Сергей Петрович Аржанов

Занимательная география

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Почему Л. Н. Толстой за Митрофанушку заступился?

Вместо предисловия

Я не предполагаю, а даже наверно знаю, что едва читателю попадутся слова: «занимательная география», он тотчас же скажет:

— Гм… Занимательность и география… Несовместимо!

И вспомнит Пушкина:

«…вода и камень,

Стихи и проза, лед и пламень

Не столь различны меж собой».

Вы помните, может быть, у Чехова необычайно тоскливый персонаж, который не находил лучшего, как постоянно и неизменно произносить удручающе общеизвестные истины, совершенно неспособные ни пробудить какую-либо мысль, ни возбудить какой-либо интерес. Например:

«Волга впадает в Каспийское море».

А ведь это — география! И оттого, что к этой истине, мертвой для мысли и интереса, прибавляются тысячи других, как, например, «Мыс Горн — есть самая южная точка Южной Америки», «Тибет — самое высокое в мире плоскогорье», «Амазонка многоводна», «Гренландия велика» и пр. и пр., — от всего этого только расширяется объем удручающей тоски. О какой занимательности можно говорить в этом океане удручения?

Возьмемте один-два моментальных фотографических снимка с географии, с той географии, что еще не так давно преподавалась в наших школах. Вот один снимок XIX века. Его пишет воспитанница Московского училища св. Екатерины:

«Учитель тщетно старался побороть невыносимую сухость учебников, ему хотелось придать жизнь своему обширному предмету, но не было ни подготовки, ни руководств, и, махнув рукой, он (учитель) приказывал попросту заучить страницу в книге, что бы там ни было. Помню, что в такие грустные дни он больше обращался к географии Испании или Америки.

— Такая-то (вызывал он). И, например, я бойко высыпаю имена испанских провинций. Галиция, Астурия, Арагония (иногда Патагония)… Перевру еще пяток имен и долетаю до Майорки и Менорки[1].

— Такая-то (снова вызов). Какие племена населяют Северную Америку? — И вот девица крестит кого-то в шапсугов и чеченцев… — Ну, а что же еще в Америке? — спрашивает учитель. — Попугаи и кокосы, антилопии, и они любят получать от иностранцев бисер и занимаются мягкой рухлядью»…[2]

Вы скажете, что все это было давно. А спросите-ка самих себя, не думается ли вам при слове «география» сухо и мертво:

«Волга впадает в Каспийское море».

«Нева вытекает из Ладожского озера».

«Финский залив находится в восточной части Балтийского моря». И прочее, и прочее.

А теперь посмотрим, почему Л. Н. Толстой заступился за Митрофанушку.

Конечно, вам хорошо известна комедия «Недоросль». Вы видите перед собой и Митрофанушку и его почтенную мамашу — Простакову. И видите, как «задалбливает наизусть» перекормленный недоросль ряд ответов на вопросы: где находится то-то и то-то? Сынолюбивая мамаша не выдерживает. Она с гневом восклицает:

«Дворянское ли это дело — учить географию? А извозчики-то на что?»

С тех пор, как появился «Недоросль», прошло много времени, и все думали про слова Простаковой приблизительно так:

«Чего только не скажет невежественная мать в защиту невежественного сына! Географию, видите ли, не надо учить, раз существуют извозчики!»

Но вот крупнейший ум, Лев Николаевич Толстой, организовав в Ясной Поляне школу и обучая своих учеников географии, — то есть Волге, впадающей в Каспийское море, — печатно высказал в своих записках:

«Нет ничего умнее и вернее того, что сказано о географии Простаковой. И все географы мира ничего против этого утверждения Простаковой возразить не смогут».

Географы старой школы обиделись. А географы новой школы высказали сильнейшую радость по поводу того, что Толстой сказал совершенную истину. Такая география, которая велит запоминать только названия и которая отвечает исключительно на вопрос «где?» — никуда не годна. Для этого существуют справочники.

А заучивать на память справочники — глупо.

Что же такое география?

Вам знакома, быть может, интересная головоломка, которая состоит в наборе фигурок различных форм и очертаний. Надо долго вертеть в руках эти фигурки, пробовать приставлять одну к другой то боком, то наискось, то сверху, то снизу, чтобы отыскать такие две их стороны, из которых каждая вплотную придется к соседней. Две фигурки составлены. К ним присоединяется таким же долгим путем третья, четвертая, пятая и так далее. В конце концов, из фигурок совершенно различных форм составится цельная, единая сложная картина-фигура — четырехугольник, круг, эллипс и так далее.

География похожа на эту головоломку. Перед вами куча отдельных «фигурок» — самых разнообразных. Одна из них — поверхность; другая — климат. И вот, у поверхности есть черты, которые могут быть связаны с климатом так прочно, как причина и следствие. Поверхность высока — климат прохладный; с другой стороны, склон высок — много дождя. Обратно: много дождя — склон сильно размыт…

Вы прибавляете третью «фигуру». Предположим, это — река.

У вас три фигуры; теперь вам надо снова переставить две прежние, чтобы третья могла соединиться с ними обеими тоже так же прочно, как причина и следствие. Поверхность крайне неровна — беспокойно течение рек; участки спокойного и плавного движения переходят резко и часто в быстрины, даже, может быть, в пороги. Климат дождливый — река всегда многоводна, возможно судоходство и по быстринам. Климат резко континентален — и совершенно прекращается судоходство в сухой период: на быстринах камни выступают над поверхностью реки.

Сколько же всех таких «фигурок»?

Не так много, и они хорошо известны. Вот главные: поверхность, климат, воды, растительный и животный мир, человек.

Что такое окончательная, составная фигура? Это и есть география. География любого места: района, края, государства, всей Земли. Слово «человек» недаром набрано курсивом. Человек ведь может подойти, так сказать, с пустыми руками; у него может не быть ни инструментов, ни орудий, ни капиталов, ни знаний. Тогда он скромненько приладится сам к картине природы.

Но такой случай редок. В большинстве случаев человек приходит и с орудиями, и с капиталом, и с знаниями — в каждом отдельном месте с разными орудиями, с разными знаниями. Тогда он прилаживается к природе совсем по-другому: он изучает ее и потом переделывает ее.

Климат слишком влажный? Человек отведет излишнюю воду дренажными канавами и засеет культурами ту землю, которая без его вмешательства была бы болотом.

Климат слишком сухой? Человек воспитает культуры, приспособленные к сухости, и полупустыню превратит в культурный уголок.

Продолжать дальше нет необходимости: все дальнейшие страницы этой книги и есть продолжение. Книга как раз и рассказывает и про отдельные «фигурки» и про сложные окончательные «фигуры». Разобрать эти сложные «фигуры», увидеть ясно и точно, почему и как сложены они из отдельных фактов и явлений, — и есть настоящая задача настоящей географии.

Учить наизусть названия — глупо. Для этого действительно есть «извозчики», то есть справочники. И, конечно, заглавие этой статьи не верно: Толстой не за Митрофанушку заступился, — за Митрофанушку заступилась только Простакова; Толстой заступился за человека; человек должен мыслить, а не зубрить.

География учит не зубрить названия, а понимать их. Всякое географическое название обозначает сложную жизнь. И тот, кто выучил только название, знает только корешок книги, а не самое книгу. А кто название перепутает, тот перепутал жизнь и, значит, ничего уже не понимает, пожалуй, и до Митрофанушки не дорос.

Остается сказать два слова. Подзаголовок статьи говорит: «вместо предисловия». Надо еще прибавить: «а также вместо послесловия».

В предисловии география — головоломка, может быть, и не совсем еще понятная. Хочется надеяться, что она будет совершенно понятной, когда книга будет прочитана.

Под властью тайны

Поколения за поколениями жили и умирали на берегах Великой реки, и Нил продолжал оставаться тайной. Откуда он?

Никто не знает. Река течет с юга, но у южной границы Египта она стиснута и пересечена горами, и тут — бурные «катаракты», то есть пороги Нила. Они ставят препятствия судоходству, и что за ними, туда, дальше к югу, — никто не знает. Река течет на север, а там теряется в безбрежном Средиземном море. О, конечно, у Средиземного моря есть берега. Но мы говорим про древний Египет, про то время, когда моря не соединяли материки, как теперь, а разъединяли их. Море, где кроме воды ничего не видно, отпугивало людей. Только усеянные островами моря постепенно научили людей морскому судоходству.

Итак, река из неизвестности приходит, в неизвестность же и уходит.

Тайна крепнет, если обратиться на восток и на запад. На востоке — раскаленная каменистая Нубийская пустыня, непосредственно примыкающая к реке, а дальше к востоку, через узкое Красное море, такая же раскаленная Аравийская пустыня. На западе — иссушенная глинистая и песчаная Ливийская пустыня.

И именно среди них, прорезаясь через них, протекает Нил. Общую картину Египта легко себе конкретно представить, если воспользоваться следующим описанием, сделанным одним английским летчиком, который на аэроплане пролетел над всей Африкой, начиная с самой северной ее точки и кончая самой южной.

«Египет, — пишет летчик, — рассматриваемый с аэроплана с высоты в несколько тысяч футов, представляется глазу, как гигантская река, протекающая через пустыню. Только вместо того, чтобы быть рекой воды, он является, как широкий пояс зеленой растительности, в середине которой глаз видит блестящую ленту; эта блестящая лента есть сама река Нил, которая и составляет подлинную жизнь Египта»[3].

Прохладой веет от реки и от ее покрытой зеленью долины, а справа и слева от этой долины над камнями и песками трепещет и переливается от зноя воздух, как нередко удается видеть над пылающим в поле костром.

Как не вспомнить еще раз слова поэта: «вода и камень, лед и пламень не столь различны меж собой».

Существование этих иссушенных и раскаленных пустынь было понятно человеку: летнее солнце стоит в Египте почти прямо над головой; жгучи его почти отвесные лучи.

Восемь месяцев только капли, четыре месяца — ни капли

Но жара одна не делает еще пустыни. Наоборот, жара, соединенная с дождями, вызывает не только роскошную — это слово недостаточно — буйную жизнь природы. Но потому-то и крепнет тайна Нила, что в Египте так же сильна жара, как слабы дожди.

Мы можем сейчас составить точный счет дождю в Египте. Как известно, элементы климата наблюдают метеорологические станции. Они, между прочим, ведут и подсчет осадков (в виде дождя и снега) изо дня в день и из года в год. Количество выпадающих осадков станции выражают в миллиметрах; это значит: если бы выпадающие осадки не просачивались в землю, не стекали и не испарялись, то за такой-то срок земля в данном месте покрылась бы слоем воды на столько-то миллиметров.

А теперь посмотрим счет дождя, выпадающего в Каире по месяцам. (Буквы означают месяцы, цифры — миллиметры осадков.)

Не трудно подсчитать и за год: 32 миллиметра осадков.

Если вы просмотрите эту таблицу осадков по месяцам и обратитесь потом к заглавию этого отрывка, вы наверно согласитесь, что оно совершенно точно.

Но чем понятнее существование пустынь, тем менее объяснимо существование зажатой ими мощной реки.

Тайна глубже и больше

А между тем река не только существует.

В июне начинается самый разгар жары. Рука, неосторожно поднявшая камень из россыпей Нубийской пустыни, сейчас же, обожженная, бросает его. Глины Ливийской пустыни растрескались от жары, и земля кажется покрытой жуткими струпьями.

И в этот самый месяц, при небе не только без дождя, но и без единого облачка, вода Нила начинает прибывать. Медленно, но неуклонно и неизбежно, как закон, поднимается вода все выше и выше. Она принимает сначала зеленоватый цвет, потом становится желтоватой, в сентябре достигает высшего подъема, а затем начинает так же медленно спадать, чтобы к марту войти в прежнее русло.

А спадая, Нил оставляет на обоих берегах свой знаменитый, исключительный по плодородию ил. Черный на вид, жирный на ощупь, этот ил делает неисчерпаемым источником растительной жизни каждый участок земли, на который он попадает. И везде, где Нил оставил свой дар, ко времени жатвы могуче, густо, напряженно, зелено и сочно стоят — рис, кукуруза, пшеница, просо…

Река ставит вопросы

Целый ряд вопросов и задач вставал перед древними обитателями древнего Египта, — этой узкой полосы исключительно плодородной земли между двумя широкими областями, враждебными всякому проявлению жизни, двумя страшными пустынями.

Это были не просто вопросы и задачи; это были вопросы и задачи жизни и смерти, так как от их решений зависело само существование египтян.

Почему поднимается вода Нила так правильно и неизменно?

Почему оставляемый рекой ил так исключительно плодороден?

Запоздает или нет подъем воды в этом году?

Высок или низок будет этот подъем? Ведь, поднимись воды Нила на несколько пядей ниже, — целые полосы земли останутся не орошенными, и несколько семей встанет перед угрозой голода.

Человек отвечает

Никто не знает, что делается там, за порогами Нила. Дан только один факт: мощная река высоко поднимает свои воды и как раз тогда, когда жара и сухость наиболее велики.

Но чем меньше знаний, тем больше веры. И если все непонятно, если все неизвестно, то ответ только один:

Нил — бог.

Литературный памятник, оставшийся от древнего Египта, художественным гимном отвечает на вопрос, что такое река Нил? Вот несколько строф из него:

«Слава тебе, Нил. Слава тебе, явившийся на землю в мир, чтобы подарить жизнь Египту. Таинственный бог, ты заменяешь день тьмой всюду, где тебе это нравится, ты орошаешь сады и поля, созданные природой с тем, чтобы дать жизнь всем животным, ты напояешь землю всюду и везде… Создатель ржи, производитель ячменя, ты доставляешь вечное существование времени… Едва твои воды поднимаются, земля наполняется ликованием, всякая жизнь радуется, всякое существо получает свою пищу, всякий зуб измельчает ее. Ты доставляешь лучшие продукты, создаешь все избраннейшие вещи… Тебя нельзя поместить в святилище: никто не знает всех мест, где ты находишься… Нет жилища, которое бы тебя содержало: ни один проводник не проникал в твое сердце…»

Человек отвечает: вот он, Нил — таинственный бог. Вся мощь его на виду. Все и каждый воочию видит «чудо» превращения пустыни в поля и сады, и это чудо произошло оттого, что Нил явился на землю, чтобы даровать жизнь Египту.

Все это — чудо, ибо без Нила была бы только пустыня.

Все это — тайна, так как «никто не знает тех мест, где ты находишься», так как «ни один проводник не проникал в твое сердце».

Человек, стало быть, отвечает тем, что признает реку таинственным богом. Человек, не имея знания, отвечает верой.

Ответ ли это? — Судите сами.

На тайну, которая тревожит человека, которая создает вопрос самой жизни, можно ответить и знанием и верой. Но ответы эти совершенно различны.

Знание уничтожает тайну, потому что объясняет ее. А вера отвечает тем, что тайну делает необходимостью: ведь тайна и есть сущность каждого бога.

Поэтому-то и отвечает человек словами: таинственный бог. И, ответив так, успокаивается; вопрос больше не тревожит его: непонятность реки становится необходимостью…

«…Ты создаешь все избраннейшие вещи»… О, конечно, под этими «избраннейшими вещами» гимн не подразумевал и не мог подразумевать фараонов и жрецов!

А между тем и фараоны и жрецы точно так же, как рожь и ячмень, — создание Нила.

От одного корня различные плоды

Я не намереваюсь прервать свой рассказ о древнем Египте и под заголовком «от одного корня различные плоды» не думаю рассказать здесь о знаменитых опытах творца новых растительных форм, Лутера Бербанка. Результаты работы Бербанка, конечно, изумительны. Это он на одном из кактусов вырастил плоды, по вкусу и аромату соперничающие с апельсинами; это он получил картофель на корнях и стеблях томата; это он создал айву с ароматом ананаса и проч. т. п. Однако, я продолжаю оставаться в древнем Египте.

«Корень» — один. Этот «корень» — самый простой, обыкновенный факт: ежегодное поднятие и спад вод реки.

Первый «плод», вырастающий из этого «корня», — плодородие нанесенного рекой ила. Причину исключительного плодородия этого ила, конечно, необходимо объяснить; необходимо изучить этот вопрос. Но, во-первых, ясно видны и пути этого изучения: надо узнать, из какого материала состоит этот ил; во-вторых, совершенно очевидна прямая связь между разливом реки и оставляемым ею илом.

А почему и как из того же «корня» выросли такие «плоды», как фараоны и жрецы, — дело другое. Не видны ни пути изучения, не видны никакие связи между рекой и жрецами. А между тем к этим плодам все того же корня необходимо прибавить и еще иные, опять-таки совершенно иного порядка: надо прибавить расцвет астрономии и геометрии.

И если из одного и того же корня вырастают: плодородие почвы, — фараоны, — жрецы, — астрономия, — геометрия, — скажите, не удивительнее ли это всех удивительных фактов Бербанка?

Река — творец общественного строя и мысли

При чем же здесь жрецы и астрономия, фараоны и геометрия?

Чтобы полнее ответить на этот вопрос, лучше всего постараться как можно полнее представить себя древним египтянином в его конкретной обстановке, с его знаниями, заботами, желаниями.

Раз Нил — таинственный бог, от которого зависит вся окружающая жизнь, то легко себе представить, с какой верой, с каким страхом, с какой надеждой смотрели египтяне на своих жрецов; ведь они — те люди, которые находятся в постоянном общении с богами.

Жрецы также не знали, откуда явился Нил, не знали и причины подъема вод реки. Но, свободные от повседневных дел, они читали по небу волю бога-реки. Ведь в небе человек находил не только естественную меру времени — время от восхода до заката солнца; время от полнолуния до полнолуния; время появления и исчезновения за горизонтом тех или иных созвездий. В небе человек находил не только это; в сочетаниях светил с самых древних времен человек искал непосредственных связей с событиями земли, указаний на судьбу и вселенной, и отдельных явлений, и отдельных людей.

Ночи проводили жрецы в наблюдениях над звездами.

Совершенно понятна в таком случае, более того, неизбежна — огромная власть жрецов над народом, понятна глубокая вера в жрецов и страх перед ними. И так же понятен расцвет и укрепление в Египте астрономических знаний.

Народу, изо дня в день видящему «чудо» перед собой, так легко внушить:

— Воля бога нам известна, но она открыта только избранным.

Власть фараонов также опиралась на власть жрецов; фараоны были, ведь, «божественного происхождения». Но деспотическая власть фараонов укреплялась не только на этой религиозной основе; она вырастала и потому, что народ конкретно, на деле, убеждался, к каким последствиям ведет неисполнение велений власти.

Почему? Надо помнить, что ил реки изумительно плодороден. А если так, то понятно, что на берегах Нила могло жить и кормиться весьма густое население.

Заглянем на минуту в современный Египет, а для того, чтобы наш ответ был более убедителен, пробежим мысленно по всей земле.

Где на земле наиболее густое земледельческое население? Прежде всего, в южном Китае; там очень плодородная земля, и благодаря теплому климату земледелие возможно в течение круглого года. В провинции Шандунь живет 244 чел. на 1 кв. км, в провинции Киангсу 284 чел. Есть остров Ява, — там тоже весьма плодородная почва и нет зимы; там живет 276 чел. на 1 кв. км.

Но в современном Египте живет 447 чел. на 1 кв. км, а если из площади Египта выкинуть каналы, дороги, поверхность самого Нила с его разветвлениями, то мы получим чудовищную для земледельческого населения плотность в 730 чел. на 1 кв. км[4].

При большой густоте населения (оно было густо и в древнем Египте) понятно, что каждый квадратный дециметр земли имел большое значение; понятно отсюда, что наука, учившая, как делить поверхности (площади) на части, была в Египте наукой первой необходимости. А эта наука и есть геометрия, в дословном переводе — измерение земли.

Но вот что важнее. При той высокой ценности, которую представляла каждая пядь земли в Египте, необходимо было тщательное регулирование разливов Нила. Нужно было, чтобы его вода не затопляла совершенно напрасно каменистых участков земли, а для этого такие участки следовало ограждать валами; нужно было, чтобы вода Нила проникала в других местах как можно дальше, а для этого необходимо было устраивать водоотводные каналы; нужно было, наконец, создавать водохранилища.

Вспомните, что Нил — чрезвычайно мощная река. С ним в одиночку не справиться. Нужно было сплоченное усилие множества народа, дружная коллективная работа. Такая работа может быть произведена при двух противоположных условиях общественного строя. Или при высоко развитом коммунизме, или при очень сильной центральной власти.

Первое требует, как основы, обобществления средств и орудий производства, но в Египте этого не было: средства производства сосредотачивались в немногих руках крупных собственников, из которых крупнейшими землевладельцами-помещиками были фараоны. Оставалось второе.

Таким образом, Нил продиктовал и укрепил исключительную деспотическую власть фараонов, по мановению руки которых массы народа покорно шли на регулирование Нила. А фараоны тщательно следили за всеми этими работами: как уже было сказано, фараоны были крупнейшими землевладельцами.

Вот при этих-то работах по регулированию Нила египтяне и узнавали конкретно, что значит не исполнять волю фараона: при недружной работе Нил прорывался на камни и не орошал тех мест, где орошение было жизненно необходимо: воды не хватало. А это означало голод.

Таким-то образом и произошло то, что река обусловила и необычайную власть фараонов с жрецами и развитие астрономии и геометрии. Река определила и общественный строй, она определила и все сознание древних египтян.

Проводники проникли в сердце Нила

А когда ученые исследователи проникли в сердце Нила, — тайна Нила перестала существовать. Не диво, что древний мир не знал, откуда Нил течет: он начинает свое течение по южную сторону экватора. Вся длина Нила громадна, — она составляет 6500 км. Велика и могуча наша Волга, но длина Волги «всего» 3660 км. Волга, следовательно, только немного длиннее половины Нила.

Начинается Нил речкой Кагерой, впадает в озеро Виктория (кстати сказать: второе в мире по величине: больше нашего Ладожского в 3,7 раз), из него выходит, принимая название Белого Нила. Оба эти участка Нила очень интересны и наполовину уже открывают тайну плодородия нильского ила.

Но сначала вернемся к истокам — к Кагере и к озеру Виктория. Они расположены у самого экватора. В области экватора нет зимы; там только сухой период года и влажный.

У северного берега озера Виктория находится местечко Менго. Вот таблица количества осадков в Менго по месяцам (в миллиметрах):

Так вот где выпадают дожди, поднимающие воды Нила!

Но почему же в Египте Нил начинает поднимать свои воды в июне, если в истоках дожди, как видно из таблицы, начинают обильно выпадать с февраля?

Часть ответа вы, может быть, нашли и сами; ведь от истоков (верхнего течения) Нила до его нижнего течения (Египет) свыше 6 тысяч километров: конечно, надо много времени, чтобы подъем воды дошел до нижнего течения. Но это только часть ответа; этот подъем дошел бы скорее, если бы не было особенностей в течении Белого Нила. Он проходит по совершенно равнинной местности; когда вода начинает прибывать, она не встречает препятствий в высоких или хотя бы только приподнятых берегах — и разливается вширь, как море. Вода заливает здесь площадь до 60 000 кв. километров, то есть площадь, вдвое большую, чем площадь всей Бельгии или Голландии[5].

И здесь вода застаивается. Вода эта мелка, а солнце на экваторе и близ экватора могуче; в результате вся площадь застоявшихся вод порастает всевозможными водолюбивыми растениями. А между растениями, укореняющимися на дне, свободно плавает множество других представителей водного мира. Густая чаща кустарников и между ними вода; разве только кое-где возвышаются высокие постройки термитов.

Но вода только застоялась, она все же движется, хотя и очень медленно; двигаясь, она уносит с собой и часть свежих растений, и часть полуперегнивших, и часть перегнивших. Оттого-то и отличается таким плодородием нильский ил, что он несет вместе с собою огромное количество перегноя, того перегноя, который делает таким ценным наш чернозем.

Но Нил несет не только перегной. Между 10° и 20° сев. широты Белый Нил принимает справа большой приток — Голубой Нил. Он стекает с высот Абиссинии, а высоты эти очень значительны. Запомним это.

В Абиссинии тоже два периода в году — сухой и дождливый, но только оба гораздо резче выражены, чем на экваторе. Сравните сами данную выше таблицу дождей для Менго с такой же для Гондара:

И вот Голубой Нил в сухое время года пересыхает совершенно; начиная с июня, он сразу переполняется водой, и так как высоты Абиссинии очень значительны, то Голубой Нил весь превращается в могучий, бешено текущий поток. Он мчится по высушенному распыленному руслу, уносит с собой все эти в порошок иссушенные частицы земли и несет их в Египет. Оттого-то вода в Ниле принимает, вслед за зеленоватым, желтоватый оттенок.

Но дело не в оттенке; частицы земли, раздробленные в пыль, — прекрасная минеральная пища для растений. Не даром у всех низовьев рек почва так тучна и плодородна.

Итак, экваториальные и тропические дожди вызывают разливы Белого и Голубого Нила. Белый Нил, застаиваясь до встречи с Голубым, собирает несметные богатства перегноя; Голубой Нил, бешено размывая свое русло, собирает несметные богатства мелкозема — лучшей минеральной почвы.

Вот тайна Нила. Она проста. Но не забудьте: тогда, когда она открыта.

Почему ад горяч, а рай прохладен?

Не все ли равно, какое из этих несуществующих мест горячо, и какое — прохладно?

Нет, очень поучительно узнать, почему именно ад придуман горячим, а рай прохладным. Поставленный в заголовке вопрос имеет серьезное значение потому, что весьма ясно показывает, как влияет на человека та или иная географическая обстановка.

Вопрос: «почему ад горяч?» уместно задать как раз после ознакомления с древним Египтом. В сущности говоря, ад горяч именно потому, что он рожден в Египте.

Американский ученый, профессор Руссель Смит начинает свою большую книгу о Северной Америке такими словами: «Ад горяч. Думали ли вы, однако, когда-нибудь: почему?»

Почему же? Представление об аде было создано в Египте. Вы уже знаете, что представлял (да и представляет) собой Египет: узкую полоску земли между двумя страшными пустынями. Пустыни эти страшны своим зноем — невыносимым зноем, невыносимой жарой. Ад создан для устрашения. Но чтобы страх был действителен, он должен быть конкретным. Что же страшнее, что ужаснее и что конкретнее можно выдумать для людей, постоянно видящих перед собой ужас пустыни, как не еще большую жару, как не огонь, раскаленные угли, раскаленные камни, раскаленное железо? И для людей жаркой пустыни создан жаркий ад.

Но на другом конце земли, близко к полярным странам, жили древние скандинавы. Они жили среди вечного холода, среди льдов и снегов.

Что могло казаться им самым ужасным? Конечно, вечный лед, вечный снег, вечный холод — только в десятки раз усиленные сравнительно с тем, что они видят и испытывают.

«Среди дохристианских скандинавов, — пишет профессор Смит, — ад это место, заключенное в снег и вечный лед».

Приведу дальнейший рассказ профессора Смита. Когда посиневшим от холода северным жителям пришлось впервые услышать какую-то проповедь, в которой яркими красками описывался жаркий ад, один из этих перезябших слушателей обратился к проповеднику.

— Послушайте, — сказал он. — Разумеется, никто из нас никогда не откажется пойти в это превосходное место, о котором вы нам сейчас рассказываете. Только нельзя ли попасть туда как-нибудь полегче? Неужели надо непременно наделать такую кучу грехов?

Отразилась ли на рае географическая обстановка?

Несомненно. Рай также создан пустыней. Если ад должен был устрашать, рай должен был утешать тех, кому плохо приходилось в их жизни на земле. Но что может быть пленительнее для жителя пустыни, как не мечта о прохладе?

Ему, видящему постоянно раскаленный песок и камни, ничто не может казаться лучше вечнозеленой цветущей лужайки, вечнозеленых плодовых деревьев. Ему, знающему, что значит, когда от зноя и жажды в кровь растрескиваются губы, — не может быть лучшего места, как цветущий сад, орошенный тысячами студеных ручейков, переливающихся, журчащих и посылающих прохладу и здесь и там.

Густой, тенистый сад, полный текущей холодной воды. Но таким именно и изображается рай.

Загадочная пропажа

В 1519 году от берегов Испании отплыли пять кораблей под начальством Магеллана.

Северная и Южная Америки были уже открыты, и от их населения слышны были утверждения, что по ту сторону этих материков находится новая, неизвестная «большая вода» — большой океан.

Найти путь в этот неизвестный океан, проплыть его и по нему вернуться в Азию, а потом и в Европу было задачей Фернанда Магеллана. Он поехал на запад и должен был вернуться с востока.

Это было первое кругосветное путешествие. А насколько оно трудно было, можно видеть из того, что продолжалось оно целых три года и из пяти кораблей на родину вернулся только один. Остальные в разное время погибли.

Моряки тщательно ведут судовые книги, аккуратно записывают день за днем, число за числом все, что видели, встречали, наблюдали каждый день. Конечно, самым торжественным днем был день возвращения. Это было 6 сентября.

Но на берегу, на родине, засмеялись:

— Вы уже и числа перепутали; сегодня не 6, а 7 сентября.

Моряки проверили свои журналы. Никаких сомнений быть не может; вот запись за три года, аккуратная, точная, изо дня в день; ни одного дня не пропущено.

— Нет, — сказали моряки: — никакой ошибки нет, мы проверили все записи; сегодня 6 сентября.

Но на берегу рассердились: можно спросить у кого угодно, всякий ребенок скажет, что 6 сентября было вчера и что сегодня 7-е.

Снова и снова проверяли моряки свои записи. Сомнений не оставалось: пропали сутки.

Из всех возможных пропаж — эта, без сомнения, была самая удивительная и самая загадочная. Дело становилось серьезно. Надо помнить, что католическая церковь была чрезвычайно строга. Сутки потеряны, — это означает, что были перепутаны все посты, церковные службы, были перепутаны и дни празднования святых, ибо определенные святые вспоминаются в определенные дни.

Моряки ничего не могли сказать в свое оправдание. Еще и еще раз искали они в своих книгах пропавшие сутки, но все напрасно; записи были безупречно аккуратны, дни в полном порядке следовали за днями, а сутки провалились; где и когда — не мог сказать никто.

Церковь призвала виновных к ответу. Они оправдаться не могли. И на бедных моряков было наложено суровое покаяние…

Действительно ли они потеряли сутки?

Да. Они не могли их не потерять.

Что такое сутки? Это время полного оборота Земли вокруг своей оси. Земля вращается с запада на восток. Моряки Магеллана в своем кругосветном путешествии также сделали один полный оборот вокруг Земли. Они ехали по направлению, обратному ее вращению, — с востока на запад. Сколько бы раз за это время Земля ни обернулась вокруг своей оси, один оборот должен был пропасть, так как моряки сделали его сами по обратному направлению.

Ну, а если бы моряки ехали вокруг Земли не с востока на запад, а наоборот, с запада на восток, — потеряли бы они также сутки?

Очевидно, нет; они выиграли бы сутки. Сколько бы раз Земля ни обернулась вокруг своей оси, — напр., 100 раз, — моряки, плывущие с запада на восток и совершившие полный оборот вокруг Земли, обернулись бы 100 раз вместе с Землей и еще один раз добавочно своим объездом вокруг Земли.

Вернувшись домой, они считали бы днем возвращения не 7 сентября, а уже 8 сентября.

Очевидно, на Земле надо установить такую линию, где едущие с востока на запад прибавляли бы один день к своему календарному счету, а путешествующие с запада на восток — убавляли бы один день.

Такая линия установлена, она называется линией перемены дат. Ее надо было провести где-нибудь в океане, потому что неудобно было бы, если бы на суше один город считал «четверг», а соседний в тот же день считал «пятница». Линия перемены дат проведена по 180 градусу долготы. Этот меридиан проходит по Тихому океану, и, чтобы граница не задевала суши, ее проводят не строго по указанному меридиану, а зигзагом.

Это сделано для того, чтобы одинаковые числа и дни были 1) во всей восточной Сибири; 2) на всех Алеутских островах и 3) на островах Новая Зеландия, Фиджи и др., так как острова эти связаны постоянными взаимными общениями.

На этой-то линии, переезжая ее, корабли либо прибавляют, либо убавляют сутки, смотря по тому, куда они идут — на запад или на восток.

Моряки Магеллана совершенно напрасно отбыли наказание: они не были виноваты.

Без руля и без ветрил

Однажды пришлось мне вспомнить лермонтовское:

На воздушном океане

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил.

Мне вспомнилась эта строфа, хотя дело было не на воздушном океане, а в северной части Каспийского моря, плавал не хор светил, а блуждающий буксир, и он был не без руля и ветрил, а без компаса и карт.

Было это в одну из первых моих поездок по Каспию; в качестве смотрителя рыболовства я был командирован к северной оконечности полуострова Бузачи. Вся северная часть Каспия не глубока, глубина его 30–35 м, не больше, и когда после полудня начался, а к вечеру усилился свирепый шторм, поднялась волна, типичная для неглубоких мест: крутая, бестолковая, швыряющаяся во все стороны.

Было совсем темно, когда мы бросили якорь неподалеку от мачтового сигнального огня какого-то, по-видимому, заночевавшего на якоре судна.

Шторм не затихал и ночью. У меня была боковая каюта на кожухе, и всю ночь бестолковые волны колотились о нее. — Р-р-рррр… — рокотало море; бум! — ударялись волны о кожух; з-з-ззз… — звенели струи воды, скатываясь со стен каюты и просачиваясь через решетчатый пол кожуха.

И снова, и снова, в беспорядке, без ритма:

— Бум! з-ззз… бум! з-з-зззз…

А временами примешивался — и на этот раз ритмически периодично, — лязг якорных цепей со стороны неизвестного судна. И так до утра.

Когда утром рассвело, мы увидели, что неизвестное судно было обыкновенным волжским буксирным пароходом. Мы увидели, как он дал ход вперед, как он бросил якорь и как сейчас же после отдачи якоря начал медленно уползать от нас. Очевидно, слабый якорь не смог удерживать пароход; очевидно, он всю ночь занимался этим своеобразным «паханием» морского дна: двадцать метров вперед с поднятым якорем, двадцать метров назад с якорем, «пашущим» грунт дна.

Капитан нашей шхуны приставил ко рту рупор.

— Откуда и куда плывете?

В ответ неожиданно прилетело:

— Дайте пресной воды!

— Пришлю… Подтянитесь поближе! — прокричал капитан и снова повторил свой вопрос:

— Откуда плывете? Куда?

— Из Астрахани… Держал на Кулалы, — ответил буксир.

Капитан опустил рупор и свистнул.

— Ловко! — сказал он.

Это действительно было ловко. Буксир шел по направлению на Кулалы, а попал километров на 75 восточнее. При расстоянии о-ва Кулалы от Астрахани приблизительно в 200 км, ошибка на 75 км колоссальна.

— Карту и компас имеете? — с сомнением в голосе закричал капитан.

— Есть… плохенькие, — ответил буксир.

— «Плохенькие»! — передразнил капитан. — Ну, подтягивайтесь! Пришлю воды и посмотрю ваши «инструменты».

Буксир зашлепал колесами, и тут, при свете разгоревшегося уже утра, мы увидели, что нескольких плиц[6] не было совсем, а несколько других были разломаны, но еще держались на ободах; они качались и болтались; казалось, колеса размахивали своими руками и говорили:

— Видишь? Что тут будешь делать? Беда!

Когда сложная задача перебраться на буксир при сильном волнении была удачно решена, капитан нашей шхуны увидел, что карта и компас были действительно «плохенькие». На грязном и измятом клочке бумаги была изображена северная часть Каспийского моря и дельта Волги. Карта была, очевидно, плохо копирована с какого-нибудь первого попавшегося под руку школьного атласа; к тому же она была вычерчена толстенными линиями плохо очиненного карандаша.

Капитан показал ее мне.

— Видите этот проток? По этому протоку буксир и вышел из Астрахани. А по этой… как уж ее назвать, не знаю, только не картой… по этой грязной стряпне проток открывается прямо на Кулалы. Вот он, — (капитан толкнул подбородком на буксир), — вот он «прямо» и плыл!

— Ну, а компас? — спросил я.

Я знал, конечно, что магнитная стрелка компаса чрезвычайно чувствительна ко всем железным предметам на корабле; поэтому она искажает свое показание, то есть она отклоняется от истинного магнитного полюса и притом на разных кораблях — по-разному, в зависимости от положения железа и от массы этого железа. Поэтому компас каждого мореходного судна тщательно выверяется, иначе он бесполезен.

— Компас — просто деревянная игрушка, — ответил капитан. — Никакой выверки, разумеется, нет. Указывает, куда хочет. Д-да… А раз компас указывает, куда хочет, корабль плывет, куда не хочет!

— «Без руля и без ветрил», — засмеялся я.

— Без карт и без компаса, — поправил капитан. — А впрочем, что без руля, что без компаса — все одно: плавай, как в тумане… «Плыви, мой челн, по воле волн»…

Капитан шхуны сверил свой компас с компасом буксира, дал капитану буксира подробные указания; снабдил его пресной водой, поделился и кое-какой провизией.

Через некоторое время, уже по возвращении в Астрахань, я снова увидел этот заблудший буксир. Он стоял у берега на причале. Были прилажены новые плицы; они еще не были выкрашены и резко выделялись своей желтоватой белизной. Буксир здесь, на Волге, казался совсем другим: это был большой сильный пароход, а не тот «буксиришка», смешной и жалкий, каким он казался там, у берегов Бузача.

И здесь, на реке, ему уже не надо было ни компаса, ни карты.

Хронометры

Хорошая мореходная карта и хорошо выверенный компас — вот что надо для плавания по морям и океанам.

Но когда берега скрылись из глаз, когда неделями, нередко месяцами приходится быть среди открытого океана, — как ответить тогда на столь простой в условиях суши вопрос, как: где ты?

В 1915 году колоссальный океанский пароход «Лузитания» был взорван германской подводной лодкой. Почему же, хотя «Лузитания» затонула в течение коротких 20 минут, все же подоспели с разных сторон другие корабли на помощь, смогли быстро и точно найти то место, где «Лузитания» была атакована?

«Лузитания» послала по радио:

«Торпедирована на 51 градусе северной широты и 9 градусе западной долготы».

51° с. ш. и 9° з. д. Вот точное указание.

Каким же образом моряки узнают широту и долготу того места, где находятся их корабли?

Есть много аппаратов, показывающих пройденное расстояние. Есть, например, шагомер; есть измеритель расстояний, который вы прикрепляете к колесу вашего велосипеда и узнаете таким образом, какие расстояния вами проеханы. Есть лаг. Этот инструмент имеет вид небольшого колеса, на бичеве он выбрасывается с кормы идущего по морю корабля и отмечает пройденные кораблем расстояния; а зная это расстояние, вы, конечно, легко вычертите на карте пройденный вами путь. А еще есть хронометры.

Когда в одном из рассказов Джека Лондона в южной части Великого океана пиратами была затоплена шхуна, капитан ее не был особенно огорчен ни пробоиной в корпусе шхуны, ни поломанной мачтой. Однако, он все время почему-то горестно вздыхал.

— В чем дело, капитан? — спросил владелец шхуны. — На острове без конца леса; заделать пробоину и поставить мачту сущие пустяки.

— Конечно, пустяки, — ответил капитан. — Но мои хронометры! Они погибли. Мы должны будем долго плыть без них.

И долго капитан грустно со вздохом повторял:

— Мои хронометры! Мои хронометры!..

Почему же при плавании так важны хронометры?

Потому, что Земля вращается вокруг своей оси и делает полный оборот в 24 часа. А окружность Земли, как всякая окружность, делится на 360 частей. Каждая такая часть составляет один градус. Отсюда следует, что в каждые 4 минуты времени окружность Земли пробегает 1 градус. И если два пункта на океане (или на суше) отличаются по часам на 4 минуты времени, то это значит, что расстояние между ними равно 1 градусу.

Таким образом, по хронометрам определяется долгота местности.

Составим руководящую табличку. В 24 часа каждая параллель Земли пробегает с запада на восток 360 градусов. Следовательно, 1 градус дуги Земля пробегает в 4 минуты времени, в 1 час времени Земля пробегает 15 градусов окружности, в 1 минуту времени Земля пробегает 15 минут окружности.

При измерении долгот на морях всегда считают начальным меридианом — меридиан, проходящий через Гринвич (обсерватория близ Лондона).

Итак, на корабле имеются хронометры, с безукоризненной точностью выверенные по гринвичскому времени. Хронометр — это весьма точные часы, такие, которые не уходят вперед, не отстают. Понятно, что на кораблях они хранятся с самой строгой осторожностью; для них отводится особое помещение, они лежат в особо устроенных футлярах и так далее.

Вот где-нибудь в океане определяют местный полдень (12 часов). Это делается по солнцу; солнце в полдень достигает по небесному своду своей высшей точки. Итак, местный полдень определен. Смотрят на хронометр; он показывает по гринвичскому времени 9 часов 40 минут. Значит, местное время впереди гринвичского на 2 часа 20 минут. 2 часа времени отвечают 30 градусам земной окружности; 20 минут отвечают 5 градусам, 2 часа 20 минут отвечают 35 градусам. Но местное время впереди гринвичского; по местному времени 12 часов, а по гринвичскому еще только 9 часов 40 минут. Стало быть, мы находимся восточнее Гринвича. Окончательный вывод:

— Мы находимся на 35 градусе восточной долготы.

Еще пример. Определяем местный полдень. Справляемся с хронометром: он показывает 1 час дня.

Вывод: мы находимся на 15 градусе западной долготы.

Местный полдень приходится в 4 часа утра по гринвичскому времени. Где мы находимся? А если полдень в 18 часов?

(Ответ — в конце книги).

Вопросы невероятны, а ответы утвердительны

1. Самый простой факт на всех местах земного шара: если встать лицом к северу, то направо будет восток, налево запад, сзади — юг.

А нет ли на Земле такого места, откуда, куда ни повернись, все будет юг? Ни севера, ни востока, ни запада, один юг? Нельзя ли найти и такое место, где по всем сторонам горизонта будет только север?

2. Ничего не может быть проще и такого факта: если идешь на север, то, чтобы переменить свой путь и пойти на юг, необходимо повернуться «налево кругом» (на 180 градусов) и пойти по противоположному направлению, чем шел раньше.

Существует ли на Земле такое место, где человек может идти по одному и тому же направлению, ни на волос его не изменяя, и вдруг оказывается, что одну часть пути он шел прямо на север, а другую — прямо на юг?

3. Где бы человек на Земле ни находился, он непременно находится на какой-нибудь широте и на какой-нибудь долготе.

А нельзя ли вообразить себе человека, который одновременно находился бы на всех долготах?

4. У каждого меридиана свое время (см. статью «Хронометры»).

А не имеется ли такое место на Земле, где никакого времени нет?

Два путешественника встречаются. Хотят проверить часы.

Первый. — Уж 8 часов утра!

Второй. — Вы хотите сказать 8 часов вечера?

Первый. — Почему вечера? Я вам верно говорю: 8 часов утра!

Второй. — Уверяю вас: 8 часов вечера!

Первый. — Как вечера? Позвольте! Вы спутали! Не спутали ли вы кстати и числа? Какое, по-вашему, сегодня число?

Второй. — Десятое марта!

Первый. — Поздравляю вас: сегодня, дорогой мой, одиннадцатое марта!

Разговор, конечно, воображаемый. Но вот что невоображаемо, а действительно: оба путешественника говорят сущую правду. В одно и то же время действительно и 8 часов вечера десятого марта и в то же время 8 часов утра одиннадцатого марта.

Где на Земле может быть такое место?

5. Наконец, еще один последний вопрос.

В году 365 дней; в високосном году 366 дней. Где на Земле только один день в году?

Большие последствия маленьких дробей

Теплоемкость[7] морской воды средней солености[8] равна 0,93; теплоемкость же нашей суши — приблизительно 0,6. Дроби, как видите, не сложные.

Заглянем на температуры самого жаркого и самого холодного месяцев в году на разных местах земного шара. Разница между первыми тремя и последними тремя местами громадна. Какая, например, разница между Батавией и Ташкентом? Лето и там и здесь почти одинаково, — но зима… В Ташкенте это — зима, хотя и мягкая зима, но в Батавии — продолжение того же лета!

Эта разница в цифрах означает не что иное, как разницу в жизни. Ведь, если зима по своей температуре только незначительно отличается от лета, это означает возможность сельскохозяйственных работ в течение круглого года; это означает вдвое большую производительность труда сравнительно с теми местами, где полгода землю покрывает снег; это означает совсем иное устройство домов; иной мир растений, иных животных; другую одежду, другую пищу; другие радости, другое горе…

А основная причина — в тех двух дробях, которые были указаны выше: теплоемкость морей 0,93; теплоемкость суши — 0,6. Они означают, что море в 1,5 раза медленнее нагревается, чем суша, и в 1,5 раза медленнее суши остывает. Они означают, что одно и то же количество тепла в один и тот же промежуток времени нагреет сушу в 1,5 раза сильнее, чем море.

Но разница между сушей и водой по отношению к нагреванию не только в одной теплоемкости. Всю теплоту Земля наша получает от Солнца. Вы видели, конечно, как в ясный солнечный день блестит вода? Вам кажется, что не вода, а зеркало или расплавленное стекло протянулось перед вами. Но ведь это означает, что часть — и большая часть — солнечных лучей отражается от поверхности воды. А отражаясь, — пропадает для нагревания.

Вы знаете, что при испарении каждой жидкости расходуется тепло? Если не знаете, сделайте простой опыт: смочите руку какой-нибудь быстро испаряющейся жидкостью, например, эфиром. Руке тотчас же сделается очень холодно. Почему? Потому, что эфир энергично испаряется и так же энергично поглощает тепло из вашей руки.

При нагревании водной поверхности вода испаряется со значительной силой. Оттого она охлаждается. Здесь нет загадки: испаряющаяся часть воды охлаждает остающуюся часть воды. На этом факте основано употребление в жарких странах охлаждающих кувшинов. Они делаются из пористой глины; вода, просачивающаяся на наружные стенки сосуда, испаряется и тем самым охлаждает стенки сосуда и находящуюся в сосуде воду.

Почему Южный полюс холоднее Северного?

Есть поговорка: «скажи мне, кто тебя окружает, и я скажу тебе, каков ты». Поговорка справедлива, если ее произнести так: «скажи мне, что тебя окружает, и я скажу тебе, каков ты».

Северный полюс находится в Северном Ледовитом океане и окаймлен широкой полосой крупнейших материков — Европой, Азией и Северной Америкой.

Южный полюс находится на антарктическом материке и окаймлен сплошной широкой полосой океанов — Атлантическим, Тихим и Индийским.

Почти сплошная лента материков в их ближайших к северному полюсу частях находится от него на расстоянии 2000 км, тогда как ближайшая суша — и притом только узкий клинышек суши, а именно Огненная Земля, — отстоит от Южного полюса на 3750 км. Ближайшие же материки (Австралия и Африка) находятся на расстоянии в 6000 км. Летом облегающие Северный полюс материки обогревают его; у северных берегов Северной Америки температура летом поднимается выше 0°, а у северных окраин колоссальной Азии июльская температура доходит до 3 и 8 градусов выше 0. Притом материки не только ближе к Северному полюсу, но и обращены к нему самыми широкими своими частями, тогда как к Южному полюсу все материки — страшно далекие материки — обращены своими остриями.

Но кроме того выступает и еще одна причина — также в сторону усиления холода. Южный материк, среди которого расположен Южный полюс, — Антарктида, — представляет собой плоскогорье со средней высотой в 2000 м. А это та высота, при которой и в более теплых местах начинается или близка линия вечных снегов. При путешествии Амундсена к Южному полюсу ему приходилось довольно скоро после начала пути подняться уже на высоту плоскогорья в 3300 м. Вообразите себе, какой холод должен быть на такой высоте в полярных странах, если на западном Кавказе, у подножия которого роскошная южная природа, снежная линия находится на высоте 2900 м. И вот экспедиция Амундсена в январе, то есть самом теплом месяце Южного полушария (не забудьте, что времена года в Южном полушарии обратны нашим: июль самый холодный, январь самый теплый месяцы), в разгар, следовательно, лета — отмечала температуру в –19 и в –28 градусов. Господство льда!

Конечно, и на Северном полюсе повсюду лед. Но форма и мощь южного полярного льда совершенно иная. Для Арктики (северо-полярной области) характерны обширнейшие области — поля — сплошного плавающего льда. А в южно-полярной области, для которой характерны исключительной силы ветры, такие обширные поля образоваться не могут: ветер разбивает их на участки, раскалывает на отдельные глыбы и нагромождает затем одну льдину на другую, мороз спаивает их, и так постепенно нарастают льдины до 10 м толщиною.

Еще более мощны ледники, образующиеся на суше. Они спускаются в океан; постепенно нарастая, они, наконец, обламываются и тогда свободно плывут по океану. Это — известные айсберги или, по русской терминологии, несяки.

У Южного полюса они исключительны. Их высота доходит до 10 м, но при этом надо принять во внимание, что лед только немного легче воды; плавая в воде, он погружен в воду очень глубоко, и часть подводная раз в 7–9 превышает надводную. Если прибавить, что длина таких ледяных гор превышает иногда 30 км, — понятна их мощь, величие и… опасность для плавания в южно-полярных морях. Длинный список судов, погибших в южно-полярных морях именно в борьбе со льдами, служит тому свидетелем. Погибли во льдах: в 1848 г. «Эребус» и «Террор»; в 1868 г. «Ганза»; в 1873 г. «Полярис»; в 1874 г. «Тегетхоф»; в 1881 г. «Жанэтта», в 1903 г. «Антарктик»… И этот список не полон.

Приказы полярных областей

Или общественное воспитание, или голодай

Нет жизни на материке Антарктида, но богата жизнь в прилегающих к Антарктиде морях. И среди всех животных крайнего юга, несомненно, прежде всего следует отметить пингвинов. Не только потому, что эта птица заходит дальше всех на юг, селясь и на самом материке Антарктиды, но и потому, что жизнь ее в высшей степени интересна.

Интересен и ее внешний вид. Это очень крупная птица: вес ее (самых крупных пород) доходит до 35 кг. Пингвин утратил способность летать; его крылья преобразованы в плавники, и птица — изумительный пловец. Она передвигается по суше (в данном случае по льду и снегу), становясь на ноги и выпрямляясь во весь рост. Издали ее легко принять за человека.

Когда наступает долгая полярная ночь, пингвины собираются на берегу и уплывают далеко на север, — туда, где море не покрывается льдом и где они находят в изобилии пищу. Но полярное лето слишком кратко; чтобы подготовиться к трудному и долгому плаванию, необходимо предварительно хорошо подкормиться и запастись силами. Матери оказываются в весьма трудном положении: надо охранять своих птенцов. А охранять есть от кого. Прежде всего, на птенцов нападает тюлень (так называемый морской леопард). Существует и другой враг — те пингвины-самцы, которые либо овдовели, либо потерпели неудачу в сватовстве и остались холостыми. Они обижают птенцов. Наконец, птенцы могут просто разбрестись в стороны и затеряться.

И вот у пингвинов выработался замечательный инстинкт — инстинкт совместного воспитания детей. Первые две недели после появления на свет детенышей родители (в высиживании и в охране птенцов принимает участие и самец) не подпустят к своему гнезду чужого птенца, но в дальнейшем этот инстинкт сменяется на обратный: птенцы собираются вместе, для надзора за ними остаются только несколько взрослых птиц, а остальные уплывают в море для отдыха, для обильного корма. Спустя некоторое время отдохнувшие и подкормившиеся пингвины возвращаются в этот своеобразный «детский сад» и сменяют уставших птиц — «воспитательниц». Таким образом, ко времени «отплытия» все общество оказывается в хорошем, здоровом состоянии.

К весне пингвины снова возвращаются на прежнее место гнездования, и на лето вновь повторяется та же организация общественного воспитания.

«Будьте уживчивы — или замерзайте»

А теперь — на другой конец земной оси: к арктическим (северным) полярным областям, к маленькому народу, к «последним людям» на севере — к эскимосам.

Их жизнь крайне несложна: вся она заключается в охоте на тюленей. И самый страшный враг жизни — это холод и темнота. Темнота полярной ночи, длительная, изнурительная темнота, которая удручающе действует на человека, приводит к тупому отчаянию. Известный географ Альфред Кирхгоф полагает, что у северных народов «по общепризнанному закону наследственности черта темперамента — быть веселым несмотря ни на что — передается дальнейшим поколениям». Этим ученый объясняет преобладающую черту эскимосов: их веселый характер.

С другой стороны, зимний холод заставляет эскимосов страшно скучиваться в своих зимних помещениях. Это означает необходимость в одной и той же хижине селиться вместе нескольким семьям. Понятно, как важно при этом иметь уживчивый характер; в противном случае совместная жизнь невозможна.

Жить вместе — это значит: «будьте уживчивы — или замерзайте!» Эскимосы благоразумно предпочитают первое и представляют чрезвычайно уживчивую разновидность человеческого рода. Даже споры, задевающие чьи-либо права или честь, они разрешают сатирически-лирическим образом: обе стороны перед собравшимся народом борются бескровным оружием — осмеивают друг друга в песнях, и победителем из спора выходит тот, кто шутками в конце концов привлечет присутствующих на свою сторону.

Самая большая испарительная чашка

Вопрос. — Где находится Кара-Бугаз[9]?

Ответ. — Кара-Бугаз находится на восточном берегу Каспийского моря.

Вопрос. — Чем славится Кара-Бугаз?

Ответ. — Это самый большой залив Каспийского моря, и на дне его отлагается много соли.

Вот и вся, притом очень полная «география» Кара-Бугаза, та география, которая достойна названия — «география имени Простаковой».

Чему же учит настоящая география?

Так как Кара-Бугаз находится на восточном побережье Каспийского моря, то вода в нем очень сильно нагревается. Это происходит потому, что к востоку от Каспийского моря широким поясом расположены пустыни. Они начинаются у самого Каспия пустыней Усть-Урт и переходят далее на восток в пустыни Кызылкумы и Каракумы. Пески двух последних пустынь сильно раскаляются от солнца; пустыня же Усть-Урт частью покрыта также песками, частью известняками, частью глинами и накалена так же сильно.

Очень «плотно» охватывает пустыня залив Кара-Бугаз. С другой стороны, Кара-Бугаз весьма неглубок. Поэтому летом вода в нем бывает нагрета градусов на 7–9 выше, чем в Каспийском море; например, средняя температура июля в Кара-Бугазе 25,1°, а в море всего 16,7°. Очевидно, что вода в заливе должна испаряться гораздо быстрее, чем в море; а вследствие этого вода из Каспийского моря должна непрерывно втекать в залив взамен испарившейся воды.

Так и происходит. И насколько сильно испарение воды в Кара-Бугазе, видно из того, что через узкий (всего 186 м) пролив, соединяющий Кара-Бугаз с морем, вода последнего вливается в залив потоком, текущим со скоростью от 5 до 16 м в секунду. В 1 секунду в Кара-Бугаз вливается около 650 куб. м воды.

Летом в сильно нагретой воде Кара-Бугаза соль эта держится в растворе, но осенью и особенно зимой, когда вода остывает, значительные части растворенной соли уже не могут оставаться в растворе и оседают на дно Кара-Бугаза. О том, каково количество солей, накапливающихся таким образом в Кара-Бугазе, можно судить хотя бы по двум только данным:

1. С января по апрель только одно то количество соли, которое выбрасывается волнами на берег, составляет 5–7 тысяч тонн ежегодно.

2. Количества отложенной на дне соли, по мнению специалистов, хватит не менее, чем на 600 лет самой развитой химической промышленности (например, содовой).

Итак, Кара-Бугаз служит огромной испарительной чашкой. Происходит это потому, что он находится на восточном побережьи Каспия, а это побережье — жаркая пустыня.

Вот разница между географией Простаковой и географией настоящей.

Город в облаках

Это не какой-нибудь волшебный город из воздушных замков, и облака эти совсем не иносказательное выражение. Ничего не может быть реальнее этого города и этих облаков.

Этот город — Лондон. Вот картина Лондона в туманный день:

«Их автомобиль остановился. Майкл опустил окно.

— Я сбился с дороги, сэр, — раздался хриплый голос шофера. — Как будто мы неподалеку от набережной, но я никак не могу найти поворот.

Майкл застегнул пальто, поднял окно и вышел из автомобиля.

Ночь казалась плотной и непроницаемой; ее оживляли только беспрерывные автомобильные гудки. Влажный мрак, холодный и едкий, вползал в легкие Майкла.

— Я пойду рядом с машиной. Ползите, пока мы не выедем к реке или не наткнемся на полисмена.

Автомобиль двинулся. Майкл пошел рядом с ним, нащупывая край тротуара.

Далекий голос кого-то невидимого произнес:

— Вот пакость!

— Совершенно верно, — отозвался Майкл. — Где мы?

— В двадцатом столетии и в сердце цивилизации.

Майкл рассмеялся и сейчас же пожалел об этом: туман отдавал плесенью.

— Где вы находитесь, сэр? — спросил он.

— Тут. А где вы?

Указание было вполне точное. Внезапно над головой Майкла засветился расплывчатый шар фонаря. Автомобиль остановился.

— Слушайте, — сказал Майкл. Пробили часы Вестминстерского аббатства. — Это налево от нас.

— Позади нас, — заметил шофер.

— Не может быть. Не в реку же мы заехали. Или вы повернули прямо направо?

— Кто меня знает, куда я повернул, — сказал шофер, чихая. — В жизни не видал такой ночи.

— Остается одно — ехать вперед, пока на кого-нибудь или на что-нибудь не наткнемся. Только потише.

Автомобиль опять тронулся. Майкл шел, держась за его дверцу и нащупывая ногой край тротуара.

— Стоп, — сказал он внезапно. — Впереди автомобиль.

Легкий толчок.

— Ну-ну, — произнес чей-то голос. — Откуда вы свалились? Не видите, что ли?

Майкл добрался до чего-то, похожего на таксомотор.

— Разве можно так лететь? — проворчал его шофер.

— Простите, пожалуйста, — сказал Майкл. — Мы вам ничего не повредили? Вы знаете, где мы?

— Там передо мной ползет какая-то проклятая машина, я три раза наскакивал на нее: ни малейшего впечатления. По-моему, шофер умер. Не сходите ли вы посмотреть, дружище?

Майкл пошел на свет впереди. Но в ту же минуту свет исчез. Майкл пробежал несколько шагов, споткнулся о край тротуара, упал, поднялся и повернулся. Потом пошел вдоль тротуара, почувствовал, что идет неправильно, остановился и крикнул: — Алло!

Слабое „алло“ было ему ответом. Но откуда? Он пошел обратно — так ему, по крайней мере, казалось — и снова крикнул. Никакого ответа. Флер (жена Майкла), пожалуй, испугается. Он крикнул громче. С полдюжины слабых „алло“ раздалось в ответ. И чей-то голос совсем подле него спросил:

— Вы знаете, где вы находитесь?

— Нет. А вы?

— Как вы думаете? Вы что-нибудь потеряли?

— Да. Мой таксомотор.

— А в таксомоторе?

— Жену.

Кусочек мрака на мгновение осветился и вновь потух. Майкл остановился. „Надо быть спокойней, — подумал он. — Либо они впереди, либо позади. Или я завернул за угол?“ Он пошел дальше вдоль тротуара. Ничего. Он пошел обратно. Ничего.

— Что за чорт, — пробормотал он. — Уж не поехали ли они дальше? — Пот стекал ему за воротник, несмотря на холод. Конечно, Флер испугается.

— Эй! — произнес чей-то голос. — Папиросы есть, хозяин?

— Я отдам вам все мои папиросы и полкроны в придачу, если вы найдете мой таксомотор. Он где-то тут неподалеку. Что это за улица?

— Не спрашивайте. Улицы сошли с ума.

— Слушайте, — резко сказал Майкл.

— Верно, верно. — Женский голос…

— Алло! — крикнул Майкл. — Флер!

— Здесь! Здесь!

Голос звучал справа, слева, позади, впереди. Потом послышался продолжительный автомобильный гудок.

— Ну, вот мы их и поймали, — сказал мрак. — Сюда, хозяин, идите медленно и не наступите мне на мозоль.

Кто-то потянул Майкла за пальто.

Рожок загудел совсем близко. Знакомый голос произнес:

— Майкл!

— Секунду, дорогая. Большое вам спасибо, друг мой. Надеюсь, вы попадете домой.

— Я видывал худшие ночи. Благодарю вас, капитан. Желаю вам и леди счастья! — Раздалось шарканье удаляющихся шагов, и туман выдохнул: „Пока“.

— Все в порядке, сэр, — послышался хриплый голос шофера. — Теперь я знаю, где мы находимся. Сначала налево, потом направо. А я уже думал, что вас проглотил туман, сэр.

Майкл влез в автомобиль.

— Нет ничего страшнее тумана, — сказал он». (Дж. Голсуорси).

Лондон расположен в низменной восточной части острова Великобритании. И восточное положение и низменность влияют в одном направлении, а именно — в сторону понижения зимних температур. Главным источником тепла для Великобритании служит теплый Атлантический океан, лежащий по западную сторону острова; следовательно, восточные части наиболее удалены от этого источника тепла; с другой стороны, холодный воздух, как более плотный и, значит, тяжелый, всегда стекает в места понижения. Юго-восточная низменность острова поэтому — самая холодная часть всего острова.

Понятно, как это обстоятельство способствует образованию тумана на этом острове, где вообще влажность исключительно велика. Лондонский туман, кроме того, исключительно густ; и это объясняется тем, что колоссальный город, насчитывающий свыше 7 миллионов жителей и занимающий площадь в 1800 кв. км, выбрасывает огромное количество угольных частиц. Они частью смешиваются с каплями тумана, частью же, вероятно, увеличивают и образование самого тумана, ибо пары воды для сгущения в жидкость нуждаются в «ядрах» — частицах какой-либо материи в мельчайшем раздроблении.

Вот почему Лондон так часто бывает в тумане; вот почему этот туман так густ, что, отойдя на 2–3 шага, уже можно совершенно потеряться, как об этом говорит приведенная выше картина Лондона в тумане.

Что дают горы?

Урал

Горы — это складки, сдвиги, сбросы и перебросы земной коры. Земная кора в горах исковеркана: глубокие части выдвинуты высоко кверху, они разломаны и разорваны, переброшены одна через другую. И часто, очень часто горы вскрывают перед человеком недра земли.

Недра земли, часто содержащие драгоценные для человека материалы. Драгоценные в буквальном смысле слова, как, например, драгоценные металлы и камни, и драгоценные в другом значении, а именно в значении полезности, в значении необходимости для человеческой жизни, для человеческой техники; сюда принадлежат железо, медь, свинец и другие металлы; они драгоценнее драгоценных.

Урал сказочно богат. Перечислить все его богатства значило бы составить список, который занял бы несколько страниц этой книжки. Но достаточно перечислить только основные богатства Урала, чтобы его значение, его — можно, не боясь, сказать — величие были конкретны и ясны.

По крайней мере три высоких горы Урала состоят из чистых железных руд: гора Благодать, гора Высокая и гора Магнитная. Запасы руды в этих горах намного превышают 500 миллионов тонн.

А медь, которой Урал еще до Первой мировой войны давал до 50 % всей добычи довоенной России! Наконец, единственное по богатству в мире месторождение платины; Урал давал до 95 % мировой добычи этого драгоценного металла. Следует упомянуть и золото, которого Урал давал 18 % общей русской добычи.

Совершенно исключительны и самоцветы Урала. Корунды, разновидности которых известны под названием «сапфир» и «рубин», аквамарины; хризолиты; изумруды, лучшие в мире; топазы, гранаты и горные хрустали; аметисты, по красоте составляющие гордость Урала; малахиты, не имеющие себе равных в мире; хризопразы…

Таков Урал, если рассматривать его «с птичьего полета», то есть видеть только главное и основное.

Швейцария

Страна Альпийских гор. Горы всюду, и горы мощные: самые высокие горы Западной Европы. Высоко поднимаются вершины Альп; все окутаны вечным снегом; с них спускаются мощные ледники; из них вытекают бурные речки. Повсюду раскиданы озера — от больших до маленьких.

Мощи гор противопоставлена мощь человека. И человек — победитель.

Подняться по горам от подошвы до вершины значит пройти постепенно все климатические пояса от южных до северных, но пройти все климатические пояса означает в то же время и пройти по всем типичным растительным поясам: пройти полосу степную, лесную, луговую, холодную и, наконец, полярную.

Эти луга, высокогорные луга полностью использованы швейцарцами; на них пасется в Швейцарии около 1,5 миллиона голов крупного рогатого скота, больше всего и главнее всего молочных коров. В результате нет ни одного угла в цивилизованной части земного шара, где бы не были известны, где бы не ценились высоко швейцарский сыр и швейцарский молочный шоколад. Ежегодно Швейцария получает от продажи продуктов своего животноводства свыше 200 миллионов франков.

Ручьи и реки заключены в трубы и плотины, и еще в 1925 году маленькая Швейцария от этого «белого угля» получала свыше двух миллионов лошадиных сил энергии.

В Швейцарии много озер. В 1925 г. там работало 219 рыбоводных заводов, в которых путем искусственного оплодотворения было получено и выпущено в озера 165 399 000 мальков (мелкой, недавно вылупившейся из икры рыбешки) разных пород промысловых рыб. Все значение этой рыбоводной культуры станет перед вами очень рельефно, если вы примете во внимание, что к тому же году во всей Швейцарии числилось не больше 1300 рыбаков; следовательно, на каждого рыбака приходилось свыше 127 тысяч выпущенных в озера мальков.

Так использованы пастбища, так использованы реки, и так использованы озера. Остаются горы. И это — лучшая и удивительнейшая из побед человека. Вся Швейцария гориста, и горы ее очень высоки; как странно сопоставить с этим фактом то, что по густоте железнодорожной сети Швейцария — вторая страна в мире и уступает только одной Бельгии!

Одно из наиболее широко известных мест Швейцарии — вершина Юнгфрау с высотой в 4158 метров над уровнем моря.

Там, где жарко

В пути

Это было более 20 лет тому назад, но я сейчас так отчетливо помню свою первую поездку в Туркестан, как будто бы это было только вчера. Так сильны были контрасты природы, жизни, труда, людей, растений, животных и даже рек…

Я ехал из Финляндии в Ташкент, а потом в Мерв. Это больше, чем «от финских хладных скал до пламенной Колхиды»: Мерв лежит южнее Закавказья и несравненно жарче.

В Самаре предстояло пересесть на поезд, идущий в Ташкент, и поданный к перрону состав поезда уже говорил:

— Готовься к жаре!

В то время существовали вагоны трех классов; вагоны первого класса красились в синий цвет, второго — в желтый и третьего — в зеленый. Ташкентский поезд был окрашен в эти цвета только на половину; верхние половины вагонов были окрашены в белый цвет. В тот цвет, который отражает солнечные лучи. Вагоны ясно говорили: готовься к жаре!

От Самары до Ташкента предстояло ехать трое суток. Но их можно считать за шесть или даже за десять: так однообразна дорога. Можно было все время стоять у окна, — я так и делал, — но все же сохранить в памяти немного впечатлений.

Первое из них — Оренбург. Но впечатление ли это?

Глаз, утомленный все одной и той же равниной, равниной прямо перед глазами, равниной направо и равниной налево, четко ловит всякое строение, всякое пятно, нарушающее это однообразие. И он издали поэтому замечает на горизонте большое круглое серое облако. Оно все растет и растет, вы, наконец, отчетливо замечаете, как оно клубится; это Оренбург, вернее, пыль, окутывающая Оренбург. Но насколько облако пыли было заметно издали, настолько же незаметно вы въезжаете в него и настолько же мало замечаете пыль все время, пока поезд стоит у станции. Пыли так много в вагоне, что Оренбург входит, так сказать, в «порядок дня», и приходится сделать некоторое усилие, чтобы отчетливо представить себе: вот ты теперь как раз в центре облака, которое ты видел из окна вагона.

А сейчас за Оренбургом железнодорожный путь идет вдоль бесконечно длинных, невысоких каменных стен; из окна вагона видно, что эти стены огораживают какие-то колоссальные прямоугольники. Это — Меновой Двор. Он пуст сейчас, когда я проезжаю его, но глаз легко наполняет это место встречи Европы и Азии и разноплеменной толпой и разнородными товарами. Я мысленно вижу стада баранов, лошадей и рогатого скота; кипы кож; склады бараньих овчин, мерлушек и каракуля; козий пух; хлопок; кошмы и кучи грив и хвостов…

Дальше Илецк. Но не видно из вагона знаменитых илецких соляных копей; склады соли на станции дают только весьма слабое представление о мощи этих копей, и трудно поверить, что эти копи дают ежегодно от 3 до 4 миллионов пудов соли.

И снова бесконечная пустыня на сотни верст, вплоть до станции Мугоджарской. Здесь для меня, жителя равнины, все ново. Мугоджары не высоки; средняя их высота от 250 до 290 м, и высшая точка гор — вершина Айрюк — всего 567 м. Но это — настоящие горы; это уже не холмы. Они почти сплошь скалисты, и формы их причудливы и разнообразны.

К концу поезда подают паровоз — «толкач»; при перевале через Мугоджары он будет нас подталкивать, — иначе не подняться. Путь идет зигзагами и на протяжении приблизительно 27 км проходит среди взорванных скал, снесенных для железнодорожного полотна.

Глаз не успевает следить за поразительным разнообразием красок и форм. Коричневые, фиолетовые, красные, зеленоватые, белые и полосатые граниты, порфиры, туфы, яшмы, известняки, включая мел, проносятся перед глазами в меняющихся сочетаниях. Тут выступают трехгранные, здесь многогранные углы; там пирамиды с разорванными сторонами, тут призмы всевозможных величин. А над ними слой почвы, на почве — кустарники, травы, и среди них взлетают птицы.

Поезд слетает с Мугоджар, как салазки с горы; еще немного километров пути, — горные волны Мугоджар успокаиваются, и снова равнина…

Со станции Чалкар поезд входит в настоящую пустыню. Это — Большие Барсуки, а за ними далее к югу — Малые Барсуки — две песчаные пустыни. Песок собран в гряды и бугры, порос типичной песчаной растительностью и неглубоко под своей поверхностью хранит… воду. Вот отчего эта песчаная местность сравнительно оживлена: часто видишь киргизские зимовки[10].

Аральское море видно издалека; может быть, даже за несколько станций до него. Странно: на горизонте оно кажется какой-то синей опухолью; так отчетливо видишь это вздутие, так ясно различаешь его чистый синий цвет. Но поезд подходит только к самой оконечности залива Сары-Чеганак в северной части Аральского моря; только полоски воды видны из окна вагона, но слышна и вдыхается с удовольствием соленая влажность.

Короткий отдых Аральского моря, и снова одно и то же, одно и то же — без конца!.. Мелькнет справа по движению поезда блестящая полоска Сырдарьи; слева то ясно, то туманно покажутся горы, — и только.

Начинаешь уставать. Ташкент уже близок, и с нетерпением и жадностью начинаешь ждать перемен. Горы все яснее и яснее. Уже можно разобрать, что это могучие горы. Они страшно далеки, трудно различить их очертания, они на вершинах сходят на нет и сливаются с сизым горизонтом. Но нельзя ничего поделать с чувством их мощи. Как-то крепко стоят они там, на горизонте; самая сизая пленка воздуха, закрывающая их, кажется не чем иным, как дыханием мощной груди.

А поезд уже давно бежит на подъем, и когда проходит станцию Чапак, он находится на самой высокой точке всего пути от Оренбурга до Ташкента. Но кто скажет, что поезд находится сейчас на высоте 570 м над уровнем моря, т. е. на 3 м выше, чем вершина Мугоджар, Айрюк? Так резко ощущались Мугоджары, так незаметен подъем сейчас. Вот что значит постепенность подъема!

Влево раскрывается прекрасная картина гор Таласского Алатау. Видна хорошо и гора Казы-Курт. Она не высока (1500 м), но с ней связано множество преданий, и десятки песней поют о ней киргизы, десятки рассказов и сказок рассказывают они, десятки легенд и преданий.

Но что ж это? До Ташкента всего остались две станции — Дарбаза и Келес, а никаких признаков конца пустыни не видно.

И вдруг как-то совсем неожиданно поезд влетает в оазис. Только что были камни, песок и глины. Но поезд делает какой-то поворот, пролетает через какой-то маленький мост, — и справа и слева вдруг вырастают деревья, крыша вагона задевает за ветки, оросительные канавки бегут везде и всюду: вдоль пути, поперек пути, наискось.

Сразу невольно вздыхаешь полной грудью и только тут замечаешь, до какой степени нос, горло, грудь переполнены пылью за трое суток езды по пустыне. Это чувствует весь вагон. Весь вагон чихает, кашляет, сморкается и снова чихает, и снова кашляет. Можно подумать, что вагон в повальной простуде!

Уже вечер. Извозчик везет на квартиру. Я не знаю Ташкента. Но я заключаю, что вокзал, должно быть, построен далеко за городом: мы едем уже долго, но по бокам экипажа я вижу только одно: деревья, деревья и деревья, а сквозь густую листву их повсюду просвечивают огоньки.

— Вероятно, дачное место, — заключаю я.

Извозчик останавливается около одной из таких «дач»; я по-прежнему вижу только деревья, а за ними огоньки и слышу:

— Приехали!

Но я знаю, что мои родные живут не на даче. Я спрашиваю извозчика:

— Это… ская улица, № 18?

Он не успевает ответить: из дома выходят меня встречать и смеются:

— Да, да! Она самая! Добро пожаловать!

Жарко

Да, в Ташкенте было жарко…

Но только потом, когда я пожил в Мерве, я понял и осознал полностью, что все на свете относительно!

Ташкент был жарок после России, но после Мерва…

Мы, жена моя и я, приехали однажды в Ташкент из Мерва; в Ташкент же приехал в это время брат моей жены из Симбирска — теперь Ульяновска. Он не знал, что еще можно снять из одежды, чтобы немного облегчить себя; мы — мы, конечно, теплых одежд не надевали, но я носил поверх рубахи легкий пиджак, жена накидывала на плечи платок.

— Ф-фу! Терпенья нет от жары! — вздыхал брат жены.

— Принеси, пожалуйста, мой шарф, — просила в то же самое время жена. — Положительно свежо! — добавляла она.

Но это было после Мерва. А сейчас о Ташкенте.

Да, жарко! Это была особенная жара, отличная от той, которую приходилось, конечно, летом испытывать во всех крупных городах. Это была жгучая жара. Жгучее ощущение было на всей открытой поверхности кожи; жгучий воздух шел по дыхательному горлу в легкие и жег еще и там; жгучий, но никогда не душный. Причина в том, что воздух Туркестана (равнинного Туркестана) почти абсолютно сух. Вот почему он жжет, но не душит. И в этом — огромное облегчение для жизни. Будь воздух влажным, трудно было бы представить себе возможность жизни при тех температурах, которыми отличается туркестанское лето.

Но, несмотря на жгучую жару днем, к Ташкенту быстро привыкаешь. Правда, днем не пойдешь по улицам быстрой походкой делового человека: забьется сердце; правда, кожа всего тела с утра и до вечера покрыта испариной; правда, тени ищешь жадно и настойчиво. И опыт скоро вырабатывает правило: если на той стороне улицы полквартала в тени, не пренебрегай ею; перейди на ту сторону и хоть полквартала пройди в тени.

Но в Ташкенте есть огромное облегчение: во-первых, ташкентские ночи и, во-вторых, ташкентское купанье.

Резкая континентальность климата Ташкента! Вот где я узнал эту континентальность не из сравнения только температур дня и ночи, лета и зимы по цифрам справочных таблиц, а во всем своем существе. И какая же разница в этих двух способах познания!

В Ташкенте я впервые узнал всю разницу между освещенной солнцем стороной улицы и стороной теневой, особенно осенью и весной. Это тогда два совершенно различных времени года: зима в тени и полная весна на солнце; вы застегнете пальто на все пуговицы и временами будете отогревать уши в тени; на солнце пальто будет распахнуто и шапка сдвинута на затылок. А кто, проходя по ташкентским улицам летним днем, сказал бы, что вечером того же дня, отправляясь на прогулку, хотя бы в городской сад, возьмет с собой пальто и, сидя на скамейке сада, наденет его?

В этом-то и благодать Ташкента: прохладные ночи и прохладные вечера. Не думайте, конечно, что температура вечерами и ночами низка; она только относительно низка, но для организма это совершенно безразлично: по сравнению с жгучей жарой он и теплый вечер воспринимает как холодный.

Это сказывается и при купаньи. Аккуратненькие, построенные из сырцевого кирпича домики Ташкента в большинстве случаев каждый имели или сад, или более или менее обширный двор, а в саду или дворе — купальню. Это — яма в рост человека или глубже, с диаметром 2,5–4,5 м выложенная кирпичом. Где-нибудь в стене близко к верхнему краю сделано отверстие для спуска воды. Напускается вода прямо из арыка. Это делалось донельзя просто. Каждая улица Ташкента, как и других городов Средней Азии, орошается арыками (канавками) воды, проведенными по обе стороны улицы; они текут вдоль тротуаров. И вот, когда вам надо напустить воду в купальню, вы удаляете кирпич, перегораживающий тот арык, который ведет в купальню и который сообщается с арыком улицы; вода из последнего тогда бежит в купальню.

Ташкент орошается водами р. Чирчика. Чирчик берет свое начало далеко от Ташкента, берет начало из ледников на горах и, как горная река, течет столь быстро, что приходит в Ташкент с температурой 12–15°. Когда в воздухе температура близка к 40 или даже выше, вода в 15° кажется очень холодной, а вода в 12° кажется ледяной.

Купаясь, мы редко мерили температуру, но каждый раз, когда бросались в свеженапущенную воду, у нас захватывало дыхание, мы никак не могли долго оставаться в воде, и полученного от краткого купания охлаждения было всегда достаточно для того, чтобы можно было после купанья (мы купались перед обедом) весь обед просидеть сухим. Просидеть без пота! Это не так легко, как кажется; это прекрасно показывает, насколько холодна вода в купальнях.

Конечно, кроме купанья и прохладных ночей, в громадной степени смягчали ташкентскую жару аккуратный и многократный за день полив всех улиц города и прекрасная обсадка улиц деревьями, которая тогда существовала. Ведь были улицы, которые обсажены деревьями в три ряда. И какими деревьями, с какой могучей кроной и с какой исключительно могучей листвой!

Трудно представить себе густоту листвы туркестанского карагача. Только сильный и притом продолжительный дождь пробьет эту густую листву, сквозь которую в солнечный день пробиваются только немногие, слабые блики солнца.

А какая ширина кроны! Когда я в последний раз был в Ташкенте (это было в 1920 году), я непременно хотел увезти с собой точные данные о ширине кроны карагача. Я остановился на одном, росшем на улице, отнюдь не самом большом из карагачей и измерил шагами расстояние от ствола дерева до крайних оконечностей его ветвей; я насчитал 12 шагов.

Карагачи и пирамидальные тополя. Арыки, журчащие по обе стороны улиц. Сарты, всюду снующие по улицам Ташкента; вот один с большой корзиной на голове, покрытой чистой кисеей; он идет и на необыкновенно высоких нотах широким, протяжным мотивом кричит:

— Бу-у-улкэй… горячэй… сладкэй… булкэ-э-эй…

Вот другой; он несет также на голове корзину, но в ней — цветы, и этот говорит речитативом, равномерно повышая первый раз и понижая второй раз тон, Одно и то же слово:

— Аромат… аромат…

Кажется, как будто он разговаривает сам с собой. Кажется, будто он спрашивает: «Аромат?» и сейчас же с большим убеждением отвечает: «Аромат!»

Все это так далеко теперь пространственно от меня. Но все это так близко и стало родным. Ведь в 20-м году я встречал сартов не только на улицах; я встречался с ними на рабфаке Среднеазиатского Государственного Университета. Там они не кричали уже «булкэ-э-эй»; они изучали те страны, которые производят зерно для этих самых «булкэй». Там они не бормотали также «аромат-аромат»; они изучали, какое значение имеет аромат для жизни растений.

От Ташкента до Мерва

Вагоны поезда Среднеазиатской железной дороги стояли сплошь окрашенные в белый цвет; в вагон-ресторан грузили лед. Все это обещало трудный путь, но так как это было ново, то приготовления к жаре скорее радовали, чем огорчали или озабочивали.

Я знал, что на предстоящем пути надо не прозевать два пункта: Тамерлановы Ворота и мост через Амударью.

Но путь дал мне гораздо больше.

Перегон за перегоном, и передо мной, — правда, слишком поспешно, но все же развертывался лист за листом альбом туркестанского пейзажа и туркестанского хозяйства.

Сначала сады, без конца сады и без конца огораживающие их глинобитные заборы — дувалы. Дальше — бахчи; плети арбузов и дынь стелются по земле, на них почти нет листвы; арбузы еще выделяются кое-как своим зеленым цветом, но дыни, окраски, по большей части грязно-зеленой или желтой, переходящей в коричневую, издали совершенно пропадают для глаза, и бахчи кажутся заброшенным полем, еще не прибранным с прошлого года. А вот поля хлопчатника; веселые, зеленые заросли раскидистого кустарника; сейчас они только зелены; а осенью они покроются белыми хлопьями созревших хлопковых семян, выпирающих из лопнувших коробочек плода.

Больше всего привлекают взор рисовые поля. Они изумительны по разделке; они кажутся произведением чертежника-художника, и трудно поверить, что это — работа земледельца: до того чиста, до того математически точна работа.

Поле, предназначенное под рис, делится на отдельные площадки, и каждая площадка огораживается земляным валиком. Каждая площадка выравнивается с изумительной точностью так, чтобы все поле имело определенный наклон. Этот наклон отнюдь не крут; он незаметен для глаза, и нужна вся зоркость, вся точность глазомера туземца, в течение веков воспитавшего свой глаз, чтобы придать полю этот плавный легкий уклон. В валиках, разделяющих площадки, сделаны выемки на глубину приблизительно половины высоты валика. В головную площадку напускается вода; она заливает всю площадку и, когда дойдет до дна выемки, начинает переливаться в соседнюю площадку. Там повторяется то же самое. Таким образом, вода покрывает все поле, покрывает его на совершенно определенную глубину, и все время медленно сменяется, — медленно именно потому, что уклон каждой площадки весьма невелик. И оттого, что вода сменяется лишь очень медленно, она хорошо прогревается.

Кстати сказать, рис берет громадные количества воды; если вы примете во внимание только что указанный способ культуры этого болотного злака, — а имейте в виду: рисовые поля затоплены от посева до сбора жатвы, — вы не удивитесь, что рис требует до 3 тысяч куб. м воды на 1 гектар.

Но рисовые поля там, дальше, — у Самарканда. Мы пока проехали только первые станции от Ташкента. Подходим к станции Сырдарьинская. И в вагоне большое удивление. Подумайте: мы едем в июле, в разгар жары, а Сырдарья разлилась!

— Что это? Наводнение? — спрашивают пассажиры.

Но это не катастрофа; это — норма. Сырдарья берет свое начало в высоких горах из ледников. Высокогорные льды в силах растопить только горячее летнее солнце; Сырдарья, как и другие туркестанские реки, как все горные реки, разливается именно в разгар летней жары. Они, горные реки, разливаются именно тогда, когда равнинные реки пересыхают.

А дальше — Голодная Степь, и вместе с ней — чудо превращения пустыни в культурный, насыщенный производством уголок: человек провел оросительные каналы и дал жизнь пустыне.

«Тамерлановы Ворота» дают меньше впечатлений; это — ущелье, пробитое речкой Санзаром в Нуратинском хребте. Скалы дики, проход узок, но скалы эти здесь не высоки; поэтому, когда поезд проходит самое ущелье, оно кажется и менее величественным и менее узким, чем когда смотришь на него издалека; тогда оно действительно кажется узкой щелью в хребте, и стены его кажутся совершенно отвесными. Тогда становится понятной и легенда: горы сами собой расступились, когда к ним подошел Тамерлан в своем походе из Азии в Европу.

Тамерлана же напоминают и еще раз остатки древнего моста через р. Зеравшан (недалеко от Самарканда). Это — Арка Тамерлана.

Но вот и знаменитый мост через Амударью. Амударья — мощная река даже во время самого низкого стояния вод (ранняя весна, осень и зима), и тогда ее ширина превышает 1 км, но теперь она, как море. Мост высоко поднят на своих 20 «быках» (устоях), и река кажется потоком шоколада: до того густо-коричнева ее вода.

Сейчас же за мостом поезд останавливается у станции Чарджуй. И это — последний оазис. Дальше — пустыня. Кызылкумы, Каракумы — пески, пески и пески. И даже названия следующих станций говорят о пустыне, о песках: «Барханы», «Пески», «Равнина»…

Приблизительно в 30 км от Мерва находится станция Байрам-Али. Здесь моя остановка. Здесь место моей службы.

Парадоксы пустыни

«Пустыня — страна географических парадоксов, и одинаково трудно как составить беспристрастный взгляд на характерные особенности пустынного ландшафта, так и выразить этот взгляд словами».

И. Вальтер

I. Где пески, там и вода

Выраженный этими словами факт есть, несомненно, один из самых удивительных парадоксов пустыни.

Но факт ли это? Посмотрим. Большая пустыня — Каракумы аральские. Пески преобладают: они начинаются у северо-восточной оконечности Аральского моря дюнами, а потом переходят то в бугры, то в барханы (подковообразные холмы песков). Пески по большей части скреплены пустынной растительностью, но много и сыпучих песков. И вот в песках именно повсюду находится вода и притом на очень незначительной глубине, — от 40 см до 2 м.

В северо-восточный угол Каспийского моря вдвинут большой пустынный полуостров Мангишлак, центральную часть которого занимает пустыня Усть-Урт. Усть-Урт покрыт то песками, то глинами. В песках находят воду на глубине 0,5–3 м, а в той же пустыне, тут же рядом, но в глинах — воду находят на глубине только 20–30 м.

Пустыня Кызылкумы (к востоку от среднего и южного Каспия). Известный исследователь Туркестана Н. А. Зарудный прошел по этой пустыне 755 км. Он обследовал все встреченные им на пути колодцы, и оказалось, что 63 % всех колодцев находилось именно среди сыпучих песков, 13 % среди бугристых песков и только 9 % среди глинистых песков.

Вот факты. Воду в среднеазиатских пустынях надо искать именно среди сыпучих песков. Эти факты заставляют географов, изучавших эти пустыни, прийти к выводу: при прочих равных условиях сыпучие среднеазиатские пески являются «самой влажной почвой».

Проследим за движением почвенных (грунтовых) вод. Вода появляется или от дождя, или от таяния снега. Вода затем просачивается сквозь почву и скапливается там, где встречает водонепроницаемую породу, чаще всего глину.

Но грунтовая вода, скопившись, начинает и постоянное обратное движение вверх и, поднявшись на открытую солнцу и ветру поверхность, конечно, испаряется; подъем же воды происходит по той же причине, по которой пропускная бумага вбирает в себя чернила; или сахар, опущенный только одним уголочком в воду, вбирает в себя эту воду. В пропускной бумаге, в сахаре и т. п. существуют мельчайшие поры, узенькие канальцы, настолько узкие, что просвет их не больше поперечника волоска; такие канальцы и называются волосными; они обладают свойством втягивать в себя воду.

Если почва состоит из очень мелких частиц, она трудно пропускает через себя воду, зато быстро и на большую высоту подает ее снизу кверху.

Если почва состоит из более крупных частиц, она легко пропускает через себя воду, зато долго и на небольшую высоту подает ее снизу вверх, или же не подает совсем.

Диаметр песчинок несравненно больше, чем диаметр глинистых частиц. Песок пропускает через себя воду (при прочих равных условиях) в три с лишним тысячи раз больше, чем глина. Если же диаметры песчинок превышают 2 мм, то такой песок совершенно не подает воды снизу вверх.

Итак, вода (дождевая или талая) быстро просачивается через песок, скапливается на известной глубине, скрывается таким образом от солнца и или совсем не поднимается вверх, или поднимается весьма и весьма медленно.

Вот почему именно в песках надо искать грунтовую воду, так как в глинах условия движения воды противоположны.

II. Неунывающие растения

Пустыня, даже песчаная пустыня, отнюдь не лишена растений. Но они мало похожи на растения; ведь с этим словом так неразрывно связано представление о свежести, о зелени.

Растениям пустынь прежде всего приходится бороться с сухостью. Орган растений, испаряющий воду, есть лист. Все растения пустынь как можно больше уменьшают число и величину своих листьев, сводя их то к едва заметным чешуйкам, то к колючкам. И часто пустынный кустарник кажется пучком засохших прутьев, кем-то и зачем-то воткнутых в землю.

В песчаных пустынях Туркмении почти вся местность покрыта и травами и кустарниками. Но как далек этот растительный покров от лугов или кустарниковых зарослей наших северных широт! Всюду проглядывает желтый цвет песка; есть кустарники, но слабая зелень крошечных листьев их едва проглядывает, припудренная тем же песком; есть и травы, но они бесконечно далеки от нашей «мягкой муравы». Попробуйте прилечь на эту травку; в девяти случаях из десяти вы сейчас же вскочите: трава обыкновенно густо усеяна колючками, а они более остры, чем острие хорошей иголки.

Поезжайте верхом; пустите лошадь прямо по этим зарослям пустынных кустарников и трав. Почему так странно «танцует» под вами лошадь? Она как-то перекидывает ногами, она раскачивает свой корпус. Право, можно подумать, что лошадь вообразила себя в цирке и желает показать, что и самые замысловатые аллюры ей отнюдь не чужды! Это значит, что лошадь вошла в заросли весьма распространенной в Туркестане верблюжьей колючки. Это — высокая трава с весьма нежным стеблем и с поразительно острыми и тонкими колючками длиной в несколько миллиметров. Колючки прокалывают даже толстую кожу на ногах лошади так же легко, как вилка кожу картофеля. Вот отчего танцует лошадь. Кстати, ротовая полость верблюда так защищена, бронирована, что верблюд легко срывает эту колючку и сочно ее жует, словно это — кочан капусты. Отсюда название этой травы: верблюжья колючка.

Наиболее интересны, конечно, растения сыпучих песков, потому что трудно даже вообразить себе, как вообще могут существовать растения там, где сама база для поселения находится в движении.

На бугристых песках селится, например, каллигоний. Ветер сдувает песок с вершины бугра, постепенно обнажает корни каллигония все больше и больше, наконец, совершенно выдувает корни до основания. Каллигоний, конечно, валится на бок, но валится не безжизненно, не безнадежно. Веточки его кроны начинают скапливать вокруг себя песок, приносимый ветром, накапливают его больше и больше и… выпускают в него придаточные корни. А остальные ветки продолжают свой дальнейший рост. И снова жив каллигоний!

Там же селится и песчаная акация (аммодендрон). Если случится, что ветер выдует деревцо с корнями, опрокинет деревцо так, что его ветви окажутся внизу, а корни поднятыми кверху, — деревцо пускает из ветвей придаточные корешки, а из корней — придаточные ветки и начинает жить «наоборот».

Для семян и плодов самая большая опасность заключается в том, что передвигающийся, сыпучий песок может так глубоко их засыпать, что молодому ростку уже не пробиться через толщу наноса. Как быть?

Об этом расскажет другой вид каллигония; плод его — сухой боб, содержащий два семени. Плод вздут до размеров куриного яйца. Об этом же расскажет и один из астрагалов; плод его представляет собой сильно раздутую чашечку. Стенки этих плодов весьма тонки и сухи: раз они сильно вздуты, значит, они содержат в себе воздух, а потому крайне легки.

Когда песок передвигается, он передвигается оттого, что его движет ветер. Но если ветер способен передвигать песчинки, он, разумеется, с гораздо большей легкостью и быстротой передвигает вздутые легкие плоды.

Таким образом, ветер, несущий песок, не в силах догнать плоды этих растений: песок передвигается, но всегда впереди песка бегут плоды.

Где же могут прорасти эти плоды? Очевидно, там, где они остановятся. Но они остановятся там, где есть какая-то защита от ветра — бугорок, кустик растения и т. п.

III. Манна

Много в пустыне таких растений, которые спасаются от песка не тем, что дают легко перекатывающиеся плоды, а тем, что сами целиком — со стеблем, с ветвями и плодами — перекатываются по поверхности. Они носят общее название — перекати-поле.

К этому же типу растений относится и еще одно, — очень любопытное. Вы, может быть, знаете о растениях лишайниках. Они живут в негостеприимных местах; в этой книжке вы встретитесь с лишайниками в тундрах. Много лишайников и в пустынях, где они селятся на камнях, на скалах, на глинах и пр. Один из этих лишайников ни к чему не прикрепляется; он имеет вид небольших комочков, не крупнее сустава большого пальца человеческой руки.

Этот лишайник называется манна. Раз он ничем не прикреплен ни к камням, ни к земле, он свободно передвигается по пустыне, гонимый ветром. Он съедобен, и приготовленные из него лепешки близко напоминают обыкновенный хлеб.

Такая манна может быть находкой или даже спасением для каравана, путешествующего по пустыне. Представьте себе караван, застигнутый ветрами. Ветры в пустыне бывают ужасающей силы. Продолжать путешествие невозможно. Надо отсиживаться. Легко может случиться, что пища вся уже вышла. И может случиться, что ветер нанесет целые кучи этого самого лишайника — манны. Караван тогда спасен.

IV. Саксаул

Когда в Ташкенте я впервые вошел в дровяной сарай, я никак не ожидал увидеть того, что я увидел. Вдоль стены была навалена в беспорядке светло-коричневая груда — чего? Несомненно, это были стволы каких-то деревьев. Они были изогнуты во всех направлениях, словно в судорогах, покрыты бороздами и трещинами и похожи на беспорядочный клубок змей, которые сплелись одна с другой и в этом судорожном объятии окаменели.

Топора не было в этом дровяном сарае, но там и сям лежали глыбы камней, одни больше, другие меньше. Саксаул нельзя расколоть, его можно только раздробить.

Его нельзя резать ножом; древесина так тверда, что нож ее не берет; бесполезен и топор. Но саксаул хрупок, и от сильного удара разлетается в куски. Сколько раз с тех пор приходилось мне «щепать» саксаул для печки. Для этого нужно взять ствол саксаула и бить им о какой-нибудь большой камень. Можно поступать и наоборот. Положить ствол саксаула на твердый грунт и бить по нем камнем такой величины, какой вам позволяют силы поднять и бросить.

Это прекрасное топливо и по жаропроизводящей способности мало уступает углю. Когда в 1920 году мне пришлось проехать из Москвы в Ташкент, нечего и говорить, как трудно было путешествие. Оно продолжалось 52 (пятьдесят два) дня! С топливом для паровозов было очень трудно. Но когда мы вошли в пределы Туркестана, когда мы сами погружали саксаулом тендер паровоза, мы были вознаграждены за свою работу: поезд пошел легко и быстро.

— Вот он, саксаул-то! — говорили мы.

И каждый раз потом, когда снова приходилось запасаться топливом, всякий из нас с любовью смотрел на корявые стволы этого замечательного дерева, всякий из нас радостно говорил:

— Саксаул! Идем на погрузку!

У громадного большинства пустынных растений развивается исключительно мощная, в смысле длины, корневая система; благодаря этому, растение становится способным пользоваться грунтовой водой, залегающей даже и на очень больших глубинах. Саксаул принадлежит именно к таким деревьям.

… С этим названием «саксаул» связан забавный случай, о котором я слышал в Туркестане.

Слово «саксаул» постоянно звучит в Туркестане; очень часто приходится слышать и другое созвучное слово: «аксакал». В дословном переводе это обозначает — «белобородый». Так называют почтенных стариков сартов. Они обыкновенно несли разного рода почетные и важные должности; например, часто аксакалы заведывали самым важным в Туркестане — распределением воды из оросительных каналов. Надо еще заметить, что сарты чрезвычайно чувствительны к малейшей обиде.

Генерал-губернатор Туркестана должен был выехать в одно из селений; там его должны были встретить аксакалы. Но генерал все перепутал. Когда тройка лошадей подкатила к выстроившимся в ряд седобородым, генерал лихо привстал в коляске и лихо отчеканил:

— Здорово, саксаулы!

Можете себе представить, что сделалось с «белобородыми», любящими почет и уважение!

Ведь «здорово, саксаулы!» звучит в переводе на русский язык, примерно как:

— Здорово, дубье!

Фен, чинук, бора

Фен налетает внезапно. Быстро и резко поднимается температура на 10, на 15, даже на 20 градусов. Если это случается зимой, можно легко вообразить себе, какая внезапная и какая грандиозная перемена происходит кругом. Снег стаивает, как от огня, и недаром альпийский крестьянин утверждает, что один день фена равносилен пятнадцати дням солнца. По склонам гор несутся потоки талой воды; конечно, они могут произвести большие разрушения и для горных жителей представляют большую опасность. Такую же, если не большую опасность представляет во время фена горный снег, который в это время легко обрушивается лавинами и не щадит никого и ничего на своем пути.

Ветер этот страшно сух, и потому во время фена надо быть очень осторожным с огнем: сухой и теплый воздух легко раздует случайную искру в пламя.

Из сказанного ясно, что фен не что иное, как горный ветер.

Зимой, особенно в начале зимы, северо-восточная часть Черного моря — беспокойная и опасная часть. С гор Кавказского хребта с неожиданностью и быстротой лавины скатываются в море потоки холодного, леденящего ветра. Температура падает на несколько градусов, иногда на 15 и больше, и теплая до того времени погода внезапно сменяется суровым морозом. Во время шторма брызги воды покрывают весь корабль, долетая и до вершин мачт. Но главное, конечно, в том, что насыщающие морской воздух пары воды под влиянием внезапного похолодания не только сгущаются в жидкость, но и моментально превращаются в лед. И весь корабль — борты, мостики, каюты, даже мачты стоят сплошь окутанные льдом. Этот ветер и называется бора.

Чинук совершенно такой же ветер, как фен; — лишь другое (американское) название того же фена. Итак, фен, чинук и бора — горные ветры. Как всякий ветер, и эти горные ветры возникают тогда, когда в одном месте земли существует высокое (большое) давление воздуха, а в другом месте — низкое (малое). Воздух тогда передвигается из мест высокого давления в места низкого давления, передвигается тем быстрее, чем больше разница в давлениях.

Когда разница в давлениях воздуха возникает по обе стороны горного хребта, ветер, очевидно, принужден перевалить через хребет, подняться по одному склону и опуститься по-другому.

Но когда воздух поднимается, он расширяется, а расширяясь — охлаждается. Наоборот, когда воздух опускается, он уплотняется, а уплотняясь — нагревается.

Сухой воздух, поднимаясь на каждые 100 м, охлаждается на 1 градус; опускаясь, он нагревается на 1 градус при опускании на каждые те же 100 м. Но так как воздух всегда содержит в себе водяные пары, то есть разница в том, что происходит при подъеме и при опускании воздушных масс. Когда воздух охлаждается, находящиеся в нем водяные пары сгущаются в жидкость; при этом выделяется скрытая теплота парообразования (та теплота, которая была поглощена при переходе воды в пар). Поэтому: при опускании на каждые 100 м воздух нагревается на 1 градус. Но при подъеме на каждые 100 м он охлаждается только приблизительно на 0,5 градуса.

Фен дует с южного склона Альп на северный. Температура в один и тот же день, конечно, различна на южном и на северном склонах. Рисунок показывает случай, когда температура по южную сторону Альп равна 6°, а на северной минус 2°. Высота горной цепи 1000 м. При подъеме воздух охладится на 5°, и на вершине поэтому будет иметь температуру 1°; при опускании он нагреется на 10° и придет к северной стороне Альп с температурой в 11 градусов. Два градуса мороза сменяются внезапно одиннадцатью градусами тепла.

Почему же фен всегда сухой? Потому что такой ветер, как мы только что сказали, нагревается, но нагретый воздух содержит в себе тем меньше готовых к сгущению паров воды, чем более он нагрет.

Универмаги

Универмаг, как известно, есть универсальный магазин. Вы можете достать в нем все: пищу, одежду, предметы и материалы, отвечающие вашим потребностям и нуждам в охране здоровья, в науке и искусстве; предметы, необходимые (или желаемые), для обстановки вашего жилища; словом, универсальный магазин дает вам все. География знает и другие универмаги.

Олень

Первым из таких мы можем назвать северного оленя. Надо перенестись в тундру к самоедам.

Жизнь природы скудна. Почва промерзла и даже летом оттаивает только на незначительную глубину, а дальше — «вечная мерзлота». Нет места в тундре ни деревьям, ни другим растениям с более или менее развитой корневой системой: корни наталкиваются на вечную мерзлоту.

Только низшие растения уживаются в тундре, и она покрыта сплошным на сотни километров ковром из мхов и лишайников. Из последних особенно распространен один ветвистый лишайник, скорее похожий на коралл, чем на растение. Он называется — «олений мох».

Этот-то лишайник и представляет главную пищу северного оленя. Воздержитесь заметить:

— Бедный олень! С такой пищи сыт не будешь!

Питательность оленьего мха мало уступает другому лишайнику, который также неправильно называется мхом — «исландскому мху». Но этим лишайником питаются люди, разваривая его, и питательность его почти равна питательности картофеля.

В обширной тундре, где на восток и на запад раскидывается все та же бесконечная полупустыня, на дальнем севере она обрывается к безжизненному Ледовитому океану, а на дальнем юге примыкает к сплошной стене дремучих лесов, — в этой обширной полупустыне олень служит универсальным животным.

Им пользуются как упряжным животным. Одеваются и обуваются в его шкуры и шкурами же покрывают поставленные по окружности колья, на вершине связанные вместе, так что образуется род конуса; таким образом, получается чум — жилище самоеда. Шкуры же служат постелью, подушкой и одеялом.

Тонкие кровеносные сосуды оленя служат крепкими нитками для шитья той же одежды из того же оленя; мелкие острые кости и обломки костей служат вместо иголок, вернее, вместо шила, которым протыкают кожу.

Длинными костями конечностей оленя нередко снизу укрепляют полозья саней; другие кости служат игрушками детям. Жир оленя служит для горения, им наполняются примитивные светильники тундры.

Итак, олень дает: пищу; обувь; жилище и его внутреннюю обстановку; нитки, инструменты для шитья; освещение; транспорт — и притом опять-таки универсально: олень не только везет, он везет сани, частично сделанные из оленя же. Наконец, олень дает и игрушки.

Почти так же универсален —

Бамбук

Его главная область распространения — тропическая юго-восточная Азия.

Дом малайца стоит на бамбуковом фундаменте, — на коротких отрезках бамбука. Из бамбука сделаны пол, стены и потолок жилища. Из бамбука делаются циновки, на которых люди спят. А когда китаец или малаец утром, встав с бамбуковой постели, выходит из своего бамбукового дома, он надевает на голову бамбуковую шляпу и берет в руки бамбуковую корзину, чтобы продать или купить среди овощей и плодов также и… сердцевину молодых бамбуковых стеблей. Они составляют постоянную пищу.

Если надо оросить поле, вода передается по бамбуковым трубам. Из бамбука делают ножи, годные для срезывания травы. А если на отдыхе желательно развлечься музыкой, берут духовые трубы, сделанные целиком из бамбука.

Наконец, провинившийся наказывается ударами по пяткам бамбуковой палкой.

Бамбук, несомненно, может быть назван универмагом.

Финиковая пальма

Именно потому, что финиковая пальма чаще всего встречается в пустынях, там, где родники или построенные человеком колодцы выводят на поверхность грунтовую воду, — велик и исключителен контраст между понятиями:

— Все и ничего.

Кругом, в пустыне — ничего. Здесь под тенью пальм — все.

Уже многого стоит одна тень; эту тень дают широкие перистые листья пальмы, раскидывающиеся на самой верхушке дерева; под этой тенью возможно разведение других плодовых или зерновых растений. Плоды финиковой пальмы служат пищей и притом разнообразной; они служат пищей сами по себе, в сыром виде; из них приготовляют муку, и таким образом они заменяют пшеницу. Но эти же плоды служат и монетой, и ими уплачивает житель финиковой рощи подати и налоги. Из стволов пальмы строит обитатель пустыни устои своей хижины; из древесины он вырезывает необходимую домашнюю утварь; из листьев плетет циновки, выделывает корзины и вьет веревки.

Хлопчатник

Факты, относящиеся к хлопчатнику, совсем другого порядка, чем те, о которых говорилось выше. Олень, бамбук, финиковая пальма составляют материальное содержание всей жизни целых человеческих групп. Географический уголок оленя, бамбука или финиковой пальмы — такой же цельный, замкнутый в себе мир, как географический уголок других своеобразных мест земли.

Олень, бамбук и финиковая пальма интересовали нас сейчас потому, что только одно растение или только одно животное, оказывается, может удовлетворять самым разнообразным и притом очень многим потребностям человека.

Хлопчатник также универсален, но он сделался универсальным только потому, что велика сила человеческой изобретательности и человеческих знаний.

Хлопчатник известен с самых древних времен. Это кустарник приблизительно в 1 м высоты, и культивируется он ради хлопкового волокна.

Семена, опушенные волосками, не редкость в природе; это одно из самых распространенных приспособлений семян для разноса их ветром. Семена хлопчатника, величиной и формой похожие на кедровый орешек (но с гораздо более тонкой и мягкой оболочкой), густо покрыты белыми волосками длиной от 20 (плохие сорта) до 40, а иногда и до 60 мм (высокие сорта).

Еще недавно хлопок возделывался только ради волокна. Но по получении волокна неизбежно добывается и хлопковое семя. Оно было отбросом; заводы принуждены были затрачивать крупные суммы для вывоза его с территории завода.

Хлопковый кустарник на поле оставлял древесину; семена с волокном — хлопок-сырец привозился на хлопкоочистительный завод, где и получалось хлопковое волокно, которое шло затем на текстильные фабрики. Семя вывозилось как отброс.

Теперь возникла целая сеть заводов. Прежде всего масляно-рафинадный завод. Семя поступает в главное здание, где с семени снимается покрывающий его короткий пушок, так называемый линтер: он идет для приготовления простой и гигроскопической ваты, для дешевых тканей. Само же семя после этого дробится и на грохотах отделяется от шелухи. Получаются: ядро и шелуха. Последняя или прямо сжигается в топках, или предварительно сильными прессами превращается в брикеты. Возникает новый завод — брикетный. Но из шелухи может быть приготовлена также химически чистая клетчатка, или целлюлоза. Она является прекрасным материалом для приготовления взрывчатых веществ, искусственного шелка и многих других препаратов. Еще новый завод — целлюлозный.

Возвратимся к ядру. Оно поступает под сильный пресс, и из него выдавливается сырое масло. Оно черного цвета, неприятного запаха и вкуса. Остаток от выжимания — жмых является прекрасным кормом для домашних животных; жмых поступает на мельницы и размалывается в жмыховую муку. Сырое же масло идет в собственно рафинадное отделение, где из него получают чистое масло и остаток — так называемый соапсток. Чистое масло идет для пищи, для горения, для приготовления олифы и пр., а также для приготовления стеариновых свечей, — и таким образом появляется новый завод, свечной и для приготовления высоких сортов мыла. И еще новый завод — мыловаренный. Из соапстока также приготовляется мыло, но только низких сортов. Иногда при мыловаренном заводе возникает маленькое отделение — приготовления колесной мази.

На поле осталась только древесина хлопкового кустарника. Она или сжигается и идет на удобрение полей, или же возникает новый завод — бумажная фабрика, работающая на древесной массе.

Река как камень преткновения

Реки известны как пути сообщения, но мало кто задумывался о реках как камнях преткновения. Все зависит от простого вопроса: вдоль или поперек? Надо ли вам отправиться самому или отправить товар вдоль реки, либо же переправиться поперек реки.

Мы знаем, что положение обширнейшего города в мире, Лондона, очень благоприятно, так как Темза, на которой он стоит, связывает его с морем, а устье Темзы на противоположном берегу Канала встречает устья рек Рейна и Шельды. Но тем не менее первоначальный толчок росту Лондона Темза дала не как путь сообщения, а как камень преткновения. Купцы ли, отправлявшиеся в Европу или возвращавшиеся из нее, многочисленные ли паломники, отправлявшиеся в Средние века в Рим на поклонение папе (мы говорим про Средние века, когда Рим играл громадную роль), — словом, тысячи и десятки тысяч людей принуждены были переправляться через Темзу. И когда через Темзу был перекинут первый мост, естественно вокруг этой переправы начало скапливаться население.

А в настоящее время, когда удобства Темзы, как пути сообщения, превосходят ее неудобства, как преграды движению поперек, — тогда Темза пусть напомнит, что через нее перекинуто 14 мостов, под ней прорыто 4 тоннеля, что все эти сооружения стоили до 80 миллионов рублей и что поддержание их в порядке требует теперь ежегодного расхода в 4 миллиона рублей.

Еще дороже платит за реку, как преграду, другой колоссальный город земли, Нью-Йорк. Мосты и тоннели города стоили до 240 миллионов рублей, а проценты на затраченный капитал составляют около 20 рублей ежегодно на каждого жителя Нью-Йорка — старика, ребенка, мужчину, женщину. А этого населения свыше 7 миллионов человек.

Реки много стоят, как пути сообщения. Но и много стоят, как камни преткновения.

Вопреки законам

Вы помните стихотворение Алексея Толстого, в котором автор выражает ряд желаний, — увы, неисполнимых? Оно начинается словами:

«Эх, кабы Волга-матушка

да вспять побежала,

Кабы можно, братцы,

начать жизнь сначала»…

Но невозможно начать жить сначала, как невозможно, чтобы река вспять побежала…

В краю озер, который захватывает Карельскую республику, Новгородскую, Ленинградскую губернии, существуют, однако, эти невозможности.

Небольшая речка Шуя. Невозможно сказать, откуда и куда она течет. Обыкновенно она вытекает из озера Ушкозеро, но она так часто и втекает в то же самое озеро, что можно было бы сказать: Шуя так же течет в Ушкозеро, как и течет из Ушкозера.

Вы думаете, может быть, что тут какая-нибудь игра словами? Никакой игры. Река течет спокойно в Ушкозеро. Но вдруг она меняет свое течение и течет обратно. Она делает это с шумом и треском. Если дело происходит зимой, речка вспучивает свой ледяной покров; лед с треском разламывается, куски его тают, река вскрывается в разгар зимы, и от речки валит пар, словно она устала и вспотела от тяжелой работы.

Озера в этом крае не уступают этой речке. Их множество. Замечательна группа озер, расположенных между Онежским озером и озером Белым.

Время от времени вода из этих озер исчезает. Она исчезает на глазах у людей. И прекрасно видно, куда именно она исчезает. Она уходит в круглые ямы собственного дна, которые здесь называют пучинами. Уходя, вода крутится и пенится в круговороте.

Вместе с водой уходит и рыба. Но, если вода уходит очень стремительно, вся рыба уйти не успевает, и тогда окрестные жители имеют удивительную возможность собирать рыбу, как грибы…

Спустя некоторое время вода возвращается, но уже не через «пучину». Возвращается и рыба.

Как все это объяснить?

Конечно, первое «объяснение»: ссылаются на «водяных». В каждой реке, видите ли, в каждом озере есть свой водяной; вернее, впрочем, сказать обратно: каждый водяной имеет собственную реку или собственное озеро. Водяному принадлежит на правах неограниченной собственности: 1) вода; 2) рыба; 3) конечно, деньги.

Водяной Куштозера был страстным игроком и, к его несчастию, чрезвычайно неудачливым игроком. Он проиграл водяному Онежского озера: 1) деньги; 2) рыбу; 3) воду и 4), наконец, последнее свое достояние: самого себя. Он продал себя в рабство водяному Онеги и вынужден временами уходить к водяному Онеги «на отработок». Такова легендарная причина.

А действительная причина? Она заключается в том, что толща земной коры в Озерном крае состоит из известковых пород. Они легко размываются водой, и потому в известняках всегда существует сложная система подземных каналов, рек, трещин и ходов. Подземные пустоты иногда можно проследить и на поверхности земли; видно, как в длину от озера отходит лента провалов, очевидно, образовавшихся и могущих образоваться только в том случае, если в толще земли были и существуют пустоты. В то же время среди известковых пород чрезвычайно обильно пробиваются родники.

Исчезновение и появление вновь воды в озерах, поворот течения реки всегда стоят в тесной зависимости от условий погоды. Так как в известковых породах подземные «пути сообщения» тянутся на очень большие расстояния, то нет никакой необходимости, чтобы погода изменилась непосредственно возле такого исчезающего озера. Дождь может выпасть где-нибудь сравнительно и далеко, но подземные воды наполнились, родники забили энергичнее. И вот, в частности, Ушкозеро и Шуя именно благодаря этой энергичной деятельности родников повышают свои уровни; Шуя, напр., повышает его до тех пор, пока не принуждается силою вещей принять обратное течение и не вытекать, а втекать в Ушкозеро. Понятно, подъем вод Шуи заставляет эту речку взламывать свой лед. Но почему над рекой клубится пар? Лед, как дурной проводник тепла, защищает воды реки, и зимой они всегда теплее открытой поверхности воды. Эта более теплая вода и парит на морозе.

В полной зависимости от тех же подземных грунтовых вод находится и периодическое исчезновение и появление вновь вод в озерах. При дождях грунтовые воды переполняют все подземные ходы, при продолжительной сухой погоде они дают простор и место водам озер. Вода из озер уходит под землю; она просто восполняет образовавшийся недостаток грунтовых вод.

При начавшихся дождях в совсем или почти совсем осушенную котловину озера вода постепенно набирается из окружающих болот, из соседних озер, заполняя, конечно, прежде всего «пучину».

Есть, стало быть, край, где и реки вспять бегут и озера начинают жить сначала.

По порогам Днепра

Сергей Федорович — собственник шлюпки; — он большой любитель водного спорта. Мы также. У нас два свободных дня. Понятно наше быстрое решение: мы едем на Ненасытец.

Нас пятеро мужчин. Это означает, что нас пятеро гребцов и пятеро бурлаков. На обратном пути придется хорошо поработать веслами; ведь, и в междупорожьях Днепр обладает значительными уклонами дна; недаром на Днепре (или может быть, только в порожистой части Днепра) говорят не вверх или вниз по течению, а «в гору» или «под гору». А главное — на обратном пути придется тянуть шлюпку по порогам лямкой; для пятерых это дело пустяковое.

Сергей Федорович приготовил нам сюрприз:

— На этот раз, — говорит он, — мы пойдем через Кайдак не каналом, а ходом.

Кайдацкий порог расположен всего в 12 километрах от Днепропетровска (прежде Екатеринослава).

Все мы по каналу проходили уже этот порог, но ходом пойдем впервые.

Но что такое пороги, каналы и ходы?

Ниже Днепропетровска Днепр пересекает широкую гранитную и гнейсовую гряду и переливается через нее каскадами; это и есть пороги. Их девять на протяжении 61 версты. У левого берега Днепра устроены каналы; это — отгороженная дамбой часть реки, в которой выступающие над поверхностью воды скалы снесены. Остальная часть реки и есть казацкие ходы.

Там, где порог, там Днепр пересекает несколько гряд скал и глыб, частью выступающих над поверхностью воды, частью скрытых ею. Чтобы пройти ходом, надо хорошо знать, между какими именно глыбами направить судно; при большой быстроте течения налететь на подводный камень — значит наверняка разбить судно. Надо, кроме того, умеючи управлять рулем, чтобы не налететь и на надводную скалу. А налететь очень просто: не успеешь и оглянуться, как быстрое течение нанесет на нее; надо поэтому хорошо и точно знать, как лавировать между скалами.

— Как это вы надумали идти ходом? — спрашивает кто-то из нас Сергея Федоровича.

— А я третьего дня шел здесь с лоцманом, — отвечает он. — Ну, и постарался хорошенько запомнить путь. Не беспокойтесь, — прибавляет он, — заучил назубок!

Мы недалеко отъехали от Днепропетровска, а шум порога уже явственно слышен. Временами бросаем грести, чтобы прислушаться к этим особенным звукам. Шум удивляет тем, что, не зная, трудно признать его за шум именно воды. Издали порог гремит. Порог грохочет. Больше всего похоже, как будто рушатся лесные склады. Слышны и отдельные удары балок и дров, стукающихся друг об друга, но больше всего слышен общий грохот массы бревен, рушащихся на землю. Те, кто издали прислушивался к морскому прибою, хорошо знают характер этого сухого грома падающих масс воды.

За излучиной левого берега Днепра показывается и сам порог. До него еще далеко, но уже видно, как во всю ширину реки, от правого берега до левого, протянулись поперек борозды взволнованной реки, как взрытые мощным плугом пласты земли среди девственной степи. Ближе и ближе к порогу, — глаз различает и скалы, набросанные повсюду по руслу реки, и длинную полоску дамбы канала налево, различает брызги, пену, броски воды кверху и в бока.

Мы проходим близко от островерхой скалы.

— Вот от этой скалы, — говорит Сергей Федорович, — уже нет поворота обратно: не выгрести. Порог втянет!

— Ну, дружней за весла! — командует он.

Мы уже в пороге. Никакого грохота не слышно. Тут только плеск. Плеск и для уха, плеск и для глаза. Справа, слева, спереди, сзади, за кормой, — всюду плещущие волны.

Мы энергично работаем веслами. Иначе нельзя: иначе шлюпка перестанет слушаться руля. А Сергей Федорович все время меняет направление шлюпки, каждый раз при встрече с особо высоко всплеснувшей волной стараясь направить на нее нос шлюпки. И делает он это ловко; проходим весь порог, а на дне нашей шлюпки только небольшая лужица заплеснувшей нас воды, и только насквозь мокры плечи сидевших на борту шлюпки.

Кайдацкий порог захватывает полосу в 396 м, и на этом протяжении вода падает на 1,9 м. Мы не успеваем и оглянуться, как пролетаем это пространство; а когда, проехав порог, оглядываемся на него, — он уже успел отойти далеко назад; уже сливаются детали, и глаз видит только общую картину взволнованной реки.

Второй порог, Сурской, небольшой; мы почти не замечаем его, а сейчас же за ним влетаем в канал Лоханского порога, третьего по счету. Порог этот тоже не длинный: всего 149 м. Падение его сравнительно незначительно, но неровности его дна таковы, что вода здесь прямо сумасшедшая. В этом пороге бесполезно стараться направить нос шлюпки в разрез волны; здесь это совершенно невозможно: волны направляются буквально отовсюду. Название порога необыкновенно удачно. Действительно, налейте в лоханку воды и начните неистово трясти лоханку во все стороны; посмотрите, в какой дикой беспорядочной пляске заплещут волны в лоханке. Порог действительно Лоханский!

Звонецкий порог тянется на 213 м, и вода в нем падает на высоту в 1,25 м. Сергей Федорович приглашает нас прислушаться к шуму этого порога.

— Слышите, как звенит? — спрашивает он.

Шум отличен от шума других порогов, которые мы проехали. Но и мало похоже на звон; это тот особенный звук, который производит мощная струя воды, с силой протискиваясь сквозь узкие щели скал. Пустите сильную струю воды водопровода, приложите ухо к самому крану, — вы услышите в миниатюре этот звенящий свист.

В самом конце канала Звонецкого порога, ближе к правой стенке, высоко вздымается мощная волна; мы несемся прямо к ней.

— Держись, товарищи! — кричит Сергей Федорович. — Попили водички… как пить дать, попили!

Но мы не «попили». Волна каким-то образом ударила в нос шлюпки, окатила нас тяжелыми брызгами, но основной своей массой все же обрушилась мимо шлюпки.

— Ну, ну! — покрутил в удивлении головой Сергей Федорович и внимательно осмотрел дно шлюпки.

— Воды нет действительно. Чудно! Ехали тут однажды два моих знакомых студента. Ехали без поклажи, сами только в трусиках. И вот на этой самой волне их из лодки сняло. В буквальном смысле слова сняло. Они так и рассказывают: «Подкатили мы к этому буруну на конце Звонецкого порога, захотелось нам проехать к нему как можно ближе, направили мы нашу шлюпку прямо на него, — и вдруг шлюпки под нами нет, а мы сами барахтаемся в воде».

— Никто не пострадал? — спросили мы.

— Никто и нисколько. Ребята — хорошие пловцы, их моментально выбросило из волны на поверхность воды, а тут же выбросило и шлюпку. Поклажи не было, выволокли шлюпку на берег, вылили воду и — дальше!

Уже вечер. Мы причаливаем к берегу и располагаемся на ночлег. Через Ненасытецкий порог поедем завтра. Сейчас мы от него в 3–4 километрах. Мы засыпаем под его мощный грохот.

Ненасытецкий порог — самый грозный, самый опасный. Это показывает и его название: он ненасытен, — так много требует он жертв. Канал его делится на две части: верхнюю, длиной в 298 м, и нижнюю, длиною в 1214 м. Когда подъезжаем к голове канала, весь он струной вытянут перед нами. Впереди нас в канал выезжает лодка; она быстро уносится стремительно текущей водой, доезжает до первого перепада — и скрывается из глаз: она прыгнула вниз. Мы быстро несемся вслед, вода, ведь, падает на Ненасытце с высоты в 4,68 м. Вода, как зеркало. Но вот подходим к первому перепаду, и отчетливо видно эту лесенку воды с ее ступенями, курчавыми ступенями, в брызгах и в пене. Раз, раз, раз! — прыгает по ним шлюпка, и вот мы снова на гладкой поверхности канала до следующего перепада.

И так несколько раз.

Каждый раз мы спрыгиваем на несколько ступеней все ниже и ниже. Когда, проехав канал, мы круто поворачиваем нашу шлюпку направо и выгребаем на середину Днепра, — вся мощь Ненасытецкого порога открывается перед нами.

Прямо на нас несется широкий Днепр. Отчетливо видна вся отлогая гора Ненасытца. Глаз так и поднимается по хаосу водоворотов, пены, брызг и мощных волн, высокими бросками взлетающих над поверхностью порога; поднимается, чтобы там, вдалеке и высоко, увидеть снова гладкую пелену русла Днепра выше порога.

Ненасытец не только перегорожен семью рядами скал от правого до левого берега, но и последний из этих скалистых рядов, кроме того, состоит из целых двенадцати рядов набросанных валунов. Мало того: все русло реки здесь очень сужено сближающимися высокими скалистыми берегами. Немудрено, что именно здесь образовался «Ненасытец», или «Старый Дiдо», или «Разбойник Дiдо». Примите во внимание, что вода в Ненасытце течет со скоростью до 4,5 метров в секунду.

«Зме́я, жалившего жадно с неба

выступы дубов,

Покорил ты беспощадно,

неустанный зверолов,

И, шипя под хрупким шаром

и в стекле согнут в дугу,

Он теперь, покорный чарам,

светит хитрому врагу».

Такими словами рисует поэт результаты овладения человеком силой электричества. В настоящее время уже в разгаре работы на Днепре по превращению силы падающей на порогах воды в электричество.

В общей сложности вода Днепра на порогах падает на 38 м. Днепр широк. Результат: средняя мощность порожистого участка Днепра, превращенная в мощность гидро-электрической станции, составит 650 000 лошадиных сил.

Днепрострой — величайшая гидроэлектрическая станция в Европе.

В сказках рассказывается, как старый дед, искупавшись в волшебном котле, выходит из него цветущим юношей. Современная техника далеко превзошла самые пылкие сказки. «Старого Дiдо» заставят искупаться в турбогенераторах, и он выйдет оттуда богатырем с мощностью в 650 000 л. с. или 13 000 000 взрослых мужских человеческих сил!

Начало озер

Мы живем на поверхности земной коры, покрывающей ее ядро. Только при работах в очень глубоких шахтах, когда приходится принимать особенные меры охлаждения от трудно переносимого жара, и особенно при вулканических извержениях, когда раскаленная внутренность земного шара выбрасывается на поверхность, можем мы составить себе представление о том, что наши самые мощные материки — только твердая корка, плавающая на раскаленной, расплавленной жидкой массе.

Когда Земля только начала остывать, когда земная кора была еще более тонкой, чем сейчас, тогда особенно буйно шла физическая жизнь Земли. Остывая, Земля сокращалась в объеме, и земная кора неизбежно должна была собираться в складки здесь, образовать трещины там и по этим трещинам образовать подъемы и провалы, так как одни слои земной коры должны были опускаться, другие, выдавливаемые опускающимися слоями, наоборот, подниматься.

Профессор Вальтер рекомендует очень простой прием для того, чтобы наглядно присутствовать при этом процессе горообразования. Нужны обыкновенный детский резиновый «воздушный шар» и немного муки. В отверстие шара вставляется стеклянная трубочка, вокруг которой края шара плотно обвязываются; на стеклянную трубочку надевается короткий отрезок гуттаперчевой трубки, через эти трубочки шар надувается воздухом, и зажимом гуттаперчевая трубочка плотно закрывается. Шар обмазывается жидким тестом слоем миллиметра в 2 и затем обваливается в сухой муке, пока толщина слоя не станет приблизительно в 4–5 мм. Приоткройте зажим, выпустите немного воздуха; шар, конечно, сократится в объеме, и покроется сетью складок, — складочных гор, — сетью трещин и провалов.

Так было с Землей. Если эти трещины будут потом заполнены водой, образуются озера. Таков один из способов рождения озер.

Одним из самых замечательных озер, происшедших путем заполнения водой трещин в земной коре, является озеро Байкал. Замечательно оно своей глубиной, наибольшей для всех известных озер на Земле; глубина озера 1522 м (максимальная глубина величайшего из озер — Каспийского моря — только 945 м).

Но не все озера происходят путем заполнения трещин и провалов в земной коре. Посмотрите на прилагаемую схему рек высочайшего в мире плоскогорья, Памир — «Крыши Мира». Река Памир проходит через озеро Зор-куль. Река Али чур также впадает в озеро Яшиль-куль, чтобы выйти из него под названием реки Гунта.

Как образовались эти озера? Ответ был дан в феврале 1911 года.

К северу от реки Аличура-Гунта течет река Мургаб, называющаяся в нижнем своем течении р. Бартанг. Приблизительно в середине течения этих рек стояли кишлак (селение) Сарез и кишлак Усой. И в феврале 1911 года оба кишлака погибли.

Весь Памир дик и мощен в своем строении. Он недаром называется «Крышей Мира» его перевалы, т. е. наиболее низкие места, долины, пролегающие поперек его горных цепей, зачастую лежат выше Эльбруса, то есть выше величайшей вершины Кавказа; а ведь высота Эльбруса 5630 м.

Дики, скалисты и мощны берега Мургаба. В феврале 1911 года от этих береговых скал скатилась в реку колоссальная глыба объемом свыше 5500 куб. м и скатилась с высоты, возможно, не меньшей, чем 600 м. Конечно, образовалась запруда; высота ее была более 700 м и толщина более 5 км. Река была запружена. Образовалось озеро длиной в 30 и шириной в 2 км. Усой и Сарез погибли целиком — люди, строения, имущество, скот…

А образовавшееся озеро, принимая в себя все новые и новые количества воды р. Мургаба, продолжало расти в длину и в глубину. К концу 1911 года глубина озера была 160 м; в 1913 году она составляла уже 275 м, а в 1915 году была 344 м. Но уже в 1914 году вода нового Сарезского озера начала просачиваться через завал, образуя постоянно текущий ручей. Так образуются плотинные озера.

Конец озер

Широкий луг. Большая артель скашивает сено. Лежит в стороне сброшенная верхняя одежда; стоят маленькие наковальни, на которых отбивают притупившиеся косы; лежат там и сям молотки.

А в сторонке — кучка удилищ; с лесками и с крючками. Все, как следует для ужения рыбы. Но воды не видно ни близко, ни далеко кругом.

От работы притомились.

— Пора закусить!

Тогда несколько человек берут в руки удочки и колья, прокалывают в земле колом отверстие, опускают туда удочку и ловят рыбу.

— Это уж из «Тысячи и одной ночи» или из другого сборника сказок? — догадывается читатель.

— Нет. Это из «Курса физической географии» П. И. Броунова; на стр. 410 вы прочтете: «Во время сенокоса на лугу, вблизи которого нет ни озера, ни реки, рыбу добывают так: прокалывают в земле колом отверстие, опускают туда удочку и ловят рыбу».

Это — конец озера. Но начнем этот конец с начала.

Все на свете изменяется, все имеет конец. И если озеро когда-то было сушей, то оно когда-то будет и еще раз сушей.

На берегах озер развивается самая разнообразная растительность. Одни представители этого мира остаются только на берегу, другие входят в воду, и из них, в свою очередь, одни жмутся к самому берегу, другие входят и в более глубокие части озера, третьи свободно плавают на поверхности его вод. Завоевание озера идет и с поверхности и со дна: отмирающие водные растения или их отмирающие части опускаются на дно озера, опускаются из года в год и постепенно все повышают уровень дна.

Самым энергичным завоевателем вод является торфяной мох. Он растет с поразительной быстротой; он отмирает своими нижними частями и нарастает верхними.

Он работает словно неостанавливающаяся машина по засыпанию озера. В то же время, представляя собой шероховатую поверхность, он задерживает в своих дерниках приносимую ветром пыль и таким образом создает некоторый слой почвы, на котором могут уже селиться и другие растения. Слабая сначала пленка мохового покрова мало-помалу крепнет, заселяется различными растениями, — дальше, больше, — и вот она уже может выдерживать тяжесть болотных птиц, далее легких зверей, а далее она выдерживает уже и человека.

Кому приходилось бывать в наших средне-северных землях, тому, конечно, неоднократно случалось ходить по таким болотам, когда нога мягко ступает по пологу торфяных мхов, большей частью располагающихся густо посаженными одна от другой кочками. Может быть, приходилось и раскачиваться на болоте, то приседая, то выпрямляясь, и тогда наблюдать, как эластична под ногами почва и как от раскачиваний приходит в движение вся поверхность болота вокруг.

А вон там, вдалеке, блестит открытая поверхность воды; это — окно, остаток прежнего водоема, еще не заросший растительностью.

Но зарастет и оно, и тогда будет сплошная пелена зелени, сначала тонкой, затем все более и более толстой, пока, наконец, она не будет выдерживать тяжести человека. А к тому времени из нанесенных частиц земли, из накопившегося перегноя она создаст возможность поселения и другим наземным растениям и таким образом в конце концов превратится в луг.

Под этим слоем еще долго может оставаться вода и, если она остается в сообщении с открытым пространством воды, то может содержать в себе и рыб.

Таким-то образом и возможно удить рыбу на лугу.

В морях

Первое знакомство

Решительно мое первое впечатление от моря было не в его пользу.

Может быть, это было оттого, что я слишком ждал того момента, когда впервые окажусь в открытом море. Может быть оттого, что я увидел его в необычайной для Каспия обстановке полнейшего штиля, когда оно казалось так же мертво, как мертва снежная равнина, без пятна, без границ, уходящая к туманному горизонту. Я не знаю. Но когда утром, на рассвете, я увидел это безжизненное стекло, столбом нестерпимого блеска сиявшее против восходящего солнца, когда я оглянулся кругом и нигде не нашел не только какого-либо конца, но никакого намека на конец: глаз мой так же пытливо и настойчиво щупал пространство, как делают руки в темноте: они протянуты вперед, но хватают и ощупывают только воздух…

А внутри, в сознании сейчас же поднялось желание: идти; идти вперед, идти немедленно и до тех пор, пока это пространство не будет преодолено.

Я стоял на палубе и старался возможно отчетливее разобраться в тех моих ощущениях, которые сейчас записываю. И неожиданно в этом мертвом по внешности стекле показалась жизнь: в немногих метрах от борта вынырнул тюлень. Он вынырнул и тотчас же опять ушел в глубь, но я все же успел заметить его необыкновенно выразительные, показавшиеся мне огромными глаза. Готов поручиться, что они взглянули на шхуну с величайшим любопытством. Тюлень это подтвердил: сейчас же вынырнул опять с мордой, обращенной к шхуне, оглядел ее и, вероятно, решил осмотреть как следует. Потому что, не уходя от шхуны на более далекое расстояние, он описал дугу вокруг ее носа, то скрываясь под воду, то показываясь на поверхности. Каждый раз он оставался на поверхности все дольше и дольше, а скрывался под воду лишь на короткие секунды.

Итак, в первый же день я увидел этого типичного северного зверя в этих южных водах.

Когда-то широкое «Сибирское» море соединяло нынешний Ледовитый океан с нынешним Каспийским морем; Каспий — ничтожный остаток этого громадного моря. И когда моря разъединились, часть северных обитателей осталась отрезанной от родных льдин. А они родные и для каспийского тюленя. Зимой стада тюленей приплывают к северным берегам, ко льдам; здесь, с конца декабря и до середины февраля, самки рождают на льду детенышей; здесь на льду, они и выкармливают их своим молоком, здесь же и линяют. А с наступлением тепла тюлени откочевывают обыкновенно к средним частям Каспия, где глубже и потому вода холоднее.

Тюлень рассеял неподвижность моря. А я с новым ожиданием уходил с палубы.

— Будет же и волна, — говорил я сам себе. — Посмотрим, каково море в волну.

Волна не замедлила прийти.

Сельдь

На другой день я увидел и кусочек настоящего моря и кусочек настоящей морской ловецкой жизни.

Море волновалось, но не было шторма. Мы бросили якорь в месте сельдяного лова недалеко от Мангишлака. Моей обязанностью было объехать, сколько успею, рыбаков, проверить, у всех ли имеются промысловые свидетельства и законны ли их сети. Дело в том, что, предупреждая лов слишком молодой, недоросшей еще рыбы, закон устанавливал (и теперь устанавливает) определенный размер ячей сети: сети, ячеи которых имеют меньший размер, подлежат конфискации; подлежала конфискации также и вся уловленная незаконными сетями рыба.

Капитан дал хорошо известный ловцам сигнал свистком шхуны, и вскоре же к борту подошла одна из ловецких лодок, готовая принять меня «для обмера сетей».

Лодка, конечно, колыхалась и болталась; я, конечно, первым делом схватился руками за ее борт и вовремя был предупрежден криком:

— Ни в коем случае не хватайтесь за борт; отобьет все руки!

Действительно, борт лодки все время стукался о борт шхуны; руку не только придавит, но и размозжит.

Рыбаки сели за весла. Шхуна медленно стала отдаляться от нас и, наконец, стала казаться только лодкой.

Мы подъехали к сетям; это были плавные сети, то есть сети, свободно плавающие по поверхности моря; плавные сети употребляются там, где ветер часто переменяет направление.

Ветер производит местное течение морской воды, а течением несет большое количество водорослей и других растений неглубокого здесь моря. Так как течение, все время переменяясь в направлении, меняет и направление плавной сети, вытягивая ее каждый раз по направлению течения, — плавная сеть никогда не может быть «забита» травами, что непременно случилось бы со «ставной» сетью, то есть с такой, оба конца которой прикреплены неподвижно к двум колышкам, вбиваемым в дно моря. Понятно, что если трава забьет все ячеи сети, сеть уже бесполезна для лова.

И вот одна за другой сети начали появляться из воды. Их вытягивали слева от меня, проволакивали через мои колени, а я измерял их ячеи бывшим у меня шаблоном.

— Хороша! — говорил я, когда ячеи были надлежащего размера.

— Отложить! — когда ячеи были мелки.

Но какая масса рыбы! Уже не говорю про то, что ни разу не попалась ни тогда, ни позднее хотя бы одна сетка без сельди; не помню случая, когда в разгар сельдяного лова мне попадались бы хотя бы несколько ячей подряд без рыбы; чаще всего в каждой ячейке было по сельди. И приходилось долго выбирать, пока не попадется свободная ячея, которую можно измерить.

— Живорыбный садок; действительно живорыбный садок! — невольно повторял я про себя название, которое так часто — и так справедливо — дают северной части Каспийского моря.

А рыбаки терпеливо продолжали протягивать одну сеть за другой; один десяток за другим десятком, и одну сотню за другой.

В разгар сельдяного лова люди эти не знают отдыха. Они или ставят новые сети, или вытягивают поставленные раньше. Они отвозят на небольших лодках уловленную рыбу в другие, более крупные парусные суда, а когда возвратятся оттуда, пора уже осматривать и собирать улов с вновь поставленных сетей.

Когда они отдыхают? Рыбаки смеются и отвечают:

— После лова! На берегу!

Каспийская сельдь чрезвычайно легко теряет свою чешую. И когда я к вечеру возвратился на шхуну, я сам был похож на большую сельдь: до такой степени густо я был почти весь покрыт блестящей, серебристой чешуей.

На тоне

— На обратном пути мы остановимся на тонях братьев Башмачниковых, — сказал ревизор и прибавил, обращаясь ко мне:

— Познакомитесь с неводным ловом.

Свои обязанности я уже знал. Я знал, во-первых, что длина невода не должна быть больше половины ширины того водоема, в котором расположена тоня. Этот закон установлен для того, чтобы неводом нельзя было перегораживать целиком весь водоем (реку, проток или залив) от одного берега до другого берега и таким образом закрывать рыбе всякий проход. Я знал, во-вторых, что и в неводе размер ячей строго установлен; и крылья невода (его крайние части), и межеумок (средние части), и особенно мотня (мешок посередине невода) должны иметь ячеи строго определенного размера.

Как всякая другая сеть, невод навязан на две веревки — называемые (на Волге) подборами. Верхняя подбора несет на себе поплавки, а нижняя — грузила — таши (тоже волжский термин).

Мы застали невод уже в начале работы. Пятной кол уже стоял воткнутым в землю. Это — тот кол, к которому прикрепляется одно крыло невода. Он все время остается на берегу; рабочий, управляющий им, называется пятчиком. И пятчик стоял тут же, продев кол под мышку правого плеча и навалившись на пятной кол всей тяжестью тела.

На середину реки выплывала большая лодка с аккуратно уложенным широкими складками неводом. Стоящие у обеих подбор рыбаки, не торопясь, плавно и в одно и то же время выкидывали в воду — один верхнюю, другой нижнюю подбору. Выметав приблизительно четвертую часть длины невода, лодка повернула к берегу, и наконец, гребцы и рыбаки высадились на него.

Верхняя подбора теперь лежала на воде правильным овалом, отчетливо выделяясь своими густо расположенными поплавками. Пятчик тем временем уже несколько раз перебегал со своим пятным колом по берегу вниз по течению реки; ведь невод, выметанный в воду, все время, конечно, сносится течением вниз по реке.

— Ловко перебегает, — заметил стоявший около меня ревизор. — Смотрите: прямо играючи! А работа не только не легкая, но и опасная.

— Почему? — спросил я.

— Подумайте, с каким напряжением тащит невод пятной кол. Пока он стоит в земле — ничего, но надо очень умеючи его из земли выдернуть и с ним перебежать: чуть-чуть неловкий поворот, пятной кол ударит по голове и хорошо, если не на смерть!

Но теперь пятчик уже кончил свою работу; он стоял, зажав пятной кол ногами, и курил «козью ножку».

Работа шла около противоположного пятному колу конца невода. Там выстроилась группа рыбаков. Все были одеты в бахилы; это особая одежда, сшитая целиком из кожи; она соединяет в себе и сапоги, и штаны, и куртку; последняя доходит до подмышек и на плечах поддерживается перемычками. В этом-то костюме рыбаки заходят глубоко в воду. На плече у каждого лямка, оканчивающаяся ремнем с небольшим, зашитым в него камнем на конце. Рыбаки входят в воду, подбирают со дна нижнюю подбору, захлестывают ее камнем лямки и, нагнувшись, направляются к берегу, таким образом подтягивая невод к берегам и суживая овал сети.

А на берегу в ожидании улова уже выстроились длинным рядом подводы, готовые увезти свежий улов на промысла для «разделки» (потрошения, соления и пр.).

Внутри овала верхней подборы там и сям всплескивались рыбы. Но там же действовали уже и люди.

Улов был колоссален. Еще далеко от берега была мотня, а уже охваченное неводом пространство кишело рыбами. Тогда в лодках, нос и корма которых были забраны деревом, а бока прорезаны длинными продольными щелями, в так называемых прорезях, рыбаки въезжали в захваченные неводом воды и навязанными на рукоятки ведрами, дно которых заменяла широкая проволочная сетка, вылавливали рыбу из невода и переносили ее в прорези. В прорезях же и доставляли ее к берегу, где и нагружали на подводы.

А невод мало-помалу все подтягивается и подтягивается. Кругом шум и плеск. Гудят голоса людей, возбужденных от удачного лова; грохочут по каменистому берегу телеги, отвозящие рыбу; плещут рыбаки своими решетчатыми ведрами, а больше всех плещет сазан (волжское название и разновидность карпа). Вот он замысловатым сальтомортале вскидывается внутри невода над поверхностью воды и звонко шлепается обратно в воду; вот выплеснулся из прорези на носовую палубу и выполняет какой-то бешеный танец настолько быстрого темпа, что рядом стоящий рыбак, всячески и тоже с неимоверной быстротой перебирая ногами, никак не может столкнуть рыбу обратно в прорезь.

— Сазан — рыба дошлая! — замечает один рыбак.

— Когда сазан на сковороде, тогда только и похвались, что поймал его! — прибавляет второй.

Ньюфаундлендские банки

«Банки» — более мелкие места океанов. Они-то и служат областями наиболее развитого морского рыболовства.

На более мелких местах океанов свет, первоначальный источник всякой жизни, проникает толщи вод от поверхности до дна. Поэтому в таких местах необыкновенно богато развивается жизнь мельчайших водорослей, мельчайших рачков и представителей бесконечного мира «простейших» организмов, которые служат пищей для рыб.

Отсюда и богатое рыбное население. Три такие «банки» имеют мировое значение: 1. Банки Немецкого моря, расположенные у острова Великобритании. 2. Банки Японских островов в Великом океане. 3. Банки острова Ньюфаундленда.

Пусть не посетует на меня читатель, но я еще раз обращу его внимание на сущность географического изучения. Сказать только, что остров Ньюфаундленд находится у северо-восточных берегов Северной Америки — значит не сказать ничего. Но выяснить все последствия того факта, что Ньюфаундленд находится у северо-восточного побережья Северной Америки, — значит дать географию Ньюфаундленда. Раз сказано: где, — значит, сказано: какая географическая среда.

Северо-восточное побережье Северной Америки есть то место, где встречаются холодное Лабрадорское течение с теплым Гольфстримом. Северо-восточное побережье Северной Америки есть то место, вблизи которого и даже по которому проходит самая оживленная океанская пароходная линия, — линия, связывающая Америку с Европой.

И вот эти факты, в своей взаимной связи, и создают географию ньюфаундлендских банок.

Холодное течение Лабрадора само по себе создает весьма благоприятные условия для образования туманов. Но ведь рядом проходит теплое течение Гольфстрима, и оно несет избыток теплых паров. Какие исключительно благоприятные условия создаются, следовательно, у ньюфаундлендских банок для образования туманов!

Вы знаете, хотя бы по рассказу в этой книжке — «Город в облаках», что даже в городе можно заблудиться, отойдя во время тумана всего на несколько шагов от дома. Что же делается в океане? Как ориентироваться? Как не потерять связи с другими рыбачьими судами? Как пережить это время, когда неизвестно, где вы находитесь, где ваши соседи и кто они?

Последний вопрос — не празден. Недалеко от ньюфаундлендских банок расположен Северный Ледовитый океан, покрытый плавающими льдами; недалеко расположен и ледяной остров Гренландия, — постоянный источник льда; он постоянно посылает в море ледяные горы. Легко понять, что ледяные горы могут быть в этом месте исключительно часты; ведь не только рядом расположен их источник, но то же самое Лабрадорское течение служит для них широкой постоянной дорогой. Как уберечься от столкновения с такой горой? Как избежать встречи, если белая ледяная гора неслышно движется среди белого тумана? Как объехать эту гору, если она подойдет к рыбачьему судну? Ведь, не видно ни начала, ни конца этой горы.

А тут внезапно свисток: это океанский пароход идет от берегов Европы в Америку или обратно. Где пройдет этот пароход? Не лежит ли его путь именно через мою лодку или через лодки моих товарищей? Кто скажет? Кто ответит? Кто направит лодку туда, где пароход не пройдет, где, стало быть, спасение?

Ведь это — гиганты-пароходы. Пароход «Беренгария», например, длиной в 276 м. Эта длина на 51 м превышает высоту одного из крупнейших «небоскребов» в Нью-Йорке, здания в 51 этаж и высотой в 225 м. Если поставить «Беренгарию» на корму и сравнить с Эйфелевой башней, то нос парохода окажется ниже вершины знаменитой башни всего на 24 м. «Беренгария» несет на своих многоэтажных палубах 3600 пассажиров и 1180 человек экипажа.

В таких условиях идет морской лов на ньюфаундлендских островах.

«Без труда не наловишь и рыбки с пруда», говорит пословица. Как мирно, как идиллически звучит эта пословица! Но океан — не пруд!

Домашние дикари

Клад Севера

За кругом Северного Полярного моря кольцом расположились материки Старого и Нового Света. Аванпосты их — ледяные острова; дальше к югу — кольцо тундры, а еще дальше — кольцо лесов: сначала идет криволесье, это — передовые отряды деревьев, малорослых, искривленных, явно изнемогающих в борьбе с тундрой; дальше деревья становятся крепче и крепче; наконец, раскидываются мощные, неоглядные массы лесов хвойных, затем смешанных и в южном арьергарде лиственных.

Эта-то лесная полоса и есть главное хранилище клада Севера. Клад этот — пушной зверь.

Сурова природа, бесконечны зимы, трескучи морозы. И в защиту от холода закутывается зверь мехом, тем более пушистым, тем более тонковолосым, тем более густым, чем суровее климат.

Для защиты себя от холода тех же теплых шкурок ищет и человек. За кладом Севера отправляются тысячи охотников, и в результате Север ежегодно отдает сотни миллионов рублей.

Но ведь пушных зверей очень много, и, конечно, совершенно различны их шкурки. Трудно поверить, до какой высоты может подниматься ценность одной шкурки зверя, наиболее редкого, с мехом, наиболее красивым или… модным. Слово «клад» поставлено недаром.

Вот соболь. Он водится у нас от Урала до берегов Тихого океана, и только у нас: соболей, настоящих соболей, нет более нигде на свете, а среди наших соболей нет равного баргузинскому черному соболю. Окраска соболя различна: от светло-желтой до почти черной. Последние и представляют наибольшую ценность. Вот лисицы; они очень разнообразны по окраске своего меха, и во главе стоят две крайности: одна чернобурая, а среди чернобурых попадаются экземпляры с вкрапленными белыми волосами и называются серебристой лисой. Наконец, как величайшая редкость, попадается совершенно черная лиса. Другая крайность по цвету встречается на самом дальнем севере; там все бело от снега, и полярный зверь приобретает совершенно белую окраску; это так называемая покровительственная окраска, она помогает животному нападать на свою добычу и скрываться от своих врагов. Так, на дальнем Севере — в тундре — появляются две разновидности лисиц: одна совершенно белая — белый песец; другая нежно дымчатого цвета — голубой песец. Темные лисы наиболее редки. И кто знает, сколько тайн мог бы рассказать Север, как досталась эта черная лиса человеку.

«Чернобурая лисица является выродком лисьей семьи, встречающимся довольно редко, который приковывает к себе внимание каждого охотника-промышленника. И неудивительно: один мех чернобурой лисицы стоит гораздо дороже самого удачного годичного промысла. Вот почему чернобурую лисицу всюду высматривают, всюду ищут, не щадя сил. Говорят, будто опытные охотники по следу отличают „чернобурку“. У нее след „с затяжкой“, потому что ноги между пальцами обросли сильно шерстью, вроде как у некоторых сеттеров-гордонов, и потому она несколько „мажет“ свой след. Как бы то ни было, промышленник, зная, что он на следу чернобурой лисицы, не выпускает следа из поля своего наблюдения. Чтобы заманить ее в капкан, промышленник не пожалеет принести в жертву лучших собак и скормить своих лаек по кускам чернобурой лисе, в надежде увидеть ее в конце концов в капкане… Но и такая жертва редко приводит к желанной цели. Тем не менее, найдя след чернобурой лисицы, промышленник старается замаскировать всеми способами свое преследование, боясь появления соперника, который, при удаче, начнет выслеживать счастливого обладателя драгоценной шкурки, чтобы более легким путем, ценой одного выстрела или одного удара топором, добыть себе эту драгоценность… И тайга знает не одну такую тайну, не одну драму и хранит их в вечном молчании… Таков закон тайги» (С. Нат).

Расхищаемый клад

Бесконечны леса, безгранична тундра, но так же бесконечна и безгранична настойчивость охотника-промышленника, ищущего зверя, так как зверь для него — единственное условие существования.

И везде, — в северных лесах, как и в тропических, в тундрах, как и в степях, — зверь истребляется безжалостно, словно природа всегда, везде и при всяких условиях способна новым поколением рожденного потомства покрывать убыль, нанесенную пулей или капканом.

Бобр, куница, соболь были в Европе, и они теперь истреблены.

В 1890 году на Командорских островах было добыто 55 453 котика, в 1911 году удалось добыть только 200. В 1900 году еще добывалось 300 штук морского бобра, а в 1911 году было добыто только 46.

Исчезают слоны, исчез уже гренландский кит, исчезают и другие киты…

Еще в 1700 году был издан приказ, воспрещающий охоту на соболя и продажу его за границу под страхом смертной казни. Приказ имел в виду дать соболю некоторый период, чтобы он мог беспрепятственно размножаться. Но как только приказ перестал действовать, снова соболь стал энергично преследоваться: ведь шкурка его — действительно клад.

Зверя бьют. Зверя бьют и летом, когда его шкурка не стоит и десятой доли той цены, которую она имеет зимой; бьют во время линяния; бьют в период размножения, бьют и щенят.

Но торговля пушниной знала странных зверей. Она имела дело, например, с копанцами. Что это такое? Это — щенок песца в первые 14 дней после рождения. И он называется копанец, потому что его обыкновенно откапывают из нор или из-под груды камней. Что стоит его шкурка? Гроши!

А вот норник — щенок того же песца в возрасте около месяца. Его шкурка длиной не более 7 вершков!

Вот крестоватик: это тот же щенок песца в 2-месячном возрасте. Его шкурки идут на подкладки, а между тем еще 2–3 месяца — и из него выйдет взрослый, полноволосый песец.

Клад расхищается. Клад может быть расхищен.

Неразменная монета

Уже лет 30 тому назад серебристые лисицы начали заметно уменьшаться в числе в Северной Америке. А чем реже становилась шкурка, тем дороже за нее платили те, кто хотел непременно носить «редкий» мех. И шкурки серебристой лисы шли на американском рынке по тысяче и по две тысячи долларов каждая.

У восточного побережья Канады лежит довольно большой (5,5 тыс. кв. км) Остров Принца Эдуарда. Двум фермерам этого острова пришла в голову превосходная идея:

— Не попытаться ли одомашнить серебристых лисиц; держать их при ферме так же, как содержится домашний скот?

Опыт был сделан, и опыт удался. Лисицы прижились в неволе, дали потомство; среди него оказалось несколько превосходных экземпляров серебристой разновидности.

Свой питомник фермеры держали в секрете; они устроили его на одном маленьком, диком, скалистом островке и, когда уезжали туда, чтобы посмотреть на своих питомцев, уверяли, что они едут просто для ловли крабов. В одну суровую зиму лед припаял островок к материку; каким-то образом одна лисица пробилась через ограду питомника, пробралась на материк, но там была замечена собаками. Лисица повернула обратно; по ее следам бросились собаки, а за собаками и собственник собак.

Таким образом секрет открылся: и собаки и их владелец дошли до самого питомника. Слава о новом виде домашнего животного широко разнеслась. И было о чем поговорить! Ведь шкурка идет по 1000 долларов; ведь лисица мечет до 7 детенышей зараз; ведь способность к деторождению продолжается несколько лет.

Фермеры, пионеры нового вида животноводства, пионеры разведения лисиц, не потеряли от того, что их секрет был открыт. Им стали подражать; дело действительно обещало золотые горы. Взрослые лисицы стали покупаться, как производители, и цена пары (самца и самки) доходила до 12 и 16 тысяч долларов.

Итак, питомники дают: 1) производителей и 2) шкурки. Эти шкурки — не чета добытым охотой. Во-первых, чем зверь лучше кормится, тем лучше у него мех; он густой, мягкий, глянцевитый. Во-вторых, зверь всегда под руками и, следовательно, может быть убит для получения шкурки тогда, когда она имеет наилучший вид и когда на нее существует особо большой спрос, а, значит, шкурка может быть продана дороже. Уход же за зверем крайне простой, и едва ли требуется еще что-нибудь, кроме аккуратной дачи пищи.

Так получилась в полном смысле «неразменная монета». Чтобы судить об успехах дела домашнего воспитания серебристых лисиц, посмотрите на следующую табличку, показывающую рост числа ферм серебристой лисицы в Канаде.

А другие звери?

В 1923 году в той же Канаде была 61 звероводная ферма для других зверей, а в 1924 году таких ферм было уже 85. В этих фермах воспитывались, главным образом: енот, норка, мускусная крыса, скунс, бобер, куница.

Побежденное море

Трудно сказать, где выше сказалась сила человеческого знания и техники, — в Швейцарии, победившей горы, или в Голландии, победившей море.

Голландия расположена на северо-западном чрезвычайно низком побережье Европы. Каждый морской шторм на этом побережье есть в то же время штурм морем беззащитной суши.

И сначала море каждый раз праздновало блестящие победы. Вот оно прорывает озеро Флево, разрушает почти всю часть суши, отделявшей это озеро от моря, и оставляет вместо этой суши только род пунктирной линии из мелких островов, а озеро Флево расширяется в громадный залив 3юдерзе.

Южнее озера Флево вы увидите устье Мааса. В XV веке бурный морской пролив проник через это устье на сушу, он смыл 72 деревни с общим населением свыше 100 000 человек и плодородную почву превратил в болото.

Можно считать, что в разное время в общей сложности море вырвало от суши приблизительно до 9000 кв. км.

Была необходима защита, и она явилась прежде всего в устройстве человеком могучих плотин вдоль береговой линии. Плотины насыпались вышиной до 7–7,5 м и шириной до 100 и больше метров.

Море встретило преграду; даже в сильные штормы оно не могло прорвать этих плотин. Наступление моря было остановлено. Но тогда сам человек перешел в наступление. Эта замечательная работа, начиная со средних веков, продолжается непрерывно до нашего времени и привела к замечательным результатам.

Человек отгораживает высокими плотинами часть суши, залитую водой. По гребню плотины он проводит каналы, а затем начинает выкачивать воду с затопленного пространства в каналы и по ним отводить воду в то же море.

Сколько же надо потратить сил, чтобы выкачать воду? Сил, конечно, надо много, но эту силу дают ветряные мельницы. Мельница работает не для перемола зерна на муку; нет, она приводит в движение насосы, и вода из одного канала, расположенного ниже, перекачивается в другой канал, расположенный выше, и по нему уходит в море.

До настоящего времени голландцами отвоевано у моря свыше 3600 кв. км: это больше одной десятой части всей Голландии.

Энергичное голландское население, осушив землю, занятую раньше морем, не только получило землю, оно получило очень плодородную землю. Где места повыше, голландцы занимаются земледелием. Прибавляя к плодородной почве искусственные удобрения, они получают урожаи, не уступающие самым передовым странам Западной Европы — Бельгии, Дании, Англии. Урожаи пшеницы в 3 тонны с гектара; урожаи овса до 7 тонн и корнеплодов до 120 тонн с гектара служат обычным правилом, а не редким исключением.

Но большая часть Голландии низменна (ниже уровня моря). Тут особенно хорошо растет трава, и пастбища в Голландии почти в 2 раза превышают площадь пашни. Великолепные травы дают возможность содержать большие стада великолепных молочных коров; одна из лучших в мире — именно голландская корова, со средним годовым удоем в 3500 литров.

В настоящее время намечена и начата исключительная работа: работа по осушению самого Зюдерзе.

Суша сильнее моря, но только при одном условии: тогда, когда в союз с сушей вступает человек.

Ответы на вопросы

К статье: «Хронометры»

1. Если местный полдень приходится в 4 часа утра по гринвичскому времени, то мы находимся на 120° восточной долготы.

2. Если местный полдень приходится в 18 часов по гринвичскому времени, то мы находимся на 90° западной долготы.

К статье: «Вопросы невероятны, а ответы утвердительны»

1. а) На северном полюсе повсюду только одна сторона горизонта, а именно юг.

б) На южном полюсе повсюду только одна сторона горизонта, а именно север.

2. Если человек идет по прямой линии к северному полюсу и проходит его, то до северного полюса он шел к северу, а пройдя северный полюс, он идет уже к югу.

3. На полюсах все меридианы (по которым определяют долготу местности) сходятся в одну точку.

4. Предположим, что к полюсу подходят два путешественника по двум противоположным меридианам, то есть по меридианам, отстоящим друг от друга на 180 градусов. В полюсе оба эти меридиана сойдутся в одну точку. Но часы обоих путешественников будут показывать разницу ровно на 12 часов: каждый градус отвечает 4 минутам разницы в часах; 180 градусов дадут разницу в 720 минут или 12 часов.

5. На полюсах в году только один день и одна ночь; оба продолжаются около полугода.

Примечания

1

Главные из Балеарских островов у восточного побережья Испании.

2

Автор воспоминаний этим показывает, к каким уродливым результатам приводила «зубрежка»: Патагония, которая находится на юге Южной Америки, помещалась в Испанию, а чеченцы с Кавказа перемещались в Северную Америку.

Конец фразы относительно бисера и мягкой рухляди относится, конечно, к населению Северной Америки, а не к ее животным. Но механическое заучивание названий и имен не заботится о смысле; механически заученное механически же и произносится; отсюда часто — смешная нелепость.

3

Alan Cobham. — «Across Africa by Aeroplane». «Pearson’s Magazine», July, 1926.

4

Дельта и долина Нила — самый густонаселенный район Египта. В настоящее время плотность населения там составляет около 1663 чел. на кв. км.

5

Площадь Бельгии — 30,5 тыс. км^2, Голландии (Нидерландов) — 41,2 тыс. км^2. Так что площадь заливаемых Нилом земель превышает площадь Голландии примерно в полтора раза.

6

Деревянные лопасти пароходных колес.

7

Теплоемкость — количество теплоты, необходимое для нагревания 1 кг вещества на 1 °C.

8

Средняя соленость океана равна 3,3 %, то есть 33 части солей на тысячу частей воды.

9

Сейчас этот залив называется Кара-Богаз-Гол.

10

Раньше киргизами называли не только киргизов, но и казахов. Здесь речь идет, конечно, о казахах.

Content

Сергей Петрович Аржанов
Занимательная география

Почему Л. Н. Толстой за Митрофанушку заступился?

Вместо предисловия

Под властью тайны

Восемь месяцев только капли, четыре месяца — ни капли

Тайна глубже и больше

Река ставит вопросы

Человек отвечает

От одного корня различные плоды

Река — творец общественного строя и мысли

Проводники проникли в сердце Нила

Почему ад горяч, а рай прохладен?

Загадочная пропажа

Без руля и без ветрил

Хронометры

Вопросы невероятны, а ответы утвердительны

Большие последствия маленьких дробей

Почему Южный полюс холоднее Северного?

Приказы полярных областей

Или общественное воспитание, или голодай

«Будьте уживчивы — или замерзайте»

Самая большая испарительная чашка

Город в облаках

Что дают горы?

Урал

Швейцария

Там, где жарко

В пути

Жарко

От Ташкента до Мерва

Парадоксы пустыни

I. Где пески, там и вода

II. Неунывающие растения

III. Манна

IV. Саксаул

Фен, чинук, бора

Универмаги

Олень

Бамбук

Финиковая пальма

Хлопчатник

Река как камень преткновения

Вопреки законам

По порогам Днепра

Начало озер

Конец озер

В морях

Первое знакомство

Сельдь

На тоне

Ньюфаундлендские банки

Домашние дикари

Клад Севера

Расхищаемый клад

Неразменная монета

Побежденное море

Ответы на вопросы

К статье: «Хронометры»

К статье: «Вопросы невероятны, а ответы утвердительны»

Примечания