Бушков Александр Александрович

Величайшие врачеватели России. Летопись исторических медицинских открытий

Александр Александрович Бушков

Величайшие врачеватели России

Летопись исторических медицинских открытий

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Бушков А. А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глава первая

К истории предмета

Aliis inserviendo consumor

По-латыни это означает: «Светя другим, сгораю сам». Когда-то известный голландский медик Ван Тульп предлагал именно эти слова сделать девизом врачей, а горящую свечу – своеобразным «гербом» медицинского сословия. По каким-то, уже неизвестным сегодня, причинам это предложение не прошло – по-моему, зря. Смысл здесь был глубокий. Особенно если вспомнить, что врачи порой не только гибли при эпидемиях, но и ставили опыты на самих себе, смертельно опасные, нередко кончавшиеся гибелью.

Эта книга – о знаменитых русских медиках XVII–XIX столетий. Но поскольку появились они не сами по себе, не были гениями, охваченными внезапным озарением, а шли по стопам длинной (порой очень длинной) цепочки предшественников, как случается со всяким ремеслом, думается мне, нужно сначала дать краткую историю этих предшественников, начиная с Древней Руси.

И не только. Есть смысл начать рассказ с того, как вообще зародилась медицина (иные ее виды – и вовсе уж незапамятной древности), о длинной истории успехов и неудач, которых, увы, в течение долгих веков было гораздо больше, чем успехов. Кратко рассказать о чертовски длинном пути, когда многое нащупывали чисто интуитивно, от первых крайне примитивных методов постепенно переходили к более сложным, уже научным, рассказать о пробах и ошибках. Слишком часто, увы, та самая свеча так и сгорала впустую, и проходили столетия, прежде чем она вновь вспыхивала ясным, чистым пламенем, уже неугасимым…

Начать следует не просто с пресловутых «незапамятных времен» – с каменного века. Никакой ошибки или преувеличения, поскольку все так и обстояло. Именно с каменного века берет начало, как это ни покажется кому-то странным, хирургия. И не всегда крайне примитивная, как можно бы подумать.

В самом начале наверняка, как это было с очень и очень многим, нужные решения нащупывали чисто интуитивно, методом проб и ошибок. Может быть, дело обстояло примерно вот так…

Одноногий, или, как его еще звали в племени, Старый (как-никак сорок лет, возраст по тем временам крайне почтенный), сидел на солнышке у входа в пещеру и, забыв об обычной слабости, то посматривал на речушку, где женщины и дети пытались острогами добыть рыбу, то жадно осматривал окрестности – не появятся ли наконец с добычей ушедшие спозаранку охотники. И ничего тут не было от пустого любопытства или безделья. Речь шла о его жизни, ни больше ни меньше. Если попадется достаточно рыбы, если охотники вернутся с добычей – ему жить. Если нет – питанием для соплеменников станет он, самый никчемный и ни к чему не годный член племени. Жалкий калека. Так что сегодня решалось, жить ему или умереть. Или рыбы, или олень, или он. Никакой злобы к никчемному – просто племя должно жить. Он и так уже год жил исключительно по милости вождя племени Ведомира, но еды в племени не было уже двое суток, так что милость вождя не безгранична… В подобных случаях стариков, немощных, калек – бесполезную обузу – попросту съедали, чтобы сохранить жизнь другим.

Дело не только в старости. Еще и нога… Он ее сломал, упав с дерева прошлой зимой. Хорошо еще, не бросили прямо там же, донесли до стойбища и положили в дальнем уголке пещеры – чтобы не донимал стонами. Он выжил, его не убили, потому что так уж сложилось, что мяса и рыбы все это время хватало. И Старик целый год (правда, ни он, ни кто-то другой не умел считать время ни годами, ни какими-то еще отрезками) прыгал по пещере на одной ноге, волоча вторую, сломанную выше колена. Все давно зажило, ему не было больно, но служить нога отказывалась. А потом среди веток Старику попался длинный и прочный то ли корень, то ли сук. Сначала он просто опирался на него двумя руками, но потом догадался приспособить широкий край под мышку. Опора вместо сломанной ноги, вместо кости. Старик ее так и назвал – костель.

Ага! Из леса наконец показались охотники!

Оленя они несли, но несли и вождя. Его нога болталась во все стороны, как здоровая человеческая нога никогда не станет, а сам вождь, издали видно, пребывал в Мире Ночи – ничего не видел и не слышал вокруг.

Старик сидел молча. Вождя пронесли мимо него и кинули в тот самый дальний утолок пещеры, где когда-то лежал он сам. Медовед проревел:

– Три солнца пусть лежит. А потом…

Старик, опираясь на костель, заковылял туда, где лежал тот, кто еще утром был вождем, а сейчас стал никем, ушел в Мир Ночи и лишь изредка тягуче стонал. И тут Старого осенило. Он вспомнил свое падение, некие смутные мысли о переломанных костях. Вспомнил детство и тогдашнего вождя, которому на охоте кто-то нечаянно сломал пальцы на руке. Вождь бодрился, смеялся, показывал всем, какой это пустяк. Но из вождей его тем не менее сместили. Правда, через «два снега» вновь призвали быть вождем, потому что сломанные пальцы срослись, и рука стала такой же сильной, как раньше. «А если…» – пришло вдруг в голову Старому. Он кликнул мальчишек, сказал им, что принести, а сам занялся сломанной ногой Ведомира. Старательно пытался придать ей прежнее, нормальное положение. Когда это более-менее удалось, Старый обложил ее со всех сторон толстыми сухими прутьями, а потом очень плотно примотал их к ноге жгутами сухой травы. Прошло время, кость срослась, вождь, хоть и прихрамывающий, остался вождем.

Я не утверждаю, что все было именно так. Но примерно так, скорее всего, и было – догадки, озарения, интуиция. Дело даже не в древних костоправах – люди каменного века пошли еще дальше и в массовом порядке производили самые настоящие хирургические операции. Железные доказательства этому давным-давно (и во множестве) представили археологи. В виде многочисленных скелетов людей каменного века, над которыми в свое время потрудились (причем успешно) соплеменники-хирурги.

Известен скелет с ампутированной по локоть рукой – причем по состоянию кости видно, что рана заросла, больной выжил и прожил еще не один год. И он не единственный такой. А ведь в распоряжении древних хирургов (позвольте уж писать это слово без кавычек) были только заостренные камни и ничего больше.

Древние ампутации – еще не самое примечательное. В седой древности, в эпоху неолита (то есть во времена, на две-три тысячи лет отстоявшие от тех, когда человек научился работать с металлами), в массовом порядке проводились… трепанации черепа (если кто запамятовал, трепанацией именуется операция, когда в черепной кости проделывается сквозное отверстие до мозга, например чтобы снять повышенное внутричерепное давление). Опять-таки не располагая ничем, кроме заостренных камней. Техника была отработана, операции проводились, повторяю, в массовом порядке. В черепной кости проделывали от одного до пяти круглых отверстий. Операция опасная и сложная даже сегодня, но соль в том, что пациенты каменного века сплошь и рядом выживали и выздоравливали. Что наглядно доказывает состояние многих черепов: видно, что по краям отверстий понемногу нарастала кость, края отверстия сглаживались, а такое могло происходить только с живым. Доказательств масса – многочисленные древние черепа со следами трепанации находят по всему миру, в том числе и на территории России, в Поволжье, где обитали скифы (на одном из скифских сосудов, кстати, во всей наглядности изображено, как лечит соплеменника тогдашний стоматолог).

Сохранились зубные протезы, изготовленные древними этрусками, учителями и предшественниками древних римлян. В древнем Вавилоне самой обычной медицинской процедурой считалось, если врач (острым бронзовым ножом) снимет бельмо с глаза пациента (правда, по сохранившимся свидетельствам, далеко не все операции кончались удачно, но стопроцентным успехом не могут похвастать и сегодняшние хирурги, располагающие технологиями, которым и в подметки не годится «острый бронзовый нож»).

Как легко догадаться, расцвет хирургии пришелся на времена, когда появились регулярные армии и начались постоянные войны. А потом, как это частенько бывает, военные технологии ушли «на гражданку».

Операции очень долго проводились исключительно на костях – вторгаться железом во внутренние органы было чересчур рискованно. Вспомним, что еще в 1837 году лучшие тогдашние хирурги оказались бессильны спасти Пушкина, получившего пулю в брюшину. Извлечь ее никто даже не пытался, лишь тогдашними снадобьями пытались облегчить страдания больного, насколько удавалось…

Да и операции на костях таили нешуточную опасность для больного, который мог попросту умереть от болевого шока. А потому давным-давно хирурги задумались, как обеспечить бесчувственное состояние пациента во время операции. Самые разные методы наркоза появились за столетия до эфира и хлороформа. От некоторых из них – мурашки по спине… Широко применяли кровопускание – задачей было обескровить пациента настолько, чтобы он надолго потерял сознание. Иные доктора вводили в прямую кишку пациента табачный раствор. Перед операцией человеку давали маковый раствор, а то и просто-напросто напаивали вином, что называется, вусмерть (что наверняка влекло за собой не только боль в подвергшейся ампутации конечности, но и жесточайшее похмелье – ну, не исключено, что ему давали как следует опохмелиться). Порой, не мудрствуя, пациента просто-напросто оглушали специальным деревянным молотком (сколько этот метод повлек за собой сотрясений мозга и других травм, осталось только предположить).

Послеоперационные процедуры особой гуманностью тоже не отличались: чтобы обеззаразить прооперированное место и остановить кровотечение, его прижигали раскаленным железом или окунали конечность в кипящее масло. Что вытерпеть, пожалуй, было еще потруднее, чем подвергнуться самой операции. Позже стали перевязывать крупные кровеносные сосуды и зашивать рану – тоже весьма болезненная процедура, таившая и другие опасности, кроме болевого шока: в те времена никому и в голову не приходило, что следовало бы не то что стерилизовать инструменты перед операцией, но и просто мыть руки. Точный процент тех, кто подхватил инфекцию и умер от такого подхода к делу, неизвестен, но наверняка высок…

Позже, когда чуточку разобрались в том, что такое болевой шок, стали применяться новые методы, заключавшиеся в том, чтобы проводить операцию как можно быстрее, в прямо-таки молниеносном темпе – что требовало от хирурга нешуточного мастерства. Но было, думается мне, все же что-то получше раскаленного железа или «специального деревянного молотка»…

Жил-был в Лондоне во второй половине XVII века мелкий чиновник по имени Сэмюэл Пипс. Личность совершенно бесцветная, неинтересная, но тем не менее прочно прописавшаяся в мировой истории по довольно убедительной причине: Пипс много лет вел многотомный дневник, куда заносил превеликое множество скучных для своего времени бытовых подробностей. Однако в XX веке эти дневники опубликовали, и они стали одним из ценнейших исторических источников во всем, что касалось быта и нравов.

Так вот, однажды – если точно, в 1658 году – операции подвергся и Пипс, причем уже не ампутации – ему удалили камень в почках. Без всякого наркоза. Ставка была как раз на быстроту – всего за пятьдесят секунд хирург разрезал почку, нашел и извлек приличных размеров камень. Выздоравливал Пипс больше месяца, но обошлось без всяких осложнений и инфекций: современные исследователи считают, так произошло оттого, что в тот день хирург оперировал Пипса первым и его инструменты были относительно чистыми…

В свое время как мастер молниеносных операций прославился знаменитый военный хирург наполеоновской армии Жан-Доминик Лярей. Именно он в 1812 году сразу после Бородинской битвы за двадцать четыре часа, не отходя от стола, сделал двести ампутаций. Я могу и ошибаться, но нигде не попадалось, чтобы этот рекорд был впоследствии кем-то побит. Что важно, подавляющее большинство пациентов Лярея выжили и, насколько уж были в состоянии, вернулись к нормальной жизни.

А в общем и целом, хирургическая операция долго, очень долго оставалась нешуточным пугалом, всерьез опасаться которого были все основания. Так что люди частенько занимались самолечением. Именно так умер американский губернатор Моррис, один из «отцов-основателей», подписавших Декларацию независимости США. Чем-то ему забило мочеиспускательный канал. Опасаясь допускать докторов к столь ценному предмету, Моррис сам принялся прочищать это место тонкой полоской китового уса… Хоронили с цветами.

Смешного тут мало. Бояться хирургов были все основания отнюдь не у одних «невежественных и необразованных» слоев населения. В 1881 году президент США Джеймс Гарфилд получил ранение от анархиста револьверной пулей. Как теперь установлено, сама по себе рана была не столь уж и опасной, но врачи, по тогдашней милой привычке, полезли в нее немытыми руками, занесли инфекцию…

Коли уж речь об инфекциях, нельзя не рассказать о так называемой родильной горячке, впервые зарегистрированной в Лейпциге в 1652 году. Болезнь обрушивалась неожиданно. После вполне успешных родов проходило несколько дней, и роженица казалась совершенно здоровой. Внезапно резко поднималась температура, начиналась горячка, бред. Продолжалось это примерно с неделю, потом больная либо поправлялась, либо умирала. Чаще умирала – были времена и регионы, когда смертность от «родильной горячки» достигала 90 %…

Врачи, глубокомысленно покачивая головами, толковали о «плохом воздухе» и «моральной неустойчивости» больной. На самом деле все обстояло гораздо печальнее: явившийся принимать роды врач мыл руки не до работы, а после. И заносил разнообразные инфекции – в истории медицины зафиксированы случаи, когда иные эскулапы являлись к роженице прямо со вскрытия в морге, и не подумав вымыть руки…

А между тем еще в 1847 году скромный венский врач Земмельвейс заметил: если перед родами все, причастные к их принятию, мыли руки в слабом растворе хлорки, заболеваемость падала прямо-таки резко. Как говорится, нет пророка в своем отечестве… Едва Земмельвейс попытался обнародовать свое открытие, на него сплоченными рядами навалилась медицинская общественность, честя шарлатаном и недоучкой: на свою беду, Земмельвейс никаких почетных титулов не носил и высокого положения не занимал, был рядовым врачом – как выразился по другому поводу кто-то из классиков, «фигурой, не имеющей вида». И прошло лет пятьдесят, прежде чем врачи наконец-то согласились: руки следует мыть «до». К тому времени были открыты и микробы (о существовании которых во времена Земмельвейса просто не подозревали). «Родильная горячка» быстро сошла на нет…

Не вполне приглядная история произошла и с акушерскими щипцами, которые применяют, когда ребенок идет трудно. Их изобретатель Питер Чемберлен решил держать изобретение в секрете и пользовался щипцами единолично – сначала он, потом его наследники. Только через сто лет щипцы заново изобрел кто-то другой и ввел в широкий обиход.

Впрочем, не такой уж широкий. Врачи попросту избегали ими пользоваться, потому что для этого требовалось нешуточное мастерство: при неумелом обращении инструмент мог навредить как ребенку, так и матери.

Именно нехитрое приспособление под названием «акушерские щипцы» однажды самым решительным образом изменило английскую историю. Старшей наследницей британского трона в свое время была вовсе не принцесса Виктория, а принцесса Шарлотта. Однако она умерла, рожая первенца: ребенок шел очень трудно, но главный врач, сэр Ричард Крофт, и сам не воспользовался щипцами, и не дал этого сделать своим ассистентам. Промучившись пятьдесят часов, молодая женщина умерла, и ребенок, так и не родившийся, тоже. Сложись все иначе, английская история, без сомнений, была бы совершенно другой. Кстати, Крофт, на которого обрушилась нация, в конце концов застрелился, но покойной это уже ничем не могло помочь…

Вслед за хирургией в те же незапамятные времена (а может быть, и параллельно с ней, мы этого никогда не узнаем) стала развиваться фармакология, об истории которой нам известно гораздо меньше. Древние скелеты в распоряжении науки имеются в превеликом множестве, а вот материальных следов травяных настоев или иных «зелий», как читатель легко поймет, попросту нет. Можно только строить догадки, предполагать, что, как и в случае с хирургией, все было основано на интуиции, догадках, каких-то жизненных наблюдениях, тем же методом проб и ошибок. К тому же были времена, когда траволечение приравнивалось к колдовству, что заставляло знахарей соблюдать конспирацию и не оставлять ничего писаного, даже если они и владели грамотой. Простой пример: когда бояре Романовы устроили свой первый (были и последующие) заговор против Бориса Годунова, при обыске у них нашли изрядное количество кореньев и сушеных трав. У следствия моментально возникла версия, что посредством всего этого добра «колдуны Романовы хотели батюшку-царя волховским способом извести». Старший Романов яростно доказывал, что к колдовству он и близко не стоял, что он страстный лошадник и всем этим пользуется исключительно для лечения лошадей. Как бы там ни было, один из первых зафиксированных в письменной истории русских ветеринаров под репрессии все равно угодил – не за «зелья», так за вполне реальный заговор…

Подробно описывать историю фармакологии я не буду, уточню лишь, что долгими столетиями она плелась в хвосте пусть даже весьма несовершенной хирургии. Опытом простонародья (накопившего немалые практические знания) ученые мужи как-то брезговали пользоваться и в более просвещенные времена, когда говорить вслух о колдовстве было как-то даже и неприлично. Экспериментировали сами, как удавалось. Отсюда и экзоты вроде снадобий из измельченного в тончайший порошок золота и жемчужин – считалось, что «благородный» металл и «благородный» камень благодаря своей возвышенной сущности справятся чуть ли не с любым недугом. Зато (такое уж оригинальное создание – человек) с давних времен было изобретено множество весьма эффективных ядов, иногда «замедленного действия»…

А в общем и целом, так уж исторически сложилось, что медицина очень долго откровенно отставала от общего научно-технического прогресса. Во второй половине XIX века привычной деталью быта стали паровозы и пароходы, телеграф и телефон, ученый мир вплотную подошел к открытию рентгеновских лучей и радиоактивности, а медицина отставала. Конечно, появился настоящий наркоз, но вот перед всевозможными эпидемиями врачи оставались столь же бессильны, как их коллеги лет пятьсот назад. О микроорганизмах уже кое-что знали, но возбудителей самых опасных болезней еще не открыли. Еще в 1853 году самый солидный и авторитетный английский медицинский журнал «Ланцет» писал с неким печальным простодушием: «Что такое холера? Грибок, насекомое, миазмы, электрическое возмущение, дефицит озона, патологическое очищение кишечного канала? Мы ничего не знаем».

Долго грешили на «атмосферные миазмы», они же «гнилостные испарения сточных труб». И только в 1883 году Роберт Кох, будущее светило германской микробиологии, а тогда скромный сельский врач-экспериментатор, выделил бациллу – холерный вибрион (семью годами ранее он же открыл микроб сибирской язвы).

В 1895 году в объектив микроскопа попала чумная палочка. К тому времени уже были открыты возбудители тифа. Еще в 1872 году русские ученые Манасеин и Полотебнов стали успешно лечить раны и язвы плесенью – но, честно говоря, наблюдения их были во многом интуитивными. Пенициллин в чистом виде был выделен лишь в 1940 году…

Если уж мы заговорили об эпидемиях, никак нельзя пройти мимо нешуточной загадки, до сих пор не получившей внятного научного объяснения. Определенно можно сказать одно: хотя дело и происходило столетия назад, и речи быть не может о несовершенстве медицины. Здесь что-то другое…

В 1485 году на Англию внезапно, как гром с ясного неба, обрушилась совершенно неизвестная прежде болезнь, которую чуть погодя назвали «английской потливой горячкой» – из-за того, что заболевший еще и обильно потел. Смертность была высокой, люди умирали тысячами, выздоровлений практически неизвестно. Врачи опустили руки: никогда прежде не заявлялось незваным гостем такой хвори, никто и представления не имел, как тут подступиться.

«Потливая горячка» возвращалась в 1508, 1517, 1528 годах, всякий раз унося тысячи жизней. Потом исчезла. Навсегда. Вплоть до нынешнего дня нигде и никак себя не проявила (и, кстати, за пределы Англии не выходила).

В 50-е годы XVI века там же, в Англии (один-единственный раз за всю историю человечества, по крайней мере писаную), столь же внезапно объявилась новая напасть, некая лихорадка, названная, за неимением лучшего, «новой болезнью». По словам современников, «она свирепствовала по всему королевству и убила множество людей всех сословий, но в основном знатных и богатых». Финал тот же: унеся тысячи жизней и не распространившись за пределы Англии, и эта загадочная болезнь вдруг пропала, никак себя не проявив до сегодняшнего дня…

Вот что это? Что это было? А что, если очередной упавший на землю метеорит попросту занес какие-то внеземные бактерии, оказавшиеся для жителей нашей планеты смертельными? Объяснение, согласен, не вполне научное и опытным путем доказано быть не может, но научных объяснений как не было, так и нет…

Кстати, с точки зрения «метеоритной» гипотезы, столь же подозрительно выглядит и эпидемия «испанки». Якобы разновидность гриппа, эта болезнь в конце Первой мировой войны и позже унесла уже не тысячи жизней – миллионы по всей Европе. После чего никогда больше не проявляла себя в том виде, в каком когда-то явилась. Самое интересное, что в данном случае вполне можно провести самые что ни на есть научные исследования – известны захоронения жертв «испанки» на Севере, в вечной мерзлоте. Тела сохранились и в любой момент могут быть подвергнуты микробиологическим исследованиям (быть может, кто-то уже это втихомолку и проделал, но широкой, как говорится, общественности об этом ничего не известно). Рассуждая чисто теоретически, все возможно. Нет ничего антинаучного в предположении, что какой-нибудь очередной метеорит может нести в себе живые, готовые к разрушительной работе бактерии и вирусы неизвестных нам, но смертельно опасных для человека болезней, носящих характер эпидемии…

Хотя… Вполне возможно, эта версия не так уж и антинаучна. Уже на середине работы над книгой я наткнулся на высказанную двумя серьезными крупными учеными – Ф. Хойлом и Р. Викрамсингхом – гипотезу о кометном происхождении эпидемий. Высказанная около пятидесяти лет назад, она не доказана и не опровергнута. А ученые – повторяю, крупные – в шарлатанстве не замеченные…

Как они считали, на поверхности кометных ядер существуют «идеальные» условия по превращению неживой материи в живую. Одна из форм подобной живой материи – бактерии и вирусы, попадающие на Землю, когда наша планета пересекает остатки кометных хвостов. Ученые считали, что внезапное появление сразу в нескольких точках земного шара и быстрое распространение эпидемии трудно объяснить передачей заразных бактерий и вирусов от человека к человеку или посредством паразитов-переносчиков: вшей, клещей, тараканов и прочих насекомых. По их подсчетам, процесс такой гораздо более медленный, подозрительно стремительное продвижение по странам и континентам эпидемий и пандемий.

Они полагали, что нешуточная паника, которую с давних времен вызывало у людей появление на небе комет, как раз тем и была вызвана, что люди давным-давно подметили: вспышки заразных болезней в основном и совпадают с появлением комет. Как тут не вспомнить об «английской потнице», проявившей себя один-единственный раз в ограниченном районе и исчезнувшей, будем надеяться, навсегда…

«Наша теория, если, конечно, она верна, будет иметь большое биологическое значение. Возможно, что потребуется осуществлять в стратосфере постоянное микробиологическое наблюдение, чтобы предотвращать тот хаос, который в будущем может возникать от вторжения внеземных организмов» (Ф. Хойл и Р. Викрамсингх).

Гипотеза, повторяю, до сих пор не подтверждена, но и не опровергнута…

Да и насчет своих, так сказать, доморощенных эпидемий порой выдвигают крайне любопытные версии. Еще несколько десятилетий назад двое врачей предложили версию: у многих возбудителей эпидемий где-то (предположительно в Юго-Восточной Азии) есть некое гнездо, где они, подобно впавшим в спячку в какой-нибудь пещере летучим мышам, до поры до времени мирно дремлют, а потом, пробудившись, прокатываются по земле на огромные расстояния, оставляя тысячи жертв.

Ученый мир на сей раз не рычал и не щелкал клыками (как это с ним порой бывает, один пример с Земмельвейсом чего стоит). Авторам гипотезы просто-напросто довольно мягко указали, что экспериментальными подтверждениями своей гипотезы они не располагают, и никто не располагает. Авторы примолкли – у них и в самом деле имелась лишь чистейшей воды теория, ничем практически не подтвержденная…

Поговорим чуточку и о протезировании. Оно тоже берет начало в довольно древние времена. Об искусственных зубах (и целых «мостиках») этрусков уже говорилось. Две тысячи лет назад греческий «отец истории» Геродот писал о воине, попавшем в плен и содержавшемся прикованным цепью за ногу. Чтобы бежать, он отрубил себе ступню и потом долгие годы ходил с деревянной ногой. Ничего особо фантастического в этой истории нет. Тем более что давно уже при раскопках итальянского города Капуи археологи обнаружили скелет древнеримского легионера, при жизни ходившего с бронзовым протезом ноги (должно быть, потерял ногу в сражении). Протез, разумеется, самый примитивный, просто-напросто бронзовая отливка ноги – но это все же лучше, чем ничего…

Верится в это с трудом, но подвижные протезы конечностей начали делать еще в Средневековье. Отдельные части соединяли шарнирами, своеобразными «суставами», и приводили в движение мускулами здоровых частей тела через затейливую систему рычагов и хитроумных тяг (понятно, что этакую роскошь мог себе позволить только человек состоятельный). Правда, чтобы воспользоваться таким протезом по назначению, приходилось заниматься замысловатой акробатикой. Чтобы сжать такую кисть руки, чтобы согнуть в локте такую искусственную руку, приходилось выполнять именно что замысловатые гимнастические упражнения всем туловищем. Опять-таки лучше, чем ничего…

Ненадолго отступим в XVIII век. Не кто иной, как «просветитель» и вольнодумец Жан-Жак Руссо, помимо всех иногда безобидных, иногда опасных глупостей, которые писал и высказывал, как-то выдвинул свою, весьма оригинальную теорию об образе жизни древнего человека. Согласно Руссо, первобытный человек никаких болезней не знал вообще. Ни единой. Он всегда был здоровехонек, а умирал исключительно от старости, тяжелых травм, когтей дикого зверя и т. д. А болезни появились гораздо позже, уже в виде наказания от Бога за грехи человеческие.

Лично я плохо понимаю, как это сочеталось с «просветительством» Руссо, его борьбой с «мистикой и поповщиной». Но дело не в том. Главное, очередная завиральная теория Руссо (а других у него никогда и не имелось) была опровергнута, едва начались систематические раскопки древних курганов и захоронений «доисторических людей». О том, какими болезнями внутренних органов страдал человек каменного века, сказать ничего, разумеется, нельзя по вполне понятным причинам: нет материала для исследований. Зато костные болезни, до сих пор доставляющие людям немало невзгод, зафиксированы во множестве: остеомиелит, остит, костный туберкулез, артрит, остеома, рахит… Рассуждая логически, можно, пожалуй, признать, что в доисторические времена существовали и все (или большинство) болезни внутренних органов, от рака и гриппа до дизентерии и глаукомы. Да и психические, быть может, тоже.

Еще немного об интуиции. Средневековые летописи свидетельствуют: во время эпидемий чумы все городские церковные колокола беспрерывно звонили, сутками, а то и неделями. После чего чума сплошь и рядом шла на убыль, что летописцы, в полном соответствии с убеждениями своего времени, приписывали благотворному влиянию церковных колоколов, то есть милости Божьей, изгнавшей чуму из города.

Когда наступил XVIII век, пышно наименованный «веком Просвещения», тогдашние «просветители» (в первую очередь французские) вдоволь поиздевались над «попами-мракобесами» и объявили летописные сообщения об успехах колокольного звона в борьбе с чумой беззастенчивой выдумкой, призванной заморочить мозги честному народу религиозным дурманом. Это убеждение продержалось довольно долго.

Однако XX век расставил все на свои места. Действия церковников получили строго научное объяснение, «попы-мракобесы» были полностью реабилитированы, а летописные сведения признаны чистейшей правдой…

Дело в том, что, кроме звуков, которые человеческое ухо слышит, есть еще две разновидности, человеческому уху недоступные: звуки особо низких тонов – инфразвук и особо высоких – ультразвук. Собака, кстати, ультразвук слышит прекрасно, так же, как звук обычный. Довольно давно появились «бесшумные» ультразвуковые свистки (устройство крайне простое) – собака слышит самый обычный свист и, если приучена на него бежать, несется к хозяину.

(Что любопытно, первыми в массовом порядке ультразвуковые собачьи свистки стали применять не законопослушные граждане – собачники, а браконьеры, стремившиеся в своем щекотливом ремесле к максимально возможной тишине, чтобы не привлечь обычным свистом лесных сторожей.) Немаловажное уточнение: ни человеку, ни собаке ультразвук не причиняет ни малейшего беспокойства, а вот на всевозможных грызунов, не одних только крыс, влияет крайне угнетающе, вызывает форменные нервные расстройства, растущее беспокойство, порой переходящее в панику (кстати, именно так действует на человека инфразвук).

Так что разгадка простая и вполне материалистическая, без тени мистики. Просто-напросто колокол испускает еще и ультразвуковые волны. Чуму распространяли крысы – собственно, не они сами и даже не живущие на них блохи, а обосновавшиеся на этих блохах чумные бактерии. Не выдержав круглосуточной, многодневной «прессовки» ультразвуком, крысы начинали массами уходить из городов, унося с собой блох, а значит, и бактерии. Эпидемия и в самом деле шла на убыль. Конечно, церковники не подозревали об истинной причине явления (кто тогда знал об ультразвуке?), но чисто интуитивно нащупали нужный метод. Наверняка нашелся кто-то сообразительный, связал долгий колокольный звон с отступлением болезни – и его опыт быстро переняли коллеги по профессии.

Вернемся в доисторические времена. Никаких письменных свидетельств о становлении профессиональной медицины, конечно, не существует, но здесь без всяких натяжек можно сделать кое-какие логические выводы. Несомненно, в какой-то момент целительство стало ремеслом. Появились члены племени, освобожденные от всех других обязанностей и занятые исключительно врачеванием: травники, хирурги, вполне возможно, и акушерки. Следовательно, были учителя и ученики. Смертность от довольно примитивного тогдашнего лечения, надо полагать, была велика, но и исцеленных, скорее всего, было достаточно, чтобы люди сохраняли в племени профессиональных лекарей. Весьма даже не исключено (учитывая практику более поздних времен, от которых сохранились письменные свидетельства), что врачевание было овеяно ореолом магии, колдовства, а лекарь приравнивался к шаману племени.

Нам неизвестно также, какое наказание несли лекари за серьезные неудачи. Но нельзя исключать, что наказания были. И в гораздо более поздние времена неудачливый врач, «потерявший» пациента, мог лишиться головы в самом прямом смысле. Как сообщают русские летописи, в Москву, ко двору великого князя Иоанна III, в 1485 году приехал иноземный лекарь, «немчин Антон», а в 1490 году – другой, «жидовин Леон».

Конец обоих был печален. Приехавший в Москву по каким-то своим делам ордынский царевич Каракача внезапно слег с какой-то серьезной хворью. Великий князь отправил к нему Антона. Как тот ни старался, пациент умер. Иоанн, дед Иоанна Грозного, был нрава, ох, не голубиного… Антона пытали, потом отвели на лед Москвы-реки (дело было зимой) и, по выражению летописца, зарезали «как овцу». (Интересно, что помиловать лекаря просили сами татары из свиты царевича, должно быть, руководствуясь известным мусульманским каноном «на все воля Аллаха», что соответствует русскому «Бог дал, Бог и взял». Но великий князь татар не послушал…)

Потом расстался с жизнью и «жидовин Леон» – его публично казнили, когда ему точно так же не удалось вылечить сына великого князя от неизвестной нам хвори и тот умер…

Не стоит считать это «исконно русским варварством». Хватало подобных примеров и в Западной Европе. Долго тянулись времена, когда лекарь жил по принципу «или грудь в крестах, или голова в кустах». Даже в первой половине XIX века и в «варварской» России, и в «цивилизованной» вроде бы Франции простой народ там и сям смертным боем бил докторов – практически синхронно, в 1831 году, когда обе страны посетила эпидемия холеры. Обвинения были незатейливы: заразу распространяют, ироды!

Кстати, кары для врачей – традиция, идущая из глубины тысячелетий. От Древнего Вавилона сохранились высеченные на камне знаменитые «законы царя Хаммурапи», где расписано четко: за успешное лечение или операцию (именно там упоминается то самое удаление бельма на глазу) врач получает солидное вознаграждение, а вот в случае неудачи подвергается крупному штрафу, а то и карам покруче…

В общем, врачи очень долго входили в «группу риска» и порой, подобно саперу из известной поговорки, ошибались только раз – второго раза уже не могло быть по чисто техническим причинам…

Есть прекрасное стихотворение Екатерины Горбовской.

По всей земле – колокола, колокола, колокола:

царица сына родила! Царица сына родила!

Царица сына родила – какое счастье!

Царица сына родила – и в одночасье

царь людям выкатил вина и выдал платья.

И всем бросали серебро царевы братья.

И было утро, день пришел, и с колоколен —

царевич болен, болен, болен!

И плачут бабы в деревнях,

и едет в город

на санях

весь мир крещеный.

И от зари и до зари

колдуют что-то знахари

и швед ученый.

Сидели ночь – а поутру был швед

повешен на юру.

Звон колокольный тонет в шуме:

царевич умер, умер, умер…

Да, примерно так иногда и случалось…

Вернемся на родину, и надолго. Первым врачом, чье имя зафиксировано в русских летописях и осталось в истории, был некий лекарь «из Половецких земель» Иоанн Смеро (имя вроде бы не половецкое, но, с другой стороны, в те времена и среди половцев хватало крещеных, носивших христианские имена). Летописи упоминают и о некоем Петре Сириянине, лечившем «вельми хитра» – при осмотре больного он обязательно брал его за руку, видимо, слушая пульс.

Упоминаемые в летописях «больницы» средневековой Руси были в ведении монастырей. Правда, служившие там лекари, непосредственно лечившие пациентов травами и мазями, делавшие операции, в летописях по именам не поминались, так и оставшись для нас безымянными, – по именам летописцы называют только тех, кто «курировал» больницы от монастырей: практика, дожившая кое в чем и до нашего времени, когда порой на все лады поминается один лишь «научный руководитель», а «рядовые», порой как раз и проделавшие главную работу, остаются в тени…

Однако все же есть великая заслуга Русской православной церкви в том, что именно она собрала лекарей под свою руку, обеспечив защиту, средства к существованию, возможности передавать знания ученикам и совершенствовать собственное мастерство. Разрозненные одиночки-энтузиасты понемногу собирались в сообщества за стенами монастырей, превращаясь в некое подобие заграничных гильдий. К сожалению, роль Православной церкви в сохранении и приумножении медицинских знаний, ее заслуги в организации помощи «болящим и страждущим» до сих пор почти не изучены…

А вот теперь займемся исключительно тем, что станем не спеша подниматься по лестнице лет, знакомясь с медициной и врачами как ранних, так и все более поздних времен. Поговорим об успехах и неудачах. Попробуем понять, как жила Русская земля и в каких условиях медики могли (или не могли) оказывать помощь больным.

Глава вторая

Медицина и народ

«Духовная железа», «гусачина», «купырь», «глядельце», «блонка самоцветная», «бряцало глаголющее», «горница», «небесник». Вряд ли кто-то помнит, что эти слова означают. Что ж, будем выяснять…

Уже во времена средневековой Руси (ну не люблю я этот термин «Древняя Русь»!) тогдашние хирурги умели делать ампутации, трепанации черепа, проводить «чревосечения». Необходимо отметить, что уже в те времена перед операцией инструменты для дезинфекции «проводили через огонь» – а ведь, как мы помним, еще в XIX веке высокообразованные европейские врачи не утруждали себя дезинфекцией ни инструментов, ни рук и занимались травлей доктора Земмельвейса, предлагавшего делать это. Наркоз был стандартным для того времени: маковый отвар и вино в большом количестве (деревянными молотками русские средневековые врачи, похоже, не увлекались, упоминаний об этом в летописях нет). Раны обрабатывали вином, золой и «березовой водой» (должно быть, имевшей дезинфицирующие свойства). После ампутации ног делали и простейшие устройства, соответственно уровню тогдашней «медицинской техники»: деревянные протезы, именовавшиеся «древяница», «тояга» или костель. Согласно письменным источникам, и в Киеве, и в Новгороде имелись «врачеватели», то есть люди, для которых лечение стало особым видом ремесла, профессией. Врачеванием занимались как светские люди, так и монахи в монастырях. Это считалось почтенным и хорошо оплачиваемым занятием.

Параллельно, нужно уточнить, существовала и тогдашняя «нетрадиционная» медицина, потаенная – обосновавшиеся в местах поглуше полуколдуны-полузнахари. Поскольку в работе они наряду с лекарственными зельями использовали и заклинания-волхвования, к широкой известности не стремились, лечили с оглядочкой только «своих» – церковь относилась к ним, мягко скажем, неодобрительно… Наверняка среди них попадались и откровенные шарлатаны – это прямо-таки закон природы что для Руси, что для заграницы. Но, с другой стороны, даже сегодня бывают случаи, когда дипломированные врачи, понизив голос, советуют родителям ребенка для лечения обратиться к «бабке» – и, знаете ли, помогает…

Любили иные иностранцы испокон веков писать о России всякие гадости. Давным-давно некий заезжий иноземец Рихтер, вернувшись домой, издал книгу, где утверждал, что Русь – дикая и малокультурная страна, в русской медицине господствуют мистика и суеверия, так что медицины, по сути, нет, а народ живет в условиях жуткой, говоря современным языком, антисанитарии. Вот только немало прямо противоположных свидетельств других иноземцев…

Никак нельзя обойти своеобразный феномен – русскую баню. С ней сталкивались практически все иностранцы, путешествовавшие по Руси. Многих она попросту пугала – зрелище и в самом деле для непривычного человека было удивительное: в клубах раскаленного пара голые мужчины и женщины что есть силы хлещут себя и друг друга пучками прутьев, а потом еще выскакивают голыми на улицу и бросаются в снег…

Есть итальянская притча времен Возрождения из разряда «плутовских новелл» – о хитрых монахах одного из тамошних монастырей. Кто-то из братии ездил в Россию, был там в бане и, вернувшись, подробно рассказал об увиденном. Монахи в два счета построили у себя точную копию русской бани и с большим удовольствием стали париться. А вдобавок отправили послание вышестоящему церковному начальству, где скромно похвалялись, что они усердно, как и следует верным сынам церкви, постоянно умерщвляют плоть: сидят в клубах раскаленного пара, что есть мочи хлещут друг друга прутьями.

Начальство отправило в монастырь ревизора, посмотреть, как обстоят дела. Ревизор, минутку пробыв в парной (и в самом деле – клубы раскаленного пара, да вдобавок братия друг друга что есть силы связками веток охаживает!), выполз оттуда ни жив ни мертв и доложил начальству: ни капельки вранья, братия в монастыре и в самом деле умерщвляет плоть крайне жестокими способами, с величайшим рвением… Хитрые монахи получили похвалы и льготы…

Пишет арабский путешественник Абу Абдаллах Бекри: «И не имеют они (русские. – А. Б.) купален, но устраивают себе дом из дерева и законопачивают щели его зеленоватым мхом. В одном из углов дома устраивают очаг из камней, на самом верху, в потолке, открывают окно для выхода дыма. В доме всегда имеется емкость для воды, которой поливают раскалившийся очаг, и поднимается тогда горячий пар. А в руках у каждого связка сухих ветвей, которой, махая вокруг тела, приводят в движение воздух, притягивая его к себе. И тогда поры на их теле открываются, и текут с них реки пота, а на их лицах – радость и улыбка».

Ганс Айрманн, один из сопровождающих шведского посла, в своих «Записках о Московии» тоже не прошел мимо русской бани: «Они не пользуются, как мы, скребком для очистки нечистоты с тела, а есть у них так называемый веник, он из прутьев березы, которые высушивают. Летом, пока веники еще зелены и их на бесчисленных телегах привозят в города на продажу, каждый хозяин закупает их во множестве и развешивает для просушки. Ими московиты дают себя хорошенько отхлестать другим. Этот веник предварительно размачивают в теплой воде, которая у знатных людей бывает проварена с хорошими травами, а затем гладят и растирают ими себя по всему телу вверх и вниз, пока вся пакость не отстанет от кожи. Это они делают столько раз, пока не увидят, что совсем чисты. При этом московиты имеют в бане особо здоровое обыкновение обливаться ледяной водой с головы до ног, и только после этого они готовы».

Иностранцев поражало еще, что русские и их прямо-таки тянут в баню, считая ее непременным атрибутом дружеского общения. Курляндец Яков Рейтенфельс, посетивший Москву практически одновременно с Айрманном, писал: «Русские считают невозможным заключить дружбу, не пригласив в баню и не откушав затем за одним столом».

Иностранцы дружно отмечали еще, что в русской бане мужчины и женщины моются вместе (ну, разве что кое-где мужские и женские отделения разделены едва ли не символической перегородочкой), а поваляться в снегу или в проруби выбегают все вместе (подобная практика не имела ничего общего с нынешним обычаем ездить в баню с девочками – хотя нельзя исключать, что отдельные морально нестойкие экземпляры уже в те времена предвосхитили сегодняшние банные развлечения).

Как бы там ни было, только в 1743 году российский Сенат особым указом запретил мужчинам и женщинам мыться вместе. Правда, речь шла только о «торговых», то есть общественных банях, на частные запрет не распространялся (а поскольку там мылись мужья с женами, нельзя исключать, что, в случае молодости супругов, домашние баньки видывали всякое…).

А впрочем, очередной грозный указ Сената соблюдаться-то соблюдался, но лишь в самых больших городах. В провинции все долго оставалось по-прежнему.

Испанец Риберо Санчес, придворный врач императрицы Елизаветы, откровенно восхищался: «Всяк ясно видит, сколь бы счастливо было общество, если б имело нетрудный, безвредный и столь действительный способ, чтобы оным могло не только сохранять здоровье, но и укрощать или исцелять болезни, которые так часто случаются. Я, с моей стороны, только одну российскую баню, приготовленную надлежащим образом, почитаю способной к принесению человеку столь великого блага. Когда помышляю о множестве лекарств, из аптек и из химических лабораторий выходящих, приготовленных столькими иждивениями и привозимых из всех стран света, то желал я видеть, чтобы половина или три четверти оных, всюду великими расходами сооруженных зданий превратилися в бани российские для пользы общества».

Интересно, что иностранцы, долго прожившие в России, вернувшись на родину, частенько заводили у себя бани на манер русских. Особенно быстро этот обычай распространился в Германии. Немецкий врач Макс Плотен писал: «Но мы, немцы, пользуясь этим целебным средством, никогда даже не упоминаем ее названия, редко вспоминаем, что этим шагом вперед в культурном развитии обязаны нашему восточному соседу». А португалец Антонио Санчес даже издал книгу «Уважительные сочинения о русских банях».

Однако, как ни лестно для патриотических чувств убеждение, будто именно Россия обучила мытью «тонувшую в грязи» Европу, объективности ради нужно уточнить, что дело обстояло несколько иначе. Европа не «перенимала» у русских банное дело, а, точности ради, возрождала свое, позабытое на изрядное время.

В раннем Средневековье в Западной Европе бани любили не меньше, чем на Руси. Как явствует из письменных источников, в XIV веке в германских Ульме, Нюрнберге, Франкфурте и Аугсбурге насчитывалось соответственно 11, 12, 15 и 17 бань. А в Вене – 29. В средневековой бане европейцы не только мылись, но и общались с друзьями и знакомыми, могли поесть и получить врачебную помощь. Вдобавок часто мылись и дома: правда, в больших бадьях – бань, похожих на русские, дома не заводили.

Однако настало время, когда все бани потихонечку закрылись. Причина была самая прозаическая: в Западной Европе свели под корень большинство лесов, и дрова вздорожали в разы, на порядки. А углем топить тогда еще не умели. Ситуация такая повлияла и на кулинарию: жареная пища стала привилегией лишь богатых людей. Не в результате каких-то запретов (наподобие существовавших для «низших слоев», не-дворян, касаемо мехов и определенных тканей), а исключительно потому, что жарение требует гораздо больше дров, а они теперь чертовски дороги… Так что народ победнее о жареном и не думал, ограничиваясь всевозможными похлебками как можно более быстрого приготовления, вареным и пареным, а то и тем, что можно было есть сырым (овощи, сыр).

Да вдобавок с чьей-то легкой руки широко распространилось поддержанное многими тогдашними медиками убеждение: мыться – вредно. Мытье, особенно в горячей воде, открывает поры кожи, и в них гораздо легче проникнуть всевозможной заразе. А слой грязи, соответственно, защищает тело от болезней.

В результате сочетания этих двух обстоятельств Европа и засмердела. «Ароматы» годами не мытого тела старались отбить, обливаясь духами. На пару-тройку столетий Европа и в самом деле стала вонючей, немытой, вшивой. А виной всему слова, которых тогда и ведать не ведали: «экологический кризис». Когда с дровами стало получше, стали возрождаться и бани…

Я не зря уделил столько места рассказу о русской бане. Дело в том, что она была (да и сегодня остается) неким существенным дополнением к медицине, к лекарствам и посещению врачей. Прыжки из парной в снег, вообще частое мытье в жарко натопленной бане закаляли организм. Баня служила профилактическим средством от многих заболеваний, в первую очередь простудных.

Вернемся к медицине. Крещение Руси стало своеобразным «водоразделом» между двумя, если можно так выразиться, направлениями лекарского ремесла. Насколько можно установить по скудным источникам, дохристианская медицина делала большой упор на «сверхъестественную» природу болезней – злонамеренное воздействие злых духов или колдунов. Поэтому лечение зачастую состояло из заклинаний, заговоров-наговоров, магических песнопений и ритуалов. Злых духов пытались отпугнуть шумом, страшными масками, сменой имени больному. В большом почете была так называемая симпатическая магия, основанная на вере в то, что на человека и его здоровье может неким сверхъестественным образом влиять его имя или некий олицетворяющий это имя предмет. Легко догадаться, что подобное «лечение» выздоровлению не способствовало – пусть даже параллельно наверняка применялись и изготовленные травниками лекарства. Очень долго считалось, кстати, что душевные болезни возникают из-за одержимости духами (не обязательно злыми). С приходом христианства все эти практики не исчезли в одночасье – попросту отступили в места поглуше и сохранялись там еще долго, столетиями…

Христианская религия и перенесла из Византии на Русь связь с врачеванием в первую очередь церквей и монастырей. «Устав великого князя Владимира Святославича» (конец X либо начало XI столетия) четко определил положение лекаря в обществе, отнеся его к «людям церковным, богадельным». И определил правовое положение лекарей и медицинских учреждений, сделав их подлежащими исключительно церковному суду, не светскому. С одной стороны, это облегчало церкви надзор за теми и другими и борьбу с прежними магическими практиками, с другой – придавало и лекарям, и тогдашним больницам авторитет.

«Русская Правда», свод законов XI–XII веков, можно так выразиться, юридически прописывала право на медицинскую практику и признавала законной взимание платы за лечение («а лечцу мзда»). В последующие столетия и «Устав», и «Русская правда» вошли в состав законодательных сборников, «Кормчих книг». Выражаясь современным языком, лекарское ремесло получило хорошую проработанную правовую базу.

Монастыри на Руси стали в значительной степени преемниками византийской образованности. Патерик (летопись Киево-Печерского монастыря XI–XIII веков) не раз упоминает о появлении в монастырях своих лекарей (часто из принявших монашество «лечцов») и признании лекарей светских. Одним из крупнейших центров русской медицины того времени стал Кирилло-Белозерский монастырь, основанный в 1397 году. Именно там основатель монастыря, монах Кирилл Белозерский, перевел с греческого комментарии знаменитого врача старых времен Галена к «Гиппократову сборнику», своеобразной медицинской энциклопедии того времени. При монастыре было открыто несколько больниц, предназначенных не только для монахов, но и окрестного населения. Вообще примерно с XI века по примеру Византии больницы появились при многих монастырях: «…строение банное, врачеве и больницы и всем приходящим безвозмездно врачевание…»

Очень большое значение имеет слово «безвозмездно». В монастырях любого обратившегося за помощью лечили бесплатно. А вот светским городским лекарям приходилось платить, и немало. Как и в лавках для продажи лекарств. Лекарства в основном были растительного происхождения – в тогдашнем аптечном деле использовались десятки видов растений. Некоторые из них в Западной Европе попросту не росли, а потому тамошними врачами и не использовались.

Чисто медицинских книг Киевской Руси до нас не дошло, но вполне вероятно, что они существовали, судя по тому, что сплошь и рядом по светским рукописям рассыпаны сведения чисто медицинского характера. В сборнике «Шестоднев» описывается строение человеческого тела и упоминаются многие его органы: легкие («плюще»), бронхи («пролуки»), сердце, печень («естра»), селезенка («слезна»)… На многих миниатюрах средневековых рукописей изображено, как лечат больных, оказывают помощь раненым, есть рисунки больниц, лекарственных трав, медицинских инструментов, протезов. Внучка Владимира Мономаха Евпраксия-Зоя, вышедшая замуж за византийского императора, написала в XII веке сочинение «Мази», где обобщила именно русский, а не византийский опыт.

Да, а странные слова в начале главы, что же они все-таки означают?

Ничего странного. Это всего-навсего тогдашние названия внутренних органов. Духовная железа – трахея, кутырь – желудок, глядельце – зрачок, блонка самоцветная – радужная оболочка глаза, бряцало глаголящее – язык, горница, она же небесник, – твердое нёбо. Как видим, ничего загадочного.

Во времена русского Средневековья врачеватели уже четко разделились на три категории.

1. Представители, если можно так выразиться, «народной медицины»: лекари-одиночки в деревнях и маленьких городках, а порой и отшельники, обитавшие в лесах. Были и «странствующие» лекари, подобно европейским «бродячим ремесленникам». Часть таких лекарей, если можно так выразиться, занималась чисто медициной, со своей специализацией: зубодеры, костоправы, травники и т. д. Часть добавляла к этому еще и «знахарство», то есть колдовские практики: заговоры, наговоры, заклинания, дохристианские обряды. Иными словами, тогдашние экстрасенсы. Вот им, учитывая позицию церкви, приходилось работать в большой конспирации…

2. Лекари монастырских и церковных больниц.

3. Светские городские лекари (сплошь и рядом они же – хозяева лавок, где торговали лекарствами). Высший слой их составляли «придворные врачи», состоявшие при великом князе, членах его семьи, знатнейших боярах. Надо полагать, это была самая высокооплачиваемая категория лекарей, но и риску они подвергались гораздо большему, нежели их более скромные коллеги по ремеслу. Судя по печальной судьбе «иностранных специалистов», «немчина Антона» и «жидовина Леона», со своими, отечественными, надо полагать, в случае чего еще меньше церемонились.

Очень долго на Руси не имелось никаких центральных органов управления медициной. Впрочем, до Ивана Грозного вообще не существовало никаких центральных органов управления чем бы то ни было. Даже с созданием единого Московского государства всем управляли либо воеводы на местах, либо князья и бояре в своих вотчинах – наследственных владениях. Что отнюдь не прибавляло законности и порядка, но эта тема для другого разговора…

В XIV веке русским лекарям пришлось схватиться с очередной серьезнейшей напастью – до Руси докатилась свирепствовавшая в Западной Европе эпидемия чумы, «черная смерть», по европейскому названию, «моровая язва», как ее назвали наши предки.

В летописях записано: «Того же лета казнь была от Бога на людей восточных стран… был мор сильный на басурман и татар и на черкасов, и на всех там живущих, и некому было их погребать».

Действительно, на Востоке из каждой тысячи человек выживало лишь десять-двадцать. Уже нельзя точно установить год, когда чума добралась до русских пределов, – одни источники называют 1346 год, другие – 1352-й. Но это, в сущности, неважно. Главное, описания эпидемии, сделанные русскими летописцами и французским хронистом Габриелем де Мюсси, практически совпадают. И русские, и западноевропейские (и арабские) источники сходятся на том, что смертность была чудовищной. И до того, и после случались эпидемии самых разных болезней. По количеству жертв разгул «черной смерти» превзошел все эпидемии прошлого и будущего, вместе взятые.

Поначалу в русских летописях попросту нет упоминаний о деятельности лекарей во время эпидемий. Дело в том, что тогдашний русский народ смотрел на эти повальные болезни как на посланную Богом кару за грехи человеческие. И спасение видел лишь в молебнах и постройке новых церквей – «кого Бог захочет помиловать, того и помилует».

В Западной Европе было не лучше. Эпидемии связывали с землетрясениями, выносившими на поверхность «продукты подземной гнили». Незадолго до прихода «черной смерти» как раз просыпался Везувий – правда, на сей раз не в полную силу. Это привело к мысли, что болезнь «выбросил» вулкан…

Лекари повсеместно оказались в труднейшем положении: лекарств от чумы попросту не существовало нигде в мире, до противочумных прививок оставались долгие столетия. Единственное, что удалось сделать, – немного сбить эпидемию колокольным звоном, о чем уже упоминалось. Западноевропейские врачи расхаживали в страшных масках, чтобы «отпугнуть» болезнь (несомненная вспышка былых языческих практик). Правда, длинные носы иных масок, напоминавших птичьи клювы, играли и чисто утилитарную роль: они были набиты всевозможными зельями, с помощью которых врачи надеялись защититься от чумы (что далеко не всегда удавалось).

Русские лекари были так же бессильны, как их заграничные коллеги. Однако произошла очень важная вещь: они начали понимать, что распространению «моровой язвы» воспрепятствовать можно с помощью определенных мер.

Лекари советовали «очищать» воздух, постоянно поддерживая костры не только на улицах и площадях, но и в домах. Некоторую пользу это приносило: зараза порой распространялась не только крысами, но и воздушно-капельным путем, так что пламя действительно уничтожало некоторое количество бактерий. В 1352 году новгородцы после прихода чумы просили церковные власти «костры нарядить в Орехова».

Неизвестно точно, додумались ли в то время до карантина – запрета населению покидать пораженные болезнью места и препятствовать приезду желающим приехать в тот или иной город из других регионов. Только в 1552 году в летописях появляются упоминания о «преградах» – заставах, не пропускавших людей из пораженных болезнью мест туда, где эпидемии еще не было.

Заставы ставили на въездах в города, и на них обязательно присутствовал лекарь – для того, чтобы определить по внешнему виду приезжего, болен он или здоров. Стали применять и своеобразный карантин: «дворы» (точнее, дома), где кто-то умер от «моровой язвы», было велено запирать и не выпускать оставшихся в живых (жестоко, конечно, но определенный эффект приносило). Для надежности к «зачумленным» домам ставили стражу, еду подавали, не входя в дом. Священникам настрого запретили такие дома посещать. За ослушание виновника сжигали вместе со всеми, остававшимися в доме. Стали устраивать отдельные захоронения умерших от чумы. В новгородских летописях записано: запрещается хоронить умерших от заразы людей «около церквей и других людных мест» – только далеко за городом.

О карантинах, тех самых заставах, существовавших в 1571 году, пишет англичанин Филтон в своей «Истории Московии». На одной из таких застав, в Холмогорах, довольно долго продержали приплывшего в Московию английского посланника Дженкинсона – для его же блага, поскольку свирепствовала очередная эпидемия чумы…

Глава третья

Врачеватели и корона

Довольно долго вмешательство великих князей в медицинские дела ограничивалось приглашением иностранных врачей для собственных нужд. Первые «заморские» врачи появились на Руси при Иване III – их привезла невеста Ивана, племянница византийского императора Софья Палеолог, правда, не обоих сразу, а в разное время. Это и были уже нам известные печальной судьбой «немчин Антон» и «жидовин Леон» (некоторые исследователи считают их не неудачливыми докторами, а шарлатанами).

Отец Грозного Василий III держал при своей персоне исключительно врачей из Константинополя, порой до пяти человек. Сам Грозный по каким-то своим причинам предпочитал приглашать английских медиков. Он личным посланием просил английскую королеву Елизавету «прислать доброго лекаря». И в 1568 году в Москву приехал доктор Линдсей – отнюдь не шарлатан, а в самом деле «добрый лекарь», известный как книгами по медицине и математике, так и успешным лечением разнообразных недугов. Линдсей царю приглянулся: как пишет князь Курбский, Грозный показывал к доктору «великую любовь» и принимал лекарства только от него.

К сожалению, доктор Линдсей погиб во время большого московского пожара – надеялся отсидеться в погребе, задохнулся от дыма… На смену ему Елизавета прислала Грозному своего лейб-медика Якоби с аптекарем. Она писала: «Посылаю тебе доктора Роберта Якоби как мужа искуснейшего в лечении болезней. Уступаю его тебе, брату моему, не для того, чтобы он был и не нужен мне, но для того, что тебе нужен. Можешь смело вверить ему свое здоровье».

Судя по сохранившимся сведениям, Якоби «высокое доверие» оправдал. В отличие от того, кто пришел ему на смену…

Жил-поживал в Англии ученый доктор Елисей Бомелий, именовавший себя еще и Бомелиус (в те времена среди разнообразного ученого народа было принято латинизировать свои имена, это считалось тогдашним гламуром). Личность крайне мутная – неизвестно даже, откуда он родом, одни источники именуют его изгнанным за какие-то грехи из Вестфалии немцем, другие – голландцем. Медицину он изучал в Кембридже, но после учебы больше занимался астрологией. А к таковой англиканская церковь, сменившая католическую, относилась не лучше своей предшественницы, то есть крайне неприязненно. Бомелия довольно быстро отправили за решетку. Один из лучших биографов Грозного К. Валишевский писал не без иронии: «…изучал медицину в Кембридже, но занимался главным образом астрологией. Благодаря известности, приобретенной им на этом поприще, он по приказанию лондонского архиепископа находился в тюрьме, когда в Лондон приехал Савин».

Савин – это русский посланник, отправленный подыскать очередного «доброго лекаря». Видимо, он имел дело не с самой Елизаветой (которая Грозному никогда не подсовывала дряни), а с кем-то из ее приближенных. Кто-то явно усмотрел великолепную возможность избавиться от Бомелия, не пачкая рук кровью и не расходуя на него тюремную похлебку (которая тоже денег стоит). Бомелия пообещали освободить, если только он пообещает убраться к чертовой матери. И впарили Савину под видом отличного врача. Савин поверил, а Бомелий, надо полагать, принял предложение с радостным визгом – за решеткой и сейчас очень неуютно, а уж в те времена…

Свеча Бомелия оказалась черной!

Отзывы о нем в хронологической последовательности:

Карамзин: «Доктор Бомелий, негодяй и бродяга, изгнанный из Германии, снискав доступ к Царю, полюбился ему своими кознями: питал в нем страх, подозрения; чернил бояр и народ, предсказывал бунты и мятежи, чтобы угождать несчастному расположению души Иоанновой. Цари и в добре, и в зле имеют всегда ревностных помощников».

«Настольный словарь для справок по всем областям знания» 1853 года: «Бомелий, в русских актах дохтур Елисей; голландец, лейб-медик Грозного… истреблял мнимых его лиходеев ядом, который приготовлял сам и отравлял коим в назначенную минуту».

Валишевский: «В Москве он приобрел в короткое время большое состояние и дурную славу. Его считали приготовителем ядов, которыми Иван пользовался для умерщвления своих жертв. Его обвиняли также в том, что он растлевает разум царя кощунственными разговорами и уговаривает его искать убежища в чужих землях».

Ну и без астрологии, скорее всего, не обошлось – Грозный был глубоко верующим, но в то же время (нередкое сочетание) крайне суеверным человеком и не чурался тогдашней «экстрасенсорики».

В конце концов «дохтур Елисей» заигрался. Здесь снова разночтения в источниках: то ли впутался в заговор против Грозного, составленный новгородским архиепископом Геннадием, то ли был уличен в тайной переписке с польским королем Стефаном Баторием, которому сливал русские секреты, а знать он их, по своему положению, должен был немало.

Грозный в подобных случаях стервенел моментально. Бомелия вздернули на дыбу, а потом неторопливо и обстоятельно поджаривали на медленном огне, пока он не отдал душу… вряд ли Богу. Поскольку почти все сведения об этой гнусно прославленной персоне крайне противоречивы, существуют две даты казни – 1569 год и 1579-й…

Узнавшая об этом Елизавета прислала Грозному врача, которого сама очень ценила, – Джека Робертса, прозванного в Москве Романом Елизарьевым. На сей раз лекарь оказался «добрым».

Но главное не в этом. Грозный стал первым русским правителем, занявшимся медицинскими делами на государственном уровне. Он провел немало толковых реформ и ввел немало полезных новшеств – в том числе создал приказы (аналог нынешних министерств), централизованно руководившие разнообразными областями государственной деятельности. Собственно говоря, приказы он воссоздал. Впервые их ввел еще его дед Иван III, но в условиях всевластия бояр и воевод они влачили довольно жалкое существование. Лишь Грозный придал им серьезное значение и нешуточную силу.

Названия говорят сами за себя: Посольский приказ, Разбойный, Казанский… В 1581 году Грозный учредил и Аптекарский приказ. Правда, его-то (в первый период существования) никак нельзя считать прообразом Министерства здравоохранения. Если Посольский приказ с его многочисленным штатом вполне можно считать предшественником Министерства иностранных дел, Разбойный сравнивать с нынешним уголовным розыском, а Разрядный – с Министерством обороны, Аптекарский приказ, если попробовать подыскать современные термины, можно назвать «медицинским отделом Управления делами Президента». Как-то так.

Потому что у Аптекарского приказа была довольно узкая специализация – снабжение лекарствами царского семейства. Была еще одна обязанность – присмотр за московскими лекарями, но вряд ли Аптекарский приказ ею занимался серьезно, учитывая его невеликий штат: два «врача» (вероятнее всего, иностранцы), два «лекаря» (эти уж точно русские), один-два аптекаря, окулист и толмачи (переводчики). Так что все силы наверняка уходили на главную задачу. Несмотря на столь немногочисленный «кадровый состав», Аптекарскому приказу (в силу той самой главной задачи) придавалось большое значение: его возглавлял боярин (в то время как другими приказами сплошь и рядом руководили чиновники рангом пониже), финансирование, говоря современным языком, было регулярным и немалым, Аптекарский приказ (ничего удивительного) полностью содержался за счет царской казны.

Именно по указанию Аптекарского приказа вокруг Кремля насадили сады с лекарственными растениями – порой редкими для Московии, даже экзотическими. Нынешний Александровский сад как раз и есть сохранившаяся, выжившая, так сказать, часть этих посадок.

В таком виде Аптекарский приказ просуществовал примерно четверть века. Потом на Московское царство обрушилось Смутное время: хаос, неразбериха, голод, война всех со всеми и, как легко догадаться, полное отсутствие финансирования. Работники приказа попросту разошлись кто куда…

Удар, который Смутное время нанесло по русской медицине, этим не ограничивается. Точнее, был и второй…

В свое время именно Грозный основал под Москвой Немецкую слободу (хотя некоторые до сих пор считают это заслугой Петра I). После Ливонской войны Грозный и создал эту слободу, поселив там немалое число немецких пленных, в основном разного рода «специалистов», в том числе и врачей, за хорошие деньги лечивших небедных москвичей. Это был вовсе не лагерь военнопленных – обитатели Немецкой слободы получили нешуточные льготы и привилегии (отсюда вытекает, что они считались полезными государству людьми).

Во время очередной заварушки Смутного времени Немецкую слободу разграбили и сожгли, ее уцелевшие жители разбежались кто куда. Только при первом Романове на троне они стали помаленьку возвращаться – и приезжали новые (уже по своему желанию), к Ливонии сплошь и рядом отношения не имевшие.

В 1620 году возродился и Аптекарский приказ – вот этот, новый, возрожденный, уже можно считать предшественником Министерства здравоохранения. Вместо прежней узкой специализации (сохранившейся, правда, в виде одной из функций) Аптекарский приказ всерьез стал руководить медицинским делом по всей стране. Для «укрепления кадров» из-за границы были приглашены около десяти докторов медицины и более пятидесяти обычных врачей. В отличие от просто врача «доктором медицины» признавался лишь тот медик, что защитил диссертацию в каком-либо иностранном университете. Доктора получали гораздо большее жалованье и лучшие места, чем «неостепененные» врачи (как обстоят дела и сегодня).

Новый Аптекарский приказ существовал не только на деньги из царской казны, но и на доходы от аптек и продажи «лечебных водок». Значение ему придавали столь же серьезное, как и Грозный, – приказом вновь стал руководить боярин.

В 1654 году при Аптекарском приказе была создана первая в России лекарская школа, прообраз будущих мединститутов. Приказ, говоря современным языком, выполнял функции квалификационной комиссии, экзаменуя отечественных и иностранных лекарей и, в случае положительной оценки, выдавая разрешение на занятие врачебным делом. Эта система препятствовала появлению заграничных малоквалифицированных лекарей и авантюристов вроде Бомелия и повышала квалификацию отечественных врачей (разрешение врачевать получали только лучшие, испытания часто проводились в присутствии царя). Сохранился документ 1714 года с распоряжением Сената Аптекарскому приказу подвергнуть должному испытанию «доктора Гречанина» (несмотря на имя, чистокровного русского). Что характерно, в Сенат с просьбой его проэкзаменовать обратился сам Гречанин.

Аптекарский приказ выполнял две еще более важные функции. Первую можно назвать попыткой обеспечить равный доступ к медицинской помощи населения по всей территории страны. Часть лекарей, получивших разрешение на медицинскую практику, не отпускали на «вольные хлеба», а направляли работать в какие-то конкретные области страны. Предвосхитив тем самым будущее советское «распределение» молодых специалистов, обязанных после окончания вуза (не только медицинского, почти любого) отработать несколько лет не там, где хочется, а там, куда пошлют (можно, конечно, и эту практику заклеймить как очередной произвол коммунистической тирании, но стоит напомнить, что высшее образование человек получал бесплатно, за счет государства).

Точно так же Аптекарский приказ распределил лекарей в армию, организовав обеспечение ее медицинскими кадрами и лекарствами. Историк отмечает: «Важным делом Аптекарского приказа была организация медицинского снабжения действующей армии. Следует отметить, что до середины XVII века медикаменты покупались лекарями за свой счет и затем отпускались воинам за плату. Однако в русской армии, в отличие от западноевропейских государств, с 1670 года лекарства воинам начинают отпускаться бесплатно». Надо полагать, и лекари теперь покупали лекарства не за свои деньги, а получали «от казны».

Было введено еще одно полезное правило, касавшееся приезжавших в Россию иностранных врачей: кроме испытаний, они должны были в обязательном порядке представить рекомендательные письма от «важных особ» того государства, из которого прибыли. Рекомендации обязаны были заключаться не в общих фразах, а содержать конкретную оценку мастерства врача с подтверждением ее примерами из практики.

Все эти меры (в сочетании с устройством больниц) привели к повышению уровня организации и качества медицинской помощи. Историк: «…зарождается государственная медицина, которая в XVII столетии занимает уже важное место, в то время как народная и монастырская медицина отходит на второй план. Наступил новый этап в истории отечественной медицины, когда управление медицинским делом в стране перешло в руки государства».

А теперь перенесемся во времена Екатерины Великой. Она немало сделала для развития русской медицины, но разговор в данном случае не об этом. Речь пойдет об одной-единственной, зато, без преувеличения, великой заслуге Екатерины перед медициной.

Екатерина ввела в России оспопрививание.

Вполне возможно, кому-то, плохо знакомому с историей вопроса, это не покажется столь уж великим достижением. Ничего удивительного. Просто-напросто очень многие, даже хорошо зная об эпидемиях чумы и холеры, как-то подзабыли, чем была оспа для людей прежних веков…

Оспа была известна с древних времен, но по каким-то неведомым причинам стала широко распространяться в Европе (и, соответственно, в России) лишь с начала XV века. Кое в чем она была пострашнее даже чумы и холеры – их эпидемии накатывались эпизодически и, в общем, не столь уж часто, а вот оспа никогда не носила характера эпидемии: с момента появления в Европе она оставалась там постоянно, убивая регулярно, методично, беспрерывно. По разным подсчетам, с начала XV века до начала XIX (когда стали широко распространяться противооспенные прививки), за четыреста лет, эта хворь уносила от 400 000 до 500 000 человеческих жизней ежегодно. Заразиться было крайне легко, а вот вылечиться… Никаких лекарств до появления в XVIII веке первых прививок попросту не существовало. Всякий заболевший вытягивал билет жуткой лотереи. Исход зависел исключительно от воли случая: повезет – не повезет.

Известны два основных типа оспы: обычная и так называемая геморрагическая. При второй, кроме гнойников на коже, возникали еще внутренние кровотечения, а потому уровень смертности, по достоверным подсчетам, составлял примерно 90 %. «Обычная» оспа, несмотря на вроде бы мирное название, ангельской кротостью тоже не отличалась. Разве что процент смертности был примерно наполовину меньше, чем у геморрагической. Но обе разновидности оспы уродовали всякого заболевшего. При заражении у любого из них не только тело, но и лицо покрывалось гнойниками. Если человек выздоравливал, гнойные выделения прекращались, гнойники покрывались струпьями, а когда струпья отпадали, лицо навсегда оставалось покрытым не просто рябинами, но сплошь и рядом еще и уродливыми рубцами. Валентин Пикуль в одном из своих романов написал примечательную фразу: «Не верьте воздушным прелестям портретов красавиц прошлого – их оригиналы были корявыми!»

Именно так все и обстояло… Триста лет (учитывая, что оспопрививание распространялось довольно долго, а не было введено «одним махом», пожалуй, что и дольше) над землей словно бушевала невидимая гроза, готовая поразить любого человека в любую секунду. Будущая королева Елизавета еще совсем юной девушкой едва не умерла от оспы, что опять-таки могло самым решительным образом изменить английскую историю (учитывая, что еще продолжалась яростная борьба меж англиканством и католицизмом, разные монархи придерживались разной веры и, взойдя на престол, начинали жестоко преследовать «иноверцев»). Однако Елизавета вытянула не просто выигрышный – счастливейший билет: она не только выздоровела, но и осталась не обезображенной, что случалось невероятно редко. Гораздо меньше повезло ее подруге, леди Мэри Сидней, – она ухаживала за больной Елизаветой, от нее и заразилась. Ее муж потом писал: «Когда я уезжал, она была прекрасной дамой, а когда вернулся, увидел, что она вся изрыта оспой». По крайней мере, осталась в живых…

Врачи, конечно, пытались сделать хоть что-то: в тщетных попытках «избавить тело от яда» пускали кровь, давали больным слабительное и потогонное, вскрывали гнойники и выпускали гной. Пользы от всего этого не было ни малейшей.

Болезнь, похожая на оспу (только протекавшая гораздо легче и сопровождавшаяся крайне невысокой смертностью), издавна наблюдалась и у животных – коров, свиней, ослов, лошадей, верблюдов, овец. Как правило, все ограничивалось лишь высыпанием некоторого количества гнойных пузырьков, не столь уж и больших.

И однажды, во второй половине XVIII века, в Англии молодой сельский врач из «глубинки» Эдвард Дженнер вдруг осознал любопытнейший факт: практически каждая доильщица коров заражается коровьей оспой – и ни одна из них после этого не заболевает человеческой!

Дженнер незамедлительно принялся расспрашивать доильщиц и вскоре с удивлением обнаружил: «простонародье», в отличие от дипломированных докторов, давным-давно знает о какой-то связи меж коровьей оспой и человеческой. Девушки и женщины рассказывали доктору одно и то же: да, практически каждая из доильщиц скорее раньше, чем позже, заражается коровьей оспой, но болезнь протекает так же легко, как у коров, – на руках (и только на руках) появляются «оспенные пузырьки», довольно быстро проходят (разве что у некоторых случается легкое недомогание) – и никто после этого не заболевает оспой человеческой…

Зарывшись в медицинские книги, Дженнер узнал, что у многих неевропейских народов издавна есть обычай заражать детей оспенным гноем, втирая его в царапину на коже. Не гноем коровьей оспы, а человеческой. Дети после этого заболевают, но болезнь протекает крайне легко.

Тут уже можно было кое-что сформулировать: если искусственно заразить человека оспой, он переболеет в легкой форме и никогда больше оспой не заболеет…

Что же, выход найден? Пожалуй что и нет: хватало случаев, когда после прививки ребенок заболевал уже по-настоящему, и начиналась та самая смертельная лотерея… Пожалуй, прививать человеку человеческую же оспу, как это делали помянутые народы, все же дело ненадежное и может кончиться скверно…

А что, если проводить прививку, заражая именно коровьей оспой?

Уже разработав методику прививок, Дженнер все же тридцать лет колебался, но потом решился провести опыт на человеке. Историческая дата известна точно: 14 мая 1796 года Дженнер сделал восьмилетнему мальчику (имя тоже сохранилось в истории – Джемс Фиппс) царапину на руке и внес туда гной с руки очередной подхватившей коровью оспу крестьянки.

У Джемса поначалу появилось легкое недомогание, но уже через несколько дней он почувствовал себя полностью здоровым. Но это лишь подтверждало то, что давным-давно было известно в народе: коровью оспу человек переносит легко. И не более того. Невозможно было пока что предсказать, стал ли мальчик невосприимчив к человеческой оспе. Чтобы это узнать, следовало поставить уже другой опыт, гораздо более рискованный, с угрозой для жизни подопытного…

Вскоре в тех местах случилась очередная вспышка человеческой оспы, и Дженнер наконец решился. Заразил того же Джемса (интересно, как ему оба раза удалось уговорить его родителей?) гноем, взятым у больного, и трое суток в диком напряжении ждал результатов. Пожалуй, на кону стояла не одна, а две жизни: деревенские нравы в глубинке везде просты, заболей ребенок всерьез, к Дженнеру могли нагрянуть в гости односельчане с вилами…

Джемс не заболел! На одном из многочисленных памятников, поставленных впоследствии Дженнеру по всей Европе, он изображен как раз делающим прививку ребенку.

Правда, до памятников членства в многочисленных научных обществах и выбитых в честь Дженнера медалей оставались еще годы и годы. В 1798 году Дженнер опубликовал свою работу о прививке оспы, и оспопрививание стало распространяться сначала по Европе, потом по всему миру – но поначалу весьма туго. Против Дженнера выступили не только церковники, считавшие подобные новшества «противным Божьим законам делом», но и немалое количество врачей в разных странах. Широко распространились всевозможные дурацкие слухи: мол, у тех, кому привили оспу, вырастают рога и коровьи хвосты, они обрастают шерстью, начинают ходить на четвереньках, теряют дар речи, только мычат. Дело осложнялось еще и тем, что Дженнер не мог научно обосновать свое открытие: вирус оспы был обнаружен только в 1906–1907 годах…

Но понемногу оспопрививание получило всеобщее признание и распространилось широко. С годами появились и медали, и почетное членство, а после смерти – памятники.

Самое интересное: Дженнер, судя по всему, не знал, что не был первым оспопрививальщиком в Англии. Его землячка опередила его на семьдесят четыре года…

В начале двадцатых в Константинополь приехала с шестилетним сыном знаменитая на всю Европу путешественница леди Мэри Монтегю Уортли. И выяснила, что турки давным-давно практикуют прививку коровьей оспы (на что Европа как-то не обращает внимания – ну каких таких научных достижений можно ждать от полудиких басурман?).

Однако леди Монтегю, женщина решительная, явно не считала турецких лекарей «полудикими басурманами». Она без колебаний поручила им привить от оспы сына и, должно быть, получила подробную консультацию – вернувшись в 1722 году в Англию, уже самостоятельно привила коровью оспу остававшейся дома дочери. Особого мастерства и медицинского образования здесь не требуется – всего-навсего сделать острым скальпелем царапину на коже и втереть туда гной из оспенного пузырька коровы. После минимального инструктажа справится практически любой.

Поскольку леди Монтегю, как уже говорилось, была известной во всей Европе личностью (да вдобавок вращалась в самых что ни на есть высших кругах), известия о ее поступке распространились довольно быстро, у нее появились последователи и в Англии, и на «континенте».

К началу 50-х годов того же столетия в Англии уже работали не столь уж многочисленные, но активные прививатели коровьей оспы, среди которых особенную известность получило семейство Саттонов, отец и два сына. Все они не имели не только медицинских дипломов, но образования вообще, были чистой воды практиками, но дела у них шли крайне успешно. Чуть позже, старательно изучив их опыт (особенно работу Саттонов), к делу подключился уже человек более высокого полета – Томас Димсдейл, дипломированный практикующий медик, член научного общества Королевского медицинского колледжа в Лондоне (в Англии издавна повелось, что всякая негосударственная организация, поименованная «Королевской», считается особенно престижной, и получить эту приставку к названию весьма сложно). Димсдейл, обобщив опыт «практиков» и собственные исследования, опубликовал научный труд на эту тему – в 1757 году, когда Дженнер был еще мальчишкой. (Все эти сведения взяты из книги англичанки, профессионального историка Вирджинии Роундинг, так что заслуживают полного доверия.)

Вот тут на сцене появляется Екатерина Великая. В России в 1768 году как раз свирепствовала очередная вспышка оспы, от которой, как давным-давно было известно, никто не застрахован, в том числе и коронованные особы… Труд Димсдейла получил широкое распространение не только в Англии – и о нем очень быстро узнал, а там и прочитал барон Александр Черкасов, президент Медицинской коллегии Российской империи, тогдашний «министр здравоохранения». Вскоре русский посол в Лондоне получил указания встретиться с доктором Димсдейлом и пригласить его в Россию, чтобы привить от оспы императрицу и наследника престола.

Димсдейл согласился и в июле 1768 года приехал в Санкт-Петербург с сыном Натаниэлем, студентом-медиком из Эдинбурга. 12 октября Екатерина стала первой из россиян, получившей прививку от оспы. Правда, привита была не коровья оспа, а человеческая, что делало предприятие гораздо более опасным. Гной был взят у больного пятилетнего мальчика Александра Маркова. Несмотря на нешуточный риск, закончилось все успешно. Прусский дипломат в очередном донесении Фридриху Великому писал: «Высыпание имело место, не вызвав сильной лихорадки. Ее величество лихорадило два дня, в течение которых ей пришлось оставаться в постели. Появилось несколько прыщиков на лице и сотня по остальному телу, в основном на обеих руках. Они уже начинают засыхать, поэтому, насколько можно предсказать, нет причин для страха».

Вторым сделал прививку Григорий Орлов, в то время все еще сильный фаворит императрицы. И уже на следующий день, явно из присущей ему бравады, укатил на медвежью охоту. 2 ноября прививку сделали цесаревичу Павлу – во всех трех случаях закончилось благополучно. В ответ на поздравления Сената по случаю удачного исхода Екатерина написала: «Моей целью было подать личный пример, чтобы спасти от смерти бессчетное число и моих верноподданных, которые, не зная достижений этого метода и боясь его, оставались в опасности. Этим я исполнила часть долга согласно своему призванию, потому что, по Евангелию, хороший пастух отдаст жизнь за своих овец».

Чуть позже она писала за границу своей давней подруге мадам Бьелке: «Мадам! Что бы ни говорили вам плохого о монсеньоре Димсдейле, он не шарлатан и не знахарь. Он привил меня двенадцатого октября, и менее чем через три недели, слава Богу, я поправилась и освободилась ото всех страхов по поводу этой ужасной болезни. Некоторые последовали моему примеру, и среди других гофмейстер артиллерии Орлов и гофмаршал Разумовский. Весь Петербург хочет быть привитым, и все, кто это сделал, в полном порядке. Мой доктор – осторожный, мудрый, бескорыстный и необычайно честный человек… Я буду вечно благодарна этому человеку».

И в самом деле, на прививку моментально выстроилась длиннейшая очередь, состоявшая в первую очередь из придворных и представителей «высшего света». Коли уж рискнула сама императрица, вдобавок привившая и цесаревича…

Екатерина вознаградила Димсдейла щедро – потомственный титул русского барона, чин советника, по Табели о рангах равный генерал-майору, десять тысяч фунтов премии и пенсия пятьсот фунтов в год. «Донор», Сашенька Марков, получил потомственное дворянство с заменой фамилии на Оспинный. На его имя в банк был до совершеннолетия определен капитал в 3000 рублей (впоследствии он по протекции императрицы поступил в Пажеский корпус, служил офицером). Димсдейл работал в России еще несколько месяцев. Специально для него в здании бывшей текстильной фабрики оборудовали «прививочный дом», куда мог прийти любой житель Санкт-Петербурга и бесплатно сделать прививку. Екатерина самым активным образом в этом участвовала, множество раз позволяя брать у себя и у сына материал для прививок. Ну, а впоследствии эстафету от Димсдейла переняли русские медики, и оспопрививание стало распространяться по России. В конце XIX века его назовут «вакцинацией» (от латинского «вакка» – корова), а еще позже это слово будет применяться ко всем без исключения прививкам от любых болезней, отсюда и «вакцина».

Но если вернуться ненадолго в Англию, возникает тягостное недоумение: почему же после всего этого отцом-основателем вакцинации, собравшим все лавры и почести, остается Дженнер? После прививок леди Монтегю, после работы «практиков» и в первую очередь семейства Саттонов? После всего последующего?

«И я стою на дороге, и вижу призрак, и меня мучает вопрос, которого мне вовек не решить…» Действительно. Ответа мне, чувствую, не найти. Допустим, прививки леди Монтегю забылись в Англии. Допустим, Дженнер (невеликая птица, коли уж оказался врачом в деревенской глуши) все же, по меркам того времени, оставался «джентльменом» и потому высокомерно игнорировал работу неученых простолюдинов вроде Саттонов. Но Димсдейл-то – фигура другого плана, нежели «народные целители», гораздо более серьезная. Его книга получила широкую известность в Англии, о сделанных им в России прививках быстро принялись судачить по всей Европе. Что, Дженнер и этого не знал? Не знала ученая и медицинская «общественность», признавшая «отцом-основателем» именно Дженнера? Загадка…

И ведь Европа вслед за Англией отдала приоритет именно Дженнеру – хотя книга Димсдейла, которая издавалась не только в Англии, но и в Цюрихе, в Лейпциге, не могла не привлечь внимания европейских медиков.

Вероятнее всего, Димсдейл (умерший в 1800 году в возрасте восьмидесяти девяти лет) оказался не из тех, кто с пеной у рта готов отстаивать свой приоритет. Не тот был человек, стоял выше этого – и те же мысли, должно быть, передал сыну. Ну, а Дженнер просто-напросто очень удачно пропиарился – известно множество подобных примеров, и не только в медицине…

Я так подробно рассказал эту старую историю, единственный раз отступив от главной цели книги – повествования о русских медиках, исключительно для того, чтобы напомнить, какой страшной угрозой была в свое время подзабытая ныне оспа. И, конечно, для того, чтобы рассказать о роли, которую сыграла Екатерина Великая в истории русской медицины – всерьез подвергая себя и сына смертельному риску, без преувеличений. И стала, опять-таки без натяжек, предшественницей тех врачей, что ставили эксперименты на себе самих, умышленно себя заражая возбудителями опаснейших болезней (разговор о них впереди).

Ну а теперь, более не отвлекаясь на иностранные дела, перейдем к обстоятельному рассказу о знаменитых русских медиках.

Глава четвертая

Первый «дохтур» всея Руси

При Петре I за границу для изучения медицины в тамошних университетах стали посылать молодых людей, но поначалу исключительно детей иностранцев (родившихся, правда, уже в России). Первым русским, поехавшим для этой цели за границу (и первым русским, получившим степень доктора медицины в Падуанском университете) стал Петр Васильевич Постников (1666–1710).

Жил-поживал в Москве во второй половине XVII века дьяк (должность по тем временам немалая) Посольского приказа Василий Тимофеевич Постников (очень часто его фамилия пишется и без буквы «т»). Человек далеко не простой, один из наиболее заметных дипломатов допетровской эпохи, весь образованный. С важными дипломатическими поручениями объездил всю Европу, побывал в Китае и в Турции, где участвовал в заключении серьезных международных договоров.

Естественно, этот человек, прекрасно знавший цену знаниям и образованию, должным образом позаботился о воспитании детей – самостоятельно обучил их нескольким иностранным языкам, а старшего, Петра, вдобавок определил в недавно открывшуюся Славяно-греко-латинскую академию – первое в России высшее учебное заведение, где впоследствии учились знаменитые поэты Кантемир и Ломоносов. Петр учился отлично, проявив недюжинные способности даже в изучении предметов, не входивших в обязательную программу обучения. Как отличного ученика в канун Рождества 1691 года академическое начальство именно его с несколькими соучениками отправило поздравить Патриарха всея Руси. О Рождестве Петр говорил с Патриархом на латыни, Патриарх остался доволен и не просто похвалил способного студента, но и наградил тремя золотыми.

Одновременно с занятиями в Академии Постников поступил в ученики к иностранному врачу Ивану Комнину (судя по фамилии, потомку выходцев из Византии). И благодаря знанию нескольких языков частенько бывал переводчиком у только что приехавших других иностранных врачей, не освоивших еще русского. Видя несомненную тягу способного юноши к медицине, Комнин ему и посоветовал отправиться изучать медицинское дело в Европу, конкретнее, в итальянскую Падую (он сам был доктором медицины тамошнего университета).

И Петр, выправив соответствующие разрешения, отправился в Италию, точнее, в Венецианскую республику (до создания единой Италии из разрозненных королевств, герцогств, республик и «вольных городов» оставалось еще более полутора столетий). Куда добрался лишь через два месяца – вполне нормальные сроки для того времени.

Падую Комнин ему присоветовал (и сам в свое время выбрал для обучения) не зря. Падуанский университет, основанный в 1222 году, очень долго был одним из лучших и престижных «вузов» Европы, располагал богатейшей библиотекой, где Постников просиживал сутками. Два года он успешно изучал анатомию, хирургию, фармакологию, прослушал и курс философии. Потом состоялся экзамен – весьма пристрастный: в Падуанском университете учили на совесть и к экзаменам подходили серьезно.

Все прошло отлично. Молодой московит приятно удивил строгих профессоров познаниями в медицине, иностранных языках (латыни, греческом, итальянском и французском), находчивостью в ответах и складностью речи. 9 августа 1694 года русский студент был признан доктором медицины и философии с правом преподавать эти науки и удостаивать ученых степеней.

Известно, что эта церемония происходила в университете крайне торжественно. Исторической точности ради следует упомянуть, что у Постникова был предшественник, почти соотечественник. Еще в 1515 году степень доктора медицины в Падуанском университете получил Георгий-Франциск Скорина. Как происходила церемония, мы знаем достоверно: один из магистров университетской коллегии зачитал многословное и витиеватое послание: «Мессер Франциск, сын покойного Луки Скарины из Полоцка, русский, был строго проэкзаменован и на этом специальном экзамене держал себя в высшей степени похвально и хорошо, повторяя названные пункты и отлично отвечая на сделанные ему возражения, что ответы его были одобрены всеми присутствующими докторами единогласно, и на этом основании он провозглашается почтеннейшим доктором в науках медицинских». Потом на Скорину надели черную шелковую мантию, на голову – четырехугольный докторский берет, опоясали черным кожаным поясом и в завершение надели на палец широкое серебряное кольцо – «перстень Гиппократа». Именно так выглядела «парадная форма» доктора.

У меня нет точных сведений, но Постников наверняка прошел схожую процедуру: вековые традиции средневековых университетов сохраняются долго, иные из них кое-где сохранились до сих пор. Кстати, случай со Скориной ничуть не нарушает приоритет Постникова: во-первых, Скорина был чуточку другим – не московитом, а подданным Великого Княжества Литовского. Во-вторых, после окончания университета он практически никогда не занимался медициной: увлекся зарождавшимся типографским делом и стал одним из прославленных европейских первопечатников. Так что Постников остается первым великороссом, получившим за границей степень доктора медицины.

Молодой доктор одного из старейших в Европе университетов возвращается на родину, можно смело сказать, триумфатором. Блестящая карьера, слава, богатство? Увы… Так уж грустно сложилась жизнь, что Постников после возвращения в Россию до самой смерти занимался чем угодно, только не медициной – в отличие от Скорины, не по своему желанию…

Сначала он вообще-то пытался стать именно медиком. Но столкнулся с яростным противодействием иностранных врачей из Немецкой слободы, увидевших в новичке серьезного и опасного конкурента…

Вообще-то русский народ, от простолюдинов до бояр, в массе своей испокон веков относился к лекарям, что своим, что иностранным, с некоторой опаской, предпочитая всем снадобьям баньку с веничком да водку с хреном. Да и память о Бомелии и подобных ему субъектах сохранялась долго. Вдобавок иностранных врачей недолюбливали еще и за то, что они сплошь и рядом по-русски говорили скверно, а на пациентов смотрели свысока – московитские варвары, ага… И тем не менее пациентов было достаточно, чтобы иноземные «дохтура» катались как сыр в масле. А потому, как это случалось во многих областях человеческой деятельности, и тогда, и позже составилась этакая «медицинская мафия», сплоченная, горластая, зубастая, накрепко спаянная денежным интересом.

Моментально начались стычки, склоки, интриги… Дошло до Петра I. Тот, без особых на то оснований полагавший себя большим знатоком медицины (в коей отметился разве что зубодерством), все эти склоки прекратил быстро и незатейливо – приписал Постникова к знаменитому Великому посольству в Европу. Официально во главе его стоял любимец Петра Франц Лефорт, а сам Петр конспирации ради (впрочем, мало кого обманувшей) числился скромным «десятником Петром Михайловым». Постникова он назначил своим помощником и переводчиком. Доктор медицины переводил при беседах «десятника» с иностранцами, был квартирмейстером, подыскивая квартиры для членов посольства, закупал медицинские инструменты, лекарства, научные книги. Потом Петр отправил Постникова, опять-таки в качестве квартирьера, в Венецию. Именно туда собрался направиться было Беликов, но эти планы сорвал знаменитый стрелецкий бунт в Москве. Петр срочно уехал в Россию усмирять и наказывать бунтовщиков («Утро стрелецкой казни»…), а Постникова отправил в Вену для переговоров с турками. Переговоры Постников провел блестяще, а потому Петр, не раздумывая, так и оставил его при Посольском приказе, где он и проработал, в основном переводчиком, почти десять лет. Правда, в конце марта 1701 года, казалось, вновь открылась медицинская карьера: именным указом Петр назначил Постникова доктором в Аптекарский приказ с годовым жалованием в 500 рублей (немало по тем временам) – правда, с обязанностью в случае необходимости переводить с латинского, французского и итальянского «нужные письма», опять-таки по линии Посольского приказа. А буквально через полгода Постникова форменным образом сдернули с места – Петр решил, что ученый доктор будет ему гораздо полезнее на «загранработе», и велел срочно отправляться в Париж для «сообщения о тамошних поведениях». Называя вещи своими именами, Постникову предложили разведывательную работу.

Чехов сказал как-то (по-моему, изрядно преувеличив): «Русский за границей если не шпион, то дурак». Постникова дураком никто не считал. После встречи в Париже известный дипломат Андрей Матвеев отзывался о нем так: «Муж умный и дела европского и пользы государевой сведомый и в языках ученый».

Выражаясь современным языком, Постников стал резидентом русской разведки в Париже. Правда, разведки как таковой в России не существовало – уже не существовало. Это в Англии, первой в мире, еще при Елизавете в середине XVI века была создана контора, на постоянной основе занимавшаяся разведкой и контрразведкой. Россия, правда, была второй в этих интересных начинаниях – с отставанием на столетие с лишним, но все же второй. В 1672 году царь Алексей Михайлович создал Приказ тайных дел. Это грозное учреждение, как писали еще дореволюционные историки, занималось «наблюдением за управлением вообще и за точным исполнением царских повелений для производства следствия по важнейшим государственным преступлениям». Добавлю от себя: Приказ ведал еще дворцовым «подсобным хозяйством»: рыбными прудами, где выращивалась деликатесная рыба для царского стола, посадками овощей и теплицами с фруктами, предназначавшимися опять-таки для стола самодержца. Задолго до НКВД-КГБ отправляли с русскими посольствами «прикрепленных», чтобы присматривали за дипломатами (отчего «тайнодельцы», надо полагать, особенной любовью в Посольском приказе уж точно не пользовались, но приходилось терпеть, против царской воли не попрешь). И, наконец, Приказ серьезно и обстоятельно занимался заграничной разведкой и контрразведкой.

Вот об этой стороне деятельности Приказа (в отличие от других «подразделений») мы не знаем абсолютно ничего и никогда уже не узнаем. То ли сам царь, то ли глава Приказа дьяк Иван (он же Данило) Полянский придумал нехитрую, но, нужно признать, эффективнейшую систему отчетности. «Отчеты о проделанной работе» были стандартными и состояли из одной-единственной фразы: «То, что ты приказал исполнить, великий государь, исполнено». Ни один самый хитроумный вражеский агент, попади ему в руки такое вот донесение, попросту и представить не мог бы, о чем идет речь, – вот и мы и сегодня представить не можем…

Первую в России спецслужбу, занятую разведкой и контрразведкой, уничтожил Петр I. В свое время он преобразовал Приказ тайных дел в Преображенский приказ, занятый исключительно внутренним политическим сыском, – а впоследствии добавил к нему созданную для тех же целей Тайную канцелярию.

Разведкой с тех пор (как и повсюду в Европе, за исключением Англии) в России стали заниматься не организованные в контору профессионалы, а попросту доверенные лица самых разных профессий. Повторяю, в точности так обстояло дело по всей Европе. Шпионили все: путешественники, купцы, выезжавшие в другие страны медики, монахи… да вообще все, кого считали пригодными к этому ремеслу. Творческая интеллигенция не отставала: знаменитый драматург Бомарше занимался заграничной разведкой – политическим сыском, Даниэль Дефо (знающие люди среди своих иногда рассказывают интересные вещи о некоторых сторонах жизни во Франции знаменитого писателя И. С. Тургенева и деятельности поэта Афанасия Фета, в свое время служившего в русском посольстве при дворе миланского герцога…).

Одним словом, с точки зрения XVIII века новое назначение Постникова было делом житейским, даже скучным. Все так делают…

Постников собирал сведения о жизни и настроениях королевского двора, интриговал в пользу России, распространял среди дипломатов других стран нужную информацию (а при необходимости и дезинформацию) – одним словом, был классическим резидентом. А вдобавок подыскивал французских врачей для работы в России, закупал лекарства, медицинские инструменты и медицинские книги, анатомические диковинки для петровской Кунсткамеры. В подобных хлопотах он провел девять лет. Вполне возможно, нередко грустнел оттого, что вместо медицины был вынужден заниматься разведкой, но и в качестве резидента работал безукоризненно. Из Франции он писал отцу: «Ни деревень, ни придатков не желаю, токмо служить в чину честном и потребном всячески… За излишними деньгами для моего особливого приобретения не гоняюся, слава Всевышнему, пренебрегаю их, весьма устремляя мои намерения и покушения к честному и полезному услужению его величествия и государственным публичным интересам и делам».

В 1710 году Постникову велели вернуться домой и определили в Посольский приказ рядовым переводчиком. Известен его перевод с французского книги Викфорта «О послах и министрах чужестранных и о должности дел их, и что есть посол, и честь ево».

Это было последнее завершенное им дело. Шалая и бурная жизнь двора Петра I Постникова почти не касалась. Подозреваю, там далеко не сразу и заметили, когда он умер в том же 1710 году за добросовестным переводом очередного французского трактата, потребовавшегося Посольскому приказу. Вот и вся его недолгая жизнь. Чинов не выслужил, орденов не имел, деревенек не получил, богатства не обрел, наоборот, оставил в Париже немало неоплаченных по причине скудости собственных средств долгов.

По какому-то полумистическому совпадению в тот же год умер его отец Василий Тимофеевич – умер в бедности. А ведь это был крупный и искусный дипломат своего времени. Немало сделал для заключения мира с Польшей в 1686 году, завершившего долгую и, в общем, бесполезную для обеих сторон войну, был посланником в Лондоне, Флоренции, Амстердаме и Берлине, склонил Пруссию к союзу против Турции, в 1639 году заключил в Пекине выгодный для России договор с китайским богдыханом, в 1710 году недолгое время управлял Посольским приказом. Не зря на Руси издавна говаривали: от трудов праведных не наживешь палат каменных. Есть что-то глубоко неправильное и несправедливое в кончине в бедности отца и судьбе сына, так и не успевшего ничего сделать в медицине. Некоторое сомнительное утешение в том, что судьбы многих других людей Петр искорежил гораздо круче, вплоть до плахи или сибирской ссылки при отсутствии всяких вин и прегрешений…

…По многовековой традиции Падуанского университета, после того, как новоиспеченный доктор наук предстанет в мантии и берете, с перстнем Гиппократа на пальце, вся коллегия встает и низко кланяется новому собрату.

Наверняка так было и с Постниковым. Оставшимся в истории не только первым русским доктором медицины европейского университета, но и, пожалуй, первенцем той породы русских интеллектуалов, что всю жизнь посвятили служению России, так и не получив, по выражению давнего биографа Постникова, «в жизни сей награды на труды свои, пожертвования и упражнения в науках».

Глава пятая

Эпидемиолог

Если память людей отличных, споспешествовавших благу Отчизны, имеет право на благодарность потомков, то Самуилович оную заслуживает по всей справедливости.

Всеобщий журнал врачебной науки, 1813 год

Эпидемия. А ведь неприятное слово, если вслушаться. Напоминает то ли шипение кобры, то ли шорох разгорающегося пожара. Хорошее дело эпидемией не назовут…

Если следовать сугубо медицинской терминологии, эпидемия – это неконтролируемое распространение инфекционной болезни, значительно превышающее обычный уровень заболеваемости этой болезнью в данном регионе, с резким повышением смертности.

Есть еще и пандемия – та же эпидемия, только в десять раз хуже. Распространяется на гораздо больших территориях, а то и не на одном континенте, и человеческих жизней уносит гораздо больше, чем любая эпидемия. Если сравнить с пожаром в деревне, то эпидемия – это пожар, когда из ста домишек сгорает десяток, пандемия – пожар, при котором хорошо если уцелеет десять домишек из ста.

Именно пандемией был грипп «испанка» (он же – «испанская леди», «трехдневная лихорадка», «гнойный бронхит»), о котором я уже напоминал. Тремя мощными волнами болезнь прокатилась по всему миру, началась в марте 1918 года и, свирепствовав примерно год, весной 1919-го, как уже говорилось, исчезла бесследно, более никогда себя не проявив. Вновь задумаешься о гипотезах неведомой заразы, занесенной из космоса метеоритами или хвостами комет…

Врачи, борющиеся с эпидемиями, именуются, соответственно, эпидемиологами. Первым русским эпидемиологом – и выдающимся – стал Даниил Самойлович Сушковский (1742–1805). И его отец, и дед были священниками. Фамилия сплошь и рядом писалась по-разному – то Сушковский, то Сушинский. Однако на этом ее приключения не кончились. По каким-то так и не выясненным причинам отчество маленького Данилки – Самойлович – превратилось в довольно распространенную в Малороссии фамилию Самойлович. С детства и до смерти он так и именовался – Даниил Самойлович Самойлович.

Будущий знаменитый врач родился в Чернигове, где и получил начальное образование. В 1755 году, четырнадцати лет от роду, намереваясь пойти по стопам деда и отца, поступил в Киевскую духовную академию, считавшуюся одним из лучших духовных учебных заведений всей Восточной Европы, тех ее районов, где было распространено православие. Вместе с Самойловичем учились семинаристы из России, Болгарии, Сербии, Венгрии (православные словаки, чьи земли входили в состав Венгрии). Кстати, лет за двадцать до Самойловича, в середине тридцатых годов, в той же Академии недолгое время учились Михайла Ломоносов и Константин Щепин (1728–1770), уроженец Вятской губернии, врач, первый русский профессор.

Самойлович учился хорошо, записи в документах о его успеваемости сохранились – отметки, в том числе и годовые, высокие, краткие характеристики гласят: «надежен», «благонадежен». О медицине молодой семинарист в то время и не помышлял, можно сказать, она сама его нашла – военная медицина. Кровопролитные войны, которые вела Россия, не просто приводили к резкому росту искалеченных и раненых, но и вызывали эпидемии – из-за перемещения десятков тысяч человек из затронутых болезнями районов. Квалифицированных медиков в армии не хватало катастрофически. Решение нашли быстро: по всем учебным заведениям России покатили военные вербовщики, подыскивая молодых людей, согласившихся бы переучиваться на медиков. Дело было серьезное, и власть не скупилась (как это с ней порой случается): всякий пожелавший стать врачом получал неплохие «подъемные», в том числе и для проезда к месту учебы, бесплатное питание и жилье.

В числе принявших это предложение оказался и Самойлович. Разумеется, дело тут было не в деньгах и благах, хотя Самойлович был беден. Вероятнее всего, как случалось со многими, он не горел особенным желанием продолжать семейные традиции и становиться священником. 27 ноября 1761 года Даниил был принят в лекарскую школу при «Адмиралтейском гофшпитале», с 1716 года лечившем моряков и рабочих адмиралтейских мастерских. В России к тому времени значительно улучшилась медицинская школа. Образование сочетало как лекции, так и практику – студенты обучались непосредственно у постелей больных и раненых. С самого начала обучения Самойлович стал перевязывать раны, дежурил по госпиталю, разносил больным назначенные докторами лекарства, слушал лекции в анатомическом театре и присутствовал в аптеке при изготовлении медицинских препаратов. Учили серьезно: лекции читали на латыни и немецком, посещение строго обязательное, как и строжайшая обязанность их записывать. Проверка знаний проводилась регулярно: как еженедельная, субботняя, так и «третная», раз в четыре месяца. Если за два года обучения студент все экзамены сдавал успешно, его переводили на последний, третий, курс, после окончания которого с каждым выпускником поступали соответственно показанным им знаниям: успешно сдавшим экзамены за полный курс присваивали звание полноправного лекаря, а провалившихся отправляли в войска «помощниками лекарей», по-нынешнему фельдшерами.

Экзамены были как теоретические, так и практические: студент не только обязан был рассказать об анатомическом строении органов и объяснить, как органы меняются при тех или иных болезнях, но и провести несколько операций на трупах. В 1767 году медицинская коллегия присвоила Самойловичу звание лекаря и оставила работать там же, при госпитале. Однако новоиспеченный врач, судя по всему, рвался к самостоятельной работе: согласно его прошению, в 1768 году Самойловича направили работать в лазарет Копорского полка. Вскоре, в том же году, началась очередная русско-турецкая война – пожалуй, самая затяжная и кровопролитная из ей подобных (да и прекратилась исключительно от того, что пришлось снимать с фронта значительные силы для подавления широко распространившегося пугачевского бунта).

Копорский полк оказался в составе Первой армии, которой командовал генерал Петр Румянцев, уже неплохо показавший себя в войне с Пруссией. Первая армия взяла хорошо укрепленную крепость Хотин, успешно штурмовала Измаил, Браилов, Аккерман. Самойлович работал не только как хирург. И климат для русского солдата был непривычен, и хорошей питьевой воды в тех местах было мало – в основном застоявшаяся, затхлая. Это вызывало кровавые поносы, выводившие из строя сотни солдат. Пока что это были не инфекции, но потом появились и они – чума впервые дала о себе знать, когда Копорский полк штурмовал Браилов. Самойлович, неплохо владевший латинским, французским и польским, в срочном порядке освоил еще и молдавский, чтобы выяснять у местных жителей, существуют ли какие-то относительно успешные народные способы борьбы с чумой. Особо внимательно он расспрашивал тех, кто переболел чумой, но остался в живых. И довольно полезные наблюдения сделал: убедился, что болезнь разносит не «воздух», как считалось очень долго, а прямой контакт с больным или зараженными вещами. Для тех времен, когда о микробах уже знали, но возбудителей болезней в них не видели и лучшие медицинские умы, это было немалое достижение. Вот только научно обосновать его Самойлович не мог, да и никто тогда не мог…

В ту «добактериальную» эпоху врачи разделились на два лагеря: «контагионистов» и «миазматиков». Первые, подобно Самойловичу, считали, что болезни сами по себе несут какую-то заразу, и причина – в контактах больных со здоровыми или зараженными чумой вещами. Вторые упрямо придерживались версии, что источником заразы служит воздух сам по себе, насыщенный некими «ядовитыми миазмами». Именно они в свое время для борьбы не только с чумой, но и с другими эпидемиями предлагали неустанно звонить в колокола и стрелять из пушек, чтобы «вредный воздух» побыстрее уходил из тех мест, где свирепствовали болезни. Как уже писалось, колокольный звон и впрямь помогал в борьбе с чумой, но отнюдь не по тем причинам, какие виделись «миазматикам». Еще они предлагали при эпидемиях вырубать леса, «мешавшие распространению воздуха», а чтобы уничтожить в воздухе те самые «миазмы», жечь во множестве костры из навоза и соломы. Оба лагеря, как это частенько случалось не только в медицине, боролись меж собой самым ожесточенным образом – разве что шпагами друг друга не пыряли.

Самойлович не только был завален изнуряющей работой по лечению больных и раненых, но и вынужден был отвлекаться на долгие тяжелые споры с «миазматиками». Спал по три-четыре часа в сутки и в конце концов слег – как считают современные исследователи, это было классическое нервное истощение, депрессия. Протекала она так тяжело, что Самойловича в конце концов перевели в тыл – в Оренбург, лекарем гарнизонного батальона. Дорога туда, как и все тогдашние дороги, была длинной и нелегкой. По пути в маленьком городке в окрестностях Киева Самойлович встретил старого доброго знакомого, доктора Ивана Полетику, который в свое время и привел Самойловича в медицину. В те дни киевские врачи, озабоченные возможным наступлением чумы, собрались в доме Полетики и составили киевским властям рекомендательные письма на случай возникновения заболевания. И губернские, и городские власти письмом пренебрегли…

В середине 1771 года Самойлович приехал в Москву, где свирепствовала чумная эпидемия, не уступавшая давней, 1654 года, когда умерла половина москвичей. Древняя столица, окутанная дымом многочисленных костров из навоза и соломы, являла собой зрелище жуткое. В свое время, когда к Екатерине поступили первые доклады о появлении в Москве чумы, суперуслужливые чиновники, как могли, преуменьшали опасность, в результате момент для устройства карантинов был упущен, болезнь вырвалась на улицы…

В конце июня 1771 года Самойлович принял начальство над больницей при одном из монастырей. Квалифицированных медиков в Москве почти не нашлось, и доктор работал едва ли не в одиночку, круглосуточно находился среди пациентов, не имея даже возможности применять уже известные в то время меры безопасности – например, слушать пульс больного через табачный лист, что давало хоть какую-то гарантию от заразы. Больных было столько, что невозможно было напастись табаку…

Смертность доходила до восьмидесяти процентов. Медицинский персонал умирал едва ли не поголовно. Самойлович, которому тогда не исполнилось и тридцати, вскрывал гнойные бубоны больных, пытаясь хоть что-то понять в ходе болезни. Именно ему впервые в России пришла в голову идея о противочумных прививках, изготовленных из содержимого бубонов больных. Увы, эта догадка тогда понимания не встретила и ни малейшего распространения не получила.

Оказалось, что «миазматики» пусть самую чуточку, но все же правы касательно целительных свойств дыма. Никакого «дурного воздуха» он, конечно, не прогонял, но даже снятая с больных одежда, как следует окуренная дымом, заразы уже не передавала. Именно в такой одежде Самойлович и стал ходить, собственным примером доказывая действенность таких мер защиты. По его распоряжению весь медперсонал в больницах работал в халатах и обуви, пропитанных уксусом и смазанных дегтем, что тоже давало некую слабую гарантию от заразы. Впервые в медицинской практике задолго до Пирогова Самойлович применил метод сортировки больных, отделяя «тяжелых» от тех, кто переносил болезнь сравнительно легко, – вот эту методику быстро стали применять во всех московских чумных больницах и появившихся с большим запозданием карантинах.

Однако чума свирепствовала. В конце концов заразился и сам Самойлович, но переболел в легкой форме и очень быстро оказался на южной окраине города, в одном из монастырей для выздоравливающих.

Недовольство в городе достигло точки кипения… По современным подсчетам, за сутки на улицах Москвы погибало от 900 до 1200 человек. Полиция не справлялась с уборкой трупов, и на помощь ей из тюрем выпустили уголовников. Часть из них, пользуясь слабостью надзора, моментально разбежалась и занялась своим обычным ремеслом. Горожан злил голод, карантинные строгости (Москва вдобавок ко всему была блокирована воинскими заставами), неэффективность лечения, насильственная госпитализация всех, у кого только подозревали чуму, введенный порядок уничтожения имущества как заболевших, так и заподозренных. Врачам не доверяли.

Да вдобавок, как будто мало было всего этого… В сентябре 1771 года по городу прошел слух, что чудотворная икона Боголюбской Богоматери, расположенная у Варварских ворот, исцеляет больных. К иконе хлынули толпы, к ней прикладывались и здоровые, и больные. Московский архиепископ Амвросий (должно быть, человек достаточно просвещенный и понимавший, что это лишь усиливает распространение заразы), велел перенести икону от ворот в ближайшую церковь и ограничить к ней доступ…

Тут-то и грянул знаменитый Чумной бунт. Архиепископа насмерть забили дубинами, толпы бунтовщиков громили больницы, разбивали карантины, выпускали больных, убивали врачей. Самойлович уцелел, но и ему крепко досталось…

Вот это было уже совсем серьезно. Войск в Москве было мало, полиция не справлялась, кое-кто из высшего московского начальства попросту бежал из города, бросив все на произвол судьбы…

На сей раз в столице реагировали незамедлительно и жестко. В Москву с сильными воинскими командами срочно прибыл Григорий Орлов, в то время еще всесильный фаворит императрицы, генерал-фельдцейхмейстер, то есть начальник всей русской артиллерии (что по меркам тех времен означало полное доверие и непосредственное подчинение монарху, и эта традиция сохранилась надолго).

Этакий Терминатор своего времени, один из участников убийства свергнутого императора Петра III, Орлов в двух вещах решительно не замечен: в нерешительности и гуманности. Бунт он подавил в полном соответствии со своим крутым характером – стрельбой на поражение без малейших попыток увещеваний…

Одновременно была создана Противочумная комиссия, в которую единственным из медиков был включен Самойлович. Не сразу, но понемногу эпидемия пошла на убыль, а там и прекратилась вовсе. Судя по всему, заслуги Самойловича были оценены по достоинству: кроме денежной награды, он получил чин коллежского асессора (по Табели о рангах соответствовавший армейскому капитану), дававший право на потомственное дворянство. По тем временам – достаточно щедро.

Видя, что чума пусть и не побеждена, но изучена и кое-какие «неприятности» доктора ей могут и умеют преподнести, Самойлович переключился на изучение детской смертности – еще одного бича России, чьи причины были совершенно не изучены. Узнав, что учреждены стипендия и фонд княгини Голицыной для тех, кто изучает акушерскую науку, Самойлович не сразу, но добился «гранта» и в конце лета 1776 года уехал во Францию, где особой славой пользовался медицинский факультет Страсбургского университета, где обучались лучшие акушеры Европы и России. Накапливая материал для диссертации, он не забыл о предложении Ломоносова издать на русском языке руководство по акушерскому или, как тогда говорили, «повивальному» делу. В 1778 году составил пособие «Городская и деревенская повивальная бабка», ставшее широко известным в России, как и другие научно-популярные книги Самойловича.

В 1780 году он опубликовал диссертацию по акушерскому делу и два года оставался за границей (как раз в это время в Париже был издан его труд о московской чуме 1771 года). В 1782 году вернулся на родину, где, к сожалению, встретил довольно холодный прием – как не с ним первым случалось, и не только в России. Ограничилось тем, что дипломированному доктору сухо посоветовали ждать вакантной должности.

Ждать пришлось ни много ни мало – семь месяцев. Но потом фортуна все же улыбнулась ему. Пришло крайне вежливое письмо не от кого-нибудь – от очередного всемогущего фаворита Григория Потемкина, в те времена управляющего окончательно вошедшими в состав России Новороссией и Крымом. Потемкин писал: «Известное искусство и прилежание в отправлении звания вашего побудили меня поручить вам главное, по должности медика, наблюдение всех тех способов, которых употребление есть нужно ко упущению и искоренению открывающихся иногда прилипчивых болезней. Херсон, потерпевший от заразы и по соседству с турками, близкий к сему нещастию, должен быть первейшим предметом попечения вашего…»

Акушерское дело, таким образом, отодвигалось на задний план, вперед вновь выступила борьба с чумой. Самойлович стал губернским доктором Екатеринославской и Таврической областей. Главной порученной ему задачей стало провести противочумные мероприятия в Херсоне. Вскоре доктор достиг нешуточных успехов. В феврале 1785 года Потемкин писал Екатерине: «Особенно отличил себя доктор Самойлович, который собственным своим примером… великое число избавил от смерти и о роде заразительной болезни весьма важные учинил открытия». Правитель Екатеринославского наместничества писал еще восторженнее: «Самойлович – о нем иначе промолвить нельзя, как герой чумной или истинный эскулапий, или, когда хотите, Гиппократ. Ей-ей, я пред вами не солгу».

За очередные заслуги Самойлович – один из немногих российских медиков – получил чин коллежского советника (уже равный армейскому полковнику). Одновременно пришло и признание за рубежом – Самойлович был избран почетным членом нескольких зарубежных академий, получил от австрийского императора большую золотую медаль.

А вот на родине ему не всегда и везло… Самойлович долго добивался возможности преподавать в госпитальных школах – не получилось. В 1783 году он написал обширную лекцию «Речь к ученикам госпитальным Российской империи», где высказывал немало толковых мыслей. Рекомендовал посылать за границу на учебу не юнцов со школьной скамьи, а тех, кто уже имеет некоторый медицинский опыт, знает, чего ему не хватает, что следует перенять в чужих краях к пользе российской науке. И посылать в первую очередь людей, уже проявивших интерес к научным исследованиям и кое-что в медицине сделавших, чтобы не только слепо перенимать заграничные науки, но и знакомить тамошних ученых со своими достижениями, а они у русской медицины безусловно имелись. Для диссертаций рекомендовал выбирать в первую очередь темы, пригодные для охраны здоровья народа, да и писать диссертации на русском: «Разве не выгоднее было бы, что наши слушатели написали несколько полезных для своих сограждан, которым они пригодятся, нежели чтобы они привозили с собой пустейшие трактаты, бесполезные как для страны, так и для самих авторов?»

Вот только речь эта так и не была произнесена в России и впервые напечатана во Франции в 1787 году. У Самойловича хватало в России завистников и врагов-интриганов.

Какое-то время казалось, дела идут весьма даже неплохо. Самойлович совершил инспекционную поездку в тот же Херсон, где вновь появилась повышенная заболеваемость среди солдат. В отчете Потемкину командующий войсками Херсона генерал Самойлов писал, что Самойлович как врач и организатор выполнил свою миссию блестяще: «…неусыпные труды которого заслуживают награждения орденом Святого Владимира».

Очень возможно, Самойлович и получил бы награду, когда речь шла о серьезных заслугах, Потемкин на них не скупился. Но вышло так, что между ними пробежала черная кошка – признаемся уж честно, исключительно по вине Самойловича…

Речь идет о так называемых «потемкинских деревнях». В свое время Екатерина совершила поездку в Новороссию и Крым, где увидела заложенные Потемкиным города, многочисленные деревни, сформированные новые кавалерийские части, почти достроенную крепость, корабли новорожденного Черноморского флота. Для освоения совсем недавно безлюдных местностей Потемкин совершил немало.

Вот только «черный пиар», направленный против России, к тому времени существовал уже двести с лишним лет, со времен Ивана Грозного и Ливонской войны… Саксонский посланник фон Гельбиг (не участвовавший в поездке) выпустил книжку, где постарался оболгать достижения Потемкина как только мог: по Гельбигу, деревни были «раскрашенными ширмами», которые по пути следования императрицы перевозили с места на место, перегоняли одно-единственное стадо скота, одних и тех же крестьян.

Херсонскую область Гельбиг объявил «картонной», а корабли Черноморского флота – «фанерными».

Это была обыкновенная брехня. Екатерину, женщину в высшей степени умную и наблюдательную, нельзя было бы обмануть «декорациями». К тому же вместе с ней путешествовали император Священной Римской империи Иосиф, принцы Нассау-Зиген и де Линь, французский посол граф де Сегюр и еще несколько знатных иностранцев. Никто из них особенно теплого расположения к России не питал, но никто из них, очевидцев, не упоминает о «фанере», «картоне», «декорациях», наоборот, весьма серьезно отзываются и о крепости, и о военных кораблях, и о прочем виденном.

И тем не менее сказочка о «потемкинских деревнях» распространилась и в России – среди врагов и недоброжелателей Потемкина. По каким-то неведомым причинам в эту малопочтенную компанию занесло и Самойловича, публично повторявшего эти выдумки. Узнав об этом, Потемкин обиделся (думается, вполне справедливо), и ордена Самойлович не получил. Чем для него все неприятности и ограничились – Потемкин, в общем, никогда не отличался особенным злопамятством…

В 1787 году перед Самойловичем вновь появилась перспектива осуществить давнишнюю мечту – стать преподавателем медицины. В Екатеринославе по указу императрицы собрались открывать университет с медицинским факультетом. Уже известно, что именно Самойловичу предстоит возглавить медико-хирургическую школу при создаваемом университете…

На сей раз все сломала война – очередная русско-турецкая война 1787 года. Самойловича как серьезного специалиста в области военной хирургии срочно отправляют для организации помощи раненым в район Кинбурнской косы, где ожесточенные бои с турками вели войска А. В. Суворова. 1 октября Суворов был нешуточно ранен в руку и грудь, Самойлович оказал ему первую помощь и лечил более месяца, ежедневно сообщая о состоянии здоровья своего тогда уже прославленного пациента. В рапорте Потемкину Суворов так писал о своем враче: «Доктора Самойловича труды и отличные подвиги, испытанные в здешних местах, небезызвестны Вашей милости… и я в числе оных по справедливости могу отозваться, что его искусством и трудами весьма доволен».

Суворов представил Самойловича к ордену Святого Владимира, но награды Самойлович вновь не получил. Не исключено, что из-за той старой истории с «потемкинскими деревнями». Потемкин, как уже говорилось, был не особенно злопамятен, но это означало лишь, что он специально не преследовал тех, кто по каким-то причинам оказывался у него в немилости, но некую «зарубку на память» себе оставлял.

Когда раны Суворова поджили, Самойловичу было поручено найти подходящее место, чтобы развернуть крупный, на тысячу мест, госпиталь. Он объездил обширные районы, посетил пять городов и наконец подыскал подходящее место в селе Витовка (которое позже Потемкин переименует в Богоявленское). Отличная питьевая вода (редкость в степном Причерноморье), удобное место вблизи фронта, многочисленные водные пути и сухопутные дороги – все это и определило место будущего госпиталя. Екатеринославский губернатор Нащокин получил предписание: «Построить лучший госпиталь с камня, чтобы им херсонские больные пользовались, считая это место и воду несравненно здоровее от херсонской, а настоящие палаты госпитальные превратить в магазины (склады. – А. Б.)и сад аптекарский там развести».

Дата открытия госпиталя известна – 16 июня 1788 года. Правда, до «палат каменных» было еще далеко – первое время «палатами» служили кибитки, походные домики и шалаши. За 180 дней осады сильнейшей турецкой крепости Очаков в строю из 80 000 русских солдат и офицеров осталось не более половины – не столько из-за смерти в бою и ран, сколько из-за болезней. Чтобы улучшить организацию лечения, Самойлович ходатайствует перед Потемкиным о введении должности смотрителя госпиталя. Потемкин его и назначил главным врачом (нет, положительно он не был столь уж злопамятен). Несмотря на изнуряющую работу в лазарете, Самойлович нашел время написать книгу «Способ по восстановлению в армии медико-хирургической работы».

Вскоре пришла беда. Человек честный и порядочный, Самойлович не выносил жуликов и проходимцев и безжалостно выгнал проворовавшегося немца-аптекаря. Тот отомстил, написав донос. Неизвестно, какие у него были связи и что он там нацарапал блудливой рученькой, но Самойловича уволили, и он два года оставался «без места». Неоднократные обращения в Адмиралтейство не помогали. Доведенный до отчаяния, Самойлович писал императрице: «Я первый основал и обустроил Витовский, ныне Богоявленский, госпиталь, где с 1788 года по май 1790-го были на моих руках на протяжении всего времени 16 тысяч больных военнослужащих, обессиленных тяжелыми болезнями. Из них вылечилось 13 824 и осталось на май месяц 1038 человек. Я слабый, больной, имею жену и двух малолетних детей. Прошу Вас меня трудоустроить или назначить пенсию».

Кстати, казна к тому времени так и не уплатила ему жалованье за последние 9 месяцев работы, но Самойлович об этом не упомянул. Все эти два года вынужденной безработицы он активно занимался наукой: анализировал свои многолетние записи и заметки, написал несколько новых книг на ту же тему – восстановление в армии медико-хирургической науки – и даже книгу «Описание мундиров медицинских чинов». А также обобщил результаты своей долгой работы с микроскопом. Все это позволяет думать, что в лютой бедности он все же не пребывал: чтобы так интенсивно заниматься два года научной работой да вдобавок содержать жену с детьми, кое-какими средствами непременно нужно располагать. Другое дело, что после тридцатилетней безупречной службы почетный член Парижской, Марсельской, Тулузской, Дижонской, Мангеймской академий наук, почетный доктор Падуанского университета чувствовал себя выброшенным на обочину жизни. Писал, что кажется себе «аки умершим, а со мною погребенные безвременно все труды мои, вся дражайшая наука моя».

В сентябре дела поправились (не исключено, после вмешательства императрицы – Потемкина уже не было в живых). Самойлович получил не столь уж маленький пост: ему было поручено организовать карантинное дело все в том же Екатеринославе. Как свидетельствуют сохранившиеся отчеты, только за 1800 год доктор совершил 29 служебных поездок общей протяженностью в 29 тысяч верст. А еще в 1796 году он получил-таки орден Святого Владимира, к которому до того безуспешно представлялся дважды за десять лет.

В то время было принято без церемоний сжигать большие и малые «зачумленные» торговые суда, приходившие в русские порты (хорошо еще, предварительно сняв и отправив в карантин команду). Самойлович эту практику поломал. Когда на трехмачтовом греческом корабле с товарами на 40 000 рублей обнаружили чуму, Самойлович предложил подвергнуть судно и груз обеззараживанию. Его и провела команда из четырех человек, одетых в специальную обувь, балахоны и рукавицы, густо смазанные дегтем. Потом на борт поднялся сам Самойлович и после тщательного осмотра разрешил кораблю плыть дальше. В 1803 году он подробно описал эти события в своей четвертой книге о чуме. В 1800 году карантинную службу реорганизовали, и Самойлович получил повышение: стал в Николаеве руководить медицинской управой, занимавшейся всеми медицинскими делами Черноморского флота. Пользуясь тем, что в Николаевском штурманском училище была хорошая типография, именно там Самойлович в 1802 году издал второй и четвертый тома своего классического труда о чуме (после этого его труды будут изданы только спустя почти сто пятьдесят лет, в 1849 и 1952 годах). В 1803 году Самойлович в письме к императору Александру I предложил созвать международный конгресс с участием ученых Вены, Парижа, Берлина, Лондона и Мадрида для обмена опытом и выработки рекомендаций по борьбе с чумой. Письмо осталось без последствий.

Умер Самойлович в 1805 году. Никак нельзя сказать, что его жизнь и профессиональная карьера не удались – в отличие от Постникова, вместо медицины вынужденного заниматься совершенно другими делами, Самойлович написал немало трудов, десятки лет работал как практик. Правда, как порой случается, штатский полковник и кавалер ордена Святого Владимира получил гораздо больше признания за рубежом, чем на родине, многие соотечественники попросту не оценили по достоинству его работ – очень уж новаторскими и смелыми были иные его идеи, слишком откровенно и прямо он критиковал медиков, защищавших устаревшие взгляды, да и с той самой «немецкой медицинской мафией», распрекрасным образом сохранившейся и в его время, особенно не церемонился, за что получил нешуточную долю недоброжелательства и интриг.

И все равно Самойлович вошел в историю медицины и микробиологии как один из первых «охотников» за возбудителем чумы. Смело можно сказать следующее: он сделал все, что позволял уровень медицины того времени. До более серьезных успехов в борьбе с возбудителями всевозможной заразы (к которым причастны и русские врачи) оставались долгие десятилетия…

Глава шестая,

Самая коротенькая

Пусть и короткая, но она расскажет об очень интересном человеке, враче, оставшемся в истории медицины благодаря не долгой практической работе, а самому настоящему открытию.

Александр Шумлянский родился на Полтавщине в 1748 году. Закончив Киевскую академию, изучил медицину, но поступил поначалу переводчиком в Московский государственный архив. Однако в 1766 году стал лекарем в Санкт-Петербургском генеральном госпитале, а годом спустя отправлен в Страсбург изучать акушерское дело. Прослушав курс акушерства в Марбурге и сдав экзамен в медицинской коллегии, получил право практиковать в России и был назначен профессором в Санкт-Петербургский медико-хирургический институт. Однако его главные интересы, как выяснилось, лежали в другой области. Пройдя еще один курс наук, на сей раз в Страсбурге, там же в 1782 году защитил диссертацию «О строении почек». Прекрасно умевший работать с микроскопом, Шумлянский первым подробно описал строение почки и ее главную функциональную часть: сосудистый клубочек, отфильтровывавший мочу из крови, – с тех пор именуемый «капсулой Шумлянского».

Занятия акушерским делом он не оставил. Именно ему была посвящена диссертация Шумлянского, за которую он в 1783 году все в том же Страсбурге был удостоен степени доктора медицины и хирургии. На протяжении всей первой половины XIX века она несколько раз переиздавалась в Европе и цитировалась во множестве научных работ европейских медиков.

В 1785–1786 годах Шумлянский изучал за границей постановку медицинского образования, вернувшись на родину, участвовал в разработке проекта преобразования в России госпитальных школ в медико-хирургические училища. Потом преподавал акушерство, патологию и терапию в ряде учебных медицинских заведений в Москве. Одним словом, сделал для медицины немало, но, повторяю, в истории остался в первую очередь как врач, впервые описавший «капсулы Шумлянского», – это было открытие.

Правда, через несколько десятилетий у него объявился, если можно так выразиться, соавтор. Через 60 лет «клубочки» вторично «переоткрыл» европейский врач Боумен и ухитрился так подсуетиться (благолепнее говоря, пропиариться), что за рубежом до сих пор именуют клубочки «капсулами Шумлянского-Боумена». Давненько уже за европейскими учеными водится милая привычка – примазываться к открытиям русских (как с этим обстояло в технике, я подробно расскажу в следующей книге о знаменитых русских инженерах и изобретателях). Впрочем, иногда иные европейские «первооткрыватели» с восхитительной небрежностью игнорировали и работы своих же земляков-предшественников (самый яркий пример – Дженнер).

Приоритет, тем не менее, благодаря Шумлянскому остается за Россией, и оспаривать этот факт невозможно.

Глава седьмая

Медицина и философия

Особое место среди врачей первой половины XIX века занимает Данило Михайлович Велланский, поскольку именно он стал первым в России врачом-философом. Его влияние выходило далеко за пределы физиологии и медицины, отразилось на общем ходе развития тогдашней философской мысли, распространившись и в Санкт-Петербурге, и в Москве. Будучи знаком с поэтом и воспитателем царских детей Жуковским, он обсуждал с ним устройство во дворце класса философии, говоря: «Счастливы народы, где философы царствуют, а цари философствуют». Однако император Николай I, должно быть, придерживался иного мнения – и класс так и не был открыт, что на научную репутацию и влияние Велланского ничуть не повлияло – в свое время кружок представителей московских интеллектуалов предложил ему 20 000 рублей за прочтение двадцати лекций. В истории частенько встречаются любопытные совпадения. Велланский, как и Постников, был при крещении наречен Данило. Как и Постников, происходил из Черниговской губернии. Вот только его отец стоял гораздо ниже на общественной лестнице, чем предки Постникова, – был простым кожевником, не имевшим возможности дать детям хоть какое-то образование. Да и фамилия его (соответственно, и мальчика Данилки) была Кавунник, за что Данилка, надо полагать, вытерпел немало насмешек от сверстников (кавун на украинском – арбуз).

Родился он в 1774 году, до десяти лет грамоты не знал вообще, а потом за его образование всерьез взялся местный дьячок, обратив внимание, что мальчик весьма неглуп и заметно выделяется среди сверстников. Те же самые наблюдения сделал местный врач Костенецкий, взявшийся обучать подростка латыни, – сомневался, что мальчишка столь «низкого» происхождения пробьется во врачи, и решил сделать его хотя бы фельдшером (для которого тогда знание латыни было столь же обязательно, как для врача).

Уже через год Данило написал Костенецкому прошение с просьбой принять его на работу фельдшером – по латыни. Фельдшером его Костенецкий, конечно, не принял (для этого тоже требовалось образование), но, приятно удивленный успехами воспитанника, добился, чтобы 15-летнего Данилу приняли учиться в ту самую Киевскую духовную академию, чьи выпускники сплошь и рядом становились кем угодно, только не духовными лицами.

По воспоминаниям соучеников, первые годы Данило буквально бредил одной-единственной мечтой – стать архиереем. Так много молился и так страстно бил поклоны, что на лбу у него постоянно красовалась немаленькая шишка. Однако к 18 годам эта мечта как-то незаметно пропала – юноша увлекся литературой, как тогдашней художественной, так и научной. Мысли о духовной карьере развеялись…

Еще продолжая занятия в академии (и уже работая фельдшером), Данило устроился домашним учителем к детям помещика Хрущева. Перед ним была поставлена задача – за два года подготовить их к поступлению на службу в гвардию. Именно там он и стал Велланским – прочитав эту фамилию в каком-то французском романе, помещик заявил:

– Данило, отныне ты не Кавунник, а Велланский!

Самодурство, конечно, но Даниле оно пришлось по душе, свою простонародную фамилию он недолюбливал, так что Велланским стал с большой охотой, с тех пор так и именовался во всех документах.

Но и о медицинской карьере он тогда размышлял не особенно серьезно, что видно из договора с Хрущевым: вместо оплаты деньгами Данило попросил устроить так, чтобы и его с детьми помещика определили в гвардию (весьма престижно для сына кожевника).

Но вот поди ж ты… Стало известно, что пятерых студентов академии (самых что ни на есть отличников) должны послать за границу для изучения медицины. По некоему неисповедимому движению души туда же потянуло и Данилу, а учился он отлично и потому без труда попал в список. Правда, всем пятерым удалось добраться только до Санкт-Петербурга: как раз в то время, когда они приехали, умерла Екатерина и на престол взошел Павел I. Все распоряжения Екатерины о посылке молодежи для учебы за границу он отменил. В чем был не так уж и неправ: ехать молодым людям предстояло во Францию, а в те времена там форменным образом полыхал кровавый бардак: революционеры отрубали головы сначала «врагам народа», потом друг другу, шла гражданская война, потом вторглись иностранные войска… Какая уж тут учеба?

Велланскому пришлось стать студентом медико-хирургического училища, двумя годами позже преобразованного в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию. Вскоре на престол (по трупу отца) взошел Александр I, способную молодежь вновь стали отправлять на учебу за границу, и в 1802 году Велланский на несколько лет покинул Россию. Правда, три года он провел уже не во Франции, а в Германии. С большим вниманием слушал лекции известного немецкого философа Шеллинга и крупного естествоиспытателя Окена, приверженцев широко распространившейся в то время натурфилософии. Свою задачу натурфилософы видели в том, чтобы уяснить и научно доказать основные понятия естественных наук и найти меж ними внутреннюю связь: материя и сила, движение и изменения в природе, притяжение и отталкивание, время и пространство, сущность и материя. А поскольку времена стояли «прогрессивные», натурфилософы четко разделились на два лагеря: одни были чистейшей воды материалистами, отвергая любое «божественное начало», другие видели в основе основ как раз духовное начало, то есть божественное. Велланский (видимо, еще и в силу духовного образования) принадлежал ко вторым.

В 1805 году, вернувшись на родину, Велланский защитил докторскую диссертацию на латинском языке. Причем, что интересно, вопреки давно сложившейся практике у него вообще не было оппонентов: значительная часть диссертации была посвящена как раз натурфилософии, и единственным специалистом в России, знакомым с этим предметом, был сам Велланский. Без всяких прений Велланский был удостоен степени доктора медицины и хирургии. И сделал неплохую карьеру: в Медико-хирургической академии преподавал ботанику, фармацию, анатомию, физиологию и патологию. Был адъюнктом нескольких кафедр (нечто вроде современного проректора), профессором, главным библиотекарем академии, а в 1819 году удостоился звания академика Медико-хирургической академии и 18 лет возглавлял кафедру физиологии и общей патологии. И вынужден был ее оставить, когда из-за двусторонней катаракты совсем ослеп.

Но до того, как случилось это печальное событие, Велланский увлеченно и неустанно занимался философией. Еще в 1805 году он выпустил книгу «Пролюзия к медицине как основательной науке» – первое в России произведение, излагающее основные идеи натурфилософии. А в 1812 году – еще более объемный труд «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве, содержащие основные очертания всеобщей физиологии».

Несмотря на затейливые названия, суть, если разобраться, довольно проста. Велланский просто-напросто выступал против того, что биологи сосредоточиваются исключительно на опытах, на экспериментах, сплошь и рядом пренебрегая разработкой теоретических обоснований. Как видим, ничего особенно сложного. Нужно уточнить, что натурфилософия (за что Велланского критиковали уже тогда) содержала немало «пустых мечтаний», необоснованных схем и ничем не подтвержденных идей. И все равно своими трудами Велланский высоко поднял роль теории в понимании явлений органической природы через ряд последовательных звеньев, связанных с явлениями природы неорганической. В советские времена его частенько поругивали за «идеализм» – то есть за то, что он был сторонником идеи Бога-Творца, но, в общем, относились достаточно уважительно, признавая его работы о взаимосвязях в природе, единстве органического и неорганического мира, тесной связи между естественными науками, например между физиологией, физикой и химией. И не забывали, что именно перу Велланского принадлежит первый в России учебник физиологии «Основное начертание общей и частной физиологии, или физики органического мира» (1836).

Умер Велланский в 1847 году.

Его вечным оппонентом и представителем совершенно противоположной точки зрения был Алексей Матвеевич Филомафитский (1807–1849), опять-таки происходивший из духовного сословия и, прежде чем получить медицинское образование, закончивший Ярославскую духовную семинарию. Вот он как раз делал ставку не на теоретизирование, а на эксперимент. И, со своей стороны, немалого в медицине добился. Именно он первым в России ввел курс экспериментальной физиологии, возглавлял комитет по изучению наркоза при Московском университете – и после его многочисленных опытов на животных доктор Иноземцев применил наркоз во время операции, сделанной человеку.

Оба они, жившие как кошка с собакой, были детьми своего времени – в чем-то заблуждались, в чем-то оказались совершенно правы. Оба, каждый по-своему, стали первопроходцами.

И у обоих, кстати, был видный предшественник – врач-философ Семен Герасимович Зыбелин (1735–1802). Учился и стажировался у Ломоносова в Академическом университете Российской академии наук, потом обучался медицине в германских университетах Кенигсберга и Лейдена, занимался химией и анатомией в уже тогда знаменитой берлинской клинике «Шарите», долго преподавал медицину в России, был одним из ближайших помощников Самойловича во время борьбы с московской чумой 1771 года.

Так вот, именно Зыбелин опередил свое время тем, что задолго до яростных схваток натурфилософов и «экспериментаторов» пытался в своей деятельности совмещать и теорию, и эксперимент. Пожалуй, он первым, развивая идеи об охране здоровья народа, рассматривая вопросы широкого распространения эпидемий и детской смертности, всегда связывал решение этих проблем и с окружающей средой, и с социальными условиями. Среди социальных факторов, влияющих на возникновение некоторых болезней и высокую смертность от них, он называл голод, непосильно высокие налоги, тяжелое экономическое положение иных слоев населения, определяя это как «утеснения». Многое из его публичных речей по тем временам выглядело изрядной крамолой, но всякий раз как-то обходилось без последствий…

Именно Зыбелин считается основоположником педиатрии в России. Он заложил основы изучения профилактики болезней, пропагандировал гигиену, закаливание организма. Иные его лекции так и называются: «О сложениях тела человеческого и о способах, как оные предохранять от болезни», «О правильном воспитании с младенчества в рассуждении тела, служащем к размножению в обществе народа».

Чересчур углубляться в эту тему – медицина и философия – я не буду. Ее рассмотрение потребовало бы отдельной книги (какие уже написаны до меня). Скажу лишь, что в России, а впоследствии и в СССР появились сильные школы врачей-философов. И сегодня в мединститутах студенты в обязательном порядке слушают курс философии. Теория и практика примирились после долгих, ожесточенных споров…

Глава восьмая

Врач, гусар, мушкетер

Жил, воевал и врачевал когда-то интересный человек – Григорий Яворский, к которому в полной мере относятся приведенные в названии главы определения. Именно он во времена войн с Наполеоном пытался создать оригинальную, но так и не прижившуюся структуру военно-медицинской службы. По мысли Яворского, военные врачи, великолепно владея оружием, должны были наравне со всеми ходить в атаку в боевых порядках, а при необходимости тут же, на передовой, оказывать помощь раненым.

Идея, прямо скажем, не из лучших: врач должен не рисковать жизнью, скача в боевых порядках с саблей наперевес, а лечить, находясь в безопасном отдалении от поля боя. Однако, если уж речь у нас идет о становлении медицины в России, нельзя пройти и мимо подобных теорий. Не зря же кто-то сказал, что заблуждения – неотъемлемая часть прогресса.

Что характерно, Яворский от своей идеи отказался по собственному почину, после происшедшего с ним самим случая. Уже будучи военным врачом, он участвовал в конной атаке на позиции противника, кроме пуль и картечи отвечавшего еще и стрелами. Дело было на Молдавском театре военных действий Отечественной войны 1812 года. Турки и татары, кроме огнестрельного оружия, широко применяли и луки. Как, впрочем, и калмыки с башкирами, воевавшие в составе русской кавалерии. По скорострельности лук превосходил тогдашний «огнестрел», а по дальности практически не уступал (чуть отклонившись в сторону, можно вспомнить: первые многозарядные револьверы Кольта не зря появились именно в США – прежде чем какой-нибудь американский вояка забивал новый заряд в свое однозарядное ружье или пистолет, заряжавшиеся к тому же с дула при помощи довольно долгой процедуры, лихой краснокожий успевал метко выпустить с полдюжины стрел…).

Так вот, летя в атаку, Яворский вдруг увидел, что неподалеку падает с коня со стрелой в груди его друг. Тут же спешился и подбежал посмотреть, что можно сделать. Быстро прикинув, что на пути стрелы нет ни сердца, ни крупных артерий, Яворский, не колеблясь, с силой протолкнул стрелу насквозь, обломив показавшийся из спины наконечник, и выдернул обе половинки. Раненый выжил, но, как потом рассказывал сам Яворский, он как-то моментально понял, что «отвоевался», что «пора из седла спускаться на землю» и отбросить свою прежнюю идею о наступающих в боевых порядках врачах.

Основоположником, первопроходцем, знаменитостью в какой-либо области медицины Яворский так и не стал, но прошел честный боевой путь. Родился он в 1770 году в семье киевского купца средней руки. Образование получил сначала в Киевской духовной семинарии и Киевской духовной академии (сколько раз эти учебные заведения всплывают на страницах нашей книги, сколько врачей, в том числе и ставших весьма известными, они дали!), а в 1795 году перешел в Санкт-Петербургское генеральное госпитальное училище. Спустя четыре года был аттестован лекарем и назначен в Санкт-Петербургский адмиралтейский госпиталь, откуда всего через несколько месяцев был переведен в мушкетерский (он же Саратовский гарнизонный полк Гартунга) и в том же году перешел в Лейб-гренадерский полк (что для скромного врача, наверняка не имевшего ни высоких покровителей, ни связей, было неплохой карьерой). Кстати, «мушкетером» его можно именовать не только по причине кратковременной службы в мушкетерском полку. На военной службе Яворский стал отличным фехтовальщиком, и его дуэли в донаполеоновский период считаются десятками (что как нельзя лучше соответствовало нравам той эпохи, сохранявшимся еще долгие годы).

В 1806 году он – доктор 5-й дивизии, а двумя годами позже – уже главный доктор Молдавской армии, в составе которой, как уже говорилось, и воевал на одноименном театре военных действий Отечественной войны 1812 года (как-то немного подзабылось, что велась она не только в Европе). В сражениях при Картане и Орловой Яворский не просто руководил подчиненными ему врачами – под огнем неприятеля наблюдал за действиями санитаров, сам ходил с ними в наиболее опасные места подбирать раненых, сделал много перевязок. За что и был награжден орденом Святой Анны 2-й степени, что, согласно тогдашним правилам, дало право купеческому сыну на потомственное дворянство.

По возвращении в Санкт-Петербург в декабре 1812 года Яворский был признан доктором медицины Санкт-Петербургской медико-хирургической академии и назначен генерал-штаб-доктором действующей армии, в рядах которой участвовал в заграничных походах против Наполеона. В 1814 году действующая армия была разделена на две, и Яворский остался в должности генерал-штаб-доктора 1-й армии, где и прослужил до 1820 года, после чего вышел в отставку, поселился в Петербурге и занялся частной практикой. Умер он в сентябре 1834 года.

Особо выдающихся свершений за генералом Яворским не числится. Просто-напросто он служил долго и честно и стал одним из тех, о ком поется:

Славою увиты, шрамами покрыты,

только не убиты…

Достойная все же биография.

Глава девятая

«Спешите делать добро»

Эти слова много лет были жизненным девизом врача Федора Петровича Гаазае (Гаас), именовавшегося в молодости Фридрих Иозеф Гааз. Немец и католик, большую часть жизни (1806–1853) он прожил в Москве, в русской православной среде. В отличие от многих, о ком рассказывает эта книга, он не был первопроходцем в какой-то из областей медицины, не совершил никаких открытий. Великим врачом его никак нельзя назвать. А вот человеком великой души – безусловно. Прославленный врач с безукоризненной репутацией, приятель ученых и аристократов, многих именитых москвичей, он поначалу был преуспевающим состоятельным чиновником, статским советником. Но затем посвятил все свои знания и силы, всего себя беднейшим из бедняков: арестантам, нищим, бродягам, бесприютным, «униженным и оскорбленным», бесправным. Для всех, кто к нему обращался, – от князей до каторжан, от профессоров до беглых крепостных, – он оставался заботливым, безотказным врачом, для многих еще советником и наставником, для бесправных – заступником, при этом ни к кому не относился как снисходительный добрый барин (мало ли таких от скуки играли в филантропов?), а всем и всегда был братом, взыскательным – но ласковым, пристрастным – и терпимым и беззаветно любящим. Христианином не только по убеждениям и образу мыслей, но и по сердцу, по образу жизни.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Иоанн, 15, 13).

Друзьями Федора Петровича Гааза были тысячи русских людей, и прежде всего – его больные и его подопечные, «несчастные», как называли тогда в России арестантов. За них он и положил свою душу, исполненную братской любви. Его прозвали так, как никогда ни прежде, ни позже не звали в России ни одного врача, – «святой доктор». Еще говорили так: «У Газа не бывает отказа». Имелось в виду, что во врачебной помощи он не отказывал никогда и никому, будь то богатей или уличный оборванец, лютый мороз стоял на дворе или жара – шел и лечил, просиживая у постели больного, пока болезнь не отступала хотя бы на полшажка.

Ничего нового он не открыл и ничего нового в практику не внедрил. Но такой уж это был врач, что порой казалось: его теплота, искреннее участие делают свое дело без всяких лекарств. Не раз люди говорили:

– Он только присел рядом, и мне легче стало, на поправку пошел…

Популярность Гааза в Москве была столь огромна, что ее просто не с чем сравнивать. По воспоминаниям современников, известен случай, когда доктора ограбили на рынке, куда он отправился покупать мороженое молоко. Какой-то ухарь, не знавший, с кем имеет дело, вытащил у Гааза кошелек. Обнаружив пропажу, доктор стоял в растерянности. Купленное молоко ему и так отдали в долг, узнавши, но вышло так, что эту сцену увидел местный, как сказали бы сейчас, авторитет. Постоял, посверкал глазами и тихонечко ушел. На следующее утро Гааз нашел у своей двери целую кучу всевозможных ценностей, поверх которой лежал украденный вчера кошелек. Кошелек доктор забрал, а все остальное на повозке (!) отвез в самую бедную больницу города.

На русской службе в качестве врача Гааз состоял с начала XIX века. В 1809–1810 годах совершил путешествие по Кавказу, где изучал минеральные источники, известные сейчас как «Кавказские минеральные воды», исследовал источники Кисловодска, открыл источники в Железноводске и первым сообщил о минеральных источниках в Ессентуках. Во время войны с Наполеоном работал военным хирургом.

После войны Гааз стал членом Московского попечительского о тюрьмах комитета и главным врачом всех московских тюрем. На этих должностях он более сорока лет посвятил улучшению участи заключенных и ссыльных. Он добился, чтобы от кандалов освобождали стариков и больных, упразднил железный прут, к которому приковывали по 12 шедших в Сибирь ссыльных. Добился отмены бритья наголо половины головы у заключенных женщин. По его инициативе (и при изрядной настойчивости) были открыты тюремная больница и школа для детей арестантов. Кроме этого, Гааз долго (но, увы, безуспешно) боролся за отмену права помещиков своей волей ссылать крепостных в Сибирь.

Спешите делать добро… Сегодня в честь доктора Гааза названа одна из федеральных больниц.

Умер «святой доктор» в 1853 году, на семьдесят третьем году жизни, провожаемый всеобщей скорбью.

Глава десятая

Лев Толстой русской медицины

Так назвал выдающегося русского врача Григория Антоновича Захарьина слушавший его лекции в Московском университете А. П. Чехов.

Захарьин опять-таки ни в чем не стал первооткрывателем, не совершил в медицине ничего, что можно назвать не просто «введением новшества», а «открытием». Он просто-напросто был великолепным врачом. Одно время считалось (и скорее всего справедливо), что в России есть только два корифея-клинициста: С. П. Боткин в Петербурге и Г. А. Захарьин в Москве, а все остальные, сколько их ни есть, стоят на ступеньку ниже. Ни тот, ни другой никогда не заявляли, будто у них есть собственная «школа», но именно так считали их ученики, ожесточенно враждовавшие меж собой (сами корифеи до такого не опускались).

Захарьин прославился на всю Россию не только врачебным искусством (в его клинику при Московском университете обращались не одни москвичи, туда стекались больные со всей страны), но еще (из песни слов не выкинешь) бешеными гонорарами, которые брал с пациентов (не Гааз, ох, не Гааз…), и многочисленными чудачествами, слухи о которых разносились далеко. Впрочем, иные из них были и не чудачествами вовсе, а чисто медицинскими мероприятиями, разве что проводившимися, как сказали бы англичане, крайне эксцентричными методами…

Одним словом, человек был незаурядный – и сложный. Он и гениальный, по признанию современников, клиницист, непревзойденный мастер диагностики. Он же порой капризный – назовем вещи своими именами – самодур. «Хапуга», как его именовали иные «прогрессивные личности», владевший акциями Рязанской железной дороги на сотни тысяч рублей, – и нешуточный филантроп, о чем позже. Очень и очень непростой человек, но простыми, как говорится, бывают только карандаши…

Родился будущий корифей диагностики в Пензе, в 1829 году. Среднее образование получил в Саратовской гимназии – в совершеннейшей глухомани, по тогдашним меркам. Не зря герой одной из знаменитых пьес восклицает:

«В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!»

Однако впоследствии провинциал учился уже на медицинском факультете Московского университета, который окончил в 1852 году. Среди профессоров, чьи лекции он слушал, стоит назвать знаменитого терапевта Очера (талантливого ученика М. Я. Мудрова, о котором рассказ впереди). Видимо, Очер и усмотрел в молодом выпускнике незаурядные способности – именно по его предложению Захарьина оставили ординатором терапевтической клиники, где он в 1854 году и защитил докторскую диссертацию. После чего около трех лет провел за границей, слушал лекции европейских знаменитостей, причем не только терапевтов. Изучал ушные, кожные, нервные, гинекологические болезни. Вернувшись в Москву, сам стал читать студентам лекции по диагностике. В 1864 году, после ухода в отставку Очера, был назначен директором терапевтической клиники медицинского факультета Московского университета и оставался им почти до самой смерти, до 1896 года.

В своей практике он пошел по пути, намеченному еще в начале XIX века Е. О. Мухиным. Истинное здоровье, по мнению Захарьина, заключалось в способности «противостоять вредным влияниям атмосферным и вообще климатическим, неправильностям в помещении, столе, телесной и душевной деятельности». Таким образом, источник болезней находится или в окружающем мире, или в неправильном поведении человека, а то и в том и в другом одновременно.

Теорию Захарьин не то чтобы отвергал вообще, но в своей работе придавал ей крайне малое значение – был в первую очередь практиком. Благодаря его деятельности русские врачи и получили научно-практический метод работы, позволявший при диагностике и лечении учитывать не только влияние окружающей среды, но и особенности конкретного человеческого организма. Именно Захарьин по сути заставил врачей интересоваться теми «мелочами» из жизни больного, какие раньше просто-напросто игнорировали и не принимали в расчет. Большое значение он придавал профилактике и гигиене – и изучению климата, считая, что следует использовать с лечебными целями определенные местности, где благоприятный климат сочетается с лечебным и минеральными водами и целебными грязями. Слова «курорт», уже к тому времени получившего распространение, Захарьин терпеть не мог, считая бездумным заимствованием из немецкого, и предлагал свой термин – «лечебное место». Иные врачи сплошь и рядом отправляли больного на тогдашние курорты, не зная особенностей «лечебных мест», а то и не определяя точно, нуждается ли больной в таком лечении. Против такой практики резко выступал Захарьин, считая, что «каждое лечебное место имеет свою индивидуальность, с которой необходимо считаться». Мало того, следует учитывать еще привычки больного, образ жизни, особенности быта: «Одному пригодно место тихое, спокойное, богатое красотами природы, другому более идет большой, многолюдный, оживленный центр». Как гигиенист Захарьин считал, что деревенская жизнь для многих полезнее городской: «Главная городская вредность есть порча атмосферы и почвы продуктами животного обмена – естественное и никогда вполне неустранимое следствие скученности людей и животных». Звучит вполне современно, если добавить еще «промышленное загрязнение». Но в те времена эта проблема еще не стояла, и оздоровление городов Захарьин видел в первую очередь в их озеленении.

Причины болезни бывают порой многочисленны, как и реакции организма на болезнь. Поэтому девизом Захарьина было: «Не жалеть времени на больных». И на первичный осмотр больного он затрачивал, как правило, два-три часа.

Часто коллеги-медики из «прогрессивных» пытались представить знаменитого врача этаким ретроградом, пренебрегавшим новинками диагностики. Особенно много упреков было по поводу редкого использования желудочного зонда. Захарьин на эти выпады отвечал: как бы ни был разумен новый диагностический метод, нет нужды применять его в каждом буквально случае, даже когда необходимости в этом нет. «Разве введение желудочного зонда не отяготительно для больных, разве не может нанести им вред? Решаются на него больные с крайним отвращением, лишь по решительному настоянию врача… Необдуманное, без достаточных поводов введение желудочного зонда… заслуживает строгого осуждения». И добавлял: «Сколько раз приходилось мне видеть неудовлетворительную деятельность врачей… набирает такой врач массу мелочных и ненужных данных и, не пройдя правильной клинической школы, не знает, что с ними делать; истратит свое время и внимание на сбор этих данных, не замечает простых, очевидных и вместе важных фактов… Такой врач полагает всю „научность“ своего образа действий в приложении „тонких“ и, конечно, новейших методов исследования, не понимая, что наука – высшее здравомыслие – не может противоречить простому здравому смыслу».

«Лечение не есть механический процесс», – говаривал Захарьин. И подробно развивал свою мысль: «Равно избегая терапевтического нигилизма и увлечения лекарствами, следует ясно сознавать, что истинный, действительный, а не кажущийся только врачебный совет есть лишь тот, который основывается на полном осведомлении об образе жизни, а также настоящем и прошлом состоянии больного и который заключает в себе не только план лечения, но и ознакомления больного с причинами, поддерживающими его болезнь и коренящимися в его образе жизни… Словом, разъяснение больному его индивидуальной гигиены. Здесь же следует прибавить, что, так как больные большей частью люди со слабой волею, то долг врача помочь им своею твердостью и, назначая для лечения и образа жизни лишь необходимые меры, настойчиво требовать их неуклонного исполнения».

Применять особенно сложные лекарства Захарьин не любил. В иных случаях считал нужным лечить не порошками и пилюлями, а молоком и кумысом. Именно он первым разработал научно обоснованные показания к лечению минеральными водами. И в первую очередь обращал внимание на состояние нервной системы больного, в каждом случае подходя строго индивидуально: случалось, что та или иная болезнь была вызвана, употребляя строго медицинский термин, неврогенными причинами, но бывало, что нервная система, напротив, оказывалась самой крепкой частью организма, либо симптомы нарушения деятельности нервной системы были явлением вторичным, вызванным главной болезнью. Захарьин первым научно обосновал неврогенную теорию геморроя. Его работы о кровопускании, применении каломели, различных вопросах лекарственной терапии после опубликования получали самое широкое распространение. Главный труд Захарьина, «Клинические лекции», был переведен на все европейские языки, долго был настольной книгой очень и очень многих практикующих врачей и, как мне приходилось слышать от медиков, не потерял значения и сегодня.

Пожалуй, среди всех врачей XIX века Захарьин был самым ярким и последовательным сторонником профилактического направления в медицине: «Победоносно спорить с недугами масс может только гигиена». И считал распространение гигиенических навыков среди населения «одним из важнейших, если не важнейшим предметом деятельности всякого практического врача».

Нельзя не упомянуть, что недоброжелателей и открытых противников среди коллег у Захарьина хватало. Одни обвиняли его в «пренебрежении к прогрессу», другие публично именовали «шаманством» кое-какие методы Захарьина, о которых сейчас и пойдет речь.

Дело в том, что Захарьин, сплошь и рядом, не выбирая особо деликатных средств, вел форменную войну за гигиену – и не с какими-то «сиволапыми мужиками», а с московскими купцами-богатеями. Хотя они и владели крупными капиталами, отношение к гигиене оставалось прямо-таки на пещерном уровне. О том, как с этим обстояли дела, и о методах домашнего самолечения мы знаем из первых рук: живший во второй половине XIX века московский купец Н. П. Вишняков подробно все это описал в своей трехтомной истории семейства.

Семейство было весьма даже зажиточное: Вишняковы владели большой золотопрядильной фабрикой, изготавливавшей канитель – золотые и серебряные нити. Канитель шла на галуны военных и штатских мундиров, ливреи слуг и швейцаров богатых домов, а золотые нити – еще и на изготовление парчи, в основном для «парадных» одеяний священнослужителей. Спрос был большой, так что, говоря современным языком, бизнес был очень прибыльный.

А вот домашний быт и отношение к медицине… Врачей, конечно, звали, но только в тех случаях, когда становилось совершенно ясно, что больному совсем уж худо и «домашние средства» не помогают.

Эти самые «домашние средства» порой были довольно-таки оригинальными. Против зубной боли (прямо-таки как в Средневековье) использовали всевозможные заговоры-наговоры, с нательным крестом носили не только ладанки и бумажки с текстами молитв, но и натуральные амулеты наподобие «пользительных» камешков. Когда у кого-то из чад и домочадцев начинался жар, на ночь ему привязывали к подошвам селедки – считалось, что они «жар вынимают». Градусника не знали, болезнь определяли по осмотру языка, щупанью пульса и почему-то головы. Насморк и кашель лечили тем, что капали на бумагу, в которую тогда заворачивали сахар (непременно синюю), свечное сало и привязывали хворому на ночь к груди. Или пускали в ход другое «вернейшее средство»: обертывали шею поношенным (никак не новым!) шерстяным чулком. Либо поили горячим отваром мяты или липового цвета, «чтобы пропотел». Если болел живот, поили капустным или огуречным рассолом, квасом с солью, давали моченые груши. При головных болях ставили на затылок горчичник. Кроме этого, свято верили в «чудодейственную» силу кровопускания, пиявок и банок, применяя их, когда нужно и не нужно.

С гигиеной обстояло опять-таки не лучшим образом: форточек в купеческих домах было очень мало, и открывали их лишь в исключительных случаях: когда особенно уж надымит печь или самовар. Когда воздух становился особенно спертым, то, как писал Вишняков, «прибегали не к обновлению его посредством притока наружного воздуха, а к вящей его порче». Для чего курили по комнатам «смолкой» – так назывался конусообразный футляр из бересты, наполненный смесью на основе сосновой смолы. Смесь поджигали раскаленным угольком снизу и медленно ходили по комнатам, распространяя повсюду дым. Или носили по комнатам раскаленный докрасна в печи кирпич, поливая его уксусом. Или жгли мяту либо «монашенки» – особые ароматические свечи, или щедро разбрызгивали «духи амбре».

Нужно добавить, что «удобства» в домах даже самых богатых купцов сплошь и рядом располагались во дворе, представляя собою пресловутый «туалет типа сортир». Вишняков упоминает о трагикомическом случае, происшедшем во время свадебных торжеств его родственника. Уже вернулись после венчания, уже сели «честным пирком да за свадебку» – и тут новобрачному понадобилось срочно посетить «нужное место». Где он едва не провалился в яму с нечистотами – под ним проломилась гнилая половая доска, которую никто и не думал заменять – ну, до сих пор как-то ведь обходилось?

Кстати, мать Вишнякова, даром что купчиха, техническим новинкам оказалась не чужда: примерно в 1860 году оборудовала у себя в доме теплый туалет с унитазом и промывной водой. В тогдашней купеческой среде это считалось невероятным новшеством – и многочисленные знакомые Вишняковой прямо-таки «рядами и колоннами» приходили осматривать новинку и многие находили ее «праздной и лишней затеей».

С подобным (не с унитазами, конечно, а с жуткой затхлостью и грязью) Захарьин и боролся довольно энергичными методами. У богатейшего купца Хлудова он в прямом смысле слова разгромил подвальную кухню, где увидел жуткую антисанитарию, с помощью своей палки. Трости были тонкими, в палец, ими пользовались «люди из общества», вообще молодые, а пожилые ходили как раз с палками, гораздо более толстыми, с массивными набалдашниками. Увесистая была штука…

Кухня Хлудова была далеко не единственной, подвергшейся таким вот «гигиеническим мероприятиям». У того же Хлудова Захарьин самолично выпустил из подушек и матрацев старый, слежавшийся пух, где чуть ли не десятилетиями гнездились клопы и прочие паразиты (и это опять-таки не единственный пример подобной «дезинфекции»). Вдобавок Захарьин частенько устраивал в купеческих особняках проветривание тем же испытанным способом – просто-напросто той же тростью выбивал оконные стекла, рыча:

– Форточки заведите, да побольше, проветривайте чаще!

Одному из великих князей, жаловавшемуся на «общий упадок сил», Захарьин вместо лечения посоветовал пожить в деревне: «Подышите чудным благотворным навозом, напейтесь вечером парного молока, поваляетесь на душистом сене – и поправитесь. А я – не навоз, не молоко, не сено, я только врач».

Недоброжелатели Захарьина называли эти методы и советы «шаманством», в чем вряд ли были правы. Скорее уж это была своего рода психотерапия, призванная воздействовать на воображение купцов и подвигнуть их соблюдать гигиену.

(Слегка отвлекаясь от главной темы: один знаменитый французский психиатр использовал схожий метод для лечения больных с параличом ног, часто вызванным как раз неврогенными причинами. Больного в кресле подвозили к закрытой двери. Ожидание врача затягивалось надолго, чуть ли не на часы, нервное напряжение пациента нарастало… в конце концов дверь распахивалась с грохотом, буквально влетал врач – густая черная бородища, пронзительный взгляд – и дико орал пациенту:

– Встать!!!

Не все, но многие вставали! И всю оставшуюся жизнь уже ходили своими ногами. Психотерапия…)

Порой Захарьин откровенно чудил. Явившись к заболевшему владельцу Трехгорной мануфактуры Прохорову и узнав, что больной лежит на третьем этаже, Захарьин велел снести кровать с пациентом на первый этаж, где и обосновался, приказав поставить рядом с ним вазу с персиками и бутылку первосортного хереса от Елисеева.

Добро бы фабрикант… Когда Захарьина (ставшего лейб-медиком) вызывали в Зимний дворец к занедужившему царю или члену царской фамилии, он точно так же чудесил и там: то приказывал в непонятных простому смертному медицинских целях остановить во дворце все тикающие часы, то распоряжался принести в вестибюль диван, лежа на котором преспокойно, не спеша выкуривал сигару, пока самодержец его дожидался со всем христианским смирением.

Вполне возможно, за этими чудачествами стоял точный, хорошо продуманный расчет. Еще при жизни Захарьина многие именно так и считали, полагая, что подобные якобы «чудачества» и, как бы это выразиться, «активные гигиенические мероприятия» строго продуманы заранее, чтобы подобное обращение с богатыми и знатными пациентами приучило российское общество больше уважать профессию врача. Нельзя исключать, что говорившие так были правы.

И напоследок совершенно реальный случай, дающий дополнительные штрихи к личности Захарьина.

Однажды в приемной факультетской клиники появился молодой гусар, лейб-гвардеец, пышущий здоровьем, на больного похожий не более, чем на монахиню. Чинно дождавшись своей очереди и оказавшись в кабинете Захарьина, он сообщил, что ничем не болен, а пришел просить руки дочери врача, Наташи, в которую без памяти влюблен, и девушка отвечает взаимностью.

Захарьин, и бровью не поведя, преспокойно велел гусару раздеться до пояса и самым тщательным образом по всем правилам его обследовал. Потом задал массу вопросов, выясняя наследственность необычного пациента. В конце концов, сев за стол, начертал на «карточке пациента»: «Отклонений нет. К женитьбе годен». И невозмутимо вручил ее бравому офицеру.

– Что мне с этим делать? – в полной растерянности вопросил гусар.

– Да что хотите, – преспокойно сказал Захарьин. – С вас сто рублей – сегодня нечетное число, а по нечетным именно такой гонорар я и беру. По четным – пятьдесят, так уж у меня заведено…

Гусар без возражений выложил сотенную и помчался к Наташе, справедливо полагая, что родительское благословение на брак все же получил, пусть и не вполне обычным способом. А Захарьин совершил очередной «санитарный рейд» в дом купца Хлудова, где на сей раз велел вывалить на помойку бочки квашеной капусты, давным-давно испортившейся и протухшей, но сохранявшейся по принципу «в хозяйстве и веревочка пригодится».

Теперь – шутки в сторону. Многие годы в Москве не было врача популярнее Захарьина. К нему ездили учиться искусству клинициста врачи из многих стран – в том числе из Парижа, справедливо считавшегося тогда центром научно-медицинской мысли. Правительство Французской республики преподнесло в дар Захарьинской (иначе ее не называли) клинике вазу из ценного севрского фарфора, украшенную росписью золотом (она и сегодня хранится в новом здании Московского университета).

Многие порицали Захарьина за те бешеные гонорары, что он брал с денежных пациентов. Однако была и оборотная сторона медали, если можно так выразиться. Выдающийся врач, Захарьин был еще и выдающимся филантропом. Сохранилось его письмо руководству университета, где он просит гонорар за его лекции отчислять в помощь неимущим студентам-медикам – а чуть позже доктор внес 30 000 рублей в фонд помощи нуждающимся студентам. Семья Захарьиных поддержала крупными вкладами создание Музея изобразительных искусств в Москве. Наконец, Захарьин передал полмиллиона рублей на развитие провинциальных церковно-приходских школ. В своем имении Куркино Захарьин тратил немало времени на бесплатное лечение местных крестьян, что мало вяжется с созданным недоброжелателями образом черствого стяжателя.

К сожалению, последние годы жизни Захарьина (он умер через год после ухода из университета и клиники) оказались омраченными грязными политическими дрязгами. Захарьин, как и многие здравомыслящие люди, был яростным противником той свистопляски, что развернула к тому времени в России «либеральная интеллигенция» и «прогрессивное студенчество». Те и другие (к концу XIX века уже набравшие нешуточную силу) разобиделись и стали доктора форменным образом травить, публично зачислив в «махровые реакционеры» Многие либеральствующие знакомые Захарьина от него отвернулись. Выражаясь современным языком, один из знаменитейших русских врачей стал в глазах либералистов нерукопожатным. Любая «прогрессивная» сявка считала своим долгом во весь голос отпускать в его адрес разные презрительные эпитеты, как случилось и с великим писателем Лесковым, и со многими известными учеными, имевшими смелость именовать российскую «образованщину» так, как она того заслуживала…

А Захарьин и после смерти продолжал лечить людей. По его завещанию на его средства в поместье Куркино был создан туберкулезный санаторий, оборудованный по последнему слову тогдашней медицинской техники.

Санаторий этот работает и сегодня.

«Выписать рецепт – на это и дурак способен. Лечить надобно» (Захарьин).

Глава одиннадцатая

Фамилия – обязывает!

Так уж сложилось, что немало знаменитых русских врачей вышли из духовного сословия. Ничего удивительного в этом нет: далеко не все русские священники походили на карикатурные образы, созданные «либеральной интеллигенцией» вроде иных литераторов и художников. Яркий пример – картины «Крестный ход на Пасху» и «Чаепитие в Мытищах» (то ли Репин, то ли не он, честное слово, неинтересно выяснять точно).

Наоборот, многие скромные русские «батюшки» были людьми книжными, образованными и стремились, чтобы их дети выросли такими же, не обязательно идя по стопам родителей.

Так произошло и с Матвеем Яковлевичем Мудровым, ставшим впоследствии одним из основателей русской терапевтической школы, первым ректором медицинского факультета Московского университета. Родился он в 1776 году в Вологде, был самым младшим ребенком в семье. Его отец, священник Вологодского женского монастыря, хорошо владел несколькими европейскими языками, которым самостоятельно выучил всех своих четырех сыновей, научил грамоте и на всю жизнь привил любовь к книгам. Казалось бы, глухая окраина – Вологда. Казалось бы, рядовой монастырский священник. И тем не менее…

Старший сын Иван уже в свое время поступил в духовную семинарию, а трое младших, в том числе и Матвей, к этому готовились. Судьба рассудила иначе. Неизвестно, что приобрела бы русская церковь, стань Матвей священником, а вот русская медицина получила немало. Человеком, изменившим всю жизнь юного Матвея, стал штабс-лекарь Осип Иванович Кирдан. Он мечтал отправить своих сыновей Ивана и Аполлона (интересное сочетание, а?) учиться в Москву, но прекрасно понимал, что им не хватает знаний. Учебных заведений, где можно было получить образование, дающее «старт» для учебы в Москве, попросту не было. Нужно было искать, как это стали называть впоследствии, частные уроки.

Вологда и сегодня – не особенно большой город, а уж в те времена… Все друг друга знали. И Кирдан прекрасно знал, насколько сведущи в иностранных языках отец Яков и его дети. Вот штабс-лекарь и предложил обучать его детей языкам. Понаблюдав за успешными занятиями, Кирдан как-то сказал Матвею: по его глубокому убеждению, юноше следовало бы искать свою дорогу в мирских делах, точнее, в медицине.

Поразмыслив несколько дней, Матвей вдруг понял, что идея стать врачом его нисколько не отталкивает, наоборот. Не исключено, что свою роль тут сыграло еще и то, что латынь он начинал учить по книгам медицинским, рассказывавшим о трудах двух великих врачей прошлого – Гиппократа и Цельса. И незаметно для себя проникся нешуточным интересом к медицине, которую в старые времена рассматривали не просто как науку о врачевании, а еще и своеобразное дополнение к религии, как и религия, посвященное заботе о ближнем. Сыну священника такой взгляд был весьма близок…

Никаких терниев на новоизбранном пути Матвею не попалось – наоборот, ему встретились умные и добрые люди. Кирдан написал письмо своему другу, одному из профессоров Московского университета, с просьбой помочь поступить «умному и мудрому не по годам Мудрову». Профессор отправился к директору университета. Директор, Петр Иванович Фонвизин, доброжелательно принял молодого вологжанина и в ходе долгой беседы убедился в его «высоких кондициях»: быстром уме и глубоком знании древних языков. Матвея, учитывая его знания, определили учиться сразу в старший, говоря по-современному, выпускной класс университетской гимназии – для тех времен и для университета случай редкостный (впрочем, и для более поздних тоже).

Год пролетел быстро и успешно – чтобы усовершенствовать знания и не ударить в грязь лицом, молодой студент просиживал в библиотеках и за учебниками по десять-двенадцать часов. Старания не прошли даром – через год Матвей успешно сдал «выпускные экзамены». Всем выпускникам, как было принято в те времена, вручили шпаги, заменявшие тогда университетский значок, – с правом носить их при мундире. Вручал шпаги куратор гимназии, Михаил Матвеевич Херасков, личность примечательная: бывший военный, бывший вице-президент Горной коллегии (тогдашнего Министерства геологии), поэт, автор первого русского романа «Кадм и Гармония» (довольно слабого подражания европейским романистам, как считали уже в первой половине XIX века, но все же первого).

Согласно тогдашним порядкам, выпускникам, в том числе и Матвею, теперь можно было определяться куда-нибудь на службу, военную или «статскую» – свидетельство об окончании университетской гимназии давало на это полное право. Можно было попытаться сделать карьеру и выслужить чины. Однако Матвея привлекала исключительно медицина, но он получил исключительно общее образование. И, говоря современным языком, перевелся на медицинский факультет того же университета.

Многое там могло разочаровать молодого человека, упорно стремящегося стать врачом. Знаменитой впоследствии (не в последнюю очередь благодаря и Захарьину) клиники при университете тогда еще не было, и преподавание велось чисто теоретическое, кафедр было мало, каждый профессор читал несколько предметов. Многих, хотевших стать врачами, это отталкивало. Попечитель университета Муравьев, приложивший немало сил, чтоб изменить систему обучения, честно писал: «Медицинский факультет оставался без действия по малой склонности студентов к сему учению».

И все же, все же… Дела обстояли не очень уж мрачно. Хороших преподавателей, у которых многому можно было научиться пусть чисто теоретически, на факультете хватало. Правила медицины, химию и рецептуру (то есть фармацевтику) читал С. Г. Забелин – персона в русской медицине не из последних. Он был одним из первых выпускников Московского университета, одним из первых, кто после окончания медицинского факультета был отправлен учиться за границу, и, наконец, первым, кто стал читать лекции на русском языке. Терапию, семиотику, гигиену и диетику преподавали тоже медики не из последних – Фома Иванович Борецк-Моисеев и учившийся в Европе профессор Фома Герасимович Политковский. А также М. И. Скидан, читавший патологию, общую терапию, физиологическую семиотику, диетику, историю и энциклопедию медицины. С превеликой охотой Мудров посещал лекции Керестури, врача-практика с многолетним стажем, долго работавшего в Лефортовском госпитале. Как сказали бы сегодня, Керестури преподавал и анатомию, и патологоанатомию: рассказывал то, о чем знал на собственном опыте, – что происходит с теми или иными органами, пораженными болезнями. Это было все же лучше и полезнее чистой воды теоретизирования.

Первый год обучения считался, как сказали бы мы сегодня, «подготовительным отделением». Матвей окончил его одним из лучших и был награжден золотой медалью. И в 1796 год шагнул ступенькой выше – был допущен к «курсу врачебных наук». Курс этот Мудрова крайне разочаровал: студенты ни разу не посещали клиники, им не показывали больных, все обучение снова велось чисто теоретически, так сказать, «на пальцах». Мудров говорил потом: «Мы учились танцевать, не видя, как танцуют». Признавая прекрасные лекторские способности и немалые знания профессора Виля Михайловича Рихтера, преподававшего хирургию и «повивальное искусство» (то есть акушерство и гинекологию), студенты все же справедливо роптали, что профессора не знакомят их с повседневной практикой врача, диагностикой и лечением, но их тихий ропот ни к каким изменениям не привел…

Тут произошла еще одна счастливая случайность, повлиявшая впоследствии на судьбу Мудрова, – знакомство с известным в Москве семейством Тургеневых. И. П. Тургенев, сменивший Фонвизина, часто посещал университетскую церковь, где пел в хоре Мудров (семейные традиции давали о себе знать). Пение понравилось, и Тургенев ввел юношу в свой дом. Нельзя сказать, что там собирался вовсе уж «высший свет», но все же люди приходили известные, незаурядные, интересные: поэт В. А. Жуковский, сенатор И.В. Лопухин, А. Ф. Мерзляков – поэт, профессор поэзии и красноречия (были тогда и такие профессорские звания), академик и сенатор, преподававший одно время в Московском университете. Заглядывал на огонек и дядя будущего великого поэта, Василий Львович Пушкин. Одним словом, бедный попович из захолустья изрядно приподнялся. Общаясь с Тургеневым и его гостями, юноша понял: одного сугубо медицинского образования мало, нужно еще быть разносторонне образованным человеком. И со своим всегдашним упорством засел за книги – как художественные, так и научные труды по самым разным областям знания.

А там судьба ему улыбнулась в очередной раз (ну, чертовски везучий все же был человек!). Как-то Политковский попросил способного студента вскрыть оспенные нарывы на лице Софьи, дочери одного из самых известных университетских профессоров X. А. Чеботарева. Мудров справился успешно, но дело на этом не кончилось: хотя девчонке было всего одиннадцать, какая-то искра меж ней и Матвеем определенно проскочила – через несколько лет, когда Софья подросла, молодые люди обручились, а там и обвенчались. Брак оказался счастливым, Софья родила Мудрову троих детей. Двое из них, правда, умерли во младенчестве, но в те времена процент детской смертности был крайне высок не только в России, но и по всей Европе, и в деревнях, и во дворцах знатных особ, вплоть до коронованных…

В 1800 году Матвей окончил университет, получив звание «кандидата медицины» и вторую золотую медаль за отличную учебу. Вскоре на горизонте обозначилась очень интересная «загранкомандировка»: император Павел (даром что относился довольно подозрительно ко всему заграничному) решил отправить за границу для усовершенствования в науках наиболее одаренных выпускников Московского университета. Ничего удивительного, что в списке оказался и Мудров, которому предстояло учиться в медицинских школах Берлина, Парижа и Вены.

И вот тут судьба, до сих пор крайне благосклонная к Мудрову, ударила больно, неожиданно и жестоко… В Санкт-Петербурге тяжело заболел брат Матвея, Алексей. Матвей помчался в столицу со всей скоростью, какую позволяли тогдашние дороги и средства сообщения. Брата он еще застал в живых, но вскоре тот умер. И его малолетняя дочь осталась на попечении именно Матвея – при том что ни рубля наследства после брата не осталось. Пришлось думать не о заграничной стажировке, а о средствах к существованию, необходимых в первую очередь для того, чтобы содержать осиротевшую племянницу. Мудров устроился врачом в столичный Морской госпиталь, занимаясь главным образом цинготными больными (цинга тогда была бичом всех флотов мира – из-за недостатка витаминов в долгих плаваниях; пройдет несколько десятилетий, прежде чем известный капитан Кук догадается бороться с цингой посредством квашеной капусты и лимонного сока – причем никаких медицинских познаний он не имел, действовал исключительно по наитию).

Сначала из чистого любопытства, а потом уже для получения новых знаний Мудров стал посещать лекции в Медико-хирургической академии. А чуть позже его, да и всю Россию накрыла пронизанная вороньим карканьем тьма мартовской ночи 1801 года, когда шайка заговорщиков из «благородного сословия» убила в Михайловском замке императора Павла I. Отъезд студентов за границу отложили на неопределенное время. Мудров остался работать в санкт-петербургских клиниках и госпиталях, занимаясь уже главным образом хирургией, что дало серьезный практический опыт.

Через какое-то время новый император все же санкционировал отправку студентов за границу. Мудров слушал лекции в университетах Лейпцига и Дрездена, работал вих клиниках. Потом изучал акушерское дело в Геттингене, где была одна из лучших в Европе клиник «повивального искусства». В Вюрцбурге занимался анатомией и хирургией, оперировал вместе с немецкими профессорами. В Вене прослушал лекции в глазной клинике. В Париже опять-таки слушал лекции ведущих профессоров – Пинеля, Порталя, Бойе и других. Весной 1804 года отправил в Россию, в Московский университет, написанную к тому времени диссертацию «Самопроизвольное отхождение плаценты». Стал доктором медицины, а за другие свои труды по медицине, опубликованные за рубежом и присланные в Россию, получил еще звание экстраординарного профессора.

По просьбе уже знакомого нам попечителя университета Муравьева, твердо взявшего курс на серьезные реформы, Мудров написал и отправил в Москву программу реорганизации системы обучения, учитывавшую сильнейшие стороны как русской медицины, так и европейской. Причем большой упор сделал на практику, так и назвав свою программу: «Чертеж практических врачебных наук». Полностью теорию он не отрицал, он считал: «Заблаговременное соединение теории с практикой составляет особый круг в медицине. Как науки они имеют свои идеальные начала, почерпнутые из существа вещей. Как науки практические, они переосуществляются в искусство. Кто соединил науки с искусством, тот художник». Нашлись старички-профессора, иронизировавшие как насчет такого мнения, так и всей программы: «Ну, как всегда Мудров намудрил!» Однако Муравьев держался другого мнения и, вводя в Московском университете новые формы преподавания, многое заимствовал из программы Мудрова.

А Мудров, которому просто-напросто наскучила Европа, в 1807 году вернулся домой, в Россию. Но в Москву он попал далеко не сразу, пришлось по просьбе военных властей задержаться в Вильно (историческое название Вильнюса) и поработать в Главном госпитале действующей армии, переполненном больными солдатами. В армии свирепствовала эпидемия «заразительного кровавого поноса», как тогда называли дизентерию, счет больным шел на тысячи, а врачей катастрофически не хватало…

По итогам работы в Вильно Мудров написал труд «Принципы военной патологии» – первое руководство по военно-полевой хирургии и кишечным заболеваниям, написанное русским врачом. Работа эта чуть позже сыграла большую роль в подготовке военных врачей, лечении раненых и больных во время Отечественной войны 1812 года и в последующие годы.

Судьба по-прежнему благоволила вологодскому поповичу: в противоположность иным врачам, чьи достаточно серьезные заслуги так и не были оценены по достоинству, Мудров, вернувшись в Москву, был вознагражден достаточно щедро: квартира в университетском доме на Никитской улице, единовременное вознаграждение от Кабинета императора в две тысячи рублей, чин надворного советника (соответствовавший армейскому подполковнику и в те времена дававший право на потомственное дворянство). Кроме того, в августе 1808 года Мудрова назначили руководителем кафедры, профессором академического курса по преподаванию гигиены и «военных болезней». Последующие двадцать лет Мудров будет преподавать, сплошь и рядом выступая первопроходцем во многих областях медицины. Курс военной гигиены он стал читать первым в России. Автор первого в России руководства по военной гигиене, или, как это тогда называлось, «науки сохранения здоровья военнослужащих», опубликованного в 1809 году и переиздававшегося в 1813 и 1826 годах. Мудров также был одним из основоположников русской военно-полевой хирургии и терапии. В числе других его лекции слушал юный Николай Пирогов, будущий великий хирург.

Судьба благоволила. Весной 1809 года подал в отставку учитель Мудрова, профессор Политковский, руководитель кафедры патологии и терапии, и на его место был назначен Мудров. В 1811 году он был награжден орденом Владимира 4-й степени, а весной 1812 года назначен деканом медицинского факультета.

Открылась новая глава в жизни. С именем Мудрова связана реорганизация преподавания медицинских наук, по его инициативе введены практические занятия для студентов и преподавание патологической и сравнительной анатомии, усилено оборудование кафедр учебно-вспомогательными пособиями.

В 1812 году во время знаменитого московского пожара сгорел и Московский университет, и его пришлось восстанавливать с фундамента. Несмотря на протесты жены (что было, то было), Мудров выделяет на восстановление изрядную сумму из собственных денег, а взамен сгоревших книг передает университету свою и тестя библиотеки.

Откуда деньги? До самой смерти Мудров долгие годы параллельно с преподаванием и научной работой занимался частной врачебной практикой, был семейным врачом Голицыных, Муравьевых, Чернышевых, Трубецких, Лопухиных, Оболенских, Тургеневых и других именитых семейств. Так что деньги имелись, и немалые.

В январе 1817 года был назначен новый попечитель университета – А. П. Оболенский, старый знакомый Мудрова и его пациент. Через него Мудров и добился у императора Александра ассигнований на строительство Медицинского института при университете. В это же время министром народного просвещения стал А. И. Голицын, еще один многолетний добрый знакомый и пациент Мудрова. Мудров и это знакомство использовал, вульгарно выражаясь, на всю катушку – но не в личных целях (чего он никогда не делал). Совместно с московским генерал-губернатором Голицын добился у императора выделения денег на строительство «университетской учебной больницы», будущей знаменитой клиники. Она вообще-то существовала с 1805 года и до московского пожара, но насчитывала всего 12 коек, а теперь ее предполагалось значительно расширить.

В 1819 году закончили строительство нового анатомического театра (курировавшееся Мудровым), а в следующем году было построено новое здание Московского университета и здание клиники. Вскоре был открыт и Медицинский институт при университете – давняя мечта Мудрова. Он стал его первым директором по единодушному ходатайству ученого совета, утвержденному высшими инстанциями.

В лекции, прочитанной при открытии института, поименованной «Слово о способе учить и учиться медицине практической при постелях больных», Мудров первым из русских медиков высказал идею о болезни как процессе, поражающем не отдельный орган, а весь организм. И первым заговорил о профилактической медицине.

В 1828 году судьба не то чтобы отвернулась, но нахмурилась. Мудров ушел в отставку, говоря современным языком, не сработавшись с иными персонами из нового руководства университета.

Что ничуть не означало жизненного краха. Отставка – и не более того. Потомственный дворянин, надворный советник, кавалер ордена, состоятельный человек, остававшийся семейным врачом многих знатных семейств.

О частной практике Мудрова нужно рассказать особо. Занимаясь ею двадцать лет, Мудров с первых дней стал скрупулезно записывать в тетради истории болезней – диагноз, особенности течения болезни, применявшиеся для лечения методики и лекарства, результаты. Случалось, через много лет после посещения Мудровым пациентов они вновь обращались к нему, чтобы найти в его записях рецепт лекарства, которое им в свое время помогло. Ни один московский врач, самый опытный и знаменитый, подобным собранием, бесценным для любого практика, не обладал.

И в отставке Мудров продолжал заниматься научной работой – в 1829 году была напечатана вторая часть его знаменитого труда «Практическая медицина», посвященная принципам диагностики. В ней Мудров описал ряд ценных для диагностики симптомов и первым заговорил о языке как о «вывеске желудка», что оказалось верной идеей: по состоянию языка и в самом деле можно судить об общем состоянии желудка и его болезнях, если они присутствуют.

Одним словом, жизнь безусловно удалась. Так казалось. Но через три года после отставки до России докатилась бушевавшая в Европе знаменитая эпидемия холеры 1831 года. Заразился и Мудров и с постели уже не встал…

Он оставался врачом до последней минуты, пока был в ясном сознании. Анализировал развитие собственной болезни, диктуя записи знакомому военному врачу. Сделал вывод, что заразился, выпив воды из стакана, из которого пил человек, недавно умерший от холеры. Что слабый раствор кислоты дезинфицирует заразную посуду.

По злой иронии судьбы в его последние минуты в доме напротив играли полонез Огинского, носивший еще название «Прощание с Родиной»…

Светя другим, сгораю сам…

Помянутых историй болезни после его смерти осталось сорок томов, иные толщиной с кирпич. Прекрасно понимая, какое это, без преувеличений, сокровище для практикующего врача, перед смертью Мудров просил издать их на свои собственные деньги своего ученика Петра Страхова. Ученик оказался изрядной скотиной и просьбу учителя не выполнил, вообще не притронулся к переплетенным записям – возможно, опасаясь подцепить холеру. Бесценные записи были утеряны.

Похоронили Мудрова на холерном кладбище, на Выборгской стороне, за церковью Святого Самсона. Скромный гранитный памятник со временем затерялся среди других могил, а о Мудрове понемногу стали забывать.

Но, как гласит девиз на гербе еще одного незаурядного человека, Якова Вилимовича Брюса: «Мы – были!»

Глава двенадцатая

Люблю честь Родины, а не чины!

Эти слова как-то произнес великий русский хирург Николай Иванович Пирогов – и всегда им следовал.

Дедушка Пирогова происходил из крестьян и долго прослужил рядовым армейской пехоты при Петре I. А вот отец Иван Иванович стал уже человеком образованным, казначейским чиновником военного ведомства, если точно – казначеем «провиантского депо», дослужившимся до «статского» майора, или коллежского асессора. Место было чертовски хлебное, и человек беззастенчивый (каким было большинство тогдашних интендантов) сколотил бы на нем немалое состояние, но Пирогов-старший в кругу сослуживцев считался «белой вороной» – он не брал, что не только в те времена считалось в интендантской среде такой же редкостью, как алмаз величиной с куриное яйцо: попадаются, конечно, но настолько редко… Нет сомнений, что именно воспоминания о честности отца и подвигли в числе других факторов впоследствии знаменитого хирурга к деятельности, далекой от медицины. Но об этом подробно будет рассказано позже.

Женился Иван Иванович на молодой дочери купца Елизавете Новиковой. Брак оказался удачным, жили хорошо и дружно, Елизавета Ивановна, по воспоминаниям знавших семейство Пироговых, отличалась мягким характером и добрым сердцем. Детей в семье было много – по разным источникам, Николенька Пирогов был то ли тринадцатым, то ли четырнадцатым ребенком. Содержать такое семейство да вдобавок выстроить собственный дом на одно жалованье никак не удалось бы. Однако у казначея были заработки на стороне – немалые и абсолютно честные. Знавшие бескорыстие и деловитость Ивана Ивановича, богатые генералы, сталкивавшиеся с ним по службе в военном ведомстве, часто поручали ему управление своими московскими домами, что обеспечивало изрядный достаток.

Супруги Пироговы были крайне религиозны, церковь посещали регулярно, в праздничные дни не пропускали ни одной заутрени, обедни и всенощной. А пост соблюдался настолько строго, что в дни Великого поста мяса не получала даже кошка. В религиозном духе воспитывали и детей. Однако во всем этом не было ни тени фанатизма. У Ивана Ивановича, уважавшего и ценившего образование, имелась неплохая библиотека. Правда, взгляды Елизаветы Ивановны на образование, как бы это выразиться, были довольно оригинальными. Как вспоминал сам Пирогов, она считала: образование в высшей степени необходимо для сыновей и вредно для дочерей. По ее мнению, «мальчики должны быть образованнее своих родителей, а девочки не должны были по образованию стоять выше своей матери». Поэтому сыновей с достижением положенного возраста отдавали учиться, а вот девочек Елизавета Ивановна оставляла при себе и давала им такое же скромное домашнее образование, какое получила сама: читать-писать-считать, и не более того. (Правда, впоследствии, как опять-таки вспоминает сам Пирогов, «она горько раскаивалась в своем заблуждении».)

Еще в раннем детстве друг отца Пирогова, подлекарь Березин, задавал мальчику загадки по-латыни, приучая таким образом к языку. А другой знакомый семьи, известный оспопрививатель и акушер А.М. Клаус, занимал маленького Николашу микроскопом, который всегда носил в кармане. Пирогов вспоминал: «Раскрывался черный ящичек, вынимался крошечный блестящий инструмент, брался цветной лепесток с какого-нибудь комнатного растения, отделялся иглою, клался в стеклышко, все это делалось так тихо, чинно, аккуратно, как будто совершалось какое-то священнодействие. Я не сводил глаз с Андрея Михайловича и ждал с замиранием сердца, когда он пригласит заглянуть в его микроскоп».

Читать Николаша выучился самостоятельно, в шесть лет (замечу с ноткой нескромности – а я в пять). Только я учился по «Трем мушкетерам», а Пирогов – по распространенным тогда в московских домах лубочным листкам, карикатурам на Наполеона и битых французских вояк. «И содержание картинок, и подписи к ним были в педагогическом отношении нелепы, – вспоминал Пирогов, – но влияние на детей этих картинок было весьма значительно».

В самом деле, Пирогов не был каким-то уникумом – именно таким образом учился читать и Герцен, и многие их с Пироговым сверстники. Это была распространенная практика.

Когда мальчику пошел восьмой год, к нему пригласили домашнего учителя, студента Московского университета, обучавшего русскому языку. Потом студент-медик учил его латыни, главным образом предлагая для перевода латинские тексты, и основам французского.

Насмотревшись на визиты домашних докторов к его братьям и сестрам, мальчик пристрастился к игре «в лекаря». Рассадив своих братьев, сестер и даже одетую в женское платье кошку, он с важным видом обходил «пациентов», осматривал их, садился за стол и выписывал рецепты. Правда, это еще ничего не означало – во многое мы играем в детстве, но это крайне редко влияет потом на выбор профессии. Другое дело – еще одна любимая игра, в войну, по окончании которой Пирогов непременно оказывал помощь «раненым». Вот это уже оказалось прямо-таки делом пророческим…

Когда мальчику минуло одиннадцать, отец отдал его в лучший в Москве частный пансион Кряжева. Стоило это недешево, но деньги были плачены не зря: Кряжев был одним из виднейших московских педагогов, составил и издал несколько учебников по иностранным языкам (сам хорошо владел английским, французским и немецким) и коммерческому делу, переводил книги по естествознанию, одно время был преподавателем, а потом и директором Московского коммерческого училища, пока не открыл в июне 1811 года свой пансион, куда, конечно же, подбирал хороших учителей. В пансионе учили русской и древней истории, математике, географии, русской словесности, учили говорить и читать по-французски, давали кое-какие основы немецкого. «Осечка» получилась лишь с латынью – преподававший ее священник оказался милейшим и добрейшим человеком, но очень скверным учителем (редкость у Княжева).

В пансионе Николай проучился только два года. Потом отец его забрал по грустно-прозаической причине: стало не хватать денег. Дела Пирогова-старшего сильно пошатнулись из-за того, что его помощник бежал из Москвы в неведомом направлении, прихватив немалую сумму казенных денег. Я так и не доискался, отчего так случилось, но возмещать немалый убыток из собственных денег пришлось именно Пирогову…

Юному Николаю грозила унылая карьера мелкого чиновника, но в его судьбу вмешался и определил ее на всю оставшуюся жизнь домашний врач семейства Пироговых, Ефрем Осипович Мухин.

Врач был не из рядовых, и даже самый краткий рассказ о нем отнимет немало времени. Е. О. Мухин (1766–1830) – доктор медицины и хирургии, анатомии, физиологии, судебной медицины и медицинской полиции (что означает последняя научная дисциплина, мне, честное слово, неизвестно). Медицине обучался в Харьковском коллегиуме, работал в военных госпиталях во время очередной русско-турецкой войны, еще при Екатерине преподавал в хирургической школе при Московском военном госпитале, позже защитил докторскую диссертацию в Голицынской больнице, преподавал медико-хирургические науки в Славяно-греко-латинской академии, был профессором анатомии и физиологии в московском отделении Медико-хирургической академии. С 1813 года – профессор Московского университета, где преподавал анатомию, физиологию, токсикологию, судебную медицину и ту самую загадочную «медицинскую полицию» (быть может, так тогда именовали судмедэкспертизу?). Мало того, занимал немаленькие административные посты: декан отделения врачебных наук и заседатель университетского правления. Не слабо, одним словом. Фигура и персона.

Именно Мухин, считая Пирогова весьма способным и определенно питающим симпатии к врачебному искусству, предложил Пирогову-старшему подготовить Николая к поступлению на медицинский факультет Московского университета. Но тому было весьма существенное препятствие: Николаю в то время едва исполнилось четырнадцать, а по тогдашнему университетскому уставу в студенты принимали только с шестнадцати. Однако Мухин заверил, что это препятствие он поможет обойти. В самом деле, при его-то положении в университете…

Называя вещи своими именами, в университет Пирогов попал по чистейшей воды блату. Но именно благодаря этому Россия получила великого хирурга и ученого. И причина не в одном только блате: вступительные экзамены Пирогов выдержал отлично. Экзаменаторы – профессора Мерзляков, Котельницкий и Чумаков – сообщили правлению университета, что, «испытав Николая Пирогова в языках и науках, требуемых от вступающих в университет в звании студента, нашли его способным к слушанию профессорских лекций в сем звании».

Произошло это в ноябре 1824 года. Колоритная деталь эпохи – перед зачислением в студенты Пирогову дали подписать обязательство: «Я, нижеподписавшийся, сим объявляю, что я ни к какой масонской ложе и ни к какому тайному обществу ни внутри империи, ни вне ее не принадлежу и обязываюсь впредь к оным не принадлежать и никаких сношений с ними не иметь. В чем подписуюсь, студент медицинского отделения Николай Пирогов».

В последние годы царствования Александра I бумагу такого содержания обязаны были подписывать все студенты, офицеры и чиновники на государственной службе. К тому времени Александр уже кое-что знал о декабристских обществах и искренне полагал, что сможет с ними справиться посредством таких вот бумажек. Его величество был мастером на всевозможные дурацкие решения, что не раз демонстрировал. Те же декабристы, преспокойно подмахнувши «обязательство», продолжали обсуждать будущий переворот, дискутируя главным образом касаемо одной-единственной темы: посадить свергнутого императора под замок или без лишнего гуманизма пристукнуть к чертовой матери?

В первый же год пребывания в университете Пирогов провел свою первую «операцию», насквозь шутейную. Дело было на Святках, когда православный народ (особенно молодежь) веселится по полной. Вспомнив виденную им в университетской клинике операцию по извлечению камня из мочевого пузыря (в то время их уже научились делать), Пирогов раздобыл где-то бычий пузырь, положил в него кусок мела, отыскал добровольца из соучеников, привязал ему пузырь в промежности, положил на стол, вооружился кухонным ножом (и, как он сам вспоминал, «каким-то еще домашним инструментом») и по всем правилам хирургии вырезал игравший роль камня кусок мела. У присутствующих это представление имело большой успех, но реального хирургического опыта, легко догадаться, Пирогову не прибавило ничуточки.

Эх, как мне хотелось бы написать что-нибудь приятное, вроде: в Московском университете Пирогов старательнейшим образом штудировал все необходимые будущему медику науки, был одним из первых в учебе, подавая пример товарищам, уже тогда мастерски производил вскрытия в «анатомичке»… в общем, описать его учебу в самой превосходной степени.

Увы, это будет категорически несовместимо с исторической правдой, вещью упрямой. Из песни слов не выкинешь: особенными успехами в учебе Пирогов не блистал, никакими достижениями похвастать не мог, а учился спустя рукава. Как ни печально, но это суровый факт…

Тогдашние высшие учебные заведения Министерству просвещения не подчинялись (как, впрочем, и любому другому государственному учреждению) – пользовались широкой автономией и жили по собственным университетским уставам (в составлении одного из них в 1863 году принимал участие и Пирогов, к тому времени известнейший хирург). Отменили этот порядок только во времена Александра III, когда означенные заведения стали форменным рассадником антиправительственной пропаганды, а студенты приобрели большой опыт демонстраций и драк с полицией.

Так что жилось, по собственному признанию Пирогова, «вольготно». Пили, правда, гораздо меньше, чем в последующие десятилетия. Но вот остальное… Лучше всего об этом расскажет сам Пирогов.

«Запрещенные цензурой вещи ходили по рукам, читались студентами с жадностью и во всеуслышание; чего-то смутно ожидали». Добавлю от себя: никаких практических последствий это не имело, пройдет еще лет пятьдесят, прежде чем студенты массами ударятся в «нигилисты», и не быть «революционно настроенным» станет так же неприлично, как справлять малую нужду среди бела дня посреди улицы…

Снова слово Пирогову. «Университетская молодежь, предоставленная самой себе, жила, гуляла, училась, бесилась по-своему. Экзаменов, курсовых и полукурсовых не было… Были переклички по спискам на лекциях и репетиции – у иных профессоров и довольно часто, но все это делалось так себе, для очистки совести. Никто не заботился о результатах… Болтать даже и в самых стенах университета можно было вдоволь о чем угодно, и вкривь и вкось. Шпионов и наушников не водилось; университетской полиции не существовало, даже и педелей (надзирателей за студентами вузов. – А. Б.)не было; я в первый раз с ними познакомился в Дерпте. Городская полиция не имела права распоряжаться студентами (! – А. Б.)и провинившихся должна была доставлять в университет. Мундиров еще не существовало».

Одним словом, никакого мало-мальски серьезного контроля как за ходом учебного процесса, так и поведением студентов. «Не было ни попечителей, ни инспекторов в современном значении этих званий (воспоминания Пирогова „Дневник старого врача“ написаны в 1879–1881 годах. – А. Б.). Попечителя, князя Оболенского, видали мы только на акте (торжественном открытии нового учебного года. – А. Б.)раз в год, и то издали: инспектора тогдашние были те же процессоры и адъюнкты, знавшие студенческий быт потому, что сами были прежде (иные и не так давно) студентами».

А уж университетская общага! Мало чем, пожалуй что, уступавшая современным. Москвич Пирогов жил, разумеется, дома, но пристрастился ежедневно посещать «10-й нумер» общежития. Очень уж там было интересно четырнадцатилетнему пареньку.

«И разговоры, разговоры!» Да уж… Вот один студент надрывается:

– А читали вы Пушкина «Оду на вольность»? А? Это, впрочем, винегрет какой-то. По-нашему не так: революция так революция, как французская, – с гильотиною!

Вот другой, услышав, как кто-то заговорил о браке, тут же вмешивается:

– Да что там толковать о женитьбе! Что за брак! На что его вам? Кто вам сказал, что нельзя попросту спать с любою женщиною, хоть бы с матерью или сестрою? Ведь это все ваши проклятые предрассудки: натолковали вам с детства ваши маменьки, да бабушки, да нянюшки, а вы и верите. Стыдно, господа, стыдно!

Тут врывается третий с радостной новостью:

– А слышали, господа: наши с Полежаевым и хирургами (студентами Московской медико-хирургической академии) разбили вчера ночью бордель на Трубе?! Вот молодцы-то!

Общее бурное ликование… Вольнодумство било через край. Слово самому Пирогову: «За исключением одного или двух, обитатели 10-го нумера были все из духовного звания, и от них-то именно я наслушался таких вещей о попах, богослужении, обрядах, таинствах и вообще о религии, что меня на первых порах, с непривычки, мороз по коже продирал, потом это прошло, но осталось навсегда отвращение» (то есть былая религиозность Пирогова потерпела изрядный урон. – А. Б.).

Правда, потом эти горлопаны и хулиганы остепенялись как миленькие. Пирогов: «Я встречался не раз в жизни и с прежними обитателями 10-го нумера, и с многими другими товарищами по Московскому и Дерптскому университетам, закоснелыми приверженцами свободомыслия и вольнодумства, и многих из них видел потом тише воды и ниже травы, на службе, семейных, богомольных и посмеивавшихся над своими школьными (как они называли их) увлечениями. Того господина, например, который горланил „Оду на вольность“, я видел потом тишайшим штаб-лекарем, женатым, игравшим довольно шибко в карты и служащим отлично в госпитале».

Все так, но немало было и тех, кто от такой «вольготности» элементарно спился или учился настолько скверно, что особых успехов в жизни и карьере не добился. Подобная атмосфера сущей Запорожской Сечи приводила к тому, что и самые способные учились спустя рукава. Пирогов в том числе. Пирогов впоследствии сам признавал, что знания в университете приобрел «слабые» и вряд ли по вине преподавателей, они-то как раз в большинстве своем были личностями крупными и яркими (среди лекторов был, например, Мудров). Что до изучения анатомии, с этим обстояло и вовсе печально. Чистой воды печалька, как выражаются в интернете.

«Я, во все время пребывания моего в университете, ни разу не упражнялся на трупах в препаровочной, не вскрыл ни одного трупа, не отпрепарировал ни одного мускула и довольствовался только тем, что видел приготовленным и выставленным после лекций Лодера. И странно: до вступления моего в Дерптский университет я не чувствовал никакой потребности узнать что-нибудь из собственного опыта, наглядно». «Я зазубривал анатомию по тетрадкам, кое-каким учебникам и кое-каким рисункам».

С трудом верится, что это написано будущим великим хирургом. И тем не менее… Некоторым оправданием Пирогову служит то, что от студентов никто и не требовал обязательного «упражнения на трупах». Однако… «И так я окончил курс: не делал ни одной операции, не исключая кровопускания и выдергивания зубов; и не только на живом, но и на трупе не сделал ни одной, и даже не видел ни одной сделанной на трупе операции».

Вот так готовили будущих медиков, хирургов… Трудно сказать, что произошло бы с Пироговым, останься он продолжать учебу в Московском университете. Нельзя исключать, что вместо великого хирурга Россия получила бы всего-навсего очередного «тишайшего штаб-лекаря, служившего отлично в госпитале», – и не более того. Очень уж велика вероятность именно такого финала.

Однако, к счастью для России, на престоле оказался Николай I. Жесткий управленец, он уже в 1826 году взялся и за университеты. Попечителей обязали появляться гораздо чаще, чем раз в год, для наблюдения за студентами ввели должности инспекторов (кстати уж, ввели и форму), чьи функции были аналогичны столетиями существовавшим в Европе педелям. Рассматривая в общем и целом, все эти меры императора всего-навсего подтягивали систему образования до европейских стандартов (правда, иные либералы тогда же обозвали нововведения гнетом, но «либерал», известно, это диагноз…).

В том же году по приказу императора помянутого студента Полежаева, лихо руководившего разгромом борделя, за сочинение похабных стишков арестовали, сдали в солдаты и отправили на Кавказ – правда, с правом выслуги в офицеры, чего через несколько лет Полежаев и добился. Разгульная студенческая братия, видя, что с новым императором не забалуешь, малость притихла, но долголетние традиции «вольничанья» с маху переломить не смогли бы и пять Николаев…

По моему глубокому убеждению, Пирогов стал тем, кем стал, исключительно благодаря Николаю I. В 1827 году император решил усилить профессуру русскими (немецких профессоров и так имелось выше крыши). Промедления он не любил и не терпел того же в других, а потому профессор Паррот (даром что немец) быстро составил весьма толковый проект, по которому предполагалось учредить при Дерптском университете Профессорский институт, где будущие русские профессора должны были совершенствоваться в знаниях два года, а потом завершать подготовку к профессуре уже в других заграничных университетах (Паррот сам был в свое время ректором Дерптского университета, но дело тут не в «землячестве» – университет в то время считался лучшим в России).

Николай, практически не внося изменений, проект Паррота утвердил и издал указ об отправке в Дерпт наиболее способных студентов. Речь шла только о «добровольцах». Тем, кому предстояло учиться в Дерпте, тем же указом назначалось годовое содержание в триста рублей серебром (по тем временам сумма немалая) и оплата всех дорожных расходов.

Предложили и Пирогову. Он согласился. Режьте мне голову, но это было для него спасением, поскольку: «Что же я вез с собой в Дерпт?..Весьма ничтожный запас сведений и сведений более книжных, тетрадочных, а не наглядных, не приобретенных под руководством опыта и наблюдения. Да и эти книжные сведения не могли быть сколько-нибудь удовлетворительны, так как я в течение всего университетского курса не прочел ни одной научной книги, ни одного учебника, что называется, от доски до доски, а только урывками, становясь в пень перед непонятными местами, а понять много без руководства я не мог. Хорош я был лекарь с моим дипломом, дававшим мне право на жизнь и смерть, не видав ни однажды тифозного больного, не имев ни разу ланцета в руке! Вся моя медицинская практика в клинике ограничивалась тем, что я написал одну историю болезни, видел только однажды моего больного в клинике и для ясности прибавил в эту историю такую массу вычитанных из книг припадков, что она поневоле из истории превратилась в сказку».

Прочитав эти признания, лишь укрепляешься в убеждении: останься Пирогов в России, стал бы заурядным, рядовым лекарем. За все время учебы он лишь дважды провел медицинские процедуры: ставил клистир, то есть клизму. Первый раз (и то по совету простого цирюльника) умиравшему от долгого прежестокого запоя чиновнику (тот и умер в тот же вечер, в чем ни малейшей вины Пирогова нет, клизма в таком состоянии помогла бы как мертвому припарки).

Второй случай кончился более успешно. Заболела любимая няня Пирогова Екатерина Михайловна и не менее десяти дней страдала запором. Пирогов поставил ей клизму, старушку, пардон, пронесло как из ведра, она поправилась и уже дней через десять встала с постели.

Итак, в мае 1827 года семерым студентам, в том числе и Пирогову, выдали по мундиру и шпаге, «прогонные» деньги и под присмотром адъюнкт-профессора математики Щепкина отправили в Дерпт. Уехали, правда, шестеро, седьмой по каким-то причинам так и остался в Санкт-Петербурге.

Никак нельзя сказать, что Пирогов приехал в обитель благолепия, где студенты занимались лишь тем, что усердно впитывали знания, как губка. Дело обстояло вовсе даже наоборот – еще почище, чем в Московском университете…

Дерпт (нынешний эстонский Тарту, а в Средневековье – русский город Юрьев) был населен почти исключительно одними немцами. Нынешние гордые независимые эстонцы (тогда еще не имевшие и своей письменности) едва ли не поголовно крестьянствовали на положении полукрепостных при немецких помещиках, лишь немногим удавалось «выбиться в люди» – то есть стать кучерами, слугами в немецких домах и т. д. Соответственно, и в университете до приезда русских «стажеров» учились одни немцы. А у немецких студентов-«буршей» традиции пьянства и буйства насчитывают не одно столетие. С давних времен по городам, где, на несчастье мирных обывателей, были университеты, практически каждую ночь шатались буйные пьяные ватаги «студиозусов», били окна (а когда появились уличные фонари, и их, до кучи), потехи ради перевешивали вывески, устраивали кошачьи концерты под окнами спящих бюргеров, от которых те откупались, бросая в окно разнообразные съестные припасы. С развитием и совершенствованием полиции эти ночные забавы понемногу сошли на нет – это в России пьяный хулиганящий студент был персоной, для полиции неприкосновенной, а немецкие «шуцманы» этаких тонкостей не признавали и тех, кто «безобразия нарушал и водку пьянствовал», гребли всех подряд…

Пьянство, правда, продолжалось – с размахом, какого русское тогдашнее студенчество и не знало. Рекой лилась картофельная водка (особенно любимая буршами за сочетание крепости и дешевизны). Вдобавок не раз случались дуэли – на палашах и пистолетах. За пять лет (проведенных Пироговым в Дерпте вместо намечавшихся двух) смертельных исходов не было, но серьезные ранения случались – дрались всерьез, без всяких защитных приспособлений. Это гораздо позже немецкие студенты дрались исключительно на шпагах, одетые в толстые защитные костюмы и защитные очки, так что все сводилось лишь к шрамам на лице, которыми принято было гордиться (именно такой шрам заработал впоследствии знаменитый диверсант Гитлера Отто Скорцени – и, конечно же, им гордился).

Самое интересное, что, по большому счету, дуэли имели и полезную сторону. Лучший свидетель – Пирогов: «Самое вопиющее зло в обычаях этой жизни – дуэль – делает то, что ни в одном из наших университетов взаимные отношения между студентами не достигли такого благочиния, такой вежливости, как между студентами в Дерпте. О драках, заушениях, площадной брани и ругательствах между ними не может быть и речи». В то время как в России «кулачный бой, синяки и фонари, площадная ругань и матерщина были явлениями незаурядными (т. е. обычным делом. – А. Б.)». Что же, волей-неволей приходится взвешивать каждое слово и не распускать руки, зная, что «оппонент», сто процентов, тут же вызовет на дуэль…

Но пили все же как слоны на водопое. Профессура взирала на это сквозь пальцы – они и сами когда-то были такими. У немцев есть даже старая поговорка Die Jugend muss austoben – «молодежь должна перебеситься». Отпив свое и отхулиганив в студенчестве, бурши становились трезвыми, благонамеренными врачами, чиновниками, пасторами, учеными.

Вот только давно известно – есть большая разница меж немецким и русским менталитетом. Таков уж немец-перец-колбаса: в известный момент в нем словно щелкает некая программа перезагрузки, и бывший пьяница, буян и дуэлянт переключается на трезвый и благонамеренный образ жизни. У нас, русских, увы, все иначе: плохо мы умеем вовремя остановиться, меру знает душа, а душа у нас широкая… Попав в столь райские, с точки зрения исконно русского, условия, значительная часть посланных в Дерпт русских студентов попросту спилась с круга, причем иные кончили вовсе уж скверно. Пирогов вспоминает случай, когда он ехал из Ревеля в Дерпт, возница (русский, конечно) по извечному ямщицкому обычаю заглянул в придорожную корчму, где на него набросился босой и пьяный оборванец, а там, подбежав к экипажу, принялся последними словами крыть и Пирогова со спутниками. Те пригрозили сдать его в полицию, назвав «беспаспортным бродягой». Тот оскорбился: кто беспаспортный бродяга? Вы, туда вашу душу, читать умеете? Ну так читайте! И на колени сидящим упал мятый и скомканный диплом Московского университета на звание «действительного студента»… Прочитав фамилию, они тогда только и узнали своего бывшего соученика, с которым когда-то учились…

Одним словом, у Пирогова были широкие возможности не просто разлениться окончательно – вообще спиться с круга, как многие. Однако, словно по мановению некоей волшебной палочки, с ним произошла метаморфоза – лично для меня, честное слово, удивительная. Картофельной водочки он и правда поначалу отпробовал, но очень скоро стал учиться серьезнейшим образом, как никогда не учился в Москве! Хотя дерптская студенческая жизнь была гораздо разгульнее московской, было что-то такое неуловимо-полумистическое в Дерптском университете, что сделало из учившегося спустя рукава лоботряса (будем уж называть вещи своими именами) прилежнейшего студента, всерьез занявшегося не только теорией, но и практикой. «Я работал. Дни я просиживал в анатомическом театре над препарированием различных областей, занимаемых артеральными стволами, делал опыты с перевязками артерий на собаках и телятах, много читал, компилировал и писал».

Прежний лоботряс и недоучка исчез навсегда. Рождался будущий Великий Доктор. Всего через два с небольшим года обучения Пирогов получил золотую медаль за работу по перевязке артерии – а медалями, тем более золотыми, в Дерптском университете не разбрасывались попусту. Темой его докторской диссертации (которую он блестяще защитил и стал в двадцать шесть лет профессором хирургии) как раз и стала перевязка брюшной аорты, до того единственный раз в мире выполненная английским хирургом Эстли Купером (причем пациент умер). Выводы диссертации Пирогова были одинаково полезны как для теории, так и для практики. Он первым (в мире!) описал подробно расположение брюшной аорты у человека, расстройства кровообращения при ее перевязке, пути кровообращения при ее непроходимости, объяснил причины послеоперационных осложнений и предложил два способа доступа к аорте: чрезбрюшинный и внебрюшинный (второй был гораздо менее рискованным для пациента, потому что в те времена любое повреждение брюшины грозило смертью). Сам Купер, познакомившись с диссертацией Пирогова, публично заявил: доведись ему делать ту операцию вновь, он избрал бы второй способ (Купер использовал как раз чрезбрюшинный способ, отчего и потерял пациента).

Возвращаясь домой, свежеиспеченный профессор заболел и остался для лечения в Риге, что стало очередным этапом его хирургических успехов. Выздоровев, Пирогов какое-то время оставался в Риге, много оперировал: ампутации, удаления опухолей. Занимался и тем, что гораздо позже стали называть пластической хирургией: выкроил безносому цирюльнику новый нос из кожи на лице.

Вернувшись из Риги в Дерпт, Пирогов занялся фасциями – волокнистыми оболочками, окружавшими группы мышц и отдельные мышцы. До Пирогова о них знали, но никакого значения не придавали и во время операций попросту рассекали скальпелем при нужде и без нужды. Пирогов же вывел закономерности положения фасций относительно близлежащих сосудов, мышц и нервов. Что оказалось полезным в первую очередь для хирургической практики, поскольку позволяло надежно и быстро «найти правильный путь для перевязки той или иной артерии», как писал сам Пирогов в работе «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» (ставшей ключевой в создании новой научной дисциплины – хирургической анатомии).

Потом Пирогов поехал в Париж, но ничего нового или интересного для себя там попросту не нашел. Так, кое-какие «занятные частности», и не более того. А нанеся визит известному профессору хирургии и анатомии Вельпо, Пирогов застал его погруженным в чтение «Хирургической анатомии артериальных стволов и фасций». Учиться в Париже было попросту нечему, и Пирогов вернулся на родину, где в 1841 году был приглашен на кафедру хирургии Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге. Проработал там более десяти лет, создал первую в России хирургическую клинику, читал лекции по курсу хирургии, консультировал несколько больниц, придумывал новые инструменты для операций. Но главное его достижение в этот период – создание начал антисептики.

Бичом тогдашней хирургии было заражение послеоперационных ран – даже после простейших операций вроде удаления нарыва на пальце (не говоря уж о более сложных) рука распухала, начиналась гангрена, заражение крови, или, как тогда говорили, «антонов огонь», и за три-четыре дня больной умирал. Видя, к каким последствиям ведут даже простейшие операции, врачи вообще не осмеливались вскрывать брюшную или грудную полость, справедливо считая, что это равносильно убийству пациента…

О микробах как возбудителях болезней и инфекций, в том числе и гангрены, тогда не знали совершенно ничего. Однако Пирогов чисто интуитивно пришел к выводу, что «антонов огонь» вызывается какими-то крохотными живыми возбудителями, которые он назвал «миазмами». И после нескольких лет работы сделал вывод: «миазмы» попадают в «чистые» раны из зараженных. И разработал меры предохранения. Больных, у которых после операции обнаруживались признаки гангрены, клали в особую палату, отдельно от пациентов с «чистыми» ранами. Пирогов стал требовать строжайшей чистоты белья, помещений и материалов при операциях и перевязках. Он стал первым ученым, понявшим сущность послеоперационных инфекций, значение и роль обеззараживания, то есть антисептики. Чуть позже учение об антисептике стал развивать известный английский хирург Листер, обнаруживший хорошее средство для борьбы с инфекциями – карболовую кислоту. А в начале 1865 года в одном из научных журналов появилась статья никому тогда не известного французского химика по имени Луи Пастер. Автор доказывал, что гниение (равно как и брожение) вызывается мельчайшими живыми организмами, которые так малы по размерам, что без микроскопа их увидеть нельзя. И организмы эти присутствуют всюду: на человеческом теле, в воздухе, в воде, в пище. Пастер пока что не употреблял слова «микроб», своих «крошек» он называл «живыми ферментами», но именно он и уже упоминавшийся Роберт Кох стали отцами-основателями микробиологии. Листер сделал из этого совершенно правильный вывод: «живые миазмы» Пирогова и «живые ферменты» Пастера – одно и то же.

Благодаря работе Пирогова, Листера и Пастера в медицине началась новая эра – эра антисептики. Вскоре были найдены более совершенные, чем карболовая кислота, антисептические растворы: сулема, борная кислота, йод, марганец, риванол. Впервые в истории медицины хирурги рискнули – с применением антисептики – вскрыть брюшную полость и провести операцию на желудке. А в 1896 году была проведена и первая в мире операция на сердце. В обоих случаях работали иностранные врачи, но в основе антисептики лежали все же труды Пирогова.

В 1843 году Пирогов женился на Екатерине Дмитриевне Березиной, происходившей из родовитой, но обедневшей семьи. Увы… Довольно часто великие люди в частной жизни ведут себя, мягко скажем, не вполне приглядно. Из песни слова не выкинешь – так произошло и с Пироговым, чей брак оказался несчастливым исключительно по его вине. В семейной жизни великий хирург оказался законченным «домостроевцем». Фактически он запер жену в четырех стенах. В театры не возил, потому что сам допоздна пропадал в другом театре – анатомическом, на балы с ней не ездил («балы – безделье»), отбирал у молодой женщины романы, выдавая взамен научные журналы, отстранял от прежних подруг, считая, что она должна всецело принадлежать ему, как он принадлежит науке. На четвертом году супружества Екатерина умерла при родах второго сына…

А Пирогов чуть позже совершил очередной прорыв в медицине – на сей раз речь пойдет о наркозе. Наркоз, хлороформ и эфир впервые применили еще до Пирогова, но именно он, опять-таки первым в мире, после долгих исследований и экспериментов издал научный труд, в котором обобщил свою и предшественников работу, сделал важные выводы о влиянии наркоза на организм и разработал практические указания по применению наркоза. Именно после появления этого труда, переведенного во многих странах, применение наркоза из редких и случайных эпизодов стало массовой практикой. В России первую операцию под наркозом неделей раньше Пирогова, 7 февраля 1847 года, провел его соученик по Дерптскому профессорскому институту Ф. И. Иноземцев. Однако с февраля по ноябрь этого года Иноземцев сделал под наркозом всего восемнадцать операций, а Пирогов к маю того же года – пятьдесят. За год в тринадцати городах России было проведено под наркозом шестьсот девяносто операций. Триста из них – Пироговым. За все время своей хирургической практики он провел десять тысяч операций с эфирным обезболиванием.

Как-то раз, проходя зимой по рынку, Пирогов увидел, как мясники распиливают на части замороженные коровьи туши, и острым взглядом хирурга моментально подметил, что на срезах очень хорошо видно расположение внутренних органов. Вскоре он использовал этот метод в анатомическом театре, распиливая специальной пилой замороженные трупы – и родилась новая медицинская дисциплина под названием «топографическая анатомия» (сам Пирогов сначала называл ее «ледяной анатомией»). На основе множества распилов Пирогов составил первый в России обширный анатомический атлас, значительно облегчивший работу хирургов и давший возможность оперировать, нанося пациенту минимальные травмы.

В 1847 году Пирогов, снова впервые в мире, применил наркоз не в гражданской больнице, а в обстановке боевых действий, в военном госпитале, расположенном близ аула Салты (шла затянувшаяся на долгие десятилетия Кавказская война).

С тех пор имя Пирогова неразрывным образом связано с военной медициной. Именно во время Крымской войны 1853–1855 годов Пирогов в осажденном Севастополе и сделал большинство из своих десяти тысяч операций под наркозом. Кроме того, он впервые в мире применил гипсовую повязку, накладывавшуюся на переломы. Чем избавил многие тысячи людей от печальной участи стать инвалидами – до Пирогова хирурги сплошь и рядом прибегали к ампутации даже при несложных переломах костей рук или ног.

Некоторые исследователи считают главной заслугой Пирогова даже не операции, а работу по четкой организации военно-медицинской службы. Пирогов первым предложил сортировку раненых в зависимости от тяжести их ранений. Снова – впервые в мире. Теперь раненых делили на пять категорий.

1. Безнадежно и смертельно раненные.

2. Тяжело и опасно раненные, требующие безотлагательной помощи (то есть операции шли здесь же, буквально в двух шагах от позиций).

3. Тяжело раненные, требующие также неотлагательного, но более предохранительного пособия (те, кого можно отправить для операции и в тыловой госпиталь).

4. Раненые, для которых непосредственное хирургическое пособие необходимо только для того, чтобы сделать возможной транспортировку (то есть эвакуацию в глубокий тыл. Оперировали их опять-таки в полевых госпиталях, но после раненых, названных в пункте 3).

5. Легко раненные или такие, у которых первое пособие ограничивается наложением легкой перевязки или извлечением поверхностно сидящей пули.

Впервые в мире (ну не выкинешь из песни слов!) Пирогов создал новую форму медицинской помощи на войне – предложил использовать труд «сестер милосердия», как их тогда называли (до того в качестве санитаров и «медбратьев» выступали исключительно мужчины).

Правда, исторической точности ради нельзя не упомянуть, что практически одновременно с Пироговым по другую сторону линии фронта, в английских частях, практически той же работой занималась знаменитая Флоренс Найтингейл, получившая у раненых прозвища «Ангел Крыма» и «Леди с лампой» (второе – за то, что она делала еженощные обходы всех госпитальных палат). Происходя из состоятельной семьи, она отказалась от личной жизни, всецело посвятив себя уходу за больными. С 1851 года она работала сестрой милосердия в одной из лондонских больниц и так хорошо себя зарекомендовала, что военные предложили ей отправиться в Крым, чтобы надлежащим образом организовать уход за ранеными. Она согласилась, лично отобрала 38 помощниц, и в 1854 году все они прибыли в Крым. Порой под их опекой было до 5 тысяч раненых и больных, сестры милосердия работали по 18–20 часов в сутки.

Найтингейл и Пирогов шли голова в голову, но все же Пирогов организовал Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия чуточку раньше.

Что любопытно, и Пирогов, и эта община помимо чисто медицинских задач сыграли немалую роль в борьбе с извечным российским злом – коррупцией. Еще «на гражданке» Пирогов потратил немало сил и нервов, чтобы избавиться от записного вора, директора госпиталя Медицинско-хирургической академии Лоссиевского. Под чутким руководством этого скота (иного определения он и не заслуживает) сложилась натуральная «госпитальная мафия». Крали практически открыто все, что не было прибито и приколочено. Предназначенное для госпитальной кухни мясо средь бела дня развозилось по домам конторских чиновников. Аптекарь продавал на стороне все что мог – от уксуса и лечебных трав до наркотических средств, входивших в состав некоторых лекарств, заменяя их, по определению Пирогова, «золой разных растений». Воровали и на кухне, не только мясо. Дошло до того, что стали продавать на сторону не только чистые бинты, компрессы и корпию (нитяные подушечки, которыми промокали раны), но и использованные, в крови и гное…

Когда Пирогов попытался прижать Лоссиевского, тот быстренько состряпал и прислал ассистенту Пирогова Неммерту «секретную бумагу»: «Заметив в поведении г. Пирогова некоторые действия, свидетельствующие о его умопомешательстве, предписываю вам следить за его действиями и доносить об оных мне». Неммерт, человек порядочный, тут же отнес эту бумагу Пирогову, а тот отправился с ней к попечителю госпиталя, дежурному генералу Веймарну, и поставил вопрос ребром: либо Лоссиевского приструнят, либо он подает в отставку.

Веймарн вызвал Лоссиевского и устроил ему жуткую выволочку – в присутствии президента академии Шлегеля. Лоссиевский со слезами на глазах просил у Пирогова прощения (бес попутал, Николай Иванович!) и несколько месяцев был тише воды ниже травы. Потом его… нет, не наказали. А, как частенько случается во все времена с подобными субъектами, перевели в Варшаву на гораздо более лучшее место…

Там он и погорел. И в Варшаве занимался тем же самым. И, приехав как-то в варшавский госпиталь, император Николай лично провел ревизию, по итогам которой велел отдать ворюгу под суд. За решетку Лоссиевский не попал, но был лишен чина статского советника (штатский генерал), разжалован из главных докторов в ординаторы – то есть стал рядовым врачом. Люто запил, отчего и умер…

В Крыму Пирогов столкнулся с еще большим разгулом коррупции. Интенданты и казначейские чиновники воровали люто во все времена. Еще Суворов говаривал, что любого интенданта, прослужившего несколько лет, можно вешать без суда и следствия, и он будет знать за что (исключения, взять того же отца Пирогова, встречались, но исключительно редко).

Откаты – отнюдь не изобретение нашего времени. Офицерам, приехавшим за деньгами для своего полка, приходилось отстегивать от трех до восьми процентов – в противном случае оказывалось, что денег в казне нет и неизвестно, когда будут. В известном романе С. Сергеева-Ценского «Севастопольская страда» великолепно описана сцена, когда приехавшего за полковыми деньгами офицера чиновник спрашивает, даже не понижая голоса (а чего стесняться? кругом все свои):

– А какой вы мне дадите процент?

Истины ради нужно уточнить, что и у полковых командиров рыльце было в пушку: они чуть ли не поголовно запускали руку в полковую казну…

В конце концов дошло до того, что в обществе черный воротник интендантского мундира открыто именовали «воровским воротником». Когда при очередном введении военной формы нового образца для саперного мундира запланировали черный воротник, узнав об этом, саперные офицеры подняли форменный бунт, обращаясь с открытым протестом к вышестоящему начальству. Аргумент был один-единственный: «Нас ведь теперь издали с интендантами спутать могут!» Аргумент показался начальству достаточно убедительным, и черный воротник был на эскизах перечеркнут…

Вообще коррупция на Черноморском флоте имела старые традиции. Еще со времен Александра I в «распиле» казенных средств участвовали и высокопоставленные строевые офицеры, вплоть до главнокомандующего Черноморским флотом и портами, военного губернатора Севастополя и Николаева вице-адмирала Грейга. Приехавшего в качестве личного ревизора императора капитана Казарского (прославившегося тем, что в 1829 году, будучи командиром 20-пушечного брига «Меркурий», успешно дрался с двумя турецкими фрегатами, у которых в общей сложности было 184 орудия, и сумел увести корабль, оторвавшись от противника) попросту отравили в 1833 году. И даже всесильный вроде бы начальник Третьего отделения и шеф жандармов Бенкендорф, расследовавший это убийство по личному приказу разъяренного императора, не смог найти концов и виновных.

Столкнувшись с диким воровством, Пирогов вовсе не предстал этаким пылким правдоискателем, картинно рвущим на груди тельняшку. Действовал холодно и методично. Сначала с чисто научным подходом изучил сложившуюся систему, с которой уже встречался в случае с Лоссиевским. Главарю крымской «госпитальной мафии» была необходима целая сеть сообщников-подчиненных, тех, что заведовали складами белья и перевязочных материалов, аптекой, транспортом, канцелярией, кухней, санитарами в палатах, а также принимали пожертвования на госпиталь.

Уяснив для себя механизм, Пирогов поступил довольно просто, но эффективно: на все, выражаясь современным языком, материально ответственные должности он расставил сестер милосердия Крестовоздвиженской общины, не подчинявшейся местному военному начальству.

Украсть хоть что-либо стало решительно невозможно. Ну как можно было подкатить с предложением о какой-нибудь грязной сделке к заведовавшей теперь транспортом старшей сестре, княгине Екатерине Бакуниной? Которая говорила открыто: «Я должна была сопротивляться всеми средствами и всем своим умением злу, которое разные чиновники, поставщики и пр. причиняли в госпиталях нашим страдальцам; и сражаться, и сопротивляться этому я считала и считаю своим священным долгом».

Бакунины, между прочим, происходят по прямой линии от Рюриковичей, которые старше Романовых. Но дело даже не в этом: воры и казнокрады не могли «наехать» даже на сестру милосердия, простую крестьянку (а их в общине, помимо дворянок, было немало). Потому что Крестовоздвиженской общиной руководили двое: Пирогов и великая княгиня Елена Павловна, родная сестра императора. Попробуй тут «наехать»… Зато сестры милосердия привлекли в Херсоне к суду аптекаря, и тот, не дожидаясь оценки своих «заслуг» по достоинству, предпочел застрелиться.

Увы, Пирогов, наведя порядок в госпиталях, не мог ничего поделать с интендантами, казначейскими любителями откатов и нечистыми на руку командирами полков – они-то ему не подчинялись…

После Крымской войны Пирогов, к сожалению, совершил крупную ошибку – пожалуй, единственную в своей жизни. Оказавшись на приеме у нового императора Александра II, он резко раскритиковал «бездарные», по его мнению, действия главнокомандующего крымскими сухопутными силами и флотом князя Меншикова. С его стороны это, скажем прямо, был не самый умный поступок, Пирогов был великим врачом, но о военном деле имел самое приблизительное представление – безусловно, не настолько, чтобы квалифицированно судить о способностях генерала с внушающим уважение послужным списком. «Проблема Меншикова», кстати, не разрешена до сих пор. Сразу после Крымской войны многие видные генералы, люди с большим военным опытом, разбившись на два лагеря, самым яростным образом спорили: в самом ли деле Меншиков был бездарен, или он просто-напросто сделал все, что мог, располагая тем, чем располагал, – учитывая отставание русской армии в оружии и военной технике. Что прикажете делать самому талантливому командующему, если противник с безопасного для себя расстояния, как на полигоне, расстреливает целые шеренги его солдат из нарезных винтовок, а пули русских гладкоствольных ружей до врага попросту не долетают? Что делать, если с той же безопасной дистанции враг выбивает до последнего человека артиллерийские расчеты? Что делать, если парусные русские боевые корабли не способны драться на равных с пароходами противника, и остается лишь затопить гордые парусники, чтобы преградить кораблям неприятеля вход в Севастопольскую бухту?

Спор этот так и закончился безрезультатно – стороны не пришли к единому мнению – и перешел по наследству к военным историкам, которые опять-таки до сего дня не пришли к однозначному выводу. Одно известно точно: Меншиков никогда не совершал идиотских поступков вроде того, который совершил командующий английскими войсками лорд Раглан, – я имею в виду печально знаменитую историю с «атакой легкой бригады». Он послал бригаду легкой кавалерии (600 сабель, офицеры – сплошь представители самых знатных британских фамилий, элитная воинская часть) в конную атаку на хорошо укрепленные, имевшие и артиллерию русские позиции. Потери в бригаде были огромными, ее расстреляли, как мишени в тире. Лев Толстой, участник этого «боя», вспоминал потом: «Наши солдаты плакали, стреляя в эту кавалерию». Охотно верится. Русские солдаты тоже были не сентиментальны, но они прекрасно понимали, что это не бой, а бойня, где они выступают не солдатами, а мясниками…

Одним словом, Пирогов определенно дал маху… Порой встречается утверждение, что именно этот его доклад вызвал царскую немилость, из-за которой Пирогову и пришлось уйти в отставку из Медико-хирургической академии. Впрочем, есть одна явная неувязка: прием у императора состоялся в 1855 году, а в отставку Пирогов подал два года спустя. Что, император два года копил злобу? Плохо верится. Должны быть какие-то другие причины…

Никак нельзя сказать, что Пирогов попал в особенно уж жуткую опалу – его назначили попечителем учебных заведений сначала Одесского, потом Киевского учебного округа (на этих постах он написал несколько работ чисто педагогического характера), а в 1861 году поручили и присмотр за отправляющимися за границу для «стажировки» молодыми учеными.

Окончательно он ушел в отставку «по собственному желанию» в 1866 году, когда новым министром народного просвещения стал граф Д. А. Толстой, очевидно, полагая заранее, что они не сработаются. Почему он так решил, лично мне непонятно – Толстой был отнюдь не бездарностью, видным государственным деятелем, автором достаточно интересных трудов «История русских финансов до Екатерины Второй» и «Римский католицизм в России», впоследствии – президент Академии наук.

Советские историки любили писать, что-де «прогрессивный» Пирогов «боролся» с «реакционером» Толстым. Вздор и чушь собачья. Толстой вовсе не был «реакционером», скорее уж его можно назвать просвещенным консерватором… но в том-то и суть, что и сам Пирогов по своим политическим взглядам был именно что просвещенным консерватором! Без малейшей тяги к «прогрессизму» и «либерализму», совсем наоборот. В своих воспоминаниях он пишет, как однажды в вагоне его соседом оказался офицер, гвардеец-преображенец (!), который принялся Пирогова убеждать, что в России необходимо ввести конституцию – тогда, мол, и настанет райская жизнь. Пирогов резонно возразил: для конституционного правления нужны настоящие представители общественных нужд и интересов, а в России таковых пока что можно по пальцам пересчитать. И добавил пророческие слова:

– Пожалуй, у нас выйдет из конституции такая катавасия, что придется бежать вон из России…

Вот пара высказываний Пирогова, наилучшим образом характеризующая его политические убеждения.

«И, по правде, я не 20-летний юноша и не могу увлекаться фразами о свободе, равенстве, братстве и тому подобными гремушками».

«Самодержавие для обширного государства с разноплеменным населением и еще к тому не везде оседлым имеет очевидные разумные основания, а историческое развитие дает этому образу правления у нас еще более прочное основание» (между прочим, здесь Пирогов почти дословно повторяет тезис, сформулированный даже не при Николае I – еще при Екатерине Великой).

Одним словом, хотя и нет точных сведений, но при таких взглядах скорее уж Пирогова считали «реакционером» размножавшиеся в ту пору как кролики горластые либералы. Не могли не считать – в «реакционеры» в то время записывали и за меньшее. Пирогов был человеком, духовно сформировавшимся в николаевскую эпоху, и вряд ли ему был по вкусу тот разгул либерализма, что допустил Александр II, – за что в конце концов и получил от благодарных подданных бомбу под ноги… (После смерти императора Пирогов, кстати, оценивал его реформы довольно критически.)

В отставке энергичнейший Пирогов не сидел сложа руки. Он читал лекции по медицине в России и за границей. В 1870 году по приглашению Главного управления Красного Креста осматривал военно-санитарные учреждения на театре франко-прусской войны, причем исключительно прусские. Сейчас как-то подзабылось, что во времена той войны российское общественное мнение в большинстве своем было на стороне как раз Пруссии: память о Семилетней войне быльем поросла (впрочем, и в ее ходе особой враждебности к пруссакам не было), Россия и Пруссия с тех пор не раз выступали как военными, так и политическими союзниками. А вот французы в XIX веке дважды вторгались в Россию – и в 1870 году немало было вовсе еще не старых участников боев с французами в Крыму, а также тех, кто потерял там родных и близких от французских пуль. Как вы полагаете, кому они сочувствовали во франко-прусской войне? То-то… Кстати, Александр II наградил Георгиевскими крестами наиболее отличившихся генералов и офицеров прусской армии.

Во время турецкой кампании 1877–1878 годов Пирогов был военным хирургом действующей армии. Скончался он в 1881 году от рака слизистой оболочки рта, ненадолго пережив Александра II. Последним его изобретением был новый способ бальзамирования, который применили к нему самому. Пирогов погребен не в земле – гроб с его забальзамированным телом (и со стеклянной крышкой) до сих пор находится в подвале церкви в его бывшем имении Вишня (ныне попавшем в городскую черту Винницы).

Кстати, если опять ненадолго отвлечься от главной темы – способ погребения Пирогова является серьезным аргументом против той нашей горластой и невежественной интеллигенции, что до сих пор требует убрать тело Ленина из Мавзолея, поскольку-де он «не по-христиански» похоронен.

Я не питаю особых симпатий к Ленину (и уж вовсе не питаю их к интеллигенции), но истина – вещь упрямая. Интеллигенты наши по невежеству своему сморозили очередную глупость. С давних времен и православные, и католики порой погребали мертвых не в земле – в стеклянных гробах, каменных саркофагах, в открытых гробах, как это имеет место быть в Киево-Печерской лавре. Единственное непременное условие для того, чтобы такие похороны считались вполне христианскими, – гроб должен находиться ниже уровня земли. Как с гробом Ленина и обстоит.

Итак, Николай Иванович Пирогов… Итог?

Отец русской хирургии, основоположник военно-полевой хирургии, автор четырех классических трудов по военно-полевой хирургии, переведенных на все основные европейские языки и надолго ставших настольными книгами многих иностранных военных врачей. Труды по анатомии, патологоанатомии, клинической хирургии (опять-таки получившие широкое международное признание), работы по педагогике. Более десяти тысяч операций с применением наркоза. Многолетняя успешная административная деятельность по линии как медицины, так и просвещения. Четыре Демидовские премии Академии наук: в 1840 году – за «Хирургическую анатомию», в 1844-м – за «Полный курс прикладной анатомии», в 1851-м – за «Патологическую анатомию холеры», в 1860-м – за «Топографическую анатомию». Вот уж поистине Великий Врач Всея Руси!

И вновь: «И я стою на дороге, и вижу призрак, и меня мучает вопрос, который мне вовек не решить…»

КОГДА ОН ВСЕ ЭТО УСПЕЛ?

Но успел ведь…

Глава тринадцатая

Тот самый Склифосовский

Подавляющее большинство наших соотечественников его помнят исключительно по классической реплике Никулина-Балбеса из «Кавказской пленницы»:

– Короче, Склифосовский!

Из чего могут понять: Склифосовский имеет какое-то отношение к медицине, коли уж реплика звучит в таких декорациях, в сцене с двумя мнимыми «врачами», делающими якобы «прививки от ящура». Даже многие из тех, кто осведомлен о знаменитой больнице имени Склифосовского (в том числе и москвичи), сужу по собственному опыту, способны изречь лишь это:

– Ну, был такой врач…

– Наверное, известный, раз в честь него больницу назвали…

Так кто же такой Склифосовский?

Не просто «известный врач» – один из самых знаменитых русских хирургов.

Николай Склифосовский родился в апреле 1836 года на маленьком хуторке близ города Дубоссары в Херсонской губернии. Его отец, Василий Склифосовский, даром что дворянского происхождения, был беден как церковная мышь и служил письмоводителем в Дубоссарах. Убогое жалованье не позволяло должным образом содержать семью, и Николая в раннем детстве определили при живых родителях в Одесский сиротский дом – ну, не прокормить его было на отцовском хуторке…

К счастью для медицины, в сиротском доме оказалась большая библиотека, мальчик пристрастился к чтению и поначалу читал все подряд – и тогдашние «бестселлеры», и книги по естественным наукам, со временем все больше отдавая предпочтение последним. Как он сам вспоминал впоследствии, именно тогда решил, что непременно станет учиться и «кем-то будет». Он в ту пору и сам не знал, чему именно будет учиться и кем будет, но намерение «выйти в люди» было твердым.

Из детского дома мальчика отправили учиться «на казенный кошт», как тогда говорили, в Одесскую гимназию (не знаю точно в которую, но не исключено, в ту, где впоследствии учился Валентин Катаев, описавший ее в любимом мною до сих пор романе «Белеет парус одинокий»). Николай окончил ее одним из лучших в тройке учеников, получивших серебряные медали и аттестаты «с отличием», что давало льготы при поступлении в высшие учебные заведения.

Николай выбрал Московский университет, точнее, его медицинский факультет. Видимо, на вступительных экзаменах он произвел хорошее впечатление – совет университета принял «воспитанника одесского приказа общественного призрения Николая Склифосовского на полное казенное содержание». Он стал учеником знаменитого тогда, но несправедливо забытого впоследствии выдающегося русского хирурга Ф. И. Иноземцева, так уж сложилось, вечного конкурента (но никоим образом не врага!) Пирогова. Жилось голодно – «казенное содержание» оказалось не таким уж и большим, молодой студент жил в основном на скромную стипендию помянутого приказа, частенько высылавшуюся с опозданием. Даже в 1859 году, когда Склифосовский блестяще окончил обучение (в числе немногих получив право держать впоследствии экзамен на звание доктора медицины) и собрался ехать в Одессу, по «месту распределения», приказ по всегдашнему своему обыкновению задержал его последнюю стипендию, и денег на дорогу пришлось просить у руководства университета…

В том же году Склифосовский стал ординатором хирургического отделения Одесской городской больницы, где обрел и профессиональную самостоятельность, и некоторый достаток – после нескольких лет жизни на скудную стипендию жалованье ординатора смотрелось целым состоянием. В Одесской больнице он проработал семь лет – спустя годы он напишет, что именно одесский период жизни сформировал из него настоящего врача. Тогда же понял, что для совершенствования в профессии следует учиться дальше. Стал исследовать опухоли яичников, проведя около пятидесяти вариотомий (проще говоря, вскрытий яичников). По итогам этой работы он защитил в 1863 году в Харьковском университете докторскую диссертацию «О кровяной околоматочной опухоли» и вскоре на два года, как многие русские врачи, уехал за границу совершенствовать знания. За эти два года он поработал в Патологоанатомическом институте у знаменитого Вирхова, в немецкой клинике Лангенбека, во Французском анатомическом институте, в Шотландии у известного врача Симпсона, долголетнего профессора акушерства в Эдинбургском университете (где, кстати, учился и Конан Дойль, описавший потом университет в романе «Торговый дом Гердлстон»).

Однако акушерским делом Склифосовскому так никогда и не пришлось заниматься – перетянула военно-полевая хирургия. В 1866 году он по специальному разрешению императора отправился добровольцем на австро-прусскую войну – разумеется, в прусскую армию.

И в той войне российское общественное мнение было на стороне Пруссии – с Австрией Россия никогда особенно и не дружила, да и частенько видела от австрияков одни только пакости: еще во время итальянско-швейцарской кампании Суворова австрияки, даром что союзники в войне с французами, сплошь и рядом вели себя по-свински. Как-то подзабыв, что в 1849 году именно Николай I во время венгерского мятежа, по сути, спас Австрийскую империю, австрийцы, когда началась Крымская война, придвинули к русской границе нешуточную армию и стали мягко, ненавязчиво намекать, что хотели бы получить немного землицы в Молдавии и Валахии, находившихся тогда под контролем России, а то, в случае отказа, как бы чего не вышло… Но тут уже к австрийской границе выдвинулись прусские дивизии, и из Берлина без тени улыбки погрозили пальцем: мужики, не балуйте, а то и в самом деле как бы чего не вышло… Австрийцы намек поняли и притихли.

До конца войны Склифосовский работал в прусских перевязочных пунктах и госпиталях, делал операции. Был награжден прусским Железным крестом. Среди медиков России его имя получило известность, и в 1870 году по рекомендации Пирогова Склифосовский получил приглашение занять кафедру хирургии в Киевском университете, но в Киев так и не попал – грянула франко-прусская война. Склифосовский снова отправился добровольцем на фронт, снова военным хирургом и, естественно, снова в прусскую армию, с которой прошел всю кампанию.

Вернувшись в 1871 году на родину, он оказался не в Киеве, а в Москве, где стал преподавать хирургическую патологию в Медико-хирургической академии, одновременно заведуя хирургическим отделением в клиническом военном госпитале.

Прервала эту работу очередная, третья в жизни Склифосовского, война, черногорско-турецкая, где он был врачом-консультантом по хирургии при Красном Кресте. В том же году, вернувшись домой, он получил звание генерала медицинской службы. Увидев его «при полном параде», Пирогов с улыбкой сказал:

– Вот теперь вы, дорогой Николай Васильевич, стали тем, кем были всегда, – генералом от медицины.

Склифосовский ответил без всякого подобострастия или лести:

– Зато вы, Николай Иванович, давно уже фельдмаршал от медицины!

В следующем году – очередная война, четвертая и последняя в жизни Склифосовского, русско-турецкая, которую он прошел, как говорится, от звонка до звонка. Отнюдь не отдавая распоряжения в генеральском мундире, а в одной рубашке с засученными рукавами трудясь в госпиталях. Он перевязывал первых раненых при знаменитой переправе русских войск через Дунай, был хирургом в самых горячих местах – под Плевной и на Шипке, где во время одной из поездок попал под турецкий огонь, но вышел из этой переделки без единой царапины. Когда того требовали обстоятельства, генерал медицинской службы мог стоять у операционного стола сутками, не отвлекаясь ни на сон, ни на еду. Так было во время яростных контратак армии Сулеймана-паши: Склифосовский, иногда под огнем противника, оперировал четверо суток подряд. По сохранившимся отчетам, в тот период через его госпиталь прошло не менее десяти тысяч раненых. Врач-ассистент и сестры милосердия (среди которых была и его вторая жена Софья Александровна) поддерживали его силы тем, что порой в промежутках меж операциями вливали в рот несколько глотков вина.

По возвращении в Петербург Склифосовский принял в заведование хирургическую клинику. В последующие два года он опубликовал ряд работ по щитовидной железе и о проблемах удаления челюсти, выпустил «Краткое руководство по хирургии», одно из первых в России.

В 1880 году он переехал в Москву, где был избран деканом медицинского факультета Московского университета – там и проработал до 1893 года. «Московский период» считается наиболее продуктивным периодом научно-преподавательской деятельности ставшего уже знаменитым хирурга. Склифосовский одним из первых стал проводить операции по удалению кисты яичника, разработал методику оперативного лечения мозговых грыж, грыж брюшной стенки, рака языка и челюстей, желудка, операций по удалению камней из мочевого пузыря, удаления зоба, операций на гортани. Одним из первых русских хирургов стал делать операции на брюшной полости. Совместно с И. Н. Насиловым предложил новый способ соединения длинных трубчатых костей при так называемых «ложных суставах», иногда при неудачном лечении начинавших формироваться на месте перелома. Этот метод в России стали называть «Замок Склифосовского», а за границей – «Русский замок».

Склифосовский разрабатывал новые методы пластических операций, широко пропагандировал антисептику и асептику, одним из первых в России введя и то и другое в хирургическую практику. В 1885 году, будучи почетным председателем 1-го Пироговского съезда врачей, он выступил с речью об антисептике: «Об успехах хирургии под влиянием противогнилостного метода». Кстати, Склифосовский первым в России сделал как операцию на брюшной полости (на свище желудка), так и удаление зоба и мозговой грыжи.

Его домашняя жизнь была полной противоположностью той, что завел у себя Пирогов, – в доме Склифосовских всем как раз умело и умно заправляла жена Софья Александровна. В гостях у Склифосовских бывали и композитор Чайковский, и художник Верещагин, и знаменитый юрист Кони. Интересы уже известного хирурга были достаточно обширны: он любил живопись, литературу, музыку. К слову, его жена стала лауреатом Международного музыкального конкурса Венской консерватории, а дочь Ольга училась музыке у известного композитора Николая Рубинштейна. Склифосовский дружил со знаменитым медиком Боткиным (о котором речь еще впереди), профессором химии и композитором А. П. Бородиным, писателем и поэтом А. К. Толстым.

Профессор стал и видным общественным деятелем: активно участвовал в созыве Пироговских съездов русских врачей, был организатором 12-го Международного конгресса врачей и его хирургической секции в Москве (1897). Ему принадлежит инициатива проведения Съезда русских хирургов – организатором и председателем первого из них Склифосовский и стал (1900).

Он также стал сопредседателем-соредактором журнала «Хирургическая летопись», соредактором и основателем «Летописи русской хирургии». Способствовал строительству новых клиник на Девичьем поле (теперь – клиники 1-го Московского медицинского института). Воспитал немало учеников и последователей – Траубера, Кузьмина, Спижарного, Сарычева, Яковлева, Земацкого, Ауэ, Яновского, Чупрова и многих, многих других. Был назначен директором Клинического Еленинского института врачей и заведующим одним из хирургических отделений института. Там и работал до 1902 года, обучая практической хирургии провинциальных врачей, съезжавшихся со всех концов России. Потом по болезни вышел в отставку и уехал в свое имение (было уже и имение) в Полтавской губернии. Интересно, что Склифосовского можно назвать и одним из первых «моржей» России: и в Москве, и в Петербурге, и у себя в имении он купался и зимой.

Умер он 13 декабря 1904 года и похоронен на месте Полтавской битвы.

Смело можно сказать: жизнь удалась. За 12 лет Склифосовский участвовал в четырех войнах, сплошь и рядом оперируя буквально в двух шагах от мест сражений. Бывал под австрийскими, французскими, турецкими пулями, но не получил ни малейшей царапины. Знаменитость медицинского мира, профессор, генерал медицинской службы, кавалер российских и иностранных орденов – карьера всю жизнь шла гладко, без малейших неприятностей.

Имение, наконец. С какой стороны ни посмотри – блестящая карьера для мальчишки из сиротского приюта.

Но вот судьба его родных и близких… Я не особый любитель всей и всяческой мистики, но все равно порой так и подмывает предположить, что какой-то злобный черт на свой поганый лад, уравновешивая блестящую карьеру Склифосовского, буквальным образом косил его близких…

Первая жена Склифосовского умерла от тифа в 24 года, и с ней – трое их детей. Судьба трех сыновей от второй жены, той самой Софьи Александровны, оказалась трагической: в 1900 году в полтавском имении Склифосовского «Отрада» застрелился сын Володя – связался с какой-то террористической организацией, потом попытался от нее отойти, но что-то не ладилось, и молодой человек увидел для себя единственный выход… По дороге на похороны у великого врача случился первый инсульт, за ним последовали еще два, что его здоровье и подкосило навсегда. Пришлось уходить в отставку. Вскоре умер от туберкулеза второй сын, Константин, на Русско-японской войне погиб третий, Николай. И, наконец, в 1919 году, когда полупарализованная Софья Александровна и дочь Ольга оставались одни в «Отраде», туда ворвалась какая-то мутная банда, ограбила имение и зарубила шашками обеих женщин, так что род Склифосовских пресекся.

История эта до сих пор остается непроясненной. Иные авторы грешат на красных, которых якобы разъярил висевший на стене портрет Склифосовского в генеральском мундире.

Что ж, Красная армия в 1919 году особой дисциплиной не отличалась, от нее сплошь и рядом откалывались части, превращавшиеся в самые натуральные банды (Григорьев и другие). Но в том году по Полтавщине бродили и петлюровцы, и «курени» многочисленных «батек», Петлюре подчинявшиеся чисто номинально, и, наконец, совершенно безыдейные шайки. В общем, надежных свидетелей нет, расследования в тот шалый год никто не вел, история остается туманной…

После революции медицинский факультет Московского университета, которым много лет руководил Склифосовский, был отделен от университета, назван «1-м мединститутом» и переехал на Девичье поле, в те самые клиники. Институт при этом почему-то был назван именем… Сеченова. Сеченов, конечно, выдающийся ученый, но главная заслуга в создании клиник, безусловно, принадлежит Склифосовскому.

Память о Склифосовском увековечена в наименовании знаменитой Московской больницы скорой помощи, где ведется и научно-исследовательская работа. Вот только сам Николай Васильевич ни малейшего отношения к постановке в России скорой помощи не имел…

Глава четырнадцатая

Учитель великих

Так уж получилось, что фамилия врача Федора Иноземцева известна гораздо меньше, чем имена тех, что были его учениками: И. М. Сеченова, Н. В. Склифосовского, Г. А. Захарьина, Н. Ф. Филатова. Нешуточное влияние Иноземцева испытал и сам С. П. Боткин.

Федор Иванович Иноземцев родился 12 февраля 1802 года в одной из деревень Калужской губернии. Судьба его отца в точности повторяет судьбу героя знаменитого стихотворения Лермонтова «Мцыри»: во время очередной русско-турецкой войны граф Бутурлин вывез с Кавказа чем-то приглянувшегося ему мальчика. Кем был мальчик, «персиянином», турком или сыном кавказского горца, так и останется неизвестным. Отец умер, когда Федору было двенадцать лет, а о матери нам вообще ничего не известно: сам Иноземцев не рассказывал о ней никогда и ничего.

Видя, что мальчик растет умным и сообразительным, с ним стал заниматься священник местной церкви – учил чтению, письму, началам Закона Божьего. Образование Федор продолжал в Харькове – сначала в уездном училище, потом «казеннокоштным» учеником губернской гимназии, где учитель В. М. Черняев (позднее – известный ученый) привил мальчику любовь к естествознанию, особенно к ботанике. В 1819 году Иноземцев поступил в Императорский Харьковский университет. Учеба не пошла – дело в том, что собственными средствами Иноземцев не располагал, стал опять-таки «казеннокоштным», а тем, кто учился на казенный счет, порой приходилось выбирать будущую профессию не по собственному желанию, а по воле начальства. Иноземцева, уже прочно собиравшегося связать жизнь с медициной, определили на факультет словесности, к которой он ни малейшей тяги не испытывал. А потому лекциями и семинарами откровенно пренебрегал и в результате был исключен с третьего курса «за шалости». Однако в 1826 году ему удалось «восстановиться» в университете, поступив как раз на медицинский факультет. Вот там он учился весьма успешно, без прогулов и «шалостей». Большая заслуга в этом одного из профессоров, Еллинского, отличавшего способного ученика. Уже на втором курсе Иноземцев штудирует лекции, предназначенные для третьего и четвертого курсов, чему Еллинский не только не перечит, наоборот, поощряет. На третьем курсе Иноземцеву доверили провести самостоятельную операцию – ампутацию голени, а там и еще несколько других.

Тут как раз и появился знаменитый указ Николая I, о котором я уже писал, – о создании в Дерпте Профессорского института для прирожденных русских. Успешно сдав экзамены, в Дерпт отправился и Иноземцев. Там он прожил четыре года в одной комнате с Пироговым, но дружбы меж двумя будущими корифеями медицины не возникло, скорее уж наоборот. Пирогов вспоминал впоследствии: «Наши лета, взгляды, вкусы, занятия, отношения к товарищам, профессорам и другим лицам были так различны, что, кроме одного помещения и одной и той же науки, избранной обоими нами, не было между нами ничего общего».

По правда говоря, со стороны Пирогова дело было еще и в банальной зависти, в чем он откровенно признался в своих дневниках, хотя и назвал ее «скверным чувством». Пирогов еще ровным счетом ничего не сделал в медицине, а Иноземцев, ученик знаменитого Еллинского, уже провел самостоятельные операции. Пирогов сам писал: «Он был несравненно опытнее меня и более, чем я, приготовлен».

Имело место и то, что сегодня мы назвали бы «психологической несовместимостью». Очень уж разные были люди. Пирогов – замкнутый, в чем-то даже нелюдимый, практически все время отдавал штудированию научных трудов. Иноземцев – полная противоположность: весельчак, душа компании – элементарно мешал Пирогову заниматься, собирая в их общей комнате развеселые вечеринки. Приходили, как на подбор, будущие знаменитости, ставшие впоследствии профессорами Московского университета: правовед П. Редкий, физиолог А. Филомафитский, филолог и историк Д. Крюков, терапевт В. Сокольский, политэконом и статистик А. Чивилев. Часто захаживали Владимир Даль, друг Иноземцева и Пушкина поэт Языков. Водки не было, но веселая компания долго гоняла чаи, дымила табаком, как три паровоза, за карточной игрой засиживалась за полночь. Пирогову приходилось нелегко – к тому же он табачного дыма на дух не переносил, как тогда, так и всю оставшуюся жизнь…

Как и Пирогов, Иноземцев, хотя и отдавал должное этим вечеринкам, учился серьезно, усиленно занимался физиологией, патологией, фармацией и, конечно, анатомией и хирургией. Прочитав несколько пробных лекций, он защитил в Дерпте докторскую диссертацию и два года стажировался в Европе у лучших тогдашних европейских хирургов: Грефе, Руста, Диффенбаха. Правда, Иноземцева поразило одно: эти светила хирургии не знали и знать не хотели… анатомии! На их операциях ассистировали специально приглашенные хирурги…

Вернувшись в 1835 году в Россию, Иноземцев читает в Академии наук лекцию «Обзор операций, назначаемых в каменной болезни». Предполагается, что он получит кафедру в родном Харьковском университете. Однако произошло событие, из-за которого и сегодня порой ломают копья историки медицины. Пирогов, имевший к тому времени самые блестящие характеристики и серьезные научные работы (отмеченные, как мы помним, двумя золотыми медалями), настоятельно высказывал желание получить в Московском университете кафедру медицины. Однако на кафедру эту был направлен не он, а Иноземцев. Сразу пошли сплетни о каких-то интригах, в том числе со стороны самого Иноземцева (иногда всплывающие и сегодня).

Меж тем сохранилось множество свидетельств того, что Иноземцев всегда радовался успехам дерптского однокашника и гордился им. Дело в другом: попечитель Медицинского института Московского университета граф Строганов нисколько не сомневался в талантах Пирогова, но его смущала молодость набирающего известность хирурга (Пирогову еще не исполнилось и двадцати пяти лет, и Строганов полагал, что молодому человеку трудно будет завоевать должный авторитет у своих студентов, в большинстве ровесников Пирогова). Тридцатитрехлетний Иноземцев (тоже обладатель прекрасных характеристик) выглядел как-то солиднее, что ли. К тому же пронесся слух о смерти Пирогова (и в самом деле слегшего тогда в Ревеле с тяжелой формой тифа). Так что кафедра досталась Иноземцеву. Весной 1839 года он «с высочайшего соизволения Государя Императора был отправлен за границу для узнавания современных усовершенствований по части практической хирургии с сохранением жалованья». Совершенствовался Иноземцев в университетах Германии, Франции, Италии, а вернувшись в 1840 году, по поручению министра народного просвещения «обозревал сравнительно с иностранными заведениями госпитали и учебные заведения в Санкт-Петербурге» и по итогам составил целый трактат по совершенствованию высшего отечественного медицинского образования. Не в последнюю очередь благодаря этому труду в Медицинском институте открылись факультетские и госпитальные клиники. Газета «Московские губернские ведомости» писала: «По общему признанию всех обозревавших подобные учреждения на Западе, факультетские клиники превосходят их и удобством помещения, и богатством пособий».

Иноземцев поставил перед собой цель: «Образовать как можно более научно-практических врачей». Разработал методы исследования разных болезней, их лечения и профилактики. Его студенты уже к третьему курсу осваивали амбулаторный прием больных, в целях тренировки наблюдательности вели подробные дневники, то есть истории болезни, умели накладывать повязки, ставить припарки, применять мази, а к пятому курсу уже самостоятельно оперировали.

Именно Иноземцев 1 февраля 1847 года впервые в России применил при операции эфирный наркоз – за неделю (по другим свидетельствам – за две) до Пирогова. Вместе со своим однокашником по Дерпту, ставшим уже профессором, А. М. Филомафитским и его учениками Иноземцев немало сделал для изучения действия наркоза, был членом комитета «по вновь открытому способу проведения без боли хирургических операций».

Подобно многим, он занимался и частной практикой. Среди его пациентов – Н. В. Гоголь, Т. Н. Грановский, И. С. Тургенев, Н. М. Языков, М. С. Щепкин, А. С. Хомяков, немало представителей высшей аристократии. Однако Федор Иванович принимал и лечил не только знать, знаменитостей и богачей. М. П. Погодин вспоминал: «Московские обыватели обязаны ему благодарностью за то, что в течение двадцати пяти лет в его доме до 50 человек бедных (ежегодно. – А. Б.) людей получали безвозмездно советы, лекарства, консилиумы и даже содержание. Летом, несмотря ни на какую погоду, приезжал он из Сокольников всякий день, чтобы служить этому доброму делу; каждому из нас случалось часто посылать к нему бедняков с записками».

Иноземцев активно участвовал в работе Медицинского совета Министерства внутренних дел (в то время занимавшегося самыми разными вопросами государственного устройства), многих комитетов и комиссий, стал инициатором Съезда русских врачей и естествоиспытателей, на свои средства основал «Медицинскую газету», двадцать лет (1858–1878) служившую рупором русского врачебного сословия.

Еще одно выдающееся его достижение – основание в Москве Общества русских врачей. Когда Александр II высочайше утвердил устав, пост председателя предложили Иноземцеву, но он отказался в пользу профессора Соколова и безвозмездно передал Обществу «Медицинскую газету», свою богатую библиотеку и обширный хирургический инструментарий.

Именно он распознал в студенте Иване Сеченове будущее мировое светило физиологии и рекомендовал его для подготовки к занятию профессорской должности на медицинском факультете Московского университета.

Великим врачом он так и не стал, но остался в истории медицины как учитель великих. Его ученики Сеченов, Бабухин, Захарьин, Склифосовский, Боткин, Филатов и многие другие, смело можно сказать, сотворили «золотой век» русской медицины, апогеем которого стало возведение знаменитого Клинического городка на Девичьем поле.

Скончался Федор Иванович Иноземцев 6 августа 1869 года и был погребен на известном некогда кладбище Донского монастыря (о котором потом напишет великолепную песню один из самых известных бардов нашего времени Александр Городницкий). Скромный памятник Иноземцеву так и стоит до сих пор со сбитым крестом и неверно указанной датой рождения…

Глава пятнадцатая

Скромный ботаник и крошки-убийцы

Не только в медицине, во многих науках случается, что самые выдающиеся открытия порой происходят как бы сами собой – никто специально к этому открытию не стремился, никто даже не подозревал, что оно ожидает на пути. А открытие взяло да и грянуло…

Именно так и случилось с начинающим ученым, ботаником по образованию Дмитрием Иосифовичем Ивановским, собственно говоря, отправленным в рядовую командировку.

К концу XIX века, главным образом благодаря гениальным «охотникам за микробами» Пастеру и Коху, сложилась микробиология – учение о микробах. Суть была проста: всякая инфекционная болезнь должна иметь своего возбудителя. Специалисты научились не только выделять микробов под микроскопом, но и искусственно «разводить» их в лабораториях на всевозможных питательных средах – и, соответственно, искать методы борьбы с ними.

Уже были выделены возбудители сибирской язвы, столбняка, чумы человека, сапа и многих других болезней. Не все пока что укладывалось в теории отцов-основателей – например, так и не удавалось выделить возбудителей бешенства или ящура. Однако никак нельзя сказать, что это особенно уж угнетало исследователей. «В полном соответствии с базисной теорией» считалось: все оттого, что не удается пока что создать подходящую питательную среду, но, как бы там ни было, и бешенство, и ящур, и некоторые другие болезни все же вызываются именно микробами, и они рано или поздно будут вычислены – благо методика «охоты» была уже неплохо разработана.

Никто и не подозревал, что все гораздо сложнее…

Во второй половине XIX века на Европу обрушилась эпидемия неизвестной болезни, на сей раз поражавшей не людей или животных, а табачные кусты. Очень быстро ее назвали «табачной мозаикой», потому что сочетание здоровых и больных участков на листьях заболевших растений и в самом деле напоминало мозаику.

В 1886 году, в Голландии, немецкий микробиолог Майер довольно быстро установил: болезнь именно инфекционная. Но, оказавшись на пороге великого открытия, Майер и другие ученые остались в плену классической теории инфекций, гласившей, что все болезни вызываются микробами, которых можно увидеть в микроскоп. И долго работали именно в этом направлении, так ничего и не добившись.

К началу 90-х годов того же столетия болезнь добралась и до России, широко распространившись на табачных плантациях Крыма и Молдавии. «На охоту» Департамент сельского хозяйства и промышленности отправил Ивановского – молодого, но зарекомендовавшего себя хорошим специалистом.

Не мудрствуя, он поначалу применил методы Майера. Много дней провел за микроскопом, но «супостата» так и не высмотрел. Готовил разнообразнейшие питательные растворы, но ни на одном из них загадочный возбудитель инфекции так и не пожелал размножаться.

Тогда Ивановский применил другой, столь же хорошо разработанный и знакомый каждому профессионалу метод: фильтрацию. Ничего особенно сложного в нем не было: препарат (в данном случае табачные листья, растертые с небольшим количеством кипяченой воды) пропускался через бактериальный фильтр, или «свечу Шамберлена», названную так по имени изобретателя.

Особой сложностью фильтр не отличался: фарфоровый цилиндр, в котором была проделана масса микроскопических канальцев, диаметром гораздо меньших, чем любой микроб. Так что всякий микроб там застревал, как рыба в сети. А фильтрат, то есть прошедшая через фильтр жидкость, как гласила та самая классическая теория, оставался стерильным и никакого заражения вызвать не мог. Ну, а микробов, «вытряхнув» их из ловушек-канальцев, как выразился бы сыщик, можно теперь разрабатывать не спеша.

Ивановский (не исключено, что с некоторой скукой) профильтровал раствор – и никакого микроба в фильтре-«ловушке» не обнаружил. Хотя, согласно классической теории, обязан был. Правда, особенного ущерба теории это не наносило. К тому времени французский бактериолог доказал: болезнетворное действие дифтерийных бактерий может вызываться не самим микробом, а выделяемым им ядом – токсином.

Так что и на этот счет уже была своя методика: следовало разбавить фильтрат, и ввести его здоровым растениям и повторить эту процедуру раз двадцать. Рано или поздно, после многочисленных разбавлений, количество токсина станет слишком малым, и растение не заболеет.

К тому времени у Ивановского уже родилась догадка: а что, если заразу переносит все же не токсин, а живой организм столь малого размера, что способен проскакивать через фильтр Шамберлена? Классическая теория такого не предусматривала, но попытка – не пытка. К тому же не приходилось рисковать человеческими жизнями – всего-навсего парой десятков кустов табака…

Ивановский провел многие десятки растворений фильтрата – и всякий раз после впрыскивания кусты заболевали. В конце концов раствор достиг столь мизерной концентрации, что кусты, согласно классической теории, никак не могли заболеть.

А они заболевали, как ни растворяй фильтрат…

И Ивановский окончательно убедился, что обнаружил живого возбудителя, но столь крохотного по размерам, что в тогдашние оптические микроскопы его просто не удавалось разглядеть – супермелкий организм, в сотни раз меньше привычных уже микробов, по величине близкий скорее к молекулам. (Забегая вперед, скажу, что взять этих крохотных тварюшек удалось только в 1932 году, когда немецкие ученые Конолл и Руски построили первый электронный микроскоп, дававший увеличение уже в сотни тысяч раз.)

Ивановский открыл вирусы. И родилась самостоятельная наука – вирусология. Днем ее рождения считают 12 февраля 1892 года, когда Ивановский доложил результаты своих исследований на одном из заседаний Академии наук.

Увы… Как опять-таки порой случается в науке, ни сам Ивановский, ни другие ученые не поняли всей грандиозности открытия, хотя всего через шесть лет работу Ивановского подтвердил крупный голландский микробиолог Бейеринк, и в том же году немцы Леффлер и Форш установили: возбудитель ящура, болезни крупного рогатого скота, – тоже «фильтрующийся» вирус.

Еще несколько десятилетий вирусы полагали просто-напросто «очень маленькими микробами», не предполагая о сильных различиях меж вирусом и микробом, о том, что мир вирусов – отдельный, громадный мир, во многом не похожий на мир микробов…

Потом было установлено, что именно вирусы вызывают оспу, грипп (в том числе печально знаменитую «испанку»), желтую лихорадку, энцефалит, корь, полиомиелит, трахому и десятки других тяжелых болезней. Что вирусные инфекции поражают не только человека – животных, птиц, насекомых, растения. Но самое главное – именно вирусы могут с равным успехом как убить человека, так и вылечить. Иные вирусы нападали как раз на болезнетворных бактерий (по сравнению с которыми выглядели как воробей перед слоном) – внедрившись, один-единственный вирус использовал бактерию как строительный материал для множества себе подобных, и в конце концов стая новорожденных вирусов разлеталась, оставляя от бактерии пустую «шкурку». Вирусы эти назвали «микробами микробов», а впоследствии бактериофагами, «пожирателями бактерий». Медики получили в руки отличное средство против эпидемий: уже в 1918 году с помощью бактериофагов французский медик д'Эррель стал успешно лечить и дизентерию, и так называемый птичий тиф, и даже чуму с азиатской холерой. Бактериофаги очень быстро получили широкое распространение в самых разных странах мира, их использовали для профилактики и лечения холеры, чумы, дизентерии, брюшного тифа и многих других болезней.

Но в основе лежат труды нашего отечественного ученого Ивановского. Да и первый в мире Научно-исследовательский институт бактериофагии был создан в нашей стране, в Тбилиси, под руководством профессора Элиавы, при участии ставшего крупным микробиологом Н. Ф. Гамалеи (о котором разговор впереди) и консультациях д'Эрреля.

Так что у основ и истоков вирусологии стоял отечественный ученый, пусть даже и не собиравшийся делать великих открытий. Но, как уже говорилось, в науке случается и так…

Глава шестнадцатая

И вновь холера…

Как ни прискорбно об этом вспоминать, но в истории русской медицины есть не только славные, но и позорные страницы, и умалчивать о них вряд ли стоит. История, хочется нам того или нет, дает примеры не только героизма, самоотверженности, но и неприкрытой подлости. К счастью, событие, о котором я сейчас расскажу, затронуло не так уж много русских медиков – и все же…

После очередной русско-турецкой войны возвращавшиеся на родину русские войска принесли с собой холеру (как случалось не впервые в истории). Срочно были устроены карантины – «заразные» местности окружали войсками, запрещая проход-проезд в обе стороны. В первую очередь заставы были устроены вокруг основных баз Черноморского флота – Николаева и Севастополя. Но если в Николаеве все прошло более-менее спокойно, без особых осложнений, в Севастополе началось такое, чему и название не сразу подберешь (вообще-то потом оказалось, что эта так называемая «азиатская холера» на самом деле была чумой, но это ничего не меняет).

Усмотрев великолепную возможность нажиться на несчастье, оживилась та самая чиновничье-интендантско-медицинская мафия, с которой впоследствии воевал Н. И. Пирогов. Благо возможностей хватало. В полном соответствии с печальной пословицей «Кому война, а кому мать родна»…

Власти Севастополя предельно ужесточили правила въезда в город: всякий, желавший уехать или въехать, содержался в особом карантине от 14 до 19 дней. Иные офицеры стали жить припеваючи, да и медики тоже: любого проезжего можно было задержать в карантине, а можно было и отпустить – за соответствующую «благодарность».

Окрестные крестьяне отказались везти в Севастополь дрова и продукты. Тем более что вскоре въезд и выезд из города любым торговцам продовольствием запретили уже официально. Не так уж трудно сообразить, для чего это было сделано: воспрянувшие интенданты, ведавшие продовольствием, стали закупать у узкого круга поставщиков гнилую муку и черствые сухари – как нетрудно догадаться, по цене первосортной провизии, что и показывали в отчетах, а немаленькую разницу делили пополам.

Медики тоже не отставали. Хотя чума в Севастополе так ничем пока что себя и не проявила, они рапортовали в Санкт-Петербург, что болезнь распространяется и ширится, тем самым выбивая все новые субсидии на борьбу с несуществующей заразой… В городе (опять-таки трудами медиков) заработал форменный лагерь смерти: всех подозреваемых в заражении чумой, не разбираясь, отправляли в холодный и сырой барак на Павловском мыску, часто – целыми семьями. Чума – болезнь скоротечная, но людей держали там месяцами. Чуть позже медики объявили, что придумали великолепное профилактическое средство против «чумы» – морские купанья. Людей стали толпами загонять в море, при том что дело происходило поздней осенью. Естественно, подвергшиеся такой «профилактике» массово простужались, заболевали воспалением легких, после чего их с подозрением на чуму отправляли на тот же Павловский мысок. Где, уточню, никакого лечения они не получали, и смертность была огромная.

Запомните поганые фамилии этих, с позволения сказать, врачей: Ланг, Шрамков, Верблозов (речь идет о главном медицинском начальстве, а сволочей поменьше было больше). Скверные продукты привели к вспышке желудочно-кишечных заболеваний – и всех заболевших опять-таки гнали в карантины, как «чумных», – уже не только на зловещий Павловский мысок, но и в пещеры Инкермана, на стоящие на «вечном приколе» корабли-блокшивы, в здания, совершенно не приспособленные для медицинских целей. Смертность там была, как легко догадаться, высокая. В грозивший смертью карантин врачи сплошь и рядом отправляли совершенно здоровых людей по своему произволу. Не ответила благосклонностью красивая матросская жена кому-то из этих поганых эскулапов – в карантин вместе с детьми. Слово поперек – в карантин.

Потом, в марте 1830 года, ситуация обострилась еще больше, хотя, казалось бы, дальше некуда. Было введено так называемое «всеобщее оцепление» – весь Севастополь превратили в одну огромную тюрьму, жителям из «простых» попросту запретили выходить из домов, под угрозой кар заставив сидеть там безвылазно…

Иные морские историки выдвигают сегодня вполне обоснованную версию о том, что «крестный отец» черноморской мафии адмирал Грейг умышленно закручивал гайки до предела, пытаясь вызвать открытый бунт. Мотивы лежат на поверхности: нетрудно было предвидеть, что в случае мятежа многих (в том числе квалифицированных мастеров судостроения) сдадут в солдаты или вышлют, а Грейгу это должно было пойти только на пользу. Дело в том, что император усиленно пробивал порядок, по которому корабли Черноморского флота должны были строиться исключительно на казенных верфях казенными мастерами. Грейг, наоборот, предпочитал размещать заказы на частных верфях, каких было немало (причины современному человеку, думается, понятны будут с ходу…).

Весь этот несущий смерть бардак не мог не взорваться, и он взорвался. Началось все с того, что Верблозов попытался отправить в карантин жену и дочку одного из матросов (потом оказалось, что они страдали обычным рожистым воспалением, которое быстро прошло).

Матрос открыл огонь из ружья по исполнителям. Когда у него кончились патроны, его схватили и по приказу генерал-губернатора Столыпина без суда и следствия расстреляли у собственного дома.

Вот тут-то и грянуло. На бунт поднялись тысячи. Лозунг был незатейливый: «Бей офицеров!» Под офицерами подразумевались все, носившие золотые погоны, в том числе и врачи, и чиновники. Губернатора Столыпина и «главного карантинщика» Степанова убили. Верблозов, к великому сожалению, сумел ускользнуть, переодевшись в мундир своего денщика. Полиция предусмотрительно бежала из города. Адмирал Грейг, так сказать, самоустранился: на корабле вышел в море под каким-то надуманным предлогом. Севастопольский гарнизон (860 солдат при пяти пушках) подавлять мятеж отказался. Часть солдат присоединилась к восставшим, а многие офицеры демонстративно держали нейтралитет – обычным строевым офицерам в невысоких чинах, не причастным к «отпилам», «откатам» и прочему казнокрадству, в этих условиях жилось немногим лучше, чем матросам и мастеровым…

Попытались было использовать пять батальонов из карантинного оцепления во главе с полковником Воробьевым. Солдаты стрелять отказались, убили Воробьева и присоединились к мятежникам…

Бунт подавили, лишь перебросив из Феодосии 12-ю дивизию генерала Тимофеева. Заработали «военно-судные комиссии» – тогдашние военные трибуналы. Семерых главных зачинщиков расстреляли, примерно 1600 человек подверглись разнообразным наказаниям – от битья шпицрутенами до сдачи в арестантские роты и отправки на каторгу. Более четырех тысяч человек вместе с семьями, конфисковав их имущество, по этапу погнали в разные города (большую часть – в Архангельск). «Благородных» тоже не щадили – коменданта города, генерал-лейтенанта Турчанинова, выдавшего бунтовщикам расписку о том, что чумы в Севастополе нет и не было, разжаловали в солдаты. Державших явный нейтралитет офицеров подвергли дисциплинарным взысканиям.

Горький парадокс ситуации в том, что именно Николай I долго, со всей свойственной ему нешуточной энергией пытался извести черноморскую «мафию». Однако ее связи уходили очень высоко в столицу – и сам император потерпел поражение. Грейга в конце концов удалось выпихнуть в отставку, но практически вся система осталась в неприкосновенности – потом с нею будет воевать Пирогов, но добьется лишь отдельных успехов.

Тут нужно упомянуть, что с подобными «региональными мафиями» впоследствии не сумели справиться даже Сталин с Гитлером. Как ни старались Берия и Гиммлер, подстегиваемые «высочайшими указаниями», им опять-таки удалось добиться лишь отдельных успехов. Как когда-то графу Бенкендорфу и личным ревизорам императора Николая, находившимся в адмиральских чинах. Слегка перефразируя Стругацких, они знали, где у спрута сердце, но разрубить его оказались не в состоянии…

Глава семнадцатая

Рыцари науки

А теперь, чтобы сгладить неприятные впечатления от рассказа о мерзавцах, позоривших высокое звание врача, перейдем к людям совершенно другого плана. К тем, кого без малейшей натяжки можно назвать рыцарями науки. Речь пойдет о врачах и ученых, в борьбе с болезнями ставивших опыты на самих себе – опаснейшие, порой кончавшиеся гибелью. Так поступали во многих странах, но наша книга – о русских.

Еще до того, как исследование инфекционных заболеваний стали вести сугубо научными методами, в 70-х годах XIX века русский врач из Одессы И. Мочутковский провел на себе эксперимент с сыпным тифом. Он предполагал, что кровь больного сыпным тифом способна вызвать болезнь у здорового человека, и, взяв немного крови у больного, ввел ее себе в разрез на коже. Он не заболел, но упрямо повторял эксперимент еще пять раз. И на шестой раз, через 17 дней после очередного эксперимента, слег с классическими симптомами сыпного тифа.

Самоотверженный доктор несколько дней находился между жизнью и смертью, но потом пошел на поправку, а там и вовсе выздоровел (разве что на много лет осталось осложнение на сердце).

Во время Первой мировой войны военный врач И. Н. Ашешев решил повторить опыт французского бактериолога Шарля Николя (удостоенного Нобелевской премии за открытие, что промежуточным носителем сыпного тифа является платяная вошь). Сначала Ашешев ввел себе несколько кубиков свернувшейся крови больного – как прививку, чтобы уберечься от тяжелой формы болезни при проведении основного эксперимента. Подождав три недели, ввел три кубика уже свежей крови больного. Заболел настолько тяжело, что коллеги всерьез беспокоились за его жизнь, но в конце концов выздоровел. Эксперимент этот имел огромное значение для того времени – во время Первой мировой войны и в течение нескольких лет после нее «сыпняк» был сущим бичом, косившим и целые лагеря военнопленных, и солдат в окопах, и гражданское население в тылах. Ашешев доказал: во-первых, возбудитель сыпного тифа пребывает в крови больного, а во-вторых (в отличие от оспы), предварительная «ослабленная» прививка вовсе не предохраняет от заболевания.

Почти одновременно с Мочутковским схожий эксперимент, но уже исследуя заразные свойства крови больного возвратным тифом, провел в 1874 году Григорий Минх, прозектор больницы в Одессе. Он тоже ввел себе кровь больного и впоследствии сделал вывод, что возвратный тиф возникает в результате укусов вшей и других насекомых (тогда это считалось открытием). Сам Минх спокойно, даже бесстрастно описывал свой смертельно опасный опыт так: «25 апреля я надрезал себе запястье руки стеклом пробирки, в которой хранилась кровь больного возвратным тифом с большим количеством спирохет. Первый приступ болезни начался у меня 1 мая в виде озноба и затем высокой температуры на протяжении 24 часов. Последующие три дня жар был умеренным. На пятый день, не перенеся ожидаемого кризиса, я чувствовал себя почти здоровым… Хотя я поначалу не был убежден в том, что это возвратный тиф, а полагал, что болен бронхитом, я все же решил соблюдать комнатный режим. На одиннадцатый день, после нового озноба, у меня опять началась лихорадка, сильно повысилась температура, которая потом резко упала. Падение температуры сопровождалось сильным потовыделением. Этот кризис наступил в ночь с 15 на 16 мая. Температура упала с 41° до 34,3°. Через восемь дней у меня был третий приступ, который после кризиса кончился полным выздоровлением».

Напоминаю: это написано человеком, прекрасно знавшим, что он может умереть, но прилежно фиксировавшим ради науки свои ощущения. Минх опубликовал еще немало работ о других инфекционных болезнях, приходивших главным образом из жарких климатических поясов, а потому он по заслугам считается основателем русской тропической медицины.

Под влиянием опыта Минха в 1881 году схожий опыт поставил на себе будущий лауреат Нобелевской премии, создатель крупнейшей в России школы микробиологии, а тогда еще профессор зоологии и сравнительной анатомии Новороссийского университета в Одессе Мечников. Спустя несколько лет он напишет: «Я ввел себе тогда в руку кровь, содержащую спирохеты, ввел дважды, в результате через неделю я заболел типичной формой возвратного тифа с двумя приступами. Причем в моей крови было обнаружено множество спирохет. Следует отметить то обстоятельство, что на пятый день первого приступа я перенес кризис, который, возможно, был вызван тем, что инъекция производилась дважды».

Вот только необходимо упомянуть о версии, которой тогда придерживались некоторые врачи и ученые. Они полагали, что это был не научный эксперимент, а своеобразная попытка самоубийства. Подробно эту версию рассмотрел историк медицины, профессор Гуго Глязер.

Дело в том, что Мечников тогда переживал не лучший период своей жизни. Он, как и многие, считал реформы вступившего на престол нового императора Александра III «разгулом реакции» (хотя это были всего-навсего стремления навести наконец некоторый порядок, сбить волну терроризма и выхлестывающий за все пределы разгул либерализма). Увидев в этом «наступление гнета», Мечников подал в отставку. Как раз в это время его молодая жена заболела тифом, и Мечников, по отзывам современников, впал в тяжелую депрессию. Тогда-то он и провел опыт над собой…

Как бы там ни было, поправившись, Мечников выздоровел и телесно, и духовно – не только от возвратного тифа, но и от душевной депрессии, и всю оставшуюся жизнь отличался жизнерадостным оптимизмом (благо и жена поправилась), внеся, как уже говорилось, огромный вклад в науку не только как ученый, но и как один из организаторов первой в России бактериологической станции, особенно известной прививками против бешенства.

Возвратным тифом занималась и Н. И. Вещева-Струнина, опять-таки ставившая опыты на себе. Она дала себя искусать тифозным вшам, в общей сложности получила 50 тысяч (!) укусов и трижды переболела возвратным тифом. Всего она провела 8797 наблюдений и исследовала около 62 тысяч тифозных вшей.

Русский врач Е. И. Марциновский уже в начале XX века изучал заразность болезни, весьма распространенной тогда на Кавказе (восточная язва, или «кала азар»). Сначала он стал вести опыты на животных, но все они кончались безрезультатно – подопытные не заболевали. Лишь десятилетия спустя установили, что в лабораторных условиях «кала-азаром» можно заразить обезьян, собак, воробьев, мышей.

И тогда Марциновский решил провести эксперимент на себе. Сделав на руке две ранки, ввел туда смешанные с кровью больного выделения из язвы. Прошло целых 70 дней, прежде чем на месте ранок появилась опухоль, а затем и классический твердый узелок, свойственный восточной язве. Чтобы не нарушать течения опыта, Марциновский отказался от всякого лечения. Две недели промаявшись в лихорадке, он все же выздоровел. Опыт оказался крайне интересным для медицины, дав ценные результаты о болезни. А эксперименты на себе продолжались. Возбудителя восточной язвы прививал себе не только Марциновский (ставший к тому времени директором Московского института тропических болезней), но и врачи его института.

Жаль, что мы помним не все имена. И нет до сих пор памятника этим благородным, самоотверженным людям, рисковавшим своей жизнью ради спасения других…

Глава восемнадцатая

Кровь алая

С древних времен люди стали понимать: кровь – основа жизни. При большой потере крови из человека уходит и жизнь. И стали считать, что кровь, помимо прочего, обладает целебной силой.

Поиски шли наугад. Еще в античные времена знаменитый врач Гиппократ пытался лечить душевнобольных тем, что давал им пить человеческую кровь. Он считал, что в крови здоровых людей содержится и «здоровая душа». Конечно, он ошибался, но ведь это было даже не детство, а младенчество медицины…

Лет 400 назад появилась теория, утверждавшая, что не так уж и трудно сделать людей здоровыми, храбрыми, великодушными. Для этого их достаточно поить кровью отважных, добрых, смелых людей. Этот метод тогдашние лекари применяли и к особам весьма высокопоставленным: в XVII веке так лечили французскую королеву Екатерину Медичи, а еще раньше, в конце XV века, – папу римского Иннокентия VIII.

Только в XVII веке, после того как английский ученый У. Гарвей исследовал и открыл законы кровообращения, врачи пришли к выводу, что кровь следует вливать непосредственно в кровеносные сосуды, вены и артерии. Однако сначала, вслед за древнегреческими врачами (авторитет которых был велик), решили использовать кровь животных.

Первое в истории переливание крови провели в 1567 году врачи Денни и Эммерез – внутривенное вливание крови человеку, обескровленному умирающему юноше. Кровь взяли от ягненка. Пациент сначала почувствовал себя очень плохо, но все же выжил, что так и хочется назвать чудом (почему – чуть погодя).

Ободренные успехом врачи стали переливать кровь животных другим пациентам, но они умирали один за другим. Родственники возбудили против врачей судебный процесс, и переливания крови были во Франции запрещены законом, да и в других странах врачи ими не занимались, видя, что это приводит лишь к повальной смертности пациентов.

Только через сто с лишним лет, в самом конце XVIII века, ученые и врачи отыскали разгадку. Оказалось, что красные кровяные тельца животного, попав в кровеносные сосуды человека, склеиваются, образуют тромбы (что само по себе смертельно) да вдобавок выделяют вещества, действующие на человеческий организм как яды. Стало окончательно ясно: человеку следует переливать только человеческую кровь. Так что тот юноша в 1667 году и в самом деле выжил буквально чудом…

Люди продолжали умирать от большой потери крови – главным образом, как легко догадаться, на войне. Вот два ярких примера. В 1809 году под Асперном в битве меж французами и австрийцами был тяжело ранен любимец Наполеона маршал Ланн (кстати, автор знаменитой фразы: «Гусар, который дожил до тридцати, – не гусар, а дрянь»). Срочно примчавшийся главный хирург наполеоновской армии Ларрей, выслушав повеление императора спасти маршала, переданное через адъютанта, развел руками:

– Наука и медицина, увы, бессильны. Маршал потерял слишком много крови…

Ядро раздробило маршалу обе голени и разорвало все проходящие там крупные кровеносные сосуды…

Через три года под Бородином был ранен знаменитый русский генерал Тучков. Причем гораздо легче, чем Ланн: в ногу Тучкову ударил один-единственный осколок, но перебил один из самых больших кровеносных сосудов – подвздошную артерию. Врачи стояли в полном бессилии: они могли зашить артерию и остановить кровь (уровень тогдашней медицины уже это позволял), но как вернуть потерянную кровь? Тучков умер…

И вот в 1819 году было сделано первое переливание крови от человека человеку. В одной из британских газет появилась статья: «Джеймс Бланделл, британский акушер, провел первое удачное переливание человеческой крови пациентке с послеродовым кровотечением, используя в качестве донора мужа пациентки. Бланделл взял у него почти четыре унции крови из руки и с помощью шприца перелил женщине».

Больная выжила, опять-таки по счастливой случайности (подробности – в свое время). С 1825 по 1830 год Бланделл провел еще десять переливаний, опубликовал свои результаты и изобрел первые удобные инструменты для взятия крови и переливания.

В России первое удачное переливание крови сделал акушер Г. Вольф – опять-таки роженице, потерявшей много крови.

Трансфузия (как учено именуется переливание крови) стала распространяться по Европе и в России. Больше всего переливаний сделал русский доктор Коломнин (в том числе первым в мире – на театре военных действий, во время турецкой кампании 1877–1878 годов).

Вот только статистика успехов и неудач получалась весьма печальной…

Из десяти трансфузий, сделанных Бланделлом в 1825–1830 годах, удачными оказались только пять, ровно половина. Остальные пациенты умерли. В 1869 году кто-то из медиков подсчитал: за пятьдесят лет, с 1819-го, было сделано пятьдесят переливаний крови, но умерло 16 пациентов, то есть почти каждый третий. Другой исследователь в 1873 году изучил результаты двухсот переливаний, из которых 76, едва ли не каждый второй пациент, погибли. То же самое происходило и в России: огромный процент осложнений и смертельных случаев.

Никто ничего не понимал. Ясно было, что здесь какая-то очередная загадка, но все выдвигавшиеся версии откровенно «не работали»… Врачи стали отказываться от переливания крови, превращавшегося в самую настоящую лотерею со смертью…

И только в 1901 году австрийский врач Ландштейнер разгадал загадку. После долгих экспериментов он установил то, что сегодня кажется известным даже прилежному школьнику: у разных людей имеются разные группы крови (кстати, человек – единственное живое существо на земле, обладающее разными группами крови).

Ландштейнер, правда, определил только три, но вскоре чешский медик Янский обнаружил и четвертую. Теперь стало точно известно: не все группы крови совместимы меж собой, переливание несовместимой как раз и вызывает смерть.

Все очень просто: первую группу крови можно переливать обладателям всех остальных трех.

Вторую группу – только людям с первой и второй.

Третью – только людям с первой и третьей.

А вот человеку с четвертой группой можно переливать кровь всех трех остальных групп.

Казалось бы, загадка решена и открыты все пути для успешных операций. Но так уж как-то вышло, что врачи еще несколько лет попросту не обращали внимания на опубликованные работы Ландштейнера. Зато их очень быстро оценили судебно-медицинские эксперты, поняв, что появилась возможность сравнивать кровь убитого с кровью, найденной на одежде подозреваемого. И если они окажутся принадлежащими к разным группам, подозреваемый невиновен.

И только позже врачи, извините за вульгарность, раскачались. Но и тогда порой случались неприглядные случаи… В 1913 году от злокачественного малокровия умирала известная певица Вяльцева. Консилиум крупнейших петербургских врачей предложил применить новый тогда метод: переливание крови.

К тому времени в России давно сформировалась своя школа медиков, успешно переливавших кровь. Однако по каким-то причинам было решено пригласить европейское светило в этой области, доктора Эндерлена.

Эндерлен провел переливание по всем правилам. Однако через две недели Вяльцева все же умерла. Как считают позднейшие исследователи, случившиеся после трансфузии осложнения ни при чем: в те времена еще не знали, что анемию (то самое злокачественное малокровие) бесполезно лечить переливанием крови – оно попросту не помогает. Другое дело, что авторитет с европейским именем оказался, такое впечатление, форменным невеждой. Представления не имел, какую кровь вливает – совместимой группы или несовместимой. До операции он попросту не проверил группы крови ни донора, ни пациентки, хотя уже самое малое четыре года в Европе широко публиковались работы о необходимости переливать только совместимую кровь…

А закончить главу безусловно следует рассказом об очень интересном человеке, не то чтобы вычеркнутом из истории медицины, но сплошь и рядом просто-напросто не упоминавшемся. Очень часто, когда в научно-популярных книгах по медицине рассказывается о переливании крови, наблюдается странный скачок, некий «провал» – от работ 1919 года перескакивают сразу к медикам 30-х, так что и не определишь, что было между…

А дело все в том, что в это время работал, в том числе и над переливанием крови, человек весьма незаурядный: Александр Александрович Богданов (псевдоним А. А. Малиновского). Общественный деятель, философ, публицист, ученый-медик, писатель. Родился он в 1873 году, окончил медицинский факультет Харьковского университета – но, подобно многим тогдашним молодым людям, со всем пылом бросился на «борьбу с самодержавием», став профессиональным революционером. Поначалу его биография была как нельзя более «правильной» – в 1896 году вступил в социал-демократическую партию, после ее раскола в 1903 году примкнул к большевикам, был даже избран членом ЦК РСДРП, несколько раз арестовывался. Одно время был близок к Ленину, но потом разошелся с ним по достаточно серьезным политическим и философским вопросам. Стал последователем австрийского философа и физика Эрнста Маха…

Честно говоря, Маха я в жизни не открывал и не знаю, что в его трудах было такого уж жуткого, но большевики, и особенно Ленин, возненавидели его лютой ненавистью, и слово «махист» стало у них прямо-таки ругательной кличкой. Взгляды Маха форменным образом громил Ленин в книге «Материализм и эмпириокритицизм», заодно изрядно проехавшись по его последователям, в том числе и по бывшему доброму другу Богданову. Долгие десятилетия Мах фигурировал в советских энциклопедиях и прочих трудах как «реакционер», «фальсификатор новых данных естествознания» и «идеалист» (последнее тоже считалось чуть ли не ругательством). Как же еще было благонамеренным советским идеологам писать об ученом, чьи взгляды громил и критиковал сам Ленин?!

Самое интересное, что после Октябрьской революции Богданов, оставшийся в Советской России, абсолютно никаким репрессиям не подвергся, с советской властью у него не было даже мелких неприятностей. Он даже (похоже, искренне и со всем пылом) стал одним из теоретиков Пролеткульта (довольно корявой организации, провозглашавшей некий «особый путь» развития «пролетарской культуры»). Ничем особенным она себя не проявила, выдвинула несколько завиральных теорий, за что была довольно справедливо и не раз критикована, в середине 20-х передана под управление профсоюзов, а в 1932 году как-то тихо и незаметно скончалась естественной смертью.

Но еще раньше Богданов с ней бесповоротно порвал и в 1920 году полностью переключился на научную работу, став директором первого в мире института переливания крови. И погиб в 1928 году, производя на себе самом очередной опыт по трансфузии.

С тех пор и началась «полоса умолчания». Не то что о несомненных заслугах Богданова перед медициной, но и о нем самом попросту старались не упоминать – очень уж неправильная биография, сам Ленин жестоко критиковал…

Глава девятнадцатая

Человек, выручивший Пастера

Бешенство было известно людям с незапамятных времен и с тех самых пор вызывало ужас, как ни одна заразная болезнь. Даже «черная смерть», чума, в XIV веке выкосившая, по подсчетам, от четверти до трети населения Европы и России, казалась не столь жуткой: хватало и выздоровевших, и не заболевших вовсе.

Меж тем смертность от бешенства до конца XIX века была стопроцентной. Заранее было известно, что спасти заразившегося бешенством не удастся и он непременно умрет в страшных муках…

К превеликому счастью для человечества, вирус бешенства (а оно передается именно вирусом) не распространялся воздушно-капельным путем, и им нельзя было заразиться, общаясь с больным. Иначе, пожалуй, человечество давным-давно могло исчезнуть с лица земли… Заразиться человек может исключительно при укусе бешеного животного, когда в рану попадает содержащая вирусы слюна, и никак иначе. Ну, а животное, в свою очередь, может оказаться укушенным другим, бешеным. С этой точки зрения роман ужасов Стивена Кинга «Куджо» предельно реалистичен – добродушного сенбернара укусила страдавшая бешенством летучая мышь, он взбесился и загрыз несколько человек. Именно так бешенство и распространяется.

Бешенство распространяют в основном волки, собаки и лисы, но источником заразы могут оказаться и мыши, и прочие мелкие грызуны. В истории медицины зафиксирован даже случай нападения на человека бешеного воробья…

Конечно, с давних времен люди пытались с бешенством бороться самыми неподходящими методами времен младенчества медицины. Древнегреческие и римские врачи предлагали вырезать раны, посыпать их пеплом собаки, смазывать лошадиным пометом. Кто-то решил, что заболевший бешенством исцелится, съев диафрагму, покрывающую печень взбесившегося пса, но этот «метод», испробованный на больном, успеха не принес…

От бессильного отчаяния решили, что бешенством Бог карает людей, вселяя в них злого духа, и порой заболевших бешенством инквизиторы сжигали на кострах. В XVII веке стали применять так называемые «связки ключей святого Петра и Ульриха» (их и сейчас можно увидеть в музеях). Длинные железные стержни, снабженные железной бородкой. Бородку раскаляли докрасна, вставляли в раны несчастных и вращали, «открывая дверь злому духу». Пытались пускать кровь, надеясь, что вместе с ней уйдет и болезнь. Давали змеиный яд, стрихнин, синильную кислоту. Еще в начале XIX века (не где-нибудь, а в Центральной Европе) случалось, что заразившихся бешенством просто убивали, даже не пытаясь оказать помощь…

Потом медики (медленными-медленными шажками) стали продвигаться вперед, и появилась надежда, что жуткую болезнь можно будет одолеть…

Уже в 1804 году немецкий ученый Цинке, проведя опыты на собаках, неопровержимо доказал: «яд бешенства» содержится именно в слюне бешеного животного. И, чтобы заразиться, необязательно даже быть укушенным, достаточно слюны, попавшей в небольшую царапину или ссадину.

Вслед за Цинке другие исследователи внесли два немаловажных уточнения. Во-первых, не каждая порция слюны бешеного животного содержит «яд», а значит, не всякий укус ведет к заражению. Во-вторых, через шесть-семь дней слюна вполне здоровой на вид собаки уже содержит яд, так что укус окажется смертельным. И не обязательно укус – достаточно, чтобы собака ласково лизнула руку хозяина – и если на руке окажутся пусть крохотные ссадины или царапины…

Последнее, как легко догадаться, прибавило вполне обоснованных страхов. В самом деле, невозможно определить, здорова или больна игриво лизнувшая руку хозяина собака…

Правда, эти открытия, важные сами по себе, не могли дать ответ на главный вопрос: как лечить? И еще несколько десятилетий заразившиеся бешенством люди были обречены на мучительную смерть.

В начале 80-х годов XIX века проблемой предохранительных прививок от бешенства вплотную занялся Луи Пастер, к тому времени уже знаменитый химик и микробиолог, открывший средства борьбы с болезнями шелковичного червя, порчей вина и других жидкостей, подвергавшихся брожению, а кроме того, успешно работавший с прививками от сибирской язвы и куриной холеры.

Пастер сделал прямо-таки гениальную догадку: наблюдая за бешеными животными, он пришел к выводу, что возбудитель бешенства поражает центральную нервную систему, а значит, микроб бешенства (тогда еще, напоминаю, не были открыты вирусы, и Пастер считал возбудителя микробом) «гнездится» в нервных клетках мозга. Он неустанно экспериментировал, заражая бешенством собак, морских свинок, кроликов. Что вызвало во «всем Париже» самые нелепые пересуды (почему-то именно парижане большие на них мастера). Болтали, что Пастер собирается выпустить на улицы Парижа орды бешеных крыс, мышей и собак, что он, изволите ли видеть, изобрел какой-то новый способ распространения бешенства. Зачем Пастеру это понадобилось, никто, конечно, объяснить не мог, но в таких случаях болтуны рассуждают не головным, а спинным мозгом…

А вскоре Пастер нашел способ предохранения от бешенства, чем-то напоминавший метод Дженнера: мозг сдохшего от бешенства кролика сушился над кристаллами едкого калия. Высушенный, он уже не заражал бешенством, но теперь животные, которым вводили ослабленный возбудитель, становились полностью невосприимчивы к бешенству и без всякого вреда для здоровья переносили лошадиные дозы яда.

Пастер тут же опубликовал результаты своих опытов – и к нему хлынул поток писем о помощи. А шестого июня 1885 года в лабораторию Пастера буквально ворвалась обезумевшая от горя женщина с маленьким сыном на руках. Мальчик получил четырнадцать укусов бешеной собаки, и ему грозила неминуемая смерть…

Пастер решился. В этот исторический для медицины день случилась первая и единственная размолвка между Пастером и его учениками и ближайшими помощниками Ру и Шамберленом – они считали, что опыты на животных еще не закончены и вводить человеку вакцину из мозга кролика крайне рискованно.

Но Пастер рискнул – и мальчик остался жив. 26 октября 1885 года (еще один исторический день) Пастер прочитал в Парижской академии наук доклад «О способе предохранения развития бешенства у укушенных бешеными собаками». Буквально через несколько дней в одной из французских деревень подросток-пастушонок, защищая детей, был жестоко искусан бешеной собакой. Истекающего кровью, едва живого, его привезли в Париж к Пастеру. И вновь после прививки бешенство отступило!

Пресловутое общественное мнение (как частенько случается не только во Франции) моментально развернулось на сто восемьдесят градусов. Вместо прежних нелепых выдумок зазвучали всеобщие славословия. Весть о том, что нашлось средство борьбы с казавшейся неизлечимой болезнью, моментально разнеслась по Европе. К домику Пастера в Париже, где размещалась лаборатория, двинулись люди из разных стран, часто знавшие по-французски лишь одно слово «Пастер», а визой на границе им служили раны от волчьих и собачьих зубов.

Доклад Пастера был перепечатан по всей Европе. И очень быстро в Страсбурге, в одной из университетских библиотек, он попал в руки приезжему из России, молодому человеку двадцати шести лет.

Звали его Николай Федорович Гамалея. Родом из Одессы. Несмотря на молодость, он многого успел добиться: окончил Одесский университет, Петербургскую военно-медицинскую академию, где получил диплом «лекаря с отличием», и, вернувшись в родной город, стал работать в больнице. В Одессе он прослыл одним из самых образованных людей в городе: медик, естествоиспытатель, полиглот и биохимик. Чтобы совершенствоваться в знаниях, он еще со студенческих времен завел привычку на каникулы (а потом и в отпуск) ездить в Страсбург, слушать лекции светил немецкой медицины и практиковаться в биохимической лаборатории знаменитого Гоппе-Зейлера. Там он и увлекся новой, поначалу загадочной даже для многих медиков наукой – микробиологией, совсем недавно родившейся на свет трудами Пастера и Коха.

Одновременно где-то в отечественных высоких инстанциях родилась идея: неплохо было бы устроить в Одессе бактериологическую лабораторию (или бактериологическую станцию, как их тогда называли). Предполагалось, что она будет вести диагностику, а также заниматься научными исследованиями, связанными с туберкулезом, дифтеритом и холерой.

Городские власти выделили тысячу рублей – чего едва хватило на термостаты и микроскопы. Что до помещения, Гамалея сразу же предложил разместить лабораторию у него дома. Он жил холостяком в просторной и пустой квартире – был самым младшим, двенадцатым в семье, повзрослевшие братья и сестры давно разъехались. Места вполне хватало. Гамалея, правда, поставил одно-единственное условие: он отдает немаленькую квартиру под лабораторию, но ее директором непременно должен быть профессор Илья Ильич Мечников, у которого Гамалея слушал курс зоологии в Одесском университете. К тому времени Мечников уже разработал свою теорию фагоцитарного иммунитета, обнаружив в теле человека лейкоциты – особые клетки, которые уничтожают болезнетворные бактерии. (Как бывало не только в России, теорию Мечникова с большим интересом встретили в Европе, но вот дома к ней отношение наблюдалось какое-то несерьезное. Кстати, впоследствии именно за цикл работ по этой теме Мечников получит в 1908 году Нобелевскую премию.)

Городские власти условие Гамалеи приняли моментально – в конце концов, им самим было меньше хлопот, не было необходимости подыскивать помещение. Мечников охотно согласился возглавить лабораторию… и тут из Парижа пришли известия о новых успешных прививках Пастера. Мгновенно оценив всю важность этого, Мечников быстро, без особого труда уговорил Гамалею ехать в Париж, изучать у Пастера прививочное дело. Гамалея и сам понимал, как это важно для России, где бешенство попадалось очень часто.

Денег, правда, не было, но нашелся пожелавший остаться неизвестным меценат, выдал тысячу рублей, и Гамалея отправился в Париж. Увы, в лаборатории Пастера незваного гостя встретили совсем неласково. К самому Пастеру он так и не попал: выслушав просьбу странного московита допустить его к изучению и производству антирабических вакцин (как стали называть прививки от бешенства), племянник Пастера Луар лишь развел руками:

– Мне очень жаль, мсье, но Пастер не может доверить столь важное и ответственное дело любому незнакомцу, пришедшему с улицы…

Одесситы – народ упрямый в достижении целей. Не опустив руки, Гамалея пробился к персоне повыше – профессору Гранже, который и делал прививки (Пастер был по диплому химиком, но никакого медицинского образования не имел, а потому не мог, согласно французским законам, заниматься врачебной практикой, даже делать уколы).

Гранже встретил одессита вовсе уж надменно:

– Лаборатория Пастера устроена не для обучения и преподавания, и поэтому доступ в нее закрыт для иностранцев… для французов, впрочем, тоже…

Деньги еще оставались, и Гамалея остался в Париже, сам не зная, на что надеяться. И в это время в Париж пришли пешком из Смоленской губернии девятнадцать искусанных бешеным волком русских крестьян. За ними еще семеро из Орловской губернии и девять человек из Владимирской. Тридцать с лишним человек из множества разноплеменных бедолаг, знавших по-французски одно-единственное слово: «Пастер»…

Французы любят сенсации и экзотику. К Пастеру приходил из-за границы самый разный люд, но наиболее экзотически выглядели русские мужики – заросшие бородами, в огромных меховых шапках, в стоптанных лаптях. О них разразились статьями все уважающие себя газеты. К чести французов нужно сказать, что дело не ограничилось газетной шумихой: русских поместили в одну из парижских лучших больниц, и ими занялся Пастер с помощниками.

Там же оказался и Гамалея, чтобы ухаживать за соотечественниками, – договориться с дирекцией больницы оказалось проще, чем прорваться к Пастеру. Там, в больнице, Пастер и Гамалея познакомились. И вместе ломали голову над печальной загадкой.

Пастер прививал больных по всем правилам, тем же методом, которым уже спас жизнь многим, но они умирали один за другим… И именно Гамалея усмотрел явную закономерность в обстоятельствах смерти: люди умирали либо во время прививок, либо через четырнадцать дней после их окончания. Всегда через четырнадцать. Пережив этот срок, человек выздоравливал.

Закономерность, безусловно, была. И Гамалея в конце концов сделал поистине выдающееся открытие, мимо которого как-то прошел Пастер (с гениями это тоже случается). Пастер обнаружил, что «яд бешенства» поражает центральную нервную систему. Гамалея пошел дальше. Он выдвинул теорию, что прививка только в том случае спасает больного, если «яд» не успел попасть в центральную нервную систему. Если он все же успел туда проникнуть – любые прививки бесполезны. Поздно…

Выслушав Гамалею, Пастер с ним согласился. Стало ясно: от прежнего плана создания в Париже международного центра прививок придется отказаться – многие зараженные просто не успеют добраться до Парижа вовремя…

Истинный ученый – это тот, кто признает свои ошибки и делает все, чтобы их исправить. Пастер дал согласие на открытие прививочных центров во всех странах. Первым в его лабораторию получил доступ Гамалея и обучился методу приготовления вакцины. В мае 1886 года Гамалея вернулся на родину с рекомендательным письмом Пастера, заканчивавшимся так: «Если русское правительство и город Одесса пожелают устроить прививочную против бешенства лабораторию, то для этого никто в настоящее время не может быть лучше указан, чем доктор Гамалея».

Еще одна историческая дата: 11 июня 1886 года в Одессе, в квартире Гамалеи на Канатной, 14, открылась вторая в мире после пастеровской лаборатория прививок против бешенства. Однако и эта просторная квартира была маловата. И тогда Московское общество хирургов объявило сбор средств на постройку специального здания лечебницы. Врачи – в том числе сам Склифосовский – ходили по городу с подписными листами. Народ победнее нес свои медные пятаки прямо на стройку и клал в специально положенную для того шапку.

Выстроенный на пожертвования со всей России дом еще три года простоял заколоченным – пока собирали деньги на инструменты, больничные койки, белье. Но, опять-таки на пожертвования, к концу 1886 года в России было создано шесть пастеровских станций, то есть столько, сколько их было во всем мире (Париж, Вена, Неаполь, Лиссабон, Нью-Йорк, Буэнос-Айрес).

И вдруг пастеровская вакцина стала капризничать – смертность среди больных увеличилась примерно в девять раз… Причину открыл у себя в Одессе опять-таки Гамалея, обратив внимание, что повышенная смертность приходит только летом и никогда – зимой. И быстро понял, в чем дело. Кроличий мозг, из которого делали вакцину, сушили при комнатной температуре в неотапливаемых помещениях. В летнюю жару мозг раньше, чем следовало, терял свою ядовитость и для прививок уже не годился, становился совершенно бесполезным.

Гамалея нашел выход: нужно было сократить сроки сушки мозга и при тяжелых случаях делать не одну прививку в день, а несколько. Этот метод он испытал не только на животных, но и на себе. Результат был самый благоприятный. Смертность моментально упала примерно в одиннадцать раз, с 7 до 0,61 процента.

О своих исследованиях Гамалея немедленно сообщил Пастеру. Еще не зная, что его учителя постигла новая беда. Некоторые его пациенты стали умирать без малейших «классических» симптомов бешенства – от так называемого восходящего паралича.

Вот тут началась форменная травля Пастера, оживились его притихшие до поры научные противники, всевозможные враги и просто газетные щелкоперы (в те времена ничем не отличавшиеся от иных нынешних). Даже муж сестры жены Пастера, ученый достаточно серьезный, присоединился к травле. Газеты вопили: «Человек, укравший серебряные ложечки, отправляется на каторгу, а Пастер, убивающий людей, остается на свободе. Почему?»

Прокурор республики запросил виднейших ученых: стоит запрещать прививки Пастера или нет? Ученые, даром что виднейшие, никакой ясности не внесли: они разделились на два лагеря и затеяли ожесточенную дискуссию, конца-краю которой было не видно…

Беда никогда не приходит одна… Из американских и европейских прививочных станций стали приходить отчеты, опять-таки работавшие против Пастера, якобы доказывающие несостоятельность его метода. Гамалея у себя в Одессе внимательно проанализировал эти отчеты и обнаружил там массу грубейших ошибок.

И после отчаянного письма Пастера, просившего немедленно приехать, отправился в Париж. Слово ему самому: «…С собой я привез сильнейшие аргументы в пользу предохранительных прививок и уничтожающую критику опытов и статистических выкладок противников… Я также напечатал ряд статей в „Анналах Пастеровского института“ и сделал сообщение о паралитическом бешенстве в Парижском биологическом обществе».

Не вдаваясь в медицинские тонкости, скажу вкратце: Гамалея блестяще доказал, что существуют другие виды восходящего паралича, никоим образом не связанные ни с бешенством, ни тем более с «промахами» Пастера. Не ограничившись этим, он отправился в Лондон, где тамошние исследования тоже якобы дискредитировали метод Пастера. Он и там доказал, что опыты были проведены некорректно, с серьезными ошибками.

На этом, в общем, все и кончилось. Гамалея спас как научную репутацию Пастера, так и действенность его метода. Враги притихли, газеты приумолкли, травля прекратилась. А Гамалея, вернувшись в Одессу, продолжал работать.

И как работать! По масштабам сделанного его можно сравнить разве что с Пироговым. Он организовал лабораторию в Военно-медицинской академии, защитил диссертацию на степень доктора медицины, написал свыше 300 научных работ, иные из них получили международное признание, и по ним училось не одно поколение микробиологов. Много сил и знаний отдал он борьбе с чумой и холерой. В 1902 году в Одессе, во время эпидемии чумы, Гамалея доказал, что ее распространяют черные крысы. И занялся их истреблением: конечно, не в одиночку. Под его руководством отряды студентов, врачей и лабораторных служителей уничтожили около сорока тысяч крыс.

Борьба с бешенством, сибирской язвой, чумой, холерой, оспой, туберкулезом, гриппом. Оригинальная теория происхождения раковых заболеваний – именно Гамалея первым выдвинул идею о вирусном происхождении рака (в которую окончательной ясности не внесено до сих пор).

Став одним из основоположников учения о дезинфекции, в 1908–1913 годах в Петербурге Гамалея стоял во главе врачей, которые вели надзор за ночлежными домами для бедноты, где не прекращались вспышки возвратного и сыпного тифа. В эти же годы он основал и редактировал первый русский гигиенический журнал «Гигиена и санитария».

В Гражданскую войну, когда в стране разгулялся сыпной тиф, появились случаи холеры, возникла угроза эпидемии оспы, Гамалея в самых трудных условиях организовал производство оспенной вакцины в больших количествах, по его инициативе в Петрограде и прилегающих губерниях было организовано всеобщее обязательное оспопрививание, после 1919 года распространенное на всю страну. Во время эпидемии гриппа 1939–1940 годов Гамалея предложил свой метод профилактики и написал книгу «Грипп и борьба с ним». В последние годы жизни (умер великий ученый в 1949 году) Гамалея разработал свой метод лечения туберкулеза с помощью препаратов «микол» и «тиссулин». Был первым и бессменным председателем Всесоюзного научного общества микробиологов, эпидемиологов и инфекционистов.

Что еще? Почетный член Академии наук, лауреат Сталинской премии, два ордена Ленина и орден Трудового Красного Знамени, учреждена премия имени Н. Ф. Гамалеи за лучшие работы по микробиологии и иммунитету. Имя Гамалеи присвоено крупнейшему в стране Научно-исследовательскому институту эпидемии и микробиологии, где ученый проработал много лет.

И вновь, как и в случае с Пироговым, задаешься вопросом:

КОГДА ОН ВСЕ ЭТО УСПЕЛ?

Глава двадцатая

Целители душ

22 января 1854 года в деревне Гусь-Хрустальный родился мальчик, окрещенный Сережей. Родился отнюдь не в крестьянской избе: его отец Сергей Георгиевич был главным управляющим имениями и фабриками И. С. Мальцева, «стеклянного короля». Человек незаурядный: образованный, хороший организатор (устроивший, между прочим, на заводе, которым управлял, больницу для рабочих на 50 коек, что в те времена было редкостью).

С раннего детства Сережу Корсакова учила специально приглашенная гувернантка, а затем гувернер, так что к пяти годам мальчик уже неплохо читал и писал. Последним домашним учителем стал семинарист В. В. Барков, подготовивший мальчика к гимназии. Подготовил, надо полагать, неплохо: в Первую Московскую гимназию Сергей поступил сразу во второй класс и окончил ее в 1870 году с золотой медалью. И сразу после окончания гимназии поступил на медицинский факультет Московского университета.

За учебу Сергей Корсаков взялся рьяно, сразу пытаясь охватить гораздо больший объем знаний, чем давал обязательный курс. Законспектировав книгу «Рефлексы головного мозга», юный студент выучил ее наизусть. На старших курсах преподавали отличные педагоги: М. Шарко («душ Шарко», знакомый каждому психиатру), основатель русской гистологии (науки о тканях человека и животных) А. И. Бабухин, уже известный нам знаменитый терапевт Захарьин и его ученик – талантливый невропатолог А. Я. Кожевников. Случилось так, что и со своей будущей женой, Анной Константиновной Барсовой, Корсаков познакомился как раз в университете. Конечно, она не училась там (в ту пору высшее образование для женщин было закрыто, не считая одного-единственного исключения, о котором – чуть позже). Анна была племянницей и воспитанницей субинспектора Московского университета П. П. Барсова, в чей дом Корсаков был вхож. Именно Анне он посвятил свою студенческую работу «Первый самообразовательный труд». А дипломной работой Корсакова стала «История болезни дворянина Ильи Смирнова, 29 лет».

В марте 1875 года Сергей Корсаков с отличием окончил университет и стал младшим ординатором Преображенской психиатрической больницы, но всего через несколько месяцев по рекомендации Кожевникова становится сверхштатным ординатором клиники нервных болезней Московского университета (несомненное повышение для «молодого специалиста»). Еще до того, во время летнего отпуска, Корсаков его практически весь провел в деревне, став своего рода «домашним врачом» психически больной графини С. И. Татищевой. Длительное наблюдение за таким больным дает начинающему врачу бесценный опыт, и в этом нет ни капли цинизма – полученный опыт позволит лечить других…

Два года, с 1875-го до 1877-го, Корсаков собирал материал для своей первой научной работы, опубликованной под названием «Курс электротерапии». Тем самым выдержал испытание для получения ученой степени доктора медицины и стал работать над диссертацией.

Впоследствии она будет называться «Об алкогольном параличе», но пройдет долгих одиннадцать лет, прежде чем Корсаков ее защитит. В отличие от многих своих именитых коллег (в том числе и помянутых в этой книге), Корсаков написал относительно мало – он работал обстоятельно и не спеша. И работал много. Не оставляя Московского университета, работал и в Преображенской психиатрической больнице, и в частной психиатрической лечебнице доктора Беккера в Красносельске (после смерти Беккера в 1881 году Корсаков заведовал этой больницей вместе с вдовой Беккера до самой своей смерти).

Как и многие русские врачи, Корсаков немало времени проводил за границей, изучал постановку тамошнего психиатрического дела, встречался со знаменитыми европейскими врачами – Австро-Венгрия, Германия, Швейцария, Франция, Италия… В Берлине – посещение знаменитой клиники «Шаритэ». В Лейпциге – долгий визит в клинику психических и нервных болезней невролога Пауля Флексига (одна из первых подобных клиник в Европе, Флексигом и основанная).

12 мая 1887 года Корсаков защищает докторскую диссертацию «Об алкогольном параличе», и спустя четыре дня Совет Московского университета утверждает его в степени доктора медицины. В начале следующего года Корсаков назначается приват-доцентом университета, а в 1892 году – «сверхштатным экстраординарным профессором» по кафедре «систематического и клинического изучения нервных и душевных болезней».

И вновь – Европа. Очень многое Корсакову дало знакомство с работами известного французского психиатра Жана Маньяна (1835–1916), дружба с которым сохранится на всю жизнь. Маньян одним из первых описал «двойные» слуховые галлюцинации при шизофрении (когда больной как бы с двух сторон слышит разного содержания «речи»), так называемые тактильные галлюцинации в виде ощущения под кожей мелких инородных тел или насекомых (возникающие при остром отравлении кокаином), бредовый психоз и последовательные фазы его развития: беспокойство, бред преследования со слуховыми галлюцинациями, бред величия, слабоумие. Встречался Корсаков с видным венским психиатром Крафтом-Эббингом и не менее знаменитым профессором Крепелином.

Главный вклад Корсакова в психиатрию, сделавший его одним из основоположников этой науки, – описанный им в работе «Болезненные расстройства памяти и их диагностика» (1890) своеобразный вид расстройства памяти, характеризующийся нарушением запоминания, ориентировки во времени и обманами памяти. Эти три симптома, входящие в «корсаковский психоз», встречаются при целом ряде заболеваний. Чтобы не углубляться в медицинские дебри, проще растолковать попросту: сами по себе эти симптомы по отдельности наблюдались и до Корсакова, но именно Корсаков их систематизировал и подробно описал. Законы медицинского мира таковы: если именем врача называется болезнь или хотя бы синдром, это означает нешуточное признание его заслуг. Нечто вроде генеральских погон в армии.

Корсаков одним из первых начал ставить в связь с условиями внешней среды причины психических болезней и их развитие. В своем «Курсе психиатрии» (1893) он подробно изложил свои взгляды на этот счет, подчеркивая: «Для профилактики и лечения психических болезней необходимо улучшение питания, трудовых и жилищных условий населения».

Именно Корсаков провел реформу организации психиатрической помощи – коренное преобразование режима содержания и лечения душевнобольных. По его собственному выражению, он работал за «нестеснение» больных – кроме тех случаев, когда это крайне необходимо. В своей клинике он отменил связывание больных по поводу и без повода, повальное применение смирительных рубашек, велел снять решетки в тех палатах, где это не вызвано необходимостью. Особенно резко он выступал против лихих американских хирургов, широко применявших стерилизацию и кастрацию больных, называя это изуверством.

Создатель первого в России Психологического общества, Общества невропатологов и психиатров, журнала невропатологии и психиатрии, а еще – председатель правления Общества русских врачей и председатель общества вспомоществования нуждающимся студентам. Еще имел чин коллежского асессора и орден Святого Станислава 2-й степени, но, по большому счету, это такая суета сует…

Умер Корсаков в начале 1900 года на сорок шестом году жизни – до обидного рано…

«Сербский доказал, что с точки зрения психиатра даже опасный преступник может быть больным человеком. В этом случае его следует изолировать от общества и начать лечить. Ученый был глубоко убежден, что во многих преступлениях прежде всего виновата та среда, которая повлияла на формирование его личности» (Н. И. Бехтерев).

Владимир Петрович Сербский вошел в историю русской медицины и психологии не только как один из создателей московской школы психиатров, но и как основатель нового направления – судебной психиатрии.

Родился он в семье земского врача в Воронежской губернии. После окончания гимназии в 1875 году поступил сначала на физико-математический факультет Московского университета, но на третьем курсе решил сменить будущую специальность и стал учиться на медицинском. Причем занимался на обоих факультетах одновременно, поэтому и получил два диплома: в 1880 году – об окончании физико-математического факультета, а в 1883-м – медицинского. Случай, по-моему, для университета уникальный.

Еще в университете он увлекся изучением нервных и психических болезней и стал одним из учеников Корсакова. Получив диплом, он стал работать опять-таки у Корсакова – в той самой клинике Беккера. И одновременно посещать занятия по невропатологии в клинике профессора Рота.

В то время считалось, что психически больного человека (и совершенно неважно, буйного или тихого) следует прежде всего изолировать от общества, а потом создать ему максимально жесткий режим (ничего специфически российского тут нет, это старая добрая европейская традиция). На больных надевали смирительные рубашки, а то и приковывали цепями к стенам, что лишь усугубляло течение болезни. Корсаков, как уже говорилось, был противником такой практики и вместе с Сербским разрабатывал методы диагностики и чисто медикаментозного лечения больных.

В 1885 году Сербский неожиданно покидает учителя и уезжает в Тамбов – руководители местного земства предложили ему реорганизовать местную психиатрическую лечебницу. Поступок довольно неожиданный, и ясного объяснения ему нет до сих пор. Правда, есть версия, что это было сделано по совету самого Корсакова, считавшего, что его ученик слишком нерешителен и плохо верит в свои возможности как врача, а потому должен попробовать поработать самостоятельно.

Если и в самом деле так было, Корсаков, выделив ученику «самостоятельный фронт работ», поступил умно и дальновидно. Под руководством Сербского тамбовская лечебница стала одной из лучших в России, причем за довольно короткое время. Земское медицинское начальство отправило Сербского на год в Европу, и он почти год проработал в одной из крупнейших европейских психиатрических клиник – Венской – под руководством Т. Мейнерта. Вернувшись в Тамбов, он снова принялся за руководство лечебницей, но всего через несколько месяцев Корсаков вызвал его в Москву. В конце 1887 года Корсаков как раз добился открытия при медицинском факультете Московского университета специализированной психиатрической клиники, а руководство ею решил поручить Сербскому, как одному из лучших своих учеников. Сербский, заняв этот пост, использовал европейский опыт.

Одновременно с руководством клиникой он стал преподавать в Московском университете: читал курс судебной психиатрии студентам медицинского и юридического факультетов. И вслед за своим учителем разрабатывал вопросы диагностики основных форм психозов. Первым в мире он установил, что некоторые болезненные проявления, наблюдаемые у взрослых больных, – следствие не замеченного вовремя детского слабоумия. И постепенно сформулировал методики, по которым психиатры могли теперь определять степень вменяемости больного, его способность критически оценивать свои поступки.

Итоги своих наблюдений Сербский обобщил в докторской диссертации, защищенной в 1892 году и опубликованной вскоре в виде книги под названием «Судебная психопатология». Вскоре вышел и ее немецкий перевод, получивший большое распространение в Европе. Впервые в мировой науке Сербский предоставил систематизированное описание различных форм шизофрении.

После смерти Корсакова Сербский стал руководителем кафедры, его избрали профессором Московского университета. Усовершенствовать знания туда приезжали ученые из многих стран. На семинарах Сербского, так называемых «пятницах», собиралось по несколько сот человек.

В Москве Сербского часто привлекали в качестве консультанта и эксперта для предварительных обследований во время досудебного следствия. Несмотря на нешуточную занятость, он никогда не отказывался. И превращался из замкнутого и чуточку нерешительного человека (эти качества у него оставались всю жизнь) в грозного обвинителя, готового защищать права больного, если устанавливал, что перед ним именно больной человек. Доказывал, что с точки зрения психиатрии даже иной опасный преступник может быть глубоко больным человеком и его вместо каторги (а то и виселицы) следует изолировать в соответствующей клинике и лечить. Сербский был глубоко убежден, что во многих преступлениях виновата именно та среда, что повлияла на формирование человеческой личности. И предлагал ввести обязательную психиатрическую экспертизу для обвиняемых в совершении тяжких преступлений – особенно тех, что карались смертной казнью.

В бурном 1905 году на Втором съезде психиатров России Сербский выступил с докладом, в котором показал, что создавшаяся в стране обстановка способствует росту психических заболеваний. А после съезда выпустил книгу о роли революции как фактора, вносящего значительные изменения в сознание широких масс. Нужно уточнить, что в книге не было ровным счетом ничего революционного, никакой «левизны» – Сербский холодно и отстраненно рассматривал проблему как ученый. И тем не менее многим облеченным властью она пришлась не по нутру – они меньше всего собирались озабочиваться духовным и моральным состоянием тех самых широких масс, предпочитая испытанные средства в виде нагаек и карательных отрядов. (Что им довольно скоро аукнется.) Правда, открыто выступать против Сербского власти не стали: во-первых, он был ученым с мировым именем, а во-вторых, в книге и с микроскопом нельзя было найти нечто «противуправительственное»…

Политикой Сербский никогда не увлекался, но, как многие, держался умеренно-либеральных взглядов. Когда министр народного просвещения Л. А. Кассо издал циркуляр, отменяющий автономию университетов в выборе руководства, многие профессора в знак протеста ушли в отставку. Одним из первых в Московском университете так поступил Сербский, а вслед за ним кафедру и клинику оставили многие его ученики. Правда, нельзя сказать (исторической точности ради), что это принесло кому-то из них лишения – все это были хорошие врачи, известные специалисты, без труда нашедшие работу в частных лечебницах. Сербский просто-напросто стал принимать больных у себя на дому.

В 1911 году на съезде Русского союза психиатров Сербского единогласно избрали его председателем. Узнав об этом, власти распорядились закрыть съезд, боясь усиления влияния ученого и распространения его идей, высказанных в той самой книге. Одновременно судебные власти получили негласное указание не принимать в расчет вынесенные Сербским в суде заключения и действовать так, как будто их не существовало вовсе. Показательным примером очевидной глупости этого решения стал процесс некоего Недоноскова, обвинявшегося в тяжком преступлении. Сербский выступил на суде с защитительной речью, в которой заявил: обследовав Недоноскова, он пришел к выводу, что тот страдает скрытой формой прогрессирующего паралича и нуждается в длительном специальном лечении. Суд эту речь проигнорировал и вынес обвинительный приговор. Всего через несколько месяцев Недоносков умер в тюрьме. Вскрытие полностью подтвердило диагноз Сербского. Родственники Недоноскова подали в суд, но дело было замято.

В 1913 году английское и шотландское общества психиатров избрали ученого своим почетным членом и пригласили посетить Великобританию. Сербский приехал. Его принимали как известнейшего ученого и общественного деятеля. Он выступал с лекциями, посещал клиники, консультировал больных. Руководство Эдинбургского университета (в то время готовившего лучших в Великобритании медиков) предложило ему должность профессора, но Сербский отказался и вернулся в Россию, где продолжал заниматься частной практикой.

После прихода к власти Временного правительства новый министр народного просвещения Мануйлов прислал Сербскому письмо, предлагая ему вернуться в Московский университет. Приглашение запоздало: Сербский был уже неизлечимо болен и умер буквально через два месяца…

Организованная им клиника стала впоследствии основой Института общей и судебной психиатрии, которому в 1921 году было присвоено имя Сербского.

Глава двадцать первая

Крестьянка и княжна

«Она резко отличалась от других тогдашних барышень, которые тоже посещали лекции в университете и в медицинской академии. В ее манерах и разговоре не было кичливого хвастовства своими знаниями и того смешного презрения, с каким относились они к другим женщинам, не посещавшим лекций. Видно было по энергичному и умному выражению лица молодой Сусловой, что она не из пустого тщеславия прослыть современной передовой барышней занялась медициной, а с разумной целью и серьезно относилась к своим занятиям. Нигилистка Е. Ленина (Чуковская) отмечала у Сусловой „аскетизм как нравственный, так и физический“. Она „ходила в каком-то черном шерстяном балахоне, перепоясанном ремневым кушаком, с обстриженными волосами“», – воспоминания коллег-врачей о Надежде Сусловой.

В книге по истории медицины никак нельзя обойти вопрос: «Кто первым из женщин стал известным врачом, профессором? Когда это случилось? Кто набрался решимости чуть „потеснить“ сильный пол и вторгнуться в ту область, что долгими, очень долгими столетиями считалась исключительно мужским занятием?»

В древние времена, судя по скудным сохранившимся сведениям, женщины-медики особой дискриминации вроде бы не подвергались. Например известная египтянка Мерит-Птах, имя которой выбито на табличке в гробнице ее сына, верховного жреца, где она названа «главным врачом». В Древней Греции целительницы жили в храмах Гигии и Панацеи (от имен этих богинь и произошли термины «гигиена» и «панацея»). В Афинах работала врач Агнодия, известно имя Метродоры – автора первого трактата о медицине. А в «Илиаде» поминаются две врачевательницы – египтянка Полидамния и гречанка Агамеда. Вот только… Если каменная доска с именем Мерит-Птах – доказательство серьезное, со всем прочим обстоит не так убедительно. «Илиада», в конце концов, не историческая хроника, а литературное произведение, а о Метродоре известно только имя, время написания ее трактата точно неизвестно, да и сам он не сохранился даже в отрывках…

Ну а потом, в более поздние времена, медицину прочно монополизировали мужчины. Женщинам осталась лишь крохотная ниша – повивальные бабки и знахарки-травницы. Причем если к первым отношение было спокойное, вторым приходилось остерегаться – тем, кто занимался траволечением, в два счета могли пришить колдовство, о чем свидетельствуют сохранившиеся документы как европейских, так и русских «силовых структур»…

Первая женщина-медик (но пока что не врач, а патологоанатом) обнаруживается лишь в первой половине XIX века. Н. И. Пирогов после учебы в Дерптском университете и занятий в нескольких немецких клиниках отправился совершенствоваться во вскрытии трупов в знаменитую берлинскую лечебницу «Шарите».

«Я отправился, прихожу – и не верю тому, что вижу. В маленькой комнате, помещавшей в себя два стола, на каждом из них лежало по два-три трупа; и у одного стола, вижу, стоит женщина, сухощавая, в чепце, в клеенчатом переднике и таких же зарукавниках, вскрывая чрезвычайно скоро и ловко один труп за другим. Тогда еще не видано и не слыхано было, чтобы женщины посвящали себя анатомическим занятиям…»

Судя по нешуточному удивлению Пирогова, эта женщина и в самом деле была первой не то что в Германии, а, пожалуй, во всей Европе. Как вскоре выяснилось, звали ее мадам Фогельзанг, бывшая повивальная бабка, позже заинтересовавшаяся анатомией и каким-то чудом сумевшая получить постоянное место в анатомическом театре «Шарите». Подробностей Пирогов не сообщает, но, судя по его дальнейшим воспоминаниям, смело можно сказать, что именно мадам Фогельзанг сыграла огромную роль в становлении Пирогова как хирурга – «она доставила мне для упражнений не одну сотню трупов, и потому я ее считал дорогим для себя человеком». У нее же чуть позже год практиковался и В. А. Караваев (1811–1892), будущий профессор хирургии Киевского университета.

Но вернемся в Россию. 1 сентября 1843 года в Нижегородской губернии в семье бывшего крепостного крестьянина Прокофия Суслова родилась дочь Надежда. Крестьянин был непростой: когда он осиротел в полтора года, его усыновил бездетный отставной дворецкий графа Трегубова, дал хорошее образование, так что со временем Суслов стал управляющим имениями графа Шереметева в Петербурге и Москве.

Пользу образования он явно понимал прекрасно: когда Надежде исполнилось одиннадцать лет, отец отдал ее в частный московский пансион для девочек. Правда, нельзя сказать, чтобы это заведение было таким уж светочем знаний. Сама Надежда Суслова вспоминала потом: «Плохая нам с сестрой досталась школа, где мало развивался ум, совершенно не затрагивалось сердце, а только обременялась память и царила мертвящая дисциплина». Еще она рассказала, когда и почему у нее появилась мысль стать врачом: «Однажды мы с подругой Танечкой Бельчиковой смотрели в окно и увидели, что мимо проезжал экипаж, в котором ехала очень красивая дама. Танечка спросила меня – хотелось бы мне самой ездить в богатом экипаже. И я, подумав, ответила, что хочу быть полезной людям: столько больных и немощных вокруг – вот бы помочь им, стать доктором».

Простыми детскими мечтами не ограничилось: однажды неплохо знавший Надежду друг ее брата Василия студент-медик Красавин предложил ее учить латыни. «Зачем?» – поначалу удивилась Надежда. Красавин ей объяснил, что именно на латыни врачи выписывают рецепты. «Рецепты? – все еще удивлялась девушка. – Но ведь их выписывают только врачи, а разве я могу?!»

– Отчего нет? – сказал Красавин. – Скажите мне, почему бы вам не стать врачом? Разве вы глупее любого из нас? А какое чудесное поприще для человека с благородным сердцем! Правда, женщине стать врачом – нелегкая задача, да еще в наших условиях. Женщин-врачей нет даже в странах просвещенного Запада…

(Действительно, именно на «просвещенном Западе» давно уж бытовала концепция, что приспособленность женщин к занятиям наукой, в том числе и медициной, «биологически не обусловлена».)

Красавин стал учить ее латыни, естественным наукам – не абы как, а по программе мужской гимназии. Уж не знаю, как ему удалось этого добиться, но через год Надежда отлично сдала экзамены и получила аттестат именно мужской гимназии.

Возник интересный бюрократический казус: с одной стороны, женщин к высшему образованию еще не допускали. С другой, аттестат мужской гимназии как раз и давал право поступить в высшее учебное заведение…

Правда, «полноправной» студенткой (тогда и слова-то такого не знали) Надежде стать не удалось, но ее все же приняли вольнослушателем в Медицинско-хирургическую академию, находившуюся в ведении Военного министерства. Вольнослушатель любого пола не имел права держать экзамены и получить диплом, но все же это было лучше, чем ничего…

Среди лекторов академии оказались два человека, оказавших огромное влияние на Суслову и предопределивших ее будущую медицинскую карьеру. Это были профессора С. П. Боткин и И. М. Сеченов. Сеченов, сторонник женского образования, сразу обратил внимание на способную девушку, их познакомили, и Суслова на долгие годы стала ученицей и другом Сеченова.

Сеченов к тому времени четыре года провел в лабораториях европейских ученых и темой своей докторской диссертации выбрал отравление человеческого организма алкоголем (крайне актуальная для России проблема). Совершенно непьющий Сеченов взялся ставить опыты на себе (что, в общем, было безопаснее, нежели прививать себе чуму или холеру). Алкоголь в разных количествах он употреблял у себя в лаборатории и с помощью всех имевшихся в то время научных приборов исследовал его воздействие на организм. Он первым и открыл, что спиртное разрушительно действует на газообмен в крови, азотистый обмен, нервную систему и мозг. Особенно его заинтересовал мозг – и Сеченов занялся глубоким и всесторонним его изучением. Именно он открыл, что мозг управляет всеми рефлексами организма. Сегодня это выглядит само собой разумеющимся, банальной истиной, но в то время стало настоящим открытием – даже самые маститые европейские ученые (Дюбуа-Реймон, Гельмгольц) не интересовались центральной нервной системой и мозгом и не связывали с ним работу органов чувств. Сеченов изложил свою теорию в знаменитых «Рефлексах головного мозга». Теперь человеческий мозг можно было изучать не под скальпелем патологоанатома, а, если можно так выразиться, «вживую».

Сеченов предложил Надежде заниматься в своей лаборатории и дал ей тему для несложной, но все же научной работы. Открытие она сделала маленькое, никак не сказать, чтобы эпохальное, но все же на фоне молодости тогдашней медицинской науки… Часами прикладывая к своей руке электроды индукционного прибора, выяснила, что на теле человека есть точки, совершенно лишенные осязания, в том числе и способности ощущать боль. Те самые точки, при обнаружении которых в Средневековье человек мог угодить на костер как колдун…

В академии ей удалось проучиться только два года – в мае 1864 года Суслову отчислили. Отнюдь не за плохую учебу – просто-напросто, несмотря на кое-какие тогдашние либеральные реформы, власти решили, что высшее образование для женщин – непозволительная роскошь (следовали примеру «просвещенного Запада», ага…) даже в качестве вольнослушателя. Перед прекрасной половиной рода человеческого с треском захлопнулись двери всех вузов.

По совету Сеченова Суслова поехала в Швейцарию – однако и там ее принялись мытарить по бюрократическим инстанциям: просвещенный Запад, как мы помним, тоже не спешил допускать женщин к высшему образованию (между прочим, в тихой, благополучной Швейцарии женщины получили избирательное право только в тысяча девятьсот сорок четвертом году…).

В конце концов как-то сладилось с Цюрихским университетом. Поначалу Сусловой заявили открыто: «Женщина-студентка – явление небывалое!» Однако потом профессора медицинского факультета по каким-то своим побуждениям все же создали специальную комиссию, чтобы решить, что же им делать с упрямым «небывалым явлением». Суслова вспоминала потом: «Профессор Бромер не без ехидства сообщал мне ее решение: „Принять! Мадемуазель Суслову принять в число студентов можно только потому, что эта первая попытка женщины будет последней, явится исключением“. Ох, как они ошибаются! За мною придут тысячи!»

Скорее всего, господа медицинские профессора Цюрихского университета просто-напросто решили заиметь у себя этакий живой курьез, которым можно похвастать при случае перед коллегами. «А у нас в университете привратник шестипалый!» – «А у нас русская мадемуазель медицине учится!»…

Летом 1865 года Надежда познакомилась со студентом-медиком, швейцарцем Фридрихом Эрисманом. Они подружились, ходили за эдельвейсами в горы, катались на лодке по прекрасным швейцарским озерам – и дело кончилось законным браком. Когда Сусловой пришло время возвращаться в Россию, муж последовал за ней – и (уже как Федор Федорович) стал основоположником отечественной науки о гигиене.

Что бы там ни думали о курьезах швейцарские профессора, Надежда Суслова окончила Цюрихский университет с отличными результатами, получив право держать экзамены на защиту докторской диссертации. Еще до этого она по приглашению Сеченова работала в его лаборатории в Граце и провела серию экспериментов на лягушках, подтвердивших теорию Сеченова: всеми рефлексами организма руководит мозг.

2 декабря 1869 года Надежда Прокофьевна блестяще защитила в Цюрихском университете диссертацию «Доклад о физиологии лимфы», выполненную под руководством Сеченова. И первой из русских женщин получила диплом доктора медицины, хирургии и гинекологии (интересно, вспомнил ли тогда профессор Бромер свои шуточки-прибауточки?).

В России, когда Суслова туда вернулась, вновь начались чуточку комические бюрократические казусы. С одной стороны, по российским законам женщина не могла получить звание доктора медицины – исключительно оттого, что не имела права на высшее образование. С другой – существовало столь же незыблемое бюрократическое правило: «Лица, удостоенные в заграничных университетах звания доктора медицины, должны держать специальные экзамены, чтобы получить право на медицинскую практику в России». Именно что «лица», без указания пола. А Суслова, хоть и женщина, была именно что «лицом, удостоенным…».

Этот то ли казус, то ли просто разночтение в законах, недостаточно проработанных (никто из составлявших их и подумать не мог, что среди дипломированных врачей окажется вдруг женщина), решил дело, и медицинская комиссия под председательством профессора С. П. Боткина дала Сусловой право на врачебную практику в России. Она занялась гинекологией – сначала в Петербурге, потом в Нижнем Новгороде – и практику имела большую.

Понемногу рухнули барьеры, преграждавшие женщинам путь в медицину, в 1872 году в Петербурге открылись первые в России Женские врачебные курсы, а в 1897 году там же – Петербургский женский медицинский институт. Лед тронулся…

Скончалась Надежда Прокофьевна в мае 1918 года на 75-м году жизни. Серьезных открытий в медицине за ней не числится, что правда, то правда, но она всю свою долгую жизнь лечила людей.

И, главное, была первой русской женщиной – дипломированным врачом, доктором медицины, получившим это звание в «просвещенной Европе», где женщины в медицину не допускались вообще. Неужели этого мало?

…Имя Веры Гедройц сегодня и специалисты помнят плохо. Меж тем в свое время она была неплохим, даже талантливым хирургом, в медицине о ней иные говорили как о продолжателе дела Склифосовского. И, кроме того, она писала весьма неплохие стихи.

Вера Игнатьевна Гедройц родилась в 1875 году в Киеве, в княжеской семье (род настоящий, старый). Начальное образование получила в родовом поместье. Гимназию оканчивала уже в Санкт-Петербурге, где, как очень и очень многие, вляпалась в подпольную деятельность, став членом какого-то революционного кружка. Такое уж тогда среди образованной молодежи царило поветрие: прямо-таки неприлично было не читать нелегальные брошюрки, не витийствовать о грядущей революции, свержении монархии и прочих чертовски увлекательных вещах. Были, конечно, организации серьезные, совсем немного времени спустя устроившие немало кровавых забав с револьверами и бомбами, но хватало и таких, где все ограничивалось р-революционной болтовней. Вот и юная княжна не удержалась и со всем нерастраченным пылом стала участвовать в работе одного из кружков.

Довольно быстро жандармы его засекли и взяли всех, в том числе Веру. Правда, все для нее кончилось высылкой в отчий дом под надзор полиции. Точных сведений нет, но есть сильные подозрения, что девчонка просто-напросто не успела натворить ничего серьезного, а кружок был очередной чистейшей воды говорильней. Есть версия, что от более крупных неприятностей ее избавило княжеское происхождение, но версия эта сомнительна: в серьезных случаях власти не церемонились, достаточно вспомнить, как загремел в Сибирь не просто князь, но вдобавок чистокровный Рюрикович – Кропоткин…

Юношеская энергия, судя по всему, била ключом. Правда, теперь она была использована, если можно так выразиться, в мирных целях – Вера отправилась в Швейцарию изучать медицину. Столь резкий поворот к другим жизненным целям был явлением ничуть не уникальным, наоборот – очень многие, по молодости и пылкости характера «потусовавшись» во всевозможных подпольных кружках и запрещенных партиях, потом навсегда отходили от этих забав, получали образование, становились самыми что ни на есть благонамеренными членами общества. Яркий пример – Лев Тихомиров, видный народоволец, скрывавшийся в эмиграции от висевшего на нем в России весьма тяжелого приговора. Он написал прошение императору, где отрекался от революционных идей, был прощен, вернулся в Россию и написал несколько книг уже с крайне монархических, антиреволюционных позиций (переменив убеждения вполне искренне). С Сергеем Зубатовым получилось еще интереснее: ярый народоволец в юности, он не просто поступил на службу в особый отдел Департамента полиции (как раз и руководивший в империи органами политического сыска) – дослужился до полковника, был начальником Московского охранного отделения.

В поездке Веры Гедройц за границу было кое-что от приключенческого романа – она просто-напросто сбежала из родительского дома и в Швейцарию приехала по подложному паспорту, несомненно, раздобытому через старых приятелей по р-революционным тусовкам.

Швейцария встретила ее ничуть не ласково, вовсе даже наоборот. В силу старой доброй швейцарской (точнее, общеевропейской) традиции перед девушкой, возжелавшей учиться медицине, тут же стали громоздить бюрократические рогатки. Возможно, швейцарские медицинские бонзы полагали, что хватит с них и одного курьеза – Надежды Сусловой…

Помог счастливый случай. Вера познакомилась с Александром Александровичем Герценом, сыном того самого Герцена. Герцен-младший на своего отца не походил ничуть – если папа совершенно бездарно угробил свою жизнь, до последнего вздоха издавая р-революционные журнальчики (и попутно собачась с Карлом Марксом, с которым они друг друга ненавидели), то его сын был человеком совершенно другого плана: собственно, уже не русский, а швейцарский гражданин русского происхождения, выдающийся физиолог, чье слово в швейцарском медицинском мире весило немало. По его протекции Вера Гедройц и стала студенткой Лозаннского университета, училась в клинике знаменитого хирурга профессора Цезаря Ру, каковую и окончила в 1898 году, блестяще сдав экзамены на звание доктора медицины. Поработав некоторое время в той же клинике, в 1900 году вернулась в Россию.

(Во всей этой истории присутствует так и не проясненный мной, прямо-таки детективный аспект: если в Швейцарию Вера уехала по подложному паспорту на чужое имя, как ей удалось потом «легализоваться» и стать доктором медицины уже под своим собственным именем? Возможно, и здесь помог Герцен…)

Мало-мальски серьезной медицинской карьеры ей сделать не удалось – никак не удавалось поступить на хорошее место. Мне приходилось знакомиться с версией, по которой виной всему – козни зловещего охранного отделения, неустанно преследовавшего Веру Игнатьевну за ее революционное прошлое (которого и было-то всего ничего). Верится в это плохо. Известно, что особый отдел Департамента полиции вел прямо противоположную политику – именно что с одобрением относился к людям, «переболевшим» революционными идеями и занявшимися каким-то полезным делом. Дело явно в другом: в косности и тихом саботаже мужчин, как чиновников от медицины, так и врачей, державшихся той самой общеевропейской традиции, согласно которой женщинам в медицине следовало быть не более чем сестрами милосердия. Они-то, без сомнения, и ставили втихомолку палки в колеса. В то время врачей «женского полу» было не более 3–4% от общего числа российских медиков, и особого хода им не давали…

Какое-то время Вера Гедройц работала домашним врачом и время от времени публиковала статьи на медицинскую тему. Карьера отнюдь не блестящая – точнее, полное отсутствие карьеры…

Помогла, как ни странно, война. Русско-японская. Вера Гедройц поступила добровольцем-хирургом в один из санитарных поездов Красного Креста. Поездов таких было немало, и «спонсировало» их не столько государство, сколько русские богатеи: должен уточнить, далеко не из патриотических побуждений. Внося крупные суммы на филантропию (в том числе и организуя за свой счет санитарные поезда), можно было получить мундир со шпагой Благотворительного общества императрицы Марии Федоровны, а то и медаль на шею, что резко повышало социальный статус какого-нибудь купца-миллионщика…

«Центр управления» этими поездами находился в Петербурге, и патронировала его сама императрица Александра Федоровна. Она не только заботилась о том, чтобы поезда были укомплектованы лучшими хирургами, но и предоставила комнаты Зимнего дворца для изготовления бинтов. Среди рапортов о работе врачей на Русско-японской войне сохранился и такой: «Среди тех врачей, кто пошел на фронт, была и княжна Гедройц, ставшая главным хирургом санитарного поезда. Она со своим поездом всегда была на переднем крае, оперируя в специально сконструированном вагоне, а противник вел обстрел поезда». Как видим, это никакой не благополучный тыл, а тот самый «горький дым передовой»…

Позже Гедройц составила обширный (более 60 страниц) отчет – там были и рекомендации о том, как уменьшить серьезные потери среди солдат, и исследование других проблем медицинской службы: охрана и методика передвижения санитарных поездов, наиболее оптимальная постановка помощи раненым. Известный врач, профессор В. И. Разумовский, писал потом: «…В. И. Гедройц, первая женщина-хирург, выступавшая на съезде с таким серьезным и интересным докладом, сопровождавшимся демонстрацией материалов…»

Вот это было уже признание! Не в последней степени благодаря этому докладу княжну Гедройц в 1909 году пригласили работать врачом в Царскосельском дворцовом госпитале, обслуживавшем исключительно «августейшую фамилию». Кое-кто из обжившихся там врачей встретил это назначение в штыки, последовали всевозможные интриги, но вмешалась сама императрица.

Инспектор придворной части написал: «Министр Императорского двора, согласно преподанным Ея Величеством Государынею Императрицею Александрой Федоровной Указаниям, приказал назначить Княжну Гедройц Старшим Ординатором при Царскосельском госпитале Дворцового ведомства». Тут уж интриганам пришлось притихнуть…

В 1912 году Вера Гедройц получила российский диплом доктора медицины, а двумя годами позже опубликовала книгу «Беседы о хирургии для сестер и врачей». И стала обучать императрицу и ее старших дочерей навыкам, необходимым сестре милосердия.

Анна Вырубова, фрейлина и подруга императрицы, вспоминала: «Чтобы лучше руководить деятельностью лазаретов, императрица решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени с двумя старшими Великими княжнами и со мной. Преподавательницей Государыня выбрала княжну Гедройц, женщину-хирурга, заведующую дворцовым госпиталем. Два часа в день занимались с ней и для практики поступали рядовыми хирургическими сестрами в лазарет при Дворцовом госпитале, тотчас приступили к работе – перевязкам, часто тяжело раненных. Стоя с хирургом, Государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные руки и ноги, перевязывала гангренозные раны, не гнушаясь ничем и стойко вынося запах и ужасные картины военного госпиталя во время войны».

По многочисленным свидетельствам, характер у доктора Гедройц был жестким. Высокая, грузная, она обычно одевалась по-мужски: женской была только юбка, а все остальное мужское: шляпа, пиджак, галстук. Стрижка тоже была на мужской манер. Голос – чуть ли не бас. Заядлая курильщица, прекрасно играла в бильярд и неплохо стреляла из револьвера.

Дело тут не в экстравагантности. Коли уж мы договорились, что из песни слов не выкинешь, нужно признать: Вера Гедройц была лесбиянкой. «Для порядка» она в свое время вышла замуж за старого знакомого, капитана Белозерова, но почему-то потом всегда скрывала этот брак, насколько удавалось. Что было – то было. Прекрасно известны ее стихи:

Не надо – нет – не разжимай объятий,

не выпускай меня – не надо слов.

Твой поцелуй так жгуче ароматен,

и, как шатер, беззвезден наш альков.

Еще – опять – века изжить в мгновенье,

дай умереть – сама умри со мной.

Ночь молчаливая льет слезы исступленья,

росою звонкою на землю сводит зной.

Вот распахнулись звездные палаты,

в лобзанье слившись жизнию одной,

не надо – нет – не разжимай объятий,

дай умереть! Сама умри со мной!

Ну, что тут скажешь. Мы люди взрослые, и личная жизнь Веры Гедройц, в конце концов, ее личное дело. Среди поэтесс того времени, так называемого Серебряного века, подобные привычки были в большом ходу…

А Вера Гедройц была еще и поэтессой, и автором двух прозаических книг. После Русско-японской издала сборник рассказов «Китайские рассказы». С поэзией шло неровно – первые опыты стихосложения, как вспоминают современники, были откровенно неудачными. И признания в поэтической среде она поначалу не получила. Сам Николай Гумилев в 1910 году в журнале «Аполлон» назвал Гедройц «не поэтом». Потом, правда, дела пошли лучше. Позже Гедройц все-таки приняли в «Цех поэтов» – тогдашнее весьма влиятельное поэтическое объединение. Судачили, что помогло этому то, что Вера Игнатьевна обещала оплатить половину немалой суммы, необходимой для создания журнала «Гиперборей», в котором стали периодически появляться ее стихи.

Однако все не так просто. И не исчерпывает сути. Достаточно прочитать стихотворение Веры Гедройц «Госпиталь».

Квадрат холодный и печальный

среди раскинутых аллей,

куда восток и север дальний

слал с поля битв куски людей.

Где крики, стоны и проклятья

наркоз спокойный прекращал

и непонятные заклятья

сестер улыбкой освещал,

мельканье фонарей неясных,

борьба любви и духов тьмы,

где трех сестер, сестер прекрасных,

всегда привыкли видеть мы.

Молчат таинственные своды,

внутри, как прежде, стон и кровь,

но выжгли огненные годы —

любовь.

Воля ваша, но это все никак не графомания. Это поэзия. Стихи Веры Гедройц появлялись и в других изданиях: «Новый журнал для всех», «Новости теософии», «Северные записки», «Заветы».

В 1913 году под издательской маркой «Цеха поэтов» она издала свою книгу стихов, названную «Век». Один экземпляр этой книги – подаренный великой княжне Татьяне Николаевне, со штампом библиотеки Александровского дворца, – хранится в Нью-йоркской публичной библиотеке. В 1914 году был напечатан цикл поэм Гедройц, стилизованный под народный фольклор.

Стоит упомянуть и еще один интересный случай, когда свой жесткий характер Вера Игнатьевна проявила не где-нибудь, а в столкновении с самим Распутиным. В 1915 году неподалеку от Царского Села случилась железнодорожная катастрофа, при крушении поезда любимица императрицы Анна Вырубова получила тяжелую травму позвоночника (сделавшую ее на всю жизнь калекой) и без сознания была привезена в лазарет. Прибывшая туда вскоре Гедройц узрела, с точки зрения профессионала, сплошное безобразие: у постели Вырубовой стоит совершенно посторонний человек без халата, в грязных сапогах, машет крестом и что-то бормочет над пострадавшей…

Вообще-то Вера Гедройц, к тому времени шесть лет находившаяся при дворе, превосходно должна была знать в лицо Григория Распутина. Но тут уж, надо полагать, взбунтовались ее врачебные навыки… Дочь одного из врачей Вырубовой потом рассказывала: «Мадемуазель Гедройц, с ее большим весом напоминавшая мужчину, была внушительной и решительной женщиной. Видя, что Распутин не собирается выйти из палаты, княжна Вера взяла его за плечи и вытолкнула в коридор, хлопнув дверью перед его носом».

Скажу откровенно, в данном конфликте я отнюдь не на стороне Веры Гедройц, пусть и обладательницы многочисленных дипломов… Безусловно, Распутин обладал какими-то так и оставшимися нам непонятными целительными способностями. Не только впоследствии снимал боли той же Вырубовой, но и успешно лечил цесаревича Алексея, как известно, страдавшего гемофилией, то есть несвертываемостью крови. Болезнь страшная: при любой царапине или ушибе начинается неостановимое кровотечение (или внутреннее кровоизлияние), которое методами «официальной медицины» остановить невозможно. Распутин останавливал. Как ему это удавалось, непонятно до сих пор, но даже его тогдашние ярые недоброжелатели признавали: в случае с гемофилией невозможны любые «фокусы», Распутин и в самом деле неведомым образом делал то, чего врачи делать не могли. Так что тогда, в палате, произошло классическое столкновение «официальной» медицины с неким загадочным народным целительством, берущим начало в глубине неизвестных столетий…

Свержение монархии в феврале 1917 года Вера Игнатьевна (должно быть, из-за былых революционных взглядов) встретила спокойно, но, по свидетельствам современников, все же чисто по-человечески сронила слезинку. Ничего удивительного: убеждения убеждениями, но императрица и ее дочери были ей именно по-человечески близки…

Вскоре она опять ушла на фронт, на этот раз – австро-венгерский. Снова – санитарный поезд. Сначала ее поставили всего-навсего младшим врачом перевязочного отряда, но уже через месяц Вера Гедройц становится старшим врачом, а там и корпусным хирургом 6-й Сибирской стрелковой дивизии (по тогдашним меркам – должность подполковничья). 6 января 1918 года была ранена и эвакуирована в киевский госпиталь. Тут ее деятельная натура вновь дала о себе знать: в 1919 году, уже после взятия Киева Красной армией, Гедройц организовала клинику челюстно-лицевой хирургии. Судя по всему, новая власть не имела к Вере Игнатьевне никаких претензий – в 1921 году ее назначили приват-доцентом кафедры Киевского медицинского института, а в 1929-м – избрали профессором медицины, и она стала заведовать кафедрой.

А вот в следующем, 1930 году Веру Игнатьевну Гедройц уволили без пенсии… Она явно «попала под кампанию»: именно в том году состоялась очередная большая чистка как армии, так и всевозможных гражданских учреждений от «бывших». Ну, а уж Вера Игнатьевна, не только княжна, но и врач придворного лазарета, в этом плане представляла собой крайне удобную мишень. Умерла она от рака в 1932 году в возрасте всего 56 лет.

Что можно сказать в заключение? Вера Игнатьевна Гедройц не совершила в медицине каких-то выдающихся открытий, не оставила столь уж выдающихся работ. Она просто-напросто честно и добросовестно много лет проработала хирургом – и не худшим. Она была первой в России женщиной, ставшей военно-полевым хирургом, а позже – первой в России (точнее, уже в СССР) женщиной – профессором хирургии. А потому безусловно заслуживает упоминания.

Глава двадцать вторая

Национальный герой Индии

«Биография этого еврея, столь ненавистного индусам, которые его чуть не убили, в самом деле замечательна. В России это самый неизвестный человек, в Англии же его давно прозвали великим филантропом» (А. П. Чехов).

Чехов сказал это в конце XIX столетия, но и сегодня «великий филантроп», доктор Владимир Аронович Хавкин, в России практически забыт. Разве что в маленьком городке Бердянске на берегу Азовского моря, где Хавкин родился, есть посвященный ему маленький музейчик при городской санэпидемстанции – на том и ограничилась дань памяти россиянину, который подарил человечеству надежные методы защиты от чумы и холеры. В Индии же, где он спас многие тысячи жизней, рискуя своей, его именем назван институт в Бомбее.

Но тогда почему «столь ненавистного индусам»? Что ж, давайте по порядку…

Доктор Хавкин родился 15 марта 1860 года в семье учителя казенной еврейской школы Арона Хавкина. Судя по христианскому имени, он довольно рано принял крещение. Закончив в Бердянске гимназию, в 1879 году поступил на первый курс естественного отделения физико-математических наук известного во всей Российской империи Одесского Новороссийского университета. Среди его профессоров – Сеченов, Ковалевский, Мечников, Умов – сплошь тогдашние звезды российской науки.

Вот только первое время, как случалось тогда со многими, молодой студент гораздо больше думал не о чистой науке… В его университете, как и повсюду тогда, бурлили самые что ни на есть революционные настроения (что интересно, практически не имевшие распространения в тогдашних чисто технических вузах вроде Института инженеров путей сообщения). Зато тогдашние гуманитарии, что называется, оттягивались на всю катушку: сходки и демонстрации, драки с полицией и прочая революционная веселуха…

Очень быстро Владимир Хавкин оказался в рядах знаменитой организации «Народная воля», где не столько витийствовал, как некоторые, а занимался вполне конкретными делами: расклеивал листовки, собирал деньги на нужды организации, был одним из тех, кто установил слежку за военным прокурором Одессы генералом Стрельниковым, которого народовольцы решили убить. И убили 13 марта 1882 года. Случилось так, что именно это убийство охладило революционный пыл Хавкина, растаявший без остатка. Он порвал с «Народной волей», ушел с головой в науку, дни напролет проводя в лаборатории Ильи Ильича Мечникова, стал одним из его лучших учеников. Именно там он и заинтересовался тем, чему посвятит всю оставшуюся жизнь, – борьбой с инфекционными болезнями. Тогда, в конце XIX века, ученые всего мира усердно искали средства борьбы с чумой и холерой, оспой и сибирской язвой.

Тут в жизнь Хавкина снова вмешалась политика – на сей раз без малейшего желания с его стороны. Как уже говорилось, после убийства Александра II власти стали наводить порядок в высших учебных заведениях, ставших сущими рассадниками революционной заразы. (Причем гораздо менее жесткими методами, чем подобное происходило бы в Европе.) Многие из принятых мер были, что скрывать, полезными, но очень уж многие были тогда «либерально настроены» и оттого воспринимали происходящее как «притеснения» (не подозревая о том, что эти самые «либеральные настроения» – пройдет не так уж много времени – отольются России кровавыми слезами)…

Несколько профессоров, в том числе и Мечников, «в знак протеста против притеснения студенческой молодежи» подали в отставку. Власть без всяких резких движений отставку спокойно приняла. Студенты, возмущенные очередным «актом произвола», написали довольно бунтарское по духу письмо ректору. Нескольких «подписантов», в том числе и Хавкина, из университета исключили. Мечников уехал работать в Париж, к Луи Пастеру, а вскоре по его приглашению туда же прибыл и Хавкин. Однако с занятиями чисто научной работой как-то не сложилось. Винить французов в какой-то особенной косности вряд ли имеет смысл – к тому времени Хавкин опубликовал во французских научных журналах две небольшие работы о простейших обитателях моря, а этого было, честно говоря, маловато…

Хавкина все же приняли в пастеровский институт, но не сотрудником лаборатории, а младшим библиотекарем. Правда, руководство института ничего не имело против, чтобы молодой библиотекарь работал в лаборатории Мечникова в свободное время, так сказать, «внештатником». Подозреваю, практичные французы рассудили, как рачительные хозяева: денег все равно платить не надо – а вдруг из этого молодого человека, которого отлично рекомендует сам Мечников, да и выйдет какой толк?

Хавкин, используя всякую свободную минутку для работы в мечниковской лаборатории, с 1889 года искал средства защиты человеческого организма от инфекций. Это было интересное время – время бурного развития микробиологии, время, когда в печати впервые замелькало слово «микроб», время, когда Роберт Кох открыл холерный вибрион, а Пастер сделал первые прививки против сибирской язвы и бешенства.

А тем временем надвигалась беда… из Индии и с Ближнего Востока распространялась эпидемия холеры, достигшая Европы. Она уже погубила сотни тысяч людей в Персии и России, начала собирать страшную жатву в портах Германии и Англии, добралась до предместий Парижа…

Но у Хавкина уже была готова противохолерная вакцина! Весной 1892 года он провел ее испытания на себе самом и еще трех добровольцах, сделав вывод, что через шесть дней после второй прививки люди становятся нечувствительны к холере. После доклада в Биологическом обществе Хавкин стал знаменитостью. «Русскому доктору – браво!» – писали парижские газеты. Уже на следующий день после триумфального выступления Хавкин попросил у Пастера согласия на передачу своего метода в Россию, где свирепствовала холера. Пастер не просто согласился, дав отличную рекомендацию Хавкину и его вакцине и безвозмездно предлагая властям действенное средство для борьбы с эпидемией.

Российские чиновники… отказались. Когда эпидемия холеры достигла Парижа, Хавкин предложил французскому правительству начать вакцинацию населения, но и здесь получил отказ: власти предпочли сделать вид, что ничего страшного не происходит и беда как-нибудь сама собой рассосется. Трудно понять логику власть имущих, от применения вакцины отказались и другие европейские правительства. Причина была, скорее всего, в косности тогдашнего медицинского мира, с большим трудом принимавшего новшества…

Отчаявшись найти применение своему методу «на континенте», Хавкин с помощью друзей уехал в Лондон. Вот там его признали по достоинству – и британское правительство предложило ему поехать в Индию, где врачи боролись с очередной эпидемией холеры.

В Индии Хавкин провел почти двадцать лет, сталкиваясь уже не с сопротивлением чиновников или врачей, а с отсталостью местного населения, панически боявшегося непонятных им уколов (как, впрочем, не раз случалось и в Европе, и в России). Позже в своих воспоминаниях Хавкин писал:

«Приехав в Индию, мы сразу приступили к работе. Мне в помощники определили четырех индийских врачей, и они отправились в поселок возле Калькутты, где эпидемия холеры была в полном разгаре. Однако крестьяне и слышать не хотели ни о каких прививках, были настроены по отношению к чужакам очень воинственно. Нам угрожали, нас камнями забрасывали, работать не давали…»

Когда обстановка стала настолько угрожающей, что сопровождающие хотели увезти Хавкина, он посреди разъяренной толпы снял пиджак, сорочку и ввел себе вакцину в правый бок. На собравшихся это произвело большое впечатление. Более половины жителей поселка согласились на вакцинацию, и ни один из них впоследствии не заболел холерой.

Только за первый год работы в Индии Хавкин своими руками вакцинировал 25 000 человек. Препятствий хватало: жара и тропические ливни, голод, жажда, скверные дороги, отсталость крестьян, которых всякий раз приходилось убеждать в пользе и необходимости прививок… Несколько раз на жизнь врача всерьез покушались религиозные фанатики, но каждый раз обходилось.

В 1896 году, в октябре, Хавкин, окрыленный успехом, приступил к созданию противочумной вакцины. Через три месяца она была получена. Завершив работу, Хавкин для надежности ввел себе тройную дозу препарата, чтобы убедиться в его полной безопасности. Там же, в Бомбее, Хавкин организовал противочумную лабораторию, где производство вакцины было поставлено на широкую ногу.

Тут понемногу зашевелилась и Европа. В 1897 году к Хавкину в Бомбей приехала группа русских врачей. Хавкин радушно встретил земляков, рассказал им о своем методе и показал один из госпиталей, где вакцину успешно применяли. Однако русские медики отнеслись ко всему скептически. Правда, через год в России мнение о методе Хавкина изменили: когда вспыхнула очередная эпидемия чумы. Хавкин приехал в Россию, и в Петербурге в 1898 году под его руководством была создана первая лаборатория, где стали изготовлять вакцину, или, как ее тогда называли, «лимфу Хавкина», спасшую десятки тысяч жизней. К началу XX века число вакцинированных по методу Хавкина достигло 4 миллионов человек, а всего к 1930 году, как подсчитала бесстрастная статистика, были спасены жизни 30 миллионов человек. Привитые болели в семь раз меньше и умирали в десять раз реже. Хавкин назначен главным бактериологом индийского правительства и директором Бомбейской противочумной лаборатории, которая в 1925 году была преобразована в институт, официально названный Институтом Хавкина.

Позже, в связи с 60-летием создания лаборатории, первый президент уже независимой Индии Раджендра Прасад в торжественной речи сказал: «Мы премного обязаны доктору Хавкину. Он помог Индии избавиться от основных эпидемий – чумы и холеры».

Вакцина Хавкина против чумы и сегодня производится в институте его имени. Индийские ученые до сих пор пользуются технологиями Хавкина. В Индии есть стипендии для студентов-медиков имени В. А. Хавкина, в его честь выпущена почтовая марка, на домах, где он жил в Калькутте и Бомбее, установлены мемориальные доски, Владимир Хавкин был избран почетным членом ряда научных обществ и академий стран Европы и Азии. В 1897 году королева Виктория наградила его одним из высших орденов империи.

Блестящая научная карьера Хавкина завершилась тем, что с 1915 года британские войска, сражавшиеся на фронтах Первой мировой, впервые получили прививку тройной вакцины (против брюшного тифа и двух видов паратифа). Владимир Хавкин жил скромно, даже аскетично. Откладывая свое довольно высокое жалованье, скопил состояние и тратил деньги, анонимно помогая благотворительным обществам и просто нуждающимся людям. 15 лет он прожил в Париже, а в 1920 году перебрался в Швейцарию. Там, незадолго до смерти доктора, его навестил из любопытства советский журналист. Среди вопросов был и такой:

– Почему вы не уехали из Индии? Ну, когда вас так нехорошо встретили и чуть не убили?

Хавкин задумался:

– Да понимаете, меня убивали не менее пяти раз: и в воде топили, и закапывали живым, но мне каждый раз кто-то помогал – наверное, Он. – Хавкин показал рукой на небо. – Хотя вы, наверное, в Бога и не верите?

– Бога нет, – машинально ответил журналист.

– Конечно, конечно… Как это у Есенина:

Стыдно мне, что я в Бога верил,

Горько мне, что не верю теперь… —

нараспев продекламировал Хавкин и продолжал: – А почему не уехал? А вот сам не знаю. Работа? Да, безусловно. Работа, приносящая результат… а кроме того, странные ощущения возникали у меня во время этих покушений. Мне чудилась чья-то рука, прикрывающая, выталкивающая меня из воды, ну и так далее. Сначала камнями закидали, и, что любопытно, в меня попало только несколько камней – пара, не более, – а остальные так, скользом. Тогда я собрался уехать в первый раз, но пересилил себя, подумав, что так только трусы делают…

Серьезного, толкового интервью, увы, не получилось: Хавкин был не очень-то говорлив, а журналист – не из особых профессионалов. Не смог ни раскрепоститься сам, ни помочь собеседнику. Интервью прошло незамеченным – и на родине Хавкина его имя еще долго оставалось в загадочной тени…

Умер Хавкин в 1930 году и похоронен в Лозанне.

Глава двадцать третья

Манящий зов пера

Речь пойдет не о том пере, которым врач выписывает рецепты, заполняет историю болезни или пишет научные работы, – о пере писательском. По-моему, просто невозможно обойтись без рассказа о том вкладе, который русские врачи внесли еще и в литературу, иногда до самого конца совмещая ее с медициной, иногда полностью уходя от прежнего занятия и оставаясь в литературе навсегда.

Так уж случилось, что литература – такое уж у нее обыкновение – сплошь и рядом увлекает за собой тех, кто сначала и не думал о чисто литературной карьере. Но – поманила, завлекла и никогда более не отпускала…

В самом деле, кого бы мы получили, оставайся Лев Толстой и далее на военной службе? Учитывая его происхождение и родственные связи – не исключено, что, быть может, даже и генерала. Но трудно сказать, прославившегося бы военными талантами или попросту выслужившего чин. И уж тем более вряд ли дослужился бы до генерала пехотный офицер далеко не самого престижного полка Александр Куприн, происхождения не особенно и знатного, должных связей не имевший. Взявшись за перо, они, тем не менее, стали генералами – от литературы. Классиками русской словесности.

А какова была бы судьба не самого выдающегося, мягко скажем, английского врача Артура Конан Дойля, ставшего классиком детективного жанра, не возьмись он за другое перо? Сам он, правда, от такого титула всегда отказывался, Шерлока Холмса крупно недолюбливал, а в большие писатели рассчитывал выйти благодаря своим историческим романам – откровенно говоря, нудноватым и почти ныне забытым, – а впоследствии еще чересчур многого ждал от своих работ по спиритизму, сегодня вызывающих лишь ироническую усмешку. Но вот Шерлок Холмс… Впрочем, вы сами прекрасно знаете, как с ним обстоят дела.

Начнем с рассказа о Владимире Дале – согласно хронологии XIX столетия. Будущий писатель и лексикограф (как тогда именовались собиратели народного фольклора) родился в 1801 году в местечке Луганский завод (ныне Луганск). Впоследствии для своих литературных работ Даль возьмет псевдоним от имени своей «малой родины» – Казак Луганский.

Казаком он вообще-то не был. Отец Даля, датчанин Иоганн Христиан фон Даль (1764–1821), принял российское подданство в 1799 году и с тех пор именовался Иваном Матвеевичем. Он был богословом и медиком, знал немецкий, английский, русский, французский, идиш, иврит, латынь и древнегреческий. Известность его как выдающегося лингвиста достигла Екатерины II, и она пригласила его в Петербург на должность придворного библиотекаря.

(Есть версия, что Даль – не датчанин, а потомок русских старообрядцев. Не знаю, насколько она аргументирована, но известно, что после церковного раскола и жестоких преследований старообрядцев они в немалом количестве бежали не только в соседнюю Польшу, но и в другие европейские страны.)

Придворным библиотекарем Даль-старший побыл недолго: вскоре он уехал в Иену, прошел там курс врачебного факультета и вернулся в Россию с дипломом доктора медицины. Российская медицинская лицензия гласит: «Иван, Матвеев сын, Даль 1792 года марта 8 числа удостоен при экзамене в Российской империи медицинскую практику управлять». Причиной всему – суровый и властный тесть Даля Христофор Фрайтаг, буквально вынудивший зятя бросить «эту глупую филологию» и получить медицинское образование, потому что считал профессию врача одной из немногих «доходных и практических» профессий.

Получив в 1814 году потомственное дворянство, Иван Матвеевич, к тому времени старший лекарь Черноморского флота, тем самым получил и право на обучение своих детей в Петербургском морском кадетском корпусе за казенный счет. В возрасте тринадцати с половиной лет вместе с братом Карлом, младше его на год (раненько тогда начинали военное обучение), Владимир поступил в корпус, где учился с 1814 по 1819 год и был выпущен мичманом на Черноморский флот, двенадцатым по успехам из восьмидесяти шести гардемаринов.

Вот только морская служба категорически не задалась. Сам Даль тут был ни при чем. Вернее, очень даже при чем, но это не имело никакого отношения к морской службе…

Разыгрались события, право слово, достойные бойкого пера Александра Дюма…

Я уже писал о том, как в Крымскую войну Н. И. Пирогов ожесточенно боролся с засевшими повсюду казнокрадами. Но, по сравнению с «делами давно минувших лет», они были, так сказать, «остатками прежней роскоши». Расцвет казнокрадства и коррупции в Крыму пришелся на 1820–1830 годы, когда форменным царьком там был адмирал Грейг, натуральнейший «крестный отец» тамошних казнокрадов и махинаторов, обсевших буквально все места, где можно было украсть хоть рубль. Правда, крали не рублями – миллионами…

Грейг, пользуясь известным выражением, сосредоточил в своих руках необъятную власть. Главный командир Черноморского флота и военных портов, генерал-губернатор Николаева и Севастополя. По должности ему был подчинен и весь торговый флот Черного и Азовского морей, а также гражданские порты, торговые склады и таможни Крыма. Одновременно Грейг был и… председателем Николаевского ссудного банка (в те времена этакое вот совмещение должностей допускалось практически открытое).

Легко представить, какие возможности открывала подобная власть, сосредоточенная в руках одного человека, окруженного целой тучей сомнительных дельцов. Да к тому же сложилось так, что еще со времен Потемкина Черноморский флот, в отличие от Балтийского, сохранял гораздо большую независимость от Московского министерства в хозяйственно-финансовых делах (самостоятельности гораздо больше, а контроля гораздо меньше).

Вот и развернулись… «Бюджетных» денег через казну Черноморского флота ежегодно проходило от 8 до 12 миллионов рублей золотом. Вовсе не обязательно было их примитивно воровать – достаточно было изящно проделывать всевозможные комбинации с подрядами и поставками. Схемы нам прекрасно знакомы по нашему времени: завышенные цены, когда разница делится между участниками, «распилы», «отпилы», «откаты» и прочие предосудительные забавы с казенными суммами, которые, забавы эти, никак нельзя считать изобретением нашего времени. Я не особенно и преувеличу, сказав, что нынешние стародавним махинаторам типа Грейга и его теплой компании и в подметки не годятся…

Все поставки флоту корабельного леса (и другие хозяйственные дела) прочно держала в руках сожительница Грейга с интересной фамилией Сталинская (ударение на «и») – разумеется, при помощи немалого числа «допущенных к столу» дельцов. Вдобавок именно через порты Азовского и Черного морей шел основной грузооборот российской внешней торговли (вывозили главным образом пшеницу), что давало возможность людям понимающим сколачивать немалые состояния на всевозможных комбинациях. Ну, а если вспомнить, что все банковское дело было сосредоточено в руках Грейга… масштабы темных сделок и размеры неправедно нажитых капиталов в воображение умещаются плохо. (Естественно, Грейг и его компания имели возможность много лет резвиться самым беззастенчивым образом только потому, что их «крышевало» в столице немало высокопоставленных сановников – ну, мы же не дети, ни на минутку не допустим, что сановники это делали по доброте душевной.)

А вдобавок тут же, на суше, дислоцировалась 2-я Южная армия, где воровали столь же увлеченно, правда, в гораздо меньших масштабах. Ну, тут уж были чисто технические причины: флотская мафия контролировала огромный бюджет флота, дорогостоящие подряды на строительство кораблей и ремонт крепостей, да вдобавок зерноторговлю. Армейцам приходилось пробавляться махинациями с продовольствием и другими видами снабжения армии. А также строительством дорог для возможного передвижения воинских частей – золотое дно для человека понимающего, в чем мы можем убедиться и сегодня. Естественно, обе «семьи» действовали в самом трогательном единении. Время от времени в Петербурге громыхали все же громы и молнии, но в отставку «по состоянию здоровья» вылетали лишь отдельные пешки, что общего положения дел не меняло.

Сухопутную мафию прекрасно осведомленные о многих «вольностях» тогдашние спецслужбисты все же сумели изрядно приструнить и произвести нешуточную кадровую перетряску, воспользовавшись в качестве предлога восстанием декабристов, в котором оказались замешаны многие высокопоставленные военные Южной армии, от всем известных Пестеля и генерала Волконского до гораздо менее известного широкой общественности генерал-интенданта армии Юшневского. Флот, правда, не тронули, а там и армейцы потихонечку восстановили прежние позиции…

Вот в это осиное гнездо и занесло Владимира Даля. По молодости лет и житейской неопытности мичман плохо представлял, с кем связывается, а потому однажды сочинил язвительное стихотворение, где досталось и Сталинской, и самому Грейгу, которого Даль вдобавок ко всему назвал «глупым рогоносцем». Стихотворение переписал себе кто-то из знакомых Даля, тот дал списать еще кому-то… В общем, уже через несколько дней вирши распространились по всему Севастополю. И дошли до Грейга, форменным образом осатаневшего.

Буквально сразу же по его приказу Даля арестовали, и он почти год провел на гауптвахте – а потом суд (как легко догадаться, «карманный» суд Грейга) разжаловал мичмана в матросы на полгода «за сочинение пасквилей».

Грейгу этого показалось мало, и он стал добиваться, чтобы Даля разжаловали из мичманов навсегда и поставили служить матросом (как тогда было принято – до седых волос)…

Тут, на счастье Даля, вмешался Петербург. В Петербурге знали массу интересного о делишках Грейга и его камарильи, еще за несколько лет до этой истории Александр I (тоже, как говорится, полностью бывший в теме) пытался адмирала снять. Однако «крыша» отстояла, явно испугавшись, что под угрозой окажется их доля.

(Забегая вперед: свалить Грейга удалось только Николаю I, да и то не сразу, а только в 1833 году, когда император, что называется, вошел в силу и Третье отделение окрепло…)

Наверняка оттого, что черноморские художества были в Петербурге прекрасно известны (Даль к тому же подал прошение императору, рассчитывая на его заступничество), Морской аудиторский комитет (нечто среднее меж тогдашней военной прокуратурой и Счетной палатой) приговор Грейга не утвердил. Далю вернули звание мичмана и от греха подальше перевели служить на Балтийский флот. Однако его достали и там: у Грейга и на Балтике было немало влиятельных дружков-приятелей, и они быстренько стали делать все, чтобы осложнить мичману жизнь до предела. Сообразив, что его и здесь не оставят в покое, Даль подал в отставку с надежной формулировкой – «по болезни». Впоследствии именно эта формулировка послужит основанием для иных лихих «исследователей» (как ни странно, но апологеты Грейга среди них встречаются до сих пор) выдумать сказочку, якобы Даль ушел с флота оттого, что плохо переносил качку и страдал морской болезнью. Как же его в таком случае не «комиссовали» раньше – отправили в отставку только через десять лет морской службы?

Оказавшись «на гражданке», Даль некоторое время выбирал дальнейший жизненный путь. И, скорее всего, по примеру отца решил стать медиком. Отправился в Дерптский университет, как многие герои нашего повествования. 20 января 1826 года он поступил на медицинский факультет, но только два года спустя был зачислен «на казенный кошт», а до того приходилось несладко: жил в чердачной каморке, зарабатывал на жизнь уроками русского языка. Учился усердно, особенно латыни. За работу по одной из тем, объявленных философским факультетом, получил серебряную медаль.

В том же 1828 году учебу пришлось прервать – началась очередная русско-турецкая война, в Задунайской области появились вспышки чумы, и действующей армии понадобились медики в немалом количестве. Даль досрочно «с честью выдержал экзамен на доктора не только медицины, но и хирургии». Темой его диссертации было «Об успешном методе трепанации черепа и о скрытом изъязвлении почек».

Уже тогда, в действующей армии, Даль начал собирать материалы для будущего фундаментального труда «Толковый словарь живого великорусского языка», причем успел сделать столько записей, что они составили целый «походный архив» – изрядно нагруженного верблюда. Этого верблюда однажды то ли увели турки, то ли он сам отбился от обоза, но казаки его быстро разыскали и вернули Далю.

В 1831 году Даль, участвуя в подавлении польского мятежа, ненароком для себя получил с одной стороны выговор, с другой – поощрение. Войскам генерала Ридигера предстояло переправиться через Вислу, но не было ни моста, ни инженеров. Тогда Даль, взяв под команду саперов, навел мост, защищал его при переправе, а потом сжег, чтобы отрезать путь мятежникам. Его прямое начальство не придумало ничего лучшего, кроме как вынести врачу выговор «за неисполнение своих прямых обязанностей», а вот император Николай, узнав о происшедшем, тут же наградил Даля орденом.

Потом Даль поступил ординатором в петербургский Военно-сухопутный госпиталь, но литература притягивала по-прежнему, и он познакомился с Пушкиным, Жуковским, Крыловым, Гоголем, Языковым, Одоевским (именно Далю умирающий Пушкин подарит потом свой знаменитый перстень-талисман). В дальнейшем был и на гражданской службе. В 1859 году, выйдя в отставку и поселившись в Москве, посвятил все свое время главному делу своей жизни – «Толковому словарю». Одним из первых он занялся изучением русских говоров-диалектов.

Сам Даль формулировал поставленные перед собой задачи так: «Живой народный язык, сберегший в жизненной свежести дух, который придает языку стройность, силу, ясность, целость и красоту, должен послужить источником и сокровищницей для развития образованной русской речи». «Общие определения слов и самих предметов и понятий – дело почти неисполнимое и притом бесполезное. Оно тем мудренее, чем предмет проще, обиходнее. Передача и объяснение одного слова другим, а тем паче десятком других, конечно, вразумительнее всякого определения, а примеры еще более поясняют дело».

Выдающийся русский писатель Котляревский писал о словаре: «…и русская наука, словесность, все общество будут иметь памятник, достойный величия народа, будут вполне обладать произведением, которое составит предмет нашей гордости».

Уже в 1861 году за первые выпуски «Словаря» Даль получил Константиновскую медаль Императорского географического общества, в 1868 году избран почетным членом Российской академии наук, а по выходе в свет всего словаря награжден Ломоносовской премией академии.

И вновь, хотя речь на сей раз идет не о медицине, не дает покоя вопрос: КОГДА ОН ВСЕ ЭТО УСПЕЛ? «Толковый словарь живого великорусского языка», «Пословицы русского народа» (свыше 30 тысяч пословиц!). Собранные Далем четыре тысячи русских сказок. Учебники ботаники и зоологии для военно-учебных заведений. Изрядное количество статей по русскому языку, этнографии, естественным наукам, медицине. А ведь он еще и служил – то военным хирургом, то по гражданской части – и хорошо служил, исправно…

Великий был человек.

…Об Антоне Павловиче Чехове написано столько, причем серьезнейших работ, что, приступая к рассказу о нем, я, признаться, ощутил даже легкую оторопь: что же мне, скромному, еще-то добавить? Но, поскольку без Чехова наша книга никак обойтись не может, пришлось решиться…

В жизни Чехова медицина и литература были неразрывно переплетены, пожалуй, с самого начала. В 1879 году, окончив Таганрогскую гимназию, он приезжает в Москву и поступает на медицинский факультет Московского университета. А уже в следующем году в журнале «Стрекоза» выходит его первое произведение – знаменитый рассказ «Письмо к ученому соседу». С тех самых пор и до окончания врачебной практики главную часть доходов (а Чехов содержал еще родных) будут составлять не студенческая стипендия и не скромное жалованье врача, а гонорары от издателей (медицинскую практику Чехов оставит относительно быстро, в 1897 году, по совету врачей – туберкулез, бич России…).

Не буду состязаться с учеными литературоведами. Упомяну лишь об одном обстоятельстве: об этом как-то забыли, но именно Чехов стал одним из отцов-основателей российского детектива. Именно все практически черты детектива носит его вышедшая в 1884 году повесть «Драма на охоте» (даже многие из тех, кто ее не читал, могут вспомнить отличную экранизацию: фильм «Мой ласковый и нежный зверь»).

Для тех, кто повесть не читал, – кратко. Отставной судебный следователь Камышев, желая чуть подзаработать, приносит в редакцию литературного журнала свою повесть «Драма на охоте», причем сразу предупреждает: основана она на реальных событиях, невольным свидетелем которых (и даже сыграть в них свою роль) Камышеву как-то пришлось быть.

Камышев гостит у своего доброго приятеля, графа, этакого уездного светского льва, еще сохранившего кое-какие «остатки прежней роскоши» (хотя топор уже вовсю стучит по стволам пресловутых «вишневых садов»). Они встречают в лесу юную красотку. Девушка – дочь здешнего лесничего, бедного, запойного, полусумасшедшего. Жизнь такая ее, умную и расчетливую, не может не тяготить, а потому она вскоре из голого расчета выходит замуж за графского управляющего: человек, конечно, пожилой, но занимает неплохую должность, вдобавок дворянин, даже именьице есть, пусть и заложенное. Одним словом, история стара как мир.

А вот дальше начинаются едва ли не шекспировские страсти. Оленьке, юной новобрачной, случившегося откровенно мало – честолюбивая девочка хочется подняться еще выше… И она без особых моральных терзаний становится любовницей графа (с расчетом на большее), а там и Камышева – пожалуй что «для души». Какое-то время так и существует чуть сюрреалистический этот любовный четырехугольник: законный муж (от которого она, впрочем, переселилась к графу), не на шутку влюбившийся Камышев и граф, который что-то отнюдь не спешит предлагать руку и сердце, наоборот, начинает откровенно тяготиться надоевшей игрушкой. И юная красавица, уже понимающая, что попала в нешуточный житейский переплет.

Во время очередной охоты, устроенной уездным «высшим светом», ее находят раненной в бок ножом, и она вскоре умирает, так и не успев назвать имя убийцы. Расследование ведет Камышев, как ему и полагается по должности судебного следователя. Виновника он находит быстро – муж-рогоносец, люто ревновавший к графу. Убийца отправляется на каторгу, но умирает еще на этапе. Такая вот печальная история.

А финал… Когда через пару месяцев Камышев приходит к редактору узнать о судьбе своей повести, тот (предшественник многочисленных сыщиков-любителей последующих времен) очень логично, обстоятельно и убедительно объясняет Камышеву, что тот тогда ошибся и отправил на каторгу невиновного (ну, отправлял, разумеется, суд, но главную роль сыграли выводы Камышева). Аргументы настолько убедительны и неопровержимы, что Камышев даже не пытается дискутировать. Вопрошает лишь:

– Кто же тогда убил?

На что ему редактор спокойно отвечает:

– Да вы и убили…

И столь же логично, убедительно, обстоятельно, в хорошем стиле Шерлока Холмса (первая повесть о котором появится лишь через три года) объясняет, почему он уверен, что убил именно Камышев. И тот сознается. Правда, оба понимают, что признание ничем настоящему убийце не грозит: нет ни улик, ни прямых доказательств, прошло восемь лет, многие свидетели мертвы…

Такая вот история. Классический, чистейшей воды детектив. Кстати, только лет тридцать спустя, если не больше, на этот сюжетный ход наткнется Агата Кристи и использует его в одном из своих лучших романов: тот, кто рассказывал об убийстве, на последней странице и оказывается убийцей. Безусловно, к этому открытию леди Агата пришла самостоятельно (нет сведений, чтобы она когда-нибудь читала Чехова) – но первым был все-таки Антон Павлович…

Антон Павлович… Бог ты мой, сколько же он успел за свои сорок четыре года! В 1890 году совершил свою знаменитую поездку на Сахалин, где провел серьезные медико-социологические исследования (и написал великолепную книгу «Остров Сахалин»). В 1892 году объехал Нижегородскую и Воронежскую губернии по делам помощи голодающим. В том же году организовал врачебный участок по борьбе с холерой, а в следующем, во время очередного визита холеры, – контрольно-наблюдательный медицинский пункт в своем имении Мелихово. Был гласным Серпуховского земского собрания (по современным меркам – депутат местного самоуправления), присяжным заседателем московского окружного суда, попечителем Талежского сельского училища. За свой счет (и с помощью собранных пожертвований) построил три сельские школы. Участвовал в первой всеобщей переписи населения, за что получил бронзовую медаль, введенную специально за труды по переписи. А вскоре награжден орденом Святого Станислава 3-й степени «за труды по народному просвещению». Избран почетным академиком Императорской академии наук, но через два года сложил с себя это звание, узнав, что в результате закулисных интриг (направлявшихся лично императором) признали недействительными выборы в академию Горького.

Умер до обидного рано, в сорок четыре. Грусть берет, когда представляешь, сколько он еще мог сделать…

Ну, а чтобы не заканчивать на печальной ноте, приведу составленные самим Чеховым шуточные правила для начинающих литераторов (вдруг кому-то да пригодится?):

Всякого только что родившегося младенца следует старательно омыть и, давши ему отдохнуть от первых впечатлений, сильно высечь со словами: «Не пиши! Не пиши! Не будь писателем!»

Если же, несмотря на такую экзекуцию, оный младенец станет проявлять писательские наклонности, то следует попробовать ласку. Если же и ласка не поможет, то махните на младенца рукой и пишите «пропало». Писательский зуд неизлечим.

А далее – еще 18 правил.

1. Следует помнить, что авторство по случаю лучше постоянного писательства. Кондуктору, пишущему стихи, живется лучше, чем стихотворцу, не служащему в кондукторах.

2. Следует также зарубить себе на носу, что неудача на писательском поприще в тысячу раз лучше удачи. Первая наказуется только разочарованием да обидною откровенностью почтового ящика, вторая же влечет за собою томительное хождение за гонораром…

3. Писанье как «искусство для искусства» выгоднее, чем творчество за презренный металл. Пишущие домов не покупают, в купе первого класса не ездят, в рулетку не играют и стерляжьей ухи не едят. Пища их – мед и акриды (кузнечики. – А. Б.) приготовления Саврасенкова, жилище – меблированные комнаты, способ передвижения – пешее хождение.

4. Слава есть яркая заплата на ветхом рубище певца, литературная же известность мыслима только в тех странах, где за уразумением слова «литератор» не лезут в «Словарь 30 000 иностранных слов».

5. Пытаться писать могут все без различия званий, вероисповеданий, возрастов, полов, образовательных цензов и семейных положений. Не запрещается писать даже безумным, любителям сценического искусства и лишенным всех прав. Желательно, впрочем, чтобы карабкающиеся на Парнас были по возможности люди зрелые, знающие, что слова «ехать» и «хлеб» пишутся через «ять».

6. Желательно, чтобы они по возможности были не юнкера и не гимназисты.

7. Предполагается, что пишущий, кроме обыкновенных умственных способностей, должен иметь за собой опыт. Самый высший гонорар получают люди, прошедшие огонь, воду и медные трубы, самый же низший – натуры нетронутые и неиспорченные. К первым относятся: женившиеся в третий раз, неудавшиеся самоубийцы, проигравшиеся в пух и прах, дравшиеся на дуэли, бежавшие от долгов и проч. Ко вторым: не имеющие долгов, женихи, непьющие, институтки и прочие.

8. Стать писателем очень нетрудно. Нет того урода, который не нашел бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя. А посему не робей… Клади перед собой бумагу, бери в руки перо и, раздражив пленную мысль, строчи. Строчи о чем хочешь: о черносливе, погоде, говоровском квасе, Великом океане, часовой стрелке, прошлогоднем снеге… Настрочивши, бери в руки рукопись и, чувствуя в жилах священный трепет, иди в редакцию. Снявши в передней калоши и справившись: «Тут ли г. редактор?», входи в святилище и, полный надежд, отдавай свое творение… После этого неделю лежи дома на диване, плюй в потолок и услаждай себя мечтами, через неделю же иди в редакцию и получай свою рукопись обратно. За сим следует обивание порогов в других редакциях… Когда все редакции уже обойдены и нигде рукопись не принята, печатай свое произведение отдельным изданием. Читатели найдутся.

9. Стать же писателем, которого печатают и читают, очень трудно. Для этого: будь безусловно грамотен и имей талант величиною хотя бы с чечевичное зерно. За отсутствием больших талантов дороги и маленькие.

10. Будь порядочен. Не выдавай краденое за свое, не печатай одного и того же в двух изданиях за раз, не выдавай себя за Курочкина и Курочкина за себя, иностранное не называй оригинальным и т. д. Вообще помни десять заповедей.

11. В печатном мире существуют приличия. Здесь так же, как и в жизни, не рекомендуется наступать на любимые мозоли, сморкаться в чужой платок, запускать пятерню в чужую тарелку…

12. Если хочешь писать, то поступай так. Избери сначала тему. Тут дана тебе полная свобода. Можешь употребить произвол и даже самоуправство, но, дабы не открыть во второй раз Америки и не изобрести вторично пороха, избегай тем, которые давным-давно уже заезжены.

13. Избрав тему, бери в руки незаржавленное перо и разборчивым, не каракулистым почерком пиши желаемое на одной стороне листа, оставив нетронутой другую. Последнее желательно не столько ради увеличения доходов бумажных фабрикантов, сколько ввиду иных, высших соображений.

14. Давая волю фантазии, приудержи руку. Не давай ей гнаться за количеством строк. Чем короче и реже ты пишешь, тем больше и чаще тебя печатают. Краткость вообще не портит дела. Растянутая резинка стирает карандаш нисколько не хуже нерастянутой.

15. Написавши, подписывайся. Если не гонишься за известностью и боишься, чтобы тебя не побили, употреби псевдоним. Но памятуй, что, какое бы забрало ни скрывало тебя от публики, твое имя и твой адрес должны быть известны редакции. Это необходимо на случай, ежели редактор захочет тебя с Новым годом поздравить.

16. Гонорар получай тотчас же по напечатании. Авансов избегай. Аванс – это заедание будущего.

17. Получивши гонорар, делай с ним что хочешь: купи себе пароход, осуши болото, снимись в фотографии, закажи Финляндскому колокол, увеличь женин турнюр в три раза… одним словом, что хочешь. Редакция, давая гонорар, дает и полную свободу действий. Впрочем, ежели сотрудник пожелает доставить редакции счет, из которого будет видно, как и куда истратил он свой гонорар, то редакция ничего не будет иметь против.

18. В заключение прочти еще раз первые строки этих «Правил».

(Между прочим, если прочитать внимательно, здесь рассыпано немало ничуть не шутливых – умных мыслей… – А. Б.)

А теперь поговорим о враче, до конца дней совмещавшем литературу и медицину…

«Врач обязан хранить вверенную ему больным тайну, но к этому одно существенное ограничение: если сохранение тайны грозит вредом обществу или окружающим больного, то врач не только может, но и должен нарушить тайну. Однако в каждом таком случае он должен уметь дать и перед больным, и перед собственною своею совестью точный и исчерпывающий ответ, на каком основании он нарушил вверенную ему больным тайну» (В. В. Вересаев).

Вообще-то «Вересаев» – это псевдоним, избранный в 1892 году для чисто литературной деятельности. Викентий Викентьевич родился в Туле 3 января 1867 года. Его отец, В. И. Смидович, сын польского помещика, сосланного за участие в мятеже 1830–1831 годов, был известным в городе врачом, основателем Тульской городской больницы и санитарной комиссии, гласным городской Думы. Мать открыла у себя в доме первый в Туле детский сад. В мае 1834 года Викентий окончил с серебряной медалью Тульскую классическую гимназию. В доме царила, если можно так выразиться, «медицинская» атмосфера, но будущий Вересаев, ощутив в себе тягу к литературе (мне как профессиональному литератору это неопределимое словами, полумистическое чувство весьма даже знакомо), поступил не на медицинский, а на историко-филологический факультет Петербургского университета. Однако, успешно его окончив, получив звание кандидата, Викентий в 1888 году все же поступает на медицинский факультет все того же Дерптского университета, который прошли едва ли не все герои нашей книги.

В своих «Воспоминаниях» Вересаев дает четкие объяснения этому поступку: подобный выбор объяснялся не только «влечением к наукам точным и знаниям реальным», но еще и все тем же желанием стать писателем. По мнению Вересаева, писатель должен хорошо знать человека как в здоровом состоянии, так и во время болезни (вообще-то утверждение достаточно спорное – если ему следовать, всякий писатель обязан получить медицинское образование, что, согласитесь, нереально…).

Учился Вересаев отлично. Еще в студенческий период опубликовал две небольшие работы, вызвавшие интерес медиков: «К упрощению способа количественного определения мочевой кислоты по Гайкрафту» и «О влиянии воды Вильдунген на обмен веществ».

По окончании университета, убедившись, что даже хорошая по тем временам теоретическая подготовка не позволяет заниматься самостоятельной врачебной деятельностью, что необходим еще и практический опыт, Вересаев отправляется в Петербург и находит место сверхштатного ординатора в барачной больнице для острозаразных больных С. П. Боткина. Не самая завидная участь – сверхштатный ординатор работал очень много, а получал очень мало. Однако именно под руководством Боткина можно было приобрести нешуточный практический опыт.

Еще студентом, во время холерной эпидемии 1892 года Вересаев выехал в Юзовку, где два месяца заведовал холерным бараком. Во время Русско-японской войны его мобилизовали в качестве младшего ординатора одного из полевых госпиталей. С войны Вересаев вынес не только богатый практический опыт – вскоре он написал «Рассказы о японской войне», получившие в то время большую популярность.

Врач, общественный деятель (близкий к марксизму) и литератор, Вересаев в своих произведениях затрагивал многие актуальные проблемы медицины и общества. Его «Записки врача», опубликованные в 1901 году, как считают и сегодня иные врачи, и по сей день не утратили не только общественного, но и, несмотря на прогресс науки, медицинского значения.

Работая над «Записками», Вересаев следовал примеру глубоко уважаемого им Н. И. Пирогова, правилом которого было ничего не скрывать от своих учеников, откровенно рассказывать не только о своей врачебной деятельности и ее результатах, но и о своих ошибках. Своеобразие книги Вересаева в том, что это – не записки старого, опытного врача, на склоне жизни подводящего итог своим наблюдениям и размышлениям, нашедшего ответы на многие сложные вопросы медицины. Вересаев говорил: «Я – обыкновенный средний врач со средним умом и средним знанием; я сам путаюсь в противоречиях, я решительно не в силах разрешить многие из тех тяжелых, настоятельно требующих решения вопросов, которые возникают передо мною на каждом шагу».

Работая над книгой, Вересаев штудировал медицинскую литературу и периодику, протоколы научных медицинских обществ и врачебных съездов, письма врачей, статистические отчеты. В результате была создана впечатляющая и объективная картина состояния не только тогдашней медицины, но и общества в целом. Немало места отведено личным впечатлениям студента-медика, с третьего курса столкнувшегося уже не с теорией, а с больными. Весь мир ему кажется одной сплошной больницей: «Предметом нашего изучения стал живой, страдающий человек. На эти страдания было тяжело смотреть, но вначале еще тяжелее было то, что именно эти-то страдания и нужно было изучать. Потоки крови при хирургических операциях, стоны рожениц, судороги столбнячного больного – все это вначале сильно действовало на нервы и мешало изучению; ко всему этому нужно было привыкнуть».

Один из главных вопросов, волновавших Вересаева (и прекрасно ему знакомый по собственному опыту), – беспомощность врача на первых порах самостоятельной практики (что, кстати, блестяще описывает в одном из своих «медицинских» рассказов и Конан Дойль). Вересаев пришел к выводу: происходит это оттого, что студент изучает слишком много теоретических предметов (пусть и необходимых будущему врачу), но вот практики у него во время обучения крайне мало. И развил свою мысль: студентам нужно предоставить более широкие возможности для практических занятий в больницах и операционных. Только тогда исчезнет серьезнейшая проблема «первой операции» (опять-таки описанная и Конан Дойлем), когда молодой врач впервые после университета самостоятельно оказывает хирургическую помощь, чувствуя при этом страх, бессилие, растерянность, нешуточные душевные колебания.

Немало места в книге уделено врачебным ошибкам. Вересаев о хирургии: «Хирургия есть искусство, и, как таковое, она более всего требует творчества и менее всего мирится с шаблоном. Где шаблон – там ошибок нет, где творчество – там каждую минуту возможна ошибка. Долгим путем таких ошибок и промахов и вырабатывается мастер – а путь этот лежит опять-таки через „горы трупов“».

(Вот насчет «шаблона» я бы с Вересаевым крепенько поспорил, опираясь на собственный опыт чуть ли не тринадцатилетней давности, когда работал на подстанции «Скорой помощи». Не врачом, конечно, оператором ЭВМ: забивал в память компьютера содержание «карточек вызова». После каждого выезда «Скорой помощи» заполняется такая карточка: данные пациента, характер болезни или травмы, что сделано. Так вот, над одной из таких карточек хохотала вся подстанция. Двенадцатилетний мальчик сломал руку. Приехавшая бригада врачей, действуя именно что по шаблону, руку загипсовала – но не больную, а здоровую…)

Вернемся к Вересаеву. Он приводит немало примеров, когда неопытность или неосторожность врача приводили к трагическим последствиям. В своем исследовании «Медицина в литературе и искусстве» Б. А. Боравский считает крайне важным показ в литературе врачебных ошибок: рассказ Вересаева о том, как после втирания мази в область воспаленной железы развилось заражение, закончившееся смертью больного, удержал многих врачей от повторения подобных действий. «Да, ошибки возможны в любой специальности, – рассуждает Вересаев. – Но нигде они так не ощутимы, как в медицине, где имеешь дело с человеком, и потому надо делать все, что в силах врача и медицины, чтобы ошибок было как можно меньше». И в то же время немало страниц посвящает защите врачей, ставших жертвами тяжких обвинений исключительно оттого, что больной попросту оказался неизлечим.

И с возмущением приводит многочисленные примеры, когда врачи форменным образом ставили опыты на больных, называя это «возмутительной гнусностью». Вересаев призывал коллег к гуманному и честному отношению к больному: «Надо быть с ним всегда честным, хотя и не всегда ему можно сказать правду; всегда следует думать о том, чтобы поднять его дух, вселить больному веру в исцеление, завоевать его доверие к себе, изобретать, фантазировать, создавать хорошее, бодрое настроение».

Размышления Вересаева о медицине будущего оптимистичны (на мой взгляд, даже чуточку чересчур. – А. Б.): «В будущем каждый сможет исполнять все предписания гигиены и каждый заболевший получит полную возможность пользоваться всеми достижениями науки». Увы, до подобной идиллии еще очень и очень далеко…

Зато прямо-таки пророческими оказались другие размышления Вересаева: по его мнению, в будущем процесс развития человека будет истекать крайне односторонне: будет развиваться интеллект, физически же человек будет регрессировать, теряя «положительные качества, унаследованные от природы». Чтобы такого не случилось, Вересаев считал необходимым, чтобы развивался не только мозг, но и мысли человека, чтобы у него были «изощренные органы чувств, ловкое и закаленное тело, дающее возможность действительно жить с природой одной жизнью». Он так и пишет: с развитием культуры регрессирует сам человек, прошедший долгий и трудный путь развития; чем больше будет преуспевать медицина, тем больше будет идти это ухудшение.

(Вот здесь он оказался кругом прав. Дело даже не в упадке физкультуры. Наше время – и прогресс медицины – породило новую, неизвестную Вересаеву опасность. Пусть это и звучит чуточку жестоко, но в прошлые столетия природа сама вела естественный отбор: нежизнеспособные младенцы попросту не выживали, что приносило генофонду человечества только пользу. Нынче медицина достигла такого уровня, что спасает детей, которые еще лет сто назад ни за что не выжили бы, а они сплошь и рядом оказываются носителями дефектных генов и серьезных наследственных болезней, часто передавая то и другое потомству…)

Очень доказательно Вересаев показывает: массовые заболевания, преждевременная дряхлость, высокая смертность – прямой результат тяжелого изнурительного труда, безысходной нужды и бескультурья широких народных масс. И приводит примеры из собственной практики: к нему приходят прачка с экземой рук, ломовой извозчик с грыжей, прядильщик с чахоткой (возникавшей оттого, что воздух на фабриках был насыщен микроскопическими частицами пряжи. – А. Б.).Чем может помочь врач? Разве что прописать порошки и мази, дающие лишь кратковременное улучшение. Нельзя же посоветовать прачке не держать руки в воде, извозчику – не поднимать тяжестей, прядильщику – избегать загрязненных помещений. Пациенты на такой совет непременно ответят: а жить тогда на что?

Где же выход? Вересаев отвечает на этот вопрос: если врач не «чиновник врачебного дела», а настоящий врач, он должен прежде всего бороться за устранение тех условий, что делают его работу бессмысленной и бесплодной, должен быть общественным деятелем в самом широком смысле слова, бороться и искать пути, как провести свои рекомендации в жизнь.

«Не может существовать такой науки, которая бы научила залечивать раны с торчащими в них гвоздями; наука может только указывать на то, что человечество так не может жить, что необходимо прежде всего вырвать из язв гвозди».

Пожалуй, эти слова актуальны и сегодня.

Беспристрастно рассуждая, Вересаева никак нельзя назвать ни «выдающимся» врачом, ни «выдающимся» писателем, но он оставил заметный след и в медицине, и в литературе, что, между прочим, далеко не каждому удается…

…Не чужд был литературе и Богданов-Малиновский – тот самый оппонент Ленина, энтузиаст переливания крови. Еще до революции он написал два фантастических романа: «Инженер Мэнни» и «Красная звезда». Если можно так выразиться, «из марсианской жизни». Ослепительной красавицы, подобной Аэлите из одноименного романа А. Н. Толстого, там нет, но революция, как и у Толстого, вспыхивает. Руководят ею жесткие, малосентиментальные инженеры. Революция, между прочим, побеждает, сметая прежний режим, конечно же, тиранический и прогнивший. Вот только новое общество, которое строят победители, выглядит откровенно тоталитарным – неизвестно, как там обстояло у марсиан, если они когда-то все же обитали на Красной Планете, но вот в земной истории такое случалось частенько… Причем, что характерно, сам автор относится к своим героям и новому обществу, которое они строят, без малейшего осуждения: с Лениным Богданов цапался по второстепенным философским вопросам, а в главном был столь же твердокаменным марксистом, как и Ленин. Ну, а марксисты, к какому бы «толку» ни принадлежали, излишним гуманизмом никогда не страдали…

И наконец, бывший врач Михаил Афанасьевич Булгаков. Здесь я могу сказать только одно: превеликое счастье для литературы, что Булгаков однажды навсегда оставил медицину. Вот и все, ни убавить, ни прибавить…

Еще один нюанс… Порой случалось, что из медицины уходили не в литературу, а в науки, мало общего имеющие с медициной. И порой достигали там высот, каких, есть все основания подозревать, не достигли бы в медицине.

Самый яркий пример – судьба Карла Максимовича Бэра (1792–1876). Сначала он поступил на медицинский факультет Дерптского университета (ну никуда в нашей книге не деться от этого Дерпта, всплывает с завидной регулярностью). Вот только в 1810 году Дерпт еще не приобрел той известности и престижа, что в последующие десятилетия. Причина проста: университет был буквально только что открыт и не оборудован вовсе: не было ни единой лаборатории, анатомического театра, да и будущего блестящего преподавательского состава. В преподавателях вообще была жуткая нехватка, так что знаменитый ботаник Ледебур читал заодно и курс зоологии, и даже минералогии. И в том, и в другом он разбирался плохо, но университетское начальство, очевидно, решило: образованный человек должен все уметь…

Одним словом, никак не светоч науки. Отправляясь в Дерпт, Бэр писал: «Мне показалось, что отсюда исходит сияние света на всю окрестную страну». Вот только реальность оказалась, чего уж там, весьма непригляднее…

И все же Бэр с грехом пополам проучился два года, а там грянул 1812-й, Наполеон вторгся в Россию, и Бэра с его сокурсниками отправили работать в военные госпитали. Там Бэр мало чему научился, потому что служил исключительно в тифозных госпиталях. Как пишет один из его биографов, «он выучился очень искусно шагать между наваленными прямо на пол больными, выучился узнавать температуру больного на ощупь и наливать лекарства прямо „на глаз“, узнал, как ухаживать за больными, имея только воду, да и то сырую». Понятно, что столь специфический опыт был совершенно ни к чему врачу, практикующему в мирной обстановке, в отсутствие эпидемий.

Вернувшись после изгнания Наполеона в Дерпт, проучившись еще два года и получив диплом врача, Бэр столкнулся с той самой проблемой, о которой позже писали Вересаев и Конан Дойль: теоретической подготовки – хоть отбавляй, практического опыта – никакого. Ну как тут лечить людей?!

За практическим опытом Бэр отправился в Вену, где тогда гремели имена многих знаменитых врачей: Гильдебрандта, Руста, Беера. Однако вскоре понял, что и здесь нужного для себя не получит. Знаменитый хирург Руст делал действительно сложные операции, но студентов на них не допускал, отправляя к своим ученикам, которые занимались только операциями самыми примитивными. Бэр перешел на занятия к терапевту Гильдебрандту – но и там получил жестокое разочарование. Светило как раз было увлечено важным опытом: методикой так называемого «выжидательного лечения». Заключалась она в том, что знаменитый терапевт вообще не давал больным никаких лекарств и смотрел, что из этого получится. Чему тут можно было научиться?

В конце концов Бэр оказался в немецком городе Вюрцбурге, чтобы прослушать курс лекций по сравнительной анатомии у профессора Деллингера. Тот принял его доброжелательно, но огорошил известием, что в этом семестре лекций не читает. Однако тут же сделал российскому гостю предложение: изучать анатомию исключительно практическим образом. Попросту брать и анатомировать всевозможную мелкую живность, какая только попадется под руку.

Деллингер вообще-то был изрядным чудаком, но в этот раз он дал весьма дельный совет. Целую зиму Бэр под руководством Деллингера анатомировал животных – и неплохо в этом преуспел. И как-то вдруг понял, что с медициной покончено навсегда…

На кафедре физиологии в университете Кенигсберга он начал читать курс сравнительной анатомии беспозвоночных. А попутно в своей небольшой лаборатории стал изучать эмбрионы, то есть зародыши животных, от рыб и лягушек до коров. И так этим увлекся, что (без дураков!) оказался отцом-основателем совершенно новой науки – сравнительной эмбриологии. Такое уж интересное время стояло на дворе – в XIX веке совершенно новые науки возникали в превеликом множестве, как грибы после дождя.

Не буду углубляться в подробности, кратко расскажу основное. Бэр обнаружил – первым в мире, – что на самой ранней стадии развития зародыши, скажем, коровы и ящерицы, голубя и лягушки практически не отличаются друг от друга внешним видом. Лишь с дальнейшим ростом зародыша начинают появляться разительные отличия. Итогом стала работа «История развития животных», опубликованная в 1828 году. В ней Бэр установил некоторые правила, по которым зародыши развиваются, – и позже эти правила получили в науке название «законы Бэра».

Попутно он сделал еще одно открытие: обнаружил в организме млекопитающих яйцо. Разумеется, не имевшее ничего общего с птичьими яйцами – млекопитающие яиц не несут (за исключением разве что австралийского экзота утконоса). Какие функции это яйцо в организме млекопитающих выполняет, я, каюсь, так и не доискался, не стал углубляться в специальную литературу. Но, судя по тому, что Бэру за это открытие Петербургская академия наук присвоила звание члена-корреспондента, открытие было выдающееся – академики по пустякам столь почетными званиями не разбрасываются… А через несколько лет Бэр станет и «полным» академиком.

Слишком много места понадобилось бы, чтобы подробно рассказать обо всех работах Бэра в самых разных областях наук. Поэтому я лишь кратко пройдусь по ключевым моментам.

Вернувшись в Россию, Бэр занимался зоологией (в частности, изучал моржей), потом увлекся географией, побывал на Новой Земле, где собрал первую коллекцию тамошних бабочек, десять лет читал студентам лекции по физиологии в Военно-медицинской академии. Сделал еще немало открытий – в том числе в науке появился и второй «закон Бэра», касавшийся уже не эмбрионов, а течения рек. В XVIII веке еще академик Паллас, знаменитый исследователь географии и природы России, подметил, что у многих русских рек правый берег – высокий, обрывистый, а левый – низкий. Здесь явно просматривалась определенная закономерность, но Паллас, занятый другими делами (а сделал он для русской науки немало), заниматься ею не стал.

Зато занялся Бэр. И в конце концов нашел разгадку: в Северном полушарии Земли вращение планеты отклоняет течение рек к правому берегу. Правый берег всегда подмывает сильнее, и оттого он гораздо круче, мало того, русло реки потихоньку отходит вправо. Так и появился «второй закон Бэра».

Еще один занятный (но, по-моему, ничуть не курьезный) случай. В свое время Бэр, участвовавший в изучении рыболовства в России, оказался в Астрахани и увидел там, как из какой-то рыбы вытапливают жир. На его расспросы ему охотно ответили, что рыба эта называется «бешенка», используется исключительно для вытапливания жира и ни на что другое не годится. Сорная рыба, в общем, никчемная, если бы не жир.

Бэр, должно быть, любил хорошо покушать и сразу усмотрел нечто в этом плане интересное. Он распорядился зажарить ему одну «бросовую» рыбину – оказалось, очень вкусно. Убеждать в этом астраханских купцов и рыбопромышленников пришлось долго, поверили они не сразу. Но в конце концов попробовали сами и убедились: действительно вкусно! «Бешенку» стали вылавливать, но как-то так получилось, что ели в основном соленой. Так и появилась на русском столе знаменитая астраханская селедка (особенно хороша с зеленым лучком, разварной картошечкой и рюмкой ледяной водки). Миллионы людей, потреблявших (да и ныне потребляющих) эту вкусноту, даже и не подозревают, что «явлением ее миру» обязаны академику Бэру.

Умер он в Дерпте, 84-летним стариком. В последние годы стал полуслепым, работать с микроскопами, анатомическими препаратами, коллекциями насекомых и минералов, заниматься краниологией (наука о человеческих черепах, Бэр и в ней сделал интересные открытия) уже не мог. И занялся писательской деятельностью. Сам он писать тоже уже не мог, поэтому нанял писца, писавшего под его диктовку. Сначала появилась книга «Значение Петра Великого в изучении географии». Потом Бэр стал изучать путешествия Одиссея. Еще раньше, когда он был в Крыму, увидел удивительное сходство меж Балаклавской бухтой и бухтой Листригонов в «Одиссее». Теперь, изучая карты Крыма и Черного моря, он пришел к выводу, что Одиссей плавал именно по Черному морю: бухта Листригонов – это Балаклава, пролив Сциллы и Харибды – Босфор. И так далее. В общем, далеко не самая экстравагантная из многочисленных гипотез о плаваниях Одиссея, чьи маршруты усматривают в самых разных точках Европы. И версия Бэра о том, что сказочная библейская страна Офир расположена в Малакке, – тоже не самая экстравагантная из множества других.

Одним словом, и в этом случае медицина потеряла, есть все основания думать, очередного ничем не примечательного врача, а вот наука и отчасти литература многое приобрели…

Глава двадцать четвертая

Основоположник русской нейрохирургии

«Тот, кто работает, всегда молод. И иногда мне кажется, что, может быть, труд вырабатывает какие-нибудь особенные гормоны, повышающие жизненный импульс» (Н. Н. Бурденко).

3 июня 1876 года в селе Каменка Пензенской губернии в семье сельского священника родился мальчик Коля (как мы видим, далеко не впервые выдающиеся врачи России происходили из семей священников). Судя по воспоминаниям, мальчишка сызмальства рос своенравным, всегда имел свое мнение, которое отстаивал до конца. О своем образовании он начал заботиться самостоятельно, в самом раннем возрасте: просто-напросто, будучи пяти лет от роду, пришел в сельскую школу и заявил, что желает тут учиться. «Мал еще!» – заявил учитель и вежливо выпроводил за дверь. Плохо он представлял, с кем его свела судьба… Коля стал каждый день приходить в школу и стоять под дверью с немым вопросом на лице: когда же его наконец будут учить? И ведь победил, переупрямил! Вскоре учитель разрешил ему посещать школу «на общих основаниях».

Окончив школу, Николай, подобно многим «поповичам», поначалу хотел продолжать семейные традиции – в 1891 году поступил в Пензенскую духовную семинарию, а в 1897 году окончил ее с отличием. Видя одаренность семинариста, духовное начальство решило отправить его в Петербургскую духовную академию. Но Николай неожиданно для всех уехал за тридевять земель – в Сибирь, где никогда прежде не бывал, в Томск, и поступил на медицинский факультет только что открывшегося там университета. До сих пор нет внятных объяснений, отчего Бурденко столь кардинальным образом решил изменить свою жизнь и выбрать новую профессию. Одно можно сказать с уверенностью: поступление далось нелегко. Уж откуда и почему так повелось, неизвестно, но до революции в высших учебных заведениях семинаристов откровенно недолюбливали. Настолько, что в свое время даже поступило негласное указание (не властей, а вполне себе либеральных профессоров): «заваливать» семинаристов на экзаменах, насколько возможно. То ли нравы смягчились, то ли в Сибири к семинаристам относились более терпимо… Как бы там ни было, Николай поступил.

Еще студентом выезжал в деревни на борьбу с эпидемиями тифа, черной оспы, скарлатины. Вот только через два года был исключен из университета за активное участие в студенческих беспорядках. Есть сильные подозрения, что в его бунтарском настроении сыграло немалую роль семинарское прошлое. Взявшись исследовать тему, быстро приходил к выводу, что семинарии в начале XX века превратились прямо-таки в «школы юных бунтарей» – семинарское прошлое имели Сталин, Микоян, Петлюра, и не они одни…

Потом ему удастся восстановиться. Но потом Николая снова исключают – правда, на сей раз, быть может, и необоснованно. По одним сведениям, он все же участвовал в очередной «бузе», по другим – попал в «черный список» то ли по ошибке, то ли из-за интриг недругов (возможно, та самая застарелая неприязнь профессуры к семинаристам). Восстановиться удалось и во второй раз, но в университете Николаю стало очень уж неуютно. Пришлось уйти в никуда.

Тут грянула Русско-японская война, и Николай пошел добровольцем в санитарный отряд в должности «помощника врача». Работал отнюдь не в тылу – был случай, когда по его инициативе небольшая группа медиков отправилась подбирать раненых прямо на передовой. Бурденко был ранен пулей в руку, но категорически отказался перевязываться раньше, чем сам закончит перевязку раненого.

Когда кончилась война, он решил закончить образование. Куда, по-вашему, может поехать молодой человек, желающий стать хорошим врачом?

Правильно, в Дерпт! Точнее, уже в Юрьев, в 1893 году городу царским указом было возвращено старое историческое название (к сожалению, всего на двадцать лет. Потом захмелевшие от независимости эстонцы, отроду не имевшие своей государственности, переименовали его как-то по-своему).

В 1906 году Бурденко закончил Юрьевский университет, получил диплом «лекаря с отличием». Работал хирургом в Пензенской земской больнице. В 1909 году защитил диссертацию «К вопросу о последствиях перевязки Venaportae» – это та вена, что несет кровь из кишечника в печень. Выбор темы был следствием влияния идей и открытий великого русского физиолога Павлова. На «павловские» темы Бурденко написал еще пять работ, а за диссертацию получил звание доктора медицины. Год стажировался в клиниках Германии и Швейцарии. Стал приват-доцентом, а чуть позже – экстраординарным профессором кафедры хирургии Юрьевского университета.

Начинается Первая мировая. Бурденко вновь уходит на фронт добровольцем – он назначен помощником заведующего медицинской частью Красного Креста при армиях Северо-Западного фронта. Участвовал в наступлении в Восточной Пруссии, в Варшавско-Ивангородской операции. Организовывал перевязочно-эвакуационные пункты и полевые лазареты, за все время войны (которую прошел, как говорится, от звонка до звонка) сделал около двух тысяч хирургических операций. Не раз бывал под обстрелом. Под его руководством была успешно проведена эвакуация более 25 000 раненых.

Ради уменьшения смертности и снижения числа ампутаций Бурденко занимался сортировкой раненых, чтобы они попадали именно в те госпитали, где им окажут помощь «по профилю» ранения. Столкнувшись с высокой смертностью раненных в живот, происходившей от того, что их везли на дальние расстояния, Бурденко организовал специальные операционные пункты, расположенные насколько возможно близко к линии фронта. Впервые в военно-полевой хирургии он применил шов при ранении черепа.

Последователь Пирогова, Бурденко подчеркивал, что при спасении жизней тяжелораненых большую роль играет «административная сторона дела», то есть хорошо налаженная организация хирургической помощи на месте. Как его только на все хватало? Бурденко изучал организацию санитарной и противоэпидемической службы, военную гигиену, санитарно-химическую защиту, профилактику венерических заболеваний. В 1915 году он – хирург-консультант 2-й армии, в 1916-м – хирург-консультант госпиталей Риги. После Февральской революции назначен «исправляющим должность главного военно-санитарного инспектора», но, не сработавшись с чиновниками Главного военно-санитарного управления, вернулся в действующую армию. Летом 1917 года был контужен и, как теперь принято выражаться, комиссован. Вернулся в Юрьевский университет и стал там заведующим кафедры хирургии (которой ранее руководил Пирогов).

Вскоре Юрьев оккупировали немцы, решившие продолжать работу университета. Бурденко предложили остаться на кафедре хирургии, но он отказался и в июне 1918 года вместе с другими профессорами уехал в Воронеж (причем вывез и лабораторное оборудование).

В Воронеже он снова трудился как каторжный: создавал университет на базе эвакуированного Юрьевского, организовывал военные госпитали Красной армии, курсы для студентов и врачей по военно-полевой хирургии при Воронежском (теперь уже) университете, создал школу медсестер, где преподавал и сам, организовывал и гражданское здравоохранение, был консультантом Воронежского губернского здравотдела. В 1920 году по его инициативе в Воронеже было учреждено Медицинское общество имени Пирогова (председателем избрали Бурденко).

В этот период он занимался исследованиями профилактики и лечения шока, лечения ран и общих инфекций, переливанием крови, обезболиванием, а также хирургическим лечением туберкулеза.

Но главным его делом стала нейрохирургия – проще говоря, операции на черепе, получившие широкое распространение лишь в первые десятилетия XX века. Вообще-то первое руководство по нейрохирургии было выпущено еще в 1518 году в знаменитом Болонском университете, а лет через сто была сделана первая после Рождества Христова трепанация черепа французской королеве Марии Медичи, у которой случился перелом затылочной кости. Но потом на несколько столетий в этой области воцаряется глухая тишина. Есть скудные сведения о крайне редких операциях, но в систему они не сложились. Вполне возможно, дело было в элементарном психологическом барьере – жутковато было вторгаться со скальпелем в мозг. Тот же самый психологический барьер, именно он, долго удерживал хирургов от операций на сердце – подступать с острой сталью к живому, бьющемуся человеческому сердцу…

Так что первая операция на сердце была сделана только в 1893 году – хотя, по мнению некоторых исследователей, уровень тогдашней медицины позволял сделать это лет на двадцать раньше.

Переехав из Воронежа в Москву, Бурденко открыл в факультетской хирургической клинике Московского университета нейрохирургическое отделение. Шесть лет спустя факультет был преобразован в 1-й Московский медицинский институт имени Н. М. Сеченова. Кафедрой хирургии и хирургической клиникой при институте Бурденко руководил до конца жизни. Там он и разработал нейрохирургию – хирургию мозга и нервных стволов. Открыл возможность производить операции на твердой оболочке спинного мозга, пересаживать участки нервов, оперировать на самых глубоких и ответственных участках спинного и головного мозга. Хирурги из многих стран специально приезжали в Москву, чтобы учиться у Бурденко. В 1941 году, незадолго до войны, за выдающиеся работы по хирургии нервной системы он стал лауреатом Сталинской премии 1-й степени.

В первые дни Великой Отечественной Бурденко был назначен главным хирургом Красной армии. Кроме операций, он во главе бригады врачей лично испытывал во фронтовых госпиталях новые, тогда еще малоизученные, но оказавшиеся крайне эффективными лекарства – пенициллин, стрептоцид, сульфидин. Собрав огромный материал о ранениях, написал труд «Учение о боевой ране».

Еще в 1941 году при переправе через Неву он попал под бомбежку и получил контузию – уже не первую. Правда, на этот раз все обстояло гораздо тяжелее: Бурденко перенес два кровоизлияния в мозг, одно за другим, но богатырский организм все это превозмог, и Николай Нилович трудился не покладая рук. Когда в 1944 году была создана Академия медицинских наук СССР, ее президентом стал Бурденко.

К сожалению, ненадолго. Летом 1946 года у него произошло третье кровоизлияние в мозг. Это был конец, но, даже находясь при смерти, Николай Нилович успел завершить свою «лебединую песню» – доклад об огнестрельных ранениях. Он был зачитан делегатам 25-го Всесоюзного съезда хирургов. А через десять дней великого ученого и организатора не стало.

Звание генерала медицинской службы. Звание академика. Сталинская премия 1-й степени. Золотая Звезда Героя Социалистического Труда, три ордена Ленина, ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны 1-й степени. Но главное – более четырехсот научных трудов, многие из которых не потеряли актуальности и сегодня.

КОГДА ОН ВСЕ ЭТО УСПЕЛ?

Ради строгой исторической точности нельзя не сказать, что Николая Ниловича Бурденко все же нельзя назвать «первопроходцем» нейрохирургии. Еще в 1891 году знаменитый В. М. Бехтерев вместе с врачами Пуусепом, Поленовым и Бабчиным организовал первое в мире нейрохирургическое отделение. А в 1893 году профессор Казанского университета Л. А. Малиновский написал статью, в которой обосновывал необходимость выделения нейрохирургии в отдельную специальность. Однако ни эта статья, ни деятельность Бехтерева со сподвижниками особого влияния на большую хирургию не оказали. Только Бурденко впоследствии придал делу надлежащий размах, широту, завершенность, четко проработал многие основы нейрохирургии, по сути, создал ее едва ли не на пустом месте. А потому звания основоположника заслуживает безусловно.

Глава двадцать пятая

Боткины: отец и сын

Сергей Боткин, родившийся в 1832 году, стал одиннадцатым ребенком в семье богатого купца Петра Кононовича Боткина. Петр Кононович ничуть не походил на карикатурный персонаж, излюбленный дореволюционными фельетонистами, – купца-невежу, все свободное время посвящавшего исключительно кутежам. Боткин-старший был человеком начитанным, незаурядного ума, не зря частыми гостями в его доме бывали знаменитые писатели и актеры: Гоголь, Герцен, Тургенев, Лев Толстой, Белинский, Щепкин, Мочалов, сосед Боткиных – историк Грановский. Знаменитый поэт Афанасий Фет женился на одной из сестер Сергея. Непростая была семья – брат Сергея, Василий, впоследствии стал талантливым мыслителем и публицистом, часто выезжал в Европу, где, что любопытно, встречался с Карлом Марксом и пытался убедить его, что революция – это «кровавое море» (не убедил, конечно, но и Маркс не смог логически опровергнуть доводы Василия…). И еще один интересный факт. В семье Боткиных рос и воспитывался наравне с родными детьми сын одного из приказчиков Боткина Петр Лебедев, ставший впоследствии первым русским физиком мирового уровня. Он открыл давление света, за что ему была присуждена Нобелевская премия. Получить ее Лебедев должен был в 1913 году вместе с Эйнштейном, но в 1912 году умер…

Что любопытно, в детстве и будущего великого физика, и будущего великого врача в их семьях считали бездарными бездельниками и неучами (признаемся по секрету, что оба к тому же были изрядными хулиганами и драчунами).

Отец, повздыхав, определил Сережу «в дурачки» и то ли в шутку, то ли всерьез грозил, когда вырастет – сдать в солдаты. «Дурачком» Сережа считался потому, что и в 9 лет с трудом различал буквы. Однако потом выяснилось, что мальчик просто-напросто плохо видит и ему нужны очки, а новый домашний учитель разглядел у Сережи способности к математике, и отец, признав свою ошибку, определил сына в один из лучших пансионов Москвы. Сергей старательно готовился, мечтая поступить на математический факультет Московского университета… но тут вышел указ Николая I, запрещавший «лицам недворянского сословия» поступать на любые факультеты высших учебных заведений, кроме медицинского. В случае с Сергеем Боткиным этот указ пошел только на пользу: неизвестно, каким физиком или математиком он стал бы, но вот какого врача получила Россия, мы знаем точно.

В общем, пришлось поступать на медицинский. Воспоминаний преподавателей и соучеников Боткина сохранилось немало. Есть и такая интересная деталь: юноша был весьма своенравным и своевольным, а потому не раз оказывался в карцере (непременная принадлежность тогдашних университетов). И, что более важно, многие отмечают: постепенно у Сергея, попавшего на «мед», собственно говоря, по чистой случайности, начала просыпаться настоящая любовь к медицине. Более того, у него очень скоро обнаружились немалые способности к исследованию больного – конкретнее, к перкуссии и аускультации (за этими загадочными терминами кроется, если перейти на русский, выслушивание и выстукивание грудной клетки. В те времена – да и впоследствии – это были два надежнейших метода безошибочно диагностировать целый ряд заболеваний). По-настоящему хороший врач был просто обязан виртуозно обоими методами владеть. У Сергея и то и другое получалось настолько хорошо, что к его мнению прислушивались и преподаватели.

Началась Крымская война, потребовались врачи. Многих старшекурсников, в том числе и Сергея, «аттестовали» на полноправных врачей и направили в бахчисарайский лазарет великой княгини Елены Павловны. Боткин служил в отряде Пирогова и, несмотря на молодость, был отмечен мастером как талантливый хирург. А чуть позже Пирогов привлек Боткина к той самой «операции» против разнообразного ворья, о которой я уже рассказывал. Боткин дежурил на кухне, принимал по весу мясо, крупы и прочие съестные припасы, при варке пищи опечатывал котлы, чтобы тыловые ворюги не могли ничего украсть. Его подробный рапорт Пирогову целиком вошел в доклад Пирогова о казнокрадстве и воровстве, представленный им новому императору Александру II (который сам после войны побывал в Севастополе, и, располагая неплохими «компрматериалами», прижал нечистую на руку публику, насколько удалось).

А Боткин после окончания войны, получив от отца солидную денежную помощь (давно уже понял умница Петр Кононович, что сын вырос отнюдь не дурачком и бездельником!), четыре года стажировался в Германии, Австрии, во Франции, в клиниках и лабораториях известнейших терапевтов и физиологов: Бернара, Людвига, Траубе, Бито. В одной из клиник он познакомился с И. М. Сеченовым, и они стали друзьями на всю жизнь. В Вене он встретил и свою любовь – Анастасию Крылову, ставшую первой женой Боткина. После ее преждевременной кончины Боткин женится на урожденной княжне Оболенской. Оба брака, по воспоминаниям современников, были счастливыми.

В 1861 году, в неполные тридцать лет, Боткин стал профессором кафедры терапевтической клиники Медико-хирургической академии Санкт-Петербурга и оставался на этой должности почти тридцать лет: лечил больных, учил будущих врачей (а в 1872 году, когда ему едва исполнилось сорок, был избран действительным членом Академии наук – это кое о чем говорит…).

Боткин прекрасно понимал, что российское медицинское образование значительно отстает от европейского, и многое делал для того, чтобы этот разрыв сократить. Особенно сильно на него подействовал собственный опыт, случай в вюрцбергской лаборатории крупнейшего немецкого патологоанатома Р. Вирхова: Боткин вдруг обнаружил, что он, выпускник лучшего медицинского факультета России… едва знаком с микроскопом! Для начинающих врачей Европы это считалось недопустимым…

Как выдающегося общественного деятеля (Сергей Петрович был гласным Петербургской городской думы, председателем и членом более десяти медицинских комиссий и обществ) его высоко ценили Салтыков-Щедрин и Чехов, а Некрасов посвятил ему одну из глав поэмы «Кому на Руси жить хорошо».

До второй половины XIX века врач обычно в своей работе шел проторенным путем. Узнав, что некое лекарство помогло какому-то конкретному пациенту, доктора затем при подобных симптомах назначали то же снадобье и всем остальным, независимо от возраста, состояния организма и многих других отличий. Боткин одним из первых доказал, что к каждому больному нужно подходить индивидуально, и первым ввел систему «клинического разбора больных», ставшую школой научной терапии. Для утверждения того «союза медицины и физиологии», о котором постоянно говорил Боткин, он создал при своей клинике первую в России исследовательскую научно-медицинскую лабораторию. Там проводились различные анализы, изучалось действие лекарств на организм, велись опыты на животных. Одним из сотрудников этой лаборатории стал молодой И. П. Павлов, будущий великий физиолог.

Боткин одним из первых догадался, какую важную роль в ходе заболеваний играет мозг. Он утверждал, что болезнь поражает не отдельный орган, а влияет на весь организм через нервную систему. На заре микробиологии он понял, что заболевание, именуемое «желтухой», вызывают микроорганизмы. Это предвидение было подтверждено только через несколько десятилетий, уже в XX веке. В своих лекциях он выражал уверенность, что в мозгу человека будут найдены центры, контролирующие кроветворение, отделение пота, выделение тепла и многие другие функции организма (что было экспериментально доказано опять-таки в XX веке). Считается, что для медицины нынешнего столетия имеют большое значение работы Боткина о присутствии в мозге сосудодвигательных центров и его догадка о том, что артериальную гипертонию вызывает именно их поражение.

В 1872 году, уже будучи профессором с европейским именем, он был назначен лейб-медиком при Александре II, в том же звании остался и при Александре III.

Близость к царской семье помогла еще и тем, что во всех своих начинаниях как организатора и реформатора российского здравоохранения он имел гораздо больше возможностей, чем «простой» врач, пусть и знаменитый. Еще в 1861 году Боткин основал первую бесплатную амбулаторию в Петербурге. Позже по его настоянию в начале 1880-х годов в Петербурге открылась Александровская барачная больница – первая в России инфекционная лечебница, по европейским меркам считавшаяся образцовой. Потом и в других городах благодаря настойчивости Боткина стали открываться своеобразные медицинские комплексы для беднейшего населения, состоявшие из амбулатории (прообраз теперешней поликлиники) и больницы.

Как всякому новатору и реформатору, ему приходилось сталкиваться с бюрократическими интригами, происками завистливых коллег, несправедливыми наветами, раздуванием отдельных ошибок – ситуация, знакомая отнюдь не одной России…

Наветы как пришли, так и ушли. Прошло время, и Боткин получил признание как один из лучших врачей России. Вот что писал о нем впоследствии И. П. Павлов: «Покойный С. П. Боткин был лучшим олицетворением законного и плодотворного союза медицины и физиологии – тех двух родов человеческой деятельности, которые на наших глазах воздвигают здание науки о человеческом организме и сулят в будущем обеспечить человеку его лучшее счастье – здоровье и жизнь». Желтуха и теперь именуется «болезнью Боткина».

Именно Боткин отстаивал права женщин на высшее медицинское образование. В 1872 году по его инициативе в Петербурге были открыты женские врачебные курсы. Вместе с Сеченовым Боткин предоставил женщинам возможность работать на кафедре в качестве врачей и заниматься научной работой.

За свою жизнь Боткин не только вылечил тысячи больных, но и подготовил множество учеников, около двадцати из них впоследствии стали профессорами. Работа Боткина в клинике послужила толчком для развития новых, важных для медицины дисциплин – экспериментальной терапии, фармакологии. Многие новые лекарства как раз и были открыты «школой Боткина». Павлов писал впоследствии: «Я имел честь на протяжении десяти лет стоять близко к деятельности покойного клинициста и ее лабораторной отрасли… глубокий ум его, не обольщаясь ближайшим успехом, искал ключ к великой загадке: что такое больной человек и как помочь ему – в лаборатории, в живом эксперименте… На моих глазах десятки лет его ученики направлялись им в лабораторию, и эта высокая оценка эксперимента клиницистом составляет, по моему убеждению, не меньшую славу Сергея Петровича, чем его клиническая, известная всей России деятельность».

Интересно, что Боткин, в отличие от, скажем, Веры Гедройц, допускал и другие методы лечения, не имеющие отношения к «традиционной» медицине с ее лекарствами, скальпелями и микроскопами. Однажды у своего многолетнего пациента Н. Е. Салтыкова-Щедрина Боткин встретил знаменитого священника, преподобного Иоанна Кронштадтского. Батюшку к больному пригласила жена писателя. Все присутствующие в комнате смущенно молчали: не есть ли приход священника – знак утраченного доверия к врачу? Однако пастырь, увидев Боткина, обрадовался и дружески обнял его. Все ждали, как поступит Сергей Петрович. Он сказал отцу Иоанну:

– Ведь мы оба врачи. Только я врачую тело, а вы – душу!

И попросил святителя Иоанна считать его своим другом. Позже, в 1884 году, Петербург облетела весть о чудесном исцелении княгини Зинаиды Юсуповой – она умирала от сепсиса, и ее положение врачам казалось безнадежным. По ее собственным словам, она увидела ночью во сне Иоанна Кронштадтского и попросила пригласить его. Священника у постели больной встретил доктор Боткин и попросил: «Помогите нам!» После молитв священника больная выздоровела, хотя тяжелейшее заболевание крови, которое она перенесла, судя по дошедшим до нас подробным описаниям, даже сегодня с трудом лечится антибиотиками. Несколько дней после этого Боткин повторял знакомым:

– Уж не мы, не мы это сделали…

Боткин умер от болезни сердца 11 ноября 1889 года, единственный раз в жизни поставив неправильный диагноз – самому себе…

Два его сына, Сергей и Евгений, наследовали профессию отца. Евгений, военврач времен Русско-японской войны, стал лейб-медиком Николая II. И разделил участь царской семьи, расстрелянной большевиками. Сначала чиновники Временного правительства, потом большевики предложили Боткину на выбор: остаться со своими пациентами или покинуть их. Боткин ответил: «Я дал царю мое честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив».

И остался…

Эпилог

Увы, объем книги (отнюдь не научного труда) позволил рассказать далеко не обо всех выдающихся медиках России и далеко не обо всех свершениях тех, о ком было рассказано. Размышляя, как закончить книгу о врачах, принесших славу России, я вдруг наткнулся на любопытнейший факт…

После Октябрьской революции ни один хотя бы мало-мальски известный, выдающийся, видный врач не уехал в эмиграцию и не оказался у белых. Все они остались на «красной» стороне. Даже Вера Гедройц, титулованная дворянка с родословной длиной в сотни лет, рыдавшая при известии об отречении императора. Даже И. П. Павлов, физиолог с мировым именем, лауреат Нобелевской премии, остался. Хотя большевиков недолюбливал крепко, чего никогда не скрывал. И еще почти двадцать лет работал для России, как бы она ни называлась.

Уезжали в эмиграцию инженеры и ученые, порой весьма видные – например, физик Гамов. Известный авиастроитель И. Сикорский, создатель великолепного бомбардировщика «Илья Муромец», стал «отцом американского вертолетостроения», а профессор Зворыкин – «отцом американского телевидения». Уезжали крупные писатели – Бунин, Куприн, А. Н. Толстой, Аверченко, Тэффи. Примеров множество.

Но ни один по-настоящему крупный врач не уехал.

Светя другим, сгораю…

Список литературы

Азбучный указатель имен русских деятелей для русского биографического словаря. СПб., 1887.

Акимушкин И. Исчезнувший мир. М., 1982.

Андреев А. Русские студенты в немецких университетах. М., 2005.

Баженов Н. Н. История Московского Доллгауза, ныне Московской городской Преображенской больницы. М., 1908.

Балашевич Л. И., Шиляев В. Г. Очерки по истории офтальмологии в Санкт-Петербурге. СПб., 2000.

Беляков Н. А., Михайлович В. А., Хмельницкий О. К, Щербо А. П. Императорский клинический институт Вел. кн. Елены Павловны. Российская школа усовершенствования врачей (1885–1917). СПб., 1999.

Богданов К. А. Врачи, пациенты, читатели. Патографические тексты русской культуры XVIII–XIX веков. М., 2005. Бородулин В. И. Очерки истории отечественной кардиологии. М., 1998.

Большая медицинская энциклопедии. М., 2-е изд. 1954–1964; 3-е изд. 1974–1988.

Бурков Д. Городская Петропавловская больница в Санкт-Петербурге. СПб., 1887.

Воспоминания Н. А. Вельяминова об Императоре Александре III // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 5. М., 1994.

Вельяминов Н. Максимилиановская лечебница 1850–1900 / По материалам, собранным В. Хорватом. СПб., 1900.

Васильев К. Медицина Старой Одессы. Одесса, 2003.

Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. СПб., 1889–1904; изд. не окончено.

Волков В. А., Куликова М. В. Российская профессура XVIII – начала XX вв. Биографический справочник. СПб., 2003.

Весь Петербург: Адресная и справочная книга на (1888…) год. СПб., 1888… 1914.

Вся Москва: Адресная и справочная книга на (1888…) год. М., 1888… 1914.

Галкин В. В. Краткий очерк истории 1-го Ленинградского военно-морского ордена Ленина госпиталя. Л., 1965.

Глязер Г. Драматическая медицина. М., 1965.

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. СПб., 1896.

Доценко В. Д., Миронов В. Ф. Знаменитые люди Санкт-Петербурга. СПб., 2002.

Еврейская энциклопедия. Т. 1–16. СПб., 1908–1913.

Жители города Симбирска, погребенные на кладбище Симбирского Покровского мужского монастыря со времени его основания по 1925 год. http://aleksii-skala.narod.ru/book34.htm

Заблудовский П. Е. История отечественной медицины. Ч. 1. М., 1960.

Зимин И., Орехова Л., Мусаева Р. Из истории зубоврачевания, или Кто лечил зубы русским монархам. М., 2013.

Змеев Л. Ф. Русские врачи-писатели. Т. 1–3. СПб., 1886–1889.

Из истории медицины. Сборники статей. Вып. I–IX. Рига, 1973.

История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах / Под ред. проф. П. А. Зайончковского. 1–5. М., 1989.

Каган-Пономарев М. Литераторы-медики: 1500 имен. Краткий биобиблиографический словарь. М.; Ижевск: НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», Институт компьютерных исследований, 2010.

Казанский государственный медицинский университет (1804–2004 гг.): Заведующие кафедрами и профессора. Биографический словарь / Под ред. В. Ю. Альбицкого, Н. X. Амирова. Казань, 2004.

Каннабих Ю. История психиатрии. М., 1929.

Кислов В. А. Хронограф здравоохранения старой Гатчины // Гатчина сквозь столетия.

Кислов В. А. Старая Гатчина. Летопись и очерки медицинской жизни. Гатчина, 2007.

Колодезников В. П. Материалы по истории Санкт-Петербургского Николаевского военного госпиталя. СПб., 1890.

Коновалов Ф. Я., Панов Л. С. Вологда XII – начало XX века. Краеведческий словарь. Архангельск, 1993.

Коростелев Н. Б. Некрополь медицинского факультета Московского университета (ИМУ-МГУ). М., 1998.

Коштоянц X. С. Очерки по истории физиологии в России. М., 1946.

Кравченко С. Кривая история государства Российского. М., 2002.

Кучеренко В. Низшая раса. М., 2009.

Лысогоров Н. Когда отступает фантастика. М., 1968.

Лушников А. Г. Клиника внутренних болезней в России первой половины XIX века. М., 1959.

Мануйлов В. И. Краткий исторический очерк больницы за 140 лет // 140 лет Обуховской больницы. Ныне Обуховская им. Нечаева, в память 9 января 1905 г. больница. Л., 1924.

Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. В 4 т. М.: Всесоюзная книжная палата, 1956–1960.

Мирский М. Б. Доктор Чехов. М., 2003.

Мирский М. Б. Медицина в России XVI–XIX веков. М., 1996.

Новый энциклопедический словарь. Т. 1–29. СПб., 1911–1916. Общий список членов Государственной думы I, II, III, IV созывов. СПб., 1914.

Отечественная война 1812 года. Энциклопедия. М., 2004.

Палкин Б. Н. Русские госпитальные школы XVIII века и их воспитанники. М., 1959.

Пашутин В. В. Краткий исторический очерк Императорской Военно-медицинской академии за 100 лет ее существования. СПб., 1889.

Пирогов Н. Вопросы жизни. Дневник старого врача. М., 2014.

Плавильщиков Н. Гомункулус. М., 1971. Придворный календарь на 1915 г.

Профессора Военно-медицинской (Медико-хирургической) академии. СПб., 1998.

Райков Б. Е. Русские биологи-эволюционисты до Дарвина. М.; Л., 1959.

Рихтер В. М. История медицины в России. М., 1820.

Роундинг Е. Екатерина Великая. М., 2010.

Русский биографический словарь / Под ред. А. А. Половцова. СПб., 1886–1914.

Российское зарубежье во Франции 1919–2000 / Л. Мнухин, М. Авриль, В. Лосская. М.: Наука; Дом-музей Марины Цветаевой, 2008.

Российское научное зарубежье. Материалы для библиографического словаря.

Ротермель Б. Н. Тверские немцы, rdtver.rmtverskie-nemtsyi/

Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т. 1–3. М., 1989–1994.

Сборник биографий врачей выпуска 1881 года имп. Медико-хирургической академии. СПб., 1906.

Сафронов А. И. Доктора медицины Пензенской губернии (XVIII–XXI вв.). Пенза, 2012.

Серков А. И. Русское масонство. 1731–2000. Энциклопедический словарь. М., 2001.

Сорокина Т. С. История медицины. М., 2004.

Сто лет Голицынской больницы в Москве. 1802–1902. М., 1902.

Сточик А. М., Пальцев М. А., Затравкин С. Н. Медицинский факультет Московского университета в реформах просвещения первой трети XIX века. М., 1998.

Фридман Л. По дорогам науки. Рассказы о медицине. М., 1959.

Чистович Я. А. Первые медицинские школы в России. СПб., 1883.

Чистович Я. А. Очерки из истории русских медицинских учреждений в XVIII веке. СПб., 1870.

Юдин Т. И. Очерки истории отечественной психиатрии. М., 1951.

Яровинский М. Я. Века Москвы медицинской. М., 1997.

Content

Бушков Александр Александрович Величайшие врачеватели России. Летопись исторических медицинских открытий

Величайшие врачеватели России Летопись исторических медицинских открытий

Глава первая К истории предмета

Глава вторая Медицина и народ

Глава третья Врачеватели и корона

Глава четвертая Первый «дохтур» всея Руси

Глава пятая Эпидемиолог

Глава шестая, Самая коротенькая

Глава седьмая Медицина и философия

Глава восьмая Врач, гусар, мушкетер

Глава девятая «Спешите делать добро»

Глава десятая Лев Толстой русской медицины

Глава одиннадцатая Фамилия – обязывает!

Глава двенадцатая Люблю честь Родины, а не чины!

Глава тринадцатая Тот самый Склифосовский

Глава четырнадцатая Учитель великих

Глава пятнадцатая Скромный ботаник и крошки-убийцы

Глава шестнадцатая И вновь холера…

Глава семнадцатая Рыцари науки

Глава восемнадцатая Кровь алая

Глава девятнадцатая Человек, выручивший Пастера

Глава двадцатая Целители душ

Глава двадцать первая Крестьянка и княжна

Глава двадцать вторая Национальный герой Индии

Глава двадцать третья Манящий зов пера

Глава двадцать четвертая Основоположник русской нейрохирургии

Глава двадцать пятая Боткины: отец и сын

Список литературы