков, про дочь. И другие не заметили.

День тянулся нескончаемо долго, но все-таки кончился. Недаром какой-то древний мудрец уверял, что все когда-нибудь кончается.

Думать о предстоящем вечере не хотелось.

«Выпью снотворного и лягу спать», – обреченно решила Таня, поднимаясь в лифте на свой этаж.

Двери лифта поехали в стороны, и она остановилась, потому что пройти к ее квартире не было возможности. Около ее двери стоял стул, а на стуле сидел Степан с планшетом в руках.

Он посмотрел на нее снизу вверх, лениво поднялся, подошел и устало спросил:

– Как поработала?

– Нормально, – кивнула Таня.

Кажется, он хотел ее обнять, но передумал и предположил:

– Это все из-за Влады?

Таня вздохнула, по-старушечьи покивала головой, отвела глаза.

– У тебя с ней все продолжается.

– Нет, – зло ответил он.

– Степа, перестань! У тебя с ней…

– У меня с ней все кончилось еще до тебя!

Этажом ниже хлопнула дверь, послышались голоса.

Они оба напряженно замолчали. Зашумел лифт, голоса отдалились.

Степан хотел что-то сказать, но передумал, обнял ее наконец, и Таня поняла, что он устал и измучился. Ей стало жаль его и жаль себя, и она тихо заплакала, уткнувшись носом в его свитер.

Все остальное он говорил потом. Он говорил то, чего Таня так долго ждала, и недавняя ревность казалась ей глупой и совсем давней, ненастоящей.

– У меня с Владой ничего нет и никогда не будет, – говорил Степан, прижимая Таню к своему плечу. – И вообще, я не хочу больше о ней слышать.

– Но ты же занимаешься ее делами, – возразила Таня.

Лежать на его плече ей было неудобно. Она поерзала, переместилась головой на грудь. Подумала и, приподнявшись, посмотрела на него сверху.

– Больше не буду, – пообещал он и улыбнулся.

– Почему?

– Потому что твое спокойствие для меня дороже.

Теперь он знает, что она ревнивая дура. Ужас!

Таня снова легла и мрачно сказала:

– Нет уж. Помогай ей дальше. А то ее убьют, а я буду виновата.

– Не убьют.

– Степа, я хочу, чтобы ты продолжал заниматься ее делами. Я правда этого хочу. Она мне ужасно не нравится, но я точно знаю, что, если ты сейчас ее бросишь, мы оба с тобой будем виноваты. Это будет непорядочно, понимаешь? Ты ведь и сам лезешь в ее дела, потому что бросить Владу одну сейчас просто непорядочно. Правда?

– Не знаю, – честно сказал Дробышев. – Мне все время кажется, что меня дурачат. Только я не пойму, кто.

– Кто? – глупо спросила Таня.

– Да не понимаю я! И это мне не нравится.

Он нахмурился, и она снова легла ему на грудь.

– Тань, ты больше не дури, – попросил он. – А то я умру. От инфаркта.

– Инфаркта просто так не бывает, – улыбнулась она. – У тебя здоровое сердце и еще много лет впереди.

– У нас много лет впереди, – поправил он. – Без тебя мне ничего не нужно.

– Степа, – Таня помолчала и вздохнула. – Ты меня любишь?

Этого нельзя было спрашивать. Это совершенно неправильно. Нужно было ждать, когда он сам скажет. А теперь он будет думать, что она ему навязывается.

– Я без тебя жить не могу. – Дробышев покрепче ее прижал правой рукой. – Я вчера попробовал, и мне не понравилось.

Нужно было радоваться, но Таня отчего-то опять заплакала. До сегодняшнего вечера она не плакала очень давно и думала, что навсегда разучилась это делать.

Дана позвонила, когда Влада ненадолго задремала. Утренняя поездка утомила. Это плохо, это говорит об общей усталости. Раньше Влада ничего утомительного в поездке не нашла бы.

Нужно обязательно поехать отдохнуть, как только пройдут сорок дней.

Влада взяла трубку и постаралась говорить поласковее.

– Владочка, послушай, – чуть не плакала Дана. – Дядя умер от инфаркта. То есть умер он от травм, но перед этим у него случился инфаркт. Как ты думаешь, это ведь не могло быть убийством?

– Не могло, – согласилась Влада. – Не переживай, успокойся.

– Господи, да разве я волнуюсь за себя!

– А за кого? – действительно не поняла Влада. – За кого ты волнуешься?

– Ну конечно, за Сашу!

– Подожди, – продолжала не понимать Влада. – А он-то здесь при чем? Он тоже вел с Егором переговоры?

– Он без меня погибнет! – закричала Дана. – Он погибнет, если со мной что-то случится! Он не переживет!

В этом Влада сильно сомневалась. Конечно, внешне Журавлевы казались благополучной парой, но и они с Егором внешне казались благополучной парой, а на самом деле… Нет, не верила Влада в то, что Сашка Журавлев помрет от тоски у гроба жены, как преданная овчарка на могиле хозяина.

Еще меньше она верила в то, что Дана способна беспокоиться о ком-то, кроме себя.

– Слушай, а как Саша ко всему этому относится? – догадалась спросить Влада. – Он считает, что смерти твоего дяди и Егора связаны? Что он говорит?

– Он не знает!

– Дана, ты что? Чего он не знает? Он не знает, что у тебя дядя погиб и Егора убили?!

– Он не знает, что я познакомила Егора с дядей. Понимаешь, Саша так много работает, я стараюсь не загружать его лишними проблемами.

– Сейчас как раз тот случай, когда можно было бы и загрузить, – проворчала Влада.

– Так ты считаешь, что мне… угрожает опасность? – опять переполошилась подруга.

– Нет, я так не считаю, – успокоила Влада. – Но ты бы все-таки рассказала Саше. Он в таких делах побольше нашего с тобой понимает.

Упорство Даны не посвящать мужа Владу всерьез заинтересовало. Что-то здесь было непонятное, а Влада была любопытна.

– Кстати, – вспомнила она просьбу Степы. – Откуда ехал твой дядя перед аварией?

– Из Москвы, – удивилась Дана.

– Это я понимаю. Узнай, с кем он встречался. Какие дела у него были в Москве.

– Зачем?

– Дана, ну ты как маленькая! – разозлилась Влада. – Что-то его довело до инфаркта. Может быть, он узнал что-то неприятное.

– Ладно, – согласилась подруга. – Спрошу у тети.

Влада не была злой и мстительной не была, но перепуганная Дана откровенно развеселила. Подруга всегда старательно изображала светскую львицу, пусть поймет, что живет не на Олимпе.

Влада почувствовала, что проголодалась, подумала, не заказать ли еду домой, и решила спуститься в ресторан. Сидеть одной ей здорово надоело.

На девушку, одиноко топтавшуюся у угла дома, она не обратила никакого внимания. Она не сразу узнала ее, и когда девушка ее окликнула.

– Владислава! – девка стала прямо перед Владой, загораживая дорогу, и Влада брезгливо отшатнулась.

Она хотела и ждала этого, она мечтала, как Неля окажется перед ней, и Влада скажет ей все, что думает.

Сейчас ей было так противно, что захотелось убежать и спрятаться, закрывшись на все замки.

– Да? – удивленно спросила Влада.

Любовница Егора замялась, переступила ногами, закусила губу, боясь посмотреть на Владу.

– Слушаю вас, – поторопила Влада.

Пожалуй, сцена должна была доставить Владе удовольствие. Униженная поза Нели, и боязнь поднять глаза, и невозможность начать говорить должны были вызвать удовлетворение, а вызывали только брезгливость и все то же желание убежать.

– Я передала для вас карточку. Банковскую карту, – наконец выдавила девка.

– Да, – подтвердила Влада, с удивлением и скукой разглядывая Нелю.

Девка молчала и мялась. Надеялась мгновенно определить, Влада ли взяла фотки, и теперь не знает, что делать.

– Что-нибудь еще? – поторопила ее Влада.

Она могла торжествовать, девка теряется в догадках. От страха и злости и невозможности все разъяснить Неля выглядела жалкой и совершенно несчастной.

Отлично. Пусть всю оставшуюся жизнь живет с этим страхом. Пусть ломает голову, в чьих руках ее будущая семейная жизнь.

Влада пожала плечами и обошла отступившую Нелю. Желание убежать и спрятаться исчезло. Появилось ни с чем не сравнимое удовольствие вершить чужие судьбы.

Все-таки есть бог на свете. Влада фактически ничего не сделала, а уже отомстила сопернице. Будет настроение, еще что-нибудь придумает, не будет мерзавка жить спокойно!

Влада отлично поужинала, выпила бокал красного вина и, вернувшись домой, сразу заснула.

8 апреля, пятница

Разбудил Владу телефонный звонок. Спросонья она не сразу поняла, что звонит не городской, а сотовый, нашарила трубку, с удивлением увидев, что звонит Савельев.

– Владислава, – недовольно заговорила трубка. – Помнишь, я тебе говорил, что мы собирались объединяться с Перфильевым?

– Помню. – Влада откинулась на подушку, покосилась на часы – десятый час.

– Мне вчера по этому поводу звонили. Решение за тобой, но я считаю, что объединяться надо. – Савельев опять заговорил про софт и железо.

– Кто звонил? – резко поднялась Влада.

– Некто Журавлев. А что?

– Какой Журавлев? Его зовут Александр?

– Да, – озадаченно признал Костя. – А что тебя смущает?

– Послушай, Перфильев умер. Погиб в ДТП.

– Я знаю, Журавлев сказал.

– Костя, я давно знаю Журавлева, он журналист. Какое отношение он имеет к фирме Перфильева?

– Он один из бенефициаров. Один из наследников, – пояснил Савельев. – Мы собирались создавать общее предприятие. Обменялись кое-какими документами. Что-то не так?

– Все так. – Влада нашарила ногами тапочки, поднялась, зачем-то подошла к окну.

Ничего интересного за окном не было. Молодая мамаша катила по двору коляску, тряся как заведенная несчастного ребенка.

– Какой у Журавлева процент акций?

– Ну, этого я не знаю. Это информация закрытая. Но документы на право подписи я у него потребую, если ты об этом. Так как, будем объединяться?

– Будем, – согласилась Влада. – Только позови меня на переговоры.

– Ладно, – буркнул Савельев.

Влада бросила телефон на тумбочку, прошлепала на кухню, включила чайник.

Дана скрывает от мужа, что познакомила дядю с Егором. Тут все понятно, хочет подзаработать втайне от супруга. Получить на карманные расходы. На шпильки. А она знает, что Саше принадлежит часть дядиной фирмы?

Влада еле дождалась, когда часы покажут наконец десять. Звонить подруге раньше было верхом неприличия. Достойные люди по утрам спят, а в собственной достойности Дана не сомневалась.

Егор познакомил Владу с Журавлевыми, когда Влада и Егор даже не были женаты. Где-то за месяц до свадьбы.

Кажется, у Саши к Егору было какое-то дело. Влада тогда в дела будущего мужа не вникала, тогда ей казалось, что она вытянула счастливый билет, и она просто радовалась жизни. Пожалуй, только тогда по-настоящему и радовалась.

Саша тогда Владе сразу заулыбался, принялся поздравлять Егора, а Дана смотрела на Владу снисходительно вежливо, сразу давая понять, что они из разных социальных групп и никогда не смогут быть на равных.

Примерно так же, как Влада поначалу смотрела на Степину врачиху.

Только Влада не врачиха, очень скоро Дана прекратила при Владе строить из себя столбовую дворянку. Конечно, денег у ее папаши куда как больше, чем у Владиной мамы, но зато имя ее свекра знает практически вся страна, а это кое-что да значит.

Егор тогда после ухода гостей весело хмыкнул, объяснил Владе, что Сашка удачно женился, но это ему боком выйдет.

– Почему? – не поняла Влада. – Если удачно женился, за него можно только порадоваться.

– Она клиническая дура, – засмеялся Егор. – Я бы с ней за два дня с ума спятил.

Саша не спятил с Даной за много лет. Мягко над женой подшучивал, она ему понимающе улыбалась. Идеальная пара, если не догадываться, что супруги друг про друга по-настоящему ничего не знают.

Еще Егор рассказывал, что Сашка приехал откуда-то из глубинки, что вкалывал как проклятый, чтобы попасть хоть в какую-нибудь редакцию. Но это Егор говорил с одобрением, такое упорство покойный муж уважал.

Вообще, Сашка чем-то был похож на Егора. Такой же весельчак, такой же красавец. Обоим палец в рот не клади. Без руки останешься.

Влада подумала и решительно набрала Сашу Журавлева.

Как ни странно, ее номер в его электронной записной книжке был, хотя до этого Влада ни разу ему не звонила.

– Рад тебя слышать, Владочка, – произнесла трубка.

– Саш, мне нужно срочно тебя увидеть, – быстро проговорила Влада. – Очень нужно и очень срочно.

– А по телефону нельзя? – после небольшой паузы поинтересовался Журавлев.

– Можно и по телефону, – согласилась Влада. – Ты знаешь, что не так давно Егор встречался с Даной и господином Перфильевым?

– Знаю. – Она услышала, что Журавлев улыбается. – Моей жене захотелось поучаствовать в бизнесе. Не вижу в этом ничего плохого.

– А то, что после этого Егора и Перфильева не стало, тебя не смущает?

– Влада, – вздохнул он. – Мне очень жаль, но наш бизнес не имеет отношения к смерти Егора. Я не знаю, почему его убили. Больше того, я бы очень хотел это узнать. Это у меня профессиональное, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Я понимаю, – заверила Влада. – Я не понимаю, как тебя могли не насторожить две смерти подряд.

– Данкин дядя умер от сердечного приступа, – раздраженно ответил Журавлев. – Это был сердечный приступ! Ему просто не повезло, что он не успел доехать до дома. Успели бы вызвать неотложку, и все бы обошлось. Я это точно знаю. Я с ним обедал прямо перед тем, как он сел за руль. Старику стало нехорошо, он пожаловался на сердце. Он часто жаловался, я не принял это всерьез. Я предлагал отвезти его домой, но он наотрез отказался. Теперь простить себе не могу, что отпустил его одного. Но никакого криминала здесь нет. И хватит чушь пороть!

Журавлев разозлился всерьез, Влада не стала больше ему надоедать. Простилась и сразу позвонила Степе. Степа хотел узнать, с кем Перфильев виделся перед смертью, и Влада ему рассказала.

После звонка Влады Дробышев неожиданно почувствовал, что очень устал. Мутная вялость навалилась резко и сразу. Дробышев потряс головой, посидел, тупо глядя в компьютер, и поехал домой.

Как таковой пробки у поворота еще не было, но минут пять простоять там пришлось. Хорошо бы вместо этого мучения проезжать пару остановок на метро, жаль, что у чужого метро негде поставить машину.

Тани, конечно, дома еще не было, и он в который раз открыл архив Максима Ильича Кривицкого.

Он смотрел в экран, но догадка, для которой, в общем-то, не было никаких оснований, мешала думать о чем-то другом.

Все-таки Дробышев еще поискал хоть что-то, относящееся к журналисту Журавлеву, и на этот раз нашел. Ему было бы проще, если бы Кривицкий организовал некоторое подобие базы данных, но таким продвинутым пользователем брат Инны Ильиничны не был, и на самое важное Дробышев наткнулся случайно.

Отсканированную газетную статью он прочитал несколько раз. Давно, десять лет назад молодой журналист Александр Журавлев был большим энтузиастом в деле защиты окружающей среды и тогда же пламенно боролся с коррупцией в подмосковных властных структурах. Наверное, он и теперь боролся, но Дробышев мало интересовался антикоррупционной деятельностью.

Тогда подмосковные власти наживались на продаже государственных земель, продавать которые не имели права. На подробностях вроде природоохранных зон Дробышев заострять внимание не стал, но главное понял. Некоторые небедные джентльмены взяли и всем назло приобрели себе огромные участки земли на краю большого леса под загородные дома. Про дома Дробышев додумал сам, рассудив, что джентльмены едва ли начнут сажать на своих участках картошку.

Журавлев даже привел небольшой список фамилий этих джентльменов, предоставив читателям возможность додумать, какие взятки нужно было дать местным чиновникам, чтобы те разрешили куплю-продажу заповедной земли.

Фамилия Перфильева в списке стояла первой.

Была и еще одна статейка с фамилией Перфильева. Там речь шла о том, как некогда процветающий заводишко неожиданно вышел в банкроты, и его срочно пришлось продать. Продали завод господину Перфильеву и некоторым другим господам. Другие Дробышева не интересовали.

Похоже, другие и Журавлева не слишком интересовали. Дробышев полез в Интернет, долго пытался найти следы тех давних разоблачений и ничего не нашел. Никакого следствия, никаких уголовных дел.

Журналист Журавлев женился на племяннице злодея Перфильева и стал совладельцем его предприятия, если верить Владе. У Дробышева не было оснований в данном случае ей не верить.

Непонятным оставалось только главное – зачем Журавлеву убивать своего благодетеля? Это если исходить из версии, что Журавлев провернул с родственником тот же номер, что и с коньяком Инны Ильиничны.

Зачем убивать Егора, если совместный бизнес мог привести только к выгоде для обеих сторон?

Что он мог искать в квартирах Инны и Влады?

Ничего он не мог там искать.

Журавлев спокойно жил, вполне довольный собой, своими деньгами и даже, возможно, своей женой.

Дробышев оторвался от компьютера, на кухне заварил себе чаю, достал из холодильника колбасы, отрезал кусок, сжевал без хлеба.

Факты не склеиваются в теорию, когда теория не верна.

Фактов было слишком много, они давили друг на друга, не желая ложиться ровным слоем. И тогда Дробышев начал перечислять то, что знал наверняка.

Через некоторое время он посмотрел на часы и торопливо оделся.

Вечер выдался по-настоящему весенний, тихий. Дробышев дошел до больницы, постоял, ожидая, когда появится Таня, с удовольствием вдыхал свежий, словно не московский воздух.

Таня вышла минут через пять, и он видел, как меняется ее лицо, когда она его увидела. Она из строгого доктора мгновенно превратилась в его Таню и смотрела на него с радостью и нежностью, и ему сразу стало хорошо и спокойно, и удивительно, что минуту назад он не понимал, что стоять одному у крыльца больничного корпуса ему было плохо.

Таня подошла, быстро прижалась к его руке и быстро отпустила, боялась, что кто-нибудь увидит. Все-таки они не школьники и не студенты, чтобы обниматься на улице.

Дробышев чмокнул ее в лоб и сказал:

– Мне нужно срочно съездить к Владе. А ты посидишь в машине.

Таня согласно кивнула, почему-то даже не удивившись.

Ему было противно видеть Владу, ему хотелось забыть о ней навсегда.

Она принесла ему много горя тогда, давно.

Она едва не принесла ему еще больше горя сейчас.

Пробок уже почти не было, и до дома Влады они доехали быстро. Чей-то огромный джип медленно отъехал от тротуара почти рядом с нужным подъездом, и Дробышев шустренько занял его место. Владу он увидел, едва выбравшись из машины, она стояла метрах в десяти впереди него около своей машины в накинутом на плечи светлом пальто.

– Подожди здесь, – бросил он Тане.

Влада его не видела. Она разговаривала с каким-то парнем, топтавшимся рядом.

– Степа? – удивилась она, когда Дробышев подошел.

У машины был слегка помят бампер.

– Не смогла вовремя остановиться перед светофором. Сама виновата, – объяснила Влада.

Парень оказался автослесарем и уже садился за руль, чтобы увезти Владину машину.

– Да, – он замешкался, взявшись за дверь машины. – Тебе спиртное больше не нужно? Мой приятель опять привез партию. Коньяк ведь хороший был, правда?

Тут молодой человек осекся, виновато посмотрел на Владу и покаялся:

– Извини.

– Ничего, – устало махнула рукой Влада и, когда «Вольво» отъехала, буркнула: – Вот кретин!

На место, где только что стояла «Вольво», начал вписываться какой-то «Форд», Влада быстро пошла к подъезду, Дробышев за ней.

– Ты зачем приехал, Степа? – догадалась спросить она, когда они поднимались в лифте на ее этаж.

– Просто так, – сказал Дробышев. – Налей мне чайку.

Больше она ничего не спросила, достала ключи из кармана пальто.

На этот раз пальто на ней было другое, с нормальными рукавами.

Она не успела отпереть дверь, когда из соседней квартиры вышла молодая мамочка с коляской, поздоровалась. Влада ответила, Дробышев тоже.

Женщина вела за руку малыша. Ребенок ходил еще не твердо, увидев Владу, заулыбался, потянул мать к Владиной двери.

– Куда ты? – ласково спросила мамочка. – Нам не туда, Павлик.

Павлику явно хотелось в квартиру к Владе, но мать подхватила его на руки, сунула в коляску.

Влада поулыбалась малышу и открыла дверь.

– Была новая машина, теперь будет побитая, – пожаловалась она.

– Это я видел, – вздохнул Дробышев. – Как тебя угораздило?

Она только махнула рукой. Сняла пальто, повесила его на вешалку, ушла на кухню.

Дробышев метнулся в комнату, где лежал ее компьютер. Ему обязательно нужно было найти счет за неправильную парковку.

Он выдвигал ящики компьютерного стола, быстро шарил по полкам, но квитанции не нашел.

Влада позвала его пить чай, он чинно посидел с ней на кухне и поднялся.

Она не стала его удерживать.

Открылась дверь Владиного подъезда. Молодая женщина с трудом тащила через дверь коляску. Таня выскочила из машины, придержала женщине дверь.

Женщина оказалась совсем молоденькой и какой-то потерянной.

– Спасибо, – она постаралась улыбнуться Тане и тут же беззвучно заплакала.

Малышу в коляске было года полтора или чуть больше. Он потряс пластмассовой машинкой и с веселым интересом посмотрел на Таню.

– Что с вами? Что случилось? – не удержалась Таня и зачем-то добавила: – Скажите, я врач.

Девушка махнула рукой – мои проблемы, продвинула коляску на полметра и неожиданно опять повернулась к Тане, глядя на нее огромными заплаканными глазищами.

– У нас няня умерла.

Мамочка выглядела испуганной и несчастной, и это совсем не соответствовало новому престижному дому Влады. В таких домах молодые женщины не плачут и не катят сами коляску.

– Няня? – Таня мгновенно собралась, как будто перед ней был сложный больной. – Ваша няня была такая… полная? Чуть ниже меня? Лет пятидесяти?

– Пятидесяти пяти, – всхлипнула девушка. – Ей было пятьдесят пять.

– Я приходила сюда в гости, – объяснила Таня. – Мы вместе с вашей няней спускались в лифте и разговорились. Я врач, кардиолог, а она плохо выглядела. Я даже дала ей свою визитку.

– Она мне про вас рассказывала. – Девушка внимательно посмотрела на Таню.

Малыш недовольно подал голос, мамочка покатила коляску, Таня пошла рядом.

– Вы к Владе приходили, да?

– Да, – кивнула Таня.

– Влада красивая такая, – вздохнула девушка. – И вообще… На актрису похожа.

Таня улыбнулась. Девушка была бледная, замотанная, но даже при этом очень хорошенькая, с правильными и тонкими чертами лица.

– Вы тоже очень красивая, – констатировала Таня и нахмурилась. – Что случилось с вашей няней? У нее была явная гипертония, но на умирающую она не походила.

– Сердце. Я пришла с работы, а Елена Павловна лежала прямо на полу. – Девушка опять заплакала. – Хорошо, что Сережа сразу пришел. Сережа – это мой муж. Мы «Скорую» вызвали, но было уже поздно.

Ребенок заснул, мамочка осторожно вынула из его ручек машинку.

– Когда это случилось?

– В понедельник. Вчера похороны были.

– А что… показало вскрытие? – осторожно спросила Таня.

– Что-то с сердцем. Я не знаю точно. Вроде бы она какие-то лекарства приняла, которые ей нельзя было. Так родственники Елены Павловны говорили. Знаете, она такая была хорошая. И Павлик ее очень любил. Где я теперь другую няню найду? Придется работу бросать, а мне не хочется. Мне работа нравится. Я программист, если перестану работать хоть ненадолго, сразу квалификацию потеряю.

– Попробуйте найти няню через агентство, – посоветовала Таня и как бы между прочим заметила: – Елена Павловна мне говорила, что она видела Владу в тот вечер, когда Егора убили…

– Мы вместе видели, – кивнула девушка. – Павлик заснул, и мы вместе с Еленой Павловной вокруг дома ходили. Я как раз работать закончила и тоже вышла погулять. Мы друг друга с коляской фоткали. Сначала Егор Максимович вышел, уехал. А потом Влада, почти сразу.

– А фотографии у вас сохранились? – Тане вдруг стало трудно дышать.

Она просто терпеть не может Владу, и поэтому ей в голову лезет невозможное.

– Сохранились, конечно, – девушка достала телефон, принялась листать бесчисленные фотографии. – Вот.

Фотографий было штук десять, и на одной, сбоку от няни, хорошо просматривалась Влада около своей «Вольво». Влада в джинсах и белых кроссовках.

Где-то близко протарахтела мусорная машина, малыш проснулся, заплакал. Девушка покатила коляску к подъезду, Таня придержала ей дверь, простилась.

Время тянулось мучительно медленно. Она сидела в машине, неотрывно глядя в переднее стекло, и обнимала себя руками. Ее знобило, как при гриппе.

Дверь подъезда Дробышев не придержал, и она громко хлопнула, заставив его поморщиться.

Недовольная ворона каркнула прямо над головой, покачалась на тонкой ветке голого дерева, улетела.

Дробышев быстро подошел к машине, сел за руль и хмуро уставился в стекло.

– Степа, – Таня оторвала ладони от плеч, сцепила их, расцепила и опять обняла себя за плечи. – Послушай…

Ужасно, что это приходится говорить ей. Она как будто отпихивает соперницу. От него отпихивает, от Степана.

– Я сейчас разговаривала с соседкой Влады… Тут гуляла девушка с ребенком, я помогла ей вытащить коляску, и мы разговорились…

Таня рассказывала и боялась на него посмотреть.

– Перед этим я разговаривала с няней этого малыша. Ты тогда задержался у Влады, и я с няней спускалась в лифте. Няне было нехорошо, я дала ей свою визитку. Думаю, у нее была стенокардия. Неважно. Няня умерла через несколько дней, потому что перепила лекарств…

Дробышев зачем-то погладил руль, потом потер виски.

– Она не могла их перепить, просто потому, что не обращалась к врачам и у нее под рукой имелись только самые безобидные средства. Ей никто сильнодействующих препаратов не выписывал.

Он сидел не шевелясь, Таня покосилась на него и отвела глаза.

– Влада видела тогда, как я разговаривала с няней. Я даже сказала ей, что няня видела в вечер убийства и Владу, и Егора…

Дробышев вздохнул и наконец-то повернулся к ней.

– Владу перед убийством видела не только няня, мама малыша видела тоже. Они вместе гуляли с ребенком и фотографировались с коляской. Я сейчас видела эти фото. На одном Влада в джинсах и белых кроссовках. В чем она была там, в ресторане? – Таня искоса на него посмотрела и отвела глаза.

– Не помню. В платье каком-то… Точно не в джинсах. Джинсы можно надеть поверх платья, и их несложно снять в машине…

– Непонятно только, как она могла так быстро доехать до ресторана.

– Это как раз понятно. – Дробышев опять уставился в окно. – Я видел у нее штраф за неправильную парковку. Что-то тогда меня здорово смутило, но она сразу выхватила бумагу. Снова бы посмотреть на этот штраф!..

К стоящей впереди машине подошел хозяин, недовольно покосился на Дробышева, уехал. Тут же на освободившееся место пристроился белый «Опель».

– Она могла бросить машину у метро и обогнать Егора, проехав пару остановок на метро. У нас всегда пробка перед поворотом, и она это знала. Ты разговаривала с няней прямо перед тем, как вечером начали стрелять в больнице? – Дробышев быстро посмотрел на Таню.

– Да, – кивнула она.

– Она стреляла в тебя, – тяжело выдохнул Степан. – Она стреляла в тебя! И не попала, потому что из пистолета трудно попасть, если не стреляешь в упор.

– А потом мы поехали к Дане, и она поняла, что главного я не знаю. Я не знала, что она была в джинсах, а няня знала…

– У Влады фармацевтическое образование. Не думаю, что разговориться с няней было трудно. Знаешь, сейчас, когда мы с Владой поднимались к ней домой, соседка с ребенком как раз выходили из квартиры. И ребенок уверенно потянул мать к Владиной двери. Малыш там бывал. К моим родителям друзья приезжают с внуком, так внук еще ходить не умел, а всегда полз в комнату, где большой медведь на диване…

– Ужасно, если окажется, что мы ошибаемся!

– Мы не ошибаемся. Влада слышала, как ты говорила мне, что приступ Инны мог быть вызван отравлением, и после этого коньяк у Инны пропал. Кстати, спиртное Владе поставлял знакомый, я это только что услышал.

– А про то, что к ней в квартиру тоже залезали, она выдумала?

– Конечно. Она с ходу это придумала, понимала, что в квартиру к тетке придется залезть. Она знала, когда Инны не будет дома, они же перезваниваются. Она много чего нам наврала. Про выстрелы, про машину… Создавала впечатление, что вокруг нее тоже что-то происходит.

– У нас во дворе в вечер убийства стояла коричневая иномарка, Влада могла ее видеть. Вот и пустила тебя по ложному следу.

– Похоже на то. Она наверняка знала, какая у Людмилы машина, и специально меня туда повезла. – Дробышев усмехнулся и покачал головой. – А по второму ложному следу я пошел сам. Прицепился к Журавлеву. Он, конечно, парень скользкий, но к убийствам никакого отношения не имеет. Они ему просто невыгодны, он уже получил все, чего хотел. Он мне еще у Инны сказал, что из-за компромата в наше время убивать не будут, нет никакой гарантии, что информация не продублирована. Он был прав, зря я его не послушал. Компромат такого уровня реально могут использовать только те, кто и сами способны его нарыть. Им чужой без надобности.

– Владе нужно было находиться около тебя, – вздохнула Таня. – Она видела, что ты интересуешься этим делом, а ей требовалась любая информация.

Еще Владе был нужен сам Степан, но этого Таня не сказала.

– Найти бы пистолет, – тоскливо помечтал Дробышев. – Без пистолета все наши догадки – только догадки.

Таня покивала и неожиданно призналась:

– Мне ее очень жалко.

Дробышеву не было жалко Владу. Она стреляла в Таню, и он готов был ее убить.

Он покрутил головой и осторожно выехал с парковочного места. Иностранец немедленно бы позвонил в полицию, но Дробышев не был иностранцем и решил подождать хотя бы до завтра.

В дверь позвонили почти сразу, как ушел Степа. Влада вернулась и открыла, даже не посмотрев в глазок. Увидеть троих мужчин, стоявших у двери, она совсем не ожидала и посмотрела них со спокойным удивлением.

– Добрый вечер, Владислава Игоревна, – произнес тот, что стоял впереди остальных.

Он был в штатском, и теперь Влада его узнала. Он приходил к ней в прошлый раз и тоже был в штатском.

– Здравствуйте, – кивнула Влада.

– Разрешите пройти? – это спросил другой, незнакомый Владе.

Она отступила, мужчины вошли в квартиру.

– Владислава Игоревна, мы нашли пистолет, – вздохнул первый.

– Какой пистолет? – В первый момент Влада действительно не поняла, о чем идет речь.

Она избавилась от пистолета давно, выбросила его в мусорный бак в тот же вечер, когда не попала в Татьяну в больничном дворе.

– Перестаньте, пистолет нашли дворники, и на нем ваши потожировые следы…

Легко зазвенело в голове, стало тяжело стоять, Влада прислонилась боком к стене.

Мужчины что-то говорили, но она их не слышала.

Странно, но страха Влада не испытывала. Ей просто стало очень обидно, что она не успела побыть счастливой.

Она никогда не была счастливой.

Давно, со Степой, ей не хватало денег и было страшно, что денег будет не хватать всегда.

С Егором деньги были, но она постоянно находилась в напряжении, опасаясь, что он в любой момент может ее бросить. Этот привычный страх превратился в ужас, когда Влада первый раз услышала, что у кого-то «все будет хорошо».

Остаться нищей было страшнее всего остального. Даже то, что она сделала, не было таким страшным.

Ей было почти не страшно, когда она протыкала пробку коньяка иглой от шприца и потом клала бутылку Егору в рюкзак.

И не слишком страшно, когда она выбрасывала кроссовки и джинсы и боялась опоздать в ресторан. Все обошлось, она почти не опоздала.

Она испугалась, когда вспомнила, что видела Людкину машину, когда бежала к подъезжающему Егору. И успокоилась, когда оказалось, что Людмилы, конечно же, там не было и быть не могло. В городе много коричневых машин, это не самый редкий цвет.

Потом ей было страшно, что нянька рассказала Татьяне про джинсы, но она устранила эту опасность и опять успокоилась.

Она думала, что больше бояться совершенно нечего, но она ошиблась.

И неожиданно Влада поняла, что ошиблась не сейчас. Она ошиблась давно, под сильной снежной метелью, делая свой выбор в машине Егора.

Тогда весь мир лежал у ее ног, и она даже не подозревала, как тяжело и страшно бороться за место под солнцем.

За окном стало совершенно темно. Она не успела задернуть занавески, и темнота пыталась пробраться в освещенную желтым электрическим светом квартиру.

Вернуться в метель и сделать совсем другой выбор хотелось так сильно, что Влада застонала.

– Вам нехорошо? – спросил третий, который до этого молчал.

– Нет, – покачала головой Влада. – Все нормально.

Темнота подступала и окутывала, и ничто не могло ее отогнать, даже электрический свет.

Эпилог

15 мая, воскресенье

Художник Вадим позвонил накануне вечером, и Таня едва смогла дождаться утра.

Увидеть картину хотелось ужасно и при этом немного страшно. Вадим мог обнажить что-то неприглядное, скрытое в Тане, о чем она сама и не догадывалась.

Лучше бы ей поехать одной, но об этом Степан даже слышать не хотел.

К студии Вадима они приехали минут на пятнадцать раньше назначенного времени и не были уверены, что Вадим их уже ждет. Но он их ждал, как всегда, радостно заулыбался и, как всегда, тут же зевнул.

– Ну как? – весело глядя на Таню, спросил он, когда она застыла перед небольшим холстом.

– Здорово! – вместо Тани ответил Степан.

Таня ничего не сказала. Она не знала, что может казаться кому-то такой красивой.

Она смотрела с холста со спокойной нежностью, а рядом сверкали капли воды на темно-зеленых немыслимых листьях, которых наверняка не бывает в природе. И она сама, и эти листья, и капли воды там, в сказке на холсте, были такими прекрасными, какой никогда не бывает действительность, но отчего-то казались вполне реальными.

– Здорово! – повторил Дробышев.

– Спасибо, – выдохнула Таня и с благодарностью посмотрела на Вадима.

Потом они с Вадимом пили вино, а Дробышев не пил, потому что за рулем.

И только когда Вадим заворачивал холст в оберточную бумагу, он неожиданно спросил:

– Знаете, что Влада?..

– Знаем, – ответил Степан.

– Мне ее жалко, – сказала Таня.

– А мне нет! – отрезал художник. – Она сама выбрала свой путь.

По дороге домой Таня заметила первые одуванчики. В последние годы одуванчиков было мало, траву постоянно косили, и они не успевали вырасти.

Смотреть на желтые пятна было приятно, и Таня проводила их взглядом.

Content

Полякова Татьяна Викторовна и др Весенняя коллекция детектива [антология]

Татьяна Полякова, Татьяна Устинова, Евгения Горская Весенняя коллекция детектива

Татьяна Устинова. Дом-фантом в приданое

Татьяна Полякова. 4 любовника и подруга

Евгения Горская. Белая невеста, черная вдова

14 марта, понедельник

15 марта, вторник

16 марта, среда

17 марта, четверг

18 марта, пятница

19 марта, суббота

20 марта, воскресенье

21 марта, понедельник

22 марта, вторник

23 марта, среда

24 марта, четверг

25 марта, пятница

26 марта, суббота

27 марта, воскресенье

28 марта, понедельник

29 марта, вторник

30 марта, среда

31 марта, четверг

1 апреля, пятница

2 апреля, суббота

3 апреля, воскресенье

4 апреля, понедельник

5 апреля, вторник

6 апреля, среда

7 апреля, четверг

8 апреля, пятница

Эпилог

15 мая, воскресенье