Артур Кларк, Пол Прюсс

Венера Прайм

Артур Кларк

ДВОЕ В КОСМОСЕ

Грант делал запись в бортовом журнале «Стар Куин», когда дверь за его спиной отворилась. Оглядываться он не стал: на корабле, кроме него, был только один человек. Но так как Мак‑Нил не начал разговора и не вошел, затянувшееся молчание в конце концов удивило Гранта, и он круто развернул свое вращающееся кресло.

Мак‑Нил просто стоял в дверях с онемевшим от ужаса лицом.

— В чем дело? — сердито спросил Грант. — Вам дурно или случилось что?

Инженер покачал головой.

— Нам крышка, — просипел он наконец. — У нас нет больше запаса кислорода.

И тут он заплакал.

Грант промолчал. Совершенно машинально раздавив в пепельнице сигарету, он со злостью ждал, когда погаснет последняя искра. Ему уже сейчас как будто не стало хватать воздуха: горло его сжал извечный космический страх.

Медленно освободившись от эластичных ремней, создававших, пока он сидел, слабую иллюзию весомости, Грант с привычным автоматизмом двинулся к двери. Мак‑Нил не пошевелился. Даже со скидкой на пережитый шок поведение его казалось непростительным. Поравнявшись с инженером. Грант сердито толкнул его — может быть, тот очухается.

Трюм был выполнен в форме полусферы, в центре которой проходили кабели к пульту управления, контрольным приборам и другой половине растянувшегося на сто метров гантелеобразного космического корабля. Клети и ящики грудой заполняли помещение.

Но даже исчезни внезапно весь груз, Грант едва ли заметил бы это. Взгляд его был прикован к большому баку с кислородом, укрепленному на переборке у выхода. Все было в полном порядке, и только одна мелкая деталь указывала на беду: стрелка индикатора застыла на нуле.

Грант смотрел на этот молчаливый символ, как много веков назад во время чумы мог смотреть какой‑нибудь вернувшийся домой лондонец на входную дверь, перечеркнутую в его отсутствие грубо нацарапанным крестом.

Когда он вернулся к пульту управления, Мак‑Нил снова был уже самим собой. Причину столь быстрого выздоровления выдавала открытая аптечка. Инженер даже попытался сострить:

— Это метеор. Нам твердят, что корабль может столкнуться с метеором раз в сто лет. Мы, видать, сильно поторопились.

— Какой‑нибудь выход найдется, пожертвуем в крайнем случае грузом. В общем, не будем гадать, давайте уточним обстановку.

Он был больше зол, чем испуган. Он был зол на Мак‑Нила за проявленную им слабость. Он был зол на конструкторов за то, что они не предусмотрели этой пусть даже самой маловероятной случайности. Но сколько‑то времени до конца оставалось, и, значит, не все еще было потеряно. Эта мысль помогла ему взять себя в руки.

«Стар Куин» пробыл в пути 115 дней, и оставалось ему до цели всего тридцать. Как все грузовые суда, он летел по касательной к орбитам Земли и Венеры. Скоростные лайнеры преодолевали это расстояние по прямой за срок втрое меньший, но тратя горючего в десять раз больше. «Стар Куин» вынужден был тащиться по своей эллиптической орбите, словно трамвай по рельсам, преодолевая дорогу в один конец за 145 дней.

«Стар Куин» даже отдаленно не походил на космические корабли, рисовавшиеся воображению людей первой половины XX века. Он состоял из двух сфер, диаметрами пятьдесят и двадцать метров, соединенных цилиндром около ста метров длиной. Большая сфера предназначалась для команды, груза и систем управления, меньшая — для атомных двигателей.

«Стар Куин» был построен в космосе и самостоятельно не мог подняться даже с поверхности Луны. Работая на полную мощность, его двигатели способны были за час развить скорость, достаточную, чтобы оторваться от искусственного спутника Земли или Венеры.

Транспортные рейсы между планетами и спутниками осуществляли маленькие мощные химические ракеты. Через месяц они взлетят с Венеры, чтобы встретить «Стар Куин», но он не затормозит, потому что будет неуправляем. Он продолжит свой орбитальный полет, с каждой секундой уносясь от Венеры, а еще через пять месяцев вернется на орбиту Земли, хотя самой планеты на том месте уже не будет…

Поразительно, сколько времени уходит на простое сложение, если от полученной суммы зависит твоя жизнь. Грант десять раз пересчитал короткий столбик цифр, прежде чем окончательно расстаться с надеждой на изменение итога.

— Никакая экономия, — сказал он, — не позволит нам протянуть больше двадцати дней. Даже если мы выжмем весь кислород из воды и всех химических соединений, находящихся на борту. То есть до Венеры останется еще десять дней пути, когда… — Он умолк на середине фразы.

Десять дней — невелик срок, но в данном случае и десять лет не могли бы значить больше.

— Если выбросить груз, — спросил Мак‑Нил, — есть у нас шанс изменить орбиту?

— Вероятно, но нам это ничего не даст. При желании мы могли бы за неделю достигнуть Венеры, но тогда нам не хватит топлива для торможения, а у них там нет способа задержать нас.

— Даже и лайнер не сможет?

— Регистр Ллойда указывает, что на Венере сейчас только несколько транспортных судов. Да и вообще такой маневр неосуществим. Ведь спасательному судну надо не только подойти к нам, но и вернуться потом обратно. А для этого нужна скорость примерно пятьдесят километров в секунду!

— Если мы сами не можем ничего придумать, — сказал Мак‑Нил, — надо посоветоваться с Венерой. Авось кто‑нибудь подскажет.

— Именно это я и собирался сделать, как только самому мне картина стала ясна. Наладьте, пожалуйста, связь.

Взглядом провожая Мак‑Нила, он думал о заботах, которые тот ему теперь доставит. Как большинство полных людей, инженер был уживчив и добродушен. До сих пор с ним вполне можно было ладить. Но теперь он показал свою слабохарактерность. Он явно одряхлел — и физически и духовно — результат слишком долгого пребывания в космосе.

Параболическое зеркало, вынесенное на корпус корабля, нацелилось на Венеру, которая сейчас всего в десяти миллионах километров от «Стар Куин». Трехмиллиметровые радиоволны преодолевают это расстояние чуть больше, чем за полминуты. Даже обидно было думать, как мало им требуется, чтобы оказаться в безопасности.

Автоматический монитор Венеры бесстрастно просигналил: «Прием» — и Грант, надеясь, что голос его звучит твердо и спокойно, начал свое сообщение. Детально проанализировав обстановку, он попросил совета. О своих опасениях в отношении Мак‑Нила он умолчал: несомненно, тот следил за передачей.

Грант знал, что пока все сказанное им записано лишь на магнитную ленту. Но очень скоро ничего не подозревающий дежурный связист прокрутит ее.

Сейчас он еще не догадывается о сенсации, которую первым узнает и которая затем прокатится по всем обитаемым планетам, вызывая бурю сочувствия и вытесняя все другие новости с телевизионных экранов и газетных полос. Такова печальная привилегия космических трагедий.

Вернулся в каюту Мак‑Нил.

— Я уменьшил давление воздуха, — сказал он. — У нас немного нарушена герметичность. В нормальных условиях мы этого и не почувствовали бы.

Грант рассеянно кивнул и подал Мак‑Нилу пачку бумаг.

— Давайте просмотрим накладные. Может быть, что‑то из груза нам пригодится. «А если и нет, — подумал он про себя, — во всяком случае, на время это нас отвлечет».

Пришедший наконец с Венеры ответ потребовал почти часа магнитофонной записи и содержал такую уйму вопросов, что навел Гранта на унылые размышления: хватит ли оставшегося ему короткого срока жизни, чтобы удовлетворить чье‑то любопытство. Большинство вопросов были чисто техническими и касались корабля. Эксперты двух планет ломали голову над тем, как спасти «Стар Куин» и груз.

— Ну, что вы об этом думаете? — ища на лице Мак‑Нила признаки нового смятения, спросил Грант, когда они кончили прослушивать послание Венеры.

Мак‑Нил только после долгой паузы, пожав плечами, заговорил, и первые его слова прозвучали эхом собственных мыслей Гранта:

— Без дела мы, конечно, сидеть не будем. За один день я со всеми их тестами не управлюсь. В основном мне понятно, к чему они клонят, но некоторые вопросы поистине дурацкие.

Невозмутимость Мак‑Нила успокоила Гранта и вместе с тем раздосадовала. Успокоила, потому что он опасался новой тягостной сцены, а раздосадовала, потому что противоречила уже сложившемуся мнению. Как все‑таки рассматривать тот его нервный срыв? Показал ли он тогда свою истинную натуру или это была лишь минутная слабость, которая может случиться с каждым?

Грант, воспринимавший мир в черно‑белом изображении, злился, не понимая, малодушен или отважен Мак‑Нил. Возможность сочетания того и другого ему и в голову не приходила.

На четвертый день Венера снова подала голос. Очищенное от технической шелухи, ее сообщение звучало, по сути, как некролог. Гранта и Мак‑Нила, уже вычеркнутых из списка живых, подробно наставляли, как им поступить с грузом.

Мак‑Нил скрылся сразу после этой радиограммы. Сперва Гранта устраивало, что инженер не беспокоит его. К тому же оставалось еще написать разные письма, хотя завещание он отложил на потом.

Была очередь Мак‑Нила готовить «вечернюю» трапезу, что он делал всегда с удовольствием, так как весьма заботился о своем пищеварении. Однако на сей раз сигнала с камбуза все не поступало, и Грант отправился на розыски своего экипажа.

Мак‑Нила он нашел лежавшим на койке и весьма благодушно настроенным. В воздухе над ним висел большой металлический ящик, носивший следы грубого взлома. Рассматривать содержимое не требовалось — все и так было ясно.

— Просто безобразие тянуть эту штуку через трубочку, — без тени смущения заметил Мак‑Нил. — Эх, увеличить бы немного гравитацию, чтобы можно было пить по‑человечески.

Сердито‑осуждающий взгляд Гранта оставил его невозмутимым.

— К чему эта кислая мина? Угощайтесь и вы! Какое это теперь имеет значение?

Он кинул бутылку, и Грант подхватил ее. Вино было баснословно дорогое — он вспомнил проставленную на накладной цену: содержимое этого ящика стоило тысячи долларов.

— Не вижу причин даже в данных обстоятельствах вести себя по‑свински, — сурово сказал он.

Мак‑Нил не был еще пьян. Он достиг лишь той приятной стадии, которая предшествует опьянению и в которой сохраняется определенный контакт с унылым внешним миром.

— Я готов, — заявил он с полной серьезностью, — выслушать любые убедительные возражения против моего нынешнего образа действий — образа, на мой взгляд, в высшей степени разумного. Но если вы намерены читать мне мораль, вам следует поторопиться, пока я не утратил еще способности воспринимать ваши доводы.

Он опять нажал пластиковую грушу, и из бутылки хлынула ему в рот пурпурная струя.

— Даже оставляя в стороне самый факт хищения принадлежащего компании имущества, которое рано или поздно будет, конечно, спасено, не можете ведь вы пьянствовать несколько недель!

— Это мы еще посмотрим, — задумчиво отозвался Мак‑Нил.

— Ну уж нет! — обозлился Грант. Опершись о стену, он с силой вытолкнул ящик в открытую дверь. Выбираясь затем из каюты, он слышал, как Мак‑Нил крикнул ему вдогонку:

— Это уже предел хамства!

Чтобы отстегнуть ремни и вылезти из койки, да еще в его теперешнем состоянии, инженеру потребовалось бы немало времени. И Грант, беспрепятственно вернув ящик на место, запер трюм. Поскольку до сих пор в космосе держать трюм на запоре никогда не приходилось, своего ключа у Мак‑Нила не было, а запасной ключ Грант спрятал.

Мак‑Нил сохранил все же парочку бутылок, и когда Грант немного спустя проходил мимо его каюты, то услышал, как горланил инженер.

«Нам плевать, КУДА уходит воздух, только бы не уходил в вино…»

«Технарю» Гранту песня была незнакома. Пока он стоял, прислушиваясь, на него вдруг словно накатило чувство, природу которого он, надо отдать ему справедливость, понял не сразу.

Чувство это исчезло так же мгновенно, как и возникло, оставив после себя дрожь и легкую дурноту. И Грант впервые осознал, что его неприязнь к Мак‑Нилу начинает переходить в ненависть.

А затем все было до ужаса просто и выглядело жуткой пародией на те первые задачи, с которых начинают изучение арифметики: «Если шесть человек производят монтаж за два дня, сколько…»

Для ДВОИХ кислорода хватило бы на двадцать дней, а до Венеры осталось лететь тридцать. Не надо было быть математическим гением, чтобы сообразить: добраться до Вечерней звезды живым может один, только один человек.

И, рассуждая вслух о двадцатидневном сроке, оба сознавали, что вместе им можно лететь только десять дней, а на оставшийся путь воздуха хватит лишь одному из двоих. Положение было, что называется, пиковое.

Ясно, что долго длиться такой заговор молчания не мог. Однако проблема была из тех, которые и в лучшие времена нелегко решить полюбовно. Еще труднее, когда люди в ссоре.

Хотя по молчаливому согласию заведенный порядок был восстановлен, на натянутость в отношениях Гранта и Мак‑Нила это не повлияло. Оба всячески избегали друг друга и сходились только за столом. При этих встречах они держались с преувеличенной любезностью, усиленно стараясь вести себя как обычно, что ни одному из них не удавалось.

Грант надеялся, что Мак‑Нил сам заговорит о необходимости кому‑то из двоих принести себя в жертву. И то, что инженер упорно не желал начать этого трудного разговора, только усиливало гневное презрение Гранта. В довершение всех бед Грант страдал теперь ночными кошмарами и почти не спал.

Когда до последнего, буквально крайнего срока оставалось уже только пять дней, Грант впервые начал подумывать об убийстве. Он сидел после «вечерней» трапезы, с раздражением слушая, как Мак‑Нил гремит в камбузе посудой.

Кому в целом свете, спросил себя Грант, нужен этот инженер? Он холост, смерть его никого не осиротит, никто по нем не заплачет. Грант же, напротив, имеет жену и троих детей, к которым питает соответствующие чувства, хотя сам по непонятным причинам видит от своих домочадцев лишь обязательную почтительность.

Непредубежденный судья без труда выбрал бы из двоих более достойного. Имей Мак‑Нил каплю порядочности, он сделал бы это и сам. А поскольку он явно не намерен ничего такого делать, он не заслуживает того, чтобы с ним считались.

Мысль, которую Грант уже несколько дней отгонял от себя, теперь назойливо ворвалась в его сознание, и он, отдадим ему справедливость, ужаснулся.

Он был прямым и честным человеком с весьма строгими правилами. Даже мимолетные, считающиеся почему‑то «нормальными» позывы к убийству были ему чужды. Но по мере приближения критического срока они стали появляться все чаще.

И нервы его быстро сдавали, что усугублялось поведением Мак‑Нила, который держался теперь с неожиданным и бесившим Гранта спокойствием. Откладывать объяснение дальше становилось уже опасно.

Единичный нейтрон вызывает цепную реакцию, способную вмиг погубить миллионы жизней и искалечить даже тех, кто еще не родился. Точно так же иной раз достаточно ничтожного толчка, чтобы круто изменить образ действий и всю судьбу человека.

Гранта остановил у двери Мак‑Нила совершеннейший пустяк — запах табачного дыма.

Мысль, что этот сибаритствующий инженер транжирит на свои прихоти последние бесценные литры кислорода, привела Гранта в бешенство. Он был так разъярен, что в первый момент не мог двинуться с места.

Побуждение, которому он вначале противился, над которым потом нехотя размышлял, было наконец признано и одобрено. Мак‑Нилу предоставлялась возможность равноправия, но он оказался недостоин этого. Что ж, если так, пусть себе умирает.

Для человека, лишь сейчас решившегося на убийство, действия Гранта были на удивление методичны. Не раздумывая, он кинулся к аптечке, содержимое которой предусматривало чуть ли не все несчастья, какие могут произойти в космосе.

Предусмотрен был даже самый крайний случай, и специально для него позади других медикаментов здесь прикрепили пузырек, мысль о котором все эти дни подсознательно тревожила Гранта. На белой этикетке под изображением черепа и скрещенных костей стояла четкая надпись: «ПРИМЕРНО ПОЛГРАММА ВЫЗОВУТ БЕЗБОЛЕЗНЕННУЮ И ПОЧТИ МГНОВЕННУЮ СМЕРТЬ».

Безболезненная и мгновенная смерть — это было хорошо. Но еще важнее было обстоятельство, на этикетке не упомянутое: яд был лишен также и вкуса.

Еда, которую готовил Грант, не имела ничего общего с произведениями кулинарного искусства, выходившими из рук Мак‑Нила. Человек, любящий вкусно поесть к вынужденный большую часть жизни проводить в космосе, приучается хорошо готовить. И Мак‑Нил давно уже освоил эту вторую профессию.

Грант же, напротив, смотрел на еду как на одну из необходимых, но досадных обязанностей, от которых он старался побыстрее отделаться. И это соответственно отражалось на его стряпне. Мак‑Нил успел уже с ней смириться, и трапеза протекала в почти полном молчании. Но это стало уже обычным: все возможности непринужденной беседы были давно исчерпаны. Когда они покончили с едой. Грант отправился в камбуз готовить кофе.

Это отняло у него довольно много времени, потому что в последний момент ему вдруг вспомнился некий классический фильм прошлого столетия: легендарный Чарли Чаплин, пытаясь отравить опостылевшую жену, перепутывает стаканы.

Совершенно неуместное воспоминание полностью выбило Гранта из колеи. На миг им овладел тот самый «бес противоречия», который, если верить Эдгару По, только и ждет случая поиздеваться над человеком.

Впрочем, Грант, по крайней мере внешне, был совершенно спокоен, когда внес пластиковые сосуды с трубочками для питья. Опасность ошибки исключалась, потому что свой стаканчик инженер давно пометил, крупными буквами выведя на нем: «МАК».

Как зачарованный, наблюдал Грант за Мак‑Нилои, который, угрюмо глядя в пространство, вертел свой стакан, не спеша отведать налиток. Потом он все же поднес трубочку к губам.

Когда он, сделав первый глоток, поперхнулся, сердце у Гранта остановилось. Но инженер тут же спокойно произнес:

— Разок вы сварили кофе как полагается. Он горячий.

Сердце Гранта медленно возобновило прерванную работу, но на свой голос он не надеялся и только неопределенно кивнул. Инженер осторожно пристроил стаканчик в воздухе, в нескольких дюймах от своего лица.

Он глубоко задумался, казалось, он подбирал слова для какого‑то важного заявления. Грант проклинал себя за слишком горячий кофе: такие вот пустяки и приводят убийц на виселицу. Он боялся, что не сможет долго скрывать свою нервозность.

— Я полагаю, — тоном, каким говорят о самых обыденных вещах, начал Мак‑Нил, — вам ясно, что для одного из нас здесь хватило бы воздуха до самой Венеры?

Неимоверным усилием воли Грант оторвал взгляд от стакана и выдавил из пересохшего горла слова:

— Это… эта мысль у меня мелькала.

Мак‑Нил потрогал свой стакан, нашел, что тот еще слишком горяч, и задумчиво продолжал:

— Так не будет ли всего правильней, если один из нас выйдет через наружный шлюз или примет, скажем, что‑то оттуда? — Он большим пальцем указал на аптечку.

Грант кивнул.

— Вопрос, конечно, в том, — прибавил инженер, — кому это сделать. Я полагаю, нам надо как‑то бросить жребий.

Грант был буквально ошарашен. Он ни за что не поверил бы, что инженер способен таи спокойно обсуждать эту тему. Заподозрить он ничего не мог — в этом Грант был уверен. Просто оба они думали об одном и том же, и по какому‑то случайному совпадению Мак‑Нил сейчас, именно сейчас завел этот разговор.

Инженер пристально смотрел на него, стараясь, видимо, определить реакцию на свое предложение.

— Вы правы, — услышал Грант собственный голос, — мы должны обсудить это.

— Да, — безмятежно подтвердил инженер, — должны.

Он взял свой стакан, зажал губами трубочку и начал потягивать кофе.

Ждать конца этой сцены Грант был не в силах. Он не хотел видеть Мак‑Нила умирающим; ему стало почти дурно. Не оглянувшись на свою жертву, он поспешил к выходу.

Раскаленное солнце и немигающие звезды со своих постоянных мест смотрели на неподвижный, как они, «Стар Куин». Невозможно было заметить, что эта крохотная гантель несется почти с максимальной для нее скоростью, что в меньшей сфере скопились миллионы лошадиных сил, готовых вырваться наружу, и что в большой сфере есть еще кто‑то живой.

Люк на теневой стороне корабля медленно открылся, и во тьме странно повис яркий круг света. Почти тут же из корабля выплыли две фигуры.

Одна была значительно массивнее другой и по очень важной причине — из‑за скафандра. А скафандр не из тех одежд, сняв которые человек рискует, лишь уронить себя в глазах общества.

В темноте происходило что‑то непонятное. Потом меньшая фигура начала двигаться, сперва медленно, однако с каждой секундой набирая скорость. Когда из отбрасываемой кораблем тени ее вынесло на слепящее солнце, стал виден укрепленный у нее на спине небольшой газовый баллон, из Которого вился, мгновенно тая в пространстве, легкий дымок.

Эта примитивная, но сильная ракета позволила телу преодолеть ничтожное гравитационное поле корабля и очень скоро бесследно исчезнуть вдали.

Другая фигура все это время неподвижно стояла в шлюзе. Потом наружный люк закрылся, яркое круглое пятно пропало, и на затененной стороне корабля осталось лишь тусклое отражение бледного света Земли.

В течение следующих двадцати трех дней ничего не происходило.

Капитан химического грузолета «Геркулес», облегченно вздохнув, повернулся к первому помощнику.

— Я боялся, он не сумеет этого сделать. Какой невероятный труд потребовался, чтобы без чьей‑либо помощи вывести корабль из орбиты, да еще в условиях, когда и дышать‑то нечем! Сколько времени нам нужно, чтобы встретить его?

— Около часа. Он все же несколько отклонился в сторону, но тут мы сможем ему помочь.

— Хорошо. Просигнальте, пожалуйста, «Левиафану» и «Титану», чтобы они тоже стартовали.

Пока это сообщение пробивалось сквозь толщу облаков к планете, первый помощник задумчиво опросил:

— Интересно, что он сейчас чувствует?

— Могу вам сказать. Он так рад своему спасению, что все остальное ему безразлично.

— Не думаю все‑таки, чтобы мне было приятно бросить в космосе товарища ради возможности самому вернуться домой.

— Такое никому не может быть приятно. Но вы слышали их передачу: они мирно все обсудили и приняли единственно разумное решение.

— Разумное — возможно… Но как ужасно позволить кому‑то спасти тебя ценой собственной жизни!

— Ах не сентиментальничайте! Уверен, случись такое с нами, вы вытолкнули бы меня в космос, не дав перед смертью помолиться!

— Если бы вы еще раньше не проделали этого со мной. Впрочем, «Геркулесу» такое едва ли угрожает. До сих пор мы ни разу не были в полете больше пяти дней. Толкуй тут о космической романтике!

Капитан промолчал. Прильнув к окуляру навигационного телескопа, он пытался отыскать «Стар Куин», который должен уже быть в пределах видимости. Пауза длилась довольно долго: капитан настраивал верньер. Потом он с удовлетворением объявил:

— Вот он, километрах в девяноста пяти от нас. Велите команде стать по местам… ну а его подбодрите: скажите, что мы будем на месте через тридцать минут, даже если это и не совсем так.

Грант был уже у двери, когда Мак‑Нил мягко окликнул его:

— Куда вы спешите? Я, думал, мы собирались кое‑что обсудить.

Чтобы не пролететь головой вперед, Грант схватился за дверь и медленно, недоверчиво обернулся к инженеру. Тому полагалось уже умереть, а он удобно сидел, и во взгляде его читалось что‑то непонятное, какое‑то новое, особое выражение.

— Сядьте! — сказал он резко, и с этой минуты власть на корабле как будто переменилась.

Грант подчинился против воли. Что‑то здесь было не так, но он не представлял, что именно.

После длившейся целую вечность паузы Мак‑Нил почти грустно сказал:

— Я был о вас лучшего мнения, Грант…

Грант обрел наконец голос, хотя сам не узнал его.

— О чем вы? — просипел он.

— А вы как думаете, о чем? — В тоне Мак‑Нила едва слышалось раздражение. — Конечно, об этой небольшой попытке отравить меня.

Итак, для Гранта все кончилось. Но ему было уже все равно. Мак‑Нил сосредоточенно разглядывал свои ухоженные ногти.

— Интересно, — спросил он так, как спрашивают, который час, — когда вы приняли решение убить меня?

Гранту казалось, что все это происходит на сцене — в жизни такого быть не могло.

— Только сегодня, — сказал он, веря, что говорит правду.

— Гм‑м… — с сомнением произнес Мак‑Нил и встал.

Грант проследил глазами, как он направился к аптечке и ощупью отыскал маленький пузырек. Тот по‑прежнему был полон: Грант предусмотрительно добавил туда порошка.

— Наверно, мне следовало бы взбеситься, — тем же обыденным тоном продолжал Мак‑Нил, зажав двумя пальцами пузырек. — Но я не бешусь — может быть, потому что я никогда не питал особых иллюзий относительно человеческой натуры. И я ведь, конечно, давно заметил, к чему идет дело.

Только последняя фраза полностью проникла в сознание Гранта.

— Вы… заметили, к чему идет?

— О боже, да! Боюсь, для настоящего преступника вы слишком простодушны.

— Ну и что же вы намерены теперь делать? — нетерпеливо спросил. Грант.

— Я, — спокойно ответил Мак‑Нил, — продолжил бы дискуссию с того места, на каком она была прервана из‑за этого кофе.

— Не думаете ли вы…

— Думаю! Думаю продолжить, как если бы ничего не произошло.

— Чушь! — вскричал Грант. — Вы хитрите!

Мак‑Нил со вздохом опустил пузырек и твердо посмотрел на Гранта.

— Не ВАМ обвинять меня в интриганстве. Итак, я повторяю мое прежнее предложение, чтобы мы решили, кому принять яд… только решать мы будем теперь вдвоем. И яд, — он снова приподнял пузырек, — будет настоящий. От этой штуки остается лишь отвратительный вкус во рту.

У Гранта наконец мелькнула догадка.

— Вы подменили яд?

— Естественно. Вам, может быть, кажется, что вы хороший актер, Грант, но, по правде сказать, вас насквозь видно. Я понял, что вы что‑то замышляете, пожалуй, раньше, чем вы сами отдали себе в этом отчет. За последние дни я обшарил весь корабль. Было даже забавно перебирать все способы, какими вы постараетесь от меня отделаться. Яд был настолько очевиден, что прежде всего я позаботился о нем. Но соль плохое дополнение к кофе.

Он снова невесело усмехнулся.

— Я рассчитал и более тонкие варианты. Я нашел уже пятнадцать абсолютно надежных способов убийства на космическом корабле. Но описывать их сейчас мне не хотелось бы.

«Это просто чудеса!» — думал Грант. С ним обходились не как с преступником, а как со школьником, не выучившим урока.

— И все‑таки вы готовы начагь все сначала? — недоверчиво спросил он. — И в случае проигрыша даже сами принять яд?

Мак‑Нил долго молчал. Потом медленно начал снова:

— Я вижу, вы все еще мне не верите. Но я постараюсь вам объяснить. В сущности, все очень просто. Я брал от жизни все, что мог, не слишком терзаясь угрызениями совести. Но все лучшее у меня уже позади, и я не так сильно цепляюсь за остатки, как вам, возможно, кажется. Однако кое‑что, ПОКА я жив, мне совершенно необходимо. Вас это, может быть, удивит, но дело в том, Грант, что некоторые принципы у меня имеются. В частности, я… я всегда старался вести себя как цивилизованный человек. Не окажу, что это всегда мне удавалось. Но, сделав что‑либо неподобающее, я старался загладить свою вину.

Именно сейчас Грант начал его понимать. Только сейчас он почувствовал, как сильно заблуждался насчет Мак‑Нила. Нет, заблуждался — не то слово. Во многом он был прав. Но он скользил взглядом по поверхности, не подозревая, какие под ней скрываются глубины.

В первый и — учитывая обстоятельства — единственный раз ему стали ясны истинные мотивы поведения инженера. Мак‑Нилу с его так часто раздражающей Гранта самоуверенностью, вероятнее всего, было наплевать на общественное мнение. Но ради той же самоуверенности ему необходимо было любой ценой сохранить собственное доброе мнение о себе. Иначе жизнь утратит для него всякий смысл, а на такую жизнь он ни за что не согласится.

Инженер пристально наблюдал за Грантом и, наверно, почувствовал, что тот уже близок к истине, так как внезапно изменил тон, словно жалея об излишней откровенности:

— Не думайте, что мне нравится проявлять донкихотское благородство. Подойдем к делу исключительно с позиций здравого смысла. Какое‑то соглашение мы ведь вынуждены принять. Приходило вам в голову, что, если один из нас спасется, не заручившись соответствующими показаниями другого, оправдаться перед людьми ему будет нелегко?

Это обстоятельство Грант в своей слепой ярости совершенно упустил из виду. Но он не верил, чтобы оно могло чересчур беспокоить Мак‑Нила.

— Да, — сказал он, — пожалуй, вы правы.

Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Ненависть испарилась, и на душе у него стало спокойнее. Даже то, что обстоятельства приняли совсем не тот поворот, какого он ждал, уже не слишком его тревожило.

— Ладно, — сказал он равнодушно, — покончим с этим. Где‑то здесь должна быть колода карт.

— Я думаю, после жребия сделаем заявления для Венеры оба, — с какой‑то особой настойчивостью возразил инженер. — Надо зафиксировать, что действуем мы по полному взаимному согласию — на случай, если потом придется отвечать на разные неловкие вопросы.

Грант безразлично кивнул. Он был уже на все согласен. Он даже улыбнулся, когда десятью минутами позднее вытащил из колоды карту и положил ее картинкой кверху рядом с картой Мак‑Нила.

— И это вся история? — спросил первый помощник, соображая, через какое время прилично будет начать передачу.

— Да, — ровным тоном сказал Мак‑Нил, — это вся история.

Помощник, кусая карандаш, подбирал формулировку для следующего вопроса.

— И Грант как будто воспринял все совершенно спокойно?

Капитан сделал свирепое лицо, а Мак‑Нил холодно посмотрел на первого помощника, будто читая сквозь него крикливо‑сенсационные газетные заголовки, и, встав, направился к иллюминатору.

— Вы ведь слышали его заявление по радио? Разве оно было недостаточно спокойным?

Помощник вздохнул. Плохо все же верилось, что в подобной ситуации двое людей бесстрастно вели себя. Помощнику рисовались ужасные драматические сцены: приступы безумия, даже попытки совершить убийство. А в рассказе Мак‑Нила все выглядело так гладко!

Инженер заговорил снова, точно обращаясь к себе самому:

— Да, Грант очень хорошо держался… исключительно хорошо… Как жаль, что…

Он умолк: казалось, он целиком ушел в созерцание вечно юной, чарующей, прекрасной планеты. Она была уже совсем близко, и с каждой секундой расстояние до этого белоснежного, закрывшего полнеба серпа сокращалось на километры. Там, внизу, были жизнь, и тепло, и цивилизация… и воздух.

Будущее, с которым совсем недавно надо было, казалось, распроститься, снова открывалось впереди со всеми своими возможностями, со всеми чудесами. Но спиной Мак‑Нил чувствовал взгляды своих спасителей — пристальные, испытующие… и укоризненные тоже.

Пол Прюсс

РАЗРУШАЮЩЕЕ НАПРЯЖЕНИЕ

Venus Prime — 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛИСА И ЕЖИК

1

— Слово «Спарта» тебе говорит что‑нибудь?

Молодая женщина сидела на стуле с гнутой спинкой из лакированной сосны. Ее лицо было повернуто к большому окну; бесстрастное лицо казалось бледным в рассеянном свете, который заливал белую комнату, отражаясь от зимнего пейзажа снаружи.

Ее визави машинально теребил свою аккуратную, с проседью бородку и пристально смотрел на нее поверх очков, — ждал ответа.

Дубовый, обшарпанный старинный стол. Доброжелательный взгляд, было видно, что спешить ему абсолютно некуда.

— Конечно. — На овальном лице ее брови казались широкими чернильными штрихами над светло‑карими глазами; под вздернутым носом — полный рот, губы невинны в своей нежной, естественной розовости. Немытые каштановые волосы, лежавшие тонкими прядями на ее щеках, бесформенный халат — все это не могло скрыть ее красоты.

— И что это значит для тебя?

— О чем ты?

— Слово «Спарта», что оно значит для тебя?

— Меня зовут Спарта. — Она все еще не смотрела на него.

— А как насчет имени Линда? Оно что‑нибудь значит для тебя?

Она покачала головой.

— А как насчет Эллен?

Молчание.

— Ты знаешь, кто я такой?

— По‑моему, мы еще не встречались, доктор. — Она продолжала пристально смотреть в окно, рассматривая что‑то вдали.

— Но ты же знаешь, что я врач.

Она поерзала на стуле, оглядела комнату, рассматривая дипломы, книги и посмотрела на него с тонкой улыбкой.

Доктор улыбнулся в ответ. Они встречались каждую неделю в течение последнего года. И вот все вернулось «на круги своя», опять. Да, любой здравомыслящий человек понял бы, что находится в кабинете врача.

Ее улыбка погасла и она отвернулась к окну.

— Ты знаешь, где находишься?

— Нет. Меня привезли сюда ночью. Обычно я бываю в… программе.

— И где же это?

— В… Мэриленде.

— А как называется эта программа?

— Я… — Она нахмурилась, на ее лбу появилась морщинка. — … Я не могу тебе этого сказать.

— А! — Ты не можешь это вспомнить.

Ее глаза вспыхнули сердито. — Это закрытая информация.

— Ты имеешь в виду, что это засекречено?

— Да. Я не должна говорить название программы тем у кого нет допуска Q.

— У меня есть допуск, Линда.

— Это не мое имя. Откуда я знаю, что у вас есть допуск? Вот если мой отец скажет мне, что я могу поговорить с вами о программе, я это сделаю.

Он часто говорил ей, что ее родители умерли. Неизменно она встречала новость с недоверием, и забывала об этом через пять‑десять минут. Однако, если он настаивал, пытаясь убедить ее, то она впадала в бешенство от замешательства и горя. А через несколько минут после того, как он переставал настаивать, вновь наступало печальное спокойствие. Поэтому он давно перестал ее этим терзать.

Из всех пациентов она больше всех его расстраивала. Ему очень хотелось восстановить ее утраченную личность, и он верил, что сможет это сделать, если только кураторы ему позволят.

Разочарованный и уставший, он отказался от сценария интервью.

— Что ты там видишь? — спросил он.

— Деревья. Горы. — В ее голосе был долгий шепот. — Снег на земле.

Такой разговор происходил уже не раз, но она этого не помнила. Сейчас он попросит ее рассказать, что случилось с ней вчера, и она подробно расскажет о событиях, которые произошли более трех лет назад.

Он резко поднялся — удивляя себя, потому что редко менял план свой работы:

— Хочешь выйти на улицу?

Она казалась такой же удивленной, как и он.

Медсестры ворчали и суетились над ней, упаковывая ее в шерстяные брюки, фланелевую рубашку, шарф, кожаные сапоги на меховой подкладке, толстое пальто из блестящего серого стеганого материала — сказочно дорогой гардероб, который она воспринимала как должное. Она была способна одеваться сама, но обычно ходила в халате и шлепанцах. — Сестре‑хозяйке было так проще — меньше мороки.

Доктор ждал ее снаружи на ледяных ступенях каменной веранды, рассматривая двери с их облезлыми рамами — желтый пигмент краски превращался в порошок в сухом, морозном, разреженном воздухе. Он был высоким и очень полным человеком. Его черное пальто «Честерфилд» с элегантным бархатным воротником, стоившее как средней цены квартира, еще больше добавляла ему полноты. Но что поделаешь, — положение обязывало.

Появилась та, которую он ждал — медсестры проводили ее до дверей. Она слегка задохнулась глотнув резкого холодного воздуха. На щеках под прозрачной поверхностью бело‑голубой кожи расцвели два розовых пятна. Она не была ни высокой, ни необычайно стройной, но в ее движениях сквозила быстрая профессиональная уверенность, которая напомнила ему, что она танцовщица. Среди всего прочего.

Он и девушка шли по территории за главным зданием. К востоку, была пустыня — белая с коричневыми проплешинами песка. Но не все белое было снегом, кое‑где это была соль. С высоты, на которой они находились, безжизненное пространство пустыни было видно по‑крайней мере на сто миль вокруг. Далеко на юге сверкнул отблеск полуденного солнца от окон проходящего магнитоплана. Под ногами хрустели прихваченные морозом стебли коричневой травы, солнечный свет слепил глаза, отражаясь от снежного покрова.

Край лужайки был обозначен голыми тополями, посаженными близко друг к другу, параллельно древней стене из коричневого камня. Трехметровый электрифицированный забор за стеной почти слился с горным склоном, на который упала тень; под покровом можжевельников еще сохранялись голубые сугробы.

Сели на освещенную солнцем скамейку. Он вынул шахматную доску из кармана своего пальто и положил между ними.

— Хочешь сыграть?

— А ты хорошо играешь? — спросила она просто.

— Средне. Не так хорошо, как ты.

— А откуда ты это знаешь?

Он колебался — они часто играли — но эту правду он устал ей говорить.

— Это есть в твоем файле.

— Хотела бы я увидеть свой файл когда‑нибудь.

— Боюсь, у меня больше нет к нему доступа, — соврал он. Файл, который она имела в виду, был не тем, о котором говорил он. Они говорили о разных вещах.

Ей выпало играть белыми, и она быстро разыграла итальянскую партию, лишая доктора из равновесия ходом пешки с3 на четвертом ходу.

Чтобы дать себе время подумать, он спросил:

— Есть ли еще какие‑нибудь просьбы?

— Просьбы?

— Есть что‑нибудь, что мы можем сделать для тебя?

— Я хотела бы увидеть своих маму и папу.

Он не ответил, обдумывая ход. Как и большинство любителей, он изо всех сил пытался думать на два‑три шага вперед, но у него это плохо получалось. Как и большинство мастеров, она думала позиционно, и хотя в текущий момент она уже не помнила свои первые ходы, это не имело значения. До того как несколько лет назад ее краткосрочная память была стерта, в долговременной сохранились несчетные варианты и позиции.

Она отвечала мгновенно, вот уже один из его слонов скоро будет проигран. Он улыбнулся с сожалением. Происходил еще один разгром. Тем не менее он сделал все возможное, чтобы оказать достойное сопротивление, и подарить ей интересную игру.

Пока кураторы не развязали ему руки, он мало чем мог ей помочь.

Прошел час — время для нее ничего не значило, — вот она опять говорит «подумай». Ферзя давно нет, ситуация безнадежна. — «Сдаюсь». Она улыбнулась, поблагодарила его. Он сунул шахматную доску в карман.

Когда доска исчезла из виду, к ней вернулся тоскующий взгляд.

Они еще раз прошлись вдоль стены. Тени были длинными, дыхание застывало перед лицами, над головой туманное голубое небо было покрыто тысячей инверсионных следов. Медсестра встретила их у двери, доктор остался снаружи. Когда он попрощался, девушка с любопытством посмотрела на него, уже забыв, кто он такой.

Возникшее чувство внутреннего протеста требовало выхода, действий и доктор включил связь:

— Я хочу поговорить с Лэрдом.

Лицо на экране было вежливо‑доброжелательным:

— Очень жаль. Но директор не отвечает на внеплановые звонки.

— Это лично и срочно. Пожалуйста, скажи ему это. Я буду ждать.

— Доктор, поверьте мне, просто нет никакой возможности…

Второй помощник…, третий… — из третьего наконец он выжал обещание, что директор позвонит ему утром. Эти упрямые отказы только разожгли мятежную искру, и доктор был очень зол, после всех этих разговоров.

Его пациентка попросила просмотреть файл — файл, над которым она работала, перед тем как ее поместили в больницу. Он хотел получить разрешение на это, но зачем заморачиваться? Лэрд и остальные были бы против, но ведь она не сможет никак злоупотребить тем, что увидит: она почти мгновенно забудет все.

Он постучал в дверь ее комнаты наверху. Она открыла, все еще в сапогах, рубашке и брюках, которые надела на прогулку:

— Да?

— Ты просила просмотреть твой файл.

Она изучающе посмотрела на его. — Тебя послал мой отец?

— Нет. Один из сотрудников М.И.

— Мне не разрешено просматривать мой файл. Никому из нас неразрешено.

— Ну… в твоем случае было сделано исключение. Но это на твое усмотрение. Только если ты заинтересована.

Безмолвно, она последовала за ним по гулкому коридору, вниз по скрипучим пролетам лестницы.

Подвал был светлым и теплым, с ковровым покрытием. Что было совсем не похоже на сквозняки и остальные «прелести» в залах и палатах выше. Врач показал ей кабину для индивидуальной научной работы:

— Я уже ввел соответствующий код. Я буду рядом, если у тебя возникнут какие‑либо вопросы.

Он сел с другой стороны узкого прохода, на две кабины дальше, спиной к ней. — Хотелось, чтобы она чувствовала конфиденциальность, но все‑таки не забывала о его присутствии.

Женщина осмотрела экран установки. Затем ее пальцы искусно погладили полушария ручного ввода. На экране латинскими буквами и цифрами пошел текст:

ВНИМАНИЕ! Несанкционированный доступ к этому файлу наказывается штрафом и/или лишением свободы в соответствии с Законом о национальной безопасности.

Через несколько секунд появился стилизованный логотип с изображением лисы. Изображение исчезло, его заменили другие слова и цифры:

Дело L. N. 30851005. Проект «Определение способностей и возможности их тренировки». Доступ не авторизованным сотрудникам «Множественного Интеллекта» строго запрещен.

Она снова погладила ввод.

Через проход доктор нервно курил сигарету — древний и отвратительный порок — он выжидал, видя то же, что и она видела на экране. Процедуры и оценки были бы ей знакомы, они закрепились в ее долговременной памяти, поскольку были не просто информацией, а процессом, действием…

Файл напомнил ей о том, что стало частью ее. Ее учили языкам — многим из них, в том числе ее собственному, — разговаривать и читать далеко опережая то, что считалось соответствующим возрасту. Ее учили играть на скрипке и пианино с младенчества, задолго до того, как пальцы ее рук могли растягиваться, чтобы сформировать аккорды. Учили танцу, гимнастике и верховой езде, вынуждая постоянно практиковаться, требуя от нее добиваться самого лучшего. Она манипулировала заполняющими пространство изображениями на компьютере, училась рисованию и скульптуре у мастеров. Обучалась теории множеств, геометрии и алгебре с того времени, когда ей удавалось различать пальцы рук. У дела «L. N.» был длинный номер, прикрепленный к файлу, но она была первым субъектом «Спарты». «Спарты» созданной ее отцом и матерью.

Ее родители старались не оказывать чрезмерного влияния на оценку достижений своей дочери. Но даже там, где независимая экспертиза была невозможна, ее мастерство было очевидно.

Все увиденное заставило ее заплакать.

Доктор был рядом с ней.

— Что‑то не так?

Она вытерла слезы и покачала головой, но он мягко настоял: — Моя работа — помогать.

— Единственное чего я всегда хотела, это то чтобы родители мне сказали, сказали сами — что я молодец, что я все делаю правильно.

Он подвинул стул и сел рядом с ней.

— Они бы сейчас это сделали, если бы могли. В сложившейся ситуации они действительно не могут.

Она кивнула, молча продолжила листать файл.

Интересно, как она прореагирует на дальнейшее. — Он надеялся, что с его стороны это было чисто профессиональным любопытством.

Ее воспоминания обрывались на семнадцатилетнем возрасте, а сейчас ей был почти двадцать один год…

Она нахмурилась:

— Что это за определение? «Сотовое программирование», — никогда не изучала, даже не знаю, что это такое.

— Да? — Доктор наклонился вперед. — Посмотри на даты, это было весной.

— Ты прав. — Она засмеялась. — Это должно быть то, что запланировано на следующую весну.

— Но смотри, уже стоят оценки. Вон сколько их — целый столбец.

Она снова засмеялась от восторга:

— Вероятно, они предполагают, что именно такие у меня должны быть успехи.

Для него это, в конце концов, не было неожиданностью — ее сознание никаких сюрпризов не допустит. Ее погружение в реальность, ее мозг запрограммирован, так чтобы его нельзя было сбить с толку несколькими цифрами на экране.

– Да, вероятно они считают, что хорошо тебя знают, — сухо сказал доктор.

— Возможно, я их обману. — Она была рада этой перспективе.

Файл закончился резко на окончании ее обучения, три года назад. На экране только логотип агентства «Множественный Интеллект»: Лиса. Быстрая коричневая лиса. Лиса, которая знает много…

Доктор заметил, что ее память сохраняется дольше, чем обычно. — Возможно, ее поддерживала связь с прошлым через этот логотип.

— Возможно, обманешь, — пробормотал он.

Проводив Линду до двери ее комнаты — она уже забыла его, уже забыла все, что они оба видели — он спустился вниз, по старой лестнице в свой кабинет.

Кирпичное здание с высоким потолком, построенное на склонах Скалистых гор в конце 19‑го века как туберкулезный санаторий, теперь триста лет спустя служило частной психиатрической лечебницей для членов семей со скромным благосостоянием. Доктор прилагал все старания для облегчения участи тех, кто был невинно заключен здесь, но случай L. N. 30851005 резко отличался от остальных, и все больше поглощал его внимание.

На своем собственном плоском экране он вызвал файл Линды, который учреждение хранило с момента ее прибытия.

И тут его бросило в жар — открылась истина. Решение пришло интуитивно, опережая разум, оставляя стертыми все промежуточные логические выкладки.

Он прижал палец к уху и нажал кнопку связи с персоналом санатория.

— Я обеспокоен тем, что Линда плохо спала на этой неделе.

— Правда, доктор? — Медсестра была удивлена. — Сожалею. Мы не заметили ничего необычного.

— Хорошо, давайте попробуем натрий пентобарбитал сегодня вечером, ладно? Двести миллиграмм.

Медсестра поколебалась, а затем согласилась. — Конечно, доктор.

Он выждал, пока все уснут, кроме двух ночных медсестер.

На первом этаже, на посту перед видеомониторами дремлет женщина.

Он кивнул ей, когда проходил мимо, поднимаясь по лестнице:

— Я просто осмотрюсь вокруг, прежде чем уйду домой.

Та подняла голову, запоздало настороженная.

Все, что ему было нужно, легко и незаметно помещалось в кармане его роскошного «Честерфилда». Поднявшись по лестнице, он двинулся по коридору второго этажа, заглядывая в каждую палату и отдельную комнату.

Комната Л.Н. 30851005. Камера видео‑наблюдения высоко в углу, он решил повернуться к ней спиной — не обращать внимания, закрыл за собой дверь и приступил к задуманному.

Наклонился над бессознательным телом, повернул ее голову прямо. Дыхание было устойчивым и глубоким.

Вытащил из кармана плоский, размером с чековую книжку, томограф. Положил его на ее лицо: на экране отображалась карта ее черепа и мозга. Цифровые координаты появились в одном углу экрана. Он настраивал глубиномер прицела, пока серое вещество гиппокампа не было отцентрировано.

Достал шприц для подкожных инъекций, казалось бы, примитивный инструмент, пугающий своей явной целью. Но внутри стальной иглы вложены другие иглы, иглы внутри игл, по принципу матрешки, самая тонкая из них была тоньше, чем человеческий волос, почти невидимой. Это были иголки, которые действовали самостоятельно, по заранее вложенной в них программе, можно сказать — обладали собственным разумом.

Он продезинфицировал иглу посредством небольшого прозрачного флакона. Нащупал переносицу, прижал пальцы, чтобы расширить ноздри, затем осторожно, уверено — наблюдая за процессом на миниатюрном экране — ввел длинный телескопический стержень в ее мозг.

2

Обонятельные доли, пожалуй, самые атавистичные части мозга, развившиеся еще в нервной системе слепых червей, которые пробились сквозь непрозрачную грязь кембрийских морей. Чтобы функционировать, они должны находиться в тесном контакте с окружающей средой, и поэтому через носовую перегородку мозг вынужденно подвергается воздействию внешнего мира. Это опасное место. Здесь ослаблен гематоэнцефалический барьер — слизистые оболочки носовых проходов являются ненадежной защитой мозга, а каждая зимняя простуда — это тотальная борьба мозга с болезнями.

Сам мозг ничего не чувствует. Микроигла, пронизывающая обонятельные доли Л.Н. и ее гиппокамп, не оставляла ощущения боли.

Доктор все сделал аккуратно, но все же занес инфекцию.

Проснувшись поздно, женщина, которая думала о себе как о Спарте, почувствовала сильное зудящее ощущение в носу рядом с правым глазом.

Вчера она легла спать в общежитии в Мэриленде. Ей хотелось вернуться домой к родителям в Нью‑Йорк, но работа над проектом не позволяла это сделать, тем более все так добры к ней здесь. И ведь это такая честь — находиться здесь, быть такой нужной.

Оглядевшись, она подумала, что не помнит как она сюда перебралась, видимо это было глубокой ночью, в полусне.

Комната была незнакомой — высокие потолки, большие окна с пыльными шторами. Стекла из плохого стекла с пузырьками фокусировали солнце в золотые жидкие галактики. В этом не было ничего тревожного. С ее способностями она сможет найти нужную дорогу, как не раз уже было в других странных местах.

Дважды чихнув, она решила что простудилась.

Во рту было полное ощущение вчерашнего ужина. Все ароматы были здесь одновременно, зеленые бобы смешались с заварным кремом, рис с запахом мешковины и тушеного говяжьего фарша.

Но кроме вкуса и обоняния ужин представлялся как смутная череда формул — аминов, сложных эфиров и углеводов. Они танцевали в ее голове как старые знакомые, хотя она понятия не имела, что они означают.

Она быстро поднялась с кровати, надела халат, тапочки — и отправилась на поиски места, чтобы почистить зубы.

В продуваемом сквозняками коридоре стоял невыносимый запах воска, мочи и аммиака, желчи и скипидара.

Все эти запахи сопровождались в ее голове представлением о просителях и благодетелях, рабочих и обитателях этого здания, их посетителях и хранителях, всех, кто проходил этим путем в течение столетия. — Странные математические аналоги, призраки…

Она чихала снова и снова, и наконец шумное зловоние утихло.

Она без труда нашла ванную комнату. Посмотрела на себя в зеркале на деревянном шкафу, и тут ее изображение, казалось, стало увеличиваться — пока она не уставилась на безмерно увеличенное изображение своего собственного глаза. Темно‑коричневый, жидкий на своей поверхности, он был глазом стеклянного совершенства. В то же время она могла видеть и свое обычное отражение в зеркале — гигантский глаз был наложен на знакомое лицо. Она закрыла один глаз — видно все лицо. Закрыла другой — она смотрела в жидкую глубину огромного открытого зрачка. Чернота внутри была непостижима.

В ее правом глазу, — кажется, там что‑то есть… может она ошибается?… с ним что‑то…

Она моргнула пару раз, и двойное изображение исчезло. Ее лицо стало само собой.

Чистка зубов возобновилась. Несколько минут однообразных движений щетки — и пришло спокойное, дремотное состояние.

Снаружи загрохотал вертолет, громко задребезжали стекла, когда он приземлился на лужайку.

Персонал поспешно засуетился вокруг — неожиданное прибытие вертолета обычно означало проверку.

Когда доктор поднялся по лестнице из своей квартиры, он обнаружил в кабинете одного из помощников директора. Доктор был обеспокоен, но старался этого не показывать.

— Вам обещали, что директор свяжется с вами, — маленький, рыжий, с плотно прижатыми к черепу волосами, парень, был скрупулезно вежлив.

— А я думал, что ты все еще в Форт‑Миде.

— Директор попросил меня доставить его сообщение лично.

— Но, он мог бы позвонить.

— Директор просит вас прибыть в штаб‑квартиру. Боюсь, прямо сейчас.

— Это невозможно. — Доктор напряженно выпрямился в своем старом деревянном кресле.

— Немедленно. — Помощник вздохнул. — Понимаешь, телефон для этого дела просто не годится.

На рыжем была куртка из верблюжьей шерсти, на шее перуанский шерстяной шарф, ярко‑оранжевый, его ботинки были из блестящей оранжевой кожи. Вся эта оранжевость выставляла напоказ высокую зарплату. — Он осторожно расстегнул куртку и вынул из кобуры под мышкой кольт 38‑го калибра с четырехдюймовым глушителем. Это было настоящей симфонией в оранжевом, только сталь пистолета тускло отливала синевой.

— А теперь, пожалуйста, пойдем со мной. — Дуло смотрело в огромное брюхо доктора.

Возвращаясь в свою комнату, Спарта почувствовала боль в левом ухе, настолько сильную, что она споткнулась и прислонилась к гипсовой стене. — Жужжание и стон шестидесятициклового тока через обрешетку и штукатурку стен, грохот моющихся кастрюль на кухне, стоны старухи — старухи в 206 номере.

Спарта вдруг поняла, сама не понимая, откуда она знает, что в 206 номере есть старуха… …другие комнаты, другие звуки… …где‑то разговаривают двое мужчин, голоса кажутся ей знакомыми…

Доктор заколебался. Он не очень удивился, но игра шла быстрее, чем предполагалось:

— А если я скажу… — Он судорожно сглотнул и продолжил: — что я не пойду с тобой. — У него было такое чувство, что это происходит с кем‑то другим, и очень хотелось, чтобы это было правдой.

— Доктор… — Оранжевый человек печально покачал головой. — Здешний персонал абсолютно лоялен. Все, что произойдет между нами, никогда не будет обсуждаться за пределами этой комнаты, уверяю вас.

Доктор встал и медленно пошел к двери.

Оранжевый человек стоял, не сводя с него глаз, умудряясь казаться почтительным даже держа, почти не колеблясь, нацеленный кольт.

Доктор снял с вешалки свой «Честерфилд» и, стал его неловко надевать.

Оранжевый человек сочувственно улыбнулся и сказал: «Извините» — это означало, что если бы обстоятельства позволили, он бы протянул руку помощи. Наконец доктор натянул на себя пальто. Он оглянулся назад, глаза его были влажны, он дрожал, лицо исказилось от страха.

— После вас, пожалуйста, — дружелюбно сказал оранжевый человек.

Доктор дернул за дверную ручку, рывком распахнул дверь, шагнул в коридор, споткнулся о порог имитируя панику. Когда он опустился на одно колено, оранжевый человек вышел вперед с протянутой левой рукой, презрительно скривив улыбку. — В самом деле, чего так расстраиваться…

Но как только рука приблизилась к нему, доктор резко вскочил, левой рукой, ухватив за запястье, отбросил вверх и в сторону кулак с пистолетом, а правая рука доктора стремительно взметнулась и сильно толкнула противника под ребро.

— Аааххх…? — Это был не крик, а удивленный вздох, поднявшийся на тревожной ноте. Оранжевый человек опустил глаза на свой живот. Большой шприц, все еще зажатый в кулаке доктора, торчал из верблюжьей шерсти на уровне его диафрагмы.

Крови видно не было. Кровотечение было внутренним.

Оранжевый человек еще не был мертв и даже не при смерти. Куртка у него была толстая, а стержень шприца слишком короткий, чтобы достать до сердца. Телескопические иглы внутри него все еще толкались, ища его сердце, когда он вывернул правое запястье и, подняв ствол кольта, судорожно нажал на спусковой крючок.

Фттт, фттт, фтттт, фтттт — шепот оружия с глушителем взвыл, как старт ракеты, в болезненно чувствительном ухе Спарты. Она отшатнулась и, спотыкаясь, пошла по коридору к своей комнате.

Ее голова звенела от криков и мучительных вздохов, дрожь бегущих ног по полу внизу сотрясала ее, как землетрясение.

В ее сознании, как слайд, вспыхнувший на экране, возникло изображение, соответствующее одному из голосов, которые она слышала — маленького человека, который всегда одевался крикливо, в дорогую одежду, человека с кучерявыми рыжими волосами, человека, которого она не любит и боится. С осознанным формированием этого образа усиленные звуки исчезли.

Все остальные обитатели в замешательстве бродили по зданию, цепляясь за стены — даже обычного слуха было достаточно, чтобы это определить. В своей комнате Спарта сорвала с себя халат, ночную рубашку и быстро оделась в самую теплую одежду, какую только смогла найти в незнакомом шкафу, одежду, которую она действительно не узнала, но которая, очевидно, была ее собственной. По причинам, которые ее память не раскрывала, она знала, что должна бежать.

Тело доктора лежало лицом вверх на пороге, под его головой собиралась лужица крови. Рядом с ним на полу корчился оранжевый человек, схватившись за живот:

— Помогите, помогите!

Медсестры изо всех сил пытались ему помочь.

Вбежала женщина в форме пилота. Она оттолкнула медсестер в сторону и наклонилась, чтобы расслышать слова оранжевого человека, так как вой сирен пожарной тревоги заполнил комнату.

— Сначала ее! Задержи ее… — выдохнул он в лицо пилоту, и даже попытался оттолкнуть ее, но тут же взвизгнул от боли — шприц выпал у него из рук. — Доставь ее к директору… Помогите, помогите! — тут его крик перешел в вой, — тончайший волосяной конец иглы пронзил его сердце.

Медсестра ворвалась в палату Л. Н. и обнаружила, что она пуста.

Одна сторона кровати рухнула на пол. Оконная рама была поднята, и пожелтевшие кружевные занавески шевелились в холодном уличном воздухе — железный прут, словно копье, вонзился в проволочную сетку, закрывавшую окно снаружи, ее край был оторван.

Железный прут в сетке был частью каркаса кровати.

Медсестра бросилась к окну, нарастающий рев двух турбинных двигателей достиг почти сверхзвукового визга.

Черная на фоне замерзшей коричневой травы лужайки, поднималась изящная машина, ее похожая на змею морда рыскала туда‑сюда под аккомпанемент, с глухим стуком вращающихся, роторов.

Пилот, спотыкаясь, вошла в комнату, держа наготове пистолет, и оттолкнула медсестру от окна. Внизу черный тактический вертолет поднялся еще на пару метров, наклонился вперед и скользнул через забор между двумя тополями, прижимаясь к земле.

— Черт побери! — Пилот недоверчиво наблюдала за происходящим, не утруждая себя тратой патронов на бронированную машину. — Кто, черт возьми, сидит в этой штуке?

— Так она и есть, — сказала медсестра.

— Кто она такая, черт возьми?

— Та, которую мы здесь прятали. Та самая, которую необходимо было доставить к директору.

Пилот смотрела вслед вертолету, пока тот не скрылся в ущелье за шоссе и больше не появился.

Она выругалась и отвернулась.

У Спарты не было четкого представления о том, что она делает. Неровная мерзлая земля проносилась в метре или двух под полозьями, низкие глинистые и гравийные стены ущелья покачивались слишком близко к вращающимся кончикам лопастей, когда она играла с штурвалом и педалями. Она зацепила полозом гравий: машина накренилась, отказалась переворачиваться и полетела дальше.

Движущаяся карта местности была показана в пространстве перед Спартой, голографически наложенная на реальность, которую она видела через ветровое стекло. Она летела вверх по склону. Пути магнитопланов, которые она пересекла, прежде чем войти в ущелье, теперь снова появились перед ней — стальная эстакада, перекинутая через ущелье.

Она пролетела под эстакадой. На долю секунды эхом отозвался вой двигателей, а один из винтов резко и четко зазвенел, ударившись о стальной пилон.

Ущелье сужалось, а его стены становились все выше.

Она летела, управляя машиной вручную, и с каждой секундой пребывания в воздухе, чувствовала себя все увереннее. Она размышляла о своей способности управлять сложным механизмом, который никогда раньше не видела — зная, для чего он был нужен, не думая об этом, зная его логику, зная конкретную компоновку его органов управления и приборов, возможности его бортового компьютера.

Она рассудила, что уже практиковалась в этом, и что есть какая‑то веская причина для провала в ее памяти.

Она также рассудила, что у нее есть причина бояться оранжевого человека, от которого бежит.

Она вдруг подумала, что, возможно, часть ее жизни была сознательно кем‑то отнята и что именно из‑за этого она оказалась в опасности, и что оранжевый человек имеет какое‑то отношение к ее пропавшим годам и к ее нынешнему чувству опасности.

Она рассуждала — потому что помнила весь день (почему‑то это само по себе казалось странным?) с того самого момента, как она проснулась с настойчивым желанием почистить зубы, и накопившиеся аномалии этого дня нельзя было игнорировать. И Спарта — не ее настоящее имя, зачем и кто ее так назвал?

— Снарк, это Л. Н. 30851005, ты меня признаешь?

После недолгой паузы вертолет ответил: «Я поступаю под ваше командование».

— Курс на Запад, минимальная высота и максимальная скорость. Включить автопилот.

— Автопилот включен.

По обеим сторонам вырисовывались и мелькали стены из красного Юрского песчаника. Русло ручья из обвалившихся гранитных валунов поднималось неровными ступенями вверх по быстро поднимающемуся ущелью — сухое сейчас, только пятна снега кое‑где, оно было прерывистым потоком во время осенних штормов. Корабль то задевал голые розовые ветви спутанных ив в русле ручья, то летел почти прямо вверх по склону горы, уворачиваясь от выступов базальтовых утесов, пока внезапно ущелье не стало неглубоким оврагом. — Снежное горное плато, осиновые рощи, лес.

Спарта отрегулировала масштаб проекции местности, развернутой перед ней, изучая изображение, пока не нашла нужное:

— Снарк, цель — на сорок градусов севернее, сто пять градусов, сорок минут, двадцать секунд западнее.

— Сорок на север, сто пять, сорок, двадцать на запад подтверждаю.

Вертолет внезапно замедлил ход и замешкался на опушке осинового леса, его морда дрожала, как будто он вынюхивал след.

Через мгновение корабль понесся над открытой снежной равниной в сторону дальних, блестевших на солнце, высоких вершин.

— У нас есть визуальный контакт.

На экране монитора в подвальном помещении, расположенном в полутора тысячах миль к востоку, небольшая группа мужчин и женщин наблюдала за вертолетом, летящим над землей, его четкое изображение с большим увеличением передавалось со спутника в четырехстах милях над ними.

— Почему она не использует режим уклонения?

— Может быть, она не знает, как.

— Но откуда она знает, как управлять этим?!

Говоривший был мужчиной лет пятидесяти с серебристо‑седыми волосами, «ежиком», в темно‑сером шерстяном костюме и сером шелковом галстуке без рисунка поверх светло‑серой хлопчатобумажной рубашки; это был деловой костюм, но с таким же успехом он мог бы носить военную форму.

Вспышка гнева этого человека была обвинением всех и вся; ответа он не получил, и нервно переминался с ноги на ногу.

Одна из женщин тронула его за рукав и, поймав его взгляд, и дернула подбородком. Они отступили в тень, подальше от остальных.

— В чем дело? — прохрипел мужчина.

— Если Мак‑Фи действительно восстановил ее кратковременную память, используя синтетический клеточный имплантат, она может получить доступ к навыкам, которые она приобрела до вмешательства, — прошептала она.

Она была красивой женщиной, такой же стриженой, седой и жесткой, как и он, ее темные глаза казались темными лужицами в полутемной комнате.

— Вы убедили меня, что она уже забыла все, что видела или делала за последние три года, — раздраженно сказал он, стараясь говорить тише.

— Стабильность, то есть степень, ретроактивной амнезии вследствие потери кратковременной памяти часто непредсказуема…

— А почему я узнаю об этом только сейчас? — Он зарычал, достаточно громко, чтобы заставить головы повернуться.

…но мы можем быть полностью уверены, что она никогда не вспомнит ничего, что произошло после вмешательства. — Седая женщина сделала паузу. — До самой реинтервенции. То есть до сегодняшнего дня.

Они оба замолчали, и на мгновение никто в темной комнате не произнес ни слова.

Все смотрели на вертолет, который бежал за своей собственной тенью над снежными кочками, над замерзшими прудами, среди сосен и осин, вниз по крутым ущельям, — стремительная стрекоза с двумя, один над другим, винтами, трепещущими, как перепончатые крылья, в перекрестье прицела спутника слежения.

Изображение на мгновение застыло, а затем продолжилось под немного другим углом, когда новый спутник взял на себя задачу слежения.

— Мистер Лэрд, — сказал оператор слежения, — я не знаю, насколько это важно…

— Продолжай, — сказал седой человек.

— Цель постепенно поворачивается против часовой стрелки в течение последних двух минут. Сейчас он движется на юго‑восток.

— Она заблудилась, — высказался кто‑то из восторженных помощников, — летит вслепую и не знает, куда направляется!

Лэрд проигнорировал это высказывание.

— Дайте мне весь сектор.

Изображение на экране немедленно расширилось, показав Великие Равнины, подступающие подобно замерзшему океану к хребтам Скалистых Гор, города, выброшенные на берег этого океана, как обломки: Шайенн, Денвер, Колорадо‑Спрингс, слившиеся своими пригородами в единую нитевидную агломерацию.

Вертолет был микроскопическим, невидимым в таком масштабе, и был четко обозначен центрированным перекрестием прицела.

— Цель, похоже, держится на прежнем курсе, — сказал оператор.

— Черт возьми, она направляется прямо к Космическому командованию, — сказал Лэрд. Он с горечью посмотрел на седую женщину.

— Ищет убежища. — подтвердила она спокойно.

— Мы должны сбить его, — выпалил тот же самый восторженный помощник, чей энтузиазм сменился паникой.

— Чем? — Единственный вооруженный корабль, который у нас есть в радиусе пятисот миль, — это тот, на котором она летит.

Он повернулся к женщине, прошипев слова, едва ли потрудившись сделать их неслышными:

— Если бы я только никогда не слушал твоих умных объяснений …

Он оборвал фразу, щелкнув зубами от ярости, и склонился над консолью.

— Она не использует режим уклонения.

— Каков шанс ослепить ее?

— Мы не можем заглушить навигационные и управляющие схемы этой цели, сэр. Они защищены от всего на свете.

— А исходящие от нее передачи?

— Это можно попробовать.

— Сделай это прямо сейчас.

— Сэр, это не совсем хирургическая операция. Командование ПВО будет рвать и метать.

— Сделай немедленно. Я позабочусь об ПВО.

— Он повернулся к своему помощнику. — Соедини по закрытой линии с Главнокомандующим, НОРАД. Сделай так, чтобы я видел его профиль.

Помощник протянул ему телефонную трубку:

— Командование НОРАД, сэр, — у аппарата генерал Лайм. Его профиль появится на экране «Б».

Прицел спутника‑шпиона неумолимо приближался к штабу военно‑космического командования к востоку от Колорадо‑Спрингс.

В трубке послышался резкий голос, и серый человек быстро ответил:

— Это генерал Билл Лэрд — его голос стал, теплым, доверительным, почтительным — мне очень жаль беспокоить вас, но у меня серьезная проблема, и я боюсь, что позволил ей выйти из‑под контроля, настолько, что, признаюсь, она стала и вашей проблемой тоже. Речь идет о радиопомехах, которые испытывают ваши люди на рабочих частотах.

Лэрд говорил в телефонную трубку, считывая психологический профиль генерала с маленького плоского экрана, планируя свою речь, и, одновременно, следя за тем, что происходит на большом экране.

Результат телефонных переговоров в значительной степени зависел от дружелюбия и умения убеждать. Но, как оказалось, это был не последний вызов, который он должен был сделать — генерал Лайм отказался принять решение без подтверждения от начальника Лэрда.

И в эфире зазвучала еще более серьезная ложь, а когда директор наконец положил трубку, он весь дрожал, его натянутая улыбка никого не могла обмануть. Он дернул серую женщину за рукав и оттащил ее обратно в тень.

— Эту программу скоро прикроют, благодаря тебе, — сердито сказал он. — И годы работы пойдут псу под хвост. Как ты думаешь, смогу ли я сохранить свой пост после этого фиаско? Нам еще повезет, если мы избежим судебного преследования.

— Я очень сомневаюсь, что президент пойдет на то…

— Ты! Оставить ее в живых — настаивала ты.

— Она была великолепна, Уильям. На ранних стадиях. Она была прирожденным адептом.

— Она никогда не посвящала себя этому знанию.

— Она еще совсем ребенок!

Он сердито кашлянул ей в ответ. Задумчиво прошелся по комнате, потом остановился и покачал головой:

— Право. Пора нам распустить нашу команду и раствориться в толпе.

— Уильям…

— О, мы обязательно будем вместе — резко сказал он. — Уверен, в правительстве найдутся места для нас обоих. Но впереди еще очень много зачистки. — Он сцепил пальцы, хрустнул костяшками. — Этот санаторий придется очистить. Все они должны будут исчезнуть. Сейчас самое время это сделать.

Серая женщина знала, что лучше не возражать.

— Это — беспилотник? — Не поверила сержант. Она сноровисто ввела координаты приближающегося вертолета в систему наведения зенитного комплекса.

— Дело в том, что это какой‑то экспериментальный корабль, который сошел с ума, — пояснил капитан. — Оперативники говорят, что люди, которые выпустили его, считают, что он нацелился на наши наземные станции.

По периметру штаб‑квартиры Космического командования раскачивались на своих позициях батареи телеуправляемых электромагнитных пушек.

— А что, перехватчики не могли его прихватить?

— Конечно, могли. Для F‑41 это пара пустяков — глянул, плюнул, сбил. Ну и куда бы он упал? Что находится на земле между нами и горами?

— О.

— Совершенно верно. Дома, школы и все такое прочее. Так что все зависит от нас.

Сержант посмотрела в прицел радара:

— Ну, примерно через двадцать секунд мы все узнаем. Он все еще приближается. — Она приготовила зенитный комплекс к бою еще до того, как капитан приказал ей это сделать.

Снарк выл над крышами пригородных ранчо, над бассейнами на заднем дворе и альпинариями, над широкими бульварами и искусственными лагунами, поднимая рыхлую черепицу, стряхивая последние мертвые листья с декоративных осин, наводя ужас на пешеходов, поднимая пыль и оставляя за собой грязную перебаламученную воду лагун. Антенны вертолета непрерывно вещали по всем возможным каналам, но он не получал никакого ответа на свои срочные сообщения. Голая ровная поверхность периметра базы быстро приближалась…

Когда вертолет с визгом пронесся над заборами, над ожидающими пожарными машинами, каретами скорой помощи и полицейскими машинами, некоторые наблюдатели заметили — и позже засвидетельствовали, — что вертолет, похоже, не целился в лес космических радиоантенн, которые были самой характерной чертой Космического командования, а направлялся к зданию оперативного штаба, перед которым была вертолетная площадка. Это было тонкое различие — слишком тонкое, чтобы повлиять на решение, принятое за долю секунды.

Когда «Снарк» пересек периметр, в воздух взмыли три сверхскоростные ракеты «ТЕУСЭР». Это были не более чем стальные прутья, мертвые снаряды, не несущие никакой взрывчатки, но они ударились с инерцией метеоритов, летящих бульдозеров. Через две десятых секунды после того, как они покинули пусковую установку, они поразили бронированный вертолет. Никакого взрыва не было. Разрушенная машина просто рассыпалась по плацу, как горсть горящего конфетти. Большие куски дымящегося металла разлетелись по сторонам, как обгоревшие комки газеты.

3

Спарта ждала среди голых осин на краю замерзшего поля, пока маслянистый свет не исчез с затянутого тучами западного неба. Пальцы ее ног, мочки ушей и кончик носа онемели, а в животе урчало. Идя пешком, она не чувствовала холода, но ей пришлось стоять и ждать темноты, и она замерзла. Теперь, когда наступила темнота, можно было идти дальше.

Она получила ценную информацию от «Снарка» и когда он остановился на долю секунды, неподвижно зависнув в нескольких дюймах над землей, вычисляя новые координаты, она спрыгнула, а он направился навстречу своей гибели.

Информацию о том, какой сейчас был день, месяц и год. Это последнее стало для нее шоком.

С каждой минутой воспоминания роились все гуще, но теперь она знала, что даже самым последним из них было больше трех лет. И в те часы, что прошли с тех пор, как она спрыгнула, пока тащилась по снегу, она размышляла о растущей странности своего ощущения самой себя. Она интуитивно поняла, что за последний час — даже если бы она не предавалась самоанализу — ее дикие и бурлящие чувства начали частично подчиняться ее сознательному контролю; ей даже удалось вспомнить, для чего существуют некоторые из этих чувств, и таким образом она могла лучше регулировать настойчивую живость своих чувств — вкуса, обоняния, слуха, осязания, удивительно гибкого зрения.

Но, временами, эти чувства не подчинялись ей, ускользали — эпизодически, но всепоглощающе. Кисловатая сладость сосновых иголок, упавших на снег, не раз грозила повергнуть ее в обморочный экстаз. Тающий перламутровый свет заходящего солнца не раз заставлял видимый мир вращаться калейдоскопически, внутри ее пульсирующего мозга, в мелькании света. Она гнала прочь эти пьянящие мгновения, зная, что они должны повториться, зная, что когда это произойдет, она сможет с усилием подавить их. А потом она должна спешить.

Она теперь гораздо лучше понимала природу своего затруднительного положения. Она знала, что это может быть смертельно опасно, если кто‑нибудь узнает о ее странностях, и в равной степени смерти подобно отдаться в руки властей, любых властей. Наконец стало достаточно темно, чтобы кто‑нибудь заметил откуда она пришла. Она поплелась через заснеженное поле к дальней группе фонарей там, где две узкие асфальтовые дороги образовали Т‑образный перекресток. На ржавом железном карнизе одного из обветшалых деревянных зданий висела вывеска, освещенная единственной желтой лампочкой: «ПИВО. ЕДА.»

Перед деревенской таверной было припарковано с полдюжины машин — спортивные машины и вездеходы с лыжными стойками наверху. Она остановилась снаружи и прислушалась…

Она услышала звон и стук бутылок, кошачий скулеж за обедом, скрип деревянных стульев и половиц, шум спускаемой воды в туалете в задней части дома, звук стерео‑системы довел ее чуть ли не до боли, хриплый энергичный гнев певца мужского пола, раскатистый гром басовой линии, разговоры за столами.

Она выбрала несколько разговоров.

— «Камни и солома», — говорила какая‑то девушка, — у них хватило наглости даже продать билеты в лифт…

Какой‑то мальчишка пытался выманить у своей подружки по колледжу конспекты. В другом месте — в баре, как она прикинула, — шел разговор о ремонте на каком‑то ранчо. Она немного послушала — он показался ей самым многообещающим:

…а эта другая куколка, со светлыми волосами до плеч, просто стоит и смотрит сквозь меня, и на ней нет ничего, кроме маленького розового кусочка прозрачного шелка, как в рекламе универмага. Как будто меня нет комнате.

— Возможно, приняла что‑нибудь. Они там все на чем‑то сидят, чувак. Ты знаешь, у них есть один, который должен платить за это место, с ним вообще невозможно общаться — он все время такой зет‑ориентированный…

— Но куклы, — сказал первый голос. — Вот что меня возмущает. Я имею в виду, что мы работаем, как проклятые, портя руки об эти чертовы доски, верно? А эти белокурые, брюнетистые и рыжеволосые куколки просто сидят, стоят и лежат там…

— Думаешь большинство людей, которые приходят туда, собираются арендовать студию? Да они просто договариваются, чувак, — сказал второй голос. — Просто купля — продажа.

Спарта слушала, пока не узнала то, что ей было нужно. Она заставила какофонию исчезнуть и обратила внимание на машины на стоянке.

Она настроила свое зрение на инфракрасный спектр, увидела теплые отпечатки ладоней, светящиеся на дверных ручках, самым ярким из них всего несколько минут — их владельцы вряд ли скоро уедут. Она заглянула внутрь забрызганного грязью двухместного автомобиля — яркие очертания человеческих задниц сияли на обоих продавленных сиденьях. Коврик на полу перед пассажирским сидением скрывал еще один теплый предмет. Спарта надеялась, что это то, что она искала.

Спарта стянула правую перчатку. Хитиновые шипы выскользнули из‑под ее ногтей — она осторожно ввела зонды, протянувшиеся от указательного и среднего пальцев в щель электронного замка двери со стороны пассажира. Она ощущала мельчайшее покалывание электронов вдоль своих проводящих полимеров: образы числовых моделей танцевали на пороге сознания; поверхностные молекулы ее зондов перепрограммировали себя — все происходило так быстро, что только намерение было сознательным, а не сам процесс.

Когда она убрала кончики пальцев, зонды втянулись обратно. Дверца машины распахнулась, замок и сигнализация были отключены.

Она натянула перчатку и приподняла коврик. Предмет под ним оказался кошельком. Она забрала банковскую карточку, а затем оставив все точно таким как было, в соответствии с образом, временно сохраненным в ее памяти, толкнула дверь, чтобы та закрылась.

Спарта стряхнула снег с ботинок на крытом крыльце и толкнула ветхие двойные двери, чтобы быть встреченной потоком дымного воздуха и стерео‑звуком плохого качества. Большую часть небольшой толпы составляли пары студентов колледжа, возвращавшиеся с лыжной прогулки. Несколько, по виду, местных мужчин, одетых в рваные джинсы и потертые клетчатые фланелевые рубашки поверх теплого нижнего белья, собрались в конце длинного бара из красного дерева. Они не сводили с нее глаз, пока она смело шла к ним.

Плотника, которого она подслушала, было легко опознать по лазерной линейке в потертой кожаной кобуре на бедре. Она села на табурет рядом с ним и посмотрела на него долгим, презрительным взглядом, ее глаза были сосредоточены чуть позади его головы, прежде чем перевести взгляд на бармена.

Курчавые рыжие волосы бармена поразили ее. Это быстро прошло — у него была курчавая борода.

— Что будет, леди?

— Стакан красного вина. У тебя есть что‑нибудь приличное поесть? Я умираю с голоду.

— Обычная для автошефа дрянь.

— Черт… тогда чизбургер. Средний. Со всем, что к нему полагается, и картофель фри.

Бармен подошел к покрытому жирными пятнами пульту из нержавеющей стали за стойкой и нажал четыре кнопки. Взял стакан с верхней полки и, вставив в него шланг, наполнил стакан шипучим вином цвета клюквенного сока.

На обратном пути он достал гамбургер и картошку фри из пасти стального автошефа, взял обе тарелки широкой, как лопата, правой рукой, и поставил все это на барную стойку перед Спартой.

— Сорок три доллара. Оплата любая.

Она расплатилась карточкой, гадая, кто из женщин в таверне оплачивает ее ужин, и положила карточку перед собой. Бармен, плотник и другие мужчины за стойкой, по‑видимому, закончили разговор; все они молча смотрели на Спарту, пока она ела.

Ощущения обоняния, вкуса, жевания, глотания почти перегружали ее нетерпеливые внутренние системы. Свернувшийся жир, обуглившийся сахар, уже наполовину переваренные белки были одновременно отчаянно желанными и тошнотворными в своем богатстве. На несколько минут голод подавил отвращение.

Закончила есть. — Но не поднимала глаз, пока не слизнула с пальцев последнюю каплю жира.

Она вновь посмотрела на плотника, одаривая его тем же взглядом, не обращая внимания на чернобородого мужчину позади него, который смотрел на нее с восхищением, широко раскрыв глаза.

— Я вас откуда‑то знаю, — сказал плотник.

— Я никогда в жизни тебя не видела.

— Нет, я тебя знаю. Разве ты не была одной из них сегодня утром на «Облачном Ранчо»?

— Не упоминай при мне это место. Я никогда не хочу, чтобы это место упоминалось в моем присутствии, пока я жива.

— Значит, ты была там, наверху.

Он удовлетворенно кивнул и многозначительно посмотрел на бармена. Его бородатый приятель тоже многозначительно посмотрел на бармена, но что это означало, оставалось для всех загадкой. Плотник снова повернулся к Спарте, медленно оглядывая ее с головы до ног.

— Я сразу понял, что это ты, по тому, как ты на меня смотрела. Конечно, ты уже не выглядишь так, как раньше.

— А как бы ты выглядел, если бы полдня шел по снегу?

Она дернула себя за прядь спутанных каштановых волос, как будто он обидел ее.

— Никто не захотел тебя подвезти?

Спарта пожала плечами и уставилась прямо перед собой, делая вид, что пьет мерзкое вино.

— Получила по башке? — Продолжал допытываться он.

— Ты что, вонючий психиатр? — прорычала она. — Я играю на скрипке. Когда кто‑то нанимает меня играть на скрипке, я ожидаю, что буду играть на скрипке и точка. Откуда мне было знать, что это не нормальные люди, а подонки?

— Леди, поймите меня правильно. — Плотник провел рукой по своим спутанным светлым волосам. — Я думал что, все здесь знают, что там не просто музыкальный салон.

— Я не из здешних мест.

— Да. — Он задумчиво потягивал пиво. Как и его приятель. — Хорошо… извиняюсь.

Какое‑то время все они молча смотрели на свои стаканы — школа философов, погруженных в глубокое раздумье. Бармен рассеянно водил по барной стойке тряпкой.

— А ты откуда родом? — поинтересовался плотник.

— Там, на востоке. И мне бы очень хотелось вернуться туда сейчас. Скажи мне, что через десять минут отсюда будет автобус, и я буду счастлива.

Бородатый парень позади плотника рассмеялся над этим, но плотник не стал этого делать. — Здесь нет никаких автобусов.

— Неудивительно.

— Не пойми меня неправильно, но сегодня вечером я еду в Боулдер. Там ходит автобус.

— Я же сказала, что ты меня порадуешь.

— Конечно, леди.

Он был достаточно скромным, но он был мужчиной и, естественно, на что‑то надеялся, но он был из тех, кто видит в женщине человека, и поэтому ее флирт удался, а закончился в конце концов тем, что плотник довез ее на своем фургоне до самого Денверского шаттлпорта, расположенного почти в сотне миль отсюда. Он не доставил ей никаких хлопот во время семидесятиминутной поездки и весело расстался, крепко пожав ей руку.

Спарта вошла в здание терминала и радостно плюхнулась в ближайшее кресло из хромированного и черного пластика, стоявшее в оживленном вестибюле. Для нее шум, мигающая неоновая реклама, сверкающие рекламные щиты видеоплат, и рассеянный зеленый свет, отражающийся от каждой отражающей поверхности, были успокаивающими.

Она поплотнее закуталась в свое стеганое пальто, обхватила себя руками, позволяя усталости и облегчению захлестнуть ее — она снова была, среди толпы людей, с доступом к транспортным, коммуникационным и финансовым услугам, ко всей огромной нейронной сети электроники, которая связывает воедино страну, мир, колонии космоса. Она могла получить все, что хотела, не привлекая к себе внимания.

И в течение нескольких минут она могла сидеть прямо здесь, на открытом месте, и отдыхать, не скрываясь, уверенная, что ничто в ее невзрачной внешности не привлечет ни у кого ни малейшего внимания.

Она открыла глаза и увидела, что полицейский из аэропорта подозрительно смотрит на нее сверху вниз, прижав палец к правому уху и собираясь включить комлинк:

— Ты дремала полчаса, леди. Если тебе нужно поспать, используй улей в пятом терминале. — Он постучал себя по уху. — Или ты хочешь оказаться в приюте?

— Боже мой, офицер. Мне ужасно жаль, но я не заметила как уснула.

Она испуганно посмотрела мимо него в сторону экрана с объявлением рейса:

— О, кажется я пропустила рейс! — Она вскочила и бросилась к эскалатору, направлявшемуся к стартовым площадкам.

Она не оглядывалась, пока ее не окружили другие пассажиры. Было что‑то безрадостное в облике этих людей, кутающихся в праздничную одежду из пластика и фольги, вероятно, потому что для большинства из них отпуск закончился, — они направлялись обратно на другие планеты.

Прежде чем сойти с движущегося тротуара на первом перекрестке и направиться обратно к зоне ожидания, она, ни на что не надеясь, обыскала свои карманы — пусто.

Пройдя в женскую комнату и посмотревшись в зеркало, она испытала настоящий шок. И она думала, что у нее невзрачная внешность! Невзрачная — не то слово для нее — вся в грязи, тусклые каштановые волосы свисают жирными змеями, под глазами залегли темные круги, сапоги, брюки и низ пальто забрызганы засохшей красной грязью. — Неудивительно, что коп заподозрил ее в том, что она не имеет документов.

Он был прав, конечно — только одна организация знала кто она такая — но ошибался в причинах отсутствия документов, и она должна была быстро что‑то сделать с этими причинами.

Она умыла лицо ледяной водой, пока окончательно не проснулась. Затем отправилась искать ближайший информационный киоск.

Проскользнула в кабинку и уставилась на пустой плоский экран. Здесь, в маленькой пластинке и бугристой клавиатуре, был скоростной доступ к любому человеку на Земле или в космосе, который хотел быть доступным (доступ к людям, которые не хотели быть доступными, занимал немного больше времени). Здесь был доступ к обширным библиотекам данных (доступ к защищенным данным занимал немного больше времени). Здесь были средства для получения или обеспечения займов, оплаты долгов, инвестирования, заключения пари, покупки всевозможных видов легальных товаров или услуг, или для других способов потратить деньги (запрещенные виды товаров, услуг и сделок занимали немного больше времени). Все, что требовалось от клиента, — это действительное удостоверение личности и достаточный кредит на зарегистрированном счете.

У Спарты больше не было кредитки, которую она украла, она не собиралась оставлять за собой след незаконных поступков, и выбросила ее в снег за дверью горной таверны. Но здесь в закрытой информационной кабине, в которую никто не мог войти, — отсутствие карточки для Спарты не было большой проблемой.

Как и долгая борьба между людьми, разрабатывающими броню, и людьми, разрабатывающими бронебойные снаряды, долгая борьба между людьми, разрабатывающими программное обеспечение, и людьми, которые хотят несанкционировано проникнуть в него, была бесконечной эволюционной спиралью. В эти дни конца 22‑го века манипулировать с программами открытого доступа было нелегко, даже для тех, кто обладает внутренними знаниями.

И все же Спарта была уверена в том, что она была подготовлена к этому, — с какой целью она не могла вспомнить.

С помощью пальцевых щупов, глубоко вонзившихся в машину, она смогла обойти клавиатуру и непосредственно ощутить вкус системы.

Увы, нет блестящих информационных ландшафтов, нет красивых кристаллических структур данных, нет светящихся узлов логического вывода и значения. В электричестве нет изображений, кроме как в кодировке, и чтобы их увидеть они, должны быть отфильтрованы через грубые внешние аналоговые устройства: управляемые лучи, светящиеся люминофоры, возбужденные диоды, извивающиеся жидкие намагниченные взвеси.

Но хотя в электричестве нет картинок, есть отношения. Есть шаблоны, гармоники, конформации.

Потоки данных — это числа, огромные множества огромных чисел, огромные множества малых чисел, виртуальная бесконечность битов. Попытка визуализировать даже часть потока находится за пределами возможностей любой когда‑либо рождавшейся личности.

Некоторые из людей могут смаковать числа — вундеркинды, гении, рождаются естественным путем, но создание их искусственно требует глубокого понимания специфической неврологии численно одаренных.

Пока задача была выполнена только один раз.

Спарта даже не знала этого. Спарта, как и вундеркинды, обладала особым талантом обращения с простыми числами, но в отличие от мозга вундеркиндов, ее правое полушарие содержало искусственные нейронные структуры, которые значительно расширяли диапазон и размер простых чисел, которыми она могла манипулировать, структуры которых она не знала, но использовала. Совсем не случайно, что в системах шифрования данных часто используют ключи, являющиеся большими простыми числами.

Сидя тихо в информационном киоске в Денвере, за плоским экраном, Спарта, казалось, изучала танец буквенно‑цифровых структур, однако размытые символы на экране не имели для нее особого значения, поскольку она искала далеко за пределами интерфейса, следуя коммуникационными сетями по резкому следу знакомого ключа, подобно лососю, направляющемуся в его домашний ручей через лабиринт океана. Спарта была неподвижна — информационный океан захлестнул ее разум.

Сидя неподвижно, она подплывала все ближе к дому.

Бюджеты самых секретных правительственных учреждений не публикуются в публичной печати, а маскируются под незначительные статьи расходов многих других учреждений, причем средства часто оформляются через сделки с кооперативными подрядчиками и коммерческими банками. Иногда эта уловка дает нежелательный эффект — например, когда «шишка», чьи коллеги не поставили его в известность, громко и публично спрашивает, почему силы обороны заплатили миллионы за «запасные части для вертолетов» и получили только горсть дешевых гаек и болтов. Обычно лишь немногие люди знают о том, для чего на самом деле нужны деньги и куда они действительно идут.

Деньги, конечно же, электронные — это электронные таблицы с постоянно меняющимися цифрами, транзакции, помеченные электронным кодом.

Спарта отслеживала маршруты следования одного кода. Проскользнув в память торгового банка Манхэттена через закодированный люк, сознание Спарты обнаружило золотую нить, которую она искала.

Люди, создавшие ее, даже не представляли себе, какое игривое применение она найдет своим талантам.

Здесь, в информационном киоске, было просто перевести скромную и разумную сумму, несколько сотен тысяч, с незначительной статьи бюджета объекта («содержание и техническое обеспечение офиса») — к реальному подрядчику, — к реальному субподрядчику этого подрядчика (к хорошо известной фальшивой консультационной фирме), — затем в черную бухгалтерию другого агентства — которое заблокировало бы любые запросы — и, наконец, через случайный каскад адресов — в другое Нью‑Йоркское учреждение: «Great Hook Savings», которое понравилось ей за наивность своего псевдопростого ключа и чей Манхэттенский филиал таким образом приобрел нового клиента, даже не подозревая об этом — молодую женщину чье имя было…?

Ей срочно нужно было имя, не настоящее имя, не Линда, не Л. Н. А… Эллен, да, а теперь еще и фамилия… Эллен, Эллен…

Прежде чем экран сбросил запрос, она набрала первое слово, которое пришло ей в голову.

Теперь ее звали Эллен Трой.

Спарте понадобилось еще несколько секунд, чтобы зарезервировать место для Эллен Трой на следующем гиперзвуковом реактивном самолете из Денвера в аэропорт Кеннеди. Билет и посадочный талон беззвучно выскользнули из гнезда принтера. Она вытащила из слайвпорта подногтевые шипы.

Ее рейс должен был быть только утром. Нужно было дойти до улья в пятом терминале, занять кабинку на остаток ночи, умыться, почистить одежду, немного отдохнуть.

Было бы неплохо купить новую одежду, но при нынешней экономике, когда роботы делают все вещи, а люди соревнуются за остальное и магазины переполнены продавцами, дежурящими круглосуточно, — она пока не могла ничего купить, ей придется подождать, пока ей удастся получить свою собственную банковскую карточку, прежде чем она сможет покупать что угодно.

Она была уверена, что «Great Hook Savings» будет более чем счастлив заменить ту карточку, которую Эллен Трой «потеряла». — Судя по их записям, мисс Трой была постоянным клиентом в течение последних трех лет.

4

Поначалу этот план казался неплохим. Нужно было найти родителей или узнать, что с ними стало и нужно было выжить. Для этого нужно было найти занятие, которое помогло бы ей делать и то, и другое, и вскоре она нашла его.

В старых зданиях ООН на Манхэттенском Ист‑ривер теперь размещался преемник ООН — Совет Миров. Помимо Земли, в Совет входили орбитальные космические станции, колонизированные спутники и планеты Солнечной системы, где доминировали изменчивые коалиции земных наций. Исторические договоры ООН против территориальных притязаний в космосе все еще соблюдались по букве, если не по духу; подобно открытым океанам Земли, Космос не знал границ, но его ресурсы шли тем, кто мог их эксплуатировать. Комитет Комического Контроля, одна из крупнейших бюрократических структур Совета Миров, разрабатывал и обеспечивал соблюдение правил безопасности, норм судоходства, графики перевозок, таможенные и паспортные ограничения, а также межпланетные договоры и законы. Комитет располагал огромными банками данных, первоклассными судебно‑медицинскими лабораториями, собственными быстроходными кораблями, блестящими, украшенными символом Комитета — голубой диагональной лентой с золотой звездой, и элитным корпусом обученных и мотивированных инспекторов.

В Комитете работали тысячи трудяг — техников, клерков и администраторов, рассеянных по офисам на всех космических станциях и обитаемых телах Солнечной системы, но особенно их было много в земном центре, рядом со штаб‑квартирой Совета Миров на Манхэттене.

Помимо центрального офиса, административные здания Совета были широко рассредоточены по всему городу. Двадцатиоднолетняя Эллен Трой без труда нашла работу в Комитете, поскольку ее аттестаты были превосходны — электронные документы из ее Квинсской средней школы и Бизнес‑колледжа Флашинг‑Мидоу, который она окончила в возрасте двадцати лет, говорили, что она обладает отличными навыками обработки слов и данных. В рекомендациях работодателя, на которого она работала в течение года после окончания учебы, ныне, к сожалению, несуществующей «Манхэттенской Корпорации Улучшения Воздушного Права», отмечалось, что она была образцовым работником. Эллен прошла через квалификационный экзамен космического совета и обнаружила, что находится именно там, где ей хотелось бы быть, с доступом к самой большой разветвленной компьютерной сети в Солнечной системе, — с новым именем и новой внешностью (волосы Спарты больше не были каштановыми, ее лицо больше не было изможденным в своей красоте, ее зубы больше не были скрыты постоянно закрытыми тонкими губами; вместо этого ее полные губы всегда были слегка приоткрыты), затерявшаяся в огромной организации, в которой она фигурировала лишь как еще один шифровальщик.

План Спарты был одновременно смелым и осторожным, простым и сложным. Она узнает все, что сможет, из обширных хранилищ информации Совета директоров. Позже, каких бы усилий это ни стоило, она заработает значок инспектора Комитета, добившись этого, она получит свободу действий…

В этом плане было лишь несколько мелких заминок. Теперь она знала, что где‑то на восемнадцатом году жизни, первом из трех лет, которые она не могла вспомнить, она сильно изменилась, причем настолько, что это было очевидно, — изменилась, то есть вышла за пределы областей обычных для человека чувств вкуса, обоняния, слуха и зрения, и даже дело было не в подногтевых шипах, полимерных вставках, — они уже входили в моду среди наиболее продвинутых богачей, и она делала все, что могла, чтобы скрыть свои, потому что Эллен Трой была дочерью рабочего класса. Дело в том, что эти изменения оставили свои следы внутри ее тела, некоторые из которых были обнаружены при обычном медицинском сканировании. — Ей пришлось придумать легенду прикрытия, это было не слишком трудной задачей.

Еще ей пришлось научиться контролировать свои экстраординарные способности, некоторые неожиданно проявлялись в самые неподходящие моменты. По большей части ей уже удавалось не чувствовать того, что не хотела чувствовать, не слышать того, что не хотела слышать, не видеть того, что не хотела видеть — по крайней мере, пока была в сознании, — но время от времени ею овладевали странные ощущения, и она чувствовала побуждения, которые не могла полностью осознать.

Между тем жизнь и работа шли своим чередом: прошел год, потом два.

Жарким, влажным августовским утром Спарта склонилась над бумагами, лежавшими на ее письменном столе, над печатными копиями документов и статей, которые она много раз просматривала прежде, ни одна из них не была секретной, и все они были легко доступны публике, в них излагалось начало проекта «Спарта»:

Предложение, представленное Управлению образования Соединенных Штатов Америки в отношении проекта по развитию интеллекта: «Определение способностей и возможности их тренировки».

Вступление:

Часто высказывалось предположение, что мозг среднего человека обладает нереализованным потенциалом роста и обучения — потенциалом, который нереализован у всех, кроме крошечного меньшинства индивидов, которых мы признаем «гениями».

Время от времени предлагались образовательные программы, которые ставили своей целью максимизацию этого неиспользованного интеллектуального потенциала у развивающегося ребенка. Однако никогда до настоящего времени реальные методы стимулирования интеллектуального роста не были точно идентифицированы и тем более не подверглись сознательному контролю и применению. Утверждения об обратном оказались в худшем случае ложными, в лучшем — трудно проверяемыми.

Более того, сохраняется ошибочное мнение, что интеллект — это единственный поддающийся количественному измерению признак, наследуемый, генетический признак — мнение, увековеченное продолжающимся широким использованием школами и другими учреждениями давно дискредитированных тестов на коэффициент интеллекта (IQ). Его постоянное использование может быть понято только как попытка администраторов найти удобный (и, скорее всего, самодостаточный) параметр, на основе которого можно было бы обосновать распределение ресурсов, воспринимаемых как дефицитные. Продолжающееся использование IQ оказало негативное воздействие на тестирование альтернативных теорий.

Авторы этого предложения намерены продемонстрировать, что нет никаких одномерных гениев, что каждый отдельный человек обладает множеством умственных способностей и что некоторые из них, а возможно, и все они могут развиться, в результате осознанного вмешательства со стороны надлежащим образом подготовленных учителей и педагогических техник…

Этот документ‑проект, отвергнутый правительством, которому он был представлен, и датируемый несколькими годами до рождения самой Спарты — был честным изложением того, что намеревались сделать родители Спарты.

Они были учеными‑исследователями, венгерскими иммигрантами по фамилии Надь с особым интересом к человеческому развитию. По их мнению, число IQ, лишенное внутреннего смысла, было ярлыком, который благословлял некоторых, проклинал многих и давал легкое утешение расистам. Самым пагубным было своеобразное представление о том, что некое таинственное нечто, овеществленное как IQ, не только наследуется, но и фиксируется, что даже самое благотворное вмешательство в рост ребенка не может увеличить количество этой магической ментальной субстанции, по крайней мере, не более чем на несколько незначительных процентных пунктов.

Родители Спарты намеревались доказать обратное. Но, несмотря на свою революционную риторику, общественность и государственные учреждения, предоставляющие гранты, почувствовали нечто старомодное в их идеях саморазвития, и прошло несколько лет, прежде чем, материализовалась поддержка в виде скромного гранта от анонимного донора. Их первым воспитуемым, как того требовали их убеждения, была их собственная юная дочь.

Тогда ее звали Линда.

Вскоре после этого штат Нью‑Йорк, а затем и Фонд Форда выделили свои собственные гранты. Проект «Спарта» получил свое сокращенное название, плюс небольшой штат сотрудников и несколько новых студентов. Прошло два года после того, как он был официально начат, и научный отдел «Нью‑Йорк Таймс» получил сообщение:

Ставки Лисы повышаются — Ежа падают. Психологи «Новой Школы Социальных Исследований» надеются разрешить спор, который восходит, по крайней мере, к 8 веку до нашей эры, когда греческий поэт Архилох сделал загадочное заявление, «Лиса знает много вещей, но еж знает одну но большую». В последнее время замечание поэта символизировало дебаты между теми, кто считает, что способностей много — лингвистических, телесных, математических, социальных и так далее — и теми, кто считает, что интеллект приходит как единовременная сумма, символизируемая показателем IQ, который устойчив к изменениям и, вероятно, может быть обоснован генами.

Теперь появляются новые свидетельства из Новой школы, свидетельствующие в пользу Лисы…

Во всех СМИ — огромный интерес, статьи, рассказы о проекте «Спарта». Маленькая девочка, которая была его первым и на какое‑то время единственной объектом, стала звездой — таинственной звездой, чьи родители настаивали, чтобы ее лицо не было известно широкой публике, среди вырезок на столе Эллен Трой не было ни одной ее фотографии. Тогда, наконец, правительство проявило интерес к этому проекту…

— Эллен, ты что‑то скрываешь.

Спарта посмотрела на широкое смуглое лицо, стоявшее перед ней. Крупная женщина не улыбалась, но за ее обвиняющим выражением лица скрывалось озорство.

— О чем, ты босс?

Женщина всем своим немалым весом опустилась в кресло напротив стола Спарты, стола Эллен Трой.

— Прежде всего, дорогая, ты снова попыталась вырваться из‑под моего контроля. Ты думаешь, сестра Арлин не знает, что происходит в ее собственном отделе?

Спарта резко покачала головой.

— Я ничего не скрываю. Я уже два года пытаюсь выбраться из‑за этого стола. Так часто, как позволяют правила, я подаю заявление.

Стол, о котором шла речь, был одним из пятидесяти точно таких же в Департаменте Обработки Информации Следственного Отдела Комитета Комического Контроля, размещавшегося в здании из розового кирпича и голубого стекла с видом на Манхэттенскую Юнион‑Сквер.

Арлин Диас, была руководителем Департамента.

— Мы с тобой обе знаем, что человек, перенесший такую операцию как ты, не может даже мечтать об оперативной работе. Так почему же ты продолжаешь это делать, Эллен? Почему пытаешься попасть туда?

— Потому что я все еще надеюсь, что у кого‑то наверху есть хоть капля здравого смысла, вот почему. Я хочу, чтобы меня судили по тому, что я могу сделать, Арлин. А не по тому, что есть в моем личном деле.

Арлин тяжело вздохнула:

— Правда в том, что к физической форме оперативника предъявляются повышенные требования.

— Со мной все в порядке, Арлин. — Она позволила румянцу появиться на своих щеках. — Когда мне было шестнадцать, какой‑то пьяница раздавил меня и мой скутер о фонарный столб. Да, скутер на свалку. Но меня подлатали — это все отражено в файле.

— Ты должна признать, что это выглядит довольно странно, дорогая. Все эти комочки, провода и пустые места… — Арлин сделала паузу. — Мне очень жаль. Ты не знаешь, но такова политика — когда человек хочет перейти, его руководитель включается в состав комиссии. Я изучала твои снимки, дорогая, и не раз.

— Врачи, которые меня оперировали, сделали все, что могли. — Спарта казалась смущенной, словно извинялась за них. — Это были местные таланты.

— Они прекрасно справились, — сказала Арлин. — В клинике Майо о таком и не слыхали, но, как ни странно, это работает.

— Ты так думаешь. — Спарта изучающе посмотрела на своего босса из‑под изогнутых бровей и насторожилась, — а что думают остальные в комиссии?

Когда Арлин ничего не сказала, Спарта улыбнулась:

— Притворщица, это ты что‑то скрываешь.

Арлин улыбнулась ей в ответ:

— Поздравляю, дорогая. Мы здесь будем скучать по тебе.

Это было совсем не просто.

Нужно было снова пройти медосмотр, отрепетировать ложь и строго ее придерживаться, срочно подбросить фальшивые электронные документы, подкрепив их новыми историями. А потом — работа. Шестимесячная базовая подготовка следователя ККК была такой же строгой, как и у любого астронавта.

Спарта была умна, быстра, скоординирована, и она могла принять гораздо больше знаний, чем могли дать инструкторы (способность, которую она не раскрывала), но она не была физически сильной, и некоторые вещи, которые были сделаны с ней по причинам, которые она все еще пыталась понять, сделали ее очень чувствительной к боли и уязвимой к усталости. С самого первого дня было ясно, что Спарте грозит отчисление.

Стажеры‑следователи не жили в казармах, они приходили на занятия, а после каждый отвечал сам за себя.

Спарта день проводила в учебных подразделениях на болотах Нью‑Джерси, а вечером на магнитоплане обратно в Манхэттен, гадая, хватит ли у нее мужества вернуться на следующее утро. Эти поездки казались долгими из‑за того что она видела из окна. Манхэттен был жемчужиной, окруженной болотами, в которые превратились некогда текущие реки, островом, окруженным отвратительными лачугами и разрушенными трущобами, дымящимися перерабатывающими заводами, которые превращали человеческие отходы и мусор в углеводороды и утилизировали металлы.

Она с трудом выдерживала испытания — электрические, тепловые, световые, шумовые, на центрифуге, — экстремальные испытания, от которых ей было необходимо защитить ее тонкие нервные структуры. Она проходила через полосы препятствий, курсы тяжелого вооружения, контактные виды спорта, где грубая сила других курсантов часто подавляли ее грацию и быстроту.

Измученная, вся в синяках, с горящими мускулами и растрепанными нервами, она, спотыкаясь, садилась в магнитоплан, плавно скользила сквозь огонь и дым Чистилища, поздно возвращалась в свой дом в Нохо и забиралась в постель в квартире, которую делила с тремя незнакомцами, которых редко видела.

Иногда ее одолевали одиночество и уныние, и тогда она плакала до тех пор, пока не засыпала, гадая, зачем она все это делает и как долго еще сможет это выдержать.

Если бы она не была уверена, что получение диплома следователя даст ей возможности и свободу, для того чтобы узнать то что ей нужно, ее решимость переносить мучения быстро рухнула бы.

Ночью были сны. Она так и не нашла надежного способа контролировать их. Все начиналось довольно невинно с какого‑нибудь фрагмента далекого прошлого, с лица ее матери — или с непосредственного прошлого, с какой‑нибудь недавней встречи, а затем — темные коридоры бесконечного здания, неясная цель, которую нужно достичь, а если она этого не сделает, то умрет. Все заканчивалось благополучно — появлялись цветные огни, они мягко несли ее куда‑то, и буйство запахов охватывало ее.

По воскресеньям у стажеров был выходной. Спарта обычно проводила время, прогуливаясь по Манхэттену, от Бэттери до Бронкса, даже в дождь, мокрый снег и ветер.

Хотя она и не была сильной, но все же была крепкой. Двадцать пять миль в день не были для нее чем‑то необычным. Она двигалась, чтобы разгрузить разум от сосредоточенных мыслей, от необходимости планировать, находить, и хранить данные. Периодический умственный отдых был необходим для того, чтобы избежать перегрузок и срывов.

По первоначальному замыслу, проект «Спарта» не должен был использовать искусственные мозговые имплантаты. Но когда к проекту подключились правительственные структуры, проект изменился; внезапно появилось гораздо больше студентов, и новой разнообразной аппаратуры.

Спарта тогда была еще подростком, и поначалу ей не показалось странным, что она стала меньше видеть своих родителей и общаться с другими детьми. Однажды отец вызвал ее к себе в кабинет и объяснил, что ее отправят в Мэриленд для проведения ряда правительственных экспертиз. Он пообещал, что они с матерью обязательно будут приезжать в гости так часто, как это будет возможно. Отец был очень напряжен, прежде чем она вышла из комнаты, он крепко, как‑то отчаянно, обнял ее, но ничего не сказал, кроме невнятных «до свидания» и «мы любим тебя». Мужчина с рыжими волосами все это время он находился в офисе и наблюдал за происходящим. О том, что было дальше, ее память все еще была фрагментарной. Там, в Мэриленде, они сделали гораздо больше, чем просто проверили ее, но многое из того, что они сделали с ее мозгом, она поняла только недавно. То, что они сделали с ее телом, ей еще полностью не было ясно до сих пор.

Спарта шагала по просторному Парк‑Авеню к Большой Центральной Оранжерее. Стояла ранняя весна, день был солнечный и теплый. Вдоль аллеи тянулись ряды вишневых деревьев в полном цвету, их благоухание было очень сильным, розовые лепестки, словно ароматное конфетти, падали на сверкающую эспланаду. Блестящие стекло и сталь, гладкий бетон и отполированный гранит поднимались вокруг нее; вертолеты тарахтели по воздушным трасам между вершинами небоскребов, автобусы и редкие полицейские машины с шумом проносились мимо по гладкому дорожному покрытию. Магнитопланы уверенно гудели вдоль тонких стальных рельсов, удерживаемых в воздухе на высоких пилонах, в то время как причудливые старые электрические вагоны метро, окрашенные в веселые цвета, грохотали и визжали под ногами Спарты, видимые сквозь блоки стеклянной мостовой.

В начале века Манхэттен был объявлен федеральным демонстрационным центром — «Национальным парком небоскребов», как сказали бы циники. Остров был окружен смрадными промышленными предприятиями и зловонными пригородами. А улицы образцового города были переполнены людьми холеными, красочно и дорого одетыми, со счастливыми лицами.

В федеральных демонстрационных центрах бедность была преступлением, караемым переселением.

Спарта не была в числе веселых. До сдачи, или провала, ее спортивно‑тренировочной программы оставалось еще два месяца. После этого физическое напряжение должно уменьшиться, и наступит черед предметов, требующих работы головой.

Но сейчас она находилась на грани отчисления. Впереди еще шестьдесят утомительных дней. В этот момент она почувствовала, что может этого не выдержать.

Приближаясь к парадным садам торгового центра на 42‑й улице, она заметила идущего следом мужчину. Она задалась вопросом, как долго это продолжалось, она была намеренно отключена, ходила в полутрансе. Он мог быть кем‑то из учебного отдела, проверяющим ее. Это необходимо было выяснить.

Собравшись, она, остановилась у цветочного киоска, поднесла к носу букет желтых нарциссов. Их пьянящий растительный запах взорвался в ее мозгу. Она смотрела сквозь них, закрыв один глаз, его пристальный взгляд был направлен внутрь…

Красивый молодой человек с явными китайско‑ирландского чертами, с высокими скулами, мягкими темными глазами и россыпью веснушек. Густые темно‑рыжие волосы, подстриженные по моде, одет в стильную, блестящую черную куртку. Выглядел он странно неловким и неуверенным.

Как только она остановилась у цветочного киоска, он заколебался, и на мгновение ей показалось, что он собирается подойти и что‑то сказать. Вместо этого он повернулся и сделал вид, что изучает витрину ближайшего магазина. Это был магазин одежды, где продавалось дорогое женское нижнее белье. Когда он понял, на что смотрит, его кожа побледнела под веснушками.

Она узнала его сразу, хотя в последний раз, когда они виделись, он выглядел совсем по‑другому — ему было тогда всего шестнадцать лет, у него было еще больше веснушек, а его коротко остриженные волосы были еще рыжее. Его звали Блейк Редфилд. Он был на год моложе ее, и он был самым близким к ней по возрасту учеником в «Спарте» начального периода.

Было видно, что он еще не уверен, что узнал ее. В отличие от девушки, которую она напоминала ему, чьи волосы были длинными и каштановыми, Эллен Трой была светло‑русой блондинкой с прямой и короткая стрижкой, с голубыми глазами и полными губами. Но, несмотря на эти поверхностные изменения, строение лицевых костей Эллен не изменилось, да и не могло быть безопасно изменено, так что в значительной степени Эллен все еще напоминала девушку, которую звали Линда.

К счастью, Блейк Редфилд был таким же застенчивым, как всегда, слишком застенчивым, чтобы подойти к незнакомой женщине на улице.

Спарта расплатилась с продавщицей цветов, взяла нарциссы и пошла дальше. Она настроила свой слух на шаги Блейка, избирательно выделяя характерный щелчок, щелканье его каблуков из сотен других шлепков, постукиваний и шарканья, которые прокатывались вокруг нее. Необходимо было оторваться от него, но так (это важно), чтобы он не понял, что его узнали. Прогуливаясь так же бесцельно, как и прежде, она прошла под арками Большой Центральной Оранжереи.

В последний раз, когда она была в оранжерее, пейзаж состоял из песка и камней, а вдалеке поднимались пустынные вершины, но в этом месяце тема была тропической. Со всех сторон к высокому потолку тянулись пальмы и лиственные деревья, а сверху спускались кружевные занавеси из виноградных лоз и орхидей. Панорамная голограмма Истмана Кодака создала иллюзию — джунгли уходили в туманную даль к водопадам.

В оранжерее было много людей, но большинство из них находились на антресолях, глядя сверху на лесные галереи или прогуливаясь по широким дорожкам, окружавшим центральный лес.

Спарта помедлила, а затем не торопясь направилась к деревьям. Толстый ковер из листьев на полу приглушал крики обезьян и визг попугаев над головой. Она сделала несколько шагов в зеленую тень, а затем, даже без усиления звука, отчетливо услышала шаги Блейка на тропинке позади себя.

Еще один случайный поворот на узкую тропинку за ширмой из виноградных лоз, толстых и запутанных, как щупальца гигантского кальмара… Шаги Блейка были неуверенными, но он все же повернул и пошел по ее следу.

Еще один поворот, за блестящими темными листьями, такими же большими, как слоновьи уши, в честь которых они были названы, но более жесткими, как мертвая, высохшая кожа. Еще один поворот между коленями раскинувшегося баньяна. Внезапно она наткнулась на устрашающий водопад, который почти беззвучными потоками низвергался в сверкающее внизу ущелье. Блейк все еще приближался — но нерешительно.

Настоящий грохот водопада был приглушен, но реалистичный туман плыл из разбрызгивателей высоко в стенах, невидимых за голографической проекцией. Обзорная площадка с простыми бамбуковыми перилами, в настоящее время безлюдная, находилась на краю огромного иллюзорного ущелья, в которое устремлялась вода. Спарта присела на корточки у ствола дерева, не зная, что делать. Она надеялась, что Блейк Редфилд потеряет ее след в дождевом лесу, но от него оказалось не так легко отделаться. Она перенастроила свой слух от Блейка на высокочастотный гул проекционной системы голограммы «Кодак». Схема глубинного фокуса была установлена где‑то на стене в нескольких футах от нее. Форма электрических импульсов давала ей грубое приближение к его программе, но у нее не было физического доступа к центру управления — затем ее охватило тревожное ощущение, распространяющееся от середины тела вверх через грудь к рукам. Ее живот начал гореть. Ощущение было странным и в то же время знакомым. Несколько месяцев назад, изучая свои собственные снимки, она увидела под диафрагмой похожие на листы структуры и заподозрила, что знает, что это такое — мощные полимерные батареи, но не могла вспомнить, как их использовать и даже для чего они предназначены. Внезапно, в ответ на ее бессознательное требование, память вернулась. Она вытянула вперед руки. Ее лицо стало застывшей маской.

Данные каскадом хлынули через ее лобные доли — она послала порцию инструкций в сердце процессора управлявшего голограммой. — На нее обрушились тонны фальшивой воды и стала видна натуральная полированная мраморная стена старого вокзала. Она опустила руки, расслабила транс и подошла к фальшивым бамбуковым перилам смотровой площадки, которые стояли на полу менее чем в трех футах от стены. Над ней мерцали желтым, голубым и пурпурным светом голографические проекторы. Она обернулась и посмотрела на деревья джунглей, их не было видно, ничего нельзя было разглядеть. — Она находилась внутри проекции анимированной голограммы, но если ее посланные инструкции сработали, то видимый край этого глубокого ущелья теперь должно быть в конце тропинки, прямо перед деревьями…

Блейк вышел из джунглей, сделал два шага к ней и остановился, глядя мимо ее головы на потоки падающей воды. Его глаза следили за тем, как вода падает в ущелье. Она стояла спиной к перилам. Еще шаг — и она могла бы дотронуться до его красивого, дружелюбного, веснушчатого лица, если бы смогла его увидеть. Смятая пачка жевательной резинки лежала на полу между ними, там, где он видел туман каньона. На него падал свет из окон оранжереи и от проецируемой пенящейся воды голограммы. Между ними не было ничего, кроме пачки жевательной резинки и этого бестелесного света.

Она вспомнила что он ей когда‑то нравился, хотя в том возрасте ее не очень интересовали младшие — ей было семнадцать лет, а ему всего лишь шестнадцать, — и она, вероятно, не очень хорошо умела выражать простые чувства. Теперь же, просто зная, что она существует, он мог уничтожить ее.

Блейк провел рукой по своим каштановым волосам, затем, ошеломленный, повернулся и ушел в джунгли. Спарта нырнула под перила. Она прошла вдоль гладкой мраморной стены, вышла из‑за водопада и исчезла в переполненном проходе, ведущем к Мэдисон‑авеню.

Блейк Редфилд остановился среди деревьев и оглянулся на бурлящую воду. Он был продуктом ранней «Спарты», чистой «Спарты», до того как она была распущена. С его физической природой никто не возился, было только одно воспитание. У него не было ни глаз с зум‑объективом, ни настраиваемых ушей, ни увеличенной оперативной памяти в черепе, ни хитиновых шипов под ногтями, ни батареи в животе, ни антенн, обмотанных вокруг костей.

Но он был очень умен, достаточно умен, чтобы сразу же узнать Линду, достаточно умен, чтобы сразу же понять, что она не хочет быть узнанной. И он был достаточно любопытен, чтобы задаться вопросом, почему.

До сегодняшнего дня он был почти уверен, что она умерла…

Поэтому он следовал за ней, пока она не исчезла. Он не совсем понимал, как ей это удалось, но знал, что это было сделано намеренно. Он уже давно гадал, что же с ней стало. Теперь же он задался вопросом, насколько трудно будет это выяснить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«СЕМЬ СТОЛПОВ МУДРОСТИ»

5

В последней половине 22–го века небо становилось все более переполненным, от уровня земли вплоть до космоса, пока маленькая Земля не оказалась окружена, как гигантский Сатурн ледяными кольцами, — машинами и транспортными средствами. Электростанциями, которые преобразовывали солнечный свет в электричество и излучали его в виде микроволн на антенные фермы в Аравии, Монголии, Анголе и Бразилии. Заводами, использующими солнечный свет для выплавки металла из лунного песка и захваченных астероидов, и для добычи алмазов из метеоритов.

Были фабрики которые использовали добытые в космосе материалы для для изготовления идеальных шарикоподшипников, для приготовления идеальных антибиотиков, для экструдирования идеальных полимеров.

Были роскошные терминалы для обслуживания межпланетных лайнеров и развлечения их богатых пассажиров, а также орбитальные верфи для рабочих судов.

Здесь была дюжина верфей, две дюжины научных станций, сотня метеорологических спутников, пятьсот спутников связи, тысяча шпионских спутников.

По международному договору все виды оружия с дальностью действия более одного километра были запрещены в космосе, включая ракеты, рельсовые и лучевые пушки, всевозможные устройства направленной энергии и даже взрывающиеся спутники.

Тысячи объектов, вращающихся вокруг Земли, были по существу ничем иным, как просто большими мешками лунных камней, они предназначались для уничтожения орбитальных объектов противника простым столкновением, хотя подразумевалась возможность уничтожения целого города на Земле с помощью управляемого искусственного метеорита.

На большей части вращающейся планеты, сохранялось шаткое равновесие. Северный Континентальный Союз, состоящий из русских, европейцев, канадцев и американцев, обычно называемый Евро‑американским, уже много лет был в хороших отношениях со Сферой Лазурного Дракона, — японо‑китайско‑арабский мир. Вместе промышленные конгломераты сотрудничали в строительстве станций на планетах, вокруг них и в Мэйнбелте. Латино‑африканцы и индо‑азиаты имели свои собственные станции и основали небольшие поселения на двух спутниках Юпитера. Колонизация Солнечной системы одновременно обострила и, как это ни парадоксально, ослабила земное соперничество: соперничество действительно было, но ни одна группа не хотела рисковать своими коммуникационными линиями.

Освоение космоса — дело дорогое, но в самом начале этого столетия экономический перевал был пройден.

Ядерные технологии переместились в свою наиболее подходящую сферу — космос; принципы были достаточно просты и легки в освоении. Частные компании смогли позволить себе выйти на рынок межпланетных перевозок. Вместе с грузоотправителями появились верфи, доки, рабочие.

Верфь Фаларон вращалась вокруг Земли на высоте двухсот пятидесяти миль. В настоящее время единственным судном на верфи было старое атомное грузовое судно, прошедшее капитальный ремонт — новая активная зона реактора, новые сопла главного двигателя, отремонтированные системы жизнеобеспечения, новая краска внутри и снаружи. Когда все работы будут закончены, корабль должен был вновь вступить в строй и получить новое, довольно величественное название: «Стар Куин».

Огромные атомные двигатели были установлены и испытаны.

Рабочие в скафандрах с плазменными горелками монтируют новые трюмы — большие цилиндры, которые крепятся к тонкой центральной шахте корабля под сферическим модулем экипажа.

Кабинет владельца верфи. Мерцание и яркий свет горелок за окнами создают в нем пляску теней.

Молодой Никос Павлакис, рогатая тень, отбрасываемая его усами, делает его облик демоническим:

— Будь ты проклят, лжец, вор, Димитриос! Ты неоднократно уверял, что все идет по графику, все находится под контролем. Никаких проблем, никаких проблем, ты же сам мне говорил! А теперь заявляешь, что мы опоздаем на месяц, если я не буду готов нести расходы на сверхурочные!

— Мой мальчик, мне ужасно жаль, но мы беспомощны в руках профсоюза рабочих. — Димитриос развел руками, демонстрируя свою беспомощность, хотя на его широком морщинистом лице было трудно найти сожаление. — Вы не ждите, что я возьму все расходы на себя.

— И сколько ты с этого будешь иметь? Десять процентов? — Пятнадцать? Какова твоя комиссия за помощь в ограблении своих друзей и родственников?

— Как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи мне, Никос?

— Легко, старый вор.

— Я качал тебя на коленях, как если бы ты был моим собственным крестником! — возмутился старик.

— Димитриос, я знаю тебя с десяти лет, хорошо знаю, я не слепой, как мой отец.

— Твой отец не слеп. Не сомневайся, я сообщу ему об этой клевете. Возможно, тебе лучше уйти, пока я не потерял терпение и не выкинул тебя в вакуум.

— Я подожду, пока ты позвонишь, Димитриос. Я бы хотел бы услышать, что ты ему скажешь.

— А ты думаешь, я этого не сделаю? — Крикнул Димитриос, и лицо его потемнело. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы дотянуться до связи. Великолепный угрюмый взгляд. Лоб — достойный Пана. — У меня седые волосы, сын мой. У тебя каштановые. За сорок лет у меня…

— Другие верфи выполняют свои контракты, — нетерпеливо прервал Павлакис — А почему мой собственный двоюродный брат моего отца такой некомпетентный? Или это нечто большее, чем просто некомпетентность?

Димитриос перестал изображать эмоции. Его лицо застыло:

– В работе может произойти непредвиденное, не возможно все предусмотреть при подписании контракта, маленький Никос.

— Димитриос, ты прав — ты уже старик, и мир изменился. Сейчас семья Павлакисов управляет судоходной компанией. Мы больше не контрабандисты. Мы не пираты.

— Ты обижаешь свою собственную фа…

— Мы можем заработать на этом контракте с «Иштар Майнинг Корпорейшн» больше денег, чем ты за все эти годы мелкого воровства, — сердито крикнул Павлакис. — Но для этого «Стар Куин» должна быть готова вовремя.

Некогда мощная фирма Павлакисав в данный момент попала в отчаянное положение: из четырех межпланетных грузовых кораблей у них осталось одно, которое теперь стояло на верфи. Об этом было известно обоим.

Поэтому Димитриос чувствовал свою силу:

— Научи меня, молодой господин — ядовито сказал старик дрожащим голосом. — Как в этом новом мире можно убедить рабочих работать сверхурочно без дополнительной оплаты.

— Слишком поздно, не так ли? Ничего не изменишь? Но ведь ты же сам об этом позаботился.

Павлакис подошел к окну и стал наблюдать за вспышками плазменных факелов. Он заговорил, не глядя на старика:

— Очень хорошо, продолжай в том же духе, пока бери столько взяток, сколько сможешь, седовласый. Это будет последняя работа, которую ты сделаешь для нас. А кто еще тогда будет иметь с тобой дело?

Димитриос лишь вздернул подбородок, когда Павлакис, резко повернувшись, вышел.

В тот же день Никос Павлакис сел на удобный шаттл до Лондона. Он сидел, проклиная себя за то, что потерял самообладание. Пока корабль с воем снижался в атмосфере по направлению к Хитроу, Павлакис держал на костяшках пальцев нитку янтарных бусин. Он вовсе не был уверен, что отец поддержит его против Димитриоса, двоюродные братья прошли долгий путь, и Никос даже не хотел думать о том, что братья творили вместе в первые, слабо регламентированные дни коммерческого космического судоходства. Возможно, его отец не смог бы освободиться от Димитриоса, даже если бы захотел.

Конечно, все изменится, когда Никос возглавит фирму, конечно если фирма не рухнет раньше, чем это произойдет.

Между тем никто не должен знать истинного положения дел в компании, иначе все рухнет немедленно.

Бусинки щелкнули, когда Никос пробормотал молитву, о том чтобы его отец наслаждался долгой жизнью. — В отставке.

Встреча с Димитриосом была ошибкой, нужно было сначала утвердиться в своей позиции, но теперь отступать было нельзя. Ему придется поставить на стройку людей, которым он может доверять, чтобы они проследили за завершением работ. Нужно сделать все возможное чтобы это произошло как можно скорее.

Грузовые суда, к счастью, отправлялись на планеты не каждый месяц и для компании «Иштар Майнинг Корпорейшн» найти другого перевозчика для такого огромного груза, как эта партия роботов, будет непросто. Задержка старта «Стар Куин» на Венеру это не самое благоприятное начало нового контракта, но если повезет, то она не будет фатальной.

Возможно, нужно неофициально поговорить с Сандрой Сильвестр, главным исполнительным директором Иштар, прежде чем обсуждать ситуацию с отцом.

Продумывая свои аргументы, Павлакис направлялся в Лондон.

В это время миссис Сандра Сильвестр летела по темному, затянутому тучами небу к западу от Лондона, на служебном вертолете фирмы «Роллс‑Ройс» в сопровождении румяного простого парня по имени Артур Гордон, который, даже не предложив ей, прихлебывал шотландский виски из фляжки (чистое серебро), достав ее из бара утопленного в перегородке.

Гордон возглавлял оборонное производство в «Роллс‑Ройсе», ему очень нравилась пассажирка — высокая, темноглазая, в элегантном черном шелковом костюме и сапогах. Вертолет, в котором находились только они вдвоем, летел к армейскому полигону на равнине Солсбери.

— К счастью для нас, армия была готова помочь, — сказал Гордон порывисто. — Откровенно говоря, ваша машина представляет для них большой интерес — они донимают нас подробностями с тех пор, как мы взялись за изготовление. Конечно, я не дал им ничего из ноу‑хау, — сказал Гордон, глядя на нее круглыми карими глазами поверх серебряной фляжки. — А официальные контакты с нами они посчитали нежелательными, так что никаких утечек информации не было.

— Не могу себе представить, чтобы армия планировала маневры на поверхности Венеры, — заметила Сильвестр.

— Благослови меня Господь, я тоже не могу, ха‑ха. — Гордон сделал еще один глоток из фляжки. — Но я полагаю, что они думают, что машина, которая сможет работать в таком аду, может легко сделать это и в обыденном земном разнообразии.

Двумя днями ранее Сильвестр прибыла на завод, чтобы осмотреть новые машины, разработанные по спецификациям Иштар Майнинг Корпорейшн и практически сделанные вручную на «Роллс‑Ройсе». Они выстроились по стойке смирно, ожидая ее появления.

Безупречно чистый заводской цех, шестеро сидят на корточках, как огромные рогатые жуки. Сильвестр тщательно осмотрела каждого по очереди, видя свое стройное отражение в их отполированных зеркальных боках из титановых сплавов. Гордон и его менеджеры стояли переговариваясь.

Сильвестр повернулась к мужчинам и сказала, что прежде чем осуществить приемку, она хочет увидеть одного из роботов в действии. В самом деле, бесполезно тащить этого монстра на Венеру, если он не справится с задачей на Земле.

Люди из «Роллс‑Ройса» обменялись понимающими взглядами и уверенными улыбками. — Нет проблем.

Им потребовалось совсем немного времени, чтобы все подготовить.

Вертолет накренился и начал снижаться.

— Похоже, мы уже прибыли, — сказал Гордон. — Если посмотришь в окно слева, то увидишь Стоунхендж.

Без излишней спешки он завинтил крышку серебряной фляжки с виски и, вместо того чтобы вернуть ее в бар, сунул в карман пальто. Вертолет опустился на продуваемую ветром пустошь, где по стойке смирно стоял отряд солдат в боевой форме, их камуфляжные штаны развевались на коленях, как флаги на сильном ветру. Гордон и Сильвестр вышли из вертолета. К ним подошла группа офицеров.

Лейтенант‑полковник, самый высокопоставленный из них, быстро шагнул вперед и склонил голову в резком поклоне. — Лейтенант‑полковник Гай Уизерспун, мадам, к вашим услугам. — Он произнес это как «лефтенант».

Она протянула ему руку, и он крепко пожал ее. У нее сложилось впечатление, что он предпочел бы отдать честь. Лейтенант‑полковник повернулся и пожал Гордону руку. — Чудесное чудовище вы тут построили. Ужасно мило с вашей стороны, ребята, что вы позволили нам посмотреть. Позвольте представить вам моего адъютанта, капитана Рида.

Снова рукопожатия.

— Вы будете делать видеозапись этих испытаниях, полковник? — Спросила Сильвестр.

— Мы это планируем, миссис Сильвестр.

— Я не возражаю против того, чтобы об этом стало известно армии, но пока эта информация строго конфиденциальна. Иштар — не единственная горнодобывающая компания на Венере, полковник Уизерспун.

— Само собой. Арабы и япош… хм, то есть японцы — не нуждаются в нашей помощи.

— Рада, что армия это понимает. — Сильвестр откинула с ее красных губ выбившуюся прядь длинных черных волос. У нее было одно из тех лиц, которые невозможно было определить — кастильское? венгерское? — и точно так же невозможно было не заметить или забыть. Она тепло улыбнулась молодому офицеру с рыжеватыми усами, подпоясанному ремнем.

— Мы благодарны вам за сотрудничество, полковник. Пожалуйста, начинайте, если готовы.

Правая рука полковника метнулась к козырьку фуражки, его желание отдать честь оказалось неудержимым.

Он мгновенно отвернулся и рявкнул приказы ожидавшим его солдатам.

Машина, которую предстояло испытать, выбранная Сандрой наугад из шести находившихся на заводе, вчера была доставлена на испытательный полигон по воздуху, сейчас она стояла на краю грунтовой площадки. Шесть суставчатых ног удерживали его живот всего в нескольких дюймах от Земли, — массивный зверь, его спина была на уровне головы человека.

Два солдата в белых костюмах с капюшонами и лицами закрытыми прозрачными щитками спокойно стояли возле машины; на их комбинезонах были ярко‑желтые знаки радиационной опасности.

Торчащие электромагнитные датчики, в глазницах алмазные линзы, силуэт на фоне стремительно несущихся черных облаков напоминающий большого дальневосточного краба или жука, — неудивительно, что вид машины поразил воображение вояк.

— Капитан Рид, приступайте.

Пара в белых костюмах поспешила к грузовику, обклеенному желтыми предупреждениями о радиации, и открыла задние двери. Они извлекли металлический цилиндр — длиной с метр, который медленно и осторожно поднесли к роботу, а затем погрузили в брюшко металлического насекомого.

Тем временем полковник Уизерспун подвел Сильвестр и Гордона к ряду кресел, установленных на краю полигона и защищенных от пронизывающего ветра пластиковыми стеклами.

Маленький наблюдательный пост смотрел на север с невысокого гребня в широкую неглубокую долину. Гребни холмов с обеих сторон были изрыты дотами, а земля вокруг была изрыта копытами лошадей, колесами орудий, гусеницами танков и солдатскими сапогами.

Пока они ждали, Сильвестр отклонила предложение Гордона глотнуть из его фляжки.

В течение нескольких секунд робот был заправлен и настроен.

Солдаты отошли далеко назад. Уизерспун подал сигнал, и капитан Рид принялся манипулировать рычажками и кнопками крошечного пульта управления, который держал в левой руке.

На экране пульта управления Рид мог видеть то же, что и робот, — обзор составлял почти двести градусов. Картина была странно искажена, — искажение, запрограммированное для компенсации свойств атмосферы Венеры.

Через несколько мгновений карбоновые ребра охлаждения на спине робота начали светиться — сначала тускло‑оранжевым, затем ярко‑вишневым и, наконец, жемчужно‑белым. Робот приводился в действие высокотемпературным ядерным реактором, охлаждаемым жидким литием. Столь большая температура охлаждающих ребер была чрезмерной на Земле, но нормальной для охлаждения на Венере, температура поверхности которой составляет четыреста семьдесят градусов по Цельсию.

Запах горячего металла донесся до них через плоскую, продуваемую ветром землю. Уизерспун повернулся к своим гостям:

— Робот полностью готов к работе, Миссис Сильвестр.

Она склонила голову набок:

— Может быть, у вас есть собственный план демонстрации, полковник?

Он кивнул:

— С вашего разрешения, мэм, для начала, произвольное, неуправляемое перемещение по местности в соответствии с сохраненными спутниковыми картами. Поставлена лишь цель — гребень того далекого хребта.

— Начинайте, — сказала Сильвестр, и ее губы изогнулись в предвкушающей улыбке.

Уизерспун подал знак своему адъютанту. Взвыли моторы — робот ожил. Он поднял свою увенчанную радиатором голову с антеннами. Его шесть суставчатых, титановых ног были снабжены шасси из жаропрочной молибденовой стали и титанового сплава. Ноги были предназначены для перемещения по местности, более дико неровной, чем та, что можно было найти в Англии или где‑либо еще на Земле.

Он двигал ногами с замысловатой и поразительной быстротой, и когда он рванулся вперед, повернул, а затем нырнул вниз по склону холма, на земле солсберийской равнины был оставлены новые следы.

Гигантский металлический зверь несся вперед, словно пыльный дьявол, мчащийся через пустыню, поднимая за собой шлейф пыли, который сносило на восток.

Для какого‑то забытого упражнения в военном искусстве по всей ширине долины были вырыты рвы, а за ними навалены валы; робот безостановочно несся через траншеи, переваливал через подъемы, грохоча прямо вверх по долине.

Серые скал преградили ему путь к цели. Робот обогнул отвесные скалы, нашел, где склон был не слишком крутым, лавировал, находя проход среди трещин и выступов камня.

Через несколько мгновений он достиг своей цели — ряда бетонных дотов на гребне. Там он остановился.

— Эти огневые точки были построены в девятнадцатом веке, Миссис Сильвестр, — сообщил ей Уизерспун. — Полтора метра железобетона. Армия сочла их ненужными.

— Буду рада, если вы приступите ко второй части вашей демонстрации, только жаль, что мне плохо видно.

— Капитан Рид! Сюда, — приказал Уизерспун.

Рид расположил свой пульт управления так, чтобы все могли видеть изображение робота на экране.

— И пожалуйста, возьмите это, мэм. — Уизерспун протянул ей тяжелый бинокль, обтянутый липким черным пластиком.

Бинокль был с электромагнитной стабилизацией, с селективной фильтрацией излучения и улучшением изображения. Когда она поднесла его к глазам, она увидела робота так близко, как будто стояла от него на расстоянии трех метров, хотя перспектива была заметно плоской и графической. — Он присел, огненный жук, безжалостный, перед приземистым бункером.

Робот должен был делать нечто большее, чем просто передвигаться по поверхности Венеры. Это был геологоразведчик и шахтер, он был оборудован для поиска и анализа образцов минералов а, когда натыкался на руду коммерческой ценности, то добывал и частично перерабатывал ее, подготавливая для дальнейшей обработки другими машинами и последующей транспортировки за пределы планеты.

— Вперед, полковник, — сказала Сандра.

Уизерспун подал сигнал, и Рид принялся манипулировать рычагами управления. Острый алмазный нос и когти робота врезались в старый бункер. Ржавчина и серая пыль поднялись облаком. Робот вгрызся в бункер, вгрызся в стены, а когда сверху обрушилась крыша, прогрыз ее насквозь. Он вгрызался в пол, в его пасти исчезли железные орудийные установки и перила, а также резиновые, стальные и медные кабели, и даже содержимое канализационных коллекторов, забитых древним содержимым. Вскоре от бункера не осталось ничего, кроме углубления в склоне холма.

Робот перестал работать. Позади себя он оставил аккуратные груды — блестящее железо, красноватую медь, обожженный кальций.

— Отлично, — сказала Сильвестр, передавая бинокль Уизерспуну. — А что дальше?

— Мы подумали, возможно, дистанционное управление движением? — предположил офицер.

— Замечательно. Можно я сама попробую?

— С большим удовольствием. — Уизерспун сделал Риду знак рукой, и тот передал Сандре пульт управления. Она с минуту изучала его, а Гордон наклонился к ней и поясняюще бормотал что‑то вроде «вперед‑назад», — но ее пальцы уже колдовали над пультом управления.

Робот, светящаяся точка, если смотреть невооруженным глазом, метнулся назад, прочь от бывшего бункера. Он развернулся и направился вниз по склону, прямо к ним.

Она намеренно направила его к очень крутому склону. На самом краю обрыва робот отказался идти дальше.

Она не отменила приказ, и робот, поразмыслив немного, нашел выход: он начал выгрызать из‑под себя выступ скалы. Сильвестр рассмеялась, увидев, как он формирует себе спуск к подножию утеса.

Машина на полной скорости мчалась к их позиции, по красной земле, становясь все внушительнее по мере приближения, оставляя за собой пыль и колеблющиеся столбы жара. Сандра повернулась к Уизерспуну, в ее глазах бушевало пламя. — Перегрев!

— Ну… (Полковник даже запнулся от ее азарта.) это мы предусмотрели. — Он указал на длинную траншею, расположенную на севере, на полпути к вершине холма. — Фосфор. Все, что смогли сделать за такой короткий срок. Нужно просто направить машину туда.

Она снова склонилась к пульту управления. Робот свернул к траншее. Когда он приблизился, траншея внезапно вспыхнула ослепительным белым светом. Сверкающие фонтаны свистящего, шипящего пламени взметнулись высоко в воздух. Не замедляя ход, робот бросился в самую гущу ада и там остановился.

Он лежал там, его собственные радиаторы мерцали сквозь огонь. Через несколько долгих секунд костер затих. По приказу Сандры робот повернулся, и взобрался прямо на гребень холма.

Солдаты скучали на своих позициях, когда металлический Джаггернаут поднялся над гребнем и понесся на них. Когда огненный жук оказался в нескольких метрах от них, Сандра убрала руки с пульта управления. Робот замер, весь сверкая.

— Отличная работа, полковник — сказала Сильвестр, отдавая управление Уизерспуну. Она снова откинула длинные волосы с глаз. — Мистер Гордон, мои поздравления «Роллс‑Ройсу».

Когда вечером Сильвестр добралась до гостиницы, портье сообщил ей, что в холле ее ждет некий мистер Никос Павлакис. Она застала его врасплох, сгорбившимся над стойкой бара. Его большие плечи натянули тесный пиджак, перед ним стоял стакан с водой и рюмка с мутным узо, взгляд уткнулся в тарелку с арахисом.

Она улыбнулась, когда он пробормотал что‑то, что она приняла за приглашение выпить.

— Мне ужасно жаль, Мистер Павлакис, но у меня был очень напряженный день, и еще предстоят дела. Если бы ты предварительно позвонил… И ведь пока нет никаких задержек в утвержденном графике работ тебе не нужно отчитываться передо мной.

У него было очень выразительное лицо, и Сандра могла бы поклясться, что его усы обвисли, а волосы стали менее волнистыми. Ее собственное лицо посуровело:

— В чем проблема, мистер Павлакис?

— Нет проблем, уверяю вас. Все будет готово вовремя. Нет проблем. Просто возникли некоторые дополнительные расходы.

— Но ведь это проблема.

— Это наша проблема, дорогая леди. Не ваша.

Он улыбнулся, показав прекрасные белые зубы, но глаза оставались серьезными.

Сильвестр внимательно посмотрела на него.

— Тогда ладно. Если на самом деле нет никаких проблем, пожалуйста, телеграфируй мне завтра, сюда в отель, подтвердив намерение начать погрузку груза через две недели, как и было условлено.

Когда он мрачно кивнул, добавила:

— А до тех пор разговоров не будет.

— Спокойной ночи, дорогая леди, — пробормотал Павлакис ей вслед.

6

Лондон в новом столетии выглядел не так хорошо, как Манхэттен: он был таким же тесным и почерневшим от копоти, как всегда, так же сильно пестрым из‑за различий в акценте, цвете кожи, общественном положении.

Квадратное черное такси выехало из района элегантных кирпичных таунхаусов и хитроумно перестроенных каретных сараев на причудливых конюшнях в район, осыпающихся фасадов.

Погода была такой же скверной, как и всегда, с серыми пузатыми облаками, испускающими мелкую морось, и редким речным туманом, приносящим в равной степени романтику и респираторные заболевания.

Тем не менее Сандре Сильвестр нравился этот город — пусть и не так сильно, как Париж или Флоренция, которые еще меньше изменились по сравнению с прежними, но все же Лондон ей нравился гораздо больше, чем Нью‑Йорк, который уже не был настоящим. Живя в Порт‑Геспер — Венера, Сильвестр десять месяцев в году наслаждалась искусственной роскошью и, когда она совершала свое ежегодное путешествие на Землю, ей хотелось именно вот этого — грязи с глянцем, шума с музыкой, кислого со сладким.

Такси остановилось на Нью‑Бонд‑Стрит. Сильвестр сунула карточку в щель счетчика такси, открыла дверцу, ступила на влажный тротуар, поправила шелковую юбку и поплотнее натянула шиншилловое пальто, защищаясь от липкого тумана. Карточка выскочила, и механический голос произнес: «премного благодарен, мэм».

Она протолкалась через толпу на тротуаре и вошла в здание, кивнув розовощекому молодому сотруднику у двери, который улыбнулся в ответ, узнав ее, вошла в тесный аукционный зал, где проходили торги книгами и рукописями. Она была здесь, еще вчера днем, когда приходила посмотреть сегодняшние предложения. На продажу выставлялись фрагменты двух частных коллекций, одна из которых принадлежала недавно скончавшемуся лорду Ланселоту Куэйлу, а другая была анонимной. Эти две коллекции были разбиты на сотню лотов — большинство из них не представляло особого интереса для Сандры.

Хотя она пришла рано, комната уже начала заполняться людьми. Она села на складной стул в центре комнаты и стала ждать. Это было похоже на раннее посещение церкви. Справа от нее находилось небольшое помещение, в которое трудно было заглянуть с ее позиции, там часто сидели участники торгов, предпочитавшие анонимность. Старейшие книготорговцы — Мэгг, Блэкуэлл, Кворич — уже заняли свои традиционные места за столом перед трибуной.

Первые ряды складных стульев были заняты крикливо одетыми людьми, чье поведение нельзя было назвать достойным. Все эти прихорашивания и болтовня! Конечно же их попросят уйти, если они продолжат так шуметь.

То была веселая компания леди Адастры Малипенс, новой кинодивы. Недавно Би‑би‑си сняло супербоевик о Нероне. Это было еще то зрелище, самая настоящая эпопея! Не говоря уже о своевременной рекламе:

«Би‑би‑си. «Пока горит Рим» — с участием леди Адастры Малипенс, бывшей модели. — Ее актерский дебют.

В одной из сцен появляется Леди Малипенс — вся ее одежда в египетском стиле из прозрачного льна».

Но постановка Дезире Гилфоли действительно была роскошной.

Возможно, сама леди Малипенс была среди шумящих в первом ряду; Сандра не узнала бы ее ни в одежде, ни без.

Два лота привлекли внимание достопочтенной публики.

Первый из них был очень странный:

Библиотека Лорда Куэйла выбросила среди прочего то, что считалось рассказом очевидца о распятии некоего Джошуа из Назарета и двух других злодеев за за стеной Иерусалима. Это было нацарапано чернилами из кальмара на рваном пергаменте, отвратительным греческим языком, неким Флавием Петицием, малообразованным и явно легковерным римским центурионом или, возможно, его почти неграмотным писцом.

Вместо этого лота могли бы выставить на аукцион сохранившуюся часть того Креста, на котором был распят спаситель, — такова была истинная ценность пергамента.

Большинство серьезных коллекционеров привлек лот 61 — один толстый том; по иронии судьбы, если бы его текст не лег в основу классического британского фильма, средства массовой информации могли бы не обратить на него внимания, что на взгляд Сандры было бы предпочтительнее.

Она осмотрела его вчера на обычной книжной полке за трибуной, где его охраняли крепкие ребята в пыльных плащах а за ними незаметно присматривали одетые в деловые костюмы молодые мужчины и женщины из обслуживающего персонала. Книга была раскрыта, и на титульном листе лежал клочок бумаги, исписанный неровным почерком: «Джонатану…»

Последний из поистине великих, поистине безумных английских авантюристов (а также первый из великих, безумных философов современной войны) передал свою книгу в руки близкого друга. Кто смог бы проследить ее дальнейший путь? Только не Сотбис.

Ценные книги (к счастью или к несчастью, в зависимости от точки зрения) никогда не были так ценны, как, например, ценные картины.

Ценная картина могла быть легко воспроизведена в сотне миллиардов экземпляров, она распространялось по всем обитаемым мирам в книгах и журналах, хранилось в электронном виде, становясь таким образом широко известной и стоимость ее оригинала становилась астрономической.

Печатные книги не были уникальны (самая редкая печатная книга считалась одним из множества дубликатов, а не уникальным оригиналом), тем самым уменьшалась стоимость каждого экземпляра; книги обычно не копировали в буквальном смысле этого слова (вид бумаги, шрифт, замечания на полях), таким образом уменьшалась известность конкретного ценного экземпляра, а значит и его спекулятивная рыночная стоимость уменьшалась.

Редко попадалась на аукционе книга, одновременно знаменитая и уникальная. Лот 61 был именно такой книгой — «Семь столпов мудрости»: первое издание, вышедшее малым тиражом, отличающееся от последующих изданий не только печатью и переплетом, но и почти на треть своим текстом.

До сегодняшнего аукциона была известна только одна сохранившаяся книга, все остальные исчезли или были уничтожены — она находилась в Библиотеке Конгресса в Вашингтоне, округ Колумбия. Даже Библия Гутенберга не могла соперничать с такой редкостью, — это был единственный экземпляр признанного шедевра литературы 20‑го века.

Надежды Сандры приобрести эту книгу были вполне оправданны, хотя на распродаже будут представлены все крупные коллекционеры и библиотеки Земли и других планет.

Будет участвовать, конечно, Кворич — Техасскй университет наверняка постарается добавить эту ценную вещь в свою обширную коллекцию произведений и памятных вещей автора.

Сотрудники Сотбис уже приняли заказы от других участников торгов, и некоторые из них, стоявшие по бокам подиума аукциониста, прижав пальцы к телефонным жучкам в ушах, получали последние инструкции. У всех претендентов были свои максимальные лимиты.

Но Сандра надеялась, что они ей не конкуренты.

Ровно в одиннадцать часов на трибуну поднялся аукционист — высокий, импозантный человек:

— Доброе утро, леди и джентльмены. Добро пожаловать в компанию «Сотбис энд Компани».

Он без промедления начал распродажу. Несмотря на всплески интереса к английским переводам комментариев Цезаря и жизнеописаний Плутарха XVI века, большая часть библиотеки Куэйла была распродана быстро.

Затем появился пергамент с записью очевидца о распятии, и медийные гончие нацелились на него своими фотокамерами. Компания первого ряда заворковала и засуетилась. Кто‑то обратился к блондинке, сделавшей первую ставку: — Адастра, дорогая …, — театральным шепотом, достаточно громким, чтобы его услышали в глубине зала.

После нескольких быстрых раундов остались Леди Малипенс и еще два претендента. Сотрудник «Сотбис» представлял интересы одного из них, и Сильвестр подозревала, что претендентом был Гарвардский университет, хотевший тоже обзавестись материалами о распятии Христа, ведь у Йельского университета они уже были. Третий претендент находился позади — мужчина с акцентом Алабамского проповедника. Скоро Гарвард выбыл из борьбы и соревнование стало двусторонним.

Наконец Леди Малипенс не ответила на последнее «Кто больше…?» Молоток опустился. «Продано». И актриса с ее «подпевалами» вышли, пронзая взглядами победителя.

Анонимная коллекция, «собственность джентльмена», предлагалась лотами. Большинство из них были предметами военной истории, к которым Сильвестр не проявляла особого интереса; ее специальностью была литература начала XX века, особенно английская — то есть британская.

Лот 60, первое издание отчета о подвигах Патрика Ли Фермора во время Критского сопротивления Второй мировой войны. Сандра хотела иметь эту книгу, и сделала на нее ставку — не то чтобы ее интересовал Крит или полузабытая война, но Ли Фермор был прекрасным описателем мест. Цена быстро поднялась выше, чем ей хотелось бы. Скоро аукционист сказал «продано», и в комнате воцарилась тишина.

— Лот 61. Т. Э. Лоуренс. «Семь столпов мудрости» — пока звучали эти слова, серьезный молодой человек нес тяжелую книгу, держа ее высоко, медленно поворачивая из стороны в сторону.

— Отпечатано линотипом на библейской бумаге, с двойными колонками. Полностью сафьяновый переплет, края позолочены, футляр под мрамор. Вложены два листа, написанные от руки:

Один — записка «Джонатану» подписанная автором в Фарнборо, 18 ноября 1922 года.

Другой — комментарии, написанные карандашом, почерком, как полагают, Роберта Грейвса.

Эта очень редкая книга — одна из восьми, напечатанных издательством «Оксфорд Таймс Пресс» в 1922 году по заказу автора, шесть других предположительно утрачены.

Стартовая цена — пятьсот тысяч фунтов стерлингов.

Едва он закончил свое описание, как начались торги. Легкий шорох возбуждения прокатился по залу, когда аукционист, почти не останавливаясь, декламировал все новые и новые цифры: «шестьсот тысяч, я ставлю шестьсот тысяч… шестьсот пятьдесят тысяч… семьсот тысяч».

Никто не произносил ни слова, но пальцы мелькали, а головы кивали — за столом торговцев и в других местах комнаты — так быстро что аукционист едва успевал опознавать тех, кто делал ставки.

— Восемьсот семьдесят пять тысяч фунтов, — назвал цену аукционист. Впервые была короткая пауза, прежде чем он получил ответ. Было ясно, что многие участники торгов приближаются к своим пределам. По правилам игры, чем выше цена, тем выше минимальное продвижение; теперь цена была так высока, что минимальное продвижение составляло пять тысяч фунтов.

— Восемьсот восемьдесят тысяч фунтов? — задал вопрос аукционист.

Кворич откликнулся. Взгляд аукциониста метнулся налево — очевидно, тот, кто сидел там, вне поля зрения Сандры, тоже сделал ставку.

— Восемьсот восемьдесят пять тысяч?

— Девятьсот тысяч фунтов, — впервые включилась Сандра Сильвестр. — В переполненной комнате прозвучал ее густой, темноокрашенный, привыкший отдавать приказы голос. Аукционист кивнул ей, улыбаясь в знак признания.

Сидевший за первым столом Кворич, который на самом деле представлял Техасский университет, был невозмутим — гуманитарный факультет Техаса располагал обширной коллекцией Лоуренса и, без сомнения, был готов потратиться, чтобы получить приз, — но его сосед, сдаваясь, откинулся назад, уронив карандаш.

— Мне предлагают девятьсот тысяч фунтов. Я ставлю девятьсот пять тысяч фунтов?

Аукционист взглянул налево раз, другой и объявил: — один миллион фунтов.

По залу прокатился одобрительный стон.

Кворич с любопытством оглянулся через плечо, сделал пометку в лежащем перед ним блокноте — и отказался от дальнейших предложений. Минимальное продвижение теперь составляло десять тысяч фунтов.

— Один миллион десять тысяч фунтов, — уверенно сказала Сильвестр, но на самом деле уверенности у нее не было.

Кто же торгуется с ней?

Аукционист кивнул. — Мне предлагают… — Он заколебался, бросив взгляд налево, на мгновение задержал свой взгляд там, потом повернулся, посмотрел прямо на Сандру Сильвестр, указал налево и почти застенчиво сказал — Я ставлю миллион пятьсот тысяч фунтов.

В зале присвистнули. Сандра почувствовала, как ее лицо стало жестким и холодным. Какое‑то мгновение она не двигалась, но дальше торговаться не было смысла — она проиграла.

— Мне предлагают один миллион пятьсот тысяч. Я ставлю один миллион пятьсот десять тысяч? — Аукционист все еще смотрел на нее. Она по‑прежнему не двигалась.

Затем он вежливо отвел взгляд. — Мне предлагают один миллион пятьсот тысяч. — Молоток завис. — В последний раз спрашиваю… У меня есть предложение в один миллион пятьсот тысяч. — Молоток опустился.

— Продано.

Публика разразилась аплодисментами, приправленными негромкими возгласами восторга. «Кому аплодируют, — с горечью подумала Сильвестр, — покойному писателю или расточительному приобретателю?»

Служители торжественно унесли печатную реликвию. Несколько человек встали и направились к двери.

Аукционист прочистил горло и объявил: — Лот 62, разные автографы…

Сильвестр сидела не двигаясь, чувствуя, как в нее впиваются любопытные взгляды, терпеливо ожидая окончания распродажи. — Ей хотелось узнать, кто же ее победил. Текут минуты, все больше и больше людей уходят…, а потом все закончилось. Она медленно поднялась и как можно тише направилась к проходу. Там Сандра столкнулась лицом к лицу с молодым человеком с коротко остриженными каштановыми волосами, одетым в костюм, который выдавал в нем сотрудника компании Сотбис.

— Ты был там один?

— Ну, от имени клиента, разумеется. — У него была интеллигентная речь с акцентом американца с восточного побережья. Его лицо было привлекательным, но чем сразу не определишь, с мягкими глазами и веснушками.

— А тебе можно это разглашать?

— Мне очень жаль, Миссис Сильвестр, но у меня строгие инструкции.

— Ты что меня знаешь? — Она внимательно посмотрела на него. А ничего парень. — Как твое имя?

Он снова улыбнулся:

— Меня зовут Блейк Редфилд, мэм.

— Это уже некоторый прогресс. Не хочешь пообедать со мной, Мистер Редфилд?

Он склонил голову в легчайшем подобии поклона:

— Вы очень любезны. К сожалению…

Он не спешил уходить. Они смотрели внимательно друг на друга.

— Жаль, — сказала она. — В другой раз?

— Это было бы восхитительно.

— Тогда в другой раз. — Сильвестр быстро пошла к входу, там она остановилась, попросила девушку вызвать такси и поинтересовалась:

— Как давно Мистер Редфилд работает в вашей фирме?

— Дай подумать, — краснощекая девушка очаровательно скривила свой маленький розовый ротик, пытаясь вспомнить, — может быть, год, на самом деле он не обычный служащий.

— Нет?

— Скорее консультант, — сказала девушка. — Книги и рукописи 19‑го и 20‑го веков.

— Такой молодой?

— А ведь он довольно симпатичный, не так ли? Но это настоящий гений, как говорят эксперты. А вот и такси.

— Прости, что тебя побеспокоила. — Сандра едва взглянула на машину, гудящую без водителя у обочины. — Я решила немного пройтись пешком.

Ее походка была решительной, ей нужно было дать выход скопившимся эмоциям. Она быстро зашагала вниз по улице к Пикадилли, повернула на восток, пересекла Сэвилл‑Роу, направляясь к магазину близ Чаринг‑Кросс‑Роуд, расположенному в старинном, в прошлом пользовавшемся дурной славой районе, который теперь носил на себе отпечаток обновленной респектабельности.

Золотые буквы на зеркальном стекле витрины гласили: «Гермиона Скрэттон, книготорговец».

Когда она была еще в полуквартале от магазина, то увидела саму Скрэттон у покрытой зеленой эмалью двери, поворачивающую декоративный железный ключ в декоративном железном замке и одновременно прикладывающую свой глаз к глазу бронзовой львиной головы, служившей дверным молотком, но который по сетчатке глаза узнал хозяйку и привел в действие настоящий замок двери.

К тому времени, как Скреттон открыла дверь, Сильвестр была уже достаточно близко, чтобы услышать звон медного колокольчика на пружине, когда она вошла.

Несколько мгновений спустя тот же колокол возвестил о прибытии Сандры; из прохода между рассыпающимися желтыми томами появилась Скреттон, отключавшая сигнализацию. Это был коренастый, с кустистыми бровями бес в коричневом твидовом костюме, с золотого цвета галстуком на шее, с плешью, проглядывающей сквозь редкие седеющие волосы, с румянцем на щеках, и улыбкой, на подвижных красных губах. — Моя дорогая Сил. Нет слов. Правда. Я просто в шоке…

— О, Гермиона, тебе нечего беспокоиться. Я что зашла. Ты случайно не знаешь, кто меня обошел?

Скреттон качнула головой, хлопая ресницами:

– Я сидела позади тебя. Боюсь, что я не могла видеть покупателя.

— Покупателя представлял молодой человек по имени Блейк Редфилд. — Сообщила Сандра.

Брови Скрэттон быстро задвигались вверх и вниз.

— А‑А, Редфилд. Ммм… — Она отвернулась и принялась возиться с ближайшей полкой с книгами. — Редфилд, а? Действительно. О, да.

— Гермиона, ты играешь со мной, — слова вырвались из ее горла предупреждающим рыком пантеры, — и я получу за это твою искусственно загорелую шкуру.

— Вот как? — Книготорговец полуобернулась, приподняв изогнутую бровь. — А что я буду иметь?

— Обед. — Немедленно отозвалась Сильвестр.

— Только не в местный паб.

— Куда пожелаешь. В «Ритц»? Ради бога.

— Заметано, — сказала Скрэттон, потирая ладони. — Мм. По крайней мере, я ничего не ела с утра.

Где‑то между салатом с маслом и креветками, ободренная пол‑бутылкой шампанского «Моэт Шандон», Скреттон высказала свое подозрение, что Редфилд представляет не кого иного, как Винсента Дарлингтона, и Сильвестр уронила вилку.

Брови Скрэттон вновь быстро задвигались вверх и вниз. За все годы, что она знала Сильвестр, она никогда не видела ее такой: ее красивое лицо тревожно потемнело, и Скрэттон вовсе не была уверена, что это не инсульт. Гермиона огляделась вокруг, но, к ее облегчению, никто в просторном зале, казалось, не заметил ничего необычного, за исключением, возможно, официанта.

Судя по цвету лица, Сандра пришла в себя. — Вот это сюрприз — прошептала она.

— Сил, дорогая, я и понятия не имела…

— Это, конечно, вендетта. Милый Винсент не проявляет ни малейшего интереса к литературе. Я сомневаюсь, что он смог бы отличить «Семь столпов мудрости» от «Любовника леди Чаттерлей».

— Гм, да, — щека Скрэттон задрожала, но она не удержалась, — да они довольно близки по времени, но…

— Гермиона — прервала ее Сильвестр, устремив на нее холодный взгляд; пристыженная, Скреттон проглотила приготовленную фразу. — Гермиона, Винсент Дарлингтон не читает. Он купил эту книгу не потому, что знает ее цену, он купил ее, чтобы опозорить меня, потому что я опозорила его совсем в другой области.

Сильвестр откинулась на спинку стула, вытирая губы льняной салфеткой.

— Все понятно, моя дорогая девочка — пробормотала Скрэттон. — Отлично понятно.

— Думаю, не совсем, Гермиона. — Резко сказала Сандра. — Но похоже, у тебя добрые намерения. Поэтому я собираюсь отдать свою жизнь или, по крайней мере, репутацию в твои руки. Если тебе когда‑нибудь придет в голову шантажировать меня, вспомни этот момент — момент, когда я поклялась отомстить этому червю Дарлингтону, даже если это будет стоить мне моего состояния.

— Мм, да. — Скрэттон отхлебнула шампанского и осторожно поставила бокал на скатерть. — Ну, Сил, будем надеяться, что до этого не дойдет.

К счастью, «Семь столпов мудрости» были напечатаны в те давно минувшие дни, когда считалось само собой разумеющимся, что печатные страницы должны быть долговечны. Блейку Редфилду оставалось только положить книгу в чемоданчик с мягкой обивкой внутри и найти перевозчика, который мог бы обеспечить регулируемую температуру и влажность.

В реестре Ллойда значились два подходящих судна, которые должны были прибыть в Порт‑Геспер с интервалом в двадцать четыре часа. Одно из них доставит предмет стоимостью в полтора миллиона фунтов тайно и с должным вниманием к его физическому благополучию.

Ни какое другое судно не прибудет раньше их, и никаких других кораблей не будет в следующие несколько недель. Одним из них был грузовой корабль «Стар Куин», который должен был покинуть околоземную орбиту через три недели. Другим кораблем был лайнер «Гелиос», который должен был отбыть позже. Предусмотрительность посоветовала Блейку зарезервировать место на обоих. Звездочка рядом с именем «Стар Куин» предупреждала, что корабль находится в ремонте и еще не получил разрешения на коммерческую деятельность от Комитета Комического Контроля.

Блейк запечатывал магнитный замок на чемоданчике, когда дверь задней комнаты «Сотбис» с громким треском распахнулась.

На фоне кирпичного коридора вырисовывался силуэт молодой женщины.

— Боже мой, Блейк, что у тебя творится? — махнула она рукой, разгоняя едкий табачный дым. — Почему ты мне не позвонил?

— Тебе обязательно было ломать дверной замок?

— Да он и не сломался. Больше шума, чем дела. И вообще считай, что я покраснела, засмущалась и раскаялась.

Молодая, розовощекая женщина, в скромной консервативной юбке подошла к столу и посмотрела, как Блейк запирает пластиковый кейс:

— А тебе не показалось, что это очень плохо, что она проиграла торги? У нее такой хороший вкус.

— Она?

— Та, что подошла к тебе после торгов. Очень красивая для своего возраста. Она спросила тебя о чем‑то, что заставило тебя покраснеть.

— Покраснеть? У тебя довольно живое воображение.

— У тебя не получается притворяться, Блейк. Ругай своего ирландского дедушку за твои веснушки.

— Миссис Сильвестр очень привлекательная женщина…

— Она потом спрашивала о тебе. Я сказал ей, что ты гений.

— Я сомневаюсь, что у нее есть какой‑то личный интерес ко мне. И уж конечно, она меня не интересует.

— Да? Тебя интересует Винсент Дарлингтон?

— О да, чистая похоть. — Он рассмеялся. — К его деньгам.

Она прислонилась обтянутым тканью бедром к спинке его стула — он чувствовал жар ее тела на своей щеке:

— Дарлингтон — неграмотная свинья, он этого не заслуживает.

— Это все наговоры врагов, — пробормотал он и резко встал, отодвинулся от нее, положил запертый чемодан в сейф.

— Что это? — Он повернулся к ней лицом через захламленный желтый кабинет. — Ты принесла мне брошюру?

Она улыбнулась, ее румяные щеки и сверкающие глаза выдавали ее чувства. — Я нашла их целую полку, они все в моей квартире. Пойдем со мной, и я познакомлю тебя с тайнами пророчеств.

Он посмотрел на нее немного искоса, затем пожал плечами. — Хорошо. — В конце концов, эта тема уже давно интересовала его.

7

Осторожный стук в дверь, повторявшийся через определенные промежутки времени…

Сандра Сильвестр вышла из ванной, ее голубая шелковая ночная рубашка плотно облегала ее длинное тело. Она сняла цепочку с двери.

— Ваш чай, мэ'м.

— Поставь там.

Молодой человек в униформе прошел, стараясь не наступить на разбросанные женские вещи, к окну и поставил на стол тяжелый серебряный поднос с чайными принадлежностями. Из окон просторного номера открывался прекрасный вид на Гайд‑парк, но в это утро они были плотно зашторены.

Сильвестр осмотрела полутемную комнату, заметила бархатную сумочку, валяющуюся на полу рядом с креслом, на которое была брошена как попало одежда. Она выудила из сумочки банкноту как раз вовремя, чтобы сунуть ее в руку молодого человека.

— Благодарю, мэ'м.

— Ты, молодец — сказала она, слегка смутившись.

Закрыв за ним дверь, она пробормотала:

— Господи, сколько же я ему дала? Я еще совсем сплю.

Под простынями зашевелилась округлая фигура. Показались взъерошенные темные волосы, фиалковые глаза уставились из‑под простыни.

Сильвестр наблюдала, как показалась остальная часть Нэнсибет — изящная шея, стройные плечи, тяжелые груди с тусклыми сосками:

— Ты подождала пока он уйдет. Это что‑то новое, — соблюдаешь приличия.

— О чем ты там болтаешь? — Нэнсибет зевнула, показав идеальные маленькие зубки и шустрый розовый язычок.

Сильвестр подошла к видеоплате на стене и стал возиться с пультом управления, спрятанным в резной позолоченной раме:

— Ты же сказала, что не спишь. Я же просила тебя включить новости.

— Я опять уснула.

— Ты опять залезала в мою сумочку.

Нэнсибет пристально посмотрела на нее своими бледными глазами, которые обычно скрещивались, когда она сосредотачивалась. — Сил, ты ворчишь как мать… — Она вскочила с кровати и направилась в ванную.

— Как кто?

Но Нэнсибет не обратила на нее внимания, прошла через раздевалку и, оставив дверь открытой, вошла в душевую кабину.

Сердце Сандры бешено колотилось. — Боже, эта попка, эти волшебные бока, эти трепещущие икры. Наполовину итальянка, наполовину полинезийка, она была бронзовой Галатеей, скульптурой во плоти.

Сильвестр раздраженно ударила кулаком по кнопкам управления — появилась физиономия диктора Би‑би‑си.

Диктор вещал о растущей напряженности в Азии, она собирала одежду с пола и швыряла ее на кровать. Из ванной доносилось шипение и журчание душа, а хриплый голос Нэнсибет напевал что‑то страстное и неразборчивое. Сильвестр глянула на тяжелый серебряный чайник и фарфоровые чашки с отвращением. Она достала из холодильника бутылку «Моэт Шандон». Видеоплата пробормотала слова, которые привлекли ее внимание:

…тайна раскрыта: выяснилось, что победителем торгов на вчерашнем эффектном аукционе Сотбис…

Сильвестр метнулась к экрану и прибавила громкость:

… первое издание «Семи столпов мудрости», автор Т. Э. Лоуренс — легендарный Лоуренс Аравийский — было приобретено мистером Винсентом Дарлингтоном, директором музея Венеры. По радиосвязи Мистер Дарлингтон сначала отказался от комментариев, но позже признался, что купил эту чрезвычайно редкую книгу от имени музея Порт‑Геспера, учреждения, владельцем которого он является. Нельзя сказать, что бы это учреждение до сих пор славилось своей коллекцией печатных работ. О других новостях мира искусства…

Сильвестр выключила видео. Она сорвала фольгу с бутылки и распутала проволочную сетку. Она начала крутить выпирающую пробку от шампанского сильной, уверенной рукой.

Нэнсибет вышла из душа. Пар поднимался от ее кожи, подсвечиваемой светом лампы в раздевалке.

Ее совершенно не волновала вода, которая капала с нее на ковер:

— Это было что‑то про Винса? В новостях?

— Похоже, именно он перекупил у меня «Лоуренса». — С громким хлопком вылетела пробка шампанского.

— Винс? Он же не интересуется книгами.

Сильвестр наблюдала за ней — тяжелая темная Венера, намеренно демонстрирующая себя обнаженной, намеренно позволяя своей влажной коже остыть, дать соскам подняться.

— Это он о тебе заботится, — сказала Сильвестр.

— О! — Нэнсибет благодушно улыбнулась, полуприкрыв фиалковые глаза. — Наверное, это тебе дорого стоило.

— Напротив, вы сэкономили мне кучу денег, которые я могла бы в противном случае выбросить на простую книгу. Принеси бокалы будь добра. В холодильнике.

Все еще голая и мокрая, Нэнсибет поставила бокалы «Тюльпан» на стол и уселась в мягкое кресло.

— Мы что‑то празднуем?

— Да, нет, — сказала Сильвестр, наливая шампанское — холодное, пузырящееся. — Я просто утешаю себя.

Она протянула Нэнсибет бокал. Они наклонились друг к другу. Края бокалов соприкоснулись и зазвенели.

— Все еще злишься на меня? — Мяукнула Нэнсибет.

Сильвестр зачарованно наблюдал, как ноздри Нэнсибет расширились, когда она опустила свой вздернутый носик в бокал:

— За что на тебя злиться, за то, что ты такая, какая есть?

— Ты не должна утешать себя, Сил. — Кончик розового языка ощутил острый привкус углекислоты от растворяющихся пузырьков. Фиалковые глаза под длинными влажными ресницами поднялись, взгляд стал пронзительным.

— Я не должна?

— Позволь — мне утешить тебя.

Магнитоплан с жужжанием проносился сквозь благопристойную зелень юго‑западных пригородов Лондона, время от времени останавливаясь, чтобы высадить пассажиров. Когда Никос Павлакис сошел, то до места в Ричмонде, куда ему было нужно, оставалось еще несколько миль. Он нанял на стоянке автотакси и, когда машина отъехала от станции, опустил стекла, — в кабину проник влажный весенний воздух. Жемчужные облачка в мягком голубом небе не отставали от такси, которое катилось мимо еловых лужаек и живых изгородей, мимо вилл с шиферными крышами. Большинство вил было на двух хозяев.

Дом капитана Лоуренса Уичерли был аккуратным кирпичным, в георгианском стиле.

Павлакис положил свою банковскую карточку в порт, такси должно было его подождать, и пошел к дому, чувствуя себя некомфортно в черном костюме, слишком тесном для его массивных плеч. Миссис Уичерли открыла дверь прежде, чем он успел дотянуться до звонка. — Доброе утро, мистер Павлакис. Ларри сейчас в гостиной.

Казалось, она не слишком обрадовалась, увидев его. Это была бледная, женщина с гладкой кожей, с прекрасными светлыми волосами, от ее былой красоты теперь почти ничего не осталось.

Павлакис застал Уичерли сидящим в пижаме, закинув ноги на пуфик. На коленях клетчатый халат, заправленный под бедра, и целый арсенал космических триллеров в красочных обложках. На столике рядом с ним — лампа и патентованные лекарства.

Уичерли поднял тонкую руку. — Прости, Ник. Я бы встал, но последние день‑два меня пошатывает.

— Мне очень жаль, что приходится доставлять вам столько хлопот, Ларри.

— Ничего подобного. Садись, пожалуйста поудобней. Тебе что‑нибудь принести? — Чаю?

— Возможно, мистер Павлакис предпочтет кофе. — Это миссис Уичерли подала голос из тени арки, оказывается она была еще в комнате.

— Это было бы неплохо, — сказал он с благодарностью. Англичане неоднократно поражали его своим отношением к подобным вещам.

— Ну, давай делай. — Уичерли смотрел на нее, пока она не исчезла. Он хитро изогнул бровь, глядя на Павлакиса, который осторожно присел на диване. — Ник. Что‑то слишком особенное для телефона?

— Ларри, друг мой… — Павлакис наклонился вперед, положив руки на колени, — Фаларонские верфи обманывают нас — моего отца и меня. Димитриос помогает рабочему объединению взять с нас мзду, мы должны дополнительно заплатить за то, чтобы «Стар Куин» ушла вовремя в рейс, а за это получает от них откат.

Уичерли ничего не ответил, но на его губах заиграла кислая улыбка:

— Честно говоря, большинство из нас, кто работал с фирмой «Фаларон» на протяжении многих лет, понимали, что это всегда было частью соглашения между Димитриосом и твоим отцом.

Уичерли сделал паузу, затем несколько раз кашлянул, издавая жужжащий звук, похожий на глухой двухтактный двигатель глубоко в груди. На мгновение Павлакису показалось, что он задыхается, но тот лишь прочистил горло. Пришел в себя и продолжил: — Стандартная практика, так сказать.

— Мы больше не можем позволить себе такую стандартную практику, — сказал Павлакис. — В настоящее время мы попали в очень сложное положение.

Уичерли ухмыльнулся:

— Кроме того, не можете позволить себе такой простой вещи, как, скажем, перерезание нескольких глоток.

— Да. — Павлакис торжественно наклонил голову вперед. — Мы больше не контрабандисты. Мы не пираты. Мы управляемы. Но, Боже, как много правил. У меня уже голова разламывается от этой проблемы. — Он взглянул на собеседника и подумал, что Уичерли выглядит не очень хорошо: белки его глаз были ярко‑красными, а рыжеватые волосы торчали пучками, как перья мокрой птицы.

— Жаль тебя, старина, — криво усмехнулся Уичерли.

— Мы так близки к успеху. Я заключил долгосрочный контракт с «Иштар Майнинг Корпорейшн». Первая партия — шесть горных роботов, почти сорок тонн. Мы получим приличную прибыль. Но если мы пропустим окно запуска…

— Потеря контракта — сказал Уичерли, стараясь как можно спокойнее.

Павлакис пожал плечами:

— Хуже того, заплатим штраф. Если, конечно, не объявим себя банкротами.

— А что еще у вас есть для загрузки?

— Глупейшие вещи. Порнографический фильм. Коробка сигар. Вчера мы получили предварительный заказ на чертову книгу.

— Одна книга? — Павлакис снова дернул головой, а бровь Уичерли взлетела вверх. — А почему «чертова»?

— Весь пакет весит четыре килограмма, Ларри. — Павлакис засмеялся, фыркая, как бык. — Его фрахт не окупит доставку даже на Луну. Но к нему прилагается страховка на сумму в два миллиона фунтов стерлингов! Я бы предпочел получить страховку.

— Может быть, вы могли бы погрузить его, а потом устроить небольшой несчастный случай.

Уичерли начал было смеяться, но тут же закашлялся. Павлакис отвел взгляд, делая вид, что его интересуют фотографии лошадей на кремовых стенах гостиной, книжные шкафы с непрочитанной классикой в кожаных переплетах.

Наконец Уичерли пришел в себя:

— Ну, ты хоть знаешь, что это за книга?

— Откуда мне знать?

— Ну, как же, Ник, вчера все это было в новостях. Эта книга — «Семь столпов мудрости». Должно быть, Лоуренс Аравийский и все такое прочее. — Изможденное лицо Уичерли исказилось в усмешке. — Еще одно из сокровищ старой империи, уплывает в колонию. И на этот раз колония — это другая планета.

— Да, жаль конечно. — Сочувствие Павлакиса было кратким. — Ларри, без контракта с «Иштар»…

Но Уичерли продолжал размышлять, глядя мимо Павлакиса в темноту зала. — Довольно странное совпадение, не правда ли?

— Ты о чем?

— А может и нет, правда. Порт‑Геспер, конечно.

— Извини, но я не могу понять…

Уичерли внимательно посмотрел на него:

— Послушай, Ник. Миссис Сильвестр, она же главный исполнительный директор компании «Иштар майнинг», не так ли? Ну, да, точно. Видишь ли, она была еще одним претендентом на «Семь столпов мудрости». Предлагала больше миллиона фунтов и проиграла.

— Ничего себе. — Павлакис аж глаза прикрыл представляя себе такое личное богатство. — Как это печально для нее.

— Порт‑Геспер в наши дни — настоящий центр богатства.

— Хорошо… теперь ты понимаешь, почему мы должны сохранить контракт с «Иштар». А тут Димитриос и его… «стандартная практика». — Павлакис изо всех сил старался вернуть разговор в нужное русло. — Ларри, я не уверен, что мой собственный отец полностью разбирается в этих вещах… А ты без труда объяснил бы все это Димитриосу.

Уичерли хорошо изучил Павлакиса и знал, что от его ожидать:

— А ты, судя по всему, у него успеха не добился.

— Я вел себя глупо. — Павлакис выудил из кармана свои четки. — Может быть и так. Но он будет знать, что это его последний шанс украсть. Хотя все равно у старого мошенника масса возможностей купить дешево и дорого зарядить по спецификации. Когда я осматривал работу два дня назад, то не обнаружил никаких признаков нарушения технических условий…

— Я не хочу ввязываться в это грязное дело, Ник, — резко сказал Уичерли. — Что бы там еще ни происходило между Димитриосом и твоим отцом — а я подозреваю, что очень многое — твой отец никогда не просил меня рисковать своей шеей, это просто неприлично.

— Я тоже не прошу тебя об этом, мой друг… — Павлакис был поражен появлением Миссис Уичерли, бесшумно материализовавшейся у его локтя с блюдцем, на котором стояла чашка, наполненная чем‑то коричневым. Он глянул снизу вверх и неуверенно улыбнулся. — Вы очень любезны, дорогая леди. — Осторожно отхлебнул, обычно он пил кофе по‑турецки с двойным сахаром, но сейчас это был кофе по американски, простой и горький. Улыбнулся, скрывая досаду. — Ммм.

Его вежливая шарада была незамеченной миссис Уичерли, — та смотрела на своего мужа. — Пожалуйста, Ларри, не нервничай. — Уичерли нетерпеливо покачал головой.

Когда Павлакис поднял глаза от своей чашки, он обнаружил, что хозяйка ушла. Он осторожно отставил чашку с кофе в сторону. — Я надеялся, Ларри, что ты поможешь нам, чтобы «Стар Куин» ушла вовремя в рейс.

— И как же мне это сделать? — Пробормотал Уичерли.

— Я был бы счастлив немедленно перевести тебя на летное жалованье с премиями, если ты согласишься отправиться в Фаларон и прожить там весь следующий месяц — разумеется, как только почувствуешь себя в состоянии действовать в качестве моего личного агента. Проверять работу нужно ежедневно, пока корабль не будет готов.

Тусклые глаза Уичерли заблестели. Он что‑то напевал и бормотал какое‑то время. — Ты очень умный парень, Ник. Нанять человека да так, чтобы он сам позаботился о своей безопасности… — Его скрипучий голос перешел в скрежещущий кашель, и Павлакис понял, что миссис Уичерли нервно материализуется в тени.

Судороги Уичерли утихли, и он посмотрел на жену глазами, полными боли. — Предложение, от которого я просто не могу отказаться.

— Так ты сделаешь это?

— Сделаю, если смогу.

Павлакис встал с неприличной поспешностью:

— Спасибо тебе, Ларри. А теперь оставляю тебя в покое. Надеюсь, ты быстро поправишься.

Когда он спешил к ожидавшему такси, его янтарные бусины кружились и щелкали. Он пробормотал молитву Святому Георгию за здоровье Уичерли, а в доме за его спиной раздались возмущенные голоса.

Через пятнадцать минут магнитоплан доставил Павлакиса обратно в шаттлпорт Хитроу, в местное грузовое отделение компании «Павлакис Лайнс». Это был тесный сарай, прилепившийся к торцу огромного стального ангара, полного выброшенных, похожих на яйца топливных баков и секций фюзеляжей ракет‑носителей. Запах метана и другой дряни пропитал в обшивку стен.

Когда Павлакисов, ни старшего, ни младшего, не было в Англии, заведение пустовало, если не считать механиков, которые заходили пофлиртовать с секретаршей — одной из золовок двоюродных братьев Никоса по имени София, по фамилии Уиздом, — блондинка с Пелопоннеса, полная, выглядит старше своих лет, вид серьезный. Когда Павлакис вошел в кабинет, на столе у нее стояла открытая коробка йогурта и шла трансляция полуденных новостей на настольном видео.

— Для тех из вас, кто, возможно, нуждался в оправдании, вот хорошая причина, чтобы спланировать поездку в Порт‑Геспер, — жеманно сказал диктор. — Сегодня рано утром стало известно, что покупатель первого издания «Семи столпов мудрости…

София подняла тлеющие глаза на Павлакиса, когда он вошел, но больше ни одна часть ее тела не шевельнулась.

— Тебе звонила какая‑то женщина.

— Какая женщина?

— Не знаю, какая именно женщина. Говорила, что ты должен был написать ей письмо. Или послать ей телеграмму. Не помню. — тлеющие глаза вернулись на плоский экран.

— Миссис Сильвестр?

София не оторвала глаз от экрана, но ее ладони раскрылись: «может быть».

Проклиная саму концепцию двоюродных братьев и зятьев, Павлакис прошел во внутреннее святилище, выгороженное фанерной стенкой.

Письменный стол, которым все пользовались, когда им хотелось, был завален засаленными листками бумаги. Сверху лежал розовый листок, на котором испорченным простонародным языком Софии передавалась суть последнего сообщения Сандры Сильвестр: настоятельно прошу подтвердить контракт в письменном виде, проставив сегодняшнюю дату. Если компания «Павлакис Лайнс» не может гарантировать окно запуска, компания «Иштар Майнинг Корпорейшн» должна будет немедленно расторгнуть заключенный контракт.

Бусинки беспокойства щелкнули. — София! Немедленно свяжись с миссис Сильвестр.

— А где найти эту леди? — последовал, немного погодя, ответ.

— В отеле «Баттенберг».

Идиотка. По какой глупости отец назвал ее Софией, мудростью? Павлакис перебирал бумаги в поисках чего‑нибудь нового и обнадеживающего. Его рука легла на вчерашний запрос от «Сотбис»: Можете ли вы гарантировать отправку одной книги, четырех килограммов брутто в Порт‑Геспер?

— Я дозвонилась до этой женщины — объявила София.

— Мистер Павлакис?

Павлакис схватил телефонную трубку. — Да, дорогая леди, я надеюсь, что вы примете мои личные извинения. Много непредвиденных…

На маленьком экране возникло изображение Сильвестр. — Я не нуждаюсь в извинениях. Мне нужно подтверждение. Мои дела в Англии должны были закончиться еще вчера. Прежде чем я смогу уехать из Лондона, я должна быть убеждена, что мое оборудование прибудет на Венеру вовремя.

— Как раз в этот самый момент я сижу и читаю сообщение. — Павлакис подавил желание покрутить свои четки перед видеоплатой.

— Я говорю не об этом, Мистер Павлакис, — ответило холодное, красивое лицо на экране. И почему ее лицо так соблазнительно? Что‑то не так с волосами, с усилившимся румянцем вокруг щек, с губами… Павлакис заставил себя сосредоточиться на ее словах. — Честно говоря, ваше поведение меня не слишком обнадеживает. Я чувствую, что я должна искать другого перевозчика.

Он встрепенулся. — Вы должны нам верить, дорогая леди! Должны. Даже музей Венеры удостоил нас чести переправить свое последнее и самое ценное приобретение… — Он заколебался, сам не понимая, почему он сказал об этом? Ну конечно чтобы завязать контакт, чтобы успокоить ее. — А вы тоже, если не ошибаюсь, очень интересовались этой книгой?

Великий Боже, эта женщина превратилась в металл. Ее глаза засверкали, как вращающиеся бурильные наконечники, рот был словно стальные ставни, захлопнутые с грохотом. Павлакис отвернулся, отчаянно вытирая пот со лба.

— Миссис Сильвестр, пожалуйста, простите меня… последнее время было очень напряженным.

— Не волнуйся так сильно, мистер Павлакис. — К его удивлению, ее тон был таким же мягким и теплым, как и ее слова… даже теплее. Он полуобернулся и посмотрел на экран. Она же улыбалась! — Вышли мне письменное подтверждение контракта и мы поговорим с тобой, когда я вернусь в Лондон.

— Вы доверяете «Павлакис Лайнс»? О, мы не подведем, дорогая леди!

— Давай доверять друг другу.

Сильвестр отключила связь и откинулась на спинку кровати. Нэнсибет лежала лицом вниз на простынях.

— Ты будешь сильно огорчена, если мы задержимся на острове на день или два, милая? — Прошептала Сильвестр.

— О Боже, Сил. — Нэнсибет перевернулась на спину. — Ты хочешь сказать, что я застряну в этой куче сажи еще на два дня?

— У меня неожиданно появилось дело. Если ты захочешь путешествовать дальше без меня… (Нэнсибет зашевелилась, ее круглые колени подогнулись). — Думаю, я смогу что‑нибудь найти…

Нэнсибет улыбнулась:

— Просто отвези меня на пляж.

Сильвестр взяла телефонную трубку и набрала код. Румяное лицо Гермионы Скрэттон появилось на экране с удивительной быстротой:

— А, это ты, Сил?

— Гермиона, я обнаружила, что мои планы на отпуск изменились. Мне нужен твой совет. И, возможно, твоя помощь.

— Угу, — ответила продавщица, и ее глаза заблестели. — А что я буду за это иметь?

— Уверяю тебя, больше, чем обед.

8

Капитан Лоуренс Уичерли удивительно быстро оправился от своего грудного недуга и поселился на Фаларонских верфях, где он, как производитель работ, умело представлял интересы «Павлакис Лайнс». Изможденный, решительный англичанин изо всех сил набросился на расстроенного грека, ежедневно без предупреждения осматривая корабль и ругая рабочих, и, несмотря на угрюмость Димитриоса и его частые истерики, работа была закончена вовремя. С некоторым мрачным удовлетворением Никос Павлакис наблюдал, как рабочие в скафандрах наносят название «Стар Куин» по экватору модуля экипажа. Он щедро похвалил Уичерли и добавил премию к его и без того солидному жалованью, прежде чем отправиться на последние приготовления в штаб‑квартиру «Павлакис Лайнс» в Афинах.

«Стар Куин», хотя и имела стандартную конструкцию грузового корабля, была космическим кораблем, совершенно не похожим на космические корабли, какими они были на заре освоения космоса, изящные, обтекаемые формы отсутствовали, — иными словами, она ничем не напоминала артиллерийский снаряд. Основная конфигурация состояла из двух сфер соединенных трубой длиной в сотню метров. Передняя часть — модуль экипажа представлял из себя сферу диаметром около пятидесяти метров. Обшивка из сверхпроводящих материалов частично защищала модуль экипажа, от космических лучей и других заряженных частиц межпланетной среды, в том числе от выбросов других атомных кораблей.

К основанию модуля экипажа вокруг центральной трубы крепились четыре цилиндрических трюма, каждый диаметром семь метров и длиной двадцать метров. Как и сухопутные грузовые контейнеры прошлых веков, трюмы были съемными и пристыковывались на орбите, на которую доставлялись челночными ракетами. Каждый грузовой трюм имел два шлюза, один с переднего торца в жилой модуль «Стар Куин», через другой можно было выйти непосредственно в космическое пространство. Каждый трюм был разделен на отсеки, в которых мог быть либо воздух, либо вакуум, в зависимости от характера груза.

На другом конце центральной стойки корабля находились баки с жидким водородом, — рабочим телом атомного двигателя. Несмотря на мощную радиационную защиту, кормовая часть корабля не предназначалась для посещений живыми существами — роботы выполняли там всю необходимую работу.

Такая форма корабля была выбрана в первую очередь из соображений безопасности экипажа, но все же «Стар Куин» имел довольно элегантный вид, весь сиял ослепительно белым покрытием.

В течение трех дней комиссия инспекторов Комитет Комического Контроля осматривала отремонтированный корабль, наконец объявив его полностью пригодным к полету. «Стар Куин» был должным образом переаттестован. Дата старта была подтверждена. Загруженные съемные трюмы доставлялись мощными челноками с Земли.

Капитан Лоуренс Уичерли, однако, не прошел проверку. За неделю до старта врачи обнаружили то, что Уичерли до сих пор маскировал нелегальными препаратами, полученными из Чили: он умирал от неизлечимой болезни мозжечка. Вирусные инфекции и другие мелкие болезни, которые мучили его, были симптомами общего нарушения гомеостаза. Не важно, что лекарства могли ускорить его болезнь, Уичерли полагал, что он уже покойник, и отчаянно нуждался в деньгах, которые должно было принести это последнее задание, потому что без них (рассказ о его неудачных инвестициях и безумной спирали долгов был бы поучительной историей века) его будущая вдова лишилась бы своего дома, потеряв все.

Комитет по контролю за космическим пространством уведомил офис «Павлакис Лайнс» в Афинах, что «Стар Куин» не хватает капитана и что разрешение на старт отозвано в ожидании квалифицированной замены. Об этом были уведомлены и судовые страховщики, а также все фирмы и частные лица, разместившие груз на судне.

Задержанный «техническими трудностями» на пути из Афин в Хитроу (стюарды устроили протест), Никос Павлакис не узнал этой ужасной новости, пока не сошел со сверхзвукового реактивного самолета в Хитроу. Мисс Уиздом сердито встретила его на паспортном контроле, ее обведенные черной тушью глаза — глаза Немезиды под шлемом жёлтых волос. — Это от твоего отца, — выплюнула она, когда он подошел ближе и сунула ему в руки телеграмму из Афин.

На время, но только на время, показалось, что Святой Георгий подвел Никоса Павлакиса. Следующие двадцать четыре часа Павлакис провел на радио и телефонных линиях, съев примерно килограмм сахара, растворенного в нескольких литрах кипяченого турецкого кофе, и в конце этого времени произошло чудо.

Ни господь, ни Святой Георгий не предоставили ему нового пилота.

Павлакис не смог найти квалифицированных пилотов, которые были бы свободны от своих обязательств или текущих заданий к моменту старта «Стар Куин» на Венеру. И это чудо не было совершенно бесспорным, ибо ни один святой не предотвратил быстрого бегства нескольких грузоотправителей из списка — тех, для кого прибытие их груза в порт Геспер не было критичным по времени, или чей груз можно было бы легко продать в другом месте. «Бильбао Атмосферикс» уже выгружала тонну жидкого азота из трюма Б, а ценная партия саженцев сосны — основная часть груза, который должен был отправиться в трюм А, — была уже возвращена «Сильваверке» из Штутгарта.

Чудом Павлакиса стало вмешательство Сандры Сильвестр.

Не он позвонил ей, а она ему из своей арендованной виллы на острове Левант. Она сообщила ему, что после их последнего разговора она решила взять шефство над «Стар Куин».

Она похвалила Павлакиса за его меры по ускорению ремонта «Стар Куин», сказала что его едва ли можно винить в личных трудностях Уичерли, что ее лондонские адвокаты дали очень подробные сведения о пилоте Питере Гранте и инженере Ангусе Мак‑Ниле. Сообщила, что она лично связалась с Комитетом по контролю за космическим пространством и, представив доброжелательную информацию о «Павлакис Лайнс», подала заявление об отказе, в виде исключения, от правила «экипаж‑три», ссылаясь на высокий профессионализм экипажа и экономические соображения. Она также связалась с компанией «Ллойд», настаивая на том, чтобы страховка не была отозвана.

И она уверена, что отказ от правила правила «экипаж‑три» будет непременно удовлетворен. «Стар Куин» сможет стартовать с двумя людьми на борту, неся достаточно груза для прибыльного рейса.

Когда Павлакис отключил телефонную связь, у него от восторга закружилась голова.

Информация Сильвестр оказалась верной, и Питер Грант был назначен командиром экипажа из двух человек.

Два дня спустя тяжелые буксиры вывели «Стар Куин» на стартовую орбиту за внешний пояс Ван Аллена. Атомный двигатель загрохотал потоком белого света. Корабль начал свое пятинедельное гиперболическое пике к Венере.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РАЗРЫВНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ

9

Питер Грант скорее наслаждался командованием. Он расслабленно лежал — в невесомости, слегка привязанный ремнями к командирскому креслу пилота на летной палубе «Стар Куин», диктуя в судовой журнал между затяжками дорогой турецкой сигареты — когда раздался сигнал тревоги. Истерически выли сирены, вспыхивали красные огни.

В течение двух секунд Грант раздавил сигарету, щелкнул тумблером компьютера и рявкнул. — Оценить и доложить!

Он сдернул с пульта аварийную воздушную маску, натянул ее. Внезапно воцарилась тишина. Он ждал целую вечность, и, по крайней мере, еще тридцать секунд, — пока машина оценивала повреждения и вот наконец компьютер объявил:

Мы испытали сильное избыточное давление в юго‑восточном секторе палубы жизнеобеспечения. Топливный элемент номер два поврежден. Произошло автоматическое переключение на топливный элемент номер три. Трубопроводы подачи кислорода один и два повреждены. Включена аварийная подача воздуха.

Грант это знал, ведь на нем была маска и он дышал. Но что же, черт возьми, произошло?

Датчики зафиксировали сверхзвуковые воздушные потоки на внешней панели корпуса Л‑43. Потеря давления на палубе жизнеобеспечения была полной в течение двадцати трех секунд. Палуба загерметизирована и теперь находится в вакууме. Дальнейшего системного или структурного ущерба не происходит. Никаких дальнейших потерь давления в других частях модуля экипажа не происходит.

Услышав это, Грант снял маску со своего лица и позволил ей уйти на штатное место.

На этом заканчивается оценка ущерба. Есть ли еще какие‑то вопросы?

Да, черт возьми, что же все‑таки произошло? Но машина не ответит на такой вопрос, если не знает однозначного ответа.

— Больше нет никаких вопросов. — ответил Грант и включил связь. — Мак‑Нил, с тобой все в порядке?

Нет ответа.

Он попробовал вызвать по громкой связи:

— Мак‑Нил, это Грант. Я хочу, чтобы ты был на летной палубе.

Нет ответа. Мак‑Нил был вне досягаемости, возможно, ранен. После недолгого раздумья Грант решил украсть еще пару секунд, чтобы попытаться выяснить причину их затруднительного положения.

Несколькими щелчками пальцев он задействовал систему внешнего обзора и задал координаты: «панель Л‑43».

Панель располагалась в самой нижней части сферы. Изображение на экране превратилось в бегущее размытое пятно, пока не остановилось в заданном месте. А потом на экране Грант четко увидел: черная точка в верхнем правом квадранте окрашенной в белый цвет стальной панели, аккуратная, как дырочка от пули в бумажной мишени.

— Метеорит, — прошептал Грант. Он по сетке на изображении оценил диаметр отверстия — чуть меньше сантиметра. — Гигант.

Где же, черт возьми, Мак‑Нил? Он был внизу, в герметичном трюме, проверял увлажнители воздуха. Так в чем же дело? Ведь метеорит не проникал в трюм… Грант выскользнул из ремней и нырнул в центральный коридор.

Едва его ноги оторвались от палубы, как он ухватился за перекладину лестницы и резко остановился. Непосредственно под летной палубой находился жилой отсек. В отличие от дверей в двух других каютах, дверь, каюты Мак‑Нила была открыта. А внутри сидел Мак‑Нил, согнувшись пополам, отвернувшись к переборке, спрятав лицо и вцепившись руками в ручку переборки.

— В чем дело, Мак‑Нил? Ты что, заболел?

Инженер отрицательно покачал головой, — маленькие капельки влаги отделились от его головы и, сверкая, побежали по комнате. Грант принял их за капельки пота, пока не понял, что Мак‑Нил всхлипывает. Слезы.

Это зрелище вызвало у него отвращение, но он тут же подавил свою реакцию как недостойную. Действительно, нужно быть снисходительнее к слабостям других.

— Ангус, вылезай оттуда. Нам надо собраться с мыслями.

Но Мак‑Нил не пошевелился, и Грант тоже не пошевелился, чтобы утешить или хотя бы прикоснуться к нему.

После секундного колебания Грант зло закрыл дверь, чтобы не видеть такое малодушие.

Быстро осмотрев нижние палубы и коридор в трюм, Грант убедился, что, как бы ни были повреждена палуба жизнеобеспечения, целостность жилых и рабочих помещений экипажа не подвергалась опасности. Одним прыжком Питер пролетел через центр корабля обратно на летную палубу, даже не взглянув на каюту Мак‑Нила, и уселся в командирское кресло. Уставился на показания приборов.

Цистерна с жидким кислородом № 1 — стрелка индикатора содержимого неподвижно застыла на нуле.

Цистерна с жидким кислородом № 2 — то же самое.

Грант смотрел на эти безмолвные стрелки, как много веков назад, во время чумы, мог смотреть какой‑нибудь вернувшийся домой лондонец на входную дверь, перечеркнутую в его отсутствие грубо нацарапанным крестом.

Грант постучал по стеклу индикатора, на всякий случай, даже не надеясь, что стрелка просто застряла, ведь в плохое всегда проще поверить чем в хорошее, ну а вдруг…

— Грант, мне очень жаль.

Питер резко обернулся и увидел Мак‑Нила, плавающего у трапа с раскрасневшимся лицом и набухшими от слез глазами. Даже на расстоянии более метра Грант почувствовал запах «лечебного» бренди в его дыхании.

— Что это было, метеорит? — Мак‑Нил, казалось, был полон решимости быть веселым, чтобы загладить свою оплошность, и когда Грант утвердительно кивнул, Мак‑Нил даже сделал слабую попытку пошутить. — Утверждают, что в корабль такого размера он должен попадать раз в столетие. Мне, кажется, что по нам поторопились выстрелить, ведь впереди еще девяносто девять лет, одиннадцать месяцев и шестнадцать дней.

— К несчастью. Взгляни на то, как нас продырявили, — Питер махнул рукой в сторону экрана, все еще показывающий поврежденную панель. — Эта чертова штука летела практически под прямым углом к нам. Любой другой угол и он не мог бы ударить в что‑нибудь жизненно важное.

Грант развернулся лицом к пульту управления и широким окнам летной палубы, выходящим в звездную ночь. С минуту он молчал, собираясь с мыслями. Случившееся было серьезно, чертовски серьезно, но не обязательно грозило гибелью. Как‑никак сорок процентов пути осталось за плечами. — Ты готов работать — спросил он. — Нужно кое‑что подсчитать.

— Я готов. — Мак‑Нил направился к рабочему месту инженера.

— Тогда дай мне цифры по всем запасам, в лучшем и худшем вариантах. Воздух в трюме А. Аварийные запасы. Не забудь, то что находится в баках скафандров и портативных ранцах.

— Ясно — сказал Мак‑Нил.

— А я поработаю над соотношением масс. Посмотрим, сможем ли мы чего‑нибудь добиться, выбросив трюмы и бросившись бежать.

Мак‑Нил поколебался и хотел было что‑то сказать, но промолчал.

Грант глубоко вздохнул. Он был здесь главным и понимал очевидное — выброс груза разорит владельцев, даже страховка не поможет, а страховщиков отправит в богадельню, скорее всего. Но в конце концов, если речь идет о двух человеческих жизнях против нескольких тонн мертвого груза, то выбор не подлежит сомнению.

Он был зол не меньше, чем испуган. Он был зол на Мак‑Нила за проявленную тем слабость. Он был зол на конструкторов за то, что они не предусмотрели этой, пусть даже самой маловероятной, случайности, не смогли поставить дополнительную метеоритную защиту в мягком подбрюшье командного модуля. Но крайний срок ведь наступит не завтра, до этого еще многое может случиться. Не все еще потеряно. Эта мысль помогла ему взять себя в руки.

Положение, несомненно, было чрезвычайным, но это было одно из тех критических положений (когда‑то характерных для моря, а теперь более типичных для космоса), когда оставалось достаточно времени, чтобы подумать. Да, будет время поразмыслить обо всем — может быть будет слишком много времени для горьких дум.

Гранту вспомнился старый моряк, с которым он познакомился в ангаре Павлакиса в Хитроу, который рассказывал компании из клерков и механиков историю о ужасном плавании, которое он совершил в молодости. Капитан судна по необъяснимой причине не смог обеспечить свой корабль достаточным количеством пресной воды. Сломалось радио, а потом и двигатели. Корабль дрейфовал в течение нескольких недель, прежде чем привлечь внимание проходящего транспорта, к этому времени команда была вынуждена разводить пресную воду с соленой. Старый моряк был среди выживших, которые просто провели несколько недель в больнице. Другим повезло меньше: они умерли ужасной смертью от жажды и отравления солью.

Медленные катастрофы таковы: случается одно маловероятное событие, затем это осложняется вторым маловероятным событием, а третье ставит под угрозу чью‑то жизнь.

Сказав, что «Стар Куин» только раз в сто лет может столкнуться с метеоритом, Мак‑Нил, бесспорно, упростил проблему. На самом деле это зависело от множества факторов. Три поколения статистиков лишь настолько приблизительно вычислили вероятность столкновений, что страховые компании дрожали всякий раз, когда метеоритные дожди шквалом проносились по орбитам планет.

Скажем если корабль пересекал орбиту Леонидов в пик ливня это ставилось страховщиками вне закона — хотя даже тогда реальная вероятность пересечения корабля и метеорита была небольшой.

Вопрос, конечно, в том, что понимать под метеором. У каждого куска космического шлака, достигающего поверхности Земли, есть миллион меньших собратьев, которые полностью погибают на ничейной земле, где атмосфера еще не совсем закончилась, а космос еще только начинается — в той призрачной области, где странное полярное сияние иногда гуляет по ночам.

Эти знакомые нам падающие звезды обычно размером с булавочную головку, и на каждую падающую звезду приходится еще миллион настолько мельчайших частиц, что, когда они догорают в небе, от них не остается и следа.

Бесчисленные пылинки, редкие валуны и даже блуждающие горы, с которыми Земля сталкивается, возможно, раз в миллион лет, — все это метеоры.

Для космонавтики интересен лишь тот метеор, который способен заметно повредить обшивку корабля. Здесь имеют значение как масса, так и скорость. Специальные таблицы позволяют судить о вероятности столкновений в разных участках Солнечной системы с метеорами разной величины, вплоть до таких, масса которых не превышает нескольких миллиграммов.

Метеор, врезавшийся в «Стар Куин», был настоящим гигантом — до сантиметра в поперечнике и массой целых десять граммов. Согласно таблице, такое чудовище могло встретиться здесь только один раз в три миллиона лет. Но мысль, что в истории человечества такое больше не повторится, была для Гранта и Мак‑Нила слабым утешением.

И все же все могло быть гораздо хуже. «Стар Куин» была в пути уже четырнадцать дней, и ей оставалось еще двадцать один день, чтобы добраться до Венеры. Благодаря усовершенствованным двигателям она двигалась гораздо быстрее, чем медленные грузовые суда, трампы космических путей.

Пассажирские корабли, оснащенные более мощными реакторами совершали такой рейс гораздо быстрее, скоростные катера, использующими новые термоядерные двигатели — почти в два раза быстрее, но тратили при этом на порядок больше топлива. «Стар Куин» заняла промежуточное положение и предназначалась для доставки сверхсрочных грузов. Ее оптимальное ускорение и замедление определяли и ее стартовое окно, и время прибытия.

Удивительно, сколько времени требуется, чтобы выполнить простой расчет, когда ваша жизнь зависит от результата.

Грант вводил соответствующие цифры дюжиной различных способов, прежде чем перестал надеяться, что результат изменится.

Он повернулся к Мак‑Нилу, все еще склонившемуся над инженерной консолью в другом конце рубки. — Мы можем уменьшить время в пути всего на полдня, если отстрелим все трюмы в течение следующего часа или около того.

Секунду или две инженер не отвечал. Когда он наконец выпрямился и повернулся к Гранту, выражение его лица было спокойным и трезвым:

— Похоже, кислорода нам хватит в лучшем случае на восемнадцать дней, а в худшем — на пятнадцать, а впереди двадцать один.

Мужчины смотрели друг на друга с каким‑то удивительным спокойствием, но оно было кажущимся, — какие скачки устраивали мысли у них в головах: должен же быть выход!

Где взять кислород!?

Электролиз воды, разложение ее на водород и кислород — но на корабле не было достаточно воды, чтобы поддерживать их дыхание в течение дополнительных шести дней.

Дополнительный кислород взять негде.

Оставалось надеяться на чудесную встречу с другим космическим кораблем, курс и скорость которого удивительным бы образом оказались такими же как у них. А что, в «космических операх» такое случается сплошь и рядом.

Таких кораблей, конечно, быть не могло. Космический корабль, который «случайно проходил мимо», был невозможен. Даже если бы другие грузовые суда (такого же типа как «Стар Куин») уже скользили к Венере по той же траектории (а Грант и Мак‑Нил знали, что этого не было) — они не смогли бы их догнать без героической, а возможно и фатальной, траты топлива. Но вот полностью укомплектованный быстроходный катер, если бы он стартовал сейчас с Венеры…

— А что стоит сейчас в Порт‑Геспер? — Спросил Мак‑Нил, как будто его мысли двигались по той же траектории, что и мысли Гранта.

Грант сверился с компьютером, прежде чем ответить:

— Пара старых грузовых судов «Хоуманн», судя по реестру Ллойда, и обычный набор портовых катеров и буксиров. — Он резко рассмеялся. — Пара солнечных яхт. Тут уж ничего не поделаешь. Мы могли бы запустить двигатели, ускориться и за неделю достигнуть Венеры, но тогда у нас не будет топлива для торможения, а на планете нет корабля способного догнать нас, когда мы будем пролетать мимо.

— Если мы сами не можем ничего придумать, — сказал Мак‑Нил, — надо посоветоваться с Венерой и Землей. Авось кто‑нибудь найдет выход.

— Я как раз собирался это сделать, — раздраженно сказал Грант, — вот только решу, как сформулировать вопрос. — Он вздохнул. — Послушай, ты мне очень помог. Окажи еще одну услугу, проверь возможные утечки воздуха в системе. Значит, с тобой все в порядке?

— Да, все в порядке. — Голос Мак‑Нила был тихим.

Мак‑Нил расстегнул ремни и поплыл вниз, прочь с летной палубы. Взглядом провожая Мак‑Нила, Грант думал о заботах, которые тот ему теперь доставит. Как и большинство полных людей, инженер был уживчив и добродушен. До сих пор с ним вполне можно было ладить. Но теперь он показал свою слабохарактерность. Он явно одряхлел — и физически, и духовно — результат слишком долгого пребывания в космосе.

10

Бортовая радиостанция заработала. Параболическое зеркало на корпусе корабля, нацелилось на Венеру, которая была сейчас всего в двадцати миллионах километров от «Стар Куин» и, двигалась по сходящейся траектории с кораблем. Трехмиллиметровые радиоволны передатчика преодолеют это расстояние чуть больше чем за минуту. Как приятно в этот момент быть радиоволной.

На пульте раздался сигнал, означавший, что связь с Порт‑Геспер установлена.

Грант начал говорить ровно и, как он надеялся, совершенно бесстрастно. Он дал тщательный анализ произошедшего и закончил просьбой о совете. О своих опасениях в отношении Мак‑Нила он умолчал: несомненно, тот следил за передачей.

А на Порт‑Геспер — орбитальной станции Венеры — вот‑вот должна была взорваться информационная бомба, вызвав волну сочувствия во всех обитаемых мирах, когда видео и факсы подхватят: «Стар Куин» в опасности.

Несчастный случай в космосе имеет драматическое качество, — вытеснять все другие новости. По крайней мере, до тех пор, пока не будут пересчитаны трупы.

Ответ из Порт‑Геспера, менее драматичный, был настолько быстр, насколько позволяла скорость света:

«Порт‑Геспер вызывает «Стар Куин». Подтверждаем ваш аварийный статус. Вскоре направим подробный вопросник. Пожалуйста, будьте на связи».

Потребовался почти час, чтобы прочитать на дисплее пришедшее наконец сообщение, — перечень вопросов был настолько подробным, что Грант угрюмо подумал, проживут ли они с Мак‑Нилом достаточно долго, чтобы ответить на все?

Большинство вопросов были техническими, о состояния корабля. Грант не сомневался, что специалисты на Земле и Венере ломают головы, пытаясь спасти «Стар Куин» и ее груз. Возможно, особенно ее груз.

— Ну, что ты об этом думаешь? — Спросил Грант Мак‑Нила, когда тот закончил читать сообщение. Он внимательно следил за инженером, ожидая новых признаков нервного расстройства.

После долгой паузы Мак‑Нил, пожав плечами, заговорил, и первые его слова прозвучали эхом собственных мыслей Гранта:

— Без дела мы, конечно, сидеть не будем. За один день я со всеми их вопросами не управлюсь. В основном мне понятно, к чему они клонят, но некоторые вопросы поистине дурацкие.

Грант думал так же, и молча дал собеседнику продолжить.

— Скорость утечки воздуха из корпуса — вопрос достаточно разумный, но зачем им понадобилось знать, надежно ли мы защищены от радиации? По‑моему, они пытаются или поддержать наш дух своими заумными вопросами… Или просто отвлечь работой от тревожных раздумий.

Невозмутимость Мак‑Нила успокоила Гранта и вместе с тем раздосадовала. Успокоила, потому что он опасался новой тягостной сцены, а раздосадовала, потому что противоречила уже сложившемуся о Мак‑Ниле мнению. Как же все‑таки рассматривать тот его нервный срыв? Показал ли он тогда свою истинную натуру или это была лишь минутная слабость, которая может случиться с каждым?

Грант, воспринимавший мир в черно‑белом изображении, злился, не понимая, малодушен или отважен Мак‑Нил. Возможность сочетания того и другого ему и в голову не приходила.

В дальнем космическом полете у человека пропадает чувство времени. Ничего похожего нигде больше не испытаешь. Даже на Луне о времени напоминают лениво переползающие с уступа на уступ тени, а со стороны, обращенной к Земле, перед глазами всегда огромный вращающийся циферблат, на котором в определенный час появляется тот или иной континент.

Но в гиростабилизированном космическом корабле одни и те же солнечные узоры неподвижно лежат на стене и на полу, а хронометр отсчитывает часы и дни, но что касается ощущений, то они бессмысленны. Солнце движется только тогда, когда пилот решает переместить корабль, и хронометры отсчитывают числа, которые говорят о днях и часах, но что касается ощущений, то они бессмысленны.

Грант и Макнейл уже давно научились соответствующим образом регулировать свою жизнь; находясь в глубоком космосе, они двигались и думали с некоторой натугой, которая исчезла достаточно быстро, когда путешествие приближалось к концу и наступало время для маневров торможения. И хотя теперь они были приговорены к смерти, они продолжали двигаться по накатанной колее привычки.

Грант регулярно вел бортовой журнал и выполнял все прочие свои многочисленные обязанности. И Мак‑Нил, по крайней мере внешне, держался, как обычно, хотя Грант подозревал, что некоторые технические наблюдения он делает спустя рукава. Пришлось сказать несколько резких слов инженеру по поводу скопления грязных подносов с едой после дежурства Мак‑Нила на камбузе. Это было единственным признаком его не совсем обычного состояния.

После столкновения с метеоритом прошло три дня. Все это время Земля и Венера не прекращали совещаться, и Грант гадал, каковы будут результаты этой дискуссии. Он не верил, что лучшие умы в Солнечной системе смогут спасти их (не мог представить себе такого варианта), но и совсем отказаться от надежды было трудно, — с виду все выглядело совершенно нормальным и воздух оставался по‑прежнему чистым и свежим. Каждый день приходили сообщения типа «извините за задержку, ребята, мы вам кое‑что подскажем, как только сможем».

На четвертый день заговорила Венера:

Внимание, вот что вы должны сделать. Это может сработать только раз, и некоторые действия отменены быть не могут, так что будьте внимательны и просите разъяснений, если что вам будет не ясно. Итак, сначала войдите в системный файл локус два‑три‑девять и четыре десятых. А теперь я просто даю вам время, чтобы найти этот локус…

Если не считать жаргона, длинное сообщение было похоронной речью; суть инструкции заключалась в том, чтобы гарантировать, что «Стар Куин» сможет прибыть в Порт‑Геспер под дистанционным управлением с грузом, даже если в командном модуле будут находиться два мертвых тела. Грант и Мак‑Нил были списаны со счетов.

Одно утешение: Грант уже знал из своих тренировок в высотных камерах, что смерть от гипоксии, во всяком случае, ближе к концу, будет положительно головокружительной.

Мак‑Ннил исчез внизу вскоре после того, как сообщение было закончено, без единого слова комментариев. Грант не видел его уже несколько часов. Поначалу он испытал откровенное облегчение. Ему тоже не хотелось разговаривать, и если Мак‑Нил хотел сам о себе позаботиться, то это было его дело. Кроме того, нужно было написать много разных писем, да и документ «последняя воля и завещание», хотя его можно составить и попозже.

К ужину Грант спустился в кают‑компанию, ожидая застать Мак‑Нейла за работой на камбузе. Была очередь Мак‑Нила готовить ужин, что он делал всегда с удовольствием, так как весьма заботился о своем пищеварении.

Но в кают‑компании никого не было. Грант отправился на розыски своего экипажа.

Мак‑Нила он нашел лежащим на койке и весьма благодушно настроенным. В воздухе над ним висел большой металлический ящик, носивший следы грубого взлома. Рассматривать содержимое не требовалось — все и так было ясно — достаточно было одного взгляда на Мак‑Нейла.

— Просто безобразие тянуть эту штуку через трубочку, — без тени смущения заметил Мак‑Нил. — Эх, увеличить бы немного гравитацию, чтобы можно было пить по‑человечески.

Сердито‑осуждающий взгляд Гранта оставил его невозмутимым.

— К чему эта кислая мина? О, не будь таким занудой, дружище. — Угощайся! Какое это теперь имеет значение?!

Он кинул бутылку, и Грант подхватил ее на лету. Это был Каберне Совиньон из Калифорнийской долины Напа — баснословно ценный груз, Грант знал его цену — содержимое этого ящика стоило тысячи долларов.

— Не вижу причин даже в данных обстоятельствах вести себя по‑свински, — сурово сказал он.

Мак‑Нил не был еще пьян. Он достиг лишь той приятной стадии, которая предшествует опьянению и в которой сохраняется определенный контакт с унылым внешним миром.

— Я готов, — заявил он с полной серьезностью, — выслушать любые убедительные возражения против моего нынешнего образа действий, на мой взгляд в высшей степени разумного. Но если вы намерены читать мне мораль, вам следует поторопиться, пока я не утратил еще способности воспринимать ваши доводы. — Он подарил Гранту херувимскую улыбку и с этими словами нажал на пластиковую грушу, — бордовая струя хлынула ему в рот.

— Ты крадешь имущество компании, которое может быть спасено, — объявил Грант, не сознавая абсурдности своих слов, но сознавая, что его голос приобрел гнусавость и скованность молодого школьного учителя (и что же это такое?) … а кроме того, ты вряд ли сможешь пьянствовать несколько недель подряд!

— Это мы еще посмотрим, — задумчиво отозвался Мак‑Нил.

— Ну уж нет! — обозлился Грант. Опершись о стену, он с силой вытолкнул ящик в открытую дверь. Выбираясь затем из каюты, он слышал, как Мак‑Нил крикнул ему вдогонку:

— Это уже предел хамства!

Чтобы отстегнуть ремни и вылезти из койки, да еще в его теперешнем состоянии, инженеру потребовалось бы немало времени. И Грант, беспрепятственно вернув ящик на его место в трюм, набрал новую комбинацию на магнитном замке и запер дверь. Так уж получилось, что у него было достаточно времени, чтобы сделать это. Мак‑Нил даже не потрудился последовать за ним.

Мак‑Нил, сохранивший все же парочку бутылок, пел, когда Грант, возвращаясь, снова проплывал мимо его каюты. Было слышно, как инженер горланил:

Куда уходит кислород нам все равно,

Лишь не уходил бы он в вино, в вино.

Вино, вино, вино, вино,

Оно на радость нам дано.

Гранту песня показалась смутно знакомой.

«Куда уходит кислород нам все равно…»

Пока он прислушивался, на него вдруг накатило чувство, природу которого он, надо отдать ему справедливость, понял не сразу и которое прошло так же быстро, как и пришло.

Но когда он добрался до летной палубы, его трясло, и он чувствовал себя немного больным. Он понял, что его неприязнь к Мак‑Нилу постепенно превращается в ненависть.

11

Конечно, Грант и Мак‑Нил неплохо ладили в обычных обстоятельствах. Никто не виноват в том, что обстоятельства теперь были очень далеки от обычных.

Только потому, что эти два человека показали удивительно плавные личностные кривые на стандартных психологических тестах; только потому, что их летные записи были практически безупречны; только потому, что миллиарды фунтов, долларов, иен, драхм и динаров были задействованы в полете «Стар Куин», Комитет Космического Контроля разрешил кораблю нарушить правило экипажа из трех человек.

Правило «экипаж‑три» применялось уже в течение полутора столетий космических полетов и якобы обеспечивало минимально здоровую социальную конфигурацию при длительных периодах изоляции. Правда, в любой группе из трех, двое в конце концов объединятся против третьего — как говорили древние римляне, в человеческих делах наименее устойчивой структурой является треугольник. Что вовсе не обязательно плохо. Конечно три лучше чем два, а два гораздо лучше, чем один. И любая группа больше трех довольно скоро выродится в подгруппы из двоек и триад.

Мужчина или женщина в одиночку почти наверняка очень быстро сойдут с ума. Это может быть доброкачественное безумие, даже образцовое безумие — например, в форме навязчивого написания романтической поэзии — но ни одна форма безумия не устраивает космических страховщиков.

Опыт показывает, что у экипажа из двух человек: мужчина‑женщина, женщина‑женщина, мужчина‑мужчина — кризис в отношениях наступает в течение нескольких дней. Их относительный возраст не имеет значения. Вопрос власти: кто здесь главный? И решение этого вопроса может привести даже к фатальному насилию.

Трое людей любого пола будут пытаться какое‑то время ладить между собой, и в конце концов двое объединятся против третьего. Таким образом, вопрос о власти решится сам собой.

Двое мужчин, не близкие друзья, оба гетеросексуалы, сопоставимые по возрасту и статусу, но принципиально разные по темпераменту, — это худшее из возможных сочетаний.

Говорят, трехдневный голод способен превратить цивилизованного человека в дикаря. Грант и Мак‑Нил физических страданий не испытывали. Но их воображение было слишком живым. Уже сейчас у них было много общего с двумя голодными островитянами, затерянными в утлой лодчонке посреди Тихого океана, и с каждым днем общего становилось все больше и больше. Ведь самым главным было то, о чем вслух еще не было произнесено. Когда компьютерный анализ ситуации был проверен и перепроверен, оставалось сделать простой логический вывод, компьютер его сделать не мог, поскольку воздерживался от советов, которые его не просили давать.

Каждый из них его сделал самостоятельно.

Все было до ужаса просто и выглядело жуткой пародией на задачи по арифметике для первокурсников, которые начинаются словами: «Если шесть человек производят монтаж за два дня, сколько времени…»

В тот момент, когда метеорит уничтожил запас жидкого кислорода до Венеры оставалось еще три недели полета, а расчеты показывали, что запаса воздуха хватит для двух человек на две с половиной недели (то есть запас составлял тридцать пять человеко‑дней воздуха)…

Не нужно быть великим математиком, чтобы понять, что один человек, только один человек, может выжить, чтобы пройти по извилистым садовым дорожкам Порт‑Геспера.

Прошло уже четыре дня. Воздуха оставалось на тринадцать дней (на двоих), но только десять, еще только десять дней они могли лететь вдвоем, не подвергая опасности шансы того, кто выживет в одиночку. Через десять дней только у одного человека будет хоть какая‑то надежда достичь Венеры.

Положение было, что называется, пиковое.

Ясно, что долго длиться такое молчание не могло. Но даже при хороших отношениях двум людям нелегко решить по‑дружески, кто из них совершит самоубийство. Еще труднее это, когда люди в ссоре и не разговаривают друг с другом.

Грант намерен был действовать честно. А потому оставалось одно: выждать, пока Мак‑Нил протрезвится, чтобы откровенно поговорить с ним.

Лучше всего ему всегда думалось за своим столом, поэтому он отправился в рубку и пристегнулся ремнями к креслу пилота. Некоторое время он задумчиво глядел в пространство. Под конец решил, что лучше всего объясниться письменно, особенно с учетом нынешних натянутых отношений. Открыв блокнот он начал: «Дорогой Мак‑Нил…» Затем вырвал лист и начал по‑другому: «Мак‑Нил…»

Ему потребовалось почти три часа, чтобы записать то, что он хотел сказать, и даже тогда он не был полностью удовлетворен. Некоторые вещи так дьявольски трудно изложить на бумаге. Все же он кое‑как дописал письмо, запечатал его полоской скотча и, прихватив с собой письмо, закрылся в своей каюте. Передать письмо Мак‑Нилу, можно и попозже через день или два, время еще есть.

Лишь немногие на Земле и Венере догадывались о все возрастающем на борту «Стар Куин» напряжении. — Напряжении, которое грозило достигнуть разрушающего значения. Газеты и радио наперебой строили самые фантастические планы спасения. Отставные пилоты космических кораблей и писатели‑фантасты принимали в этом основное участие. Миллионы людей, кажется, только об этом и говорили. Но лишь слабое эхо этого шума доносилось до тех двоих, чья судьба так взволновала населенные миры.

Венера имела возможность в любое время беседовать со «Стар Куин», но сказать‑то было по сути нечего. Не станешь ведь говорить пустые слова утешения людям, приговоренным к смерти, даже если дата ее известна лишь приблизительно.

Итак, Венера ежедневно проводила только обычные короткие сеансы радиосвязи и блокировала неистощимый поток бессмысленных предложений хлынувших с Земли. Передавались также обычные информационные сообщения — новости о войне в Южной Азии, о новых ударах метеоритов по поверхности Венеры, суете вокруг боевика «Пока горит Рим», который только что был запрещен в Москве.

Попытки же некоторых частных радио‑компаний напрямую связаться с кораблем были тщетны: ни Гранту, ни Мак‑Нилу не приходило в голову настраиваться на какую‑то другую волну, кроме той, что тянулась к мучительно близкой Венере.

Когда Мак‑Нил, страдающий похмельем, выбрался из своей каюты, произошла встреча при которой оба они чувствовали себя неловко, но затем отношения вроде бы наладились и, хотя атмосфера на корабле была далека от сердечной, внешне жизнь потекла почти по‑прежнему.

Грант целыми часами сидел в рубке, производя навигационные расчеты или сочиняя бесконечные письма жене. При желании он мог бы поговорить с ней, но мысль о чужих, подслушивающих ушах останавливала его. Межпланетным переговорам вообще‑то полагалось быть приватными — но верилось в это с трудом.

И это письмо Мак‑Нилу. Через пару дней, заверил себя Грант, он передаст свое письмо, и они смогут решить, что делать дальше. Такая задержка также даст Мак‑Нилу шанс самому поднять эту тему. То, что у того могли быть другие причины для колебаний, кроме простой трусости, Гранту и в голову не приходило.

Он часто задавался вопросом, как Мак‑Нил проводит свое время теперь, когда у него закончилась выпивка.

У инженера была большая библиотека микрокниг, так как он много читал, и круг его интересов был необычен.

Грант знал, что он интересуется западной философией, восточной религией, а художественную литературу читает всех видов.

Мак‑Нил однажды упомянул, что его любимой книгой был странный роман начала двадцатого века «Юрген», и, возможно, сейчас он пытался забыть о своей судьбе, потерявшись в ее странной магии. Другие книги Мак‑Нила были менее респектабельны.

Мак‑Нил с его широчайшим кругом интересов вообще был слишком тонкой и сложной натурой, недоступной пониманию Гранта. Инженер был гедонистом, делал все, что мог, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь на борту корабля, любил жизнь и отдавался наслаждениям когда оказывался на планете, тем более что месяцами был отрезан от них. Но он отнюдь не был тем моральным слабаком, каким его считал лишенный воображения пуританин Грант.

Действительно, вначале, после удара метеорита, Мак‑Нил совершенно пал духом. Когда это случилось, он находился в коридоре и взрыв произошел всего в метре от него, по другую сторону стальной стены, в отсеке жизнеобеспечения, он сразу понял всю серьезность ситуации. Его реакция была точь‑в‑точь такой же, как у пассажира самолета, который видит, как на высоте 9000 метров отрывается крыло: до земли осталось еще десять‑пятнадцать минут, смерть неизбежна. — Паника. Отсюда и его выходка с вином.

Но как ива на ветру, он согнулся от напряжения — и тут же пришел в себя. Грант был более жестким (человеком‑дубом) — и более хрупким. В этом и заключалась разница между ними.

Хотя по молчаливому согласию заведенный порядок и был восстановлен, на натянутость в отношениях Гранта и Мак‑Нила это не повлияло. Оба всячески избегали друг друга и сходились только за столом. При этих встречах они держались с преувеличенной любезностью, усиленно стараясь вести себя как обычно, что ни одному из них не удавалось.

Прошел день, потом еще один. И третий тоже.

Грант надеялся, что Мак‑Нил сам заговорит о необходимости кому‑то из двоих принести себя в жертву. И то, что инженер упорно не желал начать этот трудный разговор, еще больше усиливало неприязнь и презрение Гранта.

В довершение всех бед Грант страдал теперь ночными кошмарами и почти не спал.

Кошмар был постоянно один и тот же. Когда‑то, еще мальчишкой, Грант, захваченный какой‑нибудь интересной книгой, часто продолжал чтение в постели. Делать это приходилось, конечно, украдкой, и он, накрывшись с головой, светил себе карманным фонариком. Каждые десять минут в этом уютном гнездышке становилось нечем дышать, и мгновения, когда он высовывался, чтобы наглотаться свежего, прохладного воздуха, доставляли ему особое удовольствие.

Теперь, через тридцать лет, он расплачивался за эти невинные детские шалости. Ему снилось, что он не может выпутаться из простыней и мучительно задыхается от недостатка воздуха.

Письмо Мак‑Нилу он все еще не отдал. Вообще такая манера тянуть была совершенно ему несвойственна, но он сумел убедить себя, что в данном случае она единственно правильная.

Он ведь давал Мак‑Нилу возможность искупить прежнее недостойное поведение мужественным поступком. И ни разу ему не пришло в голову, что Мак‑Нил может ждать подобного проявления мужества от него самого.

Когда до последнего, буквально крайнего срока оставалось только три дня, Грант впервые начал подумывать об убийстве. Он сидел после «вечерней» трапезы, с раздражением слушая, как Мак‑Нил гремит в камбузе посудой.

Кому в целом свете, спросил себя Грант, нужен этот инженер? Он холост, смерть его никого не осиротит, никто по нем не заплачет. Грант же, напротив, имеет жену и троих детей, которых он умеренно любит, хотя по непонятным причинам видит от своих домочадцев лишь обязательную почтительность.

Непредубежденный судья без труда выбрал бы из двоих более достойного. Имей Мак‑Нил хоть каплю порядочности, он сделал бы это и сам. А поскольку он явно не намерен ничего такого делать, он не заслуживает, чтобы с ним считались.

Мысль, которую Грант уже несколько дней отгонял от себя, теперь назойливо ворвалась в его сознание, и он, отдадим ему справедливость, тут же с ужасом ее отбросил.

Он был честным и благородным человеком с очень строгим кодексом поведения. И желание убить, возникающее порой даже у вроде бы нормального человека, редко приходило в его голову. Но в те дни — те немногие дни, которые ему еще оставались, — оно будет приходить все чаще и чаще.

Воздух теперь стал заметно грязнее, хотя регенератор очищающий циркулирующую атмосферу от углекислого газа работал, предотвратить медленное увеличение содержания инертных газов в воздухе было невозможно, да это не создавало пока особых трудностей для дыхания, но постоянно напоминало о предстоящей беде и лишало Гранта сна. Он не считал это большой потерей, так как бессонница избавила его от кошмаров, однако физически он чувствовал себя все хуже и хуже.

И нервы его тоже быстро сдавали, что усугублялось поведением Мак‑Нила, который держался теперь с неожиданным и бесившим Гранта спокойствием. Откладывать объяснение дальше становилось уже опасно.

Достав из стола письмо, в котором оно пролежало, казалось, целую вечность, Грант помедлил еще, раздумывая, не надо ли прибавить что‑нибудь к написанному. Но затем, осознав, что просто ищет новый предлог для отсрочки, он решительно двинулся к каюте Мак‑Нила.

Даже один нейтрон вызывает цепную реакцию, способную вмиг погубить миллионы жизней, искалечить даже тех, кто еще не родился и уничтожить труд многих поколений. Точно так же иной раз достаточно ничтожного толчка, чтобы круто изменить образ действий и всю судьбу человека.

Гранта остановил у двери Мак‑Нила совершеннейший пустяк — запах дыма, табачного дыма. Ничто не могло быть более тривиальным, — в обычной ситуации он бы этого даже не заметил. Но сейчас мысль, что этот сибаритствующий инженер транжирит на свои прихоти последние бесценные литры кислорода, привела Гранта в бешенство.

Он был так разъярен, что в первый момент не мог двинуться с места, затем медленно скомкал в кулаке письмо. Мысль, которая сначала была незваным гостем, а затем случайным предположением, теперь наконец была принята, признана и одобрена. Мак‑Нилу предоставлялась возможность равноправия, у него был шанс, но своим невероятным эгоизмом он доказал, что недостоин этого шанса. Что ж, если так — пусть себе умирает.

Быстрота, с какой было принято это самооправдывающее решение, не обманула бы и начинающего психиатра. Именно облегчение, а не ненависть, заставило Гранта уйти прочь. Он убедил себя в том, что нет никакой необходимости совершать благородный поступок, предлагать какую‑то азартную игру, которая даст им обоим равную вероятность остаться в живых.

Это был тот самый предлог, в котором он нуждался, и он ухватился за него, чтобы успокоить свою совесть. Потому что он принадлежал к людям, которые хоть и способны задумать и даже совершить убийство, но и в таких случаях остаются верны собственным представлениям о чести и морали.

С облегченной душой Грант вернуться в свою койку и запах табачного дыма успокаивал его совесть.

Между тем Грант, уже не впервые, глубоко заблуждался насчет Мак‑Нила. Последний был заядлым курильщиком, и ему даже в нормальных обстоятельствах для поддержания душевного равновесия требовался табак. Насколько же важнее это было ему сейчас. В прошлом он пытался бросить курить, но это оказалось выше его сил.

Грант, куривший от случая к случаю и без особого удовольствия, не мог этого понять. — А Мак‑Нил удивлялся, почему Грант вообще курит, если ему это не нужно.

После тщательных расчетов Мак‑Нил пришел к выводу, что две сигареты в день существенно на продолжительность их жизни не повлияют, но для его собственных нервов, а отсюда косвенно и для нервов Гранта роль их будет огромна.

Поскольку объяснять это Гранту было бы бесполезно, инженер курил тайком и это помогало ему держать себя в руках.

Перекур шести‑семи минутный, дважды в день — один раз поздно вечером, другой утром, спрятавшись глубоко в недрах корабля. Если бы Мак‑Нил знал о бессоннице Гранта, он не рискнул бы выкурить эту ночную сигарету в своей каюте.

Только роковая случайность позволила Гранту застигнуть его за курением.

Для человека, лишь сейчас решившегося на убийство, Грант действовал на удивление целеустремленно.

Не раздумывая, но соблюдая осторожность, он пересек затемненную кают‑компанию к укрепленному на стене аптечному шкафу рядом с камбузом, и открыл аптечку с четко обозначенными отделениями, предназначенными почти для любой чрезвычайной ситуации, которая могла произойти в космосе.

Даже самая крайняя необходимость была предусмотрена — крошечная бутылочка, удерживаемая эластичными лентами, которую он сейчас искал, и чей образ все эти дни прятался глубоко в неведомых глубинах его сознания. На белой этикетке под изображением черепа и скрещенных костей стояла четкая надпись: «Примерно полграмма вызовут безболезненную и почти мгновенную смерть».

Безболезненная и мгновенная смерть — это было хорошо. Но еще лучше был факт, который не был упомянут на этикетке: яд не имел вкуса.

Почти весь следующий день прошел без особых событий.

Еда, которую готовил Грант, не имела ничего общего с произведениями кулинарного искусства, выходившими из рук Мак‑Нила. Человек, любящий вкусно поесть и вынужденный большую часть жизни проводить в космосе, обычно учится хорошо готовить. И Мак‑Нил давно уже освоил эту вторую профессию.

Грант же, напротив, смотрел на еду как на досадную необходимость, с которой он всегда старался справиться побыстрее. И это естественно отражалось на его стряпне. Мак‑Нил уже давно перестал ворчать по этому поводу. Но сейчас за столом он заметил все возрастающую нервозность Гранта, и ему было очень интересно узнать, какие неприятности доставляет Гранту именно эта трапеза.

Ужин протекал почти в полном молчании, но это стало уже обычным: все возможности непринужденной беседы были давно исчерпаны. Когда с едой было покончено, Грант отправился на камбуз готовить кофе.

Это отняло у него довольно много времени, потому что в последний момент ему вдруг вспомнился некий классический фильм прошлого столетия: легендарный Чарли Чаплин, пытаясь отравить опостылевшую жену, перепутывает стаканы.

Совершенно неуместное воспоминание полностью выбило Гранта из колеи. Он понимал, что работа, которую он затеял, должна быть, будет сделана сегодня (иначе это будет последним днем его жизни), но на миг он испытал желание поступить наперекор себе, себе во вред отложить ее на завтра — на миг им овладел тот самый «бес противоречия», который, если верить Эдгару По, только и ждет случая поиздеваться над человеком.

Прошла добрая минута, прежде чем Грант, дрожа всем телом, сумел взять себя в руки. Должно быть, его нервы находятся в еще более худшем состоянии, чем он предполагал.

Впрочем, Грант, по крайней мере внешне, был уже совершенно спокоен, когда внес пластиковые сосуды с трубочками для питья. Ошибка исключалась, потому что свой стаканчик инженер давно пометил, крупными буквами выведя на нем: «Мак».

При этой мысли Грант едва удержался от истерического смешка, признавшись себе, что совсем уже не владеет своими нервами.

Как зачарованный, наблюдал он за Мак‑Нилом, который, угрюмо глядя в пространство, вертел свою чашку, не спеша отведать напиток. Потом он все же поднес трубочку к губам.

Когда он, сделав первый глоток, поперхнулся, сердце у Гранта остановилось. Но инженер тут же спокойно произнес:

— На этот раз вы сварили кофе, как полагается. Он горячий.

Сердце Гранта медленно возобновило прерванную работу, но на свой голос он не надеялся и только неопределенно кивнул. Инженер осторожно пристроил чашку в воздухе, в нескольких дюймах от своего лица.

Он глубоко задумался. Казалось, он подбирал слова для какого‑то важного заявления. Грант проклинал себя за слишком горячий кофе: такие вот пустяки и приводят убийц на виселицу. Он боялся, что не сможет долго скрывать свою нервозность.

— Я полагаю, — тоном, каким говорят о самых обыденных вещах, начал Мак‑Нил, — вам уже приходило в голову, что только для одного из нас здесь хватит воздуха до самой Венеры.

Неимоверным усилием воли Грант оторвал взгляд от гипнотической чашки и выдавил из пересохшего горла слова:

— Эта… эта мысль у меня мелькала.

Мак‑Нил потрогал свой сосуд, нашел, что тот еще слишком горяч, и задумчиво продолжал:

— Так не будет ли всего правильней, если один из нас выйдет через наружный шлюз или примет… скажем, что‑то оттуда? — Он ткнул большим пальцем в сторону аптечки на стене, неподалеку от того места, где они сидели.

Грант кивнул. — О да, это было бы вполне разумно.

— Вопрос, конечно, в том, — прибавил инженер, — кто из нас будет тем несчастным парнем. Я полагаю, нам надо как‑то бросить жребий.

Грант смотрел на Мак‑Нила с восхищением, которое почти перевешивало его растущую нервозность. Не верилось, что инженер может так спокойно обсуждать эту тему.

Заподозрить он ничего не мог — в этом Грант был уверен. Просто оба они думали об одном и том же, и по какому‑то случайному совпадению Мак‑Нил сейчас, именно сейчас, затеял этот разговор.

Инженер пристально смотрел на него, стараясь, видимо, определить реакцию на свое предложение.

— Ты прав, — услышал Грант собственный голос. — Мы должны обсудить это.

— Да, — безмятежно подтвердил инженер, — должны. — Он взял свою чашку, зажал губами трубочку и стал медленно потягивать кофе.

Ждать конца этой сцены Грант был не в силах. Облегчения, на которое он надеялся, он вовсе не испытывал. Скорее его даже кольнуло нечто похожее на жалость, хотя с раскаянием это не имело ничего общего.

Было уже немного поздно думать сейчас о том, как одиноко ему будет на борту «Стар Куин», преследуемому своими мыслями, в грядущие дни, прежде чем придет спасение.

Он не хотел видеть Мак‑Нила умирающим. Внезапно его затошнило. Не оглянувшись на свою жертву, он бросился к выходу.

12

Раскаленное солнце и немигающие звезды смотрели на неподвижный, как и они, «Стар Куин». Невозможно было заметить, что эта крохотная гантель достигла теперь своей максимальной скорости относительно Земли и вот‑вот из меньшей сферы вырвутся миллионы лошадиных сил и создадут мощную тягу, чтобы затормозить корабль на парковочной орбите возле Порт‑Геспера. И ни что не говорило, что в большей сфере есть еще кто‑то живой.

Люк на теневой стороне корабля медленно открылся, и во тьме повис яркий круг света. Почти тут же из корабля выплыли две фигуры. Две громоздких фигуры в скафандрах. В темноте происходило что‑то непонятное. Потом одна из фигур начала двигаться, сперва медленно, однако с каждой секундой набирая скорость. Когда из отбрасываемой кораблем тени ее вынесло на слепящее солнце, стал виден укрепленный на спине небольшой газовый баллон, из которого вился, мгновенно тая в пространстве, легкий дымок.

Эта примитивная, но эффективная ракета позволила трупу, а это был труп, преодолеть ничтожное гравитационное поле корабля и очень скоро бесследно исчезнуть вдали.

Все это время другая фигура неподвижно стояла в шлюзе. Затем наружный люк закрылся, яркий сияющий круг пропал, и на затененной стороне корабля осталось лишь тусклое отражение бледного света Венеры.

Следующие семь дней в непосредственной близости от «Стар Куин» ничего не происходило.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ВОПРОС ЧЕСТИ

13

Когда она догнала мужчину в униформе, он уже шагал по набережной на территории Совета Миров, направляясь прочь от центрального офиса Комитета Космического Контроля. Сады зеленели нежными молодыми листьями распускающихся деревьев, на Манхэттен пришла еще одна весна…

— Помощник инспектора Трой, командор. Мне сказали поторопиться, а то вы можете уйти.

Он продолжал идти. — Я никуда не ухожу, Трой. Просто гуляю.

Она пристроилась рядом с ним.

Это был худощавый человек, судя по виду, славянского происхождения, с серо‑стальным лицом и таким хриплым голосом с канадским акцентом, что он был едва ли громче шепота. Его синий мундир был выглажен и безупречно чист; золотые знаки отличия на воротнике блестели; на груди было лишь несколько наград, но они были весьма значимыми. Морщинистое лицо командора, почти черное от ожогов, выдавало годы, проведенные им в глубоком космосе.

Он открыл серебряную коробочку с пилюлями и сунул в рот крошечный пурпурный шарик — потом остановился у стальных перил и протянул ей открытый футляр. — Не хотите ли одну? Радемас.

Когда она заколебалась, он сказал: — Многие пользуются ими, я уверен вы знаете — мягкое действие, вымывание из организма через двадцать минут.

— Нет, благодарю вас, сэр, — твердо сказала она.

— Я пошутил — прохрипел он. — На самом деле это мятные леденцы для дыхания. Фиалковый аромат. Самое вредное в них — это сахар.

Он не очень умело усмехнулся, все еще держа в руке открытый футляр. Спарта снова покачала головой, и он закрыл его. — Как вам будет угодно. — Поморщившись от отвращения, он выплюнул мяту, которую держал под языком, через перила в желеобразную Ист‑Ривер. — Полагаю, что слишком часто я проделываю этот дурацкий трюк — никто не покупается.

Он пристально посмотрел на воду, ее густую зеленую поверхность, заполненную водорослями. Перила из нержавеющей стали отражали золотой солнечный свет раннего утра, командор смотрел поверх их, прямо на Солнце — вероятно, желая, чтобы она поскорее забыла об этой его выходке. Через некоторое время он повернулся к Спарте, грубо откашлявшись:

— О’кей. Похоже, инспектор Бернстайн очень высокого мнения о тебе. Она написала тебе хорошую рекомендацию. Мы дадим тебе самостоятельное задание.

Пульс Спарты учащенно забился: наконец после двух лет ее ожидала собственная миссия!

— Я очень благодарна ей за рекомендацию.

— Держу пари, что так оно и есть. Особенно если учесть, что ты, должно быть, перестала надеяться, что она выпустит тебя из своих объятий.

Спарта позволила себе улыбнуться. — Да, сэр, я признаю, что узнала Ньюарк лучше, чем хотелось.

— Но ты можешь туда вернуться, Трой. — все зависит от тебя.

— Что за задание, командор?

— Временная служебная командировка в Порт‑Геспер. Разобраться со «Стар Куин». Не стоит слишком усложнять. Либо корабль был пробит метеоритом, либо нет. Но если нет, то либо он сломался сам, либо кто‑то его сломал. Владелец и большинство заинтересованных лиц уже направляются в Порт‑Геспер на «Гелиосе», но мы доставим тебя туда раньше их. Будешь работать с парнем по имени Пробода из местных. Он старше по возрасту, но главная ты. Да кстати, чуть не забыл… — Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда кожаную папку.

— Поскольку мы не хотим, чтобы на месте у тебя возникали трудности, — он открыл папку и показал значок «Золотой щит» — вот знак твоих высоких полномочий. — Он протянул ей папку. — Здесь все что тебе понадобится, все известное на данный момент. В электронном помощнике. Он уже активирован.

Спарта взяла папку обеими руками и внимательно посмотрела на значок. Нежный румянец удовольствия расцвел на ее скулах.

Командор некоторое время наблюдал за ней, а затем резко сказал:

— Извини, нет времени для церемоний, инспектор. В любом случае, поздравляю.

— Благодарю вас, сэр.

— А вот и твоя машина.

Они повернулись, — белый вертолет с шумом опустился на вертолетную площадку перед башней Совета Миров. Он мягко коснулся земли, его турбины вращались на холостом ходу, а роторы лениво свистели.

— Что касается личных вещей, можешь взять все что нужно, — сказал командор. — В разумных пределах, разумеется. Но тебе нужно успеть на шаттл в Ньюарк и катер, ожидающий на орбите.

Она была поражена такой стремительностью, но старалась не показывать этого:

— Один вопрос, сэр.

— Валяй.

— А почему расследованием занялась Земля, сэр? Почему не Порт‑Геспер?

— Порт‑Геспер — это маленький штат следователей, по сути одна капитан Антрин, она просмотрела все наши материалы и попросила в помощь именно тебя. — Командир снова ухмыльнулся. — Будь ей благодарна. Бернштейн никогда бы не отпустила тебя из таможни.

Спарта отсалютовала и быстро направилась к ожидавшему ее вертолету. Командор смотрел ей вслед с нескрываемой завистью.

На борту катера с факельным двигателем кроме экипажа из трех человек и Спарты больше не было никого. Стройный белый корабль, украшенный голубой диагональной лентой с Золотой Звездой Комитета Комического Контроля, несся по гиперболической орбите к Венере. Шел шестой час девятых суток полета, когда пришло радиосообщение:

«Это «Стар Куин», говорит командир Питер Грант. Инженер Мак‑Нил и я вместе пришли к выводу, что кислорода осталось достаточно только для одного человека, и только один человек может прожить до того, как наш корабль причалит к Порт‑Гесперу.…»

Центр связался со Спартой меньше чем через час; морщинистое и почерневшее лицо командора появилось на видео‑экране в рубке связи катера. — Ладно, Трой, это добавляет нам проблем. Теперь нужно установить, вышел ли этот член экипажа из шлюза сегодня утром сам или его выкинули?

— Да, сэр. Имеются ли в наличии запрошенные мною досье на пассажиров «Гелиоса»?

Последовала минутная задержка, пока ее слова совершали путешествие на Землю, а его — обратно.

— Мы послали тебе все, что успели нарыть, нужно сказать что подобралась странная компания. — Парень, работающий на страховую компанию (известный мошенник). Женщина, занимающаяся тяжелой техникой и увлекающаяся старыми книгами. Ее темпераментная подружка. Владелец космического корабля. У корабля такая странная история, что ему пришлось поменять название. Еще один парень, о прошлом которого практически ничего не удалось узнать.

— Спасибо, Командор.

Через минуту он сказал: — Будь осторожна, инспектор. — И отключился.

Начались десятые сутки полета, от Центра пришло короткое сообщение: Вы уже обгоняете «Гелиос»,

Последний день полета — Центр подтверждает: Вы финишируете раньше «Стар Куин» на полтора часа, и раньше «Гелиоса» — на сутки.

Сверкая могучим факелом, катер замедлил ход, направляясь к огромным кольцам, спицам и цилиндрам Порт‑Геспера, всего этого вращающегося конгломерата космической станции, висящей на высокой орбите над ослепительными облаками Венеры, с осью, направленной прямо в центр планеты.

Порт‑Геспер был одним из триумфов инженерной мысли 22‑го века. Построенный почти полностью из сырья захваченных астероидов, он, эксплуатируя ресурсы планеты, окупил затраты на его создание в течение двух десятилетий. В настоящее время сто тысяч человек жили на нем в условиях, которые девятнадцать процентов населения Земли сочли бы роскошными, одни парки с тенистыми аллеями чего стоили …

Огромное прозрачное центральное кольцо станции было заполнено пышной растительностью. Если вы прилетите на Венеру, то сможете увидеть джунгли, если будете держаться тропинок ярко освещенных парков Порт‑Геспера. Это было данью старым представлениям о Венере, как мире болот и джунглей. Но не пытайтесь посетить поверхность планеты, даже не думайте. Из пяти человек, совершивших эту попытку в бронированных и теплоизолированных аппаратах, только двое вернулись, чтобы рассказать о случившемся.

Катер Спарты стабилизировался со стыковочным отсеком и через пятнадцать минут, под управлением автоматики, вошел в огромный отсек, расположенный в ступице станции, недалеко от ее оси.

Внутри стыковочного отсека все было по‑деловому, без всякой ерунды, без удобств — сплошная нержавейка и черное стекло, трубы, шланги и мигающие огни. Гибкая труба, похожая на гигантскую пиявку, присосалась к вешней двери шлюза катера, в трубу был подан воздух под слегка повышенным давлением и дверь открылась.

Спарта убрала неприятную боль в ушах, сглотнув и похлопав по ним. Паря в воздушном шлюзе, она внезапно оказалась лицом к лицу с делегацией из местного управления космического контроля, которая направлялась к ней по стыковочной трубе.

Приветливыми их назвать было нельзя.

Первой была капитан Кара Антрин, высокая, в сером дорогом шерстяном костюме, — наверно ухлопала на него месячное жалование. Ее седые волосы были подстрижены под мальчика, а светло‑серые глаза смотрели на Спарту из‑под густых черных бровей.

Спарта сильно проигрывала в сравнении с этой женщиной. Она прибыла в Порт‑Геспер в штатском костюме помощника инспектора таможни: брюки из синтетики с накладными карманами, оливково‑серая майка, ветровка из полимерного полотна. Одежда была по крайней мере, аккуратной и подтянутой. Всему виной был стремительный отъезд. Ничего приличного из одежды в корабельных магазинах не оказалось, пришлось ограничиться приобретением расчески, зубной щетки, нескольких смен носков и нижнего белья.

— Эллен Трой. — Представилась Спарта. — С нетерпением жду возможности поработать с тобой и твоими людьми, капитан.

Антрин улыбнулась, снимая напряжение:

— Окажем любое сотрудничество, все, что угодно. Обращайся.

— Обязательно, капитан. Спасибо.

Они энергично пожали друг другу руки.

— Инспектор Трой, это мой помощник лейтенант Китамуки. А это инспектор Пробода.

Спарта обменялась рукопожатиями с остальными — Китамуки, стройной женщиной с длинными черными волосами, собранными сзади в волнистый хвост и перекинутыми через плечо, и Прободой, грубоватым белокурым гигантом, поляком или, может быть, украинцем, со слегка раскосыми глазами. Антрин расплылась в улыбке, но двое ее помощников изучали Спарту так, словно собирались арестовать ее на месте.

— Пошли, — сказала Антрин. — Посмотришь свою каюту, Трой. А затем покажем твой стол в штабе подразделения.

Она направилась прочь. Китамуки и Пробода расступились, пропуская Спарту, а затем сомкнулись плотным строем позади нее.

Спарта довольно легко последовала за Антрин по коридору — у нее было три дня без ускорения в середине путешествия, и она еще не потеряла память о том, каково это двигаться в невесомости. Через черно‑желто‑полосатые люки в серых металлических переборках сектора безопасности они попали в более широкие коридоры, двигались, пока не достигли зала, находящегося достаточно далеко от оси вращения, здесь центробежная сила создавала гравитацию, и полом, являлась цилиндрическая поверхность самого зала, а потолок лежал в направлении оси вращения станции. Оказавшись в зале, Спарта остановилась. Китамуки и Пробода чуть не врезались в нее.

— Что‑то случилось, инспектор? — Спросила Антрин.

— Знаешь, — улыбнулась Спарта. — Времени слишком мало, придется навестить свою каюту попозже.

— Ну, если это так, тогда давай зайдем в штаб.

— Нет. Сначала я пойду в Центр управления движением. — «Стар Куин» должен вот‑вот прибыть.

— У нас нет допуска, — сказала Антрин.

— Ну, это не проблема.

Антрин кивнула. — Ты, конечно, права, твоего значка вполне достаточно. Ты знаешь дорогу?

— Может кто‑нибудь из вас меня проводит.

— Инспектор Пробода будет сопровождать тебя. Он позаботится обо всем, что тебе нужно, — сказала Антрин.

— Ладно, спасибо. Пойдем. — Спарта уже двигалась к прозрачному куполу Центра управления движением, который венчал огромную космическую станцию. Она знала план Порт‑Геспер в таких деталях, что поразила бы его старейших жителей и даже проектировщиков и строителей.

Она подошла к двойным стеклянным дверям центра, Пробода следовал за ней. Он был ей ровней по званию, но старше, и заставить его подчиняться было первоочередной задачей.

Охранник взглянул на значок Спарты, а затем на тяжело дышащего Прободу, которого, судя по его реакции, узнал.

Проникли внутрь. Похожее на перевернутую тарелку помещение. Сквозь сводчатый стеклянный купол были видны тысячи неподвижных звезд.

По стенам круговыми ярусами, друг над другом располагались мягко светящиеся терминалы, — перед каждым контроллер, ремнями свободно пристегнутый к креслу. В центре выше всех, на трех тонких стойках, — платформа главного контролера.

Спарта устремилась вверх и легко приземлилась на край платформы. Главный контролер и его заместитель, казалось, лишь слегка заинтересовались ее появлением.

— Мистер Танака (она помнила имена всех ключевых сотрудников станции), я инспектор Эллен Трой из Центральной Следственной службы, — а это инспектор Пробода, — добавила она, когда светловолосый громила появился позади нее, нахмурившись. — Мне поручено руководить расследованием дела «Стар Куин».

— Привет, Вик — весело сказал контролер, улыбаясь растерянному полицейскому. Затем кивнул Спарте. — О’кей, инспектор. Последние тридцать шесть часов «Стар Куин» шел на автопилоте. Мы припаркуем его примерно через семьдесят две минуты.

— Туда где вы обычно припарковываете корабли?

— Нет, не как обычно. Капитан Антрин из вашего ведомства предложила нам ввести «Стар Куин» в сектор безопасности, чтобы облегчить эвакуацию… уцелевшего. Это будет док Q3, инспектор.

Спарта была слегка удивлена приказом Антрин — выживший пережил неделю самостоятельно, и лишние полчаса, которые понадобятся, чтобы доставить его с парковочной орбиты на служебном шаттле, вряд ли что‑то изменят.

— Я бы хотела остаться и понаблюдать за процедурой стыковки, если вы не возражаете, — сказала она. — И я хочу быть первой, кто увидит потерпевшего. — Она повернула голову, чувствуя, что Пробода собирается возразить. — Конечно, вы будете со мной, инспектор.

— Нас это вполне устраивает, — сказал Танака. Ему было все равно. — Моя работа закончится, когда корабль будет в доке Q3. А теперь прошу меня извинить…

Мускулистый коротышка слегка коснулся могучей рукой своего черного комбинезона, фиксатор щелкнул, он освободился от ремней и выплыл из своего кресла и только сейчас Спарта заметила, что у него нет ног.

Прошел час. Со своего насеста на платформе главного контролера Спарта могла видеть звезды и яркое восходящее солнце. Ей были видны кольца многокольцевой станции, которая непрерывно вращалась вокруг своей оси, как небесная карусель. Она не могла разглядеть диск Венеры, который был закрыт станцией, но сияние сернокислых облаков планеты, отраженное от металлических конструкций станции, было почти таким же ярким, как прямые лучи солнца.

Внимание Спарты было приковано не к станции, а к стовосьмидестиметровому, гантелеобразному белому кораблю, медленно опускающемуся под действием своих маневровых двигателей к зияющему отверстию в центре под куполом управления движением.

Это зрелище вызвало странное воспоминание: барбекю на заднем дворе в Мэриленде — кто там был? Ее отец? Ее мать? Нет. Мужчина. Женщина с седыми волосами, другие пожилые пары, которых она теперь не могла вспомнить — но это было воспоминание не о них, а о птичьей кормушке полной зерен, подвешенной на ветке вяза на заднем дворе за длинную тонкую проволоку, на добрых два метра ниже ветки и на метр выше земли, чтобы защитить птичий корм от белок. Но одна белка научилась хвататься за проволоку всеми четырьмя лапами и скользить — медленно с опаской — головой вниз по проволоке, от ветки вверху к кормушке внизу. Люди, которые устраивали барбекю, были так поражены смелостью белки, что даже не стали ей мешать. Они показали Спарте это умное животное.

Так вот и этот огромный белый космический корабль, скользящий головой вперед по невидимому проводу в пасть стыковочного отсека…

Что‑то еще память пыталась ей сказать…, но она не могла это вытащить. Она заставила себя сосредоточиться на настоящем моменте.

«Стар Куин» был практически в осаде. — За пределами сектора безопасности проход к шлюзу был забит журналистами. Спарта с Прободой подошли к задней части толпы.

— Интересно, что он чувствует сейчас? — говорил оператор, возясь со своей камерой.

— Я могу ответить, — встрял кротко стриженный тип, видимо, репортер. — Он так рад, что остался жив… (Спарта почувствовала, что Пробода, стоявший рядом, готов применить власть и выгнать всю медио‑свору из прохода, и мягко остановила его. — Дай послушать — пробормотала она, касаясь его руки.) …что ему наплевать на все остальное — закончил репортер.

— Но ведь такая душевная рана, такие переживания — оставить своего товарища в космосе, чтобы самому вернуться домой.

— Да, никому такого не пожелаешь. А где другой выход? И ты же слышал радиопередачу — они все спокойно обсудили, и проигравший вышел из шлюза. Это было единственное разумное решение.

— Разумное — возможно… Но как ужасно позволить кому‑то спасти тебя ценой собственной жизни!

— Ах, не сентиментальничай. Уверен, случись это с нами, ты вытолкнул бы меня в космос, не дав даже перед смертью помолиться!

— Если бы ты еще раньше не проделал этого со мной.

Спарта услышала достаточно. Она достала свой значок и все время повторяя «Космический Контроль. Дай пройти», легко прошла сквозь толпу. Пробода последовал за ней.

Медио‑свора осталась позади.

Они добрались до шлюза дока Q3. Коридор перед ним был переполнен техниками и медицинским персоналом. Сквозь большое зеркальное стекло иллюминатора в нескольких метрах от них показалась головная сфера «Стар Куин», которую терпеливо тащили и толкали буксировщики. Спарта перекинулась парой слов с медиками и остальными, пока устанавливалась и закреплялась переходная гибкая труба между шлюзами дока и корабля.

Когда дверь шлюза «Стар Куин» открылась, одна Спарта находилась перед ней.

Запах, исходивший изнутри корабля, был настоящей газовой атакой. Тем не менее она глубоко вдохнула и попробовала воздух языком.

По аромату воздуха она узнала такое, о чем ей не могли рассказать никакие последующие лабораторные анализы.

Прошла почти минута, прежде чем из глубины корабля появился изможденный человек.

Он остановился, все еще находясь внутри корабля, как‑будто стесняясь стыковочной трубы. Постоял, сделал глубокий вдох, еще один — затем сфокусировал свой взгляд на Спарте.

— Мы очень рады, что ты жив и здоров, мистер Мак‑Нил, — сказала она.

Он некоторое время смотрел на нее, потом кивнул.

— Меня зовут Эллен Трой. Я из управления космического контроля. Пойдем со мной, сейчас тобой займутся медики. Я прошу, не говори ни с кем, кроме меня, пока я не разрешу — неважно, кто спрашивает или о чем спрашивают. Тебя это устраивает?

Мак‑Нил устало кивнул еще раз.

— Ну давай сюда потихоньку…

Когда он выбрался из люка, Спарта обогнула его и повернула ручку наружного замка. Массивная наружная дверь скользнула и закрылась с ощутимым стуком. Она сунула руку в правый набедренный карман брюк, вытащила ярко‑красный гибкий пластиковый диск, которым шлепнув по краю, опечатала люк, затем повернулась, взяла Мак‑Нила за руку. — Пойдем со мной, пожалуйста.

Виктор Пробода загораживал выход из трубы:

— Инспектор Трой, насколько я понимаю, было распоряжение арестовать этого человека, а корабль немедленно осмотреть.

— Ты ошибаешься. (Хорошо, — подумала она, — что он сказал «распоряжение», а не «приказ», значит можно еще немного отложить неизбежную конфронтацию.) — Мистеру Мак‑Нилу нужен сейчас врач и я помещу его в клинику. А когда он придет в себя, мы с ним поговорим. До тех пор никто — ни один человек — не должен входить в «Стар Куин». — Ее взгляд не отрывался от бледно‑голубых глаз Прободы. — Я уверена, что ты будешь выполнять приказы центра, Виктор.

Это был старый трюк, но он был удивлен, когда она назвала его по имени.

Этой стройной девушке было, наверное, лет двадцать пять, а она уже имела звание, которого он добился только после десяти лет усердной службы и ему было уже далеко за тридцать. Ее превосходство было несомненным — Пробода почувствовал и признал это. — Как скажешь — хрипло согласился он.

Спарта направила Мак‑Нила, который, казалось, вот‑вот уснет, к ожидающим медикам. Один из них прижал к его лицу кислородную маску: у Мак‑Нила было такое выражение лица, словно он пьет холодную воду после недели пребывания без воды в пустыне.

Спарта повторила свой приказ медикам — не давать информацию прессе; они, конечно, ослушаются ее, но пусть это случится когда они с Мак‑Нилом уже будут далеко.

Маленькая группа вышла из зоны безопасности. — Мак‑Нил, с кислородной маской на лице, ведомый медиками, Спарта и Пробода замыкают шествие. На них со всех сторон сыплется град неистовых вопросов…

Но после целой недели ожидания средства массовой информации получили лишь только подтверждение, что «Стар Куин» прибыл, а Мак‑Нил выжил, только это они могли добавить к тому шокирующему радиосообщению, которое положило начало их вахте смерти. Та передача была столь же лаконичной, сколь и пугающей:

— Это «Стар Куин», говорит командор Питер Грант. Инженер Мак‑Нил и я, вместе пришли к выводу, что кислорода осталось достаточно только для одного человека, и только один человек может прожить до того, как наш корабль причалит к Порт‑Гесперу. Поэтому один из нас должен умереть, чтобы другой остался жить. Мы договорились решить этот вопрос с помощью игральных карт. Тот, кто вытянет младшую карту, лишит себя жизни.

— Я, инженер Мак‑Нил подтверждаю, что я согласен со всем, что говорит командир.

Радиолиния молчала уже несколько секунд, если не считать шуршания и щелканья игральных карт. Затем Грант снова вышел в эфир.

— Это Грант. Я вытянул младшую карту. Я хочу ясно дать понять, что то, что я собираюсь сделать, является результатом моего личного решения, добровольно принятого.

Жене и детям я хотел бы сказать, что люблю их; я оставил им письма в своей каюте. Последняя просьба: я хочу быть похороненным в космосе. Я прошу офицера Мак‑Нила выставить меня из шлюза, когда все закончится, и отослать подальше от корабля. Пожалуйста, не ищите мое тело.

Помимо обычной автоматической телеметрии, это было последнее, что кто‑либо слышал от «Стар Куин» до сегодняшнего дня.

Клиника Порт‑Геспера располагалась во внешнем кольце станции. Через час после его приезда Мак‑Нил лежал на чистых простынях. Его лицо было розовым, хотя темные круги под глазами остались, а с некогда полных щек кожа свисала складками. Он сильно похудел, с тех пор покинул Землю. Хотя на «Стар Куин» еды было более чем достаточно, но в последние несколько дней полета у него едва хватало сил дотащиться до камбуза.

Он только закончил изысканный обед, приготовленный в соответствии с инструкциями Спарты, когда она легонько постучала в дверь, и услышав «войдите», появилась в палате сопровождаемая задумчивым Прободой.

— Надеюсь, все было вкусным? — спросила она. Винегрет исчез, но стейк был съеден только наполовину, и многие овощи остались нетронутыми. Но не вино — бутылка и стакан были пусты. Мак‑Нил был весь в табачном дыму, меж пальцев — наполовину выкуренная сигарета без фильтра.

— Все было восхитительно, инспектор, просто восхитительно, но больше я не могу проглотить ни кусочка.

— Ну, если ты чувствуешь себя отдохнувшим…

Мак‑Нил понимающе улыбнулся. — Да, теперь будет много вопросов, не так ли?

— Если хочешь, мы вернемся позже…

— Нет смысла откладывать неизбежное.

— Тогда приступим. Инспектор Пробода запишет наш разговор.

Когда все расселись, Мак‑Нил начал свой рассказ. Он говорил совершенно спокойно и безучастно, как будто рассказывал о приключении, случившемся с другим или вообще никогда не случавшемся, что, как подозревала Спарта, в какой‑то степени было правдой, хотя было бы несправедливо предполагать, что Мак‑Нил лжет. Он ничего не выдумывал. Она бы сразу это заметила, это было видно по ритму его речи, и заметно было что повествование хорошо отрепетировано, но совершенно ясно, что он многое опускал из того что случилось.

После того как он закончил говорить, Спарта задумчиво помолчала несколько минут, затем сказала:

— Кажется, в целом все ясно. — Она повернулась к Прободе. — Есть ли какие‑то моменты, которые ты хотел бы уточнить, инспектор?

Пробода был застигнут врасплох. Он уже смирился с пассивной ролью в расследовании. — Есть парочка моментов… — сказал он, прочищая горло. — Можно уточнить?

Мак‑Нил затянулся сигаретой и усмехнулся. — Попробуй.

— Итак, ты потерял контроль над собой — кажется, так ты выразился, — когда метеорит врезался в корабль? В чем это выразилось?

Бледное лицо Мак‑Нила потемнело:

— Я рыдал, если нужны подробности. Свернулся калачиком в своей каюте, как маленький мальчик с ободранным коленом, и дал волю слезам. Грант был лучшим человеком, чем я, спокойным, насколько это вообще возможно. Но я находился в метре от кислородных баллонов, когда они взорвались, понимаете — просто по другую сторону стены. — Самый громкий чертов шум, который я слышал в своей жизни.

— Как случилось, что ты оказался именно в том месте и именно в тот момент?

— Проверял температуру и влажность в трюме «А», он с воздухом и терморегулируется, там перевозятся продукты, сигары и тому подобная органика, тогда как в вакуумных трюмах перевозятся инертные материалы, в основном машины. Я только что прошел через шлюз трюма и был в той части центрального коридора, которая проходит через палубу жизнеобеспечения, на пути к полетной палубе, когда… БАМ!

— Отсек где произошел взрыв был с воздухом?

— Да как обычно, чтобы можно было в любой момент войти в него. Это очень маленькое пространство, забитое резервуарами и трубами. Когда произошла катастрофа, люки автоматически загерметизировались.

— А теперь насчет ящика с вином…

Мак‑Нил смущенно улыбнулся. — Да, я вел себя довольно скверно. Полагаю, мне придется заплатить кому‑нибудь кругленькую сумму за бутылки, которые я успел опустошить до того, как Грант поймал меня.

— Это вино было личной собственностью директора Гесперского музея, мистера Дарлингтона, — проворчал Пробода. — Думаю, ему будет что сказать по этому поводу. Но Грант положил ящик туда, откуда вы его взяли?

— Да, а потом он изменил комбинацию на замке шлюза.

В бледных глазах Прободы появился охотничий блеск. — Так значит, шлюз этого трюма не открывался со дня аварии?

— Совершенно верно, сэр.

— Но этот трюм герметичен. И он был полон свежего воздуха!

— Да, но вот если бы еще один съемный трюм был с воздухом, тогда Питер Грант был бы сегодня жив, — тихо сказал Мак‑Нил. — Изначально мы должны были везти саженцы. Они не спасли бы нас, но дополнительный воздух, который пришел бы с ними, мог бы спасти. — Он, казалось, впервые заметил замешательство Прободы. — Вы не понимаете, сэр… но «Стар Куин» и большинство новых грузовых судов снабжены трубопроводами, позволяющими осуществлять любую комбинацию газообмена через все герметичные отсеки без необходимости открывать шлюзы, как это было на старых кораблях. Это позволяет нам перевозить груз, к которому грузоотправитель не хочет, чтобы мы имели доступ. Если они готовы оплатить фрахт по всему трюму. Это обычная процедура по военным контрактам.

— Значит, ты имел доступ к воздуху в этом отсеке, хотя и не мог попасть внутрь?

Пробода был разочарован, но все же продолжал настаивать:

— Но ведь когда Грант… э‑э… покинул корабль… вы могли бы найти его новую комбинацию для шлюза, не так ли?

— Может быть, но вряд ли. Я не компьютерный гений, а личные файлы человека нелегко взломать. Но зачем мне это было нужно?

Пробода многозначительно посмотрел на пустую бутылку и стакан рядом с полупустой тарелкой Мак‑Нила:

— Потому что там еще оставалось три с половиной ящика вина. И никто не мешал тебе его выпить.

Мак‑Нил изучал белокурого инспектора с выражением, которое показалось Спарте презрительным:

— Я люблю выпить так же, как и любой другой человек, инспектор. А может, и больше. Может быть, даже намного больше. Меня называют гедонистом, и, может быть, так оно и есть, но я не полный дурак. — Мак‑Нил затушил остатки сигареты.

— Чего же тебе было бояться, — настаивал Пробода, — кроме боязни совершить кражу?

— Только того, — тихо сказал Мак‑Нил, и стальная грань его приветливой личности, наконец, выскользнула из‑под улыбки, сверкая, — что алкоголь нарушает работу легких и сужает кровеносные сосуды. Если тебе все равно суждено умереть, то можешь не обращать на это внимания. Но если ты намерен выжить в кислородно‑бедной среде, ты не будешь пить.

— А сигареты? Не мешают ли они работе легких?

— После двух пачек в день в течение двадцати лет, инспектор, две сигареты в день — это всего лишь костыль для нервов.

Пробода уже собирался броситься вперед, но Спарта прервала его:

— Я думаю, нам следует оставить мистера Мак‑Нила в покое, Виктор. Мы можем продолжить позже. — Она с интересом наблюдала за обменом репликами.

Как полицейский, Пробода имел свои сильные стороны — ей нравилась его бульдожья настойчивость, даже когда он знал, что выглядит глупо. Но он слишком зациклился на тривиальном вопросе уничтожения собственности, понятно что это связано с чрезмерной заботой о интересах верхушки общества Порт‑Геспер — и он плохо подготовился, иначе он знал бы об особенностях устройства «Стар Куин».

И самой серьезной его ошибкой было то, что он уже вынес моральный приговор Мак‑Нилу. Это говорило о том, что о плохо разбирается в людях. Судить Мак‑Нила было не так‑то легко. Все, что он говорил о себе, было правдой. Он не был дураком. И он намеревался выжить.

— Когда медики позволят, мистер Мак‑Нил, — сказала Спарта, вставая, — можешь идти куда пожелаешь, лучше избегай прессу, и «Стар Куин», конечно, для тебя под запретом. Я уверена, что ты это понимаешь.

— Совершенно верно, инспектор. Еще раз спасибо за организацию этого прекрасного ужина. — Он весело отсалютовал ей, не вставая с постели.

Когда они вышли в коридор, Спарта повернулась к Прободе и улыбнулась. — Мы с тобой отличная команда, Виктор. Мы же натурально хороший‑плохой полицейские.

— А кто «хороший»?

— Она рассмеялась. — Ну это когда как. Ты был «плохим» с Мак‑Нилом, но будешь «хорошим», когда дело коснется местных.

— А я и не собираюсь проявлять к ним милосердие. Но я не понимаю. Как кто‑то на Порт‑Геспере может быть замешан в этом?

— Виктор, давай залезем в скафандры и посмотрим на дыру в корпусе, хорошо?

— Давай.

— Но сначала мы должны пробиться сквозь толпу.

Они прошли через двери клиники и оказались в толпе ожидающих репортеров:

— Инспектор Трой! Привет, Вик, старина… Пожалуйста, инспектор, несколько слов! У тебя есть кое‑что для нас, верно?

14

Они оставили воющую ораву за пределами сектора безопасности.

— Я никогда не видел их такими, — пробормотал Пробода. — Можно подумать, у них никогда раньше не было возможности рассказать настоящую историю.

У Спарты не было опыта общения с прессой. Она думала, что сможет использовать стандартные методы командования и управления, голосовые и личностные трюки, и они действительно работали до определенного момента, но она недооценила способность толпы нарушать ее концентрацию, портить ее внутренние функции:

— Виктор, извини, мне нужно на минутку.

Она остановилась в углу пустого коридора, закрыв глаза, паря в воздухе, приходя в себя. Пробода с любопытством смотрел на нее, надеясь, что никто не придет и ему не придется объясняться. Грозный молодой инспектор Трой выглядел сейчас весьма уязвимым: глаза ее были закрыты, голова наклонена вперед, руки подняты вверх, как лапы маленького зверька; он видел пушок на ее стройной белой шее, обрамленной распущенными прямыми светлыми волосами.

Через несколько секунд Спарта открыла глаза.

— Виктор, мне нужен скафандр. У меня пятый с половиной размер, — выражение ее лица снова стало жестким.

— Я посмотрю, что можно найти в шкафчиках.

— И нам понадобятся кое‑какие инструменты. Магнитные зажимы и присоски. Захватные стойки. Инерционный ключ с полным набором головок и долот. Пакеты, скотч и прочее.

— Это все есть в наборе механика десятого класса. Нужно что‑нибудь особенное?

— Нет. Встретимся у шлюза.

Она двинулась вперед, к «Стар Куин», а Пробода направился к складу с инструментами.

У входа в туннель дежурили два патрульных в синих скафандрах и открытых шлемах. Они были вооружены парализаторами — пневматическими винтовками с резиновыми пулями, способными серьезно ранить человека, даже в скафандре, но не способными пробить жизненно важные системы космической станции. Огнестрельное оружие было запрещено в Порт‑Геспер.

Через двойные стеклянные окна позади охранников огромная туша «Стар Куин» почти заполнила стыковочный отсек. Как грузовое судно, «Стар Куин» была среднего размера, но она была намного больше, чем тендеры, катера и шаттлы, которые обычно швартовались в доке Q3.

— Кто‑нибудь был здесь с тех пор, как Мак‑Нила забрали с корабля? — Спросила Спарта у стражников.

Они переглянулись и покачали головами. — Нет, инспектор. Никого, инспектор. — Они выдали это своими голосами, и от них пахло этим: они лгали.

— Хорошо, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы доложили мне или инспектору Прободе, если кто‑то попытается пройти мимо вас. Кто угодно, даже из нашей конторы. Понятно?

— Хорошо, инспектор.

— Конечно, инспектор. Будьте уверены.

Спарта вошла в посадочную трубу. Красная пластиковая пломба все еще висела на краю люка. Она положила на нее руку и наклонилась ближе.

Пластиковая печать была не более чем клейким пластырем. Здесь не было никаких микросхем, но его проводящие полимеры сохраняли узоры электрических полей недавно примененных к печати.

Положив руку на пятно, наклонившись к нему и вдыхая его запах, Спарта узнала, что ей нужно.

Детекторы поля под ее ладонью уловили четко отпечатавшийся рисунок диагностического устройства — кто‑то провел собственным детектором поля по пластику, надеясь обнаружить его секреты. Несомненно, узнал, что секретов нет. Потом видимо тронул печать рукой. Любопытный не оставил никаких отпечатков, но по запаху, исходившему от пластика, Спарта без труда определила, кто это был.

Кожа каждого человека источает масла и пот, которые содержат смесь химических веществ, в сочетании столь же уникальном, как рисунок радужной оболочки глаза. Когда Спарта вдохнула эти химические вещества, она мгновенно проанализировала их. Она могла вызвать определенные химические формулы в сознание или, что более полезно, сопоставить их с образцами, которые она уже хранила. Она регулярно хранила аминокислотные подписи большинства людей, с которыми она встречалась, отбрасывая те, которые не представляли интереса.

Два часа назад она сохранила аминокислотный след Кары Антрин. Она не удивилась, узнав его здесь. И она не могла винить охранников за то, что они лгали.

Им велели молчать, и ведь им придется жить с Антрин еще долго после того, как Спарта вернется на Землю.

Спарта также не могла винить Антрин за ее любопытство.

Спарта осмотрела печать, но не обнаружила никаких признаков того, что люк открывался. Другим входом на корабль был вход через шлюз любого из четырех съемных трюмов в кормовой части, и Спарта сомневалась, что Антрин воспользовалась бы им, надев скафандр, на виду у сотни диспетчеров и портовых рабочих.

Приехал Виктор, таща за собой сумку с инструментами и скафандр для нее — синий, форменный скафандр местного полицейского. Он уже облачился в свой собственный; на плече у него красовался золотой значок.

Они прошли через один из рабочих шлюзов, за ними плыл полупрозрачный нейлоновый мешок с инструментами, привязанный к запястью Прободы

Несколько минут спустя они плыли рядом с освещенным корпусом «Стар Куин», направляясь к пробоине в обшивке корпуса.

Позади них в похожем на пещеру стыковочном отсеке лязгали огромные металлические зажимы, приковывая корабли к станции, а самонаводящиеся шланги и кабели змеились из заправочных коллекторов, ища отверстия топливных баков и зарядных устройств. — Буксиры и тендеры прибывали и отправлялись, скользя в огромные двери дока, открытые навстречу звездам. Вся эта деятельность происходила в мертвой тишине вакуума. Космический катер был пришвартован рядом со «Стар Куин». У коммерческого шлюза напротив стоял катер, заправленный топливом и готовый доставить пассажиров на станцию с прибывающего лайнера «Гелиос».

Над всей сценой возвышался прозрачный купол управления движением.

Не без труда добрались до панели L‑43, поскольку она пряталась на нижней стороне модуля экипажа прямо над выпуклым концом длинного цилиндра трюма «С».

— Дай‑ка я посмотрю. — Вот, убери. — Она сняла робота, похожего на глаз краба, с корпуса, где он сидел над отверстием, и протянула его о Прободе; магнитные ролики на концах ног робота жужжали, ища захват. Пробода поставил его повыше на модуль, и тот поспешил прочь на свое штатное место.

Спарта склонила голову над поврежденной пластиной и сфокусировала правый глаз на дыре. Она увеличила изображение и рассмотрела его в мельчайших деталях.

— Мне отсюда мало что видно, — раздался голос Прободы из комлинка в правом ухе.

— Подожди, не мешай. Сначала дай мне это сфотографировать, — пробормотала она и сделала снимок фотокамерой, висевшей у нее на левом запястье.

Повреждения, наносимые корпусу корабля метеоритом, летящим с типичной межпланетной скоростью, приблизительно соответствуют тому, что происходит, когда, скажем, гиперскоростная ракета поражает броню. Выделившаяся энергия создает конусообразную ударную волну, движущуюся внутрь, которая отбрасывает широкий круг материала с внутренней стороны пластины. Этот расплавленный материал продолжает двигаться и если внутренняя часть корпуса заполнена воздухом, ударная волна быстро расширяется, вызывая избыточное давление, создающее разрушения вблизи отверстия, хотя они быстро падают с расстоянием.

— Трудно ли будет снять панель? — Спросил Пробода.

— Нам не так уж повезло, нужно будет отвинтить вот эти пятьдесят винтов по краям. — сказала она. — Доставай соответствующий инструмент.

Пробода достал из нейлоновой сумки шуруповерт, вставил головку, подал. — Вот. А я могу чем‑нибудь помочь?

— Будешь ловить эти проклятые маленькие винты. — Ей потребовалось почти десять минут, чтобы выкрутить все. Пробода ловил винты и складывал в пакет.

— Давай теперь попробуем снять.

Он протянул ей маленький массивный электромагнит. Она приложила его к выкрашенному в желтый цвет треугольнику в центре пластины, который обозначал наличие в этом месте слоистого железа, щелкнула выключателем магнита и сильно дернула. Секция и не шелохнулась, хотя магнит крепко прилип.

— Именно этого я и боялась. Попробуй, у тебя силы побольше.

Он напрягся, потянул, но пластина прочно застряла в корпусе.

— Придется установить съемник.

Пробода сунул руку в сумку с инструментами и вытащил набор стальных стержней и два сильных магнита. Магниты расположили на желтых треугольниках соседних пластин, слева и справа, и включили. Магниты вцепились в корпус. Через несколько минут п‑образная скоба из стержней возвышалась над непокорной обшивкой корпуса. В центре моста на массивный кронштейн повесили червячную передачу, крючок другого конца которой ввели в отверстие кронштейна на задней стенке магнита.

После трех полных оборотов выпуклая пластина, как пробка, из бутылки, выскочила на свободу.

— Вот что держало. — Она показала ему внутреннюю сторону панели. — Герметик повсюду.

Капли затвердевшего желтого пластика крепко держали пластину, пластиковая пена изверглась из аварийных канистр внутри корабля, была перенесена потоком воздуха в дыру, где застыла, запечатав ее, как и было задумано.

Спарта осмотрела внутреннюю сторону пластины и твердый темный холмик пластика, закрывавший отверстие, сфотографировала его, затем начала ножом удалять пластик, складывая стружку в прозрачный мешок.

— Зачем ты это делаешь?

— Не волнуйся, я не уничтожу никаких улик, хочу посмотреть, как выглядит дыра под липкой массой. Под пластиком оказалось коническое отверстие, окруженное ореолом яркого перекристаллизованного металла.

— Ну, выполнено, конечно, со знанием дела, но вызывает вопросы. — Она сфотографировала отверстие и передала панель Прободе. — Положи в мешок.

Они сложили инструменты и собранные улики в мешок.

— Мы нашли то, что ожидалось?

— Возможно. Но придется подождать результаты анализов. А теперь, давай заглянем внутрь корабля.

Они тащились вдоль выпуклого цилиндра трюма «С», перебираясь с одного поручня на другой, пока не достигли кормового шлюза корабля.

Кормовой шлюз находился в длинной центральной шахте, которая соединяла топливные баки и ядерные двигатели с модулем экипажа, как раз в кормовой части самих трюмов. Спарта открыла наружную дверь шлюза (управление открытием было стандартным, таким же как на всех космических кораблях) и вошла в тесное пространство. Пробода протиснулся за ней, таща за собой сумку с инструментами.

Она закрыла внешний люк. Рядом с колесом внутреннего люка загорелся большой красный знак: «ВНИМАНИЕ. ВАКУУМ».

Спарта ввела задание — создать давление в центральной шахте корабля. Через несколько секунд предупреждающий индикатор сменил цвет с красного на зеленый.

— Сейчас войдем, — сказала она. — Там будет пахнуть не слишком хорошо.

— Почему бы нам не остаться в скафандрах?

— Ну, это не совсем удобно, Виктор. Но ты если хочешь, можешь не открывать шлем.

Он не стал это обсуждать, но шлем не открыл. Она постаралась, чтобы он не заметил ее усмешку. — Он был очень самолюбив.

Прежде чем войти Спарта сняла шлем, повернула штурвал и слегка приоткрыла дверь.

В ее мозг ворвался запах пота, несвежей пищи, сигаретного дыма, пролитого вина, краски, машинного масла, жира, человеческих отходов и, главное, углекислого газа, хотя он и не пахнет. Воздух был уже не так плох, как раньше для Мак‑Нила в те последние дни, (он уже смешался со свежим воздухом со станции), но и этого было достаточно — Спарте потребовалось большое усилие, чтобы голова стала ясной.

Но она не сказала Прободе, зачем она себя истязает этой вонью.

Дело в том, что она могла не только непосредственно ощущать химические составляющие своего окружения, но и анализировать то, что чувствовала. Прежде чем следовать дальше, ей нужно было получить ответ на вопрос: пользовался ли кто‑нибудь этим шлюзом во время путешествия?

С главным шлюзом корабля проблем не было. Трудно кому‑нибудь из экипажа тайком выйти из корабля во время полета, — большой риск что другой это заметит. Но этот шлюз — совсем другое дело. Вполне возможно, что один из них выбрался за пределы корабля через этот дальний шлюз, пока другой спал или был занят в другом месте. В последнее время этот вопрос приобрел новое значение.

Запах этого места ответил на ее вопрос.

— О'кей, думаю, теперь все ясно. — Она улыбнулась Прободе, который с сомнением посмотрел на нее сквозь защитный шлем.

Она окончательно открыла дверь и проникла внутрь. На какое‑то мгновение у нее возникло тревожное ощущение, будто она смотрит в дуло винтовки — узкая труба длиной в сотню метров.

— Что‑нибудь случилось? — Громким голос Прободы в ее комлинке.

— Нет… Я в порядке. — Она посмотрела «вверх», на нос корабля, на люк шлюза в двадцати метрах над головой. Над этим люком был выход в модуль экипажа. Рядом горел зеленый огонек: «давление сравнялось».

Выбравшись наверх, они попали в большой шлюз, из которого имелись люки в каждый из четырех съемных трюмов и один — в модуль экипажа. На трех трюмах светились ярко‑красные знаки: «ОПАСНОСТЬ. ВАКУУМ».

Надпись рядом с люком в трюм «А», однако, светилась менее безумным желтым цветом: «несанкционированный вход запрещен».

Все они имели стандартную конструкцию — мощные колеса с широкими спицами посреди круглых стальных дверей на петлях. Любой, кто мог бы нанести правильную комбинацию цифр на панель рядом с колесом, получал доступ. Ей потребовалось время, чтобы наклонить голову к каждому из них по очереди, прежде чем Пробода поднялся снизу со своим мешком инструментов. Трюмы «B» и D не трогали неделями, но клавиатура и колесо трюма «A» показали что ими пользовались, это, впрочем, было вполне ожидаемым. А вот то, что недавно трогали вход в трюм «С» было неожиданным.

— Заперт только трюм «А», Виктор, мы займемся им позже, или найдем комбинацию, или вскроем. Давай ты осмотришь «В», а я проверю «С».

— Договорились, — он стал наполнять воздухом шлюз «В». Она защелкнула шлем и вошла в шлюз трюма «С». Процедура закрытия люка позади нее, откачка воздуха и открытия люка в безвоздушный трюм, должна был быть выполнена тщательно — нетерпеливая небрежность недопустима.

Это был стальной цилиндр длиной около двадцати метров и диаметром около семи, темный, если не считать рабочего фонаря рядом со шлюзом. В тусклом зеленом свете фонаря виднелись металлические монстры, каждый весом почти шесть тонн, прикованные к стальным ребрам трюма. В полумраке они, казалось, расширялись, когда она приближалась к ним, и их алмазные глаза, казалось, следили за ней.

Конечно, это были всего лишь машины. Без своих топливных стержней, сложенных рядом в защитных графитовых блоках, огромные роботы не могли сдвинуться ни на миллиметр. И все же Спарта не могла отрицать того впечатления, которое они произвели на нее: их титановые тела были созданы, чтобы выдерживать температуру печи, их ноги были созданы, чтобы преодолевать самые крутые участки местности, их усеянные алмазами части рта и когти были созданы, чтобы крошить самые непокорные природные материалы…

И эти сверкающие бриллиантовые глаза…

Когда Спарта подплыла ближе к ближайшему роботу, она почувствовала покалывание в своем внутреннем ухе. Остановилась на мгновение, — небольшая остаточная радиоактивность. Взгляд на серийный номер машины подтвердил, что это та самая машина, которую Сандра Сильвестр испытывала на полигоне Солсбери за три недели до того, как ее погрузили на борт «Стар Куин».

Она осторожно прошла мимо первого робота и осмотрела остальных, одного за другим, вглядываясь в их прямые и грозные головы. Все, кроме первого, были холодны, как камни.

Вернувшись в трюм, закрыв за собой шлюз, Спарта увидела, что Пробода выбирается из трюма «D».

Очевидно, он удовлетворился тем, что увидел в трюме «В», и осмотрел оставшийся отсек, пока она любовалась роботами. Из люка торчала его макушка, Спарта постучала по ней:

— Почему бы тебе не открыть шлем? — Вонь тебя не убьет.

Глянув на нее, он расстегнул шлем и втянул носом воздух. — Сморщился:

— И он прожил здесь неделю!?

Она подумала, что, возможно, этот запах поможет Прободе немного лучшее понять Мак‑Нила, и, возможно, появится даже уважение:

— Виктор, я хочу, кое‑что тебе поручить. Нам нужно разделиться.

— До того, как закончим здесь?

– Да, у нас появились важные улики и нужно срочно доставить их в лабораторию, затем тебе нужно встретить «Гелиос и произвести задержание всех пассажиров.

— Инспектор Трой, — Пробода перешел на официальный тон, — мне приказано не отходить от тебя ни на шаг.

— Понимаешь, Виктор, дело вот в чем… — и она рассказала ему о всех своих подозрения.

Как только он ушел. Она обнаружила, что убеждать и подчинять, это очень энергозатратное занятие. — Почти мгновенно, почти непроизвольно она впала в транс.

Недолгая медитация привела ее в чувство. Позволив внешнему миру просочиться обратно в ее сознание, она начала прислушиваться…

Сначала она не отфильтровывала и не фокусировала то, что услышала, а вслушивалась во всю симфонию огромной космической станции, вращающейся в пространстве над Венерой, ее звуки вибрировали сквозь стену «Стар Куин». Она слышала приглушенные голоса ста тысяч обитателей станции, треть из которых была на работе, треть спала, а еще одна треть занималась мелочами существования, — покупкой, продажей, обучением, воспитанием, приготовлением пищи, едой, игрой…

Охватывая все целиком, она конечно не могла различить отдельные разговоры. В непосредственной близости, казалось, никто не разговаривал. Конечно, она могла бы настроиться на радиопередачи и линии связи, если бы решила узнать что‑то конкретное, но это не входило в ее планы. Она хотела почувствовать атмосферу станции. Каково это — жить в металлическом мире, постоянно вращающемся вокруг адской планеты? Мир с парками и садами, магазинами, школами и ресторанами, конечно, мир с непревзойденным видом на звездную ночь и яркое солнце — но замкнутый мир, из которого только богатые могли легко уехать. Это был тесный мир, где люди из разных культур — японской, арабской, русской, североамериканской — сталкивались в условиях, которые неизбежно создавали напряжение в отношениях. Кто‑то пришел за деньгами, кто‑то захотел каким‑то образом освободится от ограничений перенаселенной Земли. Некоторых, конечно, привозили родители. Но лишь немногие обладали духом первопроходцев. Порт‑Геспер был городом компании, как нефтяная платформа в Северной Атлантике или фабрика в канадском лесу.

Картина, которую Спарта получила через металлические стены, говорила о напряжении в отношениях, о чувстве, близком к рабству. О чувстве безысходности, среди тех кто был вынужден сюда приехать, — среди недавних, вынужденных иммигрантов, и особенно среди молодежи, родившейся на станции. О подспудном назревающем недовольстве. А правящая верхушка твердо стояла у руля, и их мало что интересовало, кроме энергичного использования ресурсов Венеры. Устраиваясь при этом как можно удобнее, они старались набить себе карманы, чтобы затем навсегда покинуть Порт‑Геспер.

Почти в километре от того места, где дрейфовала Спарта, находился большой развлекательный центр станции. Огромное кольцо было опоясано деревьями (все их вершины были обращены внутрь, в направлении оси вращения), окна были снабжены жалюзи, которые постоянно регулировали интенсивность светового потока. Тропинки тянулись среди всевозможных видов деревьев, кустарников, цветов, папоротников, вдоль журчащих ручьев, пересекали пруды по арочным мостам из дерева или камня.

Прошедший весь круговой маршрут, длина которого составляла около четырех километров, увидел бы восемь поразительно разных пейзажей, созданных выдающимся мастером ландшафтного дизайна Сено Сато.

Вот Киото, остроконечный замок, галька, искривленные сосны. — Воспоминание о его далекой родине.

Вот Самарканд, его арабесковые павильоны из инкрустированного голубого камня, отражающиеся в благоухающих бассейнах, ветви тамариска.

Далее Киев, — голые березы, голубые луковичные купола над замерзшим каналом, по которому кружат два конькобежца. Снег под ногами.

Снег под ногами превращается в песок: и вот он Сфинкс, в саду из голых красных камней.

Вверх по этой каменистой тропе, мимо цветущей сливы, к семиэтажной каменной пагоде с позолоченными навершиями.

Сквозь эти желтые листья проступает пруд с лодками Центрального парка Нью‑Йорка, заполненный игрушечными шхунами.

Далее проход из молчаливых болиголовов ведет в Ванкувер, где мокрые кедры, тотемные столбы и зеленеющие горгульи.

И под этими капающими древовидными папоротниками к болотам легендарной, вымышленной Венеры, с замечательной коллекцией плотоядных растений, сверкающих в вечном дожде.

Климатом всего этого многообразия управляет специальная установка

По обе стороны великолепных садов, параллельными поясами, располагались, Елисейские поля, Красная площадь, Пятая Авеню и главная улица Порт‑Геспера — магазины, галереи, чайные лавки, торговцы коврами, рестораны пятнадцати различных этнических групп, рыбные рынки (специализировались на выращивании леща), фруктовые и овощные рынки, цветочные киоски, храмы, мечети, синагоги, церкви, кабаре, центр искусств. Улицы забитые покупателями и лоточниками, жонглерами и бродячими музыкантами, людьми, одетыми в яркие металлы и пластмассы и их собственную раскрашенную кожу.

Все это великолепие было разделено переборками на отсеки. Переборки, не бросающиеся в глаза, прозрачные или хорошо замаскированные, были снабжены дверями, автоматически закрывающимися при нарушении герметичности отсека, когда давление падало ниже допустимого значения.

Сады Сато привлекали богатых туристов со всей Солнечной системы. Чему местные торговцы были конечно рады.

Аттракционы, галереи и музеи редко посещалась местным народом. Все диковинки становятся знакомым после пятого или шестого визита и смертельно скучным после сотого. Каждая новинка — повод вновь посетить центр, вновь потратить там деньги. Каждая новинка приносит деньги.

Винсент Дарлингтон был в ярости.

Он бродил по эффектно безвкусному главному залу Гесперского музея, бесцельно поправляя картины в богато украшенных рамах, постоянно возвращаясь к специально изготовленному пьедесталу, где в золоченой раме должно было красоваться его новое приобретение. Никто, входя в музей, не мог его не заметить. Окно рядом с витражным стеклом придавало пьедесталу вид церковного алтаря. Но сейчас там ничего не было и он не собирался открывать музей, пока его сокровище не будет благополучно возведено на трон.

А ведь так все хорошо было задумано. Он пригласил на церемонию открытия человека, который, скорее всего, притащит за собой эту Сильвестр и она все‑таки придет, и он увидит зависть на ее лице…

Но теперь все пошло наперекосяк. Или, по крайней мере, откладывалось.

Сначала новость о том, что его приобретение не будет ему выдано до конца расследования.

А тут еще новость о том, что полиция задержала всех пассажиров «Гелиоса»! Что, во имя всего святого, может быть такого сложного в простой аварии в космосе? …

Он не выдержал — позвонил, попросил упростить процедуру, чтобы он мог быстрее получить самую ценную книгу за всю историю английского языка — и, честно говоря, если это была не самая ценная книга, то почему он был вынужден заплатить за нее такую возмутительную сумму? Да еще из собственного кармана, который не был, скажем так, бездонным …

Он заплатил деньги за эту чертову книгу. Во Вселенной осталось всего два ее экземпляра — один в Библиотеке Конгресса Соединенных Штатов Америки, второй в музее Порт‑Геспера, музея, который принадлежал ему. И он купил книгу по одной причине — чтобы унизить эту женщину, так его публично унизившую, а ведь когда‑то она была его подругой.

Он должен был просто сказать «скатертью дорога» этой маленькой шлюшке. Но она была так хороша, и Дарлингтон не нашел ей замену на станции — этой банке из‑под сардин в космосе.

Это заставило его задуматься, как он делал это не раз, о том, сможет ли он когда‑нибудь покинуть Порт‑Геспер и вернуться на Землю. В глубине души он знал, что похоронят бедного Винса Дарлингтона в космосе, если только Черт не приберет его сестер первыми. Его ядовитые сестрички заявили, что если он вернется на Землю, то они не станут больше молчать и он угодит в швейцарскую тюрьму. А они могу это ему обеспечить, с их то деньгами.

Это было его убежище, и здесь он останется, в этих нескольких маленьких комнатах с обитыми бархатом стенами, окруженный своими мертвыми сокровищами.

Что же делать?

Когда же ему позволят вступить во владение? Возможно, следует отменить открытие музея прямо сейчас. Капитану Антрин похоже не удалось ничего предпринять, одни улыбки и обещания и никаких результатов.

Дарлингтон нервно прошел в одну из маленьких темных комнат и остановился возле стеклянной витрины, поймав свое отражение в крышке. Он пригладил редеющие черные волосы и поправил старомодные очки в роговой оправе. — Хорошо выглядит, слава Богу, и скривив губы в довольной гримасе, двинулся дальше, не обращая внимания на содержимое витрины. А ведь это были его настоящие сокровища, хотя он и отказывался признавать их таковыми. — Странные отпечатки, найденные на поверхности Венеры роботами‑исследователями. Отпечатки сделавшие музей местом интенсивного интереса ученых, а после садов Сато — одной из главных туристических достопримечательностей Порт‑Геспера. И Дарлингтон, в душе не понимая такого ажиотажа, признал их коммерческую ценность.

Он продолжал расхаживать взад‑вперед, разглядывая свои кричащие картины, скульптуры и дорогие безделушки и размышляя о том, что искал этот назойливый полицейский с Земли, ковыряясь в аварийном корабле, где хранилась его драгоценная книга.

Виктор Пробода отнес собранные улики в лабораторию и явился по вызову капитана Антрин в ее кабинет, лейтенант Китамуки уже была там.

— Тебе дали простые инструкции, Виктор, ты не должен был оставлять инспектора одну. — Антрин не улыбалась, ее лицо начальственно затвердело.

— Она доверила мне улики, капитан, и обещала сообщать обо всем, что найдет.

— Ты ей доверяешь полностью? — Подключилась Китамуки.

— Похоже, она знает свое дело, лейтенант, к тому же Земля назначила ее главной. — Пробода почувствовал, что в этом кабинете становится ужасно жарко.

— Мы просили нам помочь. Мы не просили, чтобы у нас отбирали расследование, вот в чем дело. — Сказала Антрин.

— Мне это тоже очень не понравилось, капитан, — решительно заявил Пробода. — По правде говоря, сначала я принял это близко к сердцу, ведь ты уже поручила провести расследование мне. Но в конце концов, большинство главных фигурантов этого дела — земляне…

— Большинство фигурантов евроамериканцы, так пусть они и расследуют? — продолжила Китамуки.

— Извините, прежде всего вам следует взглянуть на результаты лабораторных исследований. Мы провели — точнее, Трой провела — очень тщательный осмотр места катастрофы и того, что она обнаружила… — решительно начал Пробода. Он видел, что Китамуки готова оседлать своего любимого конька «теорию заговора» — объяснять все происходящее хитрыми экономическими и политическими интригами, многоходовыми комбинациями. А он считал, что чаще всего преступником руководят такие простые мотивы, такие как месть, жадность и глупость.

Но договорить ему не дали:

— Есть сведения, что наш отдел хотят дискредитировать, — перебила Китамуки. — Здесь у нас японо‑китайско‑арабский Лазурный Дракон все больше укрепляет свои позиции, и кое‑кому из евроамериканцев, как на станции, так и на Земле, это не нравится. — Она сделала паузу, чтобы дать волю своим мрачным подозрениям. Но ей договорить тоже не пришлось:

— Нужно быть осторожными, Виктор, — спокойно сказал Антрин. — Порт‑Геспер — это образец сотрудничества, мы стражи его, и некоторым можем мешать.

Пробода подозревал, что ему вешают лапшу на уши, а ему хотелось ясности:

— И как же ты хочешь, чтобы я действовал?

— Делай, как просит Трой. Просто постоянно советуйся. Ведь она может какие‑то факты неправильно истолковать.

— Ясно, — согласился Пробода. — Мне поручено задержать пассажиров «Гелиоса», выполнять?

— Да. А что ты там говорил насчет результатов лабораторных анализов?

15

Оставшись одна в «Стар Куин», Спарта начала скрупулезное расследование.

Рядом со шлюзом висели на стене два скафандра. Одно место пустовало — не было скафандра Гранта. Так, это скафандр Уичерли — злополучного пилота. Любопытствуя, Спарта проверила запас воздуха в скафандре Мак‑Нила и обнаружила, что он частично заряжен — его хватило бы на полчаса. Может быть, Мак‑Нил приготовил его на случай, если это ему не повезет, если это ему придется раствориться в космосе? Если это так, то это говорит в его пользу. Спарта поковырялась тут и там среди шкафчиков с припасами — инструменты, батарейки, запасные канистры с гидроксидом лития и тому подобное, здесь не нашлось ничего интересного. Она спустилась на летную палубу.

Пульты, перед широкими окнами, горели мерцающими огнями, их синие, красные и желтые индикаторные лампы мягко светились от резервного питания. Три кресла: командира, второго пилота и инженера — хотя «Стар Куин», как и другие современные грузовые суда, мог управляться одним членом экипажа или вообще управляться дистанционно.

Вид рубки представлял собой прагматичную смесь экзотики и обыденности. Компьютеры были по последнему слову техники, а огнетушители по‑прежнему были просто красными металлическими бутылками, прикрепленными к переборкам. Стеллажи и шкафы с оргтехникой — стандартные, хорошее рабочее пространство и хороший вид из окон; все было спроектировано с учетом того, что члены экипажа проведут здесь большой кусок своей жизни. Спарта была удивлена, однако, казенностью обстановки, никаких вырезанных карикатур, плакатов, никаких милых заметок. Видимо, Питер Грант был не из тех, кто любит окружать себя такими мелочами.

Помимо рабочих программ корабля, с консолей рубки можно было получить доступ ко всей информации о корабле и его грузе, за исключением личных компьютерных файлов Гранта и Мак‑Нила.

Спарта перевела дух и принялась за работу. По химическим следам, оставленным на консолях, подлокотниках, поручнях и других поверхностях, она убедилась, что никто, кроме Гранта и Мак‑Нила, не был на этой палубе в течение нескольких недель.

Там оставались беспорядочные следы, но большинство из них были многомесячной давности, — рабочих, ремонтировавших корабль.

Спарта вошла в компьютер. Она загрузила его память в свою гораздо более емкую.

Пробежала глазами несколько первых файлов.

Грузовой манифест был таким, каким она запомнила его при старте с Земли — никаких прибавлений, никаких вычитаний, никаких сюрпризов.

Четыре съемных грузовых трюма.

В этом рейсе только первый отсек трюма «А» герметичен — обычные продукты питания, лекарства и так далее — и этот крошечный предмет застрахованный на два миллиона фунтов стерлингов — книга в футляре для переноски…

Несколько других застрахованных предметов: два ящика сигар, предназначенных не кому иному, как Каре Антрин, стоимостью по тысяче фунтов каждый, четыре ящика вина, в краже одного из которых Мак‑Нил уже признался, стоимостью в общей сложности пятнадцать тысяч американских долларов, предназначенных тому же Винсенту Дарлингтону, новому владельцу знаменитой книги.

Но были и незастрахованные вещи: новейший супербоевик Би‑би‑си на видеочипе «Пока горит Рим», предмет, который показался Спарте достойным пристального внимания — ящик «разные книги, 25 килограммов», предназначенный Сандре Сильвестр.

В трюмах B, C и D, которые оставались в вакууме на протяжении всего полета, находилось: инструменты, машины, тонна углерода в виде графитовых кирпичей (дешевле доставлять с Земли, чем извлекать из атмосферы Венеры). Шесть роботов «Роллс‑Ройсов HVRM» для горнодобывающей корпорации Иштар, весом 5,5 тонны каждый.

Спарта «вошла» в «черный ящик», который содержал все данные о путешествии. Доведение полной записи до сознания будет длительным процессом. Сейчас она довольствовалась быстрым внутренним сканированием в поисках аномалий.

Одна аномалия выделялась в массиве данных — взрывы, сигналы тревоги, призывы о помощи… человеческие голоса, испуганные, ругающиеся — черный ящик регистрировал всю последовательность событий, сопутствующих падению метеорита.

Еще одна аномалия зацепила ее сознание — разговор, состоявшийся непосредственно перед тем, как роковая радиограмма Гранта была передана на Землю и Венеру. — Это «Стар Куин», говорит командор Питер Грант. Инженер Мак‑Нил и я, вместе пришли к выводу, что кислорода осталось достаточно только для одного человека…

Но в момент, предшествовавший объявлению, Гранта и Мак‑Нила на летной палубе не было. Голоса двух мужчин были приглушены перегородкой.

Голос Мак‑Нила — «Не тебе обвинять меня в интриганстве».

Его обвинять…?

Весь разговор можно было восстановить полностью, но для этого Спарте пришлось бы погрузиться в легкий транс. Но сейчас на это не было времени, сейчас ей нужно было действовать быстро…

Лайнер «Гелиос», оснащенный более мощным, чем у «Стар Куин», атомным двигателем, находился в двенадцати днях пути от Земли и в восьми днях пути от Порт‑Геспера, когда по всей Солнечной системе прозвучало: «…говорит капитан Питер Грант…». Через несколько минут — еще до того, как Питер Грант прошел через шлюз «Стар Куин», в последний раз — капитан «Гелиоса» получил приказ от Комитета Космического Контроля, действующего в соответствии с межпланетными законами, уведомить своих пассажиров и команду, что все сообщения с «Гелиоса» записываются и что любая информация, полученная таким образом, будет использована в последующих административных и судебных разбирательствах инцидента со «Стар Куин».

Другими словами, на борту «Гелиоса» были подозреваемые в причастности к предполагаемому преступлению на «Стар Куин».

Причины для таких подозрений были. «Гелиос» покинул Землю через два дня после того, как метеорит ударил «Стар Куин». Дата старта лайнера была известна уже несколько месяцев. И вот в последнюю минуту на нем появляются несколько новых пассажиров, имеющих непосредственное отношение к потерпевшему аварию судну, это: Никос Павлакис, один из владельцев «Стар Куин», Перси Фарнсворт, представлявший группу Ллойда, которая застраховала корабль, его груз и жизни экипажа, Сандра Сильвестр — исполнительный директор «Иштар Майнинг Корпорейшн», чей груз был основным в этом рейсе.

Кроме них другими пассажирами лайнера, которых вряд ли в чем‑либо можно было подозревать, были: профессор археологии из Осаки, три молоденькие голландки, отправившиеся в грандиозное межпланетное турне (им нравилось, что их подозревают в межпланетном преступлении), полдюжины арабов‑горнорабочих в сопровождении своих жен в паранджах и непослушных детей, попутчица Сандры — Нэнсибет Мокороа, а так же предмет пристального интереса молоденьких голландок — Блейк Редфилд (одинокий, симпатичный, старше пятнадцати и моложе тридцати), но он держался замкнуто и не отвечал на их знаки внимания.

Пассажиры почти не общались друг с другом, слишком разношерстное было общество.

Никос Павлакис большую часть времени проводил за стаканом УЗО, когда видел Сандру Сильвестр, то изо всех сил старался быть любезным со своей клиенткой. Это случалось нечасто, поскольку она избегала его.

Фарнсворта, страхового агента, часто можно было найти притаившимся в сторонке, потягивающим джин и демонстративно сердито глядящим на Павлакиса.

Павлакис и Сильвестр взяли себе за правило вообще избегать Фарнсворта.

Так происходило большую часть полета, но вот вскоре после сообщения о гибели Гранта в гостиной произошел очень примечательный разговор.

Сильвестр застала Фарнсворта, угощавшего Нэнсибет кальвадосом. Мужчина средних лет и двадцатилетняя женщина парили, в невесомости на фоне звезд. Увидев их Сандра пришла в бешенство — чего, несомненно, и добивалась Нэнсибет. Прежде чем подойти, Сильвестр обдумала ситуацию — в конце концов, какое ей до этого дело? Ведь девушка была предана ей, как собака. Тем не менее Сандра чувствовала, что она не может позволить хитрому Фарнсворту общаться с Нэнсибет.

Нэнсибет ехидно наблюдала за приближением Сильвестр, слегка раскачиваясь от невесомости и алкоголя.

— Присси Барнсворт, познакомься с моей подругой. — Сандра.

— Перси Фарнсворт, Миссис Сильвестр. — Представился Фарнсворт. В условиях слабой гравитации на ноги не встанешь, но он тем не менее с достоинством выпрямился и отвесил внушающий уважение поклон.

Сильвестр оглядела его с отвращением: уже под пятьдесят, повадки молодого солдафона, глянула мимо его протянутой руки:

— Будь осторожна, Нэнсибет. Похмелье от бренди не очень приятно.

— Дорогая матушка Сильвестр, — пролепетала она. — Что я тебе говорила, Фарни? Эксперт во всем. Что б я делала без ее советов. — Нэнсибет перебрасывала из руки в руку свою колбу с яблочным бренди. На третьем броске она промахнулась, и Фарнсворт подхватил ее, вернув без комментариев.

— Как я понимаю, вы не плохо провели время на юге Франции, миссис Сильвестр, — сказал Фарнсворт, не обращая внимания на ее не очень любезное поведение.

Сандра бросила на него взгляд, который ясно говорил о нежелании общаться, но Нэнсибет весело защебетала:

— Нам было очень хорошо два дня. Или три? А три недели я скучала.

— Мистер Фарнсворт, — поспешно перебила его Сандра, — ваша попытка выудить у моего компаньона информацию, которая может быть вам полезна, она… она очевидна… (Глаза Нэнсибет расширились, она театрально ухватилась за пышную юбку своего цветастого ситцевого платья — «выудить» у меня? Ну, мистер Фармерворт…) — … и это довольно жалкая попытка, — закончила Сандра.

Но Фарнсворт пропустил все претензии мимо ушей:

— Я не хотел ничего плохого, миссис Сильвестр. Мы просто болтали, вот и все. Может быть поговорим по делу прямо, без обиняков. А?

— Как мужчина с мужчиной, так сказать, — добавила Нэнсибет и сделала вид, что вздрогнула, когда Сильвестр бросила на нее свирепый взгляд. Очевидно, она напилась сильнее, чем казалось.

— Зря вы видите во мне врага, миссис Сильвестр, — продолжил Фарнсворт. — Я представляю и ваши интересы, знаете ли. В некотором смысле.

— В том смысле, что заплатите нам сумму, от которой не сможете отвертеться?

— Вам нечего бояться, Миссис Сильвестр. «Стар Куин» благополучно финишировала бы с вашим грузом, даже если бы она была кораблем‑призраком. Нужно больше, чем жалкий метеорит, чтобы повредить робот «Роллс‑Ройса», не так ли?

В течение всего их разговора Нэнсибет гримасничала, изображая отчужденное презрение Сандры, оскорбленную невинность Фарнсворта. Это была своего рода ребячья непосредственность, которая при других обстоятельствах придавала ей дополнительную привлекательность. Сейчас она была так же привлекательна, как двухлетний ребенок в истерике.

— Спасибо за заботу, мистер Фарнсворт, — холодно сказала Сильвестр. — А теперь, может быть, вы оставите нас в покое?

— Позвольте мне быть откровенным, миссис Сильвестр, прошу прощения, в конце концов, мы оба знаем о трудностях линий Павлакиса. А?

— Ничего подобного я не знаю.

— Не нужно большого воображения, чтобы понять, что сделал Павлакис на своем корабле для получения выгоды. А?

— Нэнсибет, идем со мной, — сказала Сандра, отворачиваясь.

— Но он сделал это довольно плохо, не так ли? — Сказал Фарнсворт, подплывая ближе, его голос стал глубже и резче. — Никаких существенных повреждений корабля или груза. Цела даже та знаменитая книга, которая тебя так заинтересовала.

— Не забудь про экипаж, — крикнула Нэнсибет, все еще оставаясь легкомысленным бесенком. Он пытался убить их всех!

— Боже милостивый, Нэнсибет… — Сильвестр бросила взгляд через гостиную туда, где Никос Павлакис склонился над своим УЗО. — Как ты можешь говорить такое? О человеке, которого ты никогда не встречала?

— Но это у него получилось только наполовину, — закончила девушка. — Старина Ангус выжил.

— Это всего лишь проницательная догадка, миссис Сильвестр, но я готов поспорить, что она верна. — Взгляд Фарнсворта мелодраматически сузился. — «Павлакис Лайнс» страхует своих членов экипажа на довольно крупные суммы, вы знали об этом?

Ее глаза остановились на нем, почти против ее воли. — Нет, мистер Фарнсворт, вообще‑то не знала.

— Но если это самоубийство, тогда конечно другое дело…

Сильвестр отвела от него взгляд. Ее вдруг затошнило от этого его вида, от этих зубов, рыжеватых волос, она резко повернулась спиной к ним обоим и, оттолкнувшись от ближайшего поручня не оглядываясь поспешила прочь.

Нэнсибет, смотрела вслед с притворной невинностью. — Пока‑пока, Сандра… тебе полезно немного позлиться. — Она покосилась на Фарнсворта. — Самоубийство? Ты хочешь сказать, что тебе не придется платить Гранту? Я имею в виду, для Гранта? Потому что он покончил с собой?

— Это еще под вопросом. — Фарнсворт по‑совиному оглянулся. — Покончил, или не покончил.

— А разве нет? — О, да… его что, его убили?

— А, убийство. Здесь ничего не ясно, вот что. — Фарнсворт потянул за узел своего кроваво‑красного полимерного галстука. — С тобой было ужасно хорошо, но боюсь, мне придется бежать.

— Да, Вуссперси, — проворковала покинутая Нэнсибет ему вслед. Так вот чего он от нее хотел — просто поговорить с Сил. — Беги, а почему бы и нет? И почему б тебе не отправиться вслед за командором Грантом…? Чтоб тебя не нашли тоже.

В другом конце зала, неподалеку от бара, плавал Никос Павлакис с колбой УЗО и пакетом оливок.

Он прекрасно понимал, что они говорили о нем.

Вспыльчивость толкала его немедленно обратиться к Фарнсворту, призвать его к ответу, но деловой здравый смысл требовал сохранять спокойствие любой ценой. Он был в отчаянии от случившегося. Он думал о Гранте, который много лет был надежным служащим для него и его отца, о вдове Гранта и его детях. Еще больше его тревожили перспективы Мак‑Нила, еще одного хорошего человека…

Павлакис думал, что знает, что случилось со «Стар Куин». Для него это было очевидно, но, он надеялся, что не для других. И он не мог позволить себе никому ни слова сказать о своих подозрениях.

И меньше всего — Фарнсворту.

«Гелиос» уже приближался, времени оставалось мало, приходилось спешить с осмотром жилого модуля «Стар Куин».

Спарта быстро осмотрела камбуз, места общего пользования, не нашла ничего противоречащего рассказу Мак‑Нила. Место в аптечке, в которой должен был находиться пузырек с ядом, было пусто. В ящике стола в кают‑компании лежали две колоды игральных карт, одна из которых никогда не открывалась, на другой были следы Мак‑Нила и только одну карту из колоды Грант брал в руки.

Спарта зашла в каюту пилота. В него не заходили с тех пор, как Уичерли последний раз был на корабле, перед тем как покинуть Фаларонскую верфь.

Каюта Гранта. Кровать застелена, углы выровнены, а одеяло туго натянуто. Одежда аккуратно сложена в корзинах для белья. Полки в основном со справочниками и книгами по самосовершенствованию; не было никаких признаков того, что Грант читал для удовольствия или имел какие‑либо хобби, кроме компьютерных игр. Письма к жене и детям были прикреплены к маленькому письменному столу, и Спарта оставила их там, убедившись, что Мак‑Нил, если его и интересовало их содержание (а это вполне могло быть), к ним не прикасался. Это еще один плюс в его пользу.

В ящике стола Гранта лежало еще одно письмо, скомканное, адресованное Мак‑Нилу. Но поскольку Мак‑Нил не обыскивал ящик, он, вероятно, не знал о его существовании.

Каюта Мак‑Нила рисовала портрет совсем другого человека. Постель не убиралась уже несколько дней, а может быть, и недель. Багровые пятна пролитого вина на простынях, одежда кое‑как втиснута в корзины.

Его библиотека чипов представляла собой завораживающее сочетание названий. Там были труды по мистике: «Дао Дэ Цзин» Лао Цзы, трактат по алхимии, еще один по каббале. Философия — Кант, Ницше.

Некоторые из книг были настоящими, с фотограммами на пластиковых листах, которые имитировали бумагу столетней давности. Тоненькая книжечка по салонной магии, еще одна по шахматам, еще одна по го. Роман «Юрген» Кейбелла, недавняя работа марсианских «Дионис».

Личные компьютерные файлы Мак‑Нила открывали другой, но столь же широкий круг интересов, он играл в шахматы на уровне мастера со своей машиной, тщательно следил за Лондонской, Нью‑Йоркской, Токийской и Гонконгской фондовыми биржами, состоял в клубах «Роза месяца» и «Вино месяца». Вино и розы — он занимался ими между рейсами. На его компьютере были и другие файлы, защищенные паролями настолько тривиальными, что Спарта едва заметила их, — эротика (интерактивная фантазия), эти файлы полностью использовали графику высокого разрешения. Спарта их поспешно закрыла, несмотря на то, что она считала себя развитой не по годам, ее лицо стало ярко‑розовым.

Она направилась в коридор, который проходил через центр палубы жизнеобеспечения. Как раз по другую сторону этих тесных, изогнутых, безликих стальных стен произошел роковой взрыв и моментально помещение автоматически было загерметизировано.

Затем она прошла через шлюз к съемным трюмам. Трюм «А»: «несанкционированный вход запрещен».

Мак‑Нил сказал правду. Следы его и многих других рук остались на клавиатуре, но самый последний след принадлежал Питеру Гранту — его прикосновение к шести клавишам перекрывало все остальные. Она постучала по клавишам (комбинацию Гранта она обнаружила ранее там где он ее сохранил — в файлах персонального компьютера), индикатор рядом с замком мигнул с желтого на зеленый.

Повернула штурвал и потянула на себя крышку люка. Индикаторы подтвердили, что давление в трюме равно давлению снаружи. Повернула штурвал на внутреннем люке и через мгновение вплыла в трюм.

Это было тесное круглое помещение, высотой около двух с половиной метров, заставленное стальными стеллажами с пакетами и ящиками. Крышей отсека служила крышка самого трюма, пол представлял собой съемную стальную перегородку, плотно прилегающую к стенам и обеспечивающую герметичность. Остальная часть почти двадцатиметрового в длину трюма в этом рейсе пустовала и была просто большой бутылкой вакуума. — Ведь даже вес воздуха, это балласт, уменьшающий эффективность рейса.

Все было надежно раскреплено: мешки с диким рисом, спаржа, ящики с живой дичью в анабиозе, — деликатесы, которые, совершив путешествие с Земли, стоили гораздо больше, чем золото такого же веса.

Кубинские сигары Кары Антрин (живет явно не по средствам).

Книги Сандры Сильвестр («разные книги, 25 килограммов») лежали в сером футляре, на котором Спарта обнаружила следы самой Сильвестр, Мак‑Нила, Гранта, других неизвестных, но ни одного недавнего. Спарта быстро разгадала простой шифр замка. Внутри лежали несколько бумажных и пластиковых книг, некоторые в кожаных переплетах, другие с причудливыми, яркими иллюстрированными обложками. Ничего неожиданного. Она закрыла футляр.

Футляр Дарлингтона со знаменитой книгой. Магнитный замок, более сложный, чем цифровая панель шлюза. На ящике не было никаких признаков того, что до него вообще дотрагивались. Единственными его химическими сигналами были сильные запахи моющего средства (метилового спирта, ацетона и четыреххлористого углерода). Его тщательно протерли. — Это что, «маячок», который, подобно человеческому волосу, лежащему поперек щели в двери шкафа, должен сигнализировать о произошедшей попытке обыска или вмешательства? Что ж, никакого вмешательства не было.

Спарта продолжала возиться с ним. Никто без чуткости Спарты не смог бы вычислить комбинацию шифра менее чем за несколько дней, без помощи большого компьютера — столько времени потребовалось бы только на то, чтобы просмотреть половину возможных комбинаций. Но Спарта уничтожала возможности миллионами и миллиардами, мгновенно, просто путем считывания электронных путей глубоко в схемах замка и отбрасывания тех, которые были спящими.

Она была в трансе, когда делала это. Через пять минут она открыла замок. В футляре лежала книга «Семь столпов мудрости». Это было поистине произведение искусства. Она была не только украшена мраморным футляром, кожаным переплетом и красивой окантовкой, но и отпечатана, как сама Библия короля Иакова, на библейской бумаге, в двойных столбцах линотипа, каждая буква и символ были вдавлены в бумагу, а не просто появляясь там в виде пленочного наложения. Сама бумага была тонкой и эластичной, совсем не похожей на листы, которые она видела в Нью‑Йоркской библиотеке, выставленные как реликвии прошлого…

Богатство и великолепие книги, которую она держала в руках, гипнотизировали ее, призывая взяться за чтение. На мгновение она забыла о расследовании. На случайно открытой странице прочла:

Если я не колеблясь рисковал своей жизнью, то зачем же так суетиться и пачкать ее? И все же жизнь и честь относятся к разным категориям. …или же честь подобна листьям Сивиллы, и чем меньше ее остается, тем драгоценнее оставшееся немногое…?

Странная мысль. Честь рассматривалась как товар, и чем меньше ее, тем она дороже. Спарта закрыла книгу и убрала ее обратно в футляр.

Она увидела все что хотела на «Стар Куин».

16

— Леди и джентльмены, с прискорбием сообщаю, что процесс высадки задерживается. Вскоре к нам присоединится представитель Порт‑Геспера, чтобы все объяснить. Чтобы облегчить ситуацию, все пассажиры должны как можно скорее явиться в зал. Стюарды вам помогут.

В отличие от «Стар Куин», «Гелиос» вывели на парковочную орбиту буксирами малой дальности. Хорошо видимая через иллюминаторы кают‑компании станция висела в небе в километре от нее, величественно вращаясь на фоне яркого полумесяца Венеры, зелень знаменитых садов мерцала сквозь окна центрального кольца.

Недовольно перешептываясь, пассажиры собрались в зале, самым нерасторопным «помогали» стюарды, которые, казалось, забыли о почтении. Все находившиеся на корабле (и пассажиры и команда) были раздражены тем, что, преодолев миллионы километров, они в последний момент не могут сойти на берег.

Яркая искра мелькнула в среди кораблей, дрейфующих вокруг станции, и вскоре превратилась в крошечный белый катер украшенный голубой лентой и Золотой Звездой. Катер причалил к главному шлюзу, и через несколько минут высокий блондин с квадратной челюстью быстро вошел в салон.

— Я инспектор Виктор Пробода из управления космического контроля Порт‑Геспера, — заявил он собравшимся, большинство из которых недовольно хмурилось. — Вы будете временно задержаны здесь, пока мы будем продолжать наше расследование недавних событий на борту «Стар Куин», мы искренне сожалеем о любых неудобствах, которые это может вызвать. Сначала мне нужно будет убедиться, что ваши регистрационные карточки в порядке. Затем я буду подходить к некоторым и задавать вопросы…

Вскоре после окончания осмотра «Стар Куин», Спарта постучала в дверь палаты Ангуса Мак‑Нила.

Он стоял улыбающийся, свежевыбритый, в свежевыглаженной хлопчатобумажной рубашке с закатанными выше локтей рукавами, в хрустящих брюках, и попыхивал сигаретой, которую, очевидно, только что закурил.

— Прости, что помешала, — сказала она, увидев открытый чемоданчик на кровати. Он упаковывал туалетные принадлежности, она обратила внимание, что они, похоже, были куплены в тех же магазинах, что и ее собственная наспех приобретенная зубная щетка.

— Самое время начать новую жизнь. Жаль, что тебе пришлось увидеть этот мой бардак. Решила пустить меня обратно на борт?

— Боюсь, это займет еще некоторое время.

— Есть еще вопросы, инспектор? — Когда она утвердительно кивнула, он указал на стул и взял другой для себя. — Тогда нам лучше устроиться поудобнее.

Спарта села. С минуту она молча смотрела на него. Цвет лица Мак‑Нила заметно улучшился, и хотя он выглядит изможденным, но, похоже, не потерял мышечного тонуса. Даже после нескольких дней почти полного голода его руки выглядели мускулистыми.

— Мистер Мак‑Нил, знаешь, просто поразительно, сколько всего можно узнать, к примеру, из черного ящика «Стар Куин».

Мак‑Нил затянулся сигаретой и посмотрел на нее. Его доброжелательное выражение лица не изменилось.

— Микрофоны ловят каждое слово, произнесенное на летной палубе. То, что я услышала, подтвердило ваш рассказ о происшествии во всех деталях.

Мак‑Нил поднял бровь:

— Едва хватило бы времени просмотреть записи в реальном времени за пару недель, инспектор.

— Ты прав. Тщательная проверка займет месяцы. Я использовала алгоритм, который определяет области максимального интереса. Сейчас я хочу поговорить о последней дискуссии, которая состоялась в кают‑компании.

— Не уверен, что припомню дословно…

Она наклонилась вперед:

— Даже несмотря на то, что в жилых помещениях нет микрофонов главный бортовой самописец может восстановить точные слова.

Выражение его лица по‑прежнему не изменилось, но черты почти незаметно напряглись. Она знала, что он думает, не блефует ли она.

Сейчас он поймет, что нет:

— Вы только что вместе обедали. Грант подал вам кофе — он был горячее, чем обычно. Он развернулся и направился в коридор. И тогда ты его спросил, это твои точные слова:

— Куда спешишь? Я думал, мы собирались кое‑что обсудить.

Последний намек на расслабленность покинул глаза Мак‑Нила. Он раздавил сигарету, его мясистые щеки затряслись.

— Ну, мистер Мак‑Нил, — мягко сказала Спарта, — нам с тобой есть что обсудить?

На мгновение показалось, что он смотрит мимо, в пустую белую стену позади ее головы. Затем его взгляд снова сфокусировался на ее лице. — Он кивнул:

— Да, я расскажу тебе все, только прошу об одном чтобы, выслушав меня (если будешь согласна с моими доводами), ты стерла запись этого разговора.

— Я буду иметь это в виду.

Мак‑Нил глубоко вздохнул:

— Тогда вот вам вся правда, инспектор…

Грант уже добрался до центрального коридора, когда Мак‑Нил негромко окликнул его:

— Куда спешишь? Я думал, мы собирались кое‑что обсудить.

Чтобы остановить свой полет, Грант схватился за дверной проем и медленно, недоверчиво обернулся. Инженеру полагалось уже умереть, а он удобно сидел, и во взгляде его читалось что‑то непонятное, какое‑то новое, особое выражение.

— Сядь! — резко сказал Мак‑Нил, и с этой минуты власть на корабле как будто переменилась.

Грант подчинился против воли. Что‑то здесь было не так, но он не представлял, что именно.

После длившейся целую вечность паузы Мак‑Нил почти грустно сказал:

— Я был о тебе лучшего мнения, Грант.

Грант обрел наконец голос, хотя сам не узнал его.

— О чем ты? — просипел он.

— А как ты думаешь, о чем? — В тоне Мак‑Нила едва слышалось раздражение. — Конечно, об этой небольшой попытке отравить меня.

Итак, для Гранта все кончилось. Но ему было уже все равно. Мак‑Нил сосредоточенно разглядывал свои ухоженные ногти.

— Интересно, — спросил он так, как спрашивают «который час», — когда ты принял решение убить меня?

Гранту казалось, что все это происходит на сцене — в жизни такого не могло быть.

— Только сегодня, — сказал он, веря, что говорит правду.

— Гм‑м… — с сомнением произнес Мак‑Нил и встал.

Грант проследил глазами, как он направляется к аптечке и отыскивает маленький пузырек. Тот по‑прежнему был полон: Грант предусмотрительно добавил туда порошка.

— Наверно, мне следовало бы взбеситься, — тем же обыденным тоном продолжал Мак‑Нил, зажав двумя пальцами пузырек. — Но почему‑то это не так. Может быть, потому, что я никогда не питал особых иллюзий относительно человеческой натуры. И я ведь, конечно, давно заметил, к чему идет дело.

Только последняя фраза полностью проникла в сознание Гранта:

— Ты… заметил, к чему идет?!

— О боже, да! Для настоящего преступника ты слишком простодушен. А теперь, после краха твоего маленького замысла, положение у нас обоих неловкое, ты не находишь?

Сдержаннее оценить ситуацию было невозможно.

— По правилам, — задумчиво продолжал инженер, — я был должен сейчас прийти в ярость, связаться с Венерой и разоблачить тебя перед властями. Но в данных обстоятельствах это лишено смысла, да и ярость мне никогда по‑настоящему не удавалась. Ты, конечно, скажешь, что это из‑за лени, но я считаю иначе. — Он криво усмехнулся. — О, твое мнение, обо мне, мне известно — с присущей тебе аккуратностью ты четко определил, что я за тип, нет разве? Я слабохарактерен и распущен, у меня нет понятия о нравственном величии, да и вообще о нравственности, и мне ни до кого нет дела, я люблю только себя… Что ж, не спорю. Может быть, на девяносто процентов все так. Но какую огромную роль играют оставшиеся десять процентов, Грант! По‑крайней мере для меня.

Грант чувствовал себя не в том состоянии, чтобы предаваться психологическому анализу, — сейчас было не самое подходящее время для этого. К тому же мысли Гранта все еще были целиком заняты неожиданным и загадочным ходом событий. А Мак‑Нил, отлично понимая это, явно не спешил удовлетворить это любопытство.

— Ну и что же ты намерен теперь делать? — Спросил Грант, желая поскорее покончить с этим делом.

— Я, — спокойно ответил Мак‑Нил, — продолжил бы дискуссию с того места, на каком она была прервана из‑за этого кофе.

— Не думаешь же ты…

— Думаю! Думаю продолжить, как если бы ничего не произошло!

— Чушь! — вскричал Грант. — Ты хитришь!

Мак‑Нил со вздохом поставил на место пузырек и твердо посмотрел на Гранта.

— Не тебе обвинять меня в интриганстве. Итак, я повторяю мое прежнее предложение, я предлагаю решить, кто из нас примет яд. Только решать мы теперь будем вдвоем. И яд, — он снова приподнял пузырек, — будет настоящий. От этого порошка остается лишь отвратительный вкус во рту.

У Гранта наконец мелькнула догадка.

— Ты подменил яд?

— Естественно. Тебе, может быть, кажется, что ты хороший актер, Грант, но, по правде говоря, тебя насквозь видно. Я понял, что ты что‑то замышляешь, пожалуй, раньше, чем ты сами отдал себе в этом отчет. За последние дни я обшарил весь корабль. Было даже забавно перебирать все способы, какими ты постараешься от меня отделаться. Мне это помогло скоротать время. Яд был настолько очевиден, что прежде всего я позаботился о нем. Но с сигналом опасности я, кажется, переусердствовал и чуть не выдал себя, поперхнувшись первым же глотком: соль плохо совместима с кофе.

Он снова невесело усмехнулся.

— Вообще‑то я надеялся на что‑то более тонкое. Я нашел пятнадцать абсолютно надежных способов убийства на космическом корабле. Но описывать их сейчас мне не хотелось бы.

Это просто фантастика, подумал Грант. С ним обходились не как с преступником, а как со школьником, не выучившим урока.

— И все‑таки ты готов начать все сначала? — недоверчиво спросил он. — И в случае проигрыша даже сам принять яд?

Мак‑Нил долго молчал. Потом медленно заговорил снова:

— Вижу, ты все еще мне не веришь. Это не соответствует твоему представлению обо мне, не так ли? Но, возможно, я смогу заставить тебя понять меня.

В сущности все очень просто. (Он сделал паузу, и затем продолжил более оживленно). Я брал от жизни все, что мог, не о чем не сожалея, не слишком терзаясь угрызениями совести.

Грант… Большая часть моей жизни уже позади, но я не цепляюсь за то, что осталось, так отчаянно, как ты считаешь. Однако кое‑что, пока я жив, мне совершенно необходимо. Тебя это, может быть, удивит, но дело в том, Грант, что некоторые принципы у меня имеются. В частности, я… я всегда старался вести себя как цивилизованный человек. Не скажу, что это всегда мне удавалось. Но, сделав что‑либо неподобающее, я всегда старался загладить свою вину.

Он опять помолчал, а затем так, точно не Грант, а он сам нуждался в оправдании, объяснил:

— Я никогда не питал к тебе симпатии, Грант, но я часто тобой восхищался. Вот почему мне очень жаль, что все так случилось. Особенно я восхищался тобой в тот день, когда корабль получил пробоину.

После этих слов Мак‑Нил запнулся и не смог сразу подобрать нужные слова. Когда он заговорил снова, то избегал встречаться взглядом с Грантом.

— В тот день я показал себя не с лучшей стороны. Случившееся потрясло меня. Я всегда был уверен, что выдержу любое испытание, но… в общем удар был слишком силен, он сбил меня с ног, я не выдержал…

Он попытался шуткой скрыть смущение:

— Такая же история случилась со мной в моем первом полете. Я был слишком уверен, что никогда не заболею космической болезнью, а в результате именно из‑за излишней самоуверенности мне было особенно тяжело. Но я переборол себя — переборол тогда и переборол теперь… Большим сюрпризом, — мало что в моей жизни так сильно удивляло меня, — стало то что я увидел, что именно ты, ты — «Стальной Грант», начинаешь ломаться…

Грант сердито покраснел, но Мак‑Нил, не дав ему ничего сказать, продолжил:

— О, конечно, история с вином! Я понимаю, ты сейчас думаешь о ней. Так вот, это — единственное, в чем я НЕ раскаиваюсь. Я сказал, что всегда старался вести себя как цивилизованный человек, а цивилизованный человек должен знать, когда напиться. Но тебе этого, пожалуй, не понять.

Между тем, как ни странно, именно сейчас Грант начал его понимать. Только сейчас он почувствовал, как сильно заблуждался насчет Мак‑Нила. Нет, «заблуждался» — не то слово. Во многом он был прав. Но он скользил взглядом по поверхности, не подозревая, какие под ней скрываются глубины.

В первый и (учитывая обстоятельства) в последний раз ему стали ясны истинные мотивы поведения инженера. Теперь он понимал, что перед ним не трус, пытающийся оправдаться перед миром: никто и не узнает, что произошло на борту «Стар Куин». Да и Мак‑Нилу, с его так часто раздражавшей Гранта самоуверенностью, вероятнее всего, наплевать на общественное мнение. Но ради той же самоуверенности ему необходимо любой ценой сохранить собственное доброе мнение о себе. Иначе жизнь утратит для него всякий смысл, и на такую жизнь он ни за что не согласится.

Инженер пристально наблюдал за Грантом и, наверно, почувствовал, что тот уже близок к истине, так как внезапно изменил тон, словно жалея об излишней откровенности:

— Не думай, что мне нравится проявлять донкихотское благородство, подставляя другую щеку. Подойдем к делу исключительно с позиций здравого смысла. Какое‑то соглашение мы ведь вынуждены принять. Приходило ли тебе в голову, что, если один из нас спасется, не заручившись соответствующими показаниями другого, оправдаться перед людьми ему будет нелегко?

Это обстоятельство Грант в своей слепой ярости совершенно упустил из виду, его праведность казалась такой… такой самоочевидной. Но он не верил, чтобы оно могло чересчур беспокоить Мак‑Нила.

— Да, — сказал он. — Пожалуй, ты прав.

Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Ненависть испарилась, и на душе у него стало спокойнее. Даже то, что дело приняло совсем не тот оборот, какого он ждал, уже не слишком его тревожило.

— Ладно, — сказал Грант равнодушно, — покончим с этим. Где‑то здесь должна быть колода карт.

— Я думаю, нам сначала нужно сделать заявления для Венеры — нам обоим, — с какой‑то особой настойчивостью возразил инженер. — Надо зафиксировать то, что мы действуем по полному согласию — на случай, если потом придется отвечать на разные неудобные вопросы.

Грант безразлично кивнул. Он был уже на все согласен. Он достал из ящика стола запечатанную колоду металлизированных карт и последовал за Мак‑Нилом по коридору на летную палубу. Колбу с ядом захватили с собой.

Он даже улыбнулся, когда десятью минутами позже вытащил из колоды карту и положил ее лицевой стороной вверх рядом с картой Мак‑Нила.

Мак‑Нил замолчал. С минуту он занимался тем, что прикуривал новую сигарету. Затем он глубоко вдохнул ароматный ядовитый дым и сказал: — А остальное вы уже знаете, инспектор.

— За исключением нескольких незначительных деталей, — холодно сказала Спарта. — Куда делись колба с ядом и колба с солью?

— Через шлюз вместе с Грантом, — коротко ответил он. — Я подумал, что так будет лучше, а то химический анализ, обнаружение следов соли, вопросы…

Спарта достала из кармана куртки пачку металлизированных игральных карт:

— Узнаешь? — Она протянула их ему.

Он взял в свои большие, удивительно аккуратные руки карты, глянул на них:

— Да похоже, что наши. Или такие же.

— Теперь нужно перетасовать.

Инженер пристально посмотрел на нее, затем сделал, как ему было сказано, умело перетасовав тонкие гибкие карты в воздухе между своими изогнутыми ладонями и проворными пальцами. Закончив, он с любопытством посмотрел на нее.

— Сними, если не возражаешь, — сказала она.

— Но ведь это ты должна снять, не так ли?

— Давай, снимай.

Он положил колоду на ближайший столик с лампой и быстро сдвинул верхнюю часть колоды в сторону, затем положил на нее нижнюю часть, отклонился назад:

— И что теперь?

— А теперь я хочу, чтобы ты снова перетасовал их.

Выражение его лица, непроницаемое, как ему казалось, едва скрывало презрение. Он только что поделился с ней одним из самых значительных эпизодов своей жизни, а она ответила ему просьбой поиграть в игры — без сомнения, пытаясь обмануть его. Он быстро перетасовывал карты, не делая никаких замечаний, позволяя шипению и рычанию их разделения, и быстрой рекомбинации выразить негодование за него:

— А теперь?

— Теперь я выберу карту.

Он, изобразив поклон, протянул ей колоду. Ее пальцы зависли над картами, двигаясь взад и вперед, как будто она пыталась принять решение. Все еще сосредотачиваясь, она сказала:

— Ты очень хорошо управляешься с картами, мистер Мак‑Нил.

— Я и не делал из этого секрета, инспектор.

— Да, а как тебе это, мистер Мак‑Нил? — Она вытащила карту и протянула ему, даже не потрудившись взглянуть на нее.

Он потрясенно уставился на нее.

— Это валет пики, не так ли, Мистер Мак‑Нил? Карта, которую вы вытянули против командора Гранта?

Он прошептал «Да», она вытащила еще одну карту из колоды, которую он все еще держал перед ней. И снова она показала ему карту, даже не взглянув на нее. — А это тройка треф. Карта, которую вытащил Грант, которая послала его на смерть. — Она бросила две карты на кровать. — Теперь можешь опустить колоду, Мистер Мак‑Нил.

Его сигарета догорала в пепельнице. Он уже понял смысл ее демонстрации и ждал, продолжения.

— Металлизированные карты не допускаются в профессиональную игру по простой причине, — сказала она, ‑ с которой, я уверена, ты хорошо знаком. Их не так легко пометить зазубринами и булавочными наколками, как картонные, но очень просто наложить на них слабый электрический или магнитный рисунок, который может быть обнаружен соответствующим детектором. Такой детектор может быть маленьким, таким, скажем, чтобы поместиться в перстень, подобный тому, что ты носишь на правой руке. Красивая вещь — венерианское золото, не так ли?

Перстень был красив и замысловат, изображал обнимающихся мужчину и женщину. Не колеблясь, Мак‑Нил повертел его, снял и протянул ей, но, к его удивлению, она покачала головой и улыбнулась:

— Мне не нужно на него смотреть, мистер Мак‑Нил. Единственные узоры на этих картах были наложены мной несколько минут назад. — Она отодвинулась от него, расслабившись в кресле, приглашая его тоже расслабиться. — Я использовала другие методы, чтобы определить, какие карты были вытащены тобой и Грантом.

— Но если ты не обвиняешь меня в убийстве Гранта, то к чему эта демонстрация? Некоторые люди могли бы назвать это необычайно жестоким. — Хрипло сказал он, обретя дар речи.

— Но тебе, ведь не понадобились бы электромагнитные уловки, чтобы обмануть, не так ли, мистер Мак‑Нил? — Она взглянула на его руки зажатые между коленями. — Даже с закатанными рукавами.

— Я мог бы легко обмануть его, инспектор Трой. Но клянусь, я этого не делал.

— Спасибо, что признаешься. Я уверена, что это правда. — Спарта поднялась на ноги. — Жизнь и честь относятся к разным категориям… …и чем меньше ее остается, тем драгоценнее оставшееся немногое…

— Что это значит? — Прохрипел Мак‑Нил.

— Из старой книги, которую я недавно просмотрела — отрывок, который заставил меня захотеть прочитать ее когда‑нибудь. Он дал мне ключ к пониманию твоей ситуации. Ты очень хорошо умеешь скрывать правду, мистер Мак‑Нил, твое особое чувство чести не позволяет тебе лгать прямо. — Она улыбнулась. — Неудивительно, что ты чуть не подавился тем кофе.

Теперь выражение лица Мак‑Нила было озадаченным, почти смиренным. Как могла эта бледная, худенькая девушка заглянуть так глубоко в его душу?

— Я все еще не понимаю, что ты собираешься делать, — спросил он.

Спарта снова полезла в карман куртки и вытащила маленькую книгу. — После меня «Стар Куин» будут осматривать другие люди, и осматривать тщательно, как и я. Поскольку мы с тобой знаем, что ты не обманул Гранта, пусть будет лучше, что этой книги у тебя никогда не было, что я ее не находила, и что у меня никогда не было никаких подозрений.

Она бросила книгу на кровать, рядом с картами. Она упала лицом вверх: Гарри Блэкстоун «О Магии».

— Карты тоже оставь себе. Маленький подарок, который поможет тебе скорее поправиться. Я купила их десять минут назад в киоске.

— У меня такое чувство, инспектор, — сказал Мак‑Нил, — что ничто из сказанного мною не стало для вас таким уж сюрпризом.

Спарта положила руку на дверную панель, собираясь уходить.

— Не думай, что я восхищаюсь тобой, мистер Мак‑Нил. Твоя жизнь и то, как ты решишь жить, — это твое дело. Но так уж случилось, что я согласна, что нет никакого оправдания для разрушения репутации покойного, несчастного Питера Гранта. — Теперь она уже не улыбалась. — Это я говорю с глазу на глаз, а не по закону. Но если ты еще что‑то скрыл от меня, я это выясню, и если это преступление, я тебя за это посажу.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ШУМНОЕ ВЕСЕЛЬЕ

17

Спарта связалась по комлинку с Виктором Прободой: теперь он может прекратить играть в игры. Пассажиры с «Гелиоса» могли сойти на берег.

Космодром в космическом пространстве это смесь морской гавани, железнодорожного вокзала и стоянки автомобилей. Множество мелких судов, буксиров, тендеров, такси, катеров и самоходных спутников, постоянно скользит и вращается вокруг большой центральной станции. В космосе очень мало прогулочных судов (увлечение эксцентричного миллиардера солнечным яхтингом составляет редкое исключение), и в отличие от оживленной гавани, здесь нет никакой суеты, никаких прыжков по волнам. Ежедневная рутина сопоставления орбит — исключительно точная, ответственная работа, с постоянным пересчетом перепадов скоростей и соотношения масса/топливо — так что в космосе даже небольшие суда так же жестко ограничены заданными траекториями, как грузовые вагоны на железной дороге. За исключением того, что в космосе банды компьютеров постоянно перекраивают дорожки.

И если не считать местного трафика, космопорт не очень загружен. Челноки с поверхности планеты заходят несколько раз в месяц, межпланетные лайнеры и грузовые суда — несколько раз в год. Встречая дорогих гостей местные торгаши выпускают костюмированных волонтеров, приветствуя прибывающих так, как Гонолулу когда‑то приветствовал приходящие корабли. Вместо травяных юбок или цветочных венков, космические станции изобрели новые «традиции», отражающие этнический и политический состав станции, ее экономическую основу, ее заимствованные мифологии: так, прибыв на станцию Марс, пассажиры могли встретить мужчин и женщин, одетых в римские нагрудники, демонстрирующие свои голые колени и несущие красные флаги, украшенные молотами и серпами.

В Порт‑Геспер пассажиры «Гелиоса», сойдя на берег после долгой задержки, пересекли извилистый коридор из нержавеющей стали, залитый разноцветными огнями, кричащими вывесками на английском, арабском и русском языках. Развевающиеся на ветру от вытяжных вентиляторов бумажные плакаты с иероглифами придавали всему дополнительный праздничный оттенок.

Когда пассажиры добрались до застекленной части коридора, их внимание привлекла тихая суматоха наверху, подняв глаза, они увидели Афродиту в хитоне, сидящую верхом на пластиковой морской раковине, улыбающуюся и машущую им рукой, а рядом с ней синтоистскую богиню солнца, в красиво развевающемся шелковом кимоно. Обе женщины свободно парили в невесомости, под странными углами друг к другу и ко всем остальным. Эти штатные богини станции были окружены ухмыляющимися мужчинами, женщинами и детьми, жестикулирующими корзинами с фруктами и цветами, продуктами гидропонных ферм и садов станции.

Пассажиры, прежде чем им позволили подняться на уровень этих небесных созданий, столкнулись препятствием. — В конце коридора их остановил инспектор Виктор Пробода, рядом стояли охранники с парализаторами. Пассажиров по одному или группами проводили в небольшую кубическую комнату, обитую со всех шести сторон темно‑синим ковром. На одной из стен комнаты большой экран демонстрировал суровое лицо инспектора Эллен Трой. Она демонстративно переводила взгляд с посетителя на экран с информацией перед собой, информация была собеседнику невидна.

Спарта находилась в потайной комнате недалеко от посадочной трубы, и ни какой информации на экране не было, и увеличенное лицо и якобы считывание информации — все это была постановка, психологическое давление. Она договорилась с Прободой, чтобы пассажиры заходили в комнату в определенном порядке, и уже избавилась от большинства из них, включая японского профессора и арабов с их семьями, а также инженеров и коммивояжеров.

В данный момент она пыталась поторопить голландских школьниц. — Нам больше не придется вас задерживать, — сказала она с дружелюбной улыбкой. — Надеюсь, остальная часть вашего путешествия будет более увлекательной.

— Это была самая лучшая часть, — сказала одна из них, а другая добавила, сильно хлопая ресницами в сторону Прободы, — у вас такие симпатичные сотрудники.

Третья девушка, однако, выглядела такой же чопорной, как и сам Пробода.

— Сюда, пожалуйста, — сказал он, — проходите направо.

— Пока, Вики…

«Вики» почувствовал на себе веселый взгляд Спарты и постарался поскорей выпроводить девушек.

— Мистер Перси Фарнсворт, Лондон, представитель фирмы «Ллойд» — объявил Пробода.

Фарнсворт вошел в куб для допросов, подергивая усами. — Мистер Фарнсворт, инспектор Трой, — показал Пробода на экран.

Фарнсворт выглядел бодрым и в то же время задыхающимся. — Охотно помогу в расследовании, инспектор. Право слово. Знаете, такие вещи — моя специальность.

Спарта молча смотрела на него, в течение двух секунд: ветеран‑мошенник, отсидевший свой срок, теперь работает на другую сторону. Во всяком случае, такова была история.

— Ты и так уже помог нам, дал много зацепок. — Она притворилась, что просматривает досье на своем фиктивном экране. — М‑м‑м… похоже, синдикат Ллойда был в восторге от «Стар Куин». Застраховал корабль, большую часть груза, жизни экипажа.

— Совершенно верно. И, естественно, я хотел бы связаться с Ллойдом как можно скорее, подать предварительные результаты…

— Знаешь, — перебила она. — Не для протокола. Я бы сказала, что страховщики отделались легким испугом.

Фарнсворт обдумал эту фразу — что именно она имела в виду? — и, видимо, решил, что инспектор играет с ним в кошки‑мышки. — Да, похоже на то, — сказал он, переходя на доверительный тон. — Но… это дело с Грантом…

— Полагаю, ты хотел бы знать, был ли это несчастный случай или самоубийство. Вот в чем главный вопрос. К сожалению, адвокатам будет не просто решить его, мистер Фарнсворт. Мне нечего добавить к тому, что известно. В ее тоне не было ни капли доброжелательности. — Я принимаю твое любезное предложение о дальнейшей помощи. Пожалуйста, пройди вон в ту дверь слева и подожди меня там. Я приду не больше чем через на десять минут.

— Туда? — В ковре открылась дверь в мрачную стальную трубу. Он нерешительно заглянул в нее, словно ожидая встретить дикое животное. Пробормотав «ну что ж», Фарнсворт вышел. Как только дверь захлопнулась за ним. Пробода запустил следующего. — мистер Никос Павлакис, Афины, представитель компании «Павлакис Лайнс». А это инспектор Трой.

Павлакис кивнул своей большой головой:

— Добрый день, инспектор.

Спарта не обратила на него внимания, пока не закончила читать что‑то со своего экрана. Тем временем он нервно теребил манжеты своей тесной куртки.

— Я вижу, это ваш первый визит на Венеру, Мистер Павлакис, — сказала она, поднимая глаза. — Прискорбные обстоятельства.

— Как поживает Мистер Мак‑Нил, инспектор? Он здоров? Могу я поговорить с ним?

— Из клиники его уже выписали. Скоро ты сможешь с ним поговорить. — Его беспокойство показалось ей искренним, но это не отвлекло ее от темы разговора. — Мистер Павлакис, я заметила, что у «Стар Куин» — новый регистрационный номер, но на самом деле кораблю тридцать лет. Каков был ее прежний номер?

— Она была полностью отремонтирована, инспектор. Все, кроме основной рамы, новое или восстановленное, с несколькими незначительными изменениями…

Виктор Пробода прервал нервную речь Павлакиса. — Она просит назвать прежний номер.

— Я… регистрационный номер NSS 69376, инспектор.

— Это номер «Кроноса», — сказала Спарта. Слово прозвучало как обвинение. — Астероид Церера, шестьдесят седьмой год — два члена экипажа погибли, третий — женщина, ранена, весь груз потерян. Марсианская станция № 73 — столкновение с доком, убило четырех рабочих станции, груз в одном трюме уничтожен. С тех пор произошло еще множество несчастных случаев, связанных с потерей груза. Несколько человек были ранены, и по меньшей мере еще одна смерть была связана с некачественным обслуживанием. У вас была веская причина переименовать корабль, Мистер Павлакис.

— Кронос — неподходящее имя для космического корабля, — сказал Павлакис.

Она торжественно кивнула. — Титан, который съел собственных детей. Должно быть, было трудно набирать квалифицированные экипажи.

Янтарные бусины Павлакиса пробивались сквозь его сильные пальцы. — Когда мне будет позволено осмотреть мой корабль и его груз, инспектор?

— Я отвечу на все вопросы, мистер Павлакис, как только я закончу эту процедуру. Пожалуйста, подождите меня — вон за той дверью слева от вас.

И снова открылась дверь в мрачную стальную трубу. Мрачно глядя поверх своих усов, Павлакис вышел, не сказав больше ни слова.

Впустили следующего пассажира.

— Мисс Нэнсибет Мокороа, Порт‑Геспер, безработная. — Инспектор Трой — представил Пробода.

В бешенстве Нэнсибет безмолвно уставилась на Прободу, усмехнулась изображению на экране.

— Мисс Мокороа, год назад вы подали в суд на Мистера Винсента Дарлингтона с требованием расторгнуть трехлетний брачный контракт. Основание — сексуальная несовместимость. Знал ли Мистер Дарлингтон в то время, что вы уже стали фактическим компаньоном миссис Сандры Сильвестр?

Нэнсибет молча смотрела на изображение на телеэкране, ее лицо застыло в маске презрения, которая была результатом долгой практики и которую Спарта легко распознала как прикрытие ее отчаянного замешательства. Спарта ждала.

— Мы друзья, — хрипло сказала Нэнсибет.

— Очень мило, — сказала Спарта. Знал ли мистер Дарлингтон в то время, что вы также были и любовниками с Сандрой?

— Просто друзья, вот и все! — Молодая женщина дико оглядела тесную комнату, неуклюжего полицейского рядом с ней. — Что, черт возьми, ты пытаешься доказать? Что это…

— Ладно, оставим эту тему. А теперь, если захочешь…

— Мне нужен адвокат, — взвизгнула Нэнсибет, решив, что наступление лучше защиты. — Прямо сейчас. Я знаю свои права.

— …ответь еще на один вопрос, — тихо закончила Спарта.

— Ни слова больше, черт побери! Ни слова больше. Ищейка! Это незаконное задержание. Необоснованный обыск…

Спарта и Пробода обменялись взглядами. — Обыск?

— …оскорбление достоинства, — продолжала Нэнсибет. — Клеветнические намеки. Злонамеренный умысел…

Спарта усмехнулась:

— Не подавай на нас в суд, пока не услышишь вопрос, ладно?

Нэнсибет задохнулась от гнева, поняв, что поторопилась. Ведь ее еще не задержали. А может и не будут:

— Что ты хочешь знать? — Ее голос внезапно стал усталым.

— Нэнсибет, как ты думаешь, кто‑нибудь из них — Сильвестр или Дарлингтон — способен совершить убийство? …ради тебя?

Нэнсибет испуганно расхохоталась:

— Это что, они обвиняют друг друга? Да каждый из них способен.

Пробода наклонился к ней:

— Инспектор не спрашивал тебя, что они…

Но Спарта остановила его взглядом:

— Ладно, спасибо, можешь идти. Через ту дверь, что справа от тебя.

— Точно, направо? — Спросил Пробода, Спарта подтвердила кивком.

Пробода открыл дверь, но Нэнсибет вдруг почему‑то засомневалась:

— А куда это ведет?

— Вон, — сказал Пробода. — Видишь. Фрукты, костюмы. Ты свободна.

Молодая женщина снова обвела комнату широко раскрытыми глазами, ее ноздри раздувались, дрожали. Затем она метнулась в дверь, как дикая кошка, вырвавшаяся из капкана. Пробода раздраженно посмотрел на Спарту. — Почему ты ее отпустила? Мне показалось, что ей есть что скрывать.

— То, что она скрывает, не имеет ничего общего с нашим делом, Виктор. Наверное, это что‑то из ее прошлого. А кто следующий?

— Миссис Сильвестр. Послушай, я надеюсь, что разговор будет более тактичным, чем…

— Давай будем действовать, как договорились.

Пробода хмыкнул и открыл дверь.

— Миссис Сандра Сильвестр, Порт‑Геспер, исполнительный директор горнодобывающей корпорации «Иштар». — Его голос звучал официально и почтительно, как у мажордома.

Сандра Сильвестр плавно вплыла в комнату. — Виктор? Мы должны пройти через это еще раз?

— Миссис Сильвестр, позволь представить — инспектор Трой, — сказал он извиняющимся тоном.

— Я уверена, что тебе не терпится попасть в свой кабинет, миссис Сильвестр, поэтому буду говорить кратко.

— Мой кабинет подождет, — твердо сказала Сильвестр. — Я бы хотела сначала выгрузить своих роботов.

Спарта глянула на фальшивый экран, потом на Сандру. Женщины смотрели друг на друга. — Ты никогда раньше не имела дела с «Павлакис Лайнс», и все же ты смогла убедить Комитет Космического Контроля и страховщиков сделать исключение из правила «экипаж‑три».

— Кажется, я только что объяснила инспектору Прободе, почему. У меня в грузовом отсеке шесть роботов‑шахтеров, инспектор. Мне нужно поскорее заставить их работать.

— Значит, тебе очень повезло. — Спокойный голос Спарты не выдавал никаких признаков того, что на нее давят. — Ты могла потерять их всех.

— Вряд ли. Даже менее вероятно, чем то, что метеорит вообще ударит в корабль. И, во всяком случае, это никак не связано с численностью экипажа «Стар Куин».

— Почему не доверили своих роботов, застрахованных примерно на девятьсот миллионов долларов, беспилотному космическому кораблю?

Сильвестр улыбнулась в ответ. Это был хитрый вопрос с политическим и экономическим подтекстом, который вряд ли можно было ожидать от криминального инспектора. — Нет никаких беспилотных межпланетных грузовых кораблей, инспектор, Союз пилотов и лоббисты других заинтересованных групп убедили Комитет Космического Контроля запретить их использование. Я не трачу время на гипотетические вопросы.

— Где ты провела последние три недели земных каникул, Миссис Сильвестр?

Вопрос явно не по обсуждаемой теме — и Сандре стоило немалых усилий скрыть свое удивление. — Я отдыхала на юге Франции.

— Ты сняла виллу на острове Левант, где, за исключением первого и последнего дня и еще двух дней, когда ты ее навестила, мисс Нэнсибет Мокороа жила одна. Где ты была все это время?

Сильвестр бросил взгляд на Прободу, но тот уклонился от ее взгляда.

Его предыдущие поверхностные расспросы не подготовили ее к такому уровню детализации. — Так и было… Я… у меня были личные дела.

— В Соединенных Штатах? В Англии?

Сандра Сильвестр ничего не ответила. С видимым усилием она взяла себя в руки.

— Благодарю, миссис Сильвестр, — холодно сказала Спарта. — Через эту дверь налево. Придется задержаться еще ненадолго. Не больше пяти‑шести минут.

Спарта заметила, что Пробода слишком долго открывал дверь, смягчая эффект неожиданности. Сильвестр старалась держаться спокойно, пока выходила, но ей плохо это удавалось.

Пробода впустил в комнату следующего пассажира.

— Мистер Блейк Редфилд. Лондон. Представитель мистера Винсента Дарлингтона из Гесперского музея. Инспектор Трой, — представил Пробода, не замечая, что изображение потеряло свою четкость. — В тот момент, когда Пробода открывал дверь в коридор, Спарта ухудшила видимое Редфилду изображение на экране.

Блейк появился — бодрый, респектабельный, в своем дорогом английском костюме, слегка красуясь. Он повернулся к экрану со сдержанной, выжидательной полуулыбкой.

Если он и узнал ее, то ничем себя не выдал, но она знала, что он так же хорош в этой игре, как и она. Если у него была причина что‑то скрывать, он мог делать это лучше, чем кто‑либо другой.

Она не видела его уже два года, он выглядел не столько старше, сколько увереннее в себе. В нем появилось что‑то новое, что‑то, чего она не знала в нем раньше. Он ждал, когда она заговорит.

— Ты действовал как агент Мистера Дарлингтона при покупке «Семи столпов мудрости»?

— Совершенно верно.

— Цель путешествия?

— Я здесь, чтобы убедиться, что знаменитая книга, которую вы только что назвали, благополучно доставлена мистеру Дарлингтону.

Спарта помолчала. Это казалось нелогичным ответом, намеренно провокационным, вызовом который она не могла пропустить.

— Зачем было отправлять книгу на «Стар Куин»? Почему бы не привезти ее самому?

Редфилд ухмыльнулся. — Можно, конечно, было сделать и так.

— Я убедилась, что книга находится на борту «Стар Куин», Мистер Редфилд.

— Это обнадеживает. Можно мне тоже посмотреть?

Сердце Спарты заколотилось, сильно и быстро, — происходит, что‑то, чего она не ожидала.

Тут же она решила, что мистеру Блейку Редфилду не следует давать больше информации, чем он уже получил.

— Скоро посмотришь, через ту дверь справа, пожалуйста. Извини, что пришлось подождать.

Когда он выходил, она увидела, что он широко улыбается. Он хотел, чтобы она это увидела.

— Все, Виктор, — сказала она, — он был последним из овец.

— Последний из чего?

— Козы в загоне. Пойдем доить.

Крошечная, слабо освещенная комнатка, в которой Фарнсворт, Павлакис и Сильвестр разместились после того, как прошли поворот стальной трубы, представляла собой еще один куб — на этот раз из голой стали, такой же безликий, как трюм подводной лодки. Видимого выхода не было, путь назад был закрыт скользящими панелями. Видеоэкран занимал весь потолок.

Разговор на повышенных тонах между тремя сокамерниками уже готов был перерасти в яростную перебранку, когда темный экран внезапно осветился. На нем появилась инспектор Эллен Трой, ее лицо занимало почти весь экран.

— Я обещала не отнимать у вас много времени, поэтому буду говорить кратко. — объявило это лицо. Изображение Спарты сменилось четким изображением металлической пластины.

— Это пластина корпуса «Стар Куин» № Л‑43 с отверстием.

Наплыв к верхнему правому углу, к аккуратной черной дыре на серебристом фоне.

— А сейчас вы увидите как эта дыра выглядит изнутри.

На экране возникла черная вогнутая поверхность, затем наплыв и увеличенное изображение конусной поверхности отверстия, покрытой затвердевшей пластиковой пеной, которая сделала отверстие герметичным

Новое изображение показало комок желтой пены, возвышающийся над поверхностью пластины, — вид дыры до того, как дыра была очищена.

Педантичный, раздражающий голос Спарты продолжал звучать в череде образов. — Значительный ущерб «Стар Куин» был нанесен взрывом, уничтожившим как кислородные баки, так и топливный элемент, — сказала она, когда на экране появилось изображение почерневшего беспорядка внутри.

Она сделала паузу, чтобы дать им возможность изучить обломки. Затем продолжила: — однако ни дыра в обшивке корпуса, ни внутренний взрыв не были вызваны метеоритом.

Если ее аудитория из трех человек и была удивлена этой новостью, то об этом говорило разве что углубившееся молчание.

— В результате лабораторного анализа структуры метала вокруг отверстия было установлено, что это отверстие, вероятно, было вырезано плазменной горелкой. Далее. Изучение пластиковой пены, заполнившей отверстие, показал наличие двух слоев. Тонкий слой прилегающий непосредственно к металлу был катализирован более двух месяцев назад. Другими словами, дыра была в пластине и запечатана пластиком еще до того, как «Стар Куин» покинул Землю. Взрыв произошел внутри корабля — пробоина открылась, позволив воздуху вырваться наружу, — а затем была быстро запечатана аварийными системами корабля.

На экране один за другим возникали диаграммы, снимки и графики, подтверждающие все сказанное.

— Взрывное устройство было помещено внутрь корпуса топливного элемента — эти спектрограммы показывают тип взрывчатого вещества, и сработало по команде, заранее введенной в программу корабельного компьютера.

Снова возник суровый образ Спарты:

— Кто подорвал «Стар Куин»? Почему? Любой, кто может пролить свет на это, может говорить сейчас. Или, свяжитесь с местным отделением Комитета Комического Контроля. «Стар Куин» останется в карантине до полного завершения расследования.

Яркий луч света пронзил комнату и частично размыл изображение на экране, — это открылась двойная дверь, ведущая в один из самых оживленных коридоров.

Тем временем Спарта перейдя на режим связи, при котором она видела и слышала подозреваемых, а они ее нет, повернулась к Прободе, стоявшему рядом.

— Виктор, следуй за миссис Сильвестр и позвони мне через пять минут — дай знать, куда она направляется. Она уже уходит, давай скорей!

Небольшая комната с терминалом, в которой находилась Спарта, располагалась совсем рядом с камерой, в которой находились подозреваемые, но знать они об этом не могли.

Спарта вновь включила прямую трансляцию.

Фарнсворт и Павлакис все еще были в комнате, хотя Павлакис уже неуверенно выставил одну ногу за дверь, не решив уйти ему или остаться.

— Странно, — сказал Фарнсворт гигантскому изображению над головой. — Раскрытие доказательств без предъявления обвинения…

— Мы на борту космической станции, Мистер Фарнсворт. Куда злодею деться?

— А если злодея здесь нет?

— И тогда ничего страшного.

— А ты не подумала, что эти сведения не останутся в секрете дольше, чем на несколько минут? Даже на Земле это станет известно.

— Есть какое‑то конкретное подозрение, Мистер Фарнсворт?

Фарнсворт ткнул большим пальцем в сторону Павлакиса, который все еще неуклюже топтался в дверях, вырисовываясь на фоне ярко освещенного коридора:

— Вот этот. У меня семейная история обманутых страховщиков. Никогда не могли доказать махинации его компании. Но если он и не преступник, то он может сказать тебе, кто преступник.

Ну и наглец, жаль, что он не виновен, подумала Спарта:

– Хорошо. А как насчет того, что это сделала Сильвестр?

Это немного его расстроило — он воспринял это всерьез:

— Ты имеешь в виду ревность?… Как будто она могла… никогда об этом не думал. — Этот парень Дарлингтон покупает книгу, о которой она мечтала, и она делает все, чтобы книга пропала… и так далее?

— И так далее.

— Это новая теория… — Пробормотал Фарнсворт.

— Это не теория, Фарнсворт. — Ее лицо, в три раза больше человеческого, склонилось к нему.

— Это не теория?

— Это вовсе не теория.

— Тогда достаточно болтовни. Прости меня… — Он неуклюже поплыл к двери, скорее всего заторопился связаться со своими хозяевами.

Павлакис исчез.

Комлинк звякнул в ее правом ухе. — Слушаю, говори.

— Это Пробода. Миссис Сильвестр отправилась прямиком в штаб‑квартиру «Иштар Майнинг Корпорейшн». Я сейчас нахожусь рядом.

Штаб‑квартира находилась почти в двух километрах отсюда, в дальнем конце космической станции, ее иллюминаторы и антенны смотрели прямо на яркие облака Венеры.

— Все. Возвращайся как можно скорее.

— И что дальше? — Пробода был раздражен. Опять он занимался бессмысленным делом.

— Мы подождем. Не долго. Может быть, десять или пятнадцать минут, Виктор. Я думаю, что мы увидим признание или акт отчаяния…

Спарта не только услышала, но и почувствовала сильный удар. Огни погасли, все сразу, и в темноте низкий вой сирен быстро превратился в тонкий, отчаянный визг. Настенные динамики настойчиво обращались ко всем, повторяя на английском, арабском, русском, японском языках: «Немедленно эвакуировать секцию один. В первой секции наблюдается катастрофическая потеря давления. Немедленно эвакуировать основную секцию один»…

— С тобой все в порядке? Что там произошло? Трой? — закричал оглушительно в комлинк Пробода. Но ему никто не ответил.

18

Любая жизненно важная система космической станции имеет и свой источник энергии, и может получать ее и от соседней системы. Но кто‑то, хорошо знавший Порт‑Геспер, сумел изолировать всю обращенную к звездам секцию станции, прервав подачу туда энергии и от ядерного реактора и отрезав линии от солнечных батарей. И все это в тот самый миг, когда в секторе безопасности взорвался герметичный люк. Пока не включатся аварийные батареи, будет очень темно, но не Спарте, которая настроила свое зрение на инфракрасное излучение и быстро пробиралась сквозь мир светящихся форм. Погасшие светильники все еще светились от тепла своих диодов. Провода в стенных панелях все еще светились нагретые электричеством, которое недавно протекало через них, а сами панели слабо светились своим теплом.

Хотя большинство линий связи станции потребляли только тоненькие струйки электричества, их чрезвычайная плотность создавала светящиеся горячие точки в каждой телефонной линии и линии передачи данных. Каждое место, к которому за последний час прикасались человеческие руки и ноги, светилось их теплом.

В коридорах и переходах быстро вспыхивали аварийные огни от их собственных автономных батарей, отбрасывая лучи и резкие стробоскопические тени в проходы. Люди плыли стараясь быстрее покинуть аварийную секцию, двигаясь, по большей части, беззвучно, за исключением нескольких испуганных криков, на которые быстро реагировали сотрудники «службы чрезвычайных ситуаций» — брали испуганных на буксир и тащили их на выход.

Разгерметизация была первобытным страхом в космосе, но постоянные обитатели Станции так часто проводили учения именно для таких ситуаций, что когда это происходило на самом деле, все знали, что нужно делать. Старожилы знали, что при объявленной скорости утечки, в этой секции объем воздуха настолько велик, что пройдет восемь часов, прежде чем давление упадет с его нынешнего роскошного уровня до давления на горной вершине в Андах. Задолго до этого ремонтные бригады выполнят свою работу.

Спарта оставаясь в темноте, избегая людных коридоров, плыла сквозь тусклое инфракрасное свечение проходов, вдоль грузовых шахт, мимо труб и вентиляционных туннелей, к взорванному люку. Направление движения ей подсказал воздух, ей понадобилось лишь мгновение, чтобы точно определить направление потока. Летя, она чувствовала легкий ветерок, постепенно усиливающийся. В двадцати‑тридцати метрах от отверстия поток воздуха достигал ураганной скорости, и окажись она там, ее бы засосало в воронку и выстрелило в пространство, как винтовочную пулю. Ей придется подойти ближе, но не настолько.

Взорванный люк был в доке Q3, и цель этого акта саботажа была ей ясна — создать диверсию, которая сделает окрестности дока небезопасными, и, в результате этого, в районе «Стар Куин» никого не будет. Поэтому Спарта и спешила, стремясь добраться до «Стар Куин», пока еще была надежда помешать преступнику.

Когда она приблизилась к шлюзу двигаясь внутри вентиляционного канала, ей пришло в голову, что диверсия была умно спланирована, рассчитана на минимальное число жертв — единственными людьми, постоянно находившимися в непосредственной близости от места взрыва, были охранники, но они постоянно в скафандрах, и даже если бы их засосало в вакуум дока, большого вреда им бы это не принесло.

Значит, мягкосердечный злодей? Не тот, кто взорвал кислородный баллон «Стар Куин». Хотя, возможно, у преступника не было специальной заботы о безопасности людей и все получилось случайно.

Спарта сбила панель с конца вентиляционной шахты и увидела, как та улетела, уносимая ветром. Охранников у шлюза трубы, ведущей к «Стар Куин» не было, двери шлюза были широко открытыми.

И если Спарта была права, человек все еще находился на борту корабля, — и в любую секунду мог появиться ей навстречу.

Нужно спешить. Она выкарабкалась из вентиляционной системы. Цепляясь за стены, сопротивляясь потоку, всасывающему ее во взорванный люк, она проникла в стыковочную трубу «Стар Куин» и наконец добралась до главного шлюза корабля. Вплыла внутрь, нажала на кнопки и увидела, как люк медленно закрылся за ней; внутри шлюза воцарилась тишина. Она увидела красные отблески отпечатков рук на панели управления — отпечатки рук одного человека.

Спарта наклонилась к светящемуся отпечатку и вдохнула его химическую сущность. — Этот аминокислотный узор не принадлежал ни кому из тех, кого она встретила на Порт‑Геспере.

По одному сценарию, Сандра Сильвестр должна была находиться в трюме, пытаясь украсть «Семь столпов мудрости», но она никак не могла успеть сюда добраться.

По другому, наиболее вероятному, сценарию — Никос Павлакис настраивал автоматику, чтобы она направила корабль к Солнцу, навсегда похоронив доказательства преступления. Но без сообщников у Павлакиса не было времени организовать диверсию, хотя они у него и могли быть.

Спарта осторожно вплыла в корабль, прислушалась. — Отдаленное осторожное движение, возможно, прикосновение перчатки или царапанье ботинка по металлу. Она точно определила: кто‑то находится в трюме «А».

Трюм «А», значит не Павлакис, значит книга, значит кто‑то из агентов Сандры Сильвестр. Но у меня нет оружия. — Нужно попробовать успеть закодировать замок люка в переборке и поймать преступника в ловушку.

Она пробиралась в невесомости по коридору ведущему к трюмам. Люк в переборке был приоткрыт, люк трюма «А» тоже оказался открытым. В нем горел свет и был виден человек с книгой в руках — Блейк. Она уже собиралась захлопнуть крышку люка, но ее остановил спокойный и какой‑то теплый голос:

— Не бойся меня, позволь мне все объяснить.

Казалось, что он всего лишь слегка потерял самообладание. По голосу ясно, — он говорит искренне. И тут она поймала себя на том, что любуется, — он выглядел довольно очаровательно с растрепанными рыжеватыми волосами и изрядно помятым костюмом. Она поколебалась, потом заговорила:

— Я тебя слушаю

— Мне нужно было взглянуть на эту книгу, прежде чем ты выпустишь ее с корабля, ты сказала, что она здесь, но мне нужно было знать, настоящая ли книга, которую ты видела. Ты же не эксперт, как я. Кто‑то, у кого были время и деньги, подделал книгу. Представь. Ему пришлось найти мастеров, способных набрать текст старым способом, строчка за строчкой, длиной в треть миллиона слов. А для этого нужно было отлить нужный шрифт (это заняло бы месяцы, если у человека не было навыков) — хотя у настоящих мастеров нужный шрифт конечно же был, или они легко могли его найти. Пришлось найти старую бумагу нужного сорта — или воспроизвести ее, водяные знаки и все такое, и сделать так, чтобы она выглядела старой. Потом кожаные переплеты, мраморная обложка… подумай о мастерстве, о невероятном мастерстве!

В своей страсти к тому, что он описывал, к этой странной старой книге, он, казалось, на мгновение забыл о Спарте.

— Почему так важно было взглянуть на книгу сейчас? Почему нельзя было подождать?

— Потому что настоящая книга все еще может быть на борту.

Так ли это на самом деле? Или в его руках настоящая книга, а вся эта история — попытка оправдаться? И Спарта, с целью уточнить, сказала:

— Сандра Сильвестр летала в Вашингтон, а затем вернулась в Лондон за три недели до посадки на «Гелиос».

— Она совершала и другие поездки из Франции в Англию. Что она там делала? — Она была в Оксфорде. Там сделала книгу. — На мгновение Блейк встретился с ней взглядом и поднял книгу. — Прекрасная подделка. Шрифт безупречен. Бумага превосходная — из тех, на которых до сих пор печатают Библии. Переплет необычайно хорош. Химический анализ докажет, что книга новая, но чтобы делать анализ нужно заподозрить неладное, а это случилось бы не скоро.

Она наблюдала за ним, слушала его. Он действительно сильно изменился:

— А как же ты определил, что это подделка?

— Триста тысяч слов. Некоторые наборщики были не осторожны.

— Ошибки?

— Несколько опечаток. Удивительно, что всего несколько. — Он улыбнулся. — Хотя, конечно, у меня не было времени на тщательную корректуру.

— Но Дарлингтон, вряд ли стал бы ее читать, и вряд ли заметил бы ошибки?

— Судя по тому, что я знаю об этом человеке, он никогда бы ее не открыл. — Он улыбнулся. — Ну, может быть, титульную страницу.

— Почему ты думаешь, что оригинал все еще на борту?

— Потому что я лично привез эту книгу на шаттле и видел, как она была закреплена на полке всего за несколько часов до того, как «Стар Куин» покинул Землю. Если только ее не унесли с корабля немедленно, она должна быть здесь.

— А как же шифр футляра? — Ведь, чтобы совершить подмену, его нужно знать.

— Нет, я почти уверен в этом. Что касается замка, то у вора была куча свободного времени и доступ к корабельному компьютеру… Видишь ли, я догадывался, что задумала Сильвестр, но мне и в голову не приходило, что она может действовать так быстро. Новость о попадании метеорита заставила меня задуматься о том, зачем она так сильно старалась, чтобы «Стар Куин» улетел по расписанию. А потом я узнал, что инспектор Эллен Трой получила назначение на…

Как он узнал об этом? Она побеспокоится об этом позже — у нее будет достаточно времени, чтобы взять интервью у Блейка Редфилда. — Хорошо, мистер Редфилд. Давай мне эту изысканную подделку. Я думаю, это вещественное доказательство номер один. — Затем с сочувствием добавила. — Спасибо за помощь, я замолвлю за тебя словечко на суде.

— Извини, за дыру в станции. — Он не сделал ни малейшего движения, чтобы передать ей книгу. — Но шумиха, которую я поднял, была вызвана не только ради книги — не то чтобы она того не стоила…

Ей нравился его голос, но он говорил слишком много. — Книгу, пожалуйста.

Он не сводил с нее глаз. — Видишь ли, я знал, что если кто‑то и придет до того, как я покину «Стар Куин», то это будешь ты. Собственно, я на это и рассчитывал.

В предчувствии чего‑то, ее сердце бешено заколотилось. Когда‑то она хорошо знала Блейда Редфилда, так хорошо, как один ребенок может знать другого. Почему он теперь для нее загадка?

— Спарта, — тихо сказал он. — Я никогда не верил тому, что они рассказывали нам о том, что случилось с тобой, что случилось с твоими родителями, почему они закрыли программу. Я узнал тебя в ту же секунду, как увидел на той улице в Манхэттене. Но ты не хотела, чтобы я знал о твоем существовании. Поэтому я…

Громовой скрежет металла оборвал его на полуслове, раздавил теплоту его голоса.

Она увидела, что трюм «С» тоже открыт и сейчас его шлюз был жерлом печи, — оттуда шла обжигающая волна жара. — Беги, — крикнула она, кидаясь к этой печке. Она захлопнула люк и крутанула колесо:

— Блейк, шевелись!

Он выбрался из трюма «А», не выпуская из рук фальшивую книгу.

— Вперед, — велела она ему. — Нам нужно поскорее покинуть корабль!

Блейк уже находился в люке переборки, когда крышка люка трюма «С» выпятилась от мощного удара. Спарта подтолкнула Блейка и прыгнула следом, за мгновение до того, как ромбовидный хоботок прорвался сквозь сталь люка, как бензопила сквозь фанеру, разбрызгивая невесомую шрапнель. Робот «Роллс‑Ройс» быстро проделывал себе отверстие в стальной палубе.

Шахтный робот, загруженный через внешний люк трюма, был не только слишком велик для люка, но и слишком велик для коридора, который к нему вел, и то, что ему пришлось разрывать корабль на куски, чтобы продвинуться вперед, не остановило его.

Блейк проплывал мимо кают, через летную палубу, — к главному шлюзу, отталкиваясь и управляя собой одной рукой, держа книгу в другой. Спарта следовала за ним.

Блейк добрался до верха модуля экипажа. Он резко остановился у люка главного шлюза, потянулся к кнопкам — и отдернул руку, как будто его ошпарили.

Спарта остановилась под ним. — Пошел, Блейк, вперед! — рявкнула, прежде чем увидела то, что увидел он, светящаяся, красная строчка. «ВНИМАНИЕ. ВАКУУМ».

— Должно быть, загерметизировали зону безопасности, — сказала она, — и сейчас там вакуум.

— Скафандры — на стене рядом. — Предложил Блейк.

Продвижение робота было стремительным металл и пластик были для него слабой преградой. В любой момент он прогрызет корпус, и тогда они погибнут в вакууме.

— Не успеем. Наш единственный шанс, это вывести его из строя. — И Спарта нырнула обратно на летную палубу. Блейк неуклюже последовал за ней. Для него здесь было темно, как в кромешной тьме, если не считать мерцания ламп на пульте, но она видела все. Она могла видеть сквозь стальную палубу то, что выглядело как сияние приближающейся звезды — белого карлика.

— Брось эту проклятую книгу! — Но он держал изящную подделку так, словно она стоила не меньше его жизни. Робот появился на летной палубе, существо из кошмара, которому предшествовали вспышки его радиаторов. Расширив отверстие коридора своим пилообразным хоботком, его ощетинившиеся сенсоры появились сначала над краем отверстия, а через миллисекунду в комнату просунулась огромная голова в самурайском шлеме. Его голова вращалась быстрыми рывками, в алмазных фасеточных глазах отражалось разноцветное свечение приборной панели.

Волны тепла от его радиаторов было достаточно, чтобы заставить Блейка и Спарту отступить.

Блестящие глаза робота уставились на Спарту. Его ножные двигатели с воем ускорились, и он подпрыгнул — пять с половиной невесомых тонн, его рудные черпаки вытянулись, потянулись к тому углу потолка, где съежилась Спарта. Она была легче и могла ускоряться гораздо быстрее — к тому времени, как машина дотянулась до потолка, Спарта уже отскакивала от пола.

— Огнетушитель, — крикнул Блейк, и на полсекунды ей показалось, что он запаниковал, потерял рассудок — что толку от огнетушителя против ядерного реактора? — но в следующие полсекунды она поняла, что жар сделал из него гения.

То, что шахтерский робот не был создан для работы в невесомости, давало им небольшое преимущество в битве. Еще одно преимущество, едва ли не более сильное, состояло в том, что монстр вел себя так, словно имел на нее личную обиду. Он не хотел просто пробить дыру в корабле и позволить ей умереть, опьяненной гипоксией. Он хотел разорвать ее на куски. Кто‑то смотрел его глазами, контролируя каждое движение.

Блейк ловко подлетел к голове чудища, целясь огнетушителем, нажимая на спусковой крючок, покрывая его глаза густой пеной…

— ААА! — Крик Блейка был резким и не долгим, его рука оказалась в нескольких дюймах от радиатора робота и «Семь столпов мудрости» занялись пламенем. В отчаянии он направил огнетушитель на книгу, потом на себя, на свою горящую куртку.

Огромный робот неистово извивался. Он потерял ориентацию и выглядел жуком, перевернутым на спину. Но через несколько секунд он ухватится за что‑нибудь, тогда, конечно, его удаленный оператор, вынужденный довольствоваться эффективной смертью, проигнорирует личную месть и просто использует машину, чтобы разбить окна «Стар Куин». Времени осталось только на одно, — она впала в транс. Сверхвысокочастотный поток данных — безумно пахнущий поток данных, наполненный ненавистью поток данных, управляющий роботом поток данных — ворвался в ее сознание. Она подняла руки вверх и изогнула их дугой антенны. Ее живот горел. Она послала сообщение.

Робот судорожно дернулся и замер.

Она держала его, как кошку, за загривок, зажав в голове, а не в кулаке, но для этого требовалась вся ее концентрация. Она могла подавить сильный сигнал от управляющего роботом передатчика только потому, что находилась в нескольких футах от робота; энергия, запасенная в батареях под ее легкими, уйдет меньше чем за минуту.

— Блейк! — Произнесено было надрывно, на пределе сил. — Вытащи топливную капсулу, — выдохнула она. Ее луч дрогнул, и существо яростно дернулось.

Блейк изумленно уставился на нее. Она висела, как левитирующая Минойская жрица в зловещем свете, ее руки были изогнуты в виде крючков, даруя дикое благословение. Она выдавливала из себя слова, тонкие, как шелуха: — В его брюхе. Вытащи ее.

Наконец он решился — оказался под зверем, между его дрожащими лапами и когтями. Потолок над парализованной машиной обуглился от жара радиаторов; тлеющая пластиковая обивка начала заполнять комнату едким дымом.

Блейк нащупал топливный люк — она хотела сказать ему, что делать, но побоялась потерять контроль над машиной — через мгновение он разобрался сам и открыл люк.

Затем он снова оказался в тупике. Он сделал паузу, и изучал топливный элемент в течение бесконечных секунд.

Все было сделано просто. В конце концов, это был «Роллс‑Ройс». Он обхватил пальцами хромированные скобы топливной сборки, уперся ногами в корпус робота и потянул.

Топливная сборка выскользнула наружу. Ее оболочка закрылась, — сработала антирадиационная защита. В одно мгновение огромный робот был выпотрошен, мертв. Его радиаторы остывали недостаточно быстро — потолок продолжал разгораться.

— Черт побери, здесь должен быть еще один огнетушитель.

Он был. Спарта выдернула его из кронштейна, пронеслась мимо и покрыла пылающую обивку кремовой пеной, опустошила бутылку и отшвырнула ее в сторону.

Они посмотрели друг на друга — взвинченные, раздраженные, обожженные, закопченные, задыхающиеся от дыма, затем ему удалось ухмыльнуться. Все‑таки она молодец, что вернулась сюда, на летную палубу, в шлюзовой у них не было никаких шансов. — Давай наденем скафандры, пока не задохнулись.

Он взял скафандр Мак‑Нила, она — Уичерли, и когда она выпускала немного кислорода из своего в почти пустой баллон Блейка, она остановилась. На нее снизошло еще одно вдохновение.

— Блейк… это Сильвестр украла книгу, то есть кто‑то для нее украл. И мне кажется, я знаю, где книга сейчас.

— У нее на борту есть ящик с другими книгами, но я там смотрел…

— Да, я знаю. А сейчас я гляну в другом месте. — Она отсоединила слишком большие для нее перчатки скафандра и сдернула их. — Для этого мне нужны мои пальцы.

Спарта вернулась на летную палубу, между когтями и ногами неподвижного робота нашла крышку главного процессора, открыла ее и заглянула внутрь.

Блейк наблюдал за ней, едва различимый в темноте. — Что ты там делаешь? — Она занималась этим, как ему казалось, очень долго.

— Мне придется снова установить топливную сборку. Не волнуйся, сейчас я ему сделаю лоботомию.

Он промолчал, так как единственное, что напрашивалось — ты сошла с ума.

Когда топливная сборка скользнула внутрь робота, его голова закачалась, когти слабо заскрежетали, но движения были как у одурманенного наркотиками носорога. Процессор получил команду — «режим осмотра червячной пары». Двигатели заныли. Брюшко робота раскололось по центру, обнажились сложные металлические внутренности. Там, зажатая между массивными деталями червячной передачи, уютно устроилась хрупкая, красивая книга в своем футляре.

19

Сначала восстановили подачу энергии в аварийный сектор, и команды рабочих в скафандрах быстро заменили взорванный люк. Не прошло и часа после аварии, как ядро было разгерметизировано, и работы возобновились в обычном режиме.

Когда воздух еще только наполнял сектор, патрульный отряд, одетый в скафандры и с парализаторами наготове, ворвался в «Стар Куин». Они были закаленными полицейскими, привыкшими иметь дело с пьянством, убийственной яростью и другими формами безумия, которые обычно поражают людей, живущих на космических станциях, но увиденное разрушение поразило их.

Они не видели никогда роботов‑шахтеров, рыскавших по поверхности планеты под ними, не видели эти машины, которые давали им заработок. И, увидев среди разрушений «Стар Куин» этого робота, они даже не поняли что это такое. Они приблизились к машине, как ныряльщики к большой, вялой белой акуле.

Кроме выведенного из строя робота, ничего необычного на корабле обнаружено не было.

Спарта и Блейк бросили скафандры через пять минут после того, как надели их.

И снова Спарта плыла в темноте, избегая людных коридоров, теперь уже с напарником, по запутанным каналам инженерных сетей станции. Она знала все закоулки, храня в своей памяти тысячи инженерных схем.

Но и Блейк знал этот район не плохо, — изучил его еще на Земле, уже тогда планируя свое нападение на «Стар Куин».

Они разговаривали на ходу, следуя друг за другом по темному лабиринту:

— Три пятнадцатиграммовых куска пластида на таймере для герметичного люка, — говорил Блейк. — Заряды на снабжающих энергией кабелях, также на таймере. На подстанции обесточил линии электробусов — у пары тамошних работников будет эфирное похмелье — пришлось их усыпить. Хотелось как можно меньше разрушений и жертв.

— С4? А, случайно, не гремучее золото?

— Кому могло понадобиться это барахло? Это чертовски опасно.

— Кто‑то не заботился о безопасности и хотел, чтобы обломки выглядели как взрыв в топливном элементе.

— Так что, на «Стар Куин» была диверсия?

— Возможно, ты последний человек в Солнечной системе, для которого это является новостью. Но может ты сделал это сам?

Он рассмеялся.

— Мне нужна остальная часть твоей истории, Блейк, прежде чем я решу, что с тобой делать.

— Давай остановимся на минутку, — сказал он. Они находились на подстанции, окруженные огромными насосами и толстыми серыми трансформаторами; сумеречный мрак был испещрен яркими полосами света, исходящими из решетки внизу, медленно ползущими вместе с вращением станции. Сквозь решетку они могли видеть центральное кольцо, с его деревьями и садами.

— Я не проходил курсы взрывотехников в «Спарте», Линда…

— Никогда не называй меня так. — Ее сердитое предупреждение эхом отозвалось в металлической камере.

— Уже слишком поздно. Они знают, кто ты.

— Да? Ну, а я знаю, кто они такие. — Голос выдал ее, потому что она устала, и страх вырвался наружу. — Чего я не знаю, так это где они находятся.

— Один из них здесь, на этой станции. Ищет тебя. Вот почему я пошел на все эти фейерверки — чтобы добраться до тебя. Прежде их.

— Кто же это?

— Не думаю, что я его узнаю. Или ее. Может быть.

— Проклятие. — Она вздохнула. — Начни с самого начала, ладно?

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и медленно выдохнул. Когда он открыл свои темные глаза, они сверкнули отраженным светом снизу:

— «Спарта» распалась через год после того, как ты ее покинула. Тогда нас было около дюжины моего возраста, шестнадцатилетних и семнадцатилетних — Рон, Халид, Сара, Луис, Розария…

Она перебила его:

— В таком далеком прошлом моя память превосходна.

— Весной, после твоего отъезда, к нам пришли какие‑то странные типы из правительственного агентства. Эти люди были вербовщиками, ищущими добровольцев для «дополнительной учебной программы». Они делали много намеков о увлекательной, не совсем законной работе на правительство. У нас создалось отчетливое впечатление, что тебя уже отобрали для этого … а ты, ведь, была всеобщим кумиром.

— Примером для подражания во всем хорошем, а особенно в плохом.

— И это тоже, иногда. — Он улыбнулся при этом воспоминании.

— Почти все согласились. Я записался — устроил скандал с мамой и папой, но они в конце концов сдались — и отправился в летний лагерь с несколькими другими ребятами. Это было в восточной Аризоне, высоко в горах. Мы пробыли там недели три. Они знали, что у нас хорошая общая подготовка, поэтому сразу перешли к специфическим вещам. Выживание. Шифры. Подрывное дело. Способы убийства. Позже я понял, что все это было легкой, детской игрой. Отбор тех из нас, кто был наиболее талантлив. Психологически восприимчив.

— Кого отобрали? Тебя и кого еще?

— Никого. Однажды днем пришел твой отец. С ним были мордовороты в штатском, возможно, из ФБР. Я никогда не видел его таким злым; он просто терроризировал этих самоуверенных крутых парней, которые управляли этим лагерем. Нам, детям, он почти ничего не говорил, но мы видели, что его сердце разрывается. Через час мы уже возвращались обратно в Финикс. Это был конец летнего лагеря. — Блейк помолчал. — Это был последний раз, когда я видел твоего отца. И твою мать я больше никогда не видел.

— Они мертвы. Официально. Крушение вертолета в Мэриленде.

— Да. Ты была на похоронах?

— Возможно, да. А может, и нет. Этот год пропал из моей памяти.

— Никто из тех, с кем я разговаривал, не был на похоронах. Мы услышали о катастрофе через месяц после того, как вернулись. «Спарта» просто развалилась. Нас всех разогнали по частным колледжам. — После «Спарты» мне казалось, что я попал в школу для дебилов. Про то, что с тобой случилось, никто никогда не слышал.

— И что же со мной случилось?

Блейк посмотрел на нее, и его теплые глаза смягчились и он начал:

— После окончания колледжа, деньги отца позволили мне заниматься, тем что мне по душе и я занялся расследованием твоего таинственного исчезновения и вообще всего связанного с проектом «Спарта». Вот что мне удалось выяснить.

В журналах писалось что примерно в то время существовала программа для введения самовоспроизводящихся биочипов в человеческий мозг. Исследования проводились в лаборатории военно‑морского флота, потому что они были экспертами по биочипам. Первым испытуемым был некто, предположительно клинически мертвый, с мертвым мозгом.

— Отличная история для прикрытия. — Она рассмеялась, но в ее голосе прозвучала горечь. — Все, что они сделали, — это поменяли местами причину и следствие.

Он подождал, но она больше ничего не сказала, тогда продолжил:

— Этот субъект сначала показал замечательные результаты, но затем из‑за серьезных нарушений в его психике эксперимент пришлось прекратить и он был помещен в спецлечебницу. Уединенное местечко в Колорадо.

— Биочипы — это еще не все, что они сделали, Блейк, — прошептала она. — Они совершили много такого, что нельзя предавать гласности.

— Я об этом уже начал догадываться. Четыре года назад лечебница в Колорадо сгорела дотла. — Убили дюжину человек. Концы в воду.

— Все, что ты мне рассказал, я уже восстановила для себя, — нетерпеливо сказала она.

— Если бы я не увидел тебя живой, я бы прекратил это расследование. Как тебе удалось сбежать?

— Доктор, который должен был быть моим сторожевым псом… должно быть, его начала мучить совесть. Он использовал биочипы, чтобы восстановить повреждения, которые они нанесли. Я начала вспоминать…

Она повернулась к нему, крепко сжала его руку:

— А что случилось за этот стертый из моей памяти год? Что они на самом деле пытались сделать? Что я такого сделала, что напугало их и, заставило превратить меня в овощ?

— Может быть, ты чему‑то научилась, — сказал он.

По его тону она поняла, что ей может не понравиться то, что она услышит. Она убрала руку и тихо спросила:

— Как ты думаешь, что это могло быть?

— Я думаю, ты поняла, что «Спарта» была гораздо больше того, что знали о ней твои отец и мать. Верхушка огромного айсберга, древнего айсберга.

Он изучал ее, пока станция катилась в пространстве, а яркие полосы света снизу, сквозь решетку разрезали, ее темные черты на ленты.

— Есть одна теория. Идеал. Мужчин и женщин сжигали во имя этого идеала. Других, кто верил в теорию, превозносили как великих философов. А некоторые верующие обрели власть и стали чудовищами. Чем больше я изучаю этот предмет, тем больше связей я нахожу, и тем дальше они уходят в глубь веков — в 13 веке они были известны как адепты «Свободного Духа», пророки — но какое бы имя они ни использовали, они никогда не были искоренены. Их целью всегда было сделать человека подобным Богу. Совершенство в этой жизни. Сверхчеловек.

Разум Спарты покалывало; образы танцевали в полумраке, но мерцали стробоскопически, прежде чем она успевала привести их в сознание. Странная вибрация одолела ее обычное зрение; она прижала пальцы к закрытым векам.

— Мои родители были психологами, учеными, — прошептала она.

— Всегда были темная сторона и светлая сторона, добро и зло.

Он терпеливо ждал, пока она снова откроет глаза.

— Человека, который руководил проектом, зовут Лэрд, — сказал он. — Он старался держать свою причастность в секрете.

— Я запомню это имя.

— Лэрд знал твоих родителей много лет, даже десятилетий. Еще до того, как они эмигрировали. Может быть, он знал что‑то такое, что могло бы их заставить сотрудничать.

— Нет, — прошептала она. — Нет, Блейк, Я думаю, он соблазнил их видением более легкого пути к совершенству.

— Ты вспомнила что‑то новое?

Она огляделась вокруг, рассеянная и нервная. — Ты мне очень помог, Блейк. Но давай об этом позже, нам надо закончить начатое.

— Лэрд сменил имя, возможно, внешность, но я думаю, что он все еще пользуется влиянием в правительстве.

— Я буду беспокоиться об этом позже.

— Если бы он мог контролировать тебя, он мог бы многого добиться. — Он помолчал. — Может быть, даже стать президентом.

— Возможно, дело в том, что он не смог меня контролировать и я стала для него опасной. Возможно, почувствовал угрозу своему верховенству. Кто знает.

— И я думаю, он захотел похоронить доказательства своей неудачи.

— Это понятно. Но это моя проблема.

— Я сделал проблему своей.

— Извини, но ты можешь и перестать считать ее своей. — Ее голос снова обрел уверенность. — Давай продолжим игру, в которую мы играем. — «Держи вора».

— Инспектор Эллен Трой, Комитет Космического Контроля.

Винсента Дарлингтон колебался, открывать или нет. — Что ей нужно? Уважение к авторитету организации победило и он неохотно открыл двери Гесперского музея.

Спарта сунула свой значок в карман. Она все еще была в своем штатском костюме, сильно пострадавшем в сражении, и чувствовала себя скорее доковой крысой, чем полицейским:

— Полагаю, вы знакомы с мистером Блейком Редфилдом из Лондона.

— Боже мой, мистер Редфилд, — прошептал Дарлингтон. — О, заходите, заходите оба. Пожалуйста, простите мне этот ужасный беспорядок. Должно было состояться кое‑какое торжество…

Это место было похоже на морг. Белые скатерти покрывали бугристые холмики на длинных столах, стоящих у стен.

Пышные и благоговейные сцены, написанные маслом, висели в витиеватых рамах. Разноцветный свет из стеклянного купола заливал все вокруг.

— Ну и ну! — Дарлингтон нерешительно протянул пухлую руку Блейку. — Так и есть… рад наконец познакомиться с вами лично.

Блейк крепко пожал ему руку, Дарлингтон с удивлением увидел обугленный рукав его пиджака. Блейк проследил за его взглядом. — Извините, я только что был причастен к инциденту с разгерметизацией, — сказал он, — и у меня не было времени, чтобы привести себя в порядок.

— Боже мой, это ужасно. Что случилось?

— Это расследуется, — сказала Спарта. — Тем временем решено было передать вам вашу собственность, думаю, здесь она будет в сохранности.

На сгибе левой руки Блейк держал большой пакет, завернутый в белый пластик. — Вот книга, сэр — сказал Блейк, протягивая пакет. Он позволил пластику упасть, открывая мраморный футляр.

Глаза Дарлингтона расширились за толстыми круглыми стеклами очков, а губы искривились от удовольствия. Он спокойно взял книгу у Блейка, некоторое время смотрел на нее, затем торжественно отнес к витрине в конце зала.

Дарлингтон положил книгу на стекло и вытащил из футляра том в кожаном переплете. Позолоченные края страниц блестели в странном, свете.

Дарлингтон погладил коричневую обложку так нежно, словно это была живая кожа, повертел драгоценный предмет в руках, чтобы осмотреть его безупречный переплет. Затем он благоговейно положил книгу обратно, открыл на титульном листе и оставил ее так.

Блейк взглянул на Спарту. — Та улыбнулась.

— Вы отправили его вот так? — Резко сказал Дарлингтон. — Эта прекрасная книга могла бы… сильно испачкаться.

— Нет. Мы храним ящик, в котором она была, в качестве вещественного доказательства, — ответила Спарта. — Я попросила мистера Редфилда осмотреть книгу и удостовериться в ее подлинности.

— А я хотел, чтобы книга благополучно попала в ваши руки, мистер Дарлингтон.

— Да, конечно. Ну что ж! — Дарлингтон весело улыбнулся, а затем с внезапным вдохновением оглядел комнату. — Торжество! А вы знаете, ведь еще не поздно! Сейчас я всех обзвоню.

Дарлингтон направился к своему кабинету, сделал два шага и вспомнил, что оставил «Семь столпов мудрости» не спрятав. Он вернулся, повозился со сложными замками витрины и аккуратно разложил книгу на бархатных подушках внутри, закрыл витрину, набрал код.

Он поднял глаза, улыбаясь Спарте, и та одобрительно кивнула:

— Тогда мы пойдем. Пожалуйста, держите книгу доступной на случай, если она может потребоваться в качестве доказательства.

— Прямо здесь, инспектор! Она будет прямо здесь! — Дарлингтон похлопал по витрине, затем бросился к одному из столов и с размаху сдернул покрывало, открыв взору гору роскошных креветок. Он был так взволнован, что чуть не захлопал в ладоши.

Блейк и Спарта подошли к дверям.

— О, кстати, вы должны прийти на вечеринку, — крикнул им вслед Дарлингтон, когда дверь открылась. — Вы оба! После того, как приведете себя в порядок.

Вестибюль перед музеем был переполнен пешеходами. Они оказались напротив Ванкуверского сада, быстро пересекли металлическую мостовую и спустились по тропинке, обсаженной папоротниками, мимо гранитных скал, ища укрытия среди изогнутых сосновых ветвей и тотемных столбов.

— Если ты не позволишь мне пойти с тобой, — сказал Блейк, — я приму предложение Дарлингтона. Умираю с голоду.

Она кивнула. — Я заметила, Блейк, что ты такой же искусный притворщик, как и я. — «Причастен к инциденту»…

Когда она повернулась, чтобы идти, он мягко взял ее за локоть.

— Береги спину. Я не знаю на что ты способна, но не переоцени себя.

Она достала сверток, спрятанный в трансформаторной будке, и нажала на кнопку комлинка в ухе, чей настойчивый перезвон она отключила полчаса назад.

— Где ты пропадала? — Наполовину забота Прободы, наполовину паника была трогательной.

— Я недооценила нашего противника, Виктор. Я отправилась в «Стар Куин» в надежде на то…

— Ты была на борту? — крикнул он так громко, что она выдернула комлинк из уха.

— Черт возьми, Виктор… Я надеялась поймать преступника с поличным, — продолжила она, осторожно поднося комлинк к уху. — К сожалению, я столкнулась с большим роботом.

— Боже мой, Эллен, ты слышала, что творилось внутри корабля?

— Я же только что сказала тебе, что была там, — раздраженно сказала она. — Я хочу, чтобы мы встретились с тобой в офисе горнодобывающей корпорации Иштар. Как можно быстрее. Прямо сейчас.

— Капитан Антрин ужасно сердится, Эллен. Она хочет, чтобы ты немедленно явилась сюда.

— У меня нет времени. Скажи ей, что я сделаю полный отчет, как только смогу.

— Я не могу — я имею в виду, по собственной инициативе…

— Виктор, если ты не встретишься со мной в офисе Иштар, мне придется самой разбираться с Сандрой Сильвестр. А я слишком устала, чтобы быть вежливой.

Она отключилась. На этот раз она не лгала, к своему ужасу, она обнаружила, что дрожит от усталости. Хватит ли у нее сил для оставшейся работы?

Две крупные горнодобывающие компании в Порт‑Геспер обеспечивали экономическую базу для всей колонии; Иштар и Лазурный Дракон были серьезными соперниками, их штаб‑квартиры располагались напротив друг друга в выступах на торце станции, обращенном к планете. Снаружи эти сооружения ощетинились антеннами, которые передавали и принимали закодированную телеметрию.

Все металлургическое производство располагалось на искусственных спутниках станции, расположенных в нескольких километрах от нее

Показав свой значок монитору видеопланшета, Спарта получила разрешение войти в Иштар через бронзовые парадные двери, так называемые «Ворота Иштар», которые открывались в длинный коридор, обшитый темной кожей, ведущий из невесомости к нормальной земной гравитации. Никаких охранников не было видно, но она знала, что ее продвижение контролировалось на протяжении всего пути.

В конце коридора она очутилась в комнате, обшитой резными панелями красного дерева и устланной китайскими и персидскими коврами. Другого выхода из комнаты не было видно, хотя Спарта знала, что он есть. В центре полутемной комнаты небольшой прожектор освещал золотую статуэтку древней вавилонской богини Иштар, современную интерпретацию популярного во всем Мэйнбелте художника Фрикки.

Спарта остановилась, очарованная, ее макрозумный глаз изучал скульптуру. Это была потрясающая работа, крошечная, но пышущая силой, гибкая, но узловатая, как один из восковых этюдов Родена. Вокруг основания были вырезаны буквами, напоминавшими клинопись, стихи из первобытного гимна:

Я Иштар, богиня вечера. Я Иштар, богиня утра. Я небеса разрушаю. Я земли опустошаю. Я горы сметаю прочь. Все в моей власти.

— Чем я могу помочь? — Вопрос, заданный не слишком любезно, с пренебрежением, исходил от молодой женщины, бесшумно вышедшей из тени.

— Инспектор Трой. Комитет Космического Контроля, — сказала Спарта, поворачиваясь к ней. Высокая секретарша была одета в длинное пурпурное платье из чего‑то похожего на мятый бархат; Спарта остро ощущала собственные опаленные волосы, испачканные щеки, порванные, испачканные брюки. — Пожалуйста, сообщите миссис Сильвестр, — она откашлялась, — что я здесь, чтобы поговорить с ней.

— Она ждет вас, инспектор? — гладкая и холеная, определенно не склонная к сотрудничеству…

Имя секретарши было выгравировано на массивной золотой булавке у нее под горлом, булавке, которая была бы невидима для обычных глаз. Только не Спарте.

Каждый приличный полицейский может сказать очень много одной короткой фразой; некоторые простые утверждения несут в себе богатый подтекст (повинуйся мне или иди в тюрьму).

Трюк с первым именем сейчас не повредит, даже если это разозлит ее. — Решила Спарта и резко произнесла:

— Я требую вашего полного сотрудничества, Барбара. (Барбара дернулась, замораживая изображение на портативной видеоплате, с которой она консультировалась.) Я здесь, чтобы встретиться с Сандрой Сильвестр по срочному официальному делу, касающемуся «Семи столпов мудрости».

Секретарша чопорно набрала трехзначный код и тихо заговорила с устройством. Мгновение спустя густой, хриплый голос Сильвестр заполнил комнату:

— Немедленно приведите ко мне инспектора Трой.

Молодая секретарша потеряла всю свою надменность.

— За мной, пожалуйста, — прошептала она.

Спарта последовала за ней через двойные панели, которые бесшумно скользнули в сторону. Один извилистый зал следовал за другим, и вскоре взгляду открылись умопомрачительные сцены: под Спартой и рядом с ней изогнутые дымчатые окна выходили на диспетчерские, заполненные десятками операторов перед зелеными и оранжевыми экранами. Другие изогнутые стеклянные коридоры пересекались вверху и внизу, и другие комнаты управления были видны через отдаленные окна.

На многих экранах были видны графические изображения или колонки цифр, но на других разворачивались живые картины причудливого мира, открывался вид на ад глазами роботов. — На поверхности планеты, на освещенной стороне или далеко во тьме, радиосигналы, передаваемые синхронными спутниками, двигали роботов с помощью дистанционного управления, чтобы искать, копать, обрабатывать и складировать.

Они миновали центр управления, прошли дальше по коридору и, наконец, попали в кабинет такой роскоши, что Спарта даже заколебалась, прежде чем войти.

Стол из полированного халцедона стоял у стены из грубой, изогнутой бронзы. Красноватый свет падал на поверхность стены, освещая статуи в нишах, — изысканные работы известнейших художников Солнечной системы: дубликат Иштар Фрикки, по бокам которого стояли Инанна, Астарта, Кибела, Мариана, Афродита, Лакшми. На другой стене висели полки с книгами, переплетенными в цветную кожу и украшенными золотом и серебром. За окнами, сильно смягчающими свет, в сумерках катились сернистые облака планеты.

Это была комната, которая парадоксальным образом говорила об отчаянии — тюрьма, ее статичная роскошь должна была заменить случайные простоты свободы.

— Можешь идти, Барбара.

Спарта обернулась и увидела позади себя Сильвестр, одетую в то же самое темное шелковое платье, в котором она сошла с «Гелиоса».

Она не заметила как секретарша ушла — эти женщины обладали сверхъестественной способностью двигаться бесшумно.

Спарта поймала себя на том, что жалеет, что Пробода не появился.

— Вы гораздо меньше, чем я ожидала, инспектор Трой.

— У видеопластинок есть такой эффект.

— А я не сомневаюсь, что ты и рассчитывала на такой эффект, — сказала Сандра. Она пересекла комнату с ковровым покрытием, подошла к своему каменному столу и села. — Обычно я прошу устроиться поудобнее, но сейчас я очень занята. Или, может быть, вы готовы отпустить мой груз?

— Нет.

— Что ты хочешь услышать от меня о «Семи столпах мудрости»?

Спарта поняла, что слишком устала, чтобы заниматься тонкостями, прямота вопроса, который она задала, удивила даже ее саму:

— Сколько ты потратила на подделку этой книги?

Сильвестр рассмеялась испуганным лаем:

— Остроумный вопрос, на который не будет ответа. — Но, в отличие от Спарты, Сильвестр была плохой лгуньей.

— Ты покинула арендованную виллу на острове Левант на следующий день после прибытия туда, села на самолет из Тулона в Париж, оттуда прямоточным реактивным самолетом в Вашингтон, округ Колумбия, где провела день в Библиотеке Конгресса, записывая на чип все содержание единственного оставшегося Оксфордского издания «Семи столпов мудрости», все еще доступного широкой публике.

Затем ты полетела в Лондон, где с помощью книготорговца Гермионы Скрэттон, чье участие в литературных махинациях в некоторых кругах считают выдающимся, установила контакт с нужными людьми в Оксфорде, городе, где бережно хранят Искусство книгопечатания и его древние инструменты, где даже шрифты прошлого выставлены как сокровища в музеях, где до сих пор иногда практикуются почитаемые техники прошлого. С помощью нескольких печатников и переплетчика, — людей, чья любовь к изготовлению книг настолько велика, что они позволили себе заниматься подделкой ради чистой радости попрактиковаться в своих навыках, хотя очень значительные суммы, которые им заплатили, не ослабили их энтузиазма, — была изготовлена почти идеальная копия «Семи столпов мудрости». Еще проще было подкупить известного любителя роскоши члена экипажа «Стар Куин», чтобы он потренировался, подобрал код к замку ящика и украл книгу из груза собственного корабля, заменив ее вашей подделкой.

По мере того как Сильвестр слушала эту речь, румянец на ее бледных щеках становился все ярче. — Это экстраординарный сценарий, инспектор. Я не могу себе представить, что ты хочешь от меня услышать.

— Только подтверди это.

— Я не пруд, в котором можно ловить рыбу. — Сандра заставила себя расслабиться. — Пожалуйста, уходи сейчас же. У меня больше нет времени.

— Я была очень небрежна при первом осмотре «Стар Куин», — я знала, что один из ваших роботов прошел полевые испытания и думала, что этим объясняется его остаточная радиоактивность, и не стала осматривать топливные сборки.

— Убирайся, — решительно сказала Сильвестр.

— …но иногда лишние знания опасны. Если бы не знала об испытаниях, то проверила бы радиоактивный робот, и увидела бы, что Мак‑Нил вставил топливные стержни обратно, чтобы открыть машину. Эта оплошность едва не стоила нам с Блейком Редфилдом жизни. От твоих рук.

— Ты несешь полную чушь…

В два быстрых шага Спарта оказалась у стола. Она подняла пакет, завернутый в пластик, который держала на боку, и швырнула его на полированный камень:

— Вот то, что осталось от вашей книги, миссис Сильвестр.

Сандра замерла. Она уставилась на пакет. Ее нерешительность была так очевидна, так мучительна, что Спарта почувствовала тревогу и боль женщины.

— Блеф не принесет тебе ничего, кроме небольшого выигрыша времени, — продолжила Спарта. — Может быть, я и не знаю всех подробностей, но я доберусь до ваших финансовых отчетов и поговорю с теми, кто знает. С Мак‑Нилом, для начала. Подробности и свидетели скоро появятся. Первый свидетель — эта книга. Трудно узнать ее в нынешнем состоянии. — Спарта говорила все более резко — ее собственный страх и негодование из‑за нападения на ее жизнь, наконец, перешли в гнев, уничтожая сочувствие, которое она испытывала к этой женщине. — Но постарайся, будь добра, скажи мне, — это копия?

Сандра вздохнула. Дрожа, она потянулась к тонкому пластику и отбросила его… Обугленный блок страниц лежал в хлопьях пепла и пены, в крошащихся обломках его чехла. — Это слишком жестоко, — прошептала она, выпрямившись в кресле, вцепившись в край стола так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Откуда мне знать?

Спарта развернула книгу, открыла запекшиеся страницы и прочла: — «Мечтатели — опасные люди, ибо они претворяют свой сны в жизнь, делая его возможным». — «Сны», а должно быть «сон», единственное число.

Спарта перевернула потрепанную книгу и, перегнувшись через стол, подтолкнула ее к Сандре:

— Блейк Редфилд сообщил мне, что текст содержит много подобных ошибок. Это подделка. Оригинал был возвращен владельцу.

— Дарлингтону?

— Да, это…

В своем почти полном изнеможении от усталости, в пьянящем порыве мести женщине, которая пыталась лишить ее жизни, Спарта не слышала и не видела ничего вокруг…

Черный пистолет, возникший в руке Сандры, обрушился ей на голову. Ее реакция была прискорбно вялой, — успела лишь слегка отклониться.

20

Блейк Редфилд провел несколько коротких минут в своем номере с видом на Вену в отеле «Геспер Хилтон», а затем в белой рубашке, темно‑бордовом галстуке и темном шелковом костюме стильного покроя отправился в музей Геспера, чтобы еще раз, более респектабельно, появиться там.

Приключения последнего часа сделали его на удивление нерешительным и неуверенным. Случайная встреча с Линдой на углу манхэттенской улицы пробудила в нем какое‑то чувство, поначалу не слишком острое, но настойчивое и все более усиливающееся.

Первое время после разгона «Спарты» он стал стал самостоятельно совершенствоваться в том, чем занимался с секретными агентами в горах Аризоны. Но затем занялся расследованием таинственного исчезновения друга детства и всего связанного с этим. Обнаружилось, что расследование и его страсть коллекционера хорошо дополняют друг друга, потому что нигде он не чувствовал себя так хорошо, как в старых книжных магазинах, библиотечных залах, в файлах данных, электронных или оптико‑волоконных. Там он наткнулся на длинный, намеренно скрытый след темного международного культа пророков «Свободного Духа». И этот след привел его к главарям «Спарты». С его умением делать выводы и строить гипотезы, благодаря развитию полученному в «Спарте», он узнал больше, чем ожидал.

Встреча с Линдой, или Эллен Трой, как она себя называла, не оправдало его сокровенных надежд. Он ожидал, что его встретят как родственную душу. Вместо этого она оказалась занятой делами, которыми не захотела делиться, и если и обращала на него внимание, то как на одного из подозреваемых. Она научилась скрывать свои мысли и чувства от людей, слишком хорошо.

А он так надеялся затронуть ее чувства.

Теперь он задумался, насколько неожиданными были ее драматические проявления. Она была таинственным образом сведуща в вещах, о которых он только догадывался.

Винсент Дарлингтон, одурманенный успехом в обществе, бурно приветствовал Блейка и провел его в эрзац‑часовню.

Общество космической станции имело вид довольно странный. Плюмажи и трапеции из блесток покачивались на головах. Прически необычайных форм: колеса повозок, трещотки, башни, штопоры. Лица — всех цветов и оттенков, пятен и полос. Комната была заполнена до отказа, но только рядом со столами с едой. Очевидно, эти люди ценили вкус Дарлингтона если не в искусстве, то в шампанском и закусках.

Блейк узнал нескольких своих недавних спутников на борту «Гелиоса», включая, к его легкому удивлению, Нэнсибет, спутницу Сандры Сильвестр, которая встала перед ним, когда он попытался подойти поближе к витрине с «Семью столпами мудрости». Нэнсибет была великолепна в зеленых пластиковых ботинках до колен, в мини‑юбке из натуральной кожи, выкрашенной в белый цвет, со свисающей с пояса бахромой из сырой конопли. Ее топ был слегка прикрыт фиолетовой анодированной алюминиевой сеткой, которая хорошо сочеталась с ее фиолетовыми глазами.

— Открой ротик — проворковала она, вздернув подбородок и поджав губы, а когда он начал спрашивать ее «зачем», то его рот приоткрылся и продолжить фразу не получилось, так как ему засунули в зубы тюбик чего‑то розового, оранжевого и мягкого. — Ты выглядел голодным, — объяснила она, пока он жевал.

— Был, — сказал он, сглотнув и поморщившись.

— Не только животик, Блейки. У тебя голодные глаза.

Ее голос понизился на столько, что ему пришлось наклониться ближе, чтобы услышать ее. Ее стапятидесятисантиметровые зеркальные серьги качались, как маятники, угрожая загипнотизировать его. — Всю дорогу сюда, на лайнере, я чувствовала, как твои голодные глаза пожирают меня.

— Конечно, ты этого ужасно боялась! — Он сказал это громче, чем намеревался: соседние головы повернулись.

Нэнсибет отшатнулась:

— Блейк, глупышка! Неужели ты не понимаешь, о чем я говорю?

— Лучше бы я вообще на тебя не смотрел. — он воспользовался ее временным замешательством, чтобы продвинуться ближе к витрине. — Ты уже видела эту книгу? Как ты думаешь, Дарлингтон устроил ей достойное погребение в этом мавзолее?

— Что ты имеешь в виду? — подозрительно спросила она. Теперь ее подбородок упирался ему в плечо, и была опасность более плотного контакта. — У Винса очень хороший вкус. Я думаю, что золото на краях страниц очень хорошо сочетается с потолком.

— Именно это я и имел в виду.

Наконец он добрался до алтаря, в котором хранилась реликвия, и обнаружил, что ее почти невозможно разглядеть: гости, собравшиеся поблизости, использовали стеклянную крышку витрины как удобную столешницу для своих тарелок и бокалов. Блейк отвернулся — не мечите бисер перед свиньями. Нэнсибет все еще не отставала, тогда он сказал прямо:

— Я удивлен, что вы здесь без миссис Сильвестр.

Она умом не блистала, но шестым чувством понимала других, и поэтому ответила так же прямо, по деловому:

— Винс терпеть не может Сандру. Он пригласил меня давным‑давно, чтобы досадить ей, — он думал, что я притащу ее с собой. Его идея состояла в том, что она придет похвастаться мной, а он утрет ей нос этой книгой.

Блейк улыбнулся:

— Ты молодец, Нэнсибет. Говоришь прямо, называешь вещи своими именами.

— Да, называю. Но кое‑кто этого не замечает.

— Извини. Дело в том, что я ищу кое‑кого другого.

Ее взгляд стал холодным. Она пожала плечами и повернулась к нему спиной.

Наполнив тарелку, в поисках места, где можно спокойно поесть, он оказался в маленькой комнате, похожей на часовню, рядом с гротескной стеклянной витриной. В этой маленькой комнате были выставлены предметы, совершенно не похожие на ту безвкусицу, которую Дарлингтон выдвинул на показ. В ящиках Блейк узнал окаменелости венерианской жизни, благодаря которым низкого пошиба художественная галерея Дарлингтона стала известна во всех обитаемых мирах Солнечной системы.

Это были пыльные красно‑серые предметы, фрагментированные, морфологически неоднозначные. Он ничего не знал о палеонтологии, но понимал, что они были идентифицированы как останки существ, которые рыли и ползали, возможно, хлопали крыльями и плавали во время жидкой воды и свободного кислорода, которое существовало миллионы лет назад, до того, как парниковый эффект превратил Венеру в ад высокого давления, которым она была сейчас.

Останки были скорее наводящими на размышления, чем привлекательными.

Ученые тома были посвящены этой дюжине обломков камня, но никто ничего не мог сказать наверняка о тех, кто их оставил после себя, кроме того, что они были живы.

Блейк печально размышлял над вопросом, — почему так много людей, подобных Винсенту Дарлингтону, обладают сокровищами, о ценности которых они не имеют ни малейшего представления. Ведь…

Его размышления были внезапно прерваны.

В соседней комнате женский крик перекрыл гомон, закричал мужчина, и вслед за этим раздались семь очень громких хлопков, сопровождаемых звоном разбитого стекла.

Какое‑то мгновение — тишина. Одно только эхо. Затем — крики, паника, топот убегающих. Блейк через несколько секунд очутился в опустевшем зале. Картину, которую он увидел, кроме как «кровавой», по‑другому, назвать было нельзя.

Сандра Сильвестр извивалась в объятиях Перси Фарнсворта и перепуганной Нэнсибет. Тяжелое шелковое платье Сандры было изрезано падавшим стеклом, кровь струилась по ее мертвенно‑бледному лицу из порезов на голове. Ее правая рука с пистолетом была поднята над головой, Нэнсибет вцепилась в эту руку, крича:

— Сил, хватит, хватит!

Фарнсворт, обхватив Сандру за талию, валил ее навзничь. Они упали на усыпанный стеклом пол, — у всех новые порезы на голове и плечах. Восьмая пуля ударила в изрешеченный потолок из цветного стекла, — еще град осколков.

Сильвестр выронила пистолет, исчерпав обойму, и обмякла. Блейк помог отнести ее в дальний угол комнаты, где на полу не было стекла. Глаза Сандры были залиты кровью и ничего не видели, — но она видела достаточно ясно, когда посылала первые пули в Винсента Дарлингтона.

Дарлингтон лежал на спине в растекающейся багровой луже, глядя широко раскрытыми глазами сквозь разбитый купол на верхушки высоких деревьев на противоположной стороне центрального кольца, его тело было усыпано осколками матового стекла.

За его спиной, надежно спрятанный в алтаре, служившем столом для тарелок с объедками и пустых стаканов, покоился предмет страсти Сандры Сильвестр.

Спарта была внутри калейдоскопа, его стеклышки быстро падали складываясь в новые симметричные узоры, на краю ее зрения и за его пределами. Медленно вращающийся вихрь пляшущих цветов, казалось, засасывал ее в бесконечность. С каждой сменой узора в ее сознании раздавался протяжный свистящий взрыв. Сцена была головокружительной и яркой. Часть ее сознания стояла в стороне, наблюдая за всем с удовольствием. Ей вспомнился забавный эпизод из детства — она рассмеялась и очнулась.

Ее голубые глаза открылись и увидели квадратное розовое лицо Виктора Прободы, низко наклонившегося над ней.

— Как ты себя чувствуешь? — Его светлые брови беспокойно подергивались.

— Как будто кто‑то ударил меня по голове. Над чем это я смеюсь?

С его помощью она села. Сильная боль в мышцах челюсти. Она осторожно коснулась своей щеки. — Ой! Держу пари, это выглядит очень мило.

— Я не думаю, что челюсть сломана. Ты бы знала.

— Отлично. Ты во всем видишь хорошую сторону, Виктор.

С его помощью она поднялась на ноги.

— Мы должны отвезти тебя в клинику. Возможно сотрясение мозга и…

— Подожди минутку. Ты случайно по дороге сюда не видел свою подругу Сандру Сильвестр?

Пробода явно чувствовал себя неловко:

— Да, сразу за воротами Иштар. По ее лицу я понял, что что‑то произошло. Она посмотрела на меня, но даже не заметила. Я думал о том, что этот робот‑шахтер сделал на «Стар Куин», и подумал, что именно поэтому ты пошла сюда, поэтому я подумал, что мне лучше найти тебя.

— Спасибо… Проклятье. — Она схватилась за ухо, но комлинк выпал. — Виктор, позвони и отправь отряд в музей. Позвони и в музей, постарайся предупредить Дарлингтона. Я думаю, она может его убить.

Пробода включил аварийный канал, но как только он упомянул музей, диспетчер прервал его.

Виктор слушал, опустив челюсть, потом прервал связь и посмотрел на Спарту:

— Слишком поздно.

— Он мертв?

Его подбородок дернулся в знак согласия:

— Она влепила в его четыре пули. После того, как ее схватили, она выпустила еще четыре пули через стеклянный потолок. Хорошо, что не убила кого‑то на другой стороне станции. — Все еще во всем вижу хорошую сторону.

Она дотронулась до его руки, наполовину побуждая его двигаться, наполовину утешая большого грустного копа, понимая, что ему жаль Сильвестр, которой он восхищался, а не Дарлингтона, эту глупую пиявку.

— Пошли, — сказала она.

В дверях стояла высокая женщина, Кара Антрин. Строгая и седая, с квадратными плечами, она не соответствовала роскоши кабинета Сильвестр:

— Виктор, немедленно займись расследованием убийства Винсента Дарлингтона.

Пробода остановился в недоумении:

— Не слишком большое расследование, капитан. В комнате было полно свидетелей…

— Да, это не займет много времени.

— Но, «Стар Куин»,…

— Ты освобождаешься от обязанностей по отношению к «Стар Куин», — решительно заявила Антрин. Она скосила глаза на Спарту, собирающуюся противоречить. — Теперь у тебя новое дело.

Спарта поколебалась, потом кивнула:

— Совершенно верно, Виктор. Ты мне очень помог, и я ценю это…

Несчастное лицо Прободы вытянулось.

— Мы с капитаном быстро все уладим, — продолжила Спарта.

Пробода нехотя отошел в сторону. Инспектор Эллен Трой произвела на него хорошее впечатление, и он дал ей это понять. Он даже защищал ее перед своим боссом. И вот теперь она выкидывает его из дела:

— Как скажешь, — проворчал он. Он прошел мимо Антрин, не оглянувшись на Спарту.

Оставшись одни, женщины молча смотрели друг на друга.

Антрин была безупречна в своем сером шерстяном костюме, Спарта была усталым мальчишкой, потрепанным, уличным. Но Спарта больше не чувствовала себя в невыгодном положении. Она чувствовала только потребность в отдыхе.

— Тебе неоднократно и изобретательно удавалось избегать меня, инспектор Трой. Откуда такая внезапная перемена отношения?

— Я не думаю, что это место для разговоров, капитан — сказала Спарта, указывая подбородком на невидимых жучков и камеры комнаты. — Корпорации вроде этой умеют хранить секреты.

— Да, конечно. — Значит, возвращаемся в штаб? — Предположила Антрин.

Спарта уверенно прошла мимо нее. Антрин сразу же последовала за ней. Они прошли по изогнутому прозрачному коридору, из которого был виден центр управления.

Спарта остановилась у поручней.

— Что‑то не так? — Спросил Антрин.

— Нисколько. Просто я плохо рассмотрела это по дороге сюда. Я была слишком занята. Для того, кто никогда раньше не покидал Землю, это впечатляющее зрелище.

— Я предполагаю, что это так и есть.

С высоты десяти метров, через изогнутое стекло, Спарта и Антрин смотрели вниз на мужчин и женщин «Иштар», сидящих за своими пультами. Одни были настороже и усердно работали, другие бездельничали, лениво болтая друг с другом, потягивая кофе и покуривая сигареты, наблюдая на гигантских экранах, как верные роботы разрезают и разгребают недра Венеры.

Правая рука Антрин лежала во внешнем кармане куртки.

Она наклонилась ближе к Спарте — движение не осталось незамеченным.

Спарта повернулась к ней, настороженная:

— Мы можем поговорить здесь, они оставили глаза и уши за пределами этого участка.

— Ты уверена?

— Я проверила коридор, пока мы шли, — сказала Спарта. — Так что давай прекратим эти игры.

— Что?

Спарта услышала оскорбленное достоинство, наложившееся на осторожность, а не чувство вины.

Тон Спарты стал преувеличено начальственным:

— Ты уже получила файлы, которые я заказала в Центральном управлении, не так ли?

— Да, конечно.

Гнев, вызванный тоном Спарты, Антрин решила не скрывать, чтобы замаскировать свое смущение от такого поворота разговора, но Спарта рассмеялась ей в лицо:

— Ты понятия не имеешь, о чем я говорю. Файлы по линии Павлакиса. Плохо твои люди работают.

Этим презрительным смехом на покрытом синяками и почерневшем лице Спарта старалась удержать свое пульсирующее сознание от раскола. Осколки калейдоскопа кружились на краю ее зрения:

— Если бы ты видела файлы, то знала бы, что это обезьяна Димитриос, который вымещая злобу на юном Павлакисе, организовал взрыв на «Стар Куин». Месть. Потому что парень покончил с сорокалетним страховым мошенничеством, которым Димитриос занимался вместе с отцом Павлакиса. Никос сыграл на руку Димитриосу, наняв Уичерли — парня, который уже был замешан в афере, которому больше всего нужны были деньги и которому терять было нечего, которому жить оставалось считанные дни. И ты говоришь, что видела файлы?

— У нас есть такая информация, — отрезала Антрин. В гневе она потеряла осторожность, ведь Спарта говорила всего лишь о полицейской работе. — У нас есть показания Димитриоса, показания вдовы. Павлакис сказал нам, что все это время он подозревал, что Димитриос подстроил фальшивый несчастный случай.

— Так, значит, ты все это знаешь? — Спарта ухмыльнулась, это была странная ухмылка, на опухшем, обожженном лице. — Тогда что ты здесь делаешь на самом деле?

— Я пришла рассказать… — Но рассказать было нечего, и на этот раз Антрин не смогла скрыть потрясения. — …ты….

— Ты пришла за мной, вот я перед тобой. Тебе потребовалась целая вечность, чтобы застать меня одну.

— Так ты все знаешь! — Антрин дико огляделась вокруг. Вряд ли они были одни. Но они были изолированы от рабочих внизу, а в стеклянной трубе нет ушей. А потом? Что скажут свидетели о том, что должно было произойти? — Ничего, они поверят тому, что будет говорить капитан Антрин.

Антрин дернула правой рукой вверх и вперед, но она была слишком близко — было ошибкой придвинуться так близко. Правая рука Спарты пересекла пространство между их телами и схватила запястье Антрин, блокируя вытащенное из кармана оружие. Через микросекунду Антрин споткнулась. Спарта так и не выпустила правое запястье Антрин. Обе упали. Спарта, еще падая, резко завела руку с оружием Антрин за спину. Та тяжело ударилась о покрытый ковром пол и закричала, когда острие оружия, находящегося у нее в руке, вонзилось ей в позвоночник.

Она кричала не только от боли. Она кричала от ужаса перед тем, что с ней происходит, что вот‑вот должно случиться.

Спарта почти мгновенно выдернула эту штуку из спины Антрин. Только тогда она поняла, что это за оружие. И она поняла, что опоздала, потому что телескопическая игла уже выскочила и извивалась, как волосяной червяк, в спинном мозге Антрин, ища ее головной мозг. Антрин больше не чувствовала боли, но кричала от предчувствия приближающейся смерти разума.

Спарта бросила пустой шприц на ковер и села, опершись на выставленные назад руки, раскинув ноги и жадно глотая воздух. Коридор загрохотал обутыми в сапоги ногами и из‑за поворота появился отряд синих мундиров с парализаторами наготове. Они остановились, первая шеренга опустилась на колени, полдюжины стволов нацелились на Спарту.

Антрин продолжала лежа ворочаться, перевернулась на спину. Теперь она плакала, громко всхлипывая от жалости к своему угасающему сознанию.

Виктор Пробода протиснулся сквозь толпу патрульных и опустился рядом на колени. Он протянул свои большие руки и заколебался, боясь прикоснуться к Антрин.

— Ты ничего не можешь для нее сделать, Виктор, — прошептала Спарта. — Она не испытывает боли.

— Что с ней происходит?

— Она забывает. Она все это забудет. Через несколько секунд она перестанет плакать, потому что не вспомнит, почему плачет.

Пробода посмотрел на лицо Антрин, красивое лицо, обрамленное прямыми седыми волосами, лицо на мгновение превратилось в маску медузы, но затем страх исчез, а слезы высохли.

— Неужели мы ничего не можем для нее сделать?

Спарта покачала головой:

— Не сейчас. Может быть, позже, если они захотят. Но они, скорее всего, этого не сделают.

— Кто они такие?

Спарта отмахнулась от него:

— Позже, Виктор.

Пробода решил, что подождет: инспектор Трой в первые пообещала объяснить суть происходящего. Он встал и крикнул:

— Где эти носилки? Давайте шевелитесь! — Он перешагнул через Антрин к Спарте, протянул руку и помог подняться. — Уйма народу наблюдала вашу схватку, практически вся компания. Они сразу же позвонили нам.

— Я сказала ей, что здесь нет прослушки. Она так хотела заполучить меня, что рискнула. С ней происходит то же, что случилось бы со мной… Если бы это ей повезло.

Среди полицейских началось шевеление, появились носилки. Когда двое носильщиков опустились на колени рядом с Антрин, она заговорила спокойно и четко:

— Знание — это все.

— Живы ли мои родители? — Спросила ее Спарта.

— Секретами адептов нельзя делиться с непосвященными, — ответила Антрин.

— Мои родители — адепты? — Спросила Спарта. — А Лэрд — адепт?

— Это не разглашается, — сказал Антрин.

— Теперь я тебя вспомнила, — сказала Спарта. — Я помню, что ты делала со мной.

— У тебя есть допуск Q?

— Я помню твой дом в Мэриленде. Там была белка, которая скользила по проволоке.

— А я тебя должна помнить? — Спросила Антрин.

— И я помню, что ты делала со мной.

— А я тебя должна помнить? — Повторила Антрин.

— Слово «Спарта» тебе что‑нибудь говорит? — Спросила Спарта.

Неуверенность сморщила лоб Антрина:

— Это… это имя?

Спарта почувствовала, как у нее перехватило горло, а на глазах выступили слезы.

— До свидания, Серая Леди. Ты невинна, как младенец.

Блейк Рэдфилд ждал в зоне невесомости, в коридоре за воротами Иштар, смешавшись с плавающей стаей зевак и акул пера, которые терроризировали полицию. Увидев ее лицо, он сначала удивился, потом встревожился.

Она позволила ему изучить ее синяки:

— Я следила за своим тылом, как ты советовал. — Она попыталась улыбнуться распухшими губами. — А она напала на меня с фронта.

Когда он протянул ей руку, она взяла ее. Держа его за руку, было легче не обращать внимания на вопросы, которые выкрикивали репортеры, на проклятия тех, кто, казалось, был готов убить за цитату. Но когда Кару Антрин протащили мимо на носилках, все кинулись за ними, как хищники за добычей. Спарта и Блейк задержались на мгновение, решили сократить путь — и через несколько секунд их не стало.

Они неслись по темным туннелям и каналам к центральной секции, не отставая друг от друга.

— Ты с самого начала знала, что это Антрин?

— Нет, но первый же ее взгляд насторожил меня. Что‑то глубоко внутри, что‑то, что я никак не могла вытащить из подсознания, говорило мне, что нужно держаться подальше от этой женщины. Сейчас, это была ее вторая попытка. Первой — было использование робота против нас.

— Я думал, это Сильвестр!

— И я тоже. Гнев — враг разума, а я была так зла, что не могла мыслить здраво. Сандра Сильвестр хотела эту книгу больше всего на свете, гораздо больше, чем свою любовницу Нэнсибет. Для нее получить книгу было важнее, чем унизить Дарлингтона. Она никогда бы не рискнула настоящей книгой, даже если бы подслушала наш разговор и поняла, что попалась. Это Антрин поставила прослушку на корабль и услышала нас.

Они летели молча, пока не достигли пункта с видом на центральный сад и не опустились на землю. Совершенно одни в качающейся клетке света, они вдруг почувствовали себя необъяснимо застенчивыми.

Спарта заставила себя продолжать:

— Антрин поднялась на борт «Стар Куин» и заправила робота топливом, пока я занималась пассажирами «Гелиоса», расставляла ловушки. — Она устало рассмеялась. — Она получила возможность, о которой мечтала, неожиданно и не успела хорошо подготовиться. Она уж точно не рассчитывала что там окажешься ты. Когда робот не справился с заданием, она поняла, что трудно будет убить меня, по крайней мере так, чтобы не навлечь на себя подозрения. Поэтому она решила превратить меня в овощ. В конце концов, однажды это уже сработало. Думаю, ты должен был быть следующим.

— Ты узнала что‑нибудь о своих родителях? — спросил он тихо и настойчиво. — Они живы?

Спарта покачала головой:

— Слишком поздно, — печально сказала она. — Антрин не может нам сейчас ничего рассказать, даже если захочет. — Она потянулась к нему и нежно взяла за руку.

Он накрыл ее руку своей, затем взял за подбородок. — Тогда, я думаю, нам придется узнать это самим. Нам вдвоем. Найти их. Если ты готова позволить мне играть в эту игру.

Его пряный аромат был особенно восхитителен, он находился так близко от нее.

— Я должна была позволить тебе это раньше. — Она чуть подалась вперед и прижалась своими разбитыми губами к его губам.

Эпилог

Мак‑Нил, покинув клинику, снял комнату в помещении для временного персонала. Но чаще всего его можно было найти во французском ресторане, столики которого стояли среди пирамидальных тополей, где птичьи трели услаждали слух посетителей. Там и нашла его Спарта.

— Я знал, что ты меня найдешь, — сказал он. — Не хочешь ли отведать этого превосходного Сент‑Эмильона?

Она отказалась.

В процессе последовавшего откровенного разговора Мак‑Нил рассказал все, о чем ранее умолчал. В конце он спросил:

— А если я полностью во всем признаюсь, как ты думаешь, сколько мне дадут?

— Ну, учитывая, что собственность была возвращена…

— Ведь ты же понимаешь, что без моего признания будет трудно доказать мою вину, а если еще и адвокат будет достаточно хорош… — весело сказал он.

— Да, на это мало шансов. Ну во всяком случае, можешь получить срок за кражу вина.

— Увы, владелец всего, о чем идет речь, уже умер.

— Но, по меньшей мере, четыре‑шесть месяцев в камере тебе могут влепить.

— Это надо же. Почти время рейса до Мэйнбелта. Всегда старался избегать этих рейсов.

— Пожалуй, я выпью бокал, — сказала Спарта. Он налил, она отпила глоток и поблагодарила.

Мак‑Нил посерьезнел:

— Возможно, ты упускаешь из виду одно, инспектор. Это великолепная книга, а не какая‑то безделица. Она должна была принадлежать тому, кто мог бы по‑достоинству оценить и ее содержание, и ее оформление.

— Ты хочешь сказать, что тобой двигала не только жадность, мистер Мак‑Нил?

— Я никогда не лгал тебе, инспектор. Я всегда восхищался миссис Сильвестр. И мне ее жаль. Этот нервный срыв. Видимо, эта космическая консервная банка все‑таки ее доконала.

— Я верю тебе, Мак‑Нил. Всегда верила.

Мак‑Нил мог сам о себе позаботиться. А вот Блейку Редфилду нужна была помощь. Расследование необъяснимого патологического поведения Кары Антрин, без сомнения, будет продолжаться месяцы, если не годы. Спарта с мимолетным сожалением возложила на нее грехи, которых она не совершала. — Взрыв люка, отключение электричества и все остальные «подвиги» Блейка.

Виктор Пробода в стыковочном отсеке, с букетом гидропонных астр провожал Блейка и Спарту. Под звуки хорового пения они собирались подняться на борт «Гелиоса» — сделать первый шаг в долгом обратном путешествии на Землю.

— Мне было очень приятно, Виктор. И если есть хоть какая‑то справедливость, то тебя… — Ее прервал сигнал комлинка. — Одну секунду.

Она склонила голову набок и прислушалась: «Инспектор Трой! Инспектор Трой! Приказ Земного Центра! Поездка отменяется. Немедленно явиться в штаб».

Что все это значит? Она подняла глаза и увидела, что к ним уже плывет отряд синих мундиров. Это что — ее эскорт в штаб, так это должны воспринимать окружающие?

— Я не могу ничего объяснить, да ты бы мне и не поверил, если бы я это сделала. — Это все, что она смогла сказать на настойчивые вопросы Прободы

Несмотря на многослойный скандал, который занимал их внимание в течение последних недель — похороны, показания свидетелей, слушания и судебные процессы, — жители станции никогда не прекращали и даже не замедляли своей работы.

Пять новых огромных роботов Иштар отправились на Венеру сразу же после того, как был снят арест с «Стар Куин». Шестой был отпущен и последовал за своими товарищами после того, как эксперты извлекли последнюю молекулу улик из него и разрушенного им корабля.

Новое подразделение роботов было послано исследовать многообещающий район огромного плато Лакшми, ранее лишь слегка обследованный. Во время тех поисковых экспедиций был найден странный фрагмент, ныне находящийся в Музее Геспера — окаменелость, одна из дюжины венерианских окаменелостей. И так как существовала большая вероятность того, что подобные находки могут быть и сейчас, когда в этом регионе начнется серьезная добыча, то операторов попросили особо внимательно следить за экранами.

Атмосфера Венеры настолько плотна у поверхности, а свет Солнца настолько рассеян, что оператору не всегда легко было понять, что он видит на своем большом экране. Вести огромного робота по узкому каньону, отбирая образцы скальных обнажений через каждые несколько метров, было утомительно и очень непросто. Нависающие скалы светились темно‑оранжевым светом, все было видно как сквозь дно толстой пепельницы из оранжевого стекла.

Так что оператору «Роллс‑Ройса HVRM», хоть он и был настороже, можно было простить, что он не сразу понял, что режущий хоботок робота прорвался в пещеру, которую он приял вначале за естественную впадину в скале. У оператора оставались лишь мгновения, чтобы среагировать, чтобы предотвратить разрушение причудливых форм, линий, вырезанных надписей и изображений, внезапно возникших на экране в ослепительным свете раскаленных добела радиаторов.

Артур Кларк

ВТОРОЙ МАЛЬСТРЕМ

Он не был первым человеком, которому довелось с точностью до секунды знать момент своей смерти, а также какой она будет, с горечью подумал Клифф Лейлэнд; бесчисленное количество преступников, приговоренных к смертной казни, ждали своего последнего рассвета. Однако до последнего смертного часа они все‑таки могли надеяться на помилование; от людей можно было ждать милосердия, однако ничто не могло изменить непоколебимых законов природы.

А ведь всего шесть часов назад он, весело насвистывая, упаковывал десять килограммов своего багажа, готовясь в далекий путь. Даже сейчас, после всего происшедшего, он все еще помнил о том, как мечтал обнять Майру, отправиться с Брайаном и Сью в путешествие по Нилу, которое он обещал им уже давно. Через несколько минут, когда Земля поднимется из‑за горизонта, ему, возможно, удастся снова увидеть Нил; но лица жены и детей он сможет увидеть только в своем воображении. И все потому, что он попытался сэкономить девятьсот пятьдесят долларов, отправившись домой в грузовой капсуле, вместо того чтобы вернуться на пассажирской ракете.

Он знал, что первые двенадцать секунд, когда электрическая катапульта промчит его по десятимильной эстакаде и вырвет капсулу из сферы лунного притяжения, будут невероятно трудными. Даже принимая во внимание, что во время старта он находился в ванне, наполненной специальной жидкостью, он не мог представить себе, что такое перегрузка в двадцать g. Но, когда капсула оказалась во власти огромного ускорения, он едва ли осознал, какие чудовищные силы ополчились на него. Он слышал только легкое потрескивание металлических стенок капсулы; тому, кто привык к грохоту стартовых двигателей ракетного корабля, эта тишина казалась зловещей. Когда громкоговоритель объявил: «Время полета t плюс пять секунд — скорость две тысячи миль в час», Клифф едва поверил своим ушам.

За пять секунд две тысячи миль в час — и впереди еще семь секунд такого ускорения под воздействием колоссальных магнитов катапульты. Он мчался в своей капсуле над поверхностью Луны, подобно молнии, и… ровно через семь секунд после старта океан электрической энергии иссяк.

Даже погруженный в жидкость противоперегрузочной ванны, Лейлэнд почувствовал что‑то неладное. Жидкость в ванне, которая казалась окаменевшей под воздействием чудовищного ускорения, внезапно ожила. И, хотя капсула продолжала стремительно мчаться по эстакаде, ускорение исчезло и теперь она двигалась вперед только по инерции.

Клифф не успел почувствовать страха или осмыслить то, что произошло, — в следующее мгновение поток электричества снова ринулся по проводам суперэлектромагнитов. Вдруг капсулу встряхнуло, стенки ее зловеще затрещали, и она устремилась вперед с головокружительной скоростью.

Когда ускорение опять исчезло, внутри капсулы воцарилась невесомость. Клифф и без приборов понял, что капсула покинула эстакаду и вышла в космос, — его желудок безошибочно свидетельствовал об этом. Клифф с нетерпением ждал, пока автоматические помпы выкачают жидкость и вентиляторы потоками горячего воздуха осушат помещение; затем он подплыл к пульту управления и, пристегнувшись к сиденью, вызвал Контроль запуска на лунной поверхности.

— Контроль, — торопливо произнес Лейлэнд, завязывая ремешок у себя на запястье, — что там у вас происходит, черт побери?

Ему немедленно ответил быстрый взволнованный голос:

— Проверка еще не закончена, вызовем вас через тридцать секунд. Рад, что с вами ничего не произошло, — добавил голос после небольшой паузы.

Ожидая вызова, Клифф включил станцию переднего обзора. Впереди виднелись одни звезды. Ну что ж, по крайней мере он стартовал с почти заданной скоростью и мог не опасаться, что тотчас же упадет обратно на поверхность Луны. Впрочем, так или иначе капсула неминуемо разобьется о лунную поверхность, потому что она не смогла вырваться за пределы лунного притяжения. Он мчится сейчас в пространство по гигантскому эллипсу — и через несколько часов окажется на поверхности земного спутника.

— Алло, Клифф, — внезапно послышался голос из громкоговорителя, — мы выяснили, в чем дело. Переключатели пятой секции катапульты не сработали, и твоя скорость меньше заданной на семьсот миль в час. Таким образом, ты вернешься к поверхности Луны часов через пять. Но не тревожься, твои верньерные двигатели выведут капсулу на постоянную орбиту вокруг Луны. Мы сообщим тебе, когда нужно включить зажигание; ты должен только набраться терпения и ждать, когда тебя снимет посланный корабль.

Медленно разряжалось нервное напряжение. Клифф совсем забыл о корректировочных верньерных двигателях: хоть они и были маломощными, но вполне могли вывести его на орбиту вокруг Луны. И, хотя в перигее эта орбита пройдет всего в нескольких милях от лунной поверхности и капсула будет проноситься над горными хребтами и равнинами Луны с головокружительной быстротой, его жизнь будет уже вне опасности.

Затем он вспомнил о треске в контрольном отсеке, и все его надежды вновь угасли, ибо почти всякая поломка в космосе неизбежно ведет к печальным последствиям.

Через несколько минут, проверив цепь зажигания верньерных ракет, Клифф убедился, что ему не удалось избежать этих последствий. Ракеты не включались ни вручную, ни с помощью автоматического зажигания; те скромные запасы топлива, которые могли бы спасти его, оказались совершенно бесполезными. Через пять часов он завершит виток орбиты и вернется к стартовой точке.

«Интересно, назовут ли они в мою честь новый кратер, — подумал Лейлэнд. — Кратер Лейлэнда, диаметр… Каким будет его диаметр? Лучше не преувеличивать — вряд ли он будет больше двухсот ярдов. Слишком маленький, чтобы его нанесли на карту».

Контроль запуска все еще молчал, но это и не удивительно — что можно сказать человеку, который, в сущности, уже мертв. И все‑таки даже сейчас, когда он знал, что никакие силы не могут изменить траекторию его полета, он не верил в то, что скоро его останки будут рассеяны на много миль по лунной поверхности. Капсула продолжала свой путь, удаляясь от Луны, и он сидел в металлической кабине, уютной и теплой. Сама мысль о смерти казалась ему совершенно невероятной — впрочем, так бывает у всех людей до самой последней секунды жизни.

И тут на мгновение Клифф забыл об опасности. Горизонт перед ним больше не казался плоским; между звездами появилось что‑то гораздо более яркое, чем сверкающая лунная поверхность. Капсула, огибая край лунной поверхности, создавала незабываемое, единственное в своем роде зрелище — искусственный восход Земли. Но скорость у капсулы была огромная, и через минуту все кончилось. За это время Земля оторвалась от горизонта и начала свой стремительный подъем в небо.

Она была почти полной, в три четверти, и такой яркой, что просто ослепляла. Перед Клиффом расстилалось космическое зеркало, состоящее не из серых скал и пыльных равнин, а из снега, моря и облаков. Почти все оно было образовано морем, потому что Земля была повернута к Клиффу сверкающим Тихим океаном и ослепительное отражение Солнца поглотило Гавайские острова. Легкая дымка атмосферы — спасительное одеяло, которое через несколько часов смягчило бы его падение, — застилала географические детали; возможно, что вон то темное пятнышко, появившееся из тени, было Новой Гвинеей, но Клифф не был в этом уверен.

Горькая ирония заключалась в том, что он мчался прямо по направлению к этой прелестной сверкающей жемчужине. Еще семьсот миль в час — и он бы долетел. Всего семьсот миль — вот и все… С таким же успехом он мог бы мечтать о семи миллионах…

При виде поднимающейся Земли его неудержимо потянуло домой и он вспомнил о своем страшном долге. Но больше откладывать было нельзя.

— Контроль запуска, — произнес Клифф, ценой величайших усилий стараясь говорить твердым голосом, — соедините меня с Землей.

Это была одна из самых странных минут в жизни Клиффа: он, лунный пленник, сидел в капсуле и слышал, как у него дома, где‑то за четверть миллиона миль отсюда, звонит телефон. Там, внизу, в Африке, сейчас полночь и пройдет некоторое время, прежде чем кто‑то откликнется на его звонок. Он представил себе, как Майра пошевелится во сне, — но ведь она привыкла к тревоге и просыпается мгновенно. Они оба не хотели, чтобы телефон стоял в спальне, и ей потребуется по крайней мере пятнадцать секунд, чтобы встать, включить свет, закрыть дверь в детскую, чтобы не разбудить детей, спуститься по лестнице и…

Ее голос донесся до него через неизмеримое пространство и был так отчетлив и громок, как будто они были совсем рядом. Он узнал бы этот голос в любом уголке Вселенной и сейчас сразу различил в нем нотку тревоги.

— Миссис Лейлэнд? — спросил телефонист на Земле. — Я соединяю вас с мужем. И не забудьте о двухсекундном запаздывании звука.

Интересно, сколько людей слушает наш разговор на Земле, на Луне, на спутниках связи, подумал Клифф. Трудно в последний раз говорить со своими родными, не зная, сколько людей слушает этот разговор.

Но, как только он произнес первое слово, для него в мире больше не существовало ни одного человека, кроме Майры.

— Родная, — начал он, — это я, Клифф. Боюсь, что я не смогу прибыть домой, как обещал. Произошла… техническая неисправность. Пока у меня все в порядке, но мне угрожает большая опасность.

Он с трудом проглотил сухой ком в горле, а потом поспешно продолжал, не давая ей заговорить. В нескольких словах он объяснил создавшееся положение. Но, чтобы успокоить себя, да и ее, он добавил, что не теряет надежды.

— На Луне делают все возможное, — сказал он. — Может быть, им удастся вовремя выслать за мной корабль, но на всякий случай я хотел поговорить с тобой и детьми.

Майра стойко вынесла удар, как он и ожидал. Слушая ее ответные слова, доносящиеся к нему с темной стороны Земли, Клифф чувствовал, как сильно он любит жену и в то же время гордится ею.

— Не беспокойся, Клифф, я уверена, что все будет в порядке. Они успеют снять тебя, и мы проведем отпуск так, как и собирались.

— Я тоже так думаю, — солгал он. — Но на всякий случай разбуди ребят. И не говори им, что мне угрожает опасность.

Через полминуты, которая показалась Клиффу вечностью, он услышал сонные, но уже взволнованные голоса детей. Клифф готов был отдать оставшиеся несколько часов жизни за то, чтобы в последний раз взглянуть на них, однако грузовая капсула не была оборудована такой роскошью, как фоновизор. Может быть, это и к лучшему, потому что он не смог бы скрыть правду, глядя им прямо в глаза. Скоро они узнают о случившемся, но не от него. В эти последние мгновения ему хотелось только одного — чтобы его дети были счастливы.

Но как трудно было отвечать на их вопросы, говорить, что он скоро увидит их, давать обещания, которые он не сможет выполнить. Только огромным усилием воли Клиффу удалось сохранить самообладание, когда Брайан напомнил ему о лунной пыли, которую он уже однажды забыл привезти. На этот раз он не забыл о ней.

— Да, Брайан, я везу для тебя банку с лунной пылью — вот она, рядом со мной. Скоро ты сможешь показать ее своим друзьям (скоро она вернется в тот мир, откуда я взял ее несколько часов назад). А ты, Сузи, будь хорошей девочкой и слушайся маму. Твой последний отчет о школьных делах мне не очень понравился, особенно замечания по поведению… Да, Брайан, я захватил эти фотографии и кусок породы из кратера Аристарха…

Нелегко умирать в тридцать пять лет; но нелегко и мальчику в десять лет потерять отца. Что Брайан будет помнить об отце через несколько лет? Может быть, только отдаленный голос из космоса, потому что Клифф провел на Земле так мало времени… В последние минуты, когда он мчится в космическом пространстве, а затем повернет обратно к Луне, ему оставалось только передать Земле свою любовь и надежды. В остальном приходилось полагаться на Майру.

Когда дети, озадаченные, но счастливые, отошли от телефона, оставалось только поговорить о делах. Теперь нужно было не терять самообладания и быть практичным. Майре придется жить без него, но он может по крайней мере облегчить ее участь. Что бы ни случилось с каждым, жизнь продолжается; для современного человека жизнь означает закладные и взносы, страховку и совместные банковские счета. Почти бесстрастно, как будто они говорили о ком‑то другом, — вскоре это будет действительно так — Клифф начал рассказывать о своих делах. Время для сердца и время для ума. Время для сердца придет через три часа, когда он в последний раз приблизится к поверхности Луны.

Их не прерывали, молчаливые связисты поддерживали разговор между двумя мирами — казалось, в мире остались одни они. Время от времени взгляд Клиффа обращался к перископу, и блеск Земли ослеплял его — теперь родная планета поднялась в небе более чем наполовину. Невозможно было поверить в то, что это дом для семи миллиардов людей. Сейчас для Клиффа имели значение только трое.

На самом деле их четверо, но Клифф, несмотря на все усилия, не мог поставить своего младшего сына в один ряд с первыми тремя. Клифф ни разу не видел его — и теперь не увидит.

Наконец Клиффу стало не о чем говорить. Для некоторых вещей всей жизни недостаточно — но одного часа может быть слишком много. Он был измучен морально и физически, и Майра тоже, наверно, смертельно устала. Он хотел остаться наедине со своими мыслями — наедине со звездами; ему хотелось сосредоточиться и примириться со всей Вселенной.

Внезапно помимо его воли глаза у него наполнились слезами и он расплакался как ребенок. Он плакал по своим любимым и по себе самому, оплакивал свое будущее, которое могло бы быть, но которого не будет, надежды, которые обратятся в химеры, блуждающие между звездами, он плакал потому, что ничего больше ему не оставалось.

Через несколько минут Клифф почувствовал себя гораздо лучше. У него вдруг пробудился зверский аппетит, и, решив, что нет смысла умирать на голодный желудок, он протянул руку к шкафчику с космическим рационом. Когда он начал выдавливать в рот пасту из тюбика, ожил громкоговоритель. Голос был незнакомый — медленный, спокойный и уверенный голос человека, привыкшего, чтобы его слушали и повиновались.

— Говорит Ван‑Кессел, начальник Управления эксплуатации космических транспортных средств. Слушайте внимательно, Лейлэнд — кажется, мы нашли выход. Шансы на успех невелики, но это единственная возможность.

Нелегкая нагрузка для нервов — внезапный переход от отчаяния к надежде. У Клиффа закружилась голова, и он упал бы, если б было куда падать.

— Я слушаю, — прошептал он, придя в себя. Затем он выслушал объяснения Ван‑Кессела, впитывая в себя каждое слово, и надежда снова сменилась отчаянием.

— Я не верю этому, — наконец проговорил он. — Это совершенно невероятно!

— Не будете же вы оспаривать показания компьютеров, — ответил Ван‑Кессел. — Мы проверили результаты вычисления двадцатью разными способами, и все говорят об одном: в апогее капсула снизит скорость и простого толчка будет достаточно, чтобы изменить вашу орбиту. Я полагаю, что вам никогда не приходилось надевать костюм для глубокого космоса?

— Конечно, нет.

— Жаль, но ничего не поделаешь. Если вы будете точно следовать инструкциям, ничего страшного не случится. Космический костюм находится в шкафчике. Сорвите печать и откройте шкафчик.

Клифф проплыл шесть футов от пульта управления до стенки кабины и потянул за рычаг с надписью «ТОЛЬКО В ЭКСТРЕННОМ СЛУЧАЕ — КОСТЮМ ДЛЯ ГЛУБОКОГО КОСМОСА, МОДЕЛЬ 17». Дверца открылась, и Клифф увидел сверкающую серебряную ткань космического костюма.

— Влезайте в костюм в нижнем белье, — раздался голос Ван‑Кессела. — И не трогайте пока биоранец — пристегнете его потом.

— Готово, — сообщил Клифф через несколько минут. — Что делать дальше?

— Теперь ждите двадцать минут, а затем, как только я дам сигнал, открывайте воздушный шлюз и прыгайте!

Внезапно до Клиффа дошло все значение слова «прыгайте». Он оглядел свою крохотную, уютную, такую знакомую теперь кабину и потом подумал об одиночестве и пустоте между звездами — всепоглощающей пропасти, в которую человек может падать бесконечно.

Он еще никогда не бывал в космосе, да в этом раньше и не было нужды. Клифф был агрономом, на Луну он попал после освоения Сахары, пытался выращивать урожаи на безжизненной лунной поверхности. Космическое пространство было не для него; его интересовал мир почв и скал, лунной пыли и пемзы, образовавшейся в условиях вакуума.

— Я не смогу, — еле слышно прошептал Клифф. — Нет ли другого выхода?

— Нет! — рявкнул Ван‑Кессел. — Послушайте, Лейлэнд, мы лезем из кожи вон, чтобы спасти вас, и сейчас не время впадать в истерику. Десятки людей были в гораздо более трудном положении, те, кто получили увечья, те, кто оказались заключенными в космолеты, кто потерпели аварию в миллионах миль от людей. А на вас нет ни единой царапины, и вы уже стонете! Возьмите себя в руки, иначе мы отключимся и сами ищите выход.

Клифф покраснел, и прошло несколько секунд, прежде чем он ответил.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Повторите‑ка еще раз, что мне нужно делать.

— Вот это другое дело, — одобрительно отозвался Ван‑Кессел. — Итак, через двадцать минут, когда ваша капсула будет в апогее, перейдите в шлюз. С этого момента связь прервется, потому что радио в вашем космическом костюме имеет дальность действия всего десять миль. Но мы будем постоянно держать вас в поле радара и, как только вы окажетесь над нами, снова установим связь. А теперь о вашем космическом костюме…

Двадцать минут прошли очень быстро, и у Клиффа даже появилась надежда на успех. Теперь он точно знал, что ему нужно делать.

— Время прыгать! — раздался голос Ван‑Кессела. — Капсула сейчас правильно ориентирована — дверь шлюза открывается как раз в ту сторону, куда вам придется прыгать. Но помните, что направление не так уж важно, главное — скорость. Отталкивайтесь от капсулы как можно сильнее — и желаю успеха!

— Спасибо, — запоздало поблагодарил Клифф, — и извините меня за…

— Забудьте про это, — прервал его Ван‑Кессел, — и поторапливайтесь!

В последний раз Клифф окинул взглядом крохотную кабину, выясняя, не забыл ли он чего‑нибудь. Ему придется оставить все свои личные вещи, но это неважно. Затем его взгляд упал на маленькую банку с лунной пылью — он обещал привезти ее для Брайана, на этот раз он не подведет мальчика. Крохотная масса банки — всего несколько унций — не может иметь решающего значения; Клифф обвязал банку бечевкой и прикрепил ее к наплечным ремням.

Воздушный шлюз был настолько мал, что Клифф едва протиснулся внутрь. Он стоял зажатый между внутренней и внешней дверями, пока насосы не выкачали воздух. Затем внешняя дверь шлюза плавно скользнула в сторону, и Клифф вдруг увидел звезды.

Схватившись неуклюжими пальцами в перчатках за края шлюза, Клифф вылез на поверхность капсулы и замер на крутом изгибе корпуса, держась за трос. Великолепие бескрайнего звездного пространства ошеломило его, он забыл про свои страхи и неуверенность, изумленно озираясь, он увидел — не в узком поле перископа, а воочию — весь необозримый небосклон.

Четверть неба занимал гигантский полумесяц Луны; на ней отчетливо виднелась причудливо извивающаяся линия, отделявшая день от ночи. Там, на Луне, заходило Солнце, возвещая конец лунного дня и начало долгой ночи, но вершины отдельных пиков все еще сверкали, подобно бесценным бриллиантам, отражая последние лучи дневного света и бросая вызов окружающему их морю мрака.

Но этот мрак не был абсолютным. Хотя Солнце больше не освещало поверхность — Луны, почти полная Земля заливала лунную равнину своим мягким светом. Клифф мог разглядеть скрытые дымкой, но все‑таки достаточно отчетливо видимые в отраженном свете Земли очертания морей и гор, мерцающие звездочки отдельных вершин, темные круги кратеров. Он пролетал над призрачным спящим шаром, который стремился притянуть его к себе и лишить жизни. Сейчас он находился в высшей точке своего полета, на прямой, соединяющей Луну и Землю. Пора прыгать.

Клифф согнул ноги, уперся в металлический корпус капсулы и, собрав все силы, оттолкнулся и стремительно полетел туда, к звездам, а за ним тянулся предохранительный трос.

Капсула начала удаляться с ошеломляющей быстротой, и Клиффом овладело совершенно необычное чувство. Он ожидал страха, головокружения, но не этого непонятного ощущения того, что такое с ним уже бывало когда‑то. Нет, не с ним, конечно, а с кем‑то другим. Клифф никак не мог точно вспомнить все, да сейчас и не было времени вспоминать.

Он взглянул на Землю, Луну, быстро уменьшающуюся капсулу — и принял решение. Быстрым движением он нажал на кнопку и в ту же секунду увидел, как исчез вдали, извиваясь, конец троса. Теперь Клифф остался совсем один в космическом пространстве: до Луны было две тысячи миль, до Земли — четверть миллиона. Теперь ему оставалось только ждать; через два с половиной часа он узнает, суждено ли ему жить, сумели ли его мускулы справиться с заданием, которое не удалось выполнить ракетам капсулы.

И в это мгновение, когда звезды начали медленно вращаться вокруг него, Клифф внезапно понял, откуда взялось это преследовавшее его воспоминание. С тех пор как он читал рассказы Эдгара По, прошло немало лет. Но кто может, раз прочитав, забыть их?

Он тоже оказался захваченным и втянутым в гигантский водоворот Мальмстрема. Он тоже пытается избежать смерти, покинув свой корабль. И хотя его связывают по рукам и ногам совершенно иные силы, сходство ситуаций разительное. Рыбак в рассказе По привязался к бочонку потому, что цилиндрические предметы втягивались в водоворот медленнее, чем само судно. Это было блестящим применением на практике законов гидродинамики; Клиффу оставалось только надеяться, что его попытка использовать силы небесной механики окажется такой же успешной.

Какую скорость он приобрел, оттолкнувшись от капсулы? Добрых пять миль в час, не меньше. И, какой бы ничтожной она ни казалась по космическим стандартам, ее должно хватить, чтобы вывести Клиффа на новую орбиту, которая, как обещал Ван‑Кессел, будет в своем перигее отстоять от поверхности Луны на несколько миль. Не так уж много, но более чем достаточно для планеты, где нет атмосферы и ничто не гасит скорости.

Внезапно Клифф вспомнил о своей вине — он так и не успел позвонить во второй раз Майре. Это все произошло из‑за Ван‑Кессела — тот не дал ему времени поразмыслить о доме, постоянно подгонял его. И Ван‑Кессел был прав: в такой ситуации человек должен полностью сосредоточить свое внимание и все силы, думать только о спасении. У него не должно оставаться времени на воспоминания о семье, отвлекающие и расслабляющие волю.

Сейчас Клифф мчался, приближаясь к ночной стороне Луны, и полумесяц дневного света уменьшался у него на глазах. Невыносимо яркий диск Солнца, на который он старался не смотреть, быстро опускался по направлению к дуге горизонта. Скоро светящийся полумесяц сузился до тонкой полоски света — словно огненный лук нацелился в звезды. Затем этот лук распался на множество сверкающих блесток, а потом они одна за другой погасли — Клифф влетел в тень Луны.

С заходом Солнца земной свет стал еще ярче, и в его лучах космический костюм Клиффа засверкал серебряным светом. Его тело медленно — один оборот за десять секунд — вращалось в полете. Клифф не мог остановить этого вращения, но ему доставляло удовольствие видеть постоянно меняющуюся панораму звездного неба. Теперь, когда его глаз больше не ослепляли редкие солнечные отблески, Клифф различал тысячи звезд там, где раньше мог видеть только сотни. Знакомые очертания созвездий исчезли, и даже самые яркие планеты потонули в этом огненном океане.

Темный край ночной половины Луны вырисовывался на фоне сверкающей панорамы звезд, подобно тени при затмении, и, по мере того как Клифф падал, черная тень непрерывно росла. Каждое мгновение звезды, большие и малые, мигнув в последний раз, одна за другой исчезали за темным краем. Казалось, что в небе разверзлась огромная дыра, пожирающая звезды.

Больше ничто не напоминало Клиффу об огромной скорости, с которой он мчался в пространстве, или о течении времени, — ничто, кроме регулярных десятисекундных оборотов вокруг своей оси. Когда Клифф взглянул наконец на часы, он с изумлением увидел, что прошло уже полчаса с того момента, как он покинул капсулу. Клифф попытался было разглядеть ее, но безуспешно. Теперь он должен опережать капсулу уже на несколько миль, однако постепенно капсула обгонит его благодаря своей более низкой орбите и первой достигнет поверхности Луны.

Клифф все еще раздумывал над этим парадоксом, когда напряжение последних часов и упоение чувством невесомости привели к результату, которого он никак не ожидал. Убаюканный ритмичным шипением воздушных клапанов, паря легче перышка среди звезд, Клифф погрузился в сон.

Когда он, повинуясь некоему подсознательному сигналу, проснулся, Земля приближалась к краю Луны. Это зрелище вызвало у Клиффа новую волну жалости к самому себе, и ему пришлось напрячь всю силу воли, чтобы сдержать себя. Возможно, он в последний раз видит родную планету, так как через несколько мгновений орбита увлечет его к обратной стороне Луны, к тому миру, что никогда не освещается земным светом. Ослепительные ледяные шапки у полюсов, облака, поясом охватывающие экватор, солнечные отблески на поверхности Тихого океана — все это быстро ускользало за лунными горами. Затем и они погрузились во тьму; теперь Клиффа не освещала ни Земля, ни Солнце, под ним распростерлась такая беспросветная чернота, что больно было смотреть вниз.

Вдруг на поверхности черного диска появилось созвездие — в том месте, где не могло быть ни единой звезды! Несколько секунд Клифф с изумлением смотрел на невиданное зрелище и только затем понял, что пролетает над одним из поселений на обратной стороне Луны. Далеко‑далеко внизу, под куполом своего города, в лунной ночи жили люди спали, работали, отдыхали, любили, ссорились… Известно ли им, что он, подобно невидимому метеору, мчится сейчас над их головами со скоростью четыре тысячи миль в час? Надо думать, потому что сейчас не только Луна, но и все население Земли знают о его положении. Может быть, они пытаются найти его в темном небе с помощью телескопов и радаров, но для этого у них слишком мало времени. Через несколько секунд неизвестный город исчез за горизонтом и Клифф снова остался один на один с черной бездной.

Клифф был не в состоянии определить свою высоту над лунной поверхностью, потому что бездонная пустота, разверзшаяся внизу, лишала его всякого чувства масштаба и перспективы. Однако он знал, что продолжает опускаться и что в любой момент стена кратера или лунный пик, которые тянутся к нему, могут схватить его своими невидимыми когтями.

Ибо где‑то под ним, в черном безмолвии, скрывалось то, чего он боялся больше всего. Там, впереди, через лунный экватор с юга на север протянулась тысячемильная стена хребта Советского Союза. Клифф был еще мальчиком, когда в 1959 году советские исследователи открыли этот колоссальный хребет. Он все еще помнил свое волнение при виде первых фотографий, переданных на Землю «Луной–3». Тогда он не мог даже подумать о том, что много лет спустя будет мчаться над поверхностью Луны, приближаясь к этому хребту и ожидая от него решения своей участи.

Первые лучи утренней зари застали Клиффа врасплох. Свет был точно взрыв, и яркие блики начали перескакивать с вершины на вершину до тех пор, пока вся дуга горизонта не оказалась охваченной серебром рассвета. Ну что ж, по крайней мере он не погибнет в темноте. Но самая главная опасность была еще впереди. Сейчас он почти вернулся на то место, откуда стартовал, приближаясь к перигею орбиты. Клифф взглянул на часы: почти пять часов миновало с момента старта. Через несколько минут он или врежется в Луну, или промчится над ее поверхностью и вылетит в космическое пространство.

Теперь он летел по касательной над поверхностью планеты на высоте около двадцати миль — и продолжал опускаться, хотя и очень медленно. Внизу длинные тени, которые заря отбрасывала от горной гряды, походили на острые кинжалы темноты, вонзающиеся в тело дня. Наклонные лучи солнца подчеркивали неровность лунного рельефа, превращая каждый холмик в горный пик. И теперь Клифф отчетливо различал прямо перед собой предгорья хребта Советского Союза. Еще когда до хребта оставалось более ста миль и он приближался к нему со скоростью мили в секунду, ему казалось, что каменная волна взмывает к самому небу. Теперь он был бессилен изменить траекторию своего полета, его путь был предопределен: все, что можно, было уже сделано два с половиной часа назад.

Но этого было недостаточно.

Ему не пролететь над горами — вершины хребта преграждали путь.

Как жалел теперь Клифф о том, что он не успел поговорить с женщиной, которая все еще ждет его звонка в четверти миллиона миль отсюда. Впрочем, может быть, это и к лучшему — что он мог сказать ей?

В его наушниках снова раздались голоса. Они то угасали, когда Клифф попадал в радиотень вершин, отделяющих его от Контроля запуска, то снова усиливались. Голоса говорили о нем, но Клифф едва замечал их. Он слушал с безразличным интересом стороннего наблюдателя, словно голоса долетали откуда‑то издалека, с другого края Вселенной, и не имели к нему никакого отношения. Один раз Клифф совершенно отчетливо различил голос Ван‑Кессела: «Сообщите капитану „Каллисто“, что мы передадим ему данные орбиты пересечения, как только Лейлэнд минует свой перигей. Время встречи — через один час четыре минуты, считая с настоящего момента». «Мне очень жаль разочаровывать вас, — подумал Клифф, — но я не прибуду на это рандеву».

Теперь каменная стенка, была уже в пятидесяти милях, и каждый раз, когда Клифф беспомощно поворачивался в воздухе, она приближалась на десять миль. Надеяться было совершенно не на что, да и о какой надежде может идти речь, когда мчишься прямо на скалы быстрее пули, выпущенной из винтовки. Конец приближался неотвратимо, и внезапно один вопрос заслонил для Клиффа все остальные — разобьется ли он о скалы грудью, встретив смерть с открытыми глазами, или врежется в стену спиной, подобно трусу.

Шла последняя минута жизни, но в уме Клиффа не проносились воспоминания о прошлом. Под ним стремительно развертывался лунный ландшафт, каждая мельчайшая деталь ясно просматривалась в резких лучах зари. Теперь он снова повернулся спиной к хребту и стал глядеть на пройденный им путь, путь, который должен был привести его на Землю. Должен был, но не привел. До смерти ему оставалось не больше трех «десятисекундных суток» — не больше трех раз повернуться вокруг своей оси.

Внезапно лунный ландшафт озарился молчаливым ослепительным пламенем. Свет намного ярче солнечного на какую‑то долю секунды погасил тени от лунных пиков и кратеров и исчез еще до того, как Клифф успел повернуться лицом по направлению движения.

Перед ним, всего в двадцати милях, вверх поднималось гигантское облако пыли. Казалось, что на хребте Советского Союза произошло мощное извержение вулкана — но, конечно, это было невозможно. Так же невозможно представить, — мелькнуло в голове Клиффа, — что Инженерная служба Луны совершила некий фантастический подвиг в области организации и инженерного искусства и успела при помощи атомного взрыва удалить препятствие с его пути.

Ибо теперь препятствие исчезло. Гигантский кусок скалы был вырван из линии приближающейся горной гряды, осколки все еще выбрасывало из кратера, возникшего лишь пять секунд назад. Только могучая энергия атомного взрыва, произведенного в решающее мгновение в нужной точке, могла совершить такое чудо. А Клифф не верил в чудеса. Когда, сделав еще один оборот, Клифф подлетал к хребту, он вспомнил, что все это время по траектории его полета в нескольких милях впереди двигалась его капсула — гигантский космический бульдозер. Кинетическая энергия этой капсулы, мчащейся со скоростью мили в секунду и весящей более тысячи тонн, была вполне достаточна, чтобы пробить в скалах огромную брешь, через которую Клифф теперь мчался. Волна от удара искусственного метеора, должно быть, прокатилась по всей Луне.

Удача не изменила Клиффу до самого конца. Во время полета через расщелину на его костюме осела пыль от взорванной породы; он успел мельком увидеть расплывчатые очертания разбитых скал и быстро расходящиеся облака дыма. Затем он миновал расщелину. Впереди было благословенное чистое небо.

Где‑то впереди через час он встретится с «Каллисто». Но теперь Клифф не торопился — он вырвался из космического Мальмстрема. Ему дарована жизнь.

В нескольких милях от его курса тоненькой ниточкой на поверхности Луны виднелась эстакада запуска. Через несколько секунд он окажется в пределах радиосвязи, и тогда он, преисполненный радости и благодарности, сможет позвонить на Землю женщине, которая все еще ждет его звонка во мраке африканской ночи.

Пол Прюсс

ВОДОВОРОТ

Venus Prime — 2

Пролог

1

Марс. Полярная песчаная равнина. Лед, скалы изрезанные песком, несомым постоянно дующими ветрами.

Человек в скафандре видит в небольшом углублении нечто блестящее. Он выковыривает из песка отполированную до зеркального блеска металлическую пластину, покрытую иероглифами. Вещь несомненно ценная — продав можно неплохо заработать и он уносит ее с собой.

* * *

— Ты сошел с ума, Джонни, не удастся сохранить все в секрете, никто не купит у тебя вещь, которая выглядит так необычно.

— Ты хочешь сказать, что это гроша ломанного не стоит, Лайам?

— Наоборот, цена так велика, что мало кто рискнет свободой и сделает такую покупку.

Разговор происходил под трубным стеллажом в куполе буровой установки, где хранились выпивка, наркотики и устраивались карточные баталии. Бригадир буровой закрывал на все это глаза.

— Да. Никогда не думал, что меня обвинят в обладании чем‑то слишком ценным. Слушай, кончай гнать пургу. Что — это для тебя в первый раз, что ли? Познакомь меня с этими твоими приятелями в Лаб‑Сити и будишь иметь третью часть от сделки.

— Забудь об этом, лучше оформи находку официальным путем. Так ты, по крайней мере, герой, а сейчас ты носишь в кармане свой билет в тюрьму.

Хлопнули входные двери коридора с другой стороны купола, послышался чей‑то кашель.

— Лайам, а что, если я скажу тебе, что там есть еще кое‑что? Другие вещи с такими же забавными знаками, я даже не знаю, что это такое.

— Ты пытаешься обмануть меня, Джонни?

— Черт возьми, нет.

— Много чего еще, действительно?

— Сначала прими решение — ты мне помогаешь или нет.

— Ладно, я подумаю над этим.

— Эй, парни, сейчас время игры. — Голос раздался прямо у них за спиной, отразившись от арки купола и окончание разговора происходило едва слышным шепотом:

— Лиам, ты единственная душа на Марсе, которая знает о находке и я не хочу, чтобы об этом ходили разговоры, ты меня понял?

— Ты можешь доверять мне, Джон.

— Добро, тогда никто из нас двоих не пострадает.

Через неделю, на четыре дня отстав от графика, экипаж наконец подготовил подготовил установку к работе и приступил к бурению. Лиам и Джонни работали на буровой, подсоединяя одну трубу за другой. Они трудились над этим уже четыре часа, когда бур пробился в большой карман сжатого газа. Сильный взрыв выбросил всю связку труб, которая обрушилась и похоронила под собой их обоих.

2

В кабинете администратора геологоразведки Марса археолог — высокий, ширококостный блондин, наклонился, чтобы рассмотреть артефакт — металлическую пластину с иероглифами, лежащую на зеленом сукне стола. Его движения были точны, он старался, чтобы ни один его тонкий волос не коснулся этой изящной вещицы, даже своим дыханием ему не хотелось затуманить ее сияющую поверхность. — Как, интересно, к нему попала эта вещь?

— Должно быть, он выковырял его из песка где‑то в течение последних двух месяцев. Конечно, он не имел ни малейшего представления о настоящей его ценности. — Администратор, коротко стриженный, сухощавый брюнет, нанес указательным пальцем на голографической карте северного полюса четыре засветившиеся точки. — Их буровая побывала вот в этих местах с тех пор, как они вышли весной, проведя в каждом примерно по две недели. Но где была сделана находка остается только гадать. Надо тебе сказать, Альберс, что дисциплина была ужасной, люди брали вездеходы и катались на них, когда и куда им заблагорассудится.

Археолог, выпрямился и откинул назад волосы:

— Это не мог быть единичный предмет, несомненно, там должно быть несравненное сокровище.

— И мы сделаем все возможное, чтобы найти его, — сказал администратор. — Хотя особой надежды я не питаю. Но по крайней мере, теперь эта вещь в твоих надежных руках.

Вместе они молча и с глубоким почтением изучали артефакт.

Белокурый археолог провел десять лет, следуя за буровыми бригадами, исследуя замерзшие пески, прослеживая марсианские водотоки, которые высохли в порошок миллиард лет назад. Он и его коллеги, специализирующиеся в палеонтологии, нашли множество окаменелостей простых форм, множество видов обломков раковин и костей. Но иногда попадалось и то, что давало дразнящие намеки на орудия, сделанные из материалов, принадлежащих высокоразвитой цивилизации, исчезнувшей до того, как жизнь на Земле была представлена лишь сине‑зелеными водорослями.

И вот теперь металлическое зеркало, лежащее перед ними на столе, испещренное тысячью иероглифов, подтверждало то, что миллиард лет назад на Марсе существовала высокая культура.

— Полагаю, Форстер уже знает об этом.

— Да, — ответил администратор. — Форстер уже на пути с Земли. Он уже провел пресс‑конференцию и создателям этого феномена уже дано имя.

— Да? И какое имя?

— Он называет их культурой Икс.

Археолог весело хмыкнул:

— Дорогой профессор Форстер. Всегда энергичный, но не всегда оригинальный.

Никакие дальнейшие поиски сокровищницы положительных результатов не дали. Но через десять лет на Венере робот‑шахтер обнаружил пещеру, на стенах которой были вырезаны такие же иероглифы. И по всей Солнечной системе разнеслась весть о том, что культура Икс была, без сомнения, космическим видом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛЕДЫ ПОТЕРЯННЫХ ВО ВРЕМЕНИ

1

Кокон, в котором она находилась, раскрылся, ее шесть гибких ног пришли в движение. Уткнувшись в преграду, она, опираясь на задние ноги, цепляясь клешнями передних за мягкий рассыпающийся камень, приподнялась, расправила крылья и огляделась вокруг. Атмосфера была похожа на толстое стекло, прозрачное, пронизанное красным светом. Видно было только вблизи, далее все исчезало в рассеянном свете. Основную информацию об окружающем мире поставляли колышущиеся антенны: впереди в сияющее небо вздымались огромные утесы, вокруг пахло тухлыми яйцами.

Ее титановые когти лежали на поверхности, температура которой была почти пятьсот градусов градусов по Цельсию, ощущая приятную прохладу. Жидкий литий пульсировал в ее жизненно важных органах и струился по венам ее тонких, покрытых молибденом крыльев из нержавеющей стали, унося тепло ее тела так же нежно, как легкий пот на апрельском ветру. Она вышла из своего кокона в утро длинного венерианского дня, покрытая росой.

Но она была не шестнадцатитонным металлическим насекомым, а женщиной, инспектором Элен Трой.

— Лазурный Дракон, ты слышишь меня?

— Продолжайте, инспектор. — Ответ пришел с полусекундной задержкой, пока сигнал прошел до Порт‑Геспера и обратно.

— Я направляюсь к месту назначения.

— К сожалению ваш шаттл опустился в девяноста метрах к западу от намеченной точки. Поверните на четыре градуса вправо от вашего нынешнего курса и до цели останется примерно три с половиной километра.

— Принято. Что‑нибудь изменилось в их положении?

— Ничего, по‑прежнему молчат. К ним от нашей базы направляется роботы‑шахтеры HDVM, их расчетное время прибытия сорок минут.

— Ладно, конец связи.

Уже прошло почти два часа как был получен последний сигнал от попавшей в катастрофическое положение экспедиции. Двадцать четыре часа назад экспедиция приземлилась на базе компании Лазурный Дракон и отправилась к своей цели на вездеходе Ровер‑1, однотипном тому, в котором находилась сейчас Спарта. Целью была обнаруженная пещера с вырезанными на стенах иероглифами культуры Икс. И вот сейчас об исследованиях приходилось забыть, задача состояла в том, чтобы вывезти ученых живыми.

Спарта осторожно пробиралась по неглубокому каньону, бывшему когда‑то руслом реки. Глаза семиметрового вездехода были ее глазами, которые могли смотреть сквозь плотную венерианскую атмосферу через алмазные линзы, охватывающие 360‑градусное поле зрения. Шесть сочлененных лап и когти были ее собственными, кожа из нержавеющей стали и титановый скелет принадлежали ей. Ядерный реактор, реально ощутимый в животе Спарты, давал тепло хорошего обеда из индейки.

Настоящая же женщина, маленькая, стройная с фигурой танцовщицы, сидела в машине внутри жилого отсека — двойной сферы из алюминида титана, с одним верхним люком и без окон. Созданная компьютером искусственная реальность, в которой она находилась, убеждала ее, что она была голым существом, рожденным на этой планете.

Наружная температура 477 градусов по Цельсию ощущалась ею благоухающим утром, углекислый газ, смешанным с несколькими редкими газами — обычной земной атмосферой, внешнее давление, достаточное, чтобы раздавить подводную лодку, казалось нормальным. Через двадцать минут она должна добраться до места и узнать живы ли люди в Ровере‑1.

Венера — удивительная планета, размером чуть меньше Земли, вращается в направлении, противоположном направлению вращения большинства планет, ее сутки в 243 раза длиннее земных. Большая часть поверхности — твердая и гладкая, как бильярдный шар, но имеются и обширные возвышенности. Крупнейшие из них, сравнимые по размерам с земными материками — Земля Иштар и Земля Афродиты. Земля Иштар по площади чуть больше Австралии и расположена примерно также как Аляска на Земле. Восток Земли Иштар — высочайшие, достигающие высоты 11 км., горы Максвелла. К западу от этих гор — высокогорное плато Лакшми, опоясанное менее впечатляющими горами.

Именно по юго‑западным склонам плато Лакшми, там где древняя река впадала в древнее море, Спарта вела свой шестиногий вездеход. Чем дальше и быстрее двигалась Спарта, тем увереннее она себя чувствовала. Ее путь пролегал через ряд неглубоких кратеров, образованных метеоритами.

Прогремел мощный взрыв, машину бросило на колени. Вокруг Спарты пейзаж вздымался и стонал, ритмичные волны почвы проносились мимо и медленно затихали, оставляя за собой плавающую красную пыль.

Взрывы были громом от короны молний, которая расцвела вокруг вершины одной из гор Максвелла, в 300 километрах отсюда. Землетрясение пришло из недр горы, там продолжалось бурное извержение, начавшееся тремя часами ранее.

— Ровер два, это Лазурный Дракон. Мы покажем вам цель, она находится в полукилометре справа от вас.

Красновато‑черный откос появился с поразительной внезапностью перед ее глазами. Спарта повернула направо и почувствовала первый признак беды — тянущее сопротивление во втором суставе правой передней ноги. Не было смысла останавливаться. Если понадобится, она сможет передвигаться на пяти ногах. Или даже на трех.

Спарта обогнула скалистый выступ и остановилась, заблокированная свежим валуном, упавшим с высокой скалы. Бледные обнаженные грани скалы были потрясающе яркими и четкими на фоне почерневшего и проржавевшего утеса.

— Лазурный Дракон, это Трой.

— Слушаю вас, инспектор. — Порт‑Геспер был уже ближе, задержки радиосвязи практически не было.

— Они погребены оползнем, на радаре видны вездеход и HDVM. Реакторы похоже выключены, вероятно, раздавлены охлаждающие ребра. В капсуле вездехода наблюдается шевеление. Я собираюсь их откопать.

Одной здоровой передней ногой она принялась разбирать каменную груду.

— Погодите, инспектор, наши приборы показывают, что правая передняя нога у вас не работает, рекомендуем не рисковать левой. HDVM прибудут не более чем через двадцать минут, оставьте тяжелую, опасную работу им. Подтвердите прием.

— Хорошая мысль. — Я буду продолжать в том же духе, пока они не приедут. Давайте побережем дыхание, — сказала она.

Сверкнула еще одна молния. Оставшаяся у нее передняя лапа ловко выдергивала глыбы базальта и затвердевшего туфа. Многочисленные шарнирные двигатели беспрерывно и громко гудели в плотной атмосфере. Пыль поднималась в этом густом воздухе, как вихри грязи. Она углубилась на пару метров, а затем была вынуждена отступить и оттаскивать камни подальше. — Чем глубже забиралась, тем больше рисковала быть погребенной.

Лазурный Дракон сдался и больше не приставал со своими советами‑уговорами.

И тут Спарта начала потеть. При такой тяжелой работе это естественно, если не принимать во внимание, что она лишь осуществляла контроль. Почему воздух в скафандре становится горячим? Дисплей показал, что система автоматического поддержания параметров жизнеобеспечения работает в штатном режиме. Тогда в чем дело?

Эти два гигантских стальных жука, Ровер‑1 и Ровер‑2, предназначенные для первого пилотируемого исследования Венеры, четверть века назад, были успешно доставлены на планету и эвакуированы шаттлами. Но члены экипажа одного из них были найдены запеченными заживо.

Этот урок был усвоен: роботы с дистанционным управлением взяли на себя разведку и эксплуатацию Венеры. Сейчас происходило первое появление человека на поверхности Венеры за последние двадцать лет. Для этой миссии за три месяца были переоборудованы оба вездехода и шаттлы, все известные проблемы были решены. Но, по‑видимому, сработал пресловутый закон падающего бутерброда.

Вот отброшены в сторону еще пара валунов — показался Ровер‑1, его раздавленные крылья, задние лапы и часть сферы жилого отсека. Люди внутри были живы благодаря уцелевшей сверхпроводящей холодильной системе, но антенны вездехода были срезаны, так что в первую очередь было необходимо установить с ними связь.

Спарта закрепила акустический ответвитель на сфере жилого отсека и активировала его. — Возник эффект непосредственного присутствия, оба помещения стали вдруг одним. Рядом с ней оказались трое мужчин: пилот в скафандре и шлеме, таких же как у нее, и еще двое в комбинезонах. Все они выглядели здоровыми.

— Доброе утро, Йоши. Вижу приятно проводите время. — Улыбнувшись приветствовала по‑японски Спарта.

Пилот усмехнулся. — Да и не говори, Эллен, словно в доброе старое время. — Он был единственным из троих, кто мог видеть ее, так как был в шлеме, но слышали ее все.

Раздраженно, властно заговорил профессор Дж. К.Р. Форстер, человек невысокого роста, со светлыми глазами, очень подвижный, которому трудно было усидеть на месте, на вид ему было лет пятьдесят пять:

— Ну наконец‑то! Немедленно, без малейшей задержки, нужно передать все наши записи в Порт‑Геспер, просто жизненно необходимо это сделать.

— Несомненно, профессор. Но ваш вездеход поврежден, его придется тащить к шаттлу и поэтому лучше дождаться роботов‑шахтеров, они скоро будут здесь.

— Я думаю, у нас утечка хладагента, — вмешался Есимицу, пилот, — и только его хриплый голос говорил о том, как он относится к ее решению. — За последние десять минут температура здесь поднялась на пару градусов.

Это напомнило ей о неисправности в ее собственной машине.

— Погодите минуту. — Спарта отключила акустический ответвитель. С ее точки зрения и с точки зрения Есимицу, обе сферы снова стали непрозрачными. Она сняла перчатку с правой руки. Из‑под ее коротко подстриженных ногтей появились хитиновые шипы. Она вставила их во вспомогательный порт ввода‑вывода главного компьютера своего ровера. Шипы не были стандартными среди инспекторов космического совета. Это был один из ее секретов, как и имя, Спарта, которым она себя называла и которого больше никто не знал.

Ее поиск причины повышения температуры занял долю секунды, справившись с задачей, которую система диагностики вездехода решить не могла.

Снова подключилась к Роверу‑1:

— Похоже, у меня тоже проблема с системой жизнеобеспечения, по какой‑то причине она не справляется с озоном. Если оставить все как есть, я отравлюсь через двадцать минут. Остается один выход, — отсоединить ваш жилой отсек и бежать вместе с ним отсюда как можно быстрее.

— Ровер два, пожалуйста, выслушайте меня. — Голос диспетчера звучал в обоих вездеходах. Вы повреждены. Настоятельно просим вас немедленно покинуть место происшествия и вернуться в шаттл. HDVM прибудут примерно через десять минут для помощи Роверу один.

— С ваших пассажиров уже пот течет, — сказала Спарта Есимицу.

— Действительно, — подтвердил он. — Да и роботы‑шахтеры хороши лишь для поедания камней.

— Давай стартуем прямо сейчас, — предложила Спарта. — Начнем с того, что поставим мне новую руку.

— Ты бы всем облегчила жизнь, если бы играла по правилам, — раздраженно произнес голос Лазурного Дракона.

— Если бы кто‑нибудь мне объяснил — вмешался второй пассажир Ровера‑1, высокий мужчина с тонкими светлыми волосами и густыми бровями, до сих пор молчавший, — что …

— Не лезь, Мерк, — оборвал его Форстер. — Они заменяют поврежденную конечность ее Ровера нашей собственной.

Так оно и было. — Спарта и Есимицу вставляли здоровую лапу Ровера‑1 в Ровер Спарты. Подобная экстренная трансплантация, предусмотренная конструкцией вездехода не представляла особой сложности. Оба пилота видели друг друга, так же ясно, как если бы они были парой хирургов, стоящих за операционным столом.

После завершения этой операции, были отсоединены и запечатаны все соединения сферы жилого отсека Ровера‑1 с двигательной установкой, с внешними датчиками и системами жизнеобеспечения. С помощью рециркуляционной установки экипаж мог продержаться шесть часов, или чуть больше. Спарта двумя своими передними лапами высоко подняла вверх это драгоценное яйцо.

Сторонний наблюдатель увидел бы произошедшее следующим образом:

Два богомола, один из которых, наполовину раздавленный, предлагает другому свою конечность, надеясь купить таким образом себе жизнь. Но жертва оказывается напрасной, потому что богомол, у которого теперь стало две здоровые передние лапы, внезапно отрывает противнику голову.

Спарта, осторожно пятясь, держа шар высоко, выбралась из траншеи, которую выкопала. Затем развернулась и так быстро, как только могла, поспешила назад тем же путем, что и пришла.

Правильность решения, принятого Спартой, подтвердилось через несколько секунд, когда все вокруг опять началось трястись и тысячи тонн камня засыпали каньон позади.

Ноша не мешала ей наблюдать за тем, что происходит вокруг, настроенные сенсоры вездехода обеспечивали круговой обзор, а ее личное второе зрение давало ей представление о здоровье экипажа Ровера‑1.

Пушечные выстрелы далеких молний грохотали вдали, пока она неслась вниз по извилистому каналу, камни сыпались вокруг, но она благополучно добралась до устья каньона. Последний рывок через равнину должен был быть легким.

Когда до шаттла было уже рукой подать мощный толчок вырвал сферу из рук Спарты и согнул ее среднюю ногу, принявшую основной удар. Отбросив бесполезную ногу, она побежала за шаром, катящимся подпрыгивая впереди, — прыгнула, поймала, привела его в вертикальное положение. Из поврежденной холодильной системы шара вытекал расплавленный литий. Спарта обнаружила что ее левая задняя нога тоже была сломана, она отбросила бесполезную ногу. Ладно, посмотрим как там мои подопечные.

Пассажиры валялись на полу за креслом пилота. Светлые волосы Мерка были залиты яркой кровью из пореза на высоком лбу, Форстер массировал подбородок, Есимицу, пристегнутый ремнями пострадал меньше всех.

– Ребята, в змеевике дыра, осталось минут десять до того, как закончится охлаждающая жидкость. Но шансы еще есть. Привяжитесь. Вы меня слышите?

Мерк поднял голову, ошеломленный, держась за кровоточащий скальп:

— Мы еще на этом свете?

— Сделай это, Альберс, если хочешь спастись! — Рявкнул на него Форстер, снимая ремень с комбинезона и привязываясь к креслу пилота. Мерк, после секундного замешательства, последовал его примеру.

Спарта продвигалась медленно на оставшихся одной задней и одной средней ногах, двумя передними она несла шар. Показался шаттл. Сравнивая скорость вытекания охлаждающей жидкости со скоростью своего передвижения она понимала, что она не успевает. Еще нужно было подняться на уступ, который частично перегораживал открытый ангар шаттла, закрыть и запечатать двери за ними, охладить и разгерметизировать ангар… Внутренняя температура колокола за это время катастрофически повысится, и обитатели погибнут. Есть ли какой‑нибудь выход?

Спарта впала в транс, но он прошел так быстро, что его не заметил бы ни один сторонний наблюдатель. В течение миллисекунды ее мозг предложил и проанализировал полдюжины вариантов и выбрал наилучший.

Выйдя из транса, не колеблясь ни секунды (времени на предупреждения просто не было), опершись на треногу из оставшихся ног, она четвертой нанесла удар по сфере, направляя его в открытый ангар шаттла, как футболист по мячу, пробивая пенальти. Одновременно был послан пучок радиокоманд шаттлу с приказом закрыть, разгерметизировать ангар и произвести его аварийное охлаждение. Пролетая над краем уступа в уже закрывающуюся пасть шаттла она отключила собственный реактор и дала команду на его аварийное охлаждение. В это мгновение ей навстречу из шаттла вырвался поток пара, — началось аварийное охлаждение ангара.

Шаттл продолжал выпускать пар высокого давления еще с полминуты после того, как двери ангара закрылись. У Спарты была связь с роботизированными системами шаттла, но не было никакой связи со своими подопечными. Было неясно живы ли люди, способны ли они освободиться из своей тесной тюрьмы…

Наконец она услышала хорошо знакомый звук открывающегося люка сферы.

— Шаттл, это ровер два. Громкую связь, пожалуйста.

— Готово, — откликнулся компьютер.

— Йоши, ты меня слышишь?

— Мистеру Есимицу на мгновение стало нехорошо, — ответил грубый голос, безошибочно узнаваемый по британскому акценту, профессор Форстер по‑прежнему твердо отвечал за себя, если не за события. — Возможно, вам будет интересно узнать, что все мы выжили без серьезных травм.

— Рада это слышать, профессор. А теперь не могли бы вы сделать так, чтобы не было большой давки, и я смогла бы спокойно подняться на борт.

— Для этого вам придется немного подождать.

— С этим проблем нет, профессор.

Люк ее ровера открылся, добродушно‑печальное лицо Альберса Мерка смотрело на нее сверху вниз.

— С тобой все в порядке? — спросил он, протягивая ей руку.

Выбравшись, она увидела кровь в его волосах и багровые синяки на лице:

— Есть еще что‑нибудь?

— Кроме этого? — Он коснулся длинными пальцами головы. — Болят все ребра, болит все, но по‑моему переломов нет. Хуже всего пришлось господину Есимицу. У него сломана рука.

Спарта оглядела ангар. Обожженная, помятая сфера Ровера‑1. Криво осевший на уцелевших лапах Ровер‑2. Все еще дымилось, насосы засасывали остатки охлаждающей жидкости обратно в баки:

— Полный бардак. Жаль, что мы ничего не смогли спасти из ваших раскопок.

— Никаких материальных артефактов, конечно, и это очень печально, но химических анализов и голографических записей, хранящихся в компьютерах достаточно и работы над ними непочатый край.

Через несколько минут они поднялись на летную палубу шаттла.

Есимицу лежал в кресле с забинтованной левой рукой, над ним склонился Форстер, приматывая пострадавшую руку, так чтобы она не могла двигаться.

— Ну как ты, Йоши?

— Слегка сломался, — ответил он с болезненной улыбкой, откидывая здоровой рукой длинные черные волосы со своих темных восточных глаз. — Я недоверчиво смеялся над теми историями, которые рассказывают о твоей удаче, Эллен. Больше смеяться не буду.

Форстер выпрямился и внимательно посмотрел на нее:

— Инспектор кажется не из тех, кто полагается на удачу.

— Видите ли, я полагаюсь на удачу, когда больше ничего не остается, — сказала Спарта. — Просто нам невероятно повезло.

— Почему они послали тебя вместо одного из своих пилотов? — Спросил Форстер.

— Во‑первых, потому что я настояла, чтобы отправили именно Ровер‑2 на пилотируемом шаттле, ведь они хотели сэкономить — отправить за вами роботов‑шахтеров и роботизированный челнок, боялись что экспедиции будет не по карману предложенный мной вариант. Но я сослалась на межпланетный закон. А во‑вторых, не нашлось другого пилота, такого как господин Есимицу, способного управлять этими старыми роверами, поэтому пришлось лететь мне.

— Я думаю, просто никто не вызвался добровольно, — тихо сказал Есимицу. — А начальство не станет приказывать.

— Вы правы, Есимицу‑сан. — Она склонила голову в почтительном поклоне. Он прижал подбородок к ключице, пытаясь ответить взаимностью.

— Так что ваша экспедиция будет должна Лазурному Дракону кучу денег за свое спасение.

— Ничего, — Форстер был взбешен, — они пожалеют о таком отношении, ведь я не простой человек, наши расходы оплачивает Комитет по культурному наследию, не говоря уже о попечителях Гесперского музея … — Он помолчал, размышляя. — Но вы же детектив, не так ли? И что, прошли обучение по использованию этих специализированных транспортных средств?

— Ради Бога, Форстер, перестаньте допрашивать эту женщину. — Лицо Мерка порозовело от смущения. — Она только что спасла нам жизнь.

— Я это прекрасно понимаю, — отрезал Форстер. — И я действительно благодарен. Просто хочу разобраться, что здесь происходит, вот и все.

— У меня есть… талант к такого рода вещам, — сказала Спарта.

— Давайте обсудим все это позже, — предложил Есимицу. — Приближается наше окно запуска.

Шаттл оторвался от поверхности Венеры, стремительно пробивая сернокислотные облака, вырвался из ее бушующей атмосферы и направился к зеленеющим садам Порт‑Геспера.

2

Спарта закрыла глаза, вытянулась в ванне, лишь лицо ее не было погружено в воду. На ресницах конденсировались капельки, невидимые пузырьки щекотали нос. Над ванной висел легкий запах серы.

Точный химический состав минералов в воде возник перед ее мысленным взором непрошеным, он менялся каждый день, и сегодня водный коктейль подражал ваннам курорта Камбо‑ле‑Бен во Франции. Спарта анализировала свое окружение, куда бы она ни пошла, не задумываясь об этом. Это был рефлекс.

Она была очень далеко от Земли. Шли минуты, и теплая вода погружала ее в спокойную дремоту. Спарта смаковала новости, которых так долго ждала и которые получила только сегодня. — Приказ штаба космического Совета, ее дела здесь закончились, и она отзывалась на Землю.

— Эллен, это вы? — Голос был тихим, неуверенным, но теплым.

Спарта открыла глаза и увидела сквозь легкий туман молодую женщину, обнаженную, если не считать полотенца, обернутого вокруг ее талии, с прямыми черными волосами собранными в пучок.

— А где Кейко?

— Кейко сегодня не смогла приехать. Меня зовут Масуми. Если вы не против, я сделаю вам массаж.

— Надеюсь, Кейко не заболела.

— Да нет, просто у нее незначительное юридическое дело. Она попросила меня искренне извиниться за нее.

Спарта прислушалась к мягкому голосу женщины — в нем не было ни капли лжи. Спарта встала из ванны. Ее гладкая кожа, розовая после горячей воды, блестела в рассеянном свете падающим с террасы. Рассеянный свет играл на ее маленькой подтянутой фигуре танцовщицы, на ее небольшой груди, на плоском животе, на ее стройных твердых бедрах. Прямые, мокрые, растрепанные светлые волосы не доставали до шеи, она стригла их ровно, не обращая особого внимания на моду. Ее полные губы были постоянно приоткрыты, пробуя воздух на вкус.

— Вот полотенце, Не хотите ли подняться на верхнюю террасу? До заката Венеры еще час.

— Конечно. — Спарта последовала за женщиной вдоль ряда дымящихся ванн и поднялась по ступенькам на открытую крышу, стряхивая воду с плеч и груди.

— Извините, одну минуту. Столы не привели в порядок после дождя.

Пока Масуми удаляла пленку воды с массажного стола высотой по пояс и протирала его насухо, Спарта стояла у низких перил, смахивая с себя последние капли влаги и окидывая взглядом дома и сады Порт‑Геспера.

Плоские крыши спускались под ней ступенчато по крутому склону холма, каждый дом имел свой закрытый двор с цитрусовыми деревьями и цветущими растениями. У подножия холма располагались параллельные улицы, а между ними — сады с экзотическими кустарниками и высокими деревьями, секвойями, елями, высокими тополями. Эти знаменитые сады, созданные знаменитым Сено Сато, сделали Порт‑Геспер местом, достойным посещения богатыми туристами.

3

Из темноты возникло пыточное колесо и с ним голоса:

— Она могла бы быть величайшей из нас, а она сопротивляется нашему авторитету.

— Уильям, она ребенок, ведь чтобы сопротивляться нам, нужно сопротивляться знанию.

Колесо вращалось, голоса переходили в вой. Сердце Спарты бешено колотилось, сотрясая ребра и матрас под ней. Страшная вонь заполнила ее ноздри — смесь прокисших овощей с кошачьей мочой. Черные полосы, черные кривые, черные пятна, движущиеся изменяющиеся — тигр пробирается сквозь высокую траву.

Она в ужасе села и с трудом подавила, вырывающийся из груди, крик. Усилием воли был восстановлен контроль над дыханием, пульс замедлился, пыточное колесо и воображаемая вонь исчезли. Остались знакомые запахи каюты. Пахло человеческим по́том, смазочным маслом, к этому примешивался аромат цветов Хо́йи — гордости Порт‑Геспера. Лоза выращивалась в условиях микрогравитации под постоянно движущимся, запрограммированным источником света. Цветы Хо́йи, помпоны из розовых бархатных звездочек, цеплялись за потолок комнаты и пахли только ночью. Если не случится еще одной чрезвычайной ситуации, подобной той, что привела ее на поверхность Венеры, это будет ее последняя ночь в Порт‑Геспере.

Она скучала по Блейку Редфилду, от него не было никаких вестей, и вот вчера пришло непонятное послание, без подписи и без намека на глубокую привязанность: «Давай снова поиграем в прятки…»

Измученная, не надеясь уснуть, она откинула скомканную простыню и вышла на середину комнаты. Что‑то случилось, для кошмара должна быть причина. С минуту она стояла и прислушивалась…

Ее внутреннее ухо легко считывало информацию с вибрации стальных стен о всем, что происходило в данный момент на вращающейся космической станции. В коридоре возле ее каюты никого слышно не было. Настроив зрение на инфракрасный режим, она осмотрела темноту вокруг себя — только светящиеся кабели в стенах, ни одно живое существо не проходило здесь за последний час.

Жизнь в Порт‑Геспере шла своим чередом. Большинство рабочих, находившихся в секторе Спарты, крепко спали; их дневная смена начиналась только через три часа. Диспетчеры, в куполе управления движением, следили за сотнями небольших кораблей и роботов‑спутников, заполнявших окружающее пространство. На другом конце станции, в двух километрах отсюда, Иштар Майнинг Корпорейшн и Лазурный Дракон двадцать четыре часа в сутки отправляли и принимали большие рудные челноки и управляли металлическими жуками, рыскающими по поверхности Венеры в поисках драгоценных металлов. Эти конкурирующие компании были экономической базой станции, смыслом ее существования.

Ее органы чувств не сообщали ничего необычного. Она заставила себя расслабиться. Угрозы не было, ничто внешнее не спровоцировало ужасный сон. Просто фрагмент ее разрушенной и погруженной в пучину памяти откололся и всплыл на поверхность.

Знаки … полосы тигра из кошмара были знаками табличек, сфотографированных на поверхности Венеры.

Она подошла к окну, повернула старомодного вида рукоятку, — ставень открылся и свет Венеры залил ее каюту. Глядя на крошечный мир из стекла и стали, почувствовала головную боль. Уперла большие пальцы в подбородок, потянулась ими за шею, массируя затылок кончиками пальцев. Это немного помогло. Направилась к шкафу, начала одеваться и собирать вещи — готовиться к предстоящему отъезду.

Между делом Спарта решила еще раз, более подробно рассмотреть эти иероглифы, едва не лишившие ее жизни. Пульт дистанционного управления экраном, висевшим на стене, лежал на прикроватном столике в двух метрах от нее. Но он ей был не нужен. Включились структуры, расположенные под ее диафрагмой, через лобные доли был послан приказ и настенный экран осветился. Еще один приказ и был выбран показ пресс‑конференции, которую проводили Форстер и Мерк в уютной гостиной Порт‑Геспера.

Форстер демонстрировал аудитории изображение, записанное камерой, дистанционно управляемой изнутри Ровера‑1, — колонны и ряды символов, глубоко врезанных в металлическую пластину.

Это были знаки, из которых состояла раскраска шкуры тигра из сна.

С экрана гремел уверенный в своей непогрешимости голос профессора Форстера:

— Тот, кто начертал эти таблички, написал сорок два четких знака, на три больше чем было в марсианском тексте, через минуту профессор Мерк представит свою интерпретацию полученных данных. А пока скажу, что я убежден, статистический анализ однозначно показывает, что двадцать четыре из этих знаков являются буквами алфавита. Из оставшихся восемнадцати, по крайней мере, тринадцать являются просто цифрами.

Тут Спарта, при желании, могла бы возразить. Алфавит? Система цифр? Статистический анализ может многое, но он не может выявить существование алфавита. Форстер выдавал желаемое за действительное.

— В заключение позвольте мне отметить, что природа этого места остается загадкой. У нас было всего несколько часов, достаточно только, чтобы увидеть, что пещерный комплекс был обширным и искусственным. Существа, построившие его, напичкали его сотнями предметов. Многие из них были реконструкциями или, возможно, прекрасно сохранившимися образцами, мумиями животных, совершенно чуждых нам, как вы видели. Но коллекционеры не оставили нам ни своих изображений, ни картин, ни скульптур. Прошу вас, коллега.

На экране появилось приятное лицо Мерка с его слегка рассеянным выражением. Спарте нравился Мерк, он казался не таким самовлюбленным, как дерзкий маленький Форстер. Такому высокому человеку, как Мерк, было легче быть вежливым, не напрягаясь для самоутверждения.

— Уважаемые коллеги, — обратился Мерк к аудитории, хотя она состояла сплошь из репортеров из других представителей средств массовой информации. — Как вам известно, идеограмма — это когда нарисован стакан, а имеется в виду стакан, бухло, попойка, стекольная промышленность, процент пьяных водителей и прочее, причем в любой грамматической форме. Так вот знаки на этих таблицах не буквенные, а идеографические, как и на марсианской таблице, в чем со мной согласны большинство из …

Дальнейшее не представляло для Спарты особого интереса и настенный экран потемнел. Еще десять минут она сосредоточенно собирала вещи. Почему же ей снились эти знаки? Только потому, что она рисковала жизнью? И тут ей показалось, что эти иероглифы ей снились еще до того как она увидела их наяву и где‑то в глубинах ее памяти сидит знание, как следует их произносить.

4

Стройный белый корабль, украшенный голубой диагональной лентой с Золотой Звездой Комитета Комического Контроля, был виден за широким стеклянным иллюминатором шлюза. Таких катеров у Комитета было всего двенадцать. Приводимые в действие термоядерными факельными двигателями, они были самыми быстроходными транспортными средствами. Их не хватало и катер, прибывший в Порт‑Геспер, срочно был нужен на Земле. Всего через четыре часа после того, как он мягко скользнул в защищенный док, привезя замену капитану Антрин, катер был готов для обратного рейса.

Спарта возвращалась на Землю на этом корабле, уже прозвучал предстартовый ревун и у нее оставалось всего несколько минут, чтобы попрощаться с единственным другом, которого она обрела в Порт‑Геспере за время своего задания. Они плавали в шлюзе, невесомые в условиях микрогравитации.

— Мне будет недоставать тебя, Вик.

— Ты повторяешься, — кисло сказал высокий светловолосый славянин. — Я уже это слышал перед тем как тебя прервал сигнал комлинка.

— Я отключила комлинк, на случай, если кто‑то попытается сделать это снова.

— Если будешь в Ленинграде…

— Я передам тебе голограмму. Скорее всего, они отправят меня обратно в ньюаркские доки.

— Оставь ложную скромность.

— Ты крутой коп, Пробода.

Он протянул ей свою квадратную руку, а она протянула ему свои тонкие сильные пальцы.

— Если ты не будешь поддерживать связь, ты будешь для меня холуем, ищейкой капиталистов‑империалистов, — проворчал Виктор.

Спарта притянула его к себе и дружески обняла. — Ты, безбожник, твердолобый коммунист, я буду скучать по тебе. — Она оттолкнулась и поплыла прочь. — Не позволяй Китамуки садиться тебе на голову.

— Да, она будет настоящей занозой в моей жопе. Она определенно думала, что станет капитаном.

— Ну ничего, новый парень выглядит компетентным. Он будет держать ее в узде. — Спарта увидела, как Виктор пожал плечами, и добавила. — Извини. Но я дело говорю.

Стартовая сирена завыла снова.

— Ну давай, тебе пора.

Она кивнула, затем повернулась и нырнула в трубу шлюза. Услышала вслед:

— Передай мои наилучшие пожелания нашему другу Блейку.

Недоуменно глянула через плечо. — Неужели ее чувства к Блейку настолько прозрачны?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТАЙНЫ ДРЕВНИХ

1

— Значит, вы занимаетесь книжным бизнесом.

— Можно и так сказать.

— Планируете таким образом разбогатеть?

— Вряд ли.

— Программа «Спарта» выпустила и других ученых, таких же, как вы?

— Я не поддерживаю связи с остальными. — Блейк решил рискнуть и продолжил прежде чем Ноубл успел заговорить. — Но почему бы тебе не рассказать мне о них, Джек? Ты же Таппер. — Тапперы ведь спонсировали некоторых из нас, «детей Спарты», не так ли?

— Так вы слышали о нашей маленькой организации. — Ноубл рефлекторно поморщился. — Я и не подозревал, что это общеизвестно.

Тапперы были филантропической группой, которая собиралась раз в месяц на ужин в частных клубах Вашингтона и Манхэттена. Они никогда не принимали гостей и никогда не афишировали свою деятельность.

— Например, вы спонсировали Халида, сказал Блейк. — А чем сейчас занимается Халид?

Родители Блейка и их друзья принадлежали к некоторым клубам, в которых собирались таперы, и поэтому к Блейку случайно попала эта информация. Целью Тапперов было якобы выявление и поощрение молодых талантов в области искусства и науки. Поощрение принимало форму стипендий и грантов. Однако ни один честолюбивый юноша не мог сам обратиться за помощью к этой организации. Включение человека в орбиту их помощи было исключительной прерогативой Тапперов.

— Этот молодой эколог занимается проектом преобразования Марса в планету более пригодную для человека. Одним из директоров проекта являюсь я.

— Повезло Халиду. Послушай, почему у меня такое чувство, что ты меня подкалываешь, Джек? Ты что не одобряешь коллекционирование книг?

— Вы прямолинейный молодой человек, — сказал Ноубл. — Я отвечу так же прямо, «Спарта» была благородным предприятием, но, похоже, она породила мало таких, как Халид, людей, заинтересованных в государственной службе. Мне было интересно, как ты посмотришь на такую перспективу.

— Ну… «Спарта» ведь была призвана помочь людям реализовать свой потенциал, чтобы они могли сделать выбор сами.

— Похоже, это рецепт эгоизма.

— Да, я обслуживаю тех, кто только сидит и читает, — легкомысленно отозвался Блейк. — Но давай посмотрим правде в глаза, Джек, — нам с тобой не нужно беспокоиться о куске хлеба насущного. Ты сколотил свое состояние, продавая воду на Марсе; а я, если не случится какой‑нибудь катастрофы, унаследую немаленькое состояние своего отца. У каждого свое хобби, у меня — книги, у тебя творить добрые дела с Тапперами.

Ноубл несогласно покачал головой:

— Наша цель несколько серьезнее. Мы верим, что мир, все миры, вскоре столкнутся с беспрецедентным вызовом. Мы делаем все возможное, чтобы подготовиться к этому событию, чтобы найти мужчину или женщину…

Блейк незаметно наклонился ближе, выражение его лица смягчилось до откровенного интереса. Это был один из приемов, полученных им в «Спарте», и он почти сработал. Но Ноублу прием тоже был известен и он вовремя спохватился:

— Ну, я уже вам наскучил, извините — мне нужно бежать. Всего хорошего.

Блейк смотрел, как мужчина торопливо уходит. Из угла комнаты его отец поднял бровь в немом вопросе — Блейк весело улыбнулся в ответ.

Интересный результат. Джек Ноубл, несомненно, подтвердил подозрения Блейка, что Тапперы были не теми, кем старались казаться. Проведя тщательные расспросы родителей и их друзей, Блейк уже составил список из дюжины мужчин и женщин, которые в настоящее время были членами общества тапперов, и изучил их биографию. Их обстоятельства и профессии были весьма разнообразны — педагог, магнат нанотехнологий, известный дирижер симфонического оркестра, психолог, врач, нейробиолог.

Блейк продолжил свои исследования, когда переехал в Лондон. В читальном зале в том самом, где Карл Маркс писал свой «Капитал», Блейк наткнулся на наводящую на размышления информацию о Рантерах. — У всех Тапперов были предки, которые покинули Англию в 17 веке, после того как там стали происходить аресты Рантеров.

Один наблюдатель во времена правления Кромвеля свидетельствовал: «ереси толпами набрасываются на нас, как Египетская саранча. Особенно вредные — разглагольствующие, сосредоточенные в Лондоне, печально известные своими беспорядками, кутежами и выкриками непристойностей»

Разглагольствующие (рантеры) презирали традиционные формы религии и громко и восторженно заявляли, что Бог есть в каждой твари и что каждая тварь есть Бог. Подобно своим современникам — Землекопам, Рантеры верили, что все люди имеют равные права на землю и собственность и что должна существовать «общность благ», что частная собственность является неправильной. Разглагольствующие возродили аморализм братьев свободного духа. Мы чисты, говорили они, и потому все для нас чисто: прелюбодеяние, блуд и т. д., и изъявляли желание превзойти человеческое состояние и стать подобными Богу.

Они верили, что христиане освобождаются благодатью от необходимости повиноваться, отвергая само понятие послушания.

Власти расправлялись с ними, держали в тюрьмах до тех пор, пока они не отрекутся. Многие умерли в тюрьме. Некоторые, загнанные в подполье, приняли тайные языки и тайно продолжали пропаганду и вербовку. Некоторые, очевидно, уже перебрались в Новый Свет.

Они унаследовали жестоко подавляемую ересь, существовавшую в Европе с первого тысячелетия, известную в ее расцвете как Братство свободного духа, адепты которого называли себя пророками. Великими темами этой обнадеживающей ереси были любовь, свобода, сила человечества; явные выражения их мечтаний можно было найти в пророческих книгах Библии, написанных за восемь веков до Христа и повторенных в Книге Даниила, в Книге Откровения, и во многих других более темных текстах. Эти апокалиптические видения предсказывали пришествие сверхчеловеческого Спасителя, который возвысит людей до могущества и свободы Бога и установит рай на Земле.

В Северной Европе они неоднократно поднимали вооруженные восстания против своих феодальных хозяев и церковных властей. Движение было подавлено в 1580 году, но не искоренено.

Более поздние исследователи прослеживали их идейную связь с Ницше, Лениным, Гитлером.

Из того, что он узнал о Тапперах, Блейк подозревал, что «свободный дух» все еще жив, не только как идея, но и как организация, возможно и не одна. — Тапперы поддерживали контакт с такими же, как они, на других континентах Земли, на других планетах, на космических станциях, лунах и астероидах.

Какова их Цель?

Проект «Спарта» имел какое‑то отношение к этой цели. Женщина, которая называла себя Эллен Трой, имела к этому какое‑то отношение. Но попытки Блейка узнать больше с помощью обычных методов исследования наталкивались на глухую стену.

В Париже существовало филантропическое общество «Афанасий», задачей которого было накормить голодных или, по крайней мере, некоторых из них. По тому же парижскому адресу располагалось небольшая компания — «Издательство Леке», специализировавшаяся на книгах по археологии, начиная от научных трудов и кончая журналами, полными цветных голографических изображений руин Древнего Египта. Один из тапперов входил в правление компании.

Имя Афанасий по‑гречески означало «бессмертный», но это было также и имя известного современного исследователя иероглифов, иезуитского священника Афанасия Кирхера.

Такое соседство наводило на размышления и когда дела «Сотбис энд Компани» привели Блейка в Национальную библиотеку в Париже, он воспользовался этим прекрасным прикрытием для небольшого частного расследования…

…Блейк прогуливался, обдумывая свои планы, по широким тротуарам бульвара Сен‑Мишель в районе Парижского университета. Широкие зеленые листья каштанов раскинулись над его головой. Этот район всегда притягивал бездомных. К нему подошла женщина, одетая в благопристойные лохмотья, лет тридцати, с лицом, сморщенным, как печеное яблоко, но совсем еще недавно хорошеньким.

— Вы говорите по‑английски?‑ спросила она по‑английски, а потом, все еще по‑английски: — вы говорите по‑голландски?

Блейк сунул ей в руку несколько купюр, и она затолкала их скомканными за пояс юбки.

— Мерси месье, мерси боку, — и снова по‑английски, — но берегите свой бумажник, сэр, африканцы обыщут ваши карманы. Улицы кишат африканцами, такими черными, такими большими, вы должны быть осторожны.

Он прошел мимо уличного кафе, где другая женщина с перепачканным детским личиком и растрепанными волосами, похожая на Ширли Темпл, развлекала посетителей лихо отбивая чечетку, те бросали ей деньги, но она не уходила, пока не закончила свое убогое представление.

К нему подошел большой черный африканец и предложил купить заводной пластиковый махолет.

На тротуаре, прислонившись к ограде Люксембургского сада, сидели в ряд бородатые мужчины лет двадцати, с коричневыми лицами, покрытыми красными волдырями. Они ничего ему не предлагали и ни о чем не просили.

Блейк вышел к бульвару Монпарнас. Центр Парижа окружало кольцо высотных зданий. Эта стена из цемента и стекла отсекала любой ветерок, задерживая зловонный летний воздух. Вокруг кружилось непрекращающееся круглые сутки движение Парижа, более тихое и менее дымное теперь, когда все движение было на электрической тяге, но такое же головокружительное и агрессивное, как всегда. Слышалось постоянное шипение шин и непрерывное яростное гудение, которым водители пытались освободить себе дорогу. Париж — Город Света.

Блейк повернул назад по тому же маршруту. На этот раз африканец не пытался продать ему махолет, Ширли Темпл исполняла новый танец, женщина с лицом как печеное яблоко вновь пристала к нему (ее память была пуста). — Вы говорите по‑английски? Вы говорите по‑голландски?

В памяти Блейка всплыли события недавнего прошлого:

Прошло почти два года с тех пор, как Блейк видел Эллен Трой в Большой Центральной Оранжерее Нью‑Йорка.

На аукционе «Сотбис» в Лондоне Блейк представлял интересы покупателя из Порт‑Геспера и приобрел ценное первое издание «Семи столпов мудрости» Т.Э. Лоуренса. Затем, во время транспортировки книги в Порт‑Геспер с космическим грузовиком «Стар Куин» произошла авария и когда Блейк узнал, что расследовать произошедший инцидент направлена Эллен Трой, он немедленно заказал билет на лайнер до Венеры, якобы для того, чтобы обеспечить безопасность имущества своего клиента, но на самом деле, чтобы встретиться со своей старой подругой по школе «Спарта» Линдой (все той же Эллен Трой, она же Спарта). На этот раз ей не удалось избежать встречи с ним.

В Порт‑Геспере, на территории трансформаторного блока центрального кольца космической станции, Блейк впервые смог поделиться с Линдой поразительными знаниями, которые он получил, проводя расследование ее таинственного исчезновения и вообще всего связанного с проектом «Спарта».

— Чем больше я изучаю этот предмет, тем больше связей я нахожу, и тем дальше они уходят в глубь веков — в 13 веке они были известны как адепты «Свободного Духа», пророки — но какое бы имя они ни использовали, они никогда не были искоренены. Их целью всегда было сделать человека подобным Богу. Совершенство в этой жизни. Сверхчеловек.

Но когда Спарта спросила его, почему они пытались убить ее, Блейк мог только предположить, что она узнала больше, чем предполагалось. — Я думаю, ты поняла, что «Спарта» была больше, чем утверждали твои отец и мать.

— Мои родители были психологами, учеными, — возразила она.

— Всегда были темная сторона и светлая сторона, добро и зло.

С тех пор как Блейк вернулся на Землю, а Спарта, получив в последний момент перед отлетом неожиданный приказ, осталась на космической станции, прошло четыре месяца.

Блейк принял решение проникнуть на «темную сторону», для этого нужно было найти способ внедриться в организацию «Свободного духа». Хотя Тапперы слишком хорошо знали Блейка Редфилда, другие члены международного культа рыбачили в других водах; бездомная молодежь Европы была глубоким резервуаром податливых душ. Проведя три дня в Париже, он не сомневался, что «Издательство Леке» и общество «Афанасий» — это одна и та же организация. И они могли бы счесть привлекательной добычей бродягу, увлекающегося египетскими вещами.

2

Центр Парижа. Синий летний вечер. Довольно‑таки людная для этого времени улица Бонапарта.

За скошенным зеркальным стеклом окна в медной раме теплый свет ласкает пожелтевшие фрагменты папируса. Египетский свиток, развернутый на коричневом бархате, сильно испорчен, с рваными краями, но текст, написанный блестящими черными и винно‑красными чернилами, течет по нему с каллиграфической грацией. Его границы расписаны миниатюрными изображениями музыкантов и обнаженных танцовщиц.

На приколотой к бархату карточке от руки написано, что свиток представляет собой вариант песни арфиста времен XIII династии: «Жизнь коротка, о прекрасная Нефер. Не сопротивляйтесь, давай воспользуемся этим мимолетным часом…». Папирус не представляет собой музейную редкость, но все же достаточно редкий, чтобы оправдать ту высокую цену, которую запросил торговец.

Человек, который так пристально разглядывает папирус сквозь стекло, не похож ни на туриста, ни на голодного студента. Впалые щеки, подбородок покрыт темным пушком, черные сальные волосы недостаточно длинные для торчащей косички, остатки костюма из дорогой ткани, тощая талия — бродяга, явно знававший лучшие дни. Владелец магазина, несколько раз недовольно посмотрев на оборванца, решил, что с него довольно. Этот тип в течение последних трех вечеров часами торчал у витрины, отпугивая своим видом потенциальных покупателей. — Хорошо одетые мужчины и женщины ускоряли шаг, проходя мимо открытой двери магазина. Терпение у хозяина кончилось, сколько можно? И он накинулся с руганью на бродягу:

— Пошел прочь отсюда. Нечего тебе здесь порядочным людям глаза мозолить. Убирайся!

— Это что, ваш тротуар, мой дорогой? — Бродяга демонстративно огляделся.

— Ты хочешь на нем поваляться? Будишь разговаривать, могу тебе это устроить. Лучше убирайся по‑хорошему!

— Да пошел ты в задницу. — Бродяга вновь спокойно изучал папирус.

Мясистое лицо хозяина покраснело, кулаки сжались. Он не сомневался, что мог бы сбить парня одним ударом, но насмешка на лице бродяги заставила его остановиться. Зачем рисковать судебным процессом? Через пять минут флики утащат этого типа в приют. Резко повернувшись, зайдя в свою лавку и закрыв за собой дверь, он приложил руку к комлинку в ухе.

Бродяга наблюдал за его действиями и ухмылялся. Затем бросил быстрый взгляд своих темных глаз в сторону женщины и длинноволосого, крепкого парня в черном пиджаке. Они находились недалеко, на другой стороне улицы и вот уже второй вечер, как он заметил, вели за ним наблюдение.

В вечерней тишине, издалека послышался звук полицейской машины. Чья‑то рука коснулась рукава бродяги, он его отдернул и отшатнулся.

— Не бойся. Все хорошо. Мы можем тебе помочь. — Это была высокого роста женщина, с круглым загорелым лицом, с высокими славянскими скулами и серыми миндалевидными глазами под тонкими бровями. Белокурые волосы, прямые и распущенные, ниспадали до пояса ее белого хлопкового платья. Она была мускулистой, длинноногой, красота ее была красотой хищника.

— Я не нуждаюсь ни в чьей…

— Они уже почти здесь. — Она кивнула головой в сторону приближающейся полицейской машины. — Мы можем помочь тебе, или предпочитаешь отправиться в полицию?

— Помочь? И чем же?

— Всем. Еда, кров над головой, товарищи, ну и так далее. Ты не должен нас бояться. — Ее голос был низким, убеждающим. Она вновь коснулась его рукава, сжала грязную ткань бесцветными пальцами, мягко потянула. — Не позволяй им забрать тебя, цени свободу.

— Ну, и куда идти? — Он принял решение.

— Давай за мной. — Вступил в разговор длинноволосый и развернувшись пошел вперед по улице. Женщина, удивительно крепко обхватив локоть бродяги, повела его следом.

Когда полицейский фургон остановился перед магазином и его окружили любопытные зеваки беглецы уже исчезли, нырнув во двор.

Черная эмалированная дверь. Медная табличка на ней — «Офис редакции. Издательство Леке».

Парень толкнул дверь, и они быстро вошли внутрь. — Узкий холл вымощенный серым мрамором, справа высокие, двойные, плотно закрытые двери. На одной из них маленькая медная пластина с выгравированной надписью: «Общество Афанасий». Слева винтовая лестница огибала шахту лифта, который стоял открытым.

Они зашли внутрь, закрыли решетку и молчали, пока лифт, вид которого выдавал его двухсотлетний возраст, поднимался, — его электрические контакты скрипом своим напоминали воркование голубей.

— И куда это мы? — раздраженно спросил бродяга.

— Сейчас тебя зарегистрируют, а потом дадут что‑нибудь поесть.

— Лучше чего‑нибудь выпить.

— Это не возбраняется, но сначала, все‑таки, накормят.

На верхнем этаже парень в черной куртке отодвинул решетку и, высадив спутников, отправился на лифте вниз, очевидно его функция была на этом закончена. Женщина повела своего подопечного к открытой двери в конце коридора.

Они вошли в кабинет, уставленный книжными полками. Высокие окна выходили на балкон — башня Сен‑Жермен‑де‑Пре в обрамлении кружевных занавесок.

— А вот и наш ученый. — Загорелый, элегантный, в белой трикотажной рубашке мужчина, по виду не старше пятидесяти, удобно устроился за столом. — И как же его зовут?

— Боюсь, у нас не было времени познакомиться.

— Вы называете меня ученым? — Бродяга выглядел ошарашенным.

— Ты ведь изучаешь египетские древности, не так ли? Как мне сказал мой друг господин Бовине, ты несколько вечеров с увлечением рассматривал их в витрине его магазина.

Бродяга моргнул. Озадаченное выражение промелькнуло на его лице, стирая воинственность. — В них что‑то есть, — пробормотал он.

— Может быть, они говорят с тобой?

— Я не читаю эти письмена.

— Но тебе бы хотелось. Тебе кажется, что в них есть какая‑то то тайна, которая может наполнить твою жизнь смыслом. Ведь верно?

Лицо бродяги посуровело:

— Не лезьте ко мне в душу. Вы обо мне ничего не знаете.

— Что ж, ты совершенно прав — нам необходимо познакомиться, если ты конечно согласишься у нас обучаться. Ну как? — Тон мужчины стал доброжелательно‑официальным.

Бродяга подозрительно уставился на него. Женщина, все еще державшая его под руку, успокаивающее глянула ему в глаза:

— Меня зовут Кэтрин. Это Месье Леке. А тебя как зовут?

— Гай. Меня зовут Гай. — Это прозвучало так, что было видно что решение принято.

— Не волнуйся, Гай, — сказал Леке. — Все будет хорошо.

Общество, которое представлял Леке, было очень избирательным. Его не интересовали люди старше тридцати, тяжело больные, с явными физическими или умственными недостатками, а также те, кто сильно увлекся наркотиками или алкоголем, не интересовала молодежь, безвольно, бездумно прожигающая жизнь. Общество обращало в свою веру лишь тех, кто стремился хоть чего‑то добиться.

Поэтому Блейк постарался, чтобы его маскировка соответствовала этим требованиям. Иначе владелец магазина — месье Бовине, возможно, не потрудился бы поставить о нем в известность господина Леке. А вызов полиции преследовал цель заставить Блейка сделать быстрый выбор.

Спасители «Гая» после того, как накормили его ужином с бокалом хорошего красного вина, поселили его в комнате с кроватью, шкафчиком и сменой одежды.

На следующий день в ближайшей клинике он прошел тщательный медицинский осмотр. Затем наступили долгие дни занятые знакомством с воспитателями и своими соседями. Кроме него в подвальном помещении было еще пятеро «гостей» две женщины и трое мужчин. У каждого была отдельная каморка. В одном конце узкого коридора находились душ и туалет, а в другом — кухня и прачечная. Гостям было предложено, если кто захочет, помочь там в работе. Блейк сначала отказался, он хотел посмотреть, как на это прореагируют, — ничего не случилось; начиная со второй недели он стал помогать в прачечной, но, похоже, и на это никто не обратил особого внимания.

Кормили воспитанников в большой комнате на первом этаже, окна которой выходили во внутренний двор. Таким образом, людям из соседних зданий было видно что Афанасийцы занимаются своим почетным делом — кормят голодных. Еда была хорошей и простой: овощи, хлеб, рыба, яйца, иногда мясо. В этой же комнате каждое утро и после обеда, происходили «дискуссии», проводимые воспитателями, очень похожие на сеансы групповой терапии, за исключением того, что их единственной заявленной целью было дать гостям возможность узнать друг друга.

Кроме Кэтрин были еще три постоянных сотрудника, в возрасте около тридцати лет. Пьер — здоровяк, который спас его от полиции, и Жак и Жан, которые вместе с Кэтрин проводили «дискуссии», или вели беседы с кем‑нибудь из «гостей». С Блейком разговаривала в основном Кэтрин, в первые дни она не отходила от него ни на шаг. Леке больше видно не было.

Возможно все эти имена и «гостей» и воспитателей были вымышленными.

Как считал Блейк, здесь происходила оценка способностей рекрутов и пригодность их к той или иной работе в организации, а также отбраковка. В зависимости от индивидуальности каждого, это занимало разное время от нескольких дней до нескольких недель.

Так австриец Винсент находился в школе уже больше месяца. — Музыкант‑самоучка играющий и поющий по ресторанам. Его «коронкой» были песни рабочих, строивших большие космические станции, и сам он мечтал полететь в космос, но утверждал, что дорога туда ему закрыта из‑за некой темной истории произошедшей в прошлом. Впрочем подробности случившегося он не раскрывал. Причины столь долгого пребывания его в «чистилище» были не совсем понятны.

Саломея, двадцати одного года от роду, была родом с фермы близ Вердена. — Смуглая, крепкая девушка, родившая первого ребенка в четырнадцать лет, вышедшая замуж в шестнадцать и родившая еще троих детей, но так и не нашедшая времени на образование. Теперь дети были у ее матери, а сама она бродила по улицам Парижа. Ее мечтой было поступить в театр. Несмотря на довольно слабое умение читать, она писала пьесу.

Саломея появилась в организации всего за несколько дней до Блейка. Через две недели она уехала, видимо поучила распределение. Вот только какое?

Лео, худой, подвижный датчанин, путешественник по всему миру — всякий раз, когда ему удавалось наскрести плату за проезд. Автор путевых дневников, которые он посылал своим друзьям в средствах массовой информации. Лео выбросило на берег в Париже после того, как он пешком пересек Северную Африку и когда на него обратили внимание Афанасийцы он не ел уже четыре дня. Из всех «гостей» Лео был единственным, кто не ставил перед собой цели, выходящей за рамки настоящего. Он утверждал, что доволен своей жизнью такой, какая она есть. И поэтому Блейку было не ясно подойдет ли он Афанасийцам.

Локеле — мускулистый и высокий, чернокожий из Западной Африки, которого еще младенцем привезли в пригород Парижа. Его родители умерли во время эпидемии. Далее — приют, уличные банды и наконец срок в исправительном лагере за грабеж и нанесение тяжких телесных повреждений. Афанасийцы подобрали его через неделю после освобождения, после недели бесплодных поисков работы, в то время как голод и отчаяние толкали его вновь на ограбление.

Остроумия и ловкости у Локеле было предостаточно. Он нуждался в образовании. Он нуждался в социализации. Блейк гадал, смогут ли Афанасийцы собрать личность из этих осколков.

Бруни была немкой, широкоплечей блондинкой. Последние два года она жила в Амстердаме, работала в приюте, но ей стало скучно, и она переехала в Париж.

— Может быть, ты расскажешь остальным как мы с тобой познакомились, что тогда с тобой случилось, Бруни?

— Этот сутенер пытался заставить меня работать на него, но я отказалась.

— Отказалась? Просто отказалась?

— Я сломала ему руку. А двух его приятелей вывела из строя ударами по поколенным чашечкам. Они даже сообразить ничего не успели. — Она сказала это без всяких эмоций, скрестив руки на груди и уставившись в пол. Бруни обладала крутым, взрывным нравом, иногда она срывалась на оскорбления и непристойности, но Блейку было ясно, что Бруни мечтает только об одном — о большой любви. Интересно как Афанасийцы собираются использовать это.

И вот настала очередь исповеди Гая.

— Я из Байонны, из племени Басков. Мои родители говорят на древнем языке. Баскский язык — эускара — уникален. Он единственный из европейских языков появился еще до нашей эры и каким‑то чудом сохранился до наших дней, но я не выучил его. Я рано ушел из дома и прибился к цирку, там научился много чему, особенно я был хорош в предсказании судьбы. Когда мы работали на севере Испании меня арестовали, так как там моя деятельность была вне закона, и мне пришлось провести неделю в их грязной тюрьме, прежде чем меня отправили во Францию. Предсказывая судьбу, я использовал образ египтянина, обладающего древними знаниями и я так этим увлекся, что мне хочется изучить язык древних египтян. Тем более я слышал, что баски — их потомки.

Если Афанасийцы потрудятся проверить, они обнаружат, что в тех краях действительно существует маленький цирк с сомнительной репутацией и с подпольным «египетским» предсказателем судьбы. — Блейк побывал в тех местах и тщательно подготовил свою легенду. Единственным слабым местом была замена личности предсказателя, хотя ничего необычного в этом не было.

Прошло две недели. Блейк играл свою роль со всем мастерством, на которое был способен, наблюдая за техникой Жана, Жака и Кэтрин, за их умением делать свою работу, заключающуюся в том чтобы у «гостей», с их разными способностями и темпераментами, постепенно формировалась общая цель, цель, которую Джек Ноубл выразил Блейку год назад одним словом — «служение».

Три вечера в неделю были занятия в которых участвовала вся группа. Один из преподавателей рассказывал о целях и методах Афанасианцев. Язык был мягок, а содержание столь же радикально, как и на протяжении веков:

Люди совершенны, греха не существует. Цель нашей организации — справедливое общество или утопия, или рай, назвать можно по‑разному, где не будет голода и войн. Для этого необходимо вдохновенное служение нашей организации. Наградой за это будет свобода, исступленный восторг от чувства единства со своими единомышленниками, просветление в душе. Эти принципы воплощены в древней мудрости многих культур, но наш источник является самым древним.

В остальные вечера проводились индивидуальные занятия или в собственных комнатах «гостей», или в одном из пустых кабинетов редакции наверху. К концу второй недели у Блейка снова появился сам Леке и небрежно предложил научить его читать иероглифы. Предложение, возможно, сделанное из праздного любопытства, неожиданно привело к серьезным занятиям, — Леке обнаружил в Блейке способного, одаренного ученика. Они работали в небольшом конференц‑зале, разложив на потертом столе красивые, раскрашенные вручную рукописные манускрипты. Леке не только переводил написанное, но и пытался говорить по‑древнеегипетски, хотя предупредил, что так говорили последние носители древнеегипетского языка — копты, христиане Египта, давно вымершие, а как говорили древние египтяне не знает никто.

— Гай, у тебя есть дар, — говорил улыбаясь Леке, пораженный успехами ученика. — Возможно, ты скоро найдешь в этих текстах и те древние знания, которые ты мистически применял, предсказывая людям судьбу. Только вынужден разочаровать тебя — нет никакой связи между египтянами и басками, баски жили в Пиренеях задолго до того как на берегах Нила появилась первая пирамида.

У Гая теперь имелось все: еда, одежда, крыша над головой, дружеское общение, любимое занятие и самое главное — цель в жизни, их общая цель. Для ее достижения постепенно смывались все нравственные барьеры личности, — греха нет, все для нас чисто: прелюбодеяние, блуд. Афанасийцы не пренебрегали ничем. Прошла всего неделя его пребывания в школе, когда Кэтрин объявила, что индивидуальное вечернее занятие с Гаем она проведет в его комнате.

Желтая настольная лампа рядом с койкой подчеркивала выщербленные блоки необработанного известняка, служившие внешней стеной подвала. Кэтрин пришла без книг. Длинные распущенные белокурые волосы, облегающее платье, подчеркивающее все достоинства фигуры. Видимо для данного урока платье было лишним и без лишних слов она начала его стягивать.

Блейку нельзя было показать своего нежелания или даже удивления когда серые глаза Кэтрин и ее распухшие губы приблизились к нему, когда ее холодное и умелое тело присоединилось к его телу. В этот миг Блейк почувствовал мимолетную дрожь гнева, переходящую в печаль. — Была женщина, которую он любил и которой он тоже был не безразличен, но которая никогда не позволяла ему большего, чем детский поцелуй.

После того как Гай провел три недели в гостях у Афанасийцев, Кэтрин сказала, что вскоре, возможно, ему предстоит пройти более глубокий курс обучения, где его посвятят в некоторые тайны общества. А пока этот вопрос согласовывается с высшим руководством, он поживет некоторое время вне школы. Гая снабдили удостоверением личности и достаточным кредитом, чтобы купить одежду и снять собственную комнату, устроили на работу курьером. Раз в неделю о должен был участвовать в групповых дискуссиях в школе, а в остальном ему была предоставлена полная свобода.

Конечно, это была проверка. Что он будет делать со своей свободой? Как тщательно им удалось привязать его к себе?

Блейк сделал из Гая образцового воспитуемого. Он, подражая стилю Пьера, парня, который вместе с Кэтрин привел его в общество, носил черную куртку с высоким воротником и узкие черные брюки; добросовестно трудился каждый день, разъезжая на электробайке по многолюдным улицам. Свободное время проводил в книжных магазинах и музеях, занимался новым хобби. Вел уединенный образ жизни.

Придя первый раз на дискуссию в школу он увидел там, из знакомых ему, только Локеле и Винсента, куда делись другие «гости» он решил на всякий случай не интересоваться. Кэтрин даже не подошла к нему, а села демонстративно подальше. Когда в дальнейшем он попросил ее объяснить свое поведение, она сказала:

— Потерпи, скоро тебе предстоит решающее испытание и если ты пройдешь его, я обещаю, что мы будем вместе навсегда.

Однажды Гаю вручили записку, предназначенную лично ему. Там по‑французски было: «Завтра. 5^00утра. Зверинец Ботанического сада. Приходи один».

Конец лета. Рассвет. На Западе из‑за темной листвы огромных старых деревьев Ботанического сада выползает край полной луны. Ворота зверинца закрыты. Блейк приковывает свой байк цепью к железной ограде и видит человека, вышедшего из крохотной сторожки. Судя по фигуре и походке, это Пьер. Ворота со скрежетом распахиваются и Блейк входит внутрь. Зоопарк старый, маленький, построенный королями в далеком прошлом; клетки из причудливого кованого железа, а домики для животных стилизованы под естественный ландшафт. Низкие кирпичные здания с черепичными крышами прятались в тени огромных каштанов. Устрашающая какофония джунглей — кричат птицы, рычащие кошки бродят по клеткам, с нетерпением ожидая утренней трапезы. Запахи скотного двора.

Пьер протянул Блейку что‑то:

— Надень это.

Оказалось — полотняный мешок. Блейк неуклюже надел его на голову, а Пьер поправил и натянул мешок прямо ему на плечи. Они долго шли молча. Запахи животных улетучились. По‑видимому территория зверинца осталась позади и это уже ботанический сад.

— Заходи.

Они сели в электромобиль, поездка длилась минут двадцать.

— Выходи… Осторожно, крутая лестница, продолжай спускаться, пока я не скажу.

Ступени были из кирпича или, возможно, гладкого камня. Пьер отпустил руку Блейка и шел сзади. Звуки шаркающих шагов отдавались эхом от стен туннеля, как будто они спускались на старую станцию метро. Чем ниже, тем горячее становился воздух. Внезапно Блейк чуть не упал — Пьер не предупредил его, что лестница кончается. Шагов Пьера больше слышно не было. Блейк подождал немного и сбросил капюшон.

Он стоял в голубом свете внутри у основания круглой цементной башни, верх ее терялся в темноте. Скорее всего это была вентиляционная шахта. Лестница, по которой он спустился, теперь была перекрыта решетчатой дверью. Перед ним массивный каменный портал, поток воздуха сверху устремлялся в него, по обе стороны от входа — массивные сидячие статуи. Они были на египетский манер, но у каждого было по три головы шакала, Анубис и Цербер в одном флаконе, причудливое, анахроничное, но внушительное смешение разных эпох.

В тусклом голубоватом свете, проникавшем в шахту из зала, стены которого были украшены колоннами, он разглядел иероглифы, вырезанные над входом на каменной перемычке. С его новым умением читать по‑египетски он понял, что это скорее всего тайный язык, поскольку смысла в иероглифах не было — абракадабра. В центре под иероглифами была надпись на французском языке: «Не оглядывайся назад».

Он приблизился к порталу, — пламя вырвалось из пасти шакалов, и гулкий басовитый голос заставил воздух содрогнуться:

Тот, кто пройдет этим путем один и без оглядки, очистится огнем, водой и воздухом; и если он сможет преодолеть страх смерти, он покинет лоно Земли, но затем увидит свет и будет достоин принятия в общество мудрейших и храбрейших.

Блейк воспринимал торжественный призыв с некоторым опасением, — как далеко зайдут эти типы «очищая» его? С другой стороны было забавно слушать витиеватые фразы эпохи Возрождения.

Внешне демонстрируя смелость, но внутренне напряженный, он решительно прошел в зал. Жара усилилась. В дальнем конце зала находились двустворчатые, решетчатые ворота из кованого железа. Сквозь узоры решетки были видны отблески оранжевого пламени.

Еще шаг. Ворота застонали и распахнулись, и Блейк ахнул от увиденного. — Жерло печи, стена пламени и дыма. И что дальше? Ведь не думают же они, что он огнеупорный и умеет дышать дымом? Тут огонь стал слабеть и практически погас, дым унесло куда‑то вверх. Он прошел ворота и, оглядевшись, смог оценить обстановку. Небольшая площадка на краю круглого, диаметром примерно двадцать метров, бассейна. В его центре — бронзовая статуя бородатого мужчины, расставившего ноги; левая рука вытянута вперед, правая поднята над головой, в каждой из них — раздвоенная молния, лицо застыло в ужасной гримасе. Скульптура была видна сбоку. (Гораздо позже Блейк узнал, что это была статуя бога Ваала). Вокруг бассейна нет никакой дорожки. Дорожка, на которой камнями была выложена стрела, указывающая на статую, спускалась от того места, где он стоял прямо в воду, на поверхности которой еще виднелись языки пламени. Все ясно, выход мог быть только где‑то под поверхностью, в глубине, в пьедестале статуи. Из глаз и рта бронзового демона хлынули огненные струи, ворота за спиной завизжали и начали закрываться. Блейк усилием воли остался на месте.

Жара стала невыносимой. Вся поверхность озера была покрыта пламенем. Судя по запаху горел разлитый керосин. Языки пламени лизали кирпичные стены. Клубы черного дыма поднимались вверх и уходили в дымоход. Кислород, необходимый для горения, подавался потоком воздуха, дувшим ему в спину.

Пластиковая ткань одежды Блейка начала плавиться от жары. Он снял с себя все, разбежался и прыгнул так высоко и так далеко, как только мог, набрав полные легкие воздуха. Вынырнув у постамента, он обнаружил зону, где поверхность воды была свободна от горящего пламени, здесь находилась труба постоянно подающая в бассейн свежую воду. Здесь можно было перевести дыхание, прежде чем приступать к поиску трубы — пути наружу. Ничего оригинального, школьная задача про бассейн и две трубы. Впрочем искать особенно не придется, течение подсказывало его ногам в каком направлении нужно двигаться. Нужно только хорошо провентилировать легкие — ему придется еще раз проплыть под водой ни как не меньше десяти метров. Заплыв должен окончиться благополучно, ведь все это было построено не для того, чтобы топить испытуемых. Рассуждая таким образом, он принял решение и нырнул.

Течение утащило его в трубу, он больно ударился головой там где она поворачивала, плыл, помогая течению, как дельфин, вытянув вперед руки и извиваясь всем телом, иначе было не возможно — кирпичная труба была слишком узкой и покрыта водорослями. Внезапно скорость потока резко возросла, он почувствовал, что куда‑то летит по воздуху, но тут же упал обратно в воду, в холодную, ледяную воду.

Это было другое помещение, новая его тюрьма из которой нужно было искать выход. Он быстро осмотрел ее. Огромный бронзовый кувшин, из которого он свалился, держала в руках колоссальная, мраморная статуя Наяды, стоящая в центре бассейна. Гладкие неровные бело‑голубые стены, верх их терялся в ледяном тумане, сквозь который откуда‑то сверху пробивался солнечный свет. Блейк вплавь обогнул кругом постамент статуи и сделал вывод, что другого выхода нет, кроме как карабкаться по стенам и делать это следует немедля, пока не окоченел от холода окончательно.

Он подплыл к стене, она была бетонной, холодной как лед. В бетоне были выступы и трещины, и стена имела небольшой уклон облегчающий подъем. После начала подъема стал слышен постепенно возрастающий звук заработавшего двигателя, а сверху на него обрушились мощные потоки воды, сбросившие его опять в бассейн, превратившийся в бурлящий котел ледяной воды. Как ни странно, его уровень оставался неизменным. Блейк почувствовал чувство уважения к конструкторам этой хитроумной гидравлической системы которая функционировала так же хорошо, как и столетия назад, когда она была создана.

Но где же выход из этой ситуации? Он внимательно присмотрелся и увидел, что падающий поток не равномерен. В нескольких местах стена имеет выступы, разрезающие воду, как нос корабля, и на них напор практически отсутствует, по‑крайней мере такой, что сбросить его не должен. По этому гребню, цепляясь за выбоины, наверняка сделанные специально, можно была подняться. И Блейк стал карабкаться. Медленно. Не раз он едва не срывался, когда нога соскальзывала или крючковатые пальцы грозили ослабить хватку. После получасового кошмарного подъема он был уже в двадцати метрах над бассейном. Вот уже почти пройден самый опасный последний метр подъема. Собрав все оставшиеся силы, цепляясь пальцами рук, ног и даже зубами за трещины и выступы, он перевалил через край водопада и лег плашмя, вцепившись в бетон.

Двигатель замолчал, работа насоса прекратилась, водопад закончился. «Очищение водой» он прошел.

Послышался нарастающий свист и более низкий, трепещущий звук, подул теплый ветер. Блейк огляделся. — Цилиндрическое помещение, по окружности которого шла не очень широкая терраса, на ней он и лежал. Терраса имела небольшой уклон к стене с отверстиями труб, из которых сейчас вместо воды поступал теплый воздух. Через большие световые люки в сводчатом потолке светило солнце, туман рассеялся.

Кожа Блейка быстро высыхала хотя с волос все еще капала влага. Он согрелся и пришел немного в себя. Из помещения был только единственный выход, — арочный туннель, пройдя по нему несколько метров, Блейк очутился на краю обрыва. Стены были только слева и справа. Иллюзия безграничного пространства была совершенной. Он находился в нескольких метрах над облаками. Розовые лучи солнца освещали темные башни кучевых облаков, перистые и грозовые облака простирались повсюду до самого горизонта. — Довольно качественная голограмма.

Молния раздвоилась в далекой грозовой туче. Раздался отдаленный раскат грома. Ветер посвежел. Блейк стоял обнаженный на краю пропасти. Интересно, чего от него теперь ждут? Может быть какая‑нибудь летающая машина или огромная птица появится из облаков?

Гул раздающийся снизу стал оглушающим. Блейк стал на четвереньки, а затем лег, выставил руку за край обрыва — поток воздуха был ураганной силы и держал руку горизонтально, она лежала как на твердом столе. На величественную картину облаков этот ветер ни какого влияния не оказывал, они продолжали двигаться безмятежно и плавно.

Вдруг, на фоне облаков, совсем рядом, возникла фигура человека с очень знакомым лицом. Да это Локеле!? Локеле улыбаясь протягивал руку. Блейк улыбнулся в ответ и схватил ее, но Локеле оказался иллюзорным, как и облака вокруг. Он летел как птица, руки отставлены в стороны и согнуты в локтях, спина прогнута, голова слегка приподнята, ноги раздвинуты. Изменив положение корпуса, он полетел вниз под углом, затем вновь горизонтально и исчез.

И тут Блейк понял, что ему предстоит. Он вспомнил, что когда‑то читал описание аттракциона в вертикальной аэродинамической трубе. Локеле наглядно показал, как ему следует себя вести, провел можно сказать начальный инструктаж. Но ведь он не парашютист, как у него все это получится? Какая высота, есть ли внизу предохранительная сетка? Вопросы, вопросы и страх. Слова заклинания вырвавшиеся из пасти шакалов эхом отдавались в голове Блейка «…и если он сможет преодолеть страх смерти, он покинет лоно Земли, но затем увидит свет…».

Он отполз от края обрыва, еще раз попытавшись убедить себя в здравомыслии или, по крайней мере, в практичности тех, кто устроил этот аттракцион, поднял руки, побежал и нырнул с уступа так далеко, как только смог.

Ветер ревел у него в ушах, облака неслись мимо него с ужасающей скоростью. Блейк кувыркался, молотя воздух руками и ногами, тщетно стараясь принять правильную позу, наконец это ему удалось. Судя по облакам, падение его замедлилось, почти прекратилось. Интересно, как далеко он упал, и что делать дальше? Он висел в огромной аэродинамической трубе и не знал, где находятся стены, как далеко пол, и не имел ни малейшего представления, как ему выбраться.

Из облаков над ним появилась Кэтрин. Она направилась к нему и прикоснулась. Ощутимое прикосновение. Она была настоящей. Улыбнувшись, жестом пригласила Блейка следовать за ней, развернулась и нырнула прочь, в черные бока ближайшей грозовой тучи. Блейк с трудом, но все же вошел в пике и направился туда же. Когда он влетел в облако погас свет. В темноте Блейк упал на пружинящую мягкую сетку, цепляясь за нее, он наконец добрался до твердой поверхности. Оглушающий рев стих.

Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел впереди фигуру Кэтрин, окаймленную слабым голубым светом. Она поманила его рукой, затем повернулась и пошла прочь.

Блейк шел напрягая зрение, слух его понемногу восстанавливался и стал слышен играющий орган. В темноте появились точки света, бесконечно далекие, сверху, снизу и со всех сторон. Твердая гладкая поверхность, по которой он шел, была прозрачна и не отражалась, создавалось впечатление, что они с Кэтрин путешествуют среди звезд. Вот знакомые созвездия: Парус, Крест, Центавр. Звуки музыки заполнили все пространство. Это была заключительная часть симфонии № 3 Сен‑Санса, радостный гимн, воинствующий в своей радости. Трубы пылали, рояль дрожал, как падающая вода, струны торжествующе взмывали ввысь. Все логично, подумал Блейк, три этапа «очищения» — огнем, водой и воздухом.

Из темноты появилась процессия, все в белых развевающихся одеждах, впереди шел Леке. Когда он проходил мимо Кэтрин, она присоединилась и пошла позади него, ей дали накинуть на себя белый плащ.

Леке остановился перед Блейком. У Леке сочувствующие глаза, в уголках изящного рта играет улыбка. Леке накинул белый плащ на Блейка и произнес достаточно громко, чтобы все услышали:

— Добро пожаловать, мой юный друг, выпей Зелье Мнемозины, приди в ряды посвященных. — Он протянул обеими руками, оказавшуюся у него чашу, Блейку.

Блейк взял его и выпил без колебаний. На вкус это была всего лишь холодная вода. Над головой вспыхнула звезда, заливая пространство вокруг ослепительным светом. Звезда погасла и вокруг вновь наступила тьма уже без звезд, а когда зажегся свет, он увидел, что они находятся в скромном и довольно простом зале, стены которого из песчаника украшали только пилястры. Одна особенность зала делала его необычным: в дальнем конце возвышалась десятиметровая статуя Афины в шлеме на троне, являющемся органом.

Дальнейшее он помнил смутно, одни обрывки, видимо в чаше Мнемозины была не просто вода: разговоры старожилов, о их опыте прохождения обряда… Кэтрин в темной комнате, где между ними не было ничего, даже льняных одежд… ворота зоосада…

Проснулся от долгого сна он в своей комнате. — Его вызывали к Леке…

— Ах, Гай, как хорошо, что ты так быстро пришел. Пожалуйста, присаживайся.

Леке, элегантный, как всегда, в серых летних брюках и тонкой клетчатой хлопчатобумажной рубашке, сидел за столом на своем обычном месте. Он слегка прижал палец к уху:

— Присоединяйся к нам, Кэтрин.

Открылась дверь в соседний кабинет и с большим тонким портфелем в руках, в строгом деловом костюме вошла Кэтрин.

— Гай, каждый посвященный служит общему делу там где его талант, его способности принесут наибольшую пользу, — продолжил Леке. — Ты обладаешь уникальным сочетанием физических способностей, быстроты и смелости, ты превосходный актер, у тебя редкий талант к древним языкам — прогресс достигнутый с иероглифами, весьма примечателен, и я хочу, чтобы ты присоединился ко мне и Кэтрин в одном из наших специальных проектов.

— Конечно, чем я могу вам помочь? — сказал Блейк. У него на мгновение мелькнула мысль, что имелось ввиду под определением «превосходный актер», может то как он работал в цирке? Хотя вряд ли. Мысль ушла, а зря нужно было задуматься и насторожиться, тем самым избежать дальнейших ошибок.

— В подвале Лувра, мы знаем, хранится оригинал вот этого папируса — он указал на свиток, который Кэтрин достала из портфеля. — на этой копии отсутствуют ряд очень важных деталей, которые должны быть на оригинале. Ты должен найти его.

— А когда я его найду?

— Тогда ты его украдешь.

Блейк склонился над свитком, который Кэтрин развернула на столе, и долго его рассматривал:

— Это похоже на инструкцию по постройке пирамиды.

— Отчасти ты прав. Этот папирус, как мы думаем, является чертежом пирамиды, которая может быть использована для определения местоположения определенного места в египетском небе. Знание его жизненно важно для нашей миссии.

Тут впервые заговорила Кэтрин:

— Эта копия содержит много ошибок, но если оригинал не поврежден, я смогу восстановить звездную карту по содержащейся в нем информации.

— Вы математик? — Блейк с любопытством посмотрел на нее.

Она взглянула на Леке, тот улыбнулся:

— У каждого из нас есть множество талантов. Как следует запомни, это изображение, мы можем дать тебе лишь приблизительное представление о его местоположении, найти его придется тебе самостоятельно.

Блейк не колеблясь кивнул:

— Для меня будет честью помочь вам, чем смогу, сэр.

— Ну тогда слушай. — И Леке начал подробно рассказывать Блейку, как будет совершена кража.

На следующий день Блейк шел по мосту Искусств, мосту художников и влюбленных, одетый как обычный турист, намереваясь посетить Лувр, осмотреть место предстоящей кражи. В переполненном вестибюле знаменитого музея он остановился у информационного киоска, связался с компьютером своего лондонского дома, и послал ему список цифр и поручение оправить в Порт‑Геспер факс: «Давай снова поиграем в прятки…». Эту операцию пришлось делать очень быстро, так как длительное использование его домашнего компьютера требовало охлаждения центрального процессора, и он никак не мог сделать это удаленно. Список цифр — зашифрованное послание, был составлен вчера с использованием книги в Национальной библиотеке, точно такая книга стояла у него дома на полке.

Блейк считал, что он уже не находится под наблюдением Афанасийцев, но он жестоко ошибался.

3

Получив от Блейка факс: «Давай снова поиграем в прятки…», Спарта на следующий день катером Комитета Комического Контроля отправилась на Землю. — Ей приказали туда прибыть.

По прилете у Спарты состоялся очень встревоживший ее разговор с командором — начальством, отправившим ее с заданием в Порт‑Геспер.

Командор прямо заявил, что ее задержка на Венере, во время которой она спасла археологов, была организована им в связи с тем, что ему понадобилось время для проведения в частном порядке небольшого расследования:

— В самом деле — разбитый корабль, дыра в станции, капитан Антрин превратилась в человеческий овощ. После всей этой суматохи я решил, что пришло время провести собственное небольшое расследование. Без тебя рядом, чтобы редактировать файлы для меня. — Он искоса взглянул на нее. — У тебя это слишком хорошо получается. Правильность такого моего решения подтвердили твои подвиги при спасении археологов. Все это заставило весьма меня заинтересоваться твоей личностью.

На вопрос Спарты — «где я смогу ознакомиться с результатами расследования?», морщинистое лицо командора исказилось в хищной улыбке:

— Ты нигде их не прочтешь. Они только здесь. — Он постучал себя по голове. Затем провел рукой по седой шевелюре:

— Я опросил твоих старых боссов, твоих старых учителей в бизнес‑школе, средней школе. Никто из них не узнал твою голограмму. Хотя некоторые из них вспомнили тебя, когда я показал им твои документы. Я искал твоих родителей, ходил в похоронное бюро на Лонг‑Айленде. Никто толком не помнил, но, конечно, документация была в порядке, а урны стояли в нише. Я даже провел химический анализ пепла.

Тут Спарта вспомнила о том, как тошно ей было когда она приобретала этот подлинный человеческий прах.

С полминуты никто из них не произносил ни слова.

— Ты когда‑нибудь слышала о проекте «Спарта»?

— Да, я читала кое‑что об этом несколько лет назад, — это образовательная программа, развивающая интеллект, математику, музыку, социальные навыки и так далее. В Порт‑Геспере я встретила Блейка Редфилда, парня, который сам участвовал в проекте.

— А раньше ты его не встречала?

— Да, командор, два года назад он пытался познакомиться со мной здесь, Манхэттене. Он шел за мной пару кварталов. Я сбежала от него.

— А что случилось со «Спартой»?

— Я слышала, что люди, осуществлявшие его, погибли при крушении вертолета.

— Примерно в то же время, когда твои родители погибли в автокатастрофе. Что же мне с тобой делать, Трой? Хорошо, вот что сделаем. — Пройди медосмотр в нашей клинике, я уже побеспокоился, чтобы его результаты попали только ко мне. Потом отправляйся в отпуск. Я свяжусь с тобой, когда ты мне понадобишься. Только не покидай Землю.

— На свою зарплату, я даже Манхэттен покинуть не смогу.

— Расходы оплачиваются в разумных пределах. Сохраняй квитанции. Я думаю ты захочешь встретиться с Блейком Редфилдом в Лондоне. — Сапфирово‑голубые глаза на обветренном лице цвета красного дерева смотрели на нее. — Тебе нравится этот парень.

— Спасибо, тогда буду шиковать.

Что он задумал со своими частными расследованиями, со всеми этими неискренними вопросами о Спарте, о Блейке? Если он из тех, кто отправил ее в Порт‑Геспер, чтобы уничтожить, не привлекая к этому внимания, значит он знает кто она и ни какие проверки ни к чему. И зачем тогда этот разговор? Но если он не из них, возможно он заподозрил, что она или Блейк из них. А может, ему просто любопытно.

Что бы ни было на уме у командора, она уже привыкла к медицинским осмотрам. Ее аналитическое обоняние, инфракрасное зрение, перестраиваемые слух и зрение, фотографическая управляемая память были обусловлены перестройкой на клеточном уровне нервов, коры и гиппокампа мозга и это было невозможно обнаружить методами стандартной диагностики. Что касается остального, то Спарта обладала такой степенью контроля над своим метаболизмом, что могла легко обеспечить нужные ей результаты анализов.

Для объяснения наличия у нее системы подногтевых шипов, которую могли позволить себе только баснословно богатые люди, у Спарты была уже готовая, подтвержденная документами, история о том, что ей сделали операцию по льготной цене, испытывая новую технологию.

Единственное, что ее всегда волновало, это листы полимерных структур под ее диафрагмой и все что с ними было связано. Они не могли быть скрыты, только объяснены. Ее ребра и руки были пронизаны трансплантатами из искусственной кости экспериментального керамического типа. «Несчастный случай», который «произошел» с ней в шестнадцать лет, послужил этой цели. Спарта подозревала, что одной из причин убедительности ее объяснений было то, что люди, имплантировавшие эти системы, позаботились о том, чтобы при стандартом медицинском исследовании нельзя было определить чем они являются в самом деле — батареями, генератором, дипольными микроволновыми антеннами.

Она вошла в клинику. Полчаса понадобилось диагностическим устройствам чтобы «просветить ее насквозь, вывернуть ее наизнанку», а суперкомпьютерам обработать данные. Результаты осмотра попадут только командору, но Спарта надеялась, что обман сошел ей с рук и на этот раз.

Спарта и хотела, и не хотела видеть Блейка, — она боялась в него влюбиться, и это могло помешать ей отомстить за то, что с ней и ее родителями сделали. Но, с другой стороны, Блейк мог бы помочь узнать, что стало с ее родителями, и она отправилась через Атлантику в Лондон.

Во время своего путешествия она приняла обычные меры предосторожности, чтобы избежать возможной слежки, но если командор отрядил за ней настоящих профи, то этих предосторожностей, конечно, было бы явно не достаточно. Впрочем она решила не делать большой тайны из своего визита.

Спарта осторожно поднялась по узкой лестнице в квартиру Блейка Редфилда в лондонском Сити. Позвонила, ответа не последовало. Ее ладонь зависла над буквенно‑цифровой клавиатурой его устаревшего магнитного замка, анализируя структуру поля. Через несколько мгновений, руководствуясь интуицией, она расшифровала его комбинацию — C7H5N3O6. Что было очень похоже на Блейка, это была формула тротила.

Пальцы Спарты заплясали по клавиатуре. Прежде чем толкнуть дверь, она заколебалась. Блейк, конечно, не был глуп. Блейк был из тех, кто предупреждает нежданных гостей, а если они игнорируют его предупреждение, оставляет им маленькую поздравительную открытку. Одна‑две гранулы тротила или, скорее всего, нитроглицерина, что‑то в этом роде. Она приблизила нос к двери и принюхалась. — Ничем подобным не пахло.

Но последним, кто коснулся этой дверной ручки, был не Блейк. Безошибочно пряный аромат Блейка был заглушен явно женским запахом. Кем бы она ни была, сейчас ее внутри не было. Отпечатки ее пальцев были недельной давности. Спарта сунула руки в карманы и вытащила пару прозрачных тонких полимерных перчаток. Кто‑то побывал в квартире Блейка с тех пор, как он был там, и она могла вернуться. Спарта не собиралась оставлять следов своего визита.

Она осторожно толкнула дверь и отступила назад, когда та распахнулась. — Фейерверка не произошло. Нетерпеливо заглянула в гостиную Блейка, ощутила наличие электронапряжения в датчиках давления под ковром на лакированном дубовом полу и заметила установленные в углах потолочной лепнины детекторы движения, невидимые никому другому, подняла руки, нащупывая их волновые поля. Ее живот на мгновение вспыхнул огнем, и три быстрых выстрела отключили сигнализацию Блейка. Она вошла в квартиру, поставила сумку на пол и тщательно закрыла за собой дверь.

Слева от нее было эркерное окно, затененное большим вязом. Проливной дождь непрерывно шелестел листьями вяза. Бледно‑зеленый свет позднего вечера просачивался сквозь исчерченные дождем стекла и придавал квартире водянистый вид аквариума.

Стены были уставлены книжными полками с впечатляющим количеством настоящих книг, сделанных из бумаги, ткани и кожи. Многие из которых были в разобранном состоянии в прозрачных пластиковых конвертах, другие были в первозданном виде. Свободное от книжных полок пространство стен, окрашенных в кремовый цвет, занимали живописные полотна старых мастеров и вставленные в рамки страницы редких рукописей.

Спарта прошла по тихим комнатам. Блейк неплохо жил на гонорары за консультации, не говоря уже о доходах от солидного трастового фонда (заслуга отца); это давало простор его коллекционерской страсти и пристрастию к китайской мебели и восточным тканям.

Ее взгляд фокусировался на поверхностях, просматривая все трещины, уши фиксировали шумы за пределами человеческого частотного диапазона, ниже человеческого порога слышимости, нос принюхивался в поисках химических намеков. — Если бы в комнате были мины‑ловушки или скрытые передатчики‑приемники, она бы их обнаружила.

Блейк покинул свою квартиру по меньшей мере две недели назад. Повсюду отпечатки его посетительницы были более свежими, нигде его отпечатки не накладывались на ее.

Спарта заглянула в спальню. Кровать была застелена свежими простынями, а шкаф был полон костюмов, рубашек и обуви. Блейк был настоящим денди, но если что‑то и пропало из этого обширного гардероба, Спарта об этом не узнает. Она заметила, что женщина рылась в его вещах.

Шкафчик в ванной. — Там тоже были видны следы обыска.

Кухня. Все чисто, прибрано, мусоропровод не использовался уже неделю. — Либо Блейк спланировал свой отъезд, либо кто‑то прибрался за ним.

Мастерская. — Небольшая комната с единственным окном, из которого были видны кирпичные стены соседних домов. Ряды аккуратно помеченных бутылок с химикатами выстроились на полке вдоль стены над столом. Его столешница из углеродного волокна носила следы проводившихся опытов, — обрывки микроэлектронной подложки, брызги металла, пятна химикатов. В углу комнаты обнаружилась небольшая раковина, над ней смеситель воды с фильтром. В этот фильтр был вмонтирован системный блок мощного компьютера. При работе на полную мощность блоку требовался постоянный поток охлаждающей жидкости. Все остальные части компьютера находились на рабочем столе, на них также остались отпечатки посетительницы. Но вот получила ли она доступ к его памяти?

Спарта включила холодную воду, сняла перчатку с правой руки, ввела подногтевые шипы в отверстия на задней панели клавиатуры. Она преодолела вполне компетентную защиту компьютера за долю секунды, и его информационные внутренности начали разливаться перед ее мысленным взором быстрее, чем вода, которая лилась в раковину. Из одной сработавшей мины‑ловушки в системе безопасности Блейка и нескольких не сработавших стало ясно, что ни один посторонний не проник внутрь. На плоском экране мелькала мешанина буквенно‑цифровых символов и графических изображений, но Спарта не рассматривала их: данные текли прямо в ее нервные структуры.

Маленький компьютер был настолько вместителен, что Спарте потребовалось аж несколько секунд, чтобы прочитать каталог сохраненных программ и файлов.

Блейк интересовался взрывчатыми веществами, сложность программы для моделирования взаимодействий ударных волн показывала, что его интерес к созданию взрывов был больше, чем просто озорным хобби. Программы для химического анализа имели отношение помимо взрывчатых, к горючим веществам, ядовитым газам и другим подобным любезностям, а также отношение к анализу бумаги и чернил.

Из всех папок самой большой была библиография. Спарта не удивилась бы, если бы здесь были перечислены все издания всех книг, изданных на английском языке за последние триста лет. Но один крошечный файл привлек к себе ее внимание. — «ПРОЧТИ». Она улыбнулась. Блейк знал, что она может взломать любой компьютер почти без усилий, хотя и не понимал, как она это делает, а она не хотела говорить ему об этом. Спарта не сомневалась, что «ПРОЧТИ» предназначалась ей. Файл содержал 102 группы цифр: 311,314, 3222 … Всего таких групп было 102, и ни одна из них не имела менее трех чисел или более шести, и ни одна не повторялась. Первые несколько групп начинались с цифры 3, следующие несколько начинались с цифры 4 и так далее, в возрастающем числовом порядке. Последние группы все начинались с 10.

Это был явно книжный шифр. Неуклонное увеличение начальных цифр подсказало Спарте, что Блейк использовал простейшую форму шифра первая цифра или две всегда будут номером страницы, от страницы 3 до страницы 10. Вторая одна или две цифры будут отсчитывать строки страницы, а оставшиеся одна или две цифры будут указывать на расположение буквы в строке.

Оставалось найти нужную книгу. Поскольку послание предназначалось ей, эта книга должна быть хорошо знакома им обоим.

Спарта запомнила все 102 группы цифр, выключила компьютер и отправилась в гостиную. Смеркалось. Дождь все также барабанил по листьям вяза.

На полках не было ни одной версии «Семи столпов мудрости» Т. Э. Лоуренса. — Одна из кандидатур отпала. Из всего множества остальной литературы лишь одна книга была им знакома еще с детства, с тех времен, когда они были воспитанниками «Спарты». Она сняла ее с полки: Говард Гарднер. «Струкура разума: теория множественного интеллекта» Теория Гарднера оказала большое влияние на родителей Спарты, и они задумали проект «Спарта». Когда после нескольких секунд сосредоточенности и перелистывания страниц Спарта расшифровала последнюю группу, то получила следующий результат из ста двух букв: жднщжйерртйзпжгдфищубжежщэьбуобжейндчщкцпзанпбжьеьнылпназпацжйерьгжфвиаупкфеибйпнеуосжхафигшатргмжфежю.

Спарта не удивилась. Собственно, именно этого она и ожидала. Ключом к каждому шагу Блейка в этой игре в прятки был их общий опыт пребывания в Спарте. Оставалось применить шифр Плейфэра. Она мысленно построила прямоугольник, попробовав в качестве ключа слово «СПАРТА»:

С П А Р Т Б В Г

Д Е Ж З И Й К Л

М Н О У Ф Х Ц Ч

Ш Щ Ъ Ы Ь Э Ю Я

Разбив полученные 102 буквы на пары, быстро произвела преобразования. Послание гласило: ЕЛЕНЕ ИЗ ПАРИЖА ЕСЛИ ТЫ НАЙДЕШЬ ЭТО НАЙДИ МЕНЯ В КРЕПОСТИ ИЩУЩЕГО ПЕРВОЕ ИЗ ПЯТИ ОТКРОВЕНИЙ ТЕБЕ ПОНАДОБИТСЯ ПРАВОДНИК.

Спарта свернулась калачиком в большом красном кожаном кресле Блейка и смотрела в окно на падающий дождь, на движущиеся листья и тени, сгущающиеся в ветвях вяза, размышляя над загадкой. В конце концов она пришла к выводу, что Блейк в Париже и, возможно, работает в египетской коллекции Лувра. Но было не ясно, зачем ей понадобится проводник и случайно ли слово проводник написано с ошибкой? Может быть этим Блейк хочет ей что‑то сказать? В любом случае здесь больше делать нечего.

Спарта вскочила, взяла сумку, включила сигнализацию и вышла, торопясь успеть на следующий самолет до Парижа.

Она не могла знать, что опоздала уже на неделю.

4

За неделю до этого.

Тонкой серой полоской света просачивался рассвет сквозь дверцу шкафа, в котором Блейк провел всю ночь. Послышались чьи‑то шаги и ворчливое ругательство. После практически бессонной ночи среди швабр и метел тело было как деревянное, хотелось есть или хотя бы выпить чашку крепкого кофе.

Блейк зевнул, энергично затряс головой, открыл дверь и вышел из шкафа, неся ведро с жидкостью для снятия лака, пригоршню тряпок и щетку. Он присоединился к группе рабочих, направлявшейся в хранилище. Понедельник. Утро. Лувр закрыт для всех, кроме ученых, рабочих и служащих.

— Доброе утро, месье Гай. — По‑французски приветствовал его бригадир, с которым видимо все было «улажено», чтобы он не заметил лишнего человека в своей команде.

Пятеро мужчин и женщин, одетые так же, как и он, в синие, заляпанные краской халаты, стали спускаться по лестнице. За ними следовал охранник — седовласый джентльмен в старомодной черной униформе, лоснящейся от старости.

В подвале они разделились. Блейк и два рабочих свернули в длинную комнату с низким потолком, освещающуюся старинными лампами накаливания, которые светили слабым желтым светом. Комната была заставлена рядами массивных дубовых шкафов, с которых необходимо было удалить слой трехвекового почерневшего лака.

Все работали кое‑как, никто не считал работу по‑настоящему необходимой, скорее всего это было одним из способов по «отмыванию» денег. Прошел час. Никто не обращал на Блейка внимания. Скучающий охранник был где‑то в коридоре.

Блейк прокрался по проходу между шкафами по маршруту указанному ему Леке. Здесь в шкафах, в картонных коробках хранились свитки папируса. Нужного ему свитка не оказалось в том шкафу, где он должен был быть. Все коробки он открыл, каждый свиток развернул и осмотрел. — Работа пыльная и нервная.

Блейк осторожно выглянул из‑за шкафа. Его товарищи по работе, каждый копошился в своем углу. Наугад стал осматривать шкаф слева. К хлопчатобумажной ткани рядом с одним из свитков была приколота выцветшая надпись, указывающая на его происхождение: «вблизи Гелиополиса.1799». Это было уже «горячо», поскольку вскоре после этой даты французы вывезли из Египта коллекцию египетских древностей, которую собирали там французские ученые в течении трех лет. И значит большая вероятность, что нужный ему документ где‑то рядом.

Отправка происходила при весьма драматических обстоятельствах. В 1801 году французы потерпели в Африке поражение от англичан и по договору о капитуляции французы могли забрать с собой оружие, часть артиллерии, личные вещи и научные инструменты, привезенные из Европы. Но коллекцию египетских древностей взять с собой не разрешалось. Под давлением угрозы утопить коллекцию в море англичане все же позволили погрузить экспонаты. Однако еще не расшифрованный Розеттский камень оставили себе и он до сих пор хранится в Британском музее, «славный трофей британского оружия», как выразился британский командующий.

Развернув очередной свиток, Блейк сразу понял, что нашел то, за чем пришел. Он не был профессиональным математиком или астрономом, но его зрительный и пространственный интеллект был высокоразвит и после слов Кэтрин, о возможности определения местоположения определенного места по папирусу, потратил несколько часов, изучая звездные карты и ему стало ясно на какое созвездие указывала изображенная на папирусе пирамида. Кроме того прочитанное позволяло предположить о посещении Земли инопланетянами.

Блейк расстегнул халат, снял тонкий пуловер и сунул свиток в сшитый на заказ холщовый мешок, висевший под левой подмышкой. Застегнул халат и, приведя все в порядок, вернулся на место своей работы.

В десять часов рабочие сделали перерыв. Блейку удалось, не обратив на себя внимания, покинуть здание.

Усатый охранник у решетчатых железных ворот, по виду двойник того что находился в подвале, прижав палец к правому уху, о чем‑то увлеченно говорил по комлинку.

— Открой, пожалуйста. Мне нужно кое‑что взять из машины.

Охранник раздраженно посмотрел на него и, продолжая говорить, открыл ключом ворота. Выйдя на улицу, Блейк в недоумении остановился. «И что, все так просто? Он сейчас уйдет и никто никогда не узнает о краже?!»

Это устраивало Леке, но не входило в планы Блейка. Он повернулся к охраннику и крикнул по‑французски: «Слышь, ты, Идиот!».

Охранник сердито обернулся. Блейк дал ему хорошенько рассмотреть себя, а затем выстрелил ему в шею дротиком с транквилизатором, из миниатюрного пистолета, который был пристегнут к его правому запястью. Быстро зашагал прочь, к тенистым аллеям Тюильри. В ближайший мусорный бак выбросил рабочий халат. Не торопясь перешел реку. Сделал пару кругов вокруг Сен‑Жермен‑де‑Пре и отправился на улицу Бонапарта к офису редакции Леке.

Прием ему был оказан довольно странный. Леке равнодушно принял у него папирус, с минуту молчал, затем по комлинку вызвал Кэтрин и обратился к Блейку, это были его первые слова:

— Верни пожалуйста пистолет с дротиками.

Блейк отстегнул пистолет и положил его на стол. Леке поднял его и лениво стал вертеть его в руках.

Вошла Кэтрин, подошла прямо к столу, склонилась над папирусом, — ее силуэт вырисовывался на фоне рассеянного света высоких окон, — ловко и осторожно развернула. Глянула на Блейка:

— Ты его прочел?

Блейк опустил глаза и начал декламировать:

Могущественный фараон желает, чтобы его писец записал беседу скрытых посланников Бога … чтобы оказать ему честь. Поутру, когда тепло Ра побуждало наши сердца к размышлению, боги‑посланники … из дома Ра … великодушное приглашение фараона… приблизились к Его Божественной персоне, принеся дары Бога — металл и тонкую ткань, а также масло и вино в больших стеклянных кувшинах, прозрачных, как вода, и твердых, как базальт… И они демонстрировали многое… демонстрировали искусство землемера… звезды проносились мимо… путешествие, чтобы сделать честь фараону…

— Это настоящий папирус, — сказал Леке. — Возьми его и вперед.

Кэтрин свернула папирус и быстро вышла из комнаты.

— Я не понимаю… — Начал Блейк, но Леке перебил его, впервые взглянув ему прямо в глаза:

— Я не напрасно в тебя верил, никто не обладает твоей силой в таких различных областях знаний. Но даже ты можешь ошибаться, месье Блейк Редфилд.

В комнату вошел еще кто‑то, Блейк оглянулся. — Пьер. Блейк мог бы попытаться использовать несколько приемов, чтобы противостоять неизбежному, но в руках Леке был пистолет и он решил, что лучше поберечь силы в надежде на лучшее соотношение сил.

— Я думаю тебе пора объясниться, друг мой, — сказал Леке.

Блейк солнечно улыбнулся. — Я готов.

— Попозже и не здесь.

Они спустились по лестнице в подвал. Пьер держал Блейка за руку, а Леке шел на несколько шагов сзади. Подвал был пуст. Персоналу и «гостям» было приказано найти себе занятие на весь день. Вот его бывшая комната. Пьер грубо втолкнул его внутрь и запер дверь на замок.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПРОБЛЕМЫ ТРЕХ СОПЕРНИЧАЮЩИХ СТОРОН

1

Космическая станция Л‑1, это обязательная остановка почти для всех направляющихся на Луну, отсюда на поверхность их доставляли автоматические шаттлы. На станции осуществлялся санитарный и в некотором смысле таможенный контроль. Человек заходил в небольшой отсек, снимал всю одежду и помещал ее в специальный бункер, где она облучалась, обеззараживалась. Одновременно диагностические устройства проводили экспресс‑анализ здоровья вошедшего, а компьютер обрабатывал полученные результаты. Параллельно проходило обеззараживание и изучение ручной клади, а также его персонального скафандра, специальными приборами на предмет наличия запрещенного к провозу, особенно наркотиков и всевозможных психотропных веществ. Наркотики были очень популярны на Луне, особенно среди шахтеров. Затем, пока человек одевался, оператор принимал решение, изучив полученную информацию. Все это, не считая времени на раздевание и одевание, длилось около пяти секунд. Ручную кладь и скафандр после обработки персонал размещал на шаттле.

Агроном Клиффорд Лейланд, работающий на лунной базе «Фарсайд», возвращался с деловой поездки в космическое поселение Л‑5, которое взяло на себя ведущую роль в изобретении и производстве доморощенных химикатов. За последние месяцы ему пришлось часто ездить туда‑обратно и всегда он проходил проверку в смену оператора по имени Брик. Сегодня Брик не выспался, у него болела голова и, увидев знакомое лицо человека, у которого всегда все в порядке, он даже не взглянув в документы и не дав ему времени одеться, буркнул — «проходи», — и нетерпеливо махнул рукой.

Пройдя в соседнее помещение, с одеждой в руках, Клифф натолкнулся на другого пассажира. Ему сказали, что у него в шаттле будет попутчик — русский астрономом, возвращавшийся из отпуска в Закавказье.

Получился конфуз, она оказалась женщиной, только что вышедшей из соседней смотровой и не совсем одетой. Она даже не потрудилась отвернуться, пока Клифф торопливо натягивал брюки и рубашку. Особую пикантность ситуации придавала невесомость.

— Так ты Клифф? А я Катерина. Погоди минуту. — Она не торопясь застегнула молнию комбинезона и улыбаясь протянула руку.

Он неловко пожал ей руку, и, с трудом прочистив горло, произнес:

— Рад познакомиться.

Большинство мужчин пришли бы в восторг при первом же взгляде на Катерину Балакян — высокую, длинноногую блондинку, с завораживающими серыми глазами, искрящимися озорством. Но Клиффорд видел в ней ряд существенных недостатков, во‑первых она была на дюйм выше, во‑вторых этот ее слишком откровенный взгляд, да и в сравнении с его женой Катерина явно проигрывала. Несмотря на пережитое унижение, пока они забирались в шаттл и пристегивались Клиффорд старался вести себя любезно, не показывая свое раздражение. Они вдвоем и их багаж заняли большую часть пространства в капсуле, хотя номинально она была рассчитана на трех пассажиров.

Старт, полет и вот ответственный заключительный этап. Клифф выглянул в маленькое треугольное окошко и увидел, как быстро приближается поверхность.

— Эту часть полета я ненавижу. — Услышал он слова Катерины. — Как‑то раз посмотрела в окно, такое впечатление, что большой грязный пирог летит в лицо. Мне всегда кажется, что разобьемся.

— Но ты на Луне гораздо раньше меня, я думал, ты к этому привыкла.

— Да, но ты больше путешествуешь, а я не создана для приключений.

— Вон гора Терешковой. — Это было уже шестое «приземление» Клиффа на Луну за последние полгода, и впервые ему удалось определить место расположения базы «Фарсайд» из окна шаттла. Дело в том, что она находилась на обратной стороне Луны, чья карта была хорошо знакома только опытным пилотам шаттлов.

Близился конец длинного, в четырнадцать земных суток, лунного дня. Ночью огни базы выдали бы ее. А днем солнце отражалось от поля металлических подсолнухов — антенн телескопов, и от ряда солнечных батарей, которые давали базе большую часть энергии. База находилась внутри одного из немногих узнаваемых ориентиров на местности, большого заполненного лавой, окруженного горами бассейна, известного как «Московское море». Координаты базы 28 градусов северной широты и 156 градусов западной долготы.

Лава на дне «Московского моря» скрывала пещеры замерзшей воды — самый ценный ресурс Луны. Высокие же кольцевые стены огромного кратера и громада самой Луны изолировали базу от радиозагрязнений околоземного пространства, и ничего не мешало радиотелескопам вести непрерывный поиск в космосе.

Другой крупный аванпост на Луне — база «Кейли» — находился почти в самом центре видимой стороны. Здесь происходила добыча полезных ископаемых открытым, с помощью роботов, способом. Богатую металлом лунную почву уплотняли в блоки, затем электромагнитной катапультой отстреливали раньше к Л‑2 позади Луны, а в настоящее время к Л‑1, а оттуда, тоже катапультой, к растущему космическому поселению на Л‑5.

Когда сработали тормозные двигатели, Катерина взвизгнула — визг маленькой девочки, совершенно не уместный для той амазонки, которой она выглядела.

Наиболее заметной особенностью «Фарсайда» был круг из более сотни 200‑метровых радиотелескопов. К краю круга тянулась по касательной более чем сорокакилометровая линия электромагнитной катапульты базы. Катрина и Клифф летели почти параллельно этой пусковой установке. Две белые точки отмечали купола обитаемых модулей, рядом с ними располагалось посадочная площадка, а далее простиралась квадратная равнина солнечных батарей.

Электромагнитная катапульта базы «Фарсайд» была способна разгонять до нужной скорости шаттлы на трех человек с багажом и системой жизнеобеспечения. Химические двигатели шаттла использовались только для торможения и маневрирования при подлете к станция Л‑1 и Луне. Ракетным топливом служил водород, добываемый из лунного льда.

Тормозные двигатели мягко опустили шаттл на грунт. В кабине затрещало радио:

— Рейс сорок два, поздравляю с прибытием. Балакян, это такси на площадке для тебя. Лейланд, твои встречающие задерживаются на двадцать минут, мерзавцы. Экономь воздух в скафандре, подключись к системе шаттла и жди.

Катерина мелодраматично вздохнула и расстегнула ремни:

— Хочешь подвезу? В моем экипаже есть место.

Клифф вытащил из грузовой сетки большой пластиковый кейс:

— Спасибо, ты…

— Я такая милашка, да? — Катрина захлопала ресницами.

— Ты супер. А это я собираюсь поместить в грунт, который здесь считается почвой.

— Что у тебя там, если не секрет?

— Рисовые побеги. Лучший сорт для низкой гравитации. Выведен на Л‑5. С момента прибытия нового контингента из Китая на рис возрос спрос.

Воздушный шлюз на шаттле отсутствовал, они надели скафандры, которые двенадцать часов позволяли находиться снаружи, Катерина нажала клавишу и весь воздух из кабины насос втянул в систему жизнеобеспечения. Открылась дверь, оба пассажира по очереди покинули корабль и забрались внутрь подъехавшего трактора.

— Привет, Пит, тебя что — понизили до тракториста пока меня не было?

— Очень смешно, — проворчал водитель.

Беседа велась по переговорному устройству, которым были снабжены скафандры.

— Вообще‑то Пит — аналитик сигналов у нас. Пит Гресс. А это мой новый приятель Клифф. Клифф Лейланд — агроном.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Пит, давай подвезем Лейланда в Главный купол.

Гресс тронул рычаги, трактор резко дернулся бросив Катерину в объятия к Клиффа.

— Слышал, Пит, твой знаменитый дядя снова в новостях? — Сказала Катерина, когда к ней вернулось самообладание, и пояснила — Его дядя — Альберс Мерк.

Клифф вежливо поинтересовался:

— Археолог? Тот самый, которого несколько недель назад спасли на Венере?

— Тот самый. У него самые определенные представления о внеземных существах.

— А то что нашли на Марсе он перевел?

— Перевел, конечно перевел, это самый полный и точный перевод, как говорится «последняя воля и завещание» умирающей цивилизации.

Гресс поморщился:

— Неуместная ирония, Катерина. Он сделал на самом деле не мало. Выдвинул несколько полезных гипотез.

Та рассмеялась:

— Перевод текста требует чего‑то большего, чем гипотеза. Видишь ли, Клифф, это у них нечто вроде семейного подряда. Дядя Пита роется в прошлом и пытается прочесть послания из старых бутылок, а Пит смотрит в будущее, стремясь поймать послание со звезд.

— Оно обязательно будет. — Прервал ее Гресс.

— Если твой дядя прав, оно уже было, а ты его пропустил ведь культура Икс мертва уже миллиард лет.

Они быстро приближались к одному из двух больших куполов базы. Из основания купола выступали воздушные шлюзы для автотранспорта и Гресс направился к ближайшему открытому. Когда транспорт развернувшись, задом въехал в пыльный отсек, дверь шлюза автоматически закрылась, из стены выступила гибкая гофрированная труба прямоугольного сечения достаточного для свободного прохода человека, конец ее герметично соединился с задней стенкой трактора. Дверь открылась и через несколько мгновений трактор наполнился воздухом. Люди откинули шлемы.

— Большое спасибо за то что подвезли, — стал прощаться Клифф. — Увидимся в торговом центре?

— Со мной, да, но только не с ним. Он проводит все свое свободное время, пытаясь извлечь смысл из новых вспышек и других подобных вещей.

Пит Гресс пожал плечами, как бы говоря, что вряд ли стоит отвечать на подобную глупость.

Словно повинуясь внезапному порыву, Катрина дернула Клиффа за рукав. — Слушай…

— Да?

— У меня сегодня вечеринка, будем отмечать мое благополучное возвращение. Приходи, так приятно заводить новых друзей.

— Спасибо… Я… Я даже не знаю…

— Просто заскочи. Сделай мне одолжение. Ты тоже приглашен, Пит.

Клифф посмотрел на нее. Ее светлые глаза были просто поразительны. Он пожал плечами:

— Уговорила.

— Значит, в девятнадцать ноль ноль, буду ждать. — Выражение ее лица слегка изменилось, в нем появился намек на торжество.

Клифф по переходной трубе вошел внутрь. Оглянулся. Сквозь толстое стекло шлюза было видно, как трактор выехал обратно в лунный день и развернулся, направляясь к далекому модулю астрономов. Он пожалел о данном обещании, в конце концов, он был счастлив в браке.

Трактор мчался, направляясь к далеким радиотелескопам.

— Ну и представление ты только что устроила, — пробормотал Гресс. — Смотри, не переусердствуй.

Катерина шумно зевнула, демонстративно игнорируя его.

— Ты действительно приглашаешь меня к себе?

— Не говори глупостей. У тебя был свой шанс со мной. И не раз.

— Не знаю, жалеть мне беднягу или завидовать ему.

— Будь у тебя хоть капля воображения, Пит, ты бы ему позавидовал. Но мы уже установили, что у тебя его нет.

Гресс мрачно хмыкнул и сосредоточился на дороге:

— Ты собираешься наконец поговорить о деле?

— Хорошо, хорошо, раз тебе так не терпится. — Ее тон стал более серьезным. — Новости не совсем идеальны.

— В каком секторе?

— В том, который мы собирались обшарить следующим. Наблюдали не там.

Какое‑то время он ехал молча, затем с горечью высказался:

— Ты, кажется, радуешься, что наблюдали не там. Послушай, а тебя интересует наша цель? Или тебя интересует только астрономия сама по себе?

— Нет, мне не все равно, Пит, — мягко сказала Катерина. А тебя разве не волнует, что мы настолько приблизились к нашей цели? Все мы?

— Значит Южный крест. — Его голос был полон холодной усталости. — Не могу сказать, что я был к этому не готов.

Клифф Лейланд задержался ненадолго в шлюзе, пока электростатика собирала вредную лунную пыль с его скафандра. В правой руке он по‑прежнему крепко сжимал большой портфель, который за немалые деньги привез с Л‑5. Затем внутренняя дверь шлюза открылась, и Клифф шагнул внутрь купола. Первоначально в нем на поверхности размещались строители и их техника, но как только появилась возможность, люди ушли под «землю» от космической радиации, метеоритной опасности и сумасшедшего перепада температур на поверхности Луны (от −160 °C до +120 °C). Теперь здесь люди находились только при крайней необходимости, ремонтируя тракторы, крупногабаритные части телескопов, электромагнитной катапульты и тому подобные вещи.

Клифф прошел в вестибюль и спустился по эскалатору к нужной ему станции метро. Через несколько секунд подошел вагон, в который он забрался, усевшись рядом с двумя незнакомыми шахтерами. Население базы «Фарсайд» не превышало тысячи человек и большинство друг друга знали, но это видимо были новички.

Они ехали мимо небольших боковых коридоров, ведущих к общежитиям, офисам, столовым, теннисным кортам, ресторанам, театрам, конференц‑залам. Большая часть базы находилась в десяти метрах под землей. Люди входили и выходили на каждой остановке, некоторые в скафандрах, большинство в рубашках с короткими рукавами. На остановке «Агро» Клифф вышел, заглянул к себе домой, снял скафандр, переоделся и отправился на агро‑станцию.

У входа его ждал человек в комбинезоне посыльного.

— Лейланд? Вот этот громоздкий пакет у моих ног с какой‑то сухой черной гадостью — для тебя. Распишись.

— Странно, а как ты узнал, что именно сейчас я буду здесь?

— Не говори глупости.

Клифф не узнал этого человека, хотя, прежде чем расписаться, пристально глянул на него. Это был молодой человек с густыми черными волосами, тщательно зачесанными назад, с выбритым до синевы подбородком. Он не очень‑то походил на обыкновенного посыльного. Клифф вернул бумагу и повернулся, чтобы уйти.

— Эй. Ты же мне должен кое‑что передать, — услышал он настойчивый шепот. Клифф обернулся.

— Что?

— У тебя для меня, что, ничего нет?

— Насколько мне известно, нет, — озадаченно ответил Клифф.

— Послушай, но ты ведь Клифф Лейланд?

— Да, он самый.

Черноволосый откинул голову назад, открыл рот в изумлении:

– Разве ты меня не помнишь, наш небольшой разговор в гостиной за пару дней до твоего отъезда на Л‑5? Ты обещал навестить одного из моих друзей.

Лицо Клиффа застыло:

— О, так это был ты. Тебя не узнать без того клоунского наряда.

— Хватит шутить, давай сюда что принес.

— Знаешь, я тогда был изрядно пьян, а на трезвую голову хорошенько подумал и решил с вами не связываться.

— Ты понимаешь, что говоришь, парень? Нет, старик, ты не понимаешь. Ты можешь об этом сильно пожалеть. Ведь тебе доверились.

Лицо Клиффа потемнело от гнева и он сделал шаг к парню:

— Слушай сюда, я хочу, чтобы ты убрался отсюда немедленно. Держись от меня подальше. Скажи своим друзьям, чтобы они тоже держались от меня подальше. Или я сдам тебя полиции.

— О, блин…

— Тебе не о чем беспокоиться, если ты просто будешь держаться в стороне. Никто не узнает о ваших предложениях. Но я не хочу, чтобы кто‑нибудь, когда‑нибудь снова заговорил со мной на эту тему.

— О боже, ты…

— Убирайся. — Клифф говорил решительно, твердо.

Посыльный выглядел таким расстроенным, словно оплакивал потерю друга, он уже похвастался перед корешами своим успехом и теперь предвидел проблемы. Бросив на Клиффа последний пораженный взгляд, медленно пошел прочь.

Клифф прошел в свою обитель — светлые квадратные комнаты экспериментальных теплиц и занялся делом. К тому времени, как он посадил нежные побеги нового сорта риса, уже было семнадцать часов и он проголодался. Приведя себя в порядок, отправился в столовую.

Клифф ел в одиночестве за столом на четверых. Скатерть и свечи, парчовые и бархатные стены, глубокий ворсистый ковер, потолок из красного дерева и теплый свет должны были помочь Клиффу забыть, что он заперт под землей в чужом мире.

После легкого ужина он отправился в свою крошечную квартирку и принялся набирать письма Майре и детям. Он бы поговорил с ними по видеосвязи, если бы мог себе это позволить, но семейные ресурсы были ограничены. Поэтому он мучительно составлял фразы, которые появятся на экране в квартире Клиффа и Майры. В Каире, на далекой земле.

Моя дорогая Майра. Я совершил еще одну успешную поездку на Л‑5 и обратно. Там разработали высокоурожайный сорт риса, который хорошо зарекомендовал себя, и мы собираемся попробовать его здесь. Поездка прошла без происшествий, хотя надо признать, что, совершив уже много поездок, я к ним так и не привык. Одинок, как всегда. Люблю тебя и нашего малыша, скучаю, жду не дождусь встречи.

Привет Брайану и Сьюзи!

Брайан. У меня для тебя есть несколько хороших образцов камней из разных районов Луны. Некоторые районы ты можешь видеть с Земли, когда Луна полная, но то место, где я живу сейчас, ты видеть не можешь.

Сьюзи, когда я вернусь домой, а это будет скоро, я привезу тебе немного лунного шелка, который делают шелкопряды, живущие здесь, на Луне, такого шелка на Земле не найдешь.

Я очень люблю вас обоих, пройдет совсем немного времени и мы снова будем вместе. Заботьтесь о маме. Ваш отец.

Клифф нажал кнопку «Отправить» и откинулся на спинку стула. Сейчас бы отдохнуть, но он обещал Катерине заглянуть на ее вечеринку. Тем более, что заснуть все равно не удастся. Все эти метания в пространстве совсем разладили его внутренние часы. Разладилось внутри и еще кое‑что. Его беспокоило, что он не мог думать о своем новорожденном с чувствами, которые должен испытывать отец, и вообще привязанность к семье как‑то ослабла. И эта Катерина. Приходилось убеждать себя, что он не должен, что было бы лучше остановиться. Но…

Он выскользнул из кресла и направился в крошечную ванную. Посмотрел на себя в зеркало. В последний день своего долгого путешествия на Л‑5 он даже не побрился. Бледная, как у всех лунных подземных жителей, кожа, сохранившая остатки былого африканского загара. Тем не менее из зеркала смотрел симпатичный тридцатичетырехлетний, темноволосый, стройный мужчина, следящий за своей внешностью. Он долго возился с бритвой, пока его кожа не заблестела. Достал из шкафа хрустящую пластиковую куртку, надел ее и вышел.

К астрономам предстоял долгий подземный путь на метро. Клифф проделал его в глубоком раздумье. Не успел он опомниться, как оказался у дверей квартиры Катерины Балакян. Постоял, помолчал, потом глубоко вздохнул и постучал.

Дверь открылась:

— Клифф! — На ней было короткое черное облегающее платье, высоко сидящее на бедрах, ожерелье из матового алюминия и обсидиана покоилось на ее гладкой искусственно загорелой груди. Она ухватила его за рукав и втащила внутрь.

На столе горели свечи. Бутылка шампанского «Луна» потела в ведерке, рядом стояли только два бокала.

— А где все остальные?

— Для банды, с которой я тусуюсь, еще слишком рано. Давай мне твою куртку. — Она была позади него, уже снимая ее с плеч. — Могу я предложить тебе выпить?

— Сегодня лучше бы это была сельтерская. Что‑то я не в форме.

— Попробуй это. — Она сняла пробку с игристого вина. — Гарантированно обойдется без похмелья. — Она налила и протянула ему. Он поколебался, но все же взял. Улыбаясь она налила себе и чокнулась с ним:

— Вот видишь? Тебя можно убедить.

Он отхлебнул шампанского, — кислая шипучая дрянь, не привык он к такому, причмокнул губами:

— Не плохо.

Убегая от широко раскрытых серых глаз Катерины, оглядел ее квартиру, вдвое большую, чем та, которую он делил с другим временным холостяком. Стены были увешаны большими цветными голограммами мест, где она работала раньше. Был хороший снимок сдвоенных цилиндров Л‑5 с расстояния пяти километров, с полной Землей, поднимающейся позади них. Был снимок аппаратуры в казахских степях. Ни одного стула, единственным местом, где можно было сесть, был диван. «Я не должен этого делать», подумал Клифф, садясь. Мгновение спустя она уже была рядом с ним, не сводя с него гипнотических глаз, ее голое колено почти касалось его. Очевидно, она хорошо знала о действии своих глаз.

— Ты была на Л‑5? — громко спросил он, стремясь ослабить их влияние.

— Да, меня туда направили из Ново‑Актюбинска, помогать устанавливать УЛБ‑антенны, да так и застряла с тех пор в глубоком космосе. Давай не будем говорить о делах, Клифф. Спасибо, что пришел. — Она положила руку на его колено.

— Спасибо, что пригласила. — Ему было очень неловко и повернувшись к ней лицом и слегка отодвинувшись, он постарался, чтобы ее рука соскользнула с его колена.

— Клифф, ты говоришь, что появляешься здесь уже полгода, а мы ни разу не встречались. Как тебе удалось так умело меня избегать? Ты очень скучаешь по Земле?

Ему хотелось сказать, что он скучает по Майре и детям, но почему‑то вместо этого:

— Да, я там участвую в увлекательном проекте «Сахара», это такой масштаб, вряд ли такое обновление ландшафта удастся осуществить где‑либо еще, кроме Земли.

— Ну, почему же, Марс — сплошь пустыня и мы ее преобразовываем. — Она рассмеялась. — Видишь, ты все‑таки заставил меня говорить о делах. — Она отхлебнула из бокала. — Возможно, я переберусь на Марс, возможно стану пионером науки в новых землях. — Ее глаза блестели в свете свечей. — Я не из тех, кто занимается домашним хозяйством и заботится о детях. — Она быстро, отработанным движением в условиях низкой гравитации, встала, оставив бокал на спинке дивана. — Прошу прощения, я заставляю тебя нервничать.

Взгляд Клиффа был заворожен видом длинных, крепких бедер Катрины под развевающейся юбкой. Он немного помычал, чтобы прочистить горло, затем выдавил:

— Что такое ты говоришь?

Она легко подняла его на ноги, положила голову ему на плечо, ее груди нежно коснулись его груди:

— Да, да я знаю, ты женат, у тебя маленькие дети, и ты дорожишь своей семьей. Ну и какие сложности. На днях я отправляюсь на Марс, ты возвращаешься в Сахару. Мы будем очень осторожны, никто не узнает, а ночи будут прекрасны, поверь.

Клифф покраснел:

— Послушай я… Ведь сейчас придут твои друзья.

Ее смех был похож на мурлыканье:

— Не будет никаких друзей, ты — вся компания. Не будь таким наивным.

Он взял ее за руки и отступил назад:

— Не думаю, что нам следует продолжать этот разговор, ты действительно очень красивая женщина, Катя, просто я не хочу усложнять свою жизнь.

Она улыбнулась своей ослепительной улыбкой:

— Ладно! Все ясно, расслабься. Садись, допивай свое шампанское. Приставать больше не буду. — Она, сдаваясь, подняла перед собой руки.

— Спасибо… и все же мне нужно идти. — Он пересек комнату и взял свой пиджак.

Ее улыбка исчезла:

— Неужели ты на самом деле такой болван, каким выглядишь?

— Наверное, так и есть. — Клифф обнаружил, что все еще держит шампанское. — Возьми пожалуйста… — он протянул ей бокал и неловко влез в куртку. — Счастливо оставаться.

— Почему бы тебе не сломать себе ноги? — Она яростно швырнула бокал на пол. Капли жидкости разлетелись по комнате, бокал ударился не разбившись и подпрыгнул вновь. К тому времени, как бокал снова опустился, дверь за Клиффом уже закрылась.

Катрина пожала плечами и подняла бокал. За несколько минут она успела привести квартиру в порядок — никаких признаков того, что у нее был посетитель, не стало.

Голова Клиффа была так полна смятения и вины, смешанных с неудовлетворенным желанием, что он не замечал ничего вокруг и не сразу обратил внимания на двух мужчин, которые следовали за ним, а только когда на перекрестке они повернули следом. Конечно, это могло быть просто совпадением, но место было вдали от оживленного центра, вокруг не было ни души, и он, почувствовав тревогу, ускорил шаг. Когда на следующем перекрестке он увидел, что они повернули вслед за ним и быстро приближаются, он в панике бросился бежать. Догнали его в считанные секунды. Эти люди привыкли к Луне, их движения были быстрыми и точными, в отличие от неуравновешенного барахтанья Клиффа. Один из них схватил его за воротник и дернул назад. Другой сделал ему подсечку и Клифф упал. Ему натянули куртку на голову, ослепив совершенно, и его сопротивление было бесполезным. Словно мешок с рыбой его втащили в какое‑то помещение и стали молча избивать. Один держал его за руки, другой, усевшись ему на ноги, старательно обрабатывал кулаками его живот. Наконец Клиффа оставили в покое. Он лежал и его рвало.

— В следующий раз, когда мы попросим тебя сделать что‑нибудь для нас, не говори «нет». Или это будет последнее слово в твоей жизни.

Голос мучителя навсегда отпечатался в памяти Клиффа.

2

Дверь комнаты Блейка с грохотом распахнулась. Пьер вошел и, схватив его за плечо грязной рубашки, грубо поставил на ноги. Блейк пошатнулся и обмяк в объятиях Пьера. Наполовину поддерживаемый, наполовину подталкиваемый Пьером, он, спотыкаясь, вышел в коридор.

Пьер вел его к прачечной в конце коридора. Блейк играл «слабость» изо всех сил, но на самом деле таким не был. Двери других комнат были распахнуты настежь, мебели в них не было. В предыдущие дни одиночного заключения и голодного пайка Блейк слышал голоса и движение в других комнатах подвала, но не мог понять, что происходит. Теперь стало ясно, что Афанасийцы перебирались на новое место. Переезд видимо был спланирован заранее, но открытие истинной личности Блейка, возможно, ускорил его.

Прачечная была завалена картонными коробками и грязным бельем, последнее время здесь никто не стирал. К запаху грязного белья примешивался стойкий заплесневелый запах старинных парижских канализационных труб. У двери, на упаковочных коробках сидел Леке, как всегда безупречно одетый. Он кивнул Пьеру на деревянный складной стул, стоящий у одной из стальных раковин.

— Садись, — сказал Пьер, толкая туда Блейка.

Блейк ухитрился споткнуться и, якобы случайно, смахнуть с полки над раковиной большую коричневую бутылку отбеливателя. Та упала в раковину, где с треском раскололась.

— Дурацкий трюк, Редфилд, — сказал Леке, зажав нос. — Теперь сиди там и нюхай.

У раковины стоял сильный запах хлорки, но Пьер отважно стоял рядом, не отходя от Блейка. Леке, с некоторым усилием сохраняя достоинство, достал из нагрудного кармана шелковой рубашки крошечный инъектор в форме пистолета:

— Это нейростимулирующий коктейль, в просторечии — «сыворотка правды», допрос с ее помощью, этот словесный понос, не доставит удовольствия ни тебе ни мне, может быть, ты предпочтешь говорить без помощи стимулятора?

— Так уж получилось, что я знаком с этой техникой. Если можно давай обойдемся без нее. Что ты хочешь знать?

— Девушка, — небрежно сказал Леке. — Линда — первый субъект программы «Спарта». Где она сейчас?

— Я не знаю, где она сейчас. Теперь она выглядит по‑другому и называет себя по‑другому.

— Сейчас она называет себя Эллен Трой. Она инспектор из Комитета Космического Контроля. Когда ты видел ее в последний раз?

— Порт‑Геспер. Дело «Стар Куин». О нем трубили во всех средствах массовой информации.

— И ты не сомневаешься, что это Линда?

— Что ты знаешь о проекте «Спарта», Леке?

Выражение лица Леке было таким же мягким, как всегда:

— Почему бы тебе не сказать мне то, что, по‑твоему, я должен знать?

— Отлично, — сказал Блейк. — Я не выдам никаких секретов. Все, что я расскажу, есть в свободном доступе.

— Я дам тебе возможность рассказать секреты позже, а пока продолжай.

— Родители Линды были психологами, венгерскими иммигрантами. Они добились успеха, получили финансирование и запустили полномасштабный образовательный проект в Новой Школе — проект «Спарта».

— В Новой Школе?

— Новая Школа социальных исследований в Манхэттен‑Гринвич‑Виллидж. Ей около ста пятидесяти лет.

Леке одарил его ледяной улыбкой:

— Продолжай.

— Я попал в проект одним из первых. Мне было восемь лет, и мои родители увидели в этом шанс дать мне преимущество в жизни. По их мнению, быть богатым — это хорошо, но быть богатым и умным — вдвойне лучше. Я всего на год моложе Линды, в течение семи лет мы учились вместе и все было замечательно. Затем правительство взяло под свой контроль «Спарту». Впрочем, чем на самом деле занималась организация руководившая «Спартой», правительство вряд ли знало. Проекту дали новое название — «Множественный интеллект». Линда была отправлена на специальную подготовку. Год спустя ее родители погибли в вертолетной катастрофе. Проект распался, и, насколько я знаю, никто больше никогда не видел Линду. Два года назад я встретил ее на Манхэттене. Она явно не хотела, чтобы ее узнали. Я прошел за ней несколько кварталов, но она от меня скрылась.

— Что с ней случилось?

— После той встречи, я решил это выяснить. Ходили слухи, что она сошла с ума, и погибла при пожаре в клинике, где ее лечили.

— Что ты выяснил, Блейк? Что ты еще узнал о проекте «Множественный интеллект», Блейк?

Блейк уставился на Леке. Приходилось говорить правду, пока он не сделал то, что собирался сделать. Он не может рисковать, иначе укол и полая потеря контроля над собой.

— Я узнал имя человека, который управлял проектом. — Уильям Лэрд.

— И где сейчас Лэрд?

По тону, каким Леке произнес эти слова, Блейк понял, что это то, что волновало Леке больше всего.

— Не знаю. Вскоре после пожара, в котором предположительно погибла Линда, он исчез, даже не потрудившись подать в отставку. Я обнаружил, что его официальная биография была отрывочной и расплывчатой, но один факт этой биографии привлек мое внимание — он был членом благотворительного общества «Тапперы».

— Ты когда‑нибудь встречался с ним?

— Нет.

— Правду говоришь. Иначе если бы это произошло…

В этот момент, изловчившись, Блейк ударил Пьера плечом в пах, вскочил со стула и изо всех сил толкнул Пьера к раковине. Пьер согнулся от боли, но Блейк не собирался его больше трогать, он схватил с полки бутылку со средством для устранения засоров в канализационных трубах и изо всех сил ударил о край раковины, куда и вылилось все ее содержимое, и где уже находился отбеливатель. Глаза и рот Блейка были плотно сжаты, он задержал дыхание и натянул рубашку на лицо. Хлорка и каустик, реагируя в канализации, выбрасывали в комнату тяжелое облако хлорного газа, обжигая глаза, кожу, слизистые оболочки, легкие. Блейк с закрытыми глазами направился к двери. Когда он оказался рядом с Леке, тот выбросил руку, и инъектор задел плечо Блейка. Блейк вышел из прачечной, оставив позади задыхающихся и корчащихся.

Нейростимулятор оказался настоящим.

Блейк бежал по улице Бонапарта со слезами на глазах и слова лились из него рекой. Ему необходимо было в полицейское управление, но пройдет еще несколько часов, прежде чем его голос прозвучит нормально. И он направился к хорошо знакомым ему набережным где среди бездомных можно было безопасно отсидеться.

3

Магнеплан Спарты бесшумно затормозил глубоко под вокзалом Сен‑Лазар после короткого сверхзвукового полета через туннель высокого вакуума, который пересекал Ла‑Манш и соединял Лондон с Парижем.

Удостоверение Космического Совета позволило Спарте без лишних церемоний выйти на переполненную, накрытую грандиозной чугунно‑стеклянной крышей 19‑го века, платформу, как если бы она выходила из вагона метро. Над высокой железной аркой, выходящей на оживленную улицу, был установлен большой плоский экран, на котором беззвучно крутились репортажи и видеореклама.

Спарта уже почти покинула гулкую станцию, когда ее внимание привлекла бегущая по экрану строка: «Драгоценный папирус Лувра все еще не найден, полиция озадачена. Начинается вторая неделя охоты за таинственным парнем». Новостные ленты сопровождались сценами преступления, включая электронную реконструкцию внешности парня предположительно основанную на описаниях свидетелей. По этой фотографии никто и никогда не нашел бы Редфилда. Было ясно, что в Лувре его уже нет. И где он сейчас? То, что он так эффектно привлек к себе внимание, можно было объяснить как призыв о помощи. Призыв к кому? К ней? К полиции? И что он там делал?

— Откровенно говоря, мадемуазель, …

— Я инспектор, лейтенант.

— Ах, да, инспектор… Трой, директор признался, что они не скоро бы узнали о пропаже этого «драгоценного папируса», если бы досадный инцидент с охранником не вынудил сотрудников музея провести тщательный обыск и инвентаризацию отдела, где работал этот Гай.

Полицейский зацепил указательным пальцем высокий жесткий воротник мундира. Они сидели в тесном кабинете лейтенанта в полицейском управлении на Иль‑де‑ла‑Сите. Через грязное окно за головой лейтенанта Спарта могла видеть покрытые листвой каштаны и мансардные крыши квартир на правом берегу Сены.

— Как был атакован охранник?

— Очень меткий выстрел в шею — дротик с небольшой дозой транквилизатора. Месье Гай прекрасно умеет обращаться с оружием и убивать он явно не хотел. Чего мы не знаем, так это зачем он это сделал. Вы можете нам помочь, инспектор?

— Я могу только сказать, что «Гай» — это агент, занимающийся исследованиями группы, известной как «пророки свободного духа», по крайней мере, так они назывались несколько столетий назад. Мы не знаем, как они теперь себя называют. Мы ничего не слышали от Гая больше четырех месяцев.

— Но, как объяснить ваше появление? — сухо заметил лейтенант.

— Я получила зашифрованное сообщение с просьбой о встрече… Гай … Лувр…

Бодрый седовласый француз посмотрел на нее с профессиональным подозрением:

— Вы говорите, он занимался исследованиями? Какова была природа этого исследования? Кто эти так называемые свободные духи?

— Я глубоко сожалею, что как представитель Комитета Космического Контроля не могу сказать больше, — холодно заметила Спарта. — Я пришла к вам, потому что наш человек явно намеревался привлечь к себе внимание. Иначе охраннику не дали бы возможности узнать его. И потому, что я надеялась, что вы сможете дать нам ключ к пониманию важности этого папируса.

— Что касается последнего, меня уверили, что он большой ценности не представляет.

— Вы не возражаете против того, чтобы я лично посетила Лувр?

Раздался звонок. Лейтенант, поколебавшись, взял трубку:

— Что, кто это? Похоже, вас избавляют от лишних хлопот. — Он протянул трубку ей.

— Трой у аппарата.

— Трой, — услышала она скрипучий голос.

— Командор, удивленно произнесла она. — Как же так …?

— Не переживай, этот звонок идет из Парижа, из информационной будки на набережной Орсе.

— Опять не из офиса, — сухо сказала она. — У меня есть важная информация о Блейке и…

— С этим придется подождать, Трой. Извини, что прерываю твои забавы и игры, я только что получил сообщение из Центра. Что‑то случилось.

— Да? Где?

‑ На Луне.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

МАЛЬСТРЕМ

1

Он был первым человеком, которому довелось с точностью до секунды знать момент своей смерти, а также какой она будет, — с горечью подумал Клифф Лейлэнд. Бесчисленное количество преступников, приговоренных к смертной казни, ждали своего последнего рассвета. Однако до последнего смертного часа они все‑таки могли надеяться на помилование. От людей можно было ждать милосердия, однако ничто не могло изменить неколебимых законов природы.

А ведь всего шесть часов назад он, весело насвистывая, упаковывал десять килограммов своего багажа, готовясь в далекий путь и искренне надеясь, что никогда сюда не вернется. Благословенный сюрприз! На Луне он больше не нужен и должен как можно скорее вернуться на Землю в проект «Сахара», там его ждут.

Даже сейчас, после всего происшедшего, он все еще помнил о том, как мечтал обнять Майру, отправиться с Брайаном и Сью в путешествие по Нилу, которое он обещал им уже давно. Через несколько минут, когда Земля поднимется из‑за горизонта, ему, возможно, удастся снова увидеть Нил, но лица жены и детей он сможет увидеть только в своем воображении. И все потому, что он захотел сэкономить девятьсот пятьдесят долларов, отправившись домой в шаттле, разгоняемом электромагнитной катапультой, вместо того чтобы вернуться на пассажирской ракете.

Конечно, поднимаясь на борт, он испытывал обычную нервозность, он так и не смог привыкнуть ни к жизни на Луне, ни к путешествиям в космосе. Он был одним из тех людей, которые были бы счастливы оставаться на Земле всю свою жизнь. Тем не менее, во время своих частых деловых поездок между базой «Фарсайд», L‑1 и L‑5, он привык к этим шаттлам и понадеялся на их надежность. Он знал, что электромагнитная катапульта, разогнав за тридцать пять секунд шаттл до нужной скорости, выбросит его из сферы влияния лунного притяжения и далее ему предстоит обычный полет. Но в этот раз что‑то пошло не так.

Он мчался над поверхностью Луны, в шаттле, подобно молнии, с ускорением 7g, пристегнутый к спецкреслу, в противоперегрузочном костюме и вдруг погас свет, и исчезло ускорение. Клифф даже не успел испугаться, как аппарат встряхнуло, стенки его затрещали и опять появились свет и ускорение. Затем ускорение опять исчезло, внутри шаттла воцарилась невесомость и Клифф понял, что он в космосе.

— Управление запуском, что, черт возьми, случилось? — торопливо произнес Лейлэнд в микрофон.

Ему немедленно ответил быстрый взволнованный голос:

— Ясности еще нет, проверяем. — И запоздало последовало: — Рад, что что ты в порядке, перезвоню через полминуты.

— Привет, Клифф, с тобой говорит Фрэнк Пенни. — Голос диспетчера звучал почти безмятежно. — Мы выяснили, в чем дело. Переключатели одной секции катапульты по непонятной причине не сработали, и твоя скорость меньше нужной на двести километров. Ты превратился в искусственный спутник Луны и несешься по эллиптической орбите, но поскольку ты стартовал по касательной к поверхности Луны, то закончив оборот, примерно часов через десять, ты окажешься там откуда стартовал. Но не тревожься, мы сейчас при помощи маневровых двигателей поднимем тебя на более высокую орбиту, где ты будешь крутиться пока не подойдет буксир с Л‑1. Погоди минуту.

Пауза затянулась.

— Клифф, послушай, какие‑то проблемы с телеметрией, автоматика не срабатывает. — Голос диспетчера потерял изрядную долю своей жизнерадостности. — Придется тебе перейти на ручное управление. Ничего сложного, двигатель для подъема орбиты изначально находится в нужном положении, тебе нужно просто его включить.

— Но если я его включу и не смогу выключить вовремя, или он просто не отключится и будет работать, пока не израсходует все топливо, сможет ли буксир добраться до меня? — Клифф надеялся, что его голос не выдаст всю глубину его страха.

— Черт возьми, у тебя нет выбора!

— Что же мне делать?

— Видишь панель с надписью «Б‑2» слева на главном приборном щитке?

— Да.

— Большой Т‑образный рычаг в середине находится в верхнем положении и рядом с ним лампочка горит красным, переведи его в нижнее положение. Должен загореться зеленый свет.

Клифф нашел хромированную ручку и толкнул ее вниз. — Сделал, горит зеленый.

— Ладно, Клифф, теперь хватайся за что‑нибудь и держись. Ускорение будет небольшим, около половины g, но мы не хотим, чтобы ты ушиб ногу.

— Хватит болтать, я же пристегнут. Что дальше?

— Видишь на панели «Б‑1» большая красная кнопка с предохранительной крышкой. Откинь крышку и нажми кнопку.

Защитная крышка была выкрашена диагональными черными и желтыми полосами, пальцы его дрожали, когда он нажал на большую красную кнопку. — Ничего не произошло.

— Нажал, нажал и не один раз. Реакции никакой! — Клифф был на грани истерики. — Видимо накрылось не только программное обеспечение шаттла, но и цепи управления двигателями.

— Дай нам время разобраться в ситуации. Подожди немного.

Клифф едва сдержался, чтобы не закричать, умоляя диспетчера не прекращать разговор. Но, по большому счету, разговаривать было не о чем. Двигатели, которые могли его спасти, по какой‑то причине не работают и через несколько часов он завершит виток, и завершит свою жизнь.

«Интересно, назовут ли они в мою честь новый кратер, — подумал Лейлэнд. — Кратер Лейлэнда, диаметр… Каким будет его диаметр? Лучше не преувеличивать, я не думаю, что он будет больше пары сотен метров в поперечнике. Вряд ли его нанесут на карту.

Долго, томительно тянулось время, а Управление запуском все еще молчало, но это и не удивительно — что можно сказать человеку, который, в сущности, уже мертв?

И все же, хотя он и знал, что ничто не может ему помочь, сама мысль о смерти казалась ему совершенно невероятной. Он все еще парил вдали от Луны, уютно и удобно устроившись в этой маленькой каюте. Впрочем, так бывает у всех людей до самой последней секунды жизни.

А в иллюминаторе красовалась Земля. Она была почти полной, в три четверти, и такой яркой, что просто ослепляла. Космическое зеркало из снега, облаков и моря. Больше всего было моря, потому что Земля была повернута к Клиффу сверкающим Тихим океаном. Дымка атмосферы скрадывала детали, но можно было различить Гавайские острова и Новую Гвинею

Горькая ирония заключалась в том, что он мчался прямо по направлению к этой прелестной сверкающей жемчужине. Если бы ему лететь на какие‑то двести километров в час быстрее — и он бы долетел. Всего двести километров — с тем же успехом он мог бы просить и миллион.

Вид поднимающейся Земли напомнил ему о доме.

— Управление запуском, — произнес Клифф, ценой величайших усилий стараясь говорить твердым голосом, — соедините меня с Землей.

Клифф дал диспетчеру координаты адресата. Эфир наполнился треском и щелчками. Это была одна из самых странных минут в жизни Клиффа: он сидел в шаттле над Луной и слышал, как у него дома, где‑то почти за четыреста тысяч километров отсюда, на противоположной стороне Земли, звонит телефон. Там в Африке сейчас полночь и пройдет некоторое время, прежде чем кто‑то откликнется на его звонок. Раньше он домой не звонил, лишь посылал сообщения, телефонная связь была для него роскошью.

— Алло? — Голос жены донесся до него через неизмеримое пространство и был так отчетлив и громок, как будто они были совсем рядом. Он узнал бы этот голос в любом уголке Вселенной и сейчас сразу различил в нем нотку тревоги.

— Миссис Лейлэнд? — спросил телефонист на Земле. — Я соединяю вас с мужем. И не забудьте о двухсекундном запаздывании звука.

«Интересно, сколько людей слушает наш разговор на Земле, на Луне, на спутниках связи, подумал Клифф. Трудно говорить со своими родными, зная что тебя слушают посторонние, и зная, что этот разговор может попасть во все новости, при освещении трагедии».

— Родная, — начал он, — это я, Клифф. Боюсь, что я не смогу прибыть домой, как обещал. Произошла… техническая неисправность. Пока у меня все в порядке, но мне угрожает большая опасность.

Он с трудом проглотил сухой ком в горле, а потом поспешно продолжал, не давая ей заговорить. В нескольких словах он объяснил создавшееся положение. Но, чтобы успокоить себя, да и ее, он добавил, что не теряет надежды.

— На Луне делают все возможное, — сказал он. — Может быть, им удастся вовремя выслать за мной корабль, но на всякий случай я хотел поговорить с тобой и детьми.

Майра стойко вынесла удар, как он и ожидал. Слушая ее ответные слова, доносящиеся к нему, Клифф чувствовал, как сильно он любит жену и в то же время гордится ею.

— Не беспокойся, Клифф, я уверена, что все будет в порядке. Они успеют снять тебя, и мы проведем отпуск так, как и собирались.

— Я тоже так думаю, — солгал он. — Но разбуди ребят. И не говори им, что мне угрожает опасность.

Через полминуты, которая показалась Клиффу вечностью, он услышал сонные, но уже взволнованные голоса детей:

— Папа! Папа! — Привет, папа, где ты?

Клифф готов был отдать оставшиеся несколько часов жизни за то, чтобы в последний раз взглянуть на них, однако шаттл не был оборудован такой роскошью, как видео. Может быть, это и к лучшему, потому что он не смог бы скрыть правду, глядя им прямо в глаза. Скоро они узнают о случившемся, но не от него. В эти последние мгновения ему хотелось только одного — чтобы его дети были счастливы.

— Ты в космосе? Когда ты приедешь?

Трудно было отвечать на их вопросы, говорить, что он скоро увидит их, давать обещания, которые он не сможет выполнить. Только огромным усилием воли Клиффу удалось сохранить самообладание, когда Брайан напомнил ему о лунной пыли, которую он обещал привезти:

— Папа, а лунная пыль с тобой? Ты ее не забыл?

— Да, Брайан, я везу для тебя банку с лунной пылью — вот она, рядом со мной. Скоро ты сможешь показать ее своим друзьям.

А в голове у него мелькнуло: что скоро пыль вернется в тот мир, откуда ее взяли несколько часов назад.

— А ты, Сузи, будь хорошей девочкой и слушайся маму. Твой последний отчет о школьных делах мне не очень понравился, особенно замечания по поведению… Да, Брайан, я захватил эти фотографии и кусок породы из кратера Аристарха… — Он попытался изобразить улыбку голосом.

Нелегко умирать в тридцать пять лет, но нелегко и мальчику в десять лет потерять отца. Что Брайан будет помнить об отце через несколько лет? Может быть, только этот отдаленный голос из космоса, потому что Клифф провел на Земле так мало времени… В эти последние часы, когда он мчится в космическом пространстве к Луне, ему оставалось только передавать Земле свою любовь и надежды. В остальном приходилось полагаться на Майру.

Когда дети, озадаченные, но счастливые, отошли от телефона, пришло время поговорить о делах. Теперь нужно было не терять самообладания и быть практичным. Майре придется жить без него, но он может по крайней мере облегчить ее участь. Что бы ни случилось с каждым, жизнь продолжается. Для современного человека жизнь означает закладные и взносы, страховку и совместные банковские счета. Почти бесстрастно, как будто они говорили о ком‑то другом, — вскоре это будет действительно так — Клифф начал рассказывать о своих делах. Время для сердца и время для ума. Время для сердца придет скоро — он скажет «последнее прости», когда конец будет совсем близок.

Их не прерывали, молчаливые связисты поддерживали разговор между двумя мирами — казалось, в мире остались одни они. Пока он говорил, глаза Клиффа не отрывались от ослепительной Земли. Невозможно было поверить в то, что это дом для семи миллиардов людей. Сейчас для Клиффа имели значение только трое.

На самом деле их четверо, но Клифф, несмотря на все усилия, не мог поставить своего младшего сына в один ряд с первыми тремя. Клифф ни разу не видел его — и теперь не увидит.

Наконец Клиффу стало не о чем говорить. Он был измучен морально и физически, и Майра тоже, наверно, смертельно устала. Он хотел остаться наедине со своими мыслями — наедине со звездами, ему хотелось сосредоточиться и примириться со всей Вселенной.

— Я бы хотел отключиться на часок, дорогая, — сказал он. В объяснениях не было нужды, они слишком хорошо понимали друг друга. — Я перезвоню тебе через некоторое время.

Прошли долгие секунды пока она не сказала:

— Прощай, любовь моя.

— Пока, до свидания. — Он отключил связь и тупо уставился в пространство.

Внезапно, помимо его воли, глаза у него наполнились слезами и он расплакался как ребенок. Он плакал по своим любимым и по себе самому, оплакивал свое будущее, которое могло бы быть, но которого не будет, оплакивал надежды, которые обратятся в химеры, блуждающие между звездами, он плакал потому, что ничего больше ему не оставалось.

Через несколько минут Клифф почувствовал себя гораздо лучше. У него вдруг пробудился зверский аппетит, и, решив, что нет смысла умирать на голодный желудок, он протянул руку к шкафчику с космическим рационом. Когда он начал выдавливать в рот еду из тюбика, ожил громкоговоритель. Голос был незнакомый — медленный, спокойный и уверенный голос человека, привыкшего, чтобы его слушали и повиновались.

— Говорит Ван‑Кессел, начальник Управления эксплуатации космических транспортных средств. Слушай внимательно, Лейлэнд — кажется, мы нашли выход. Шансы на успех невелики, но это единственная возможность.

Нелегкая нагрузка для нервов — внезапный переход от отчаяния к надежде. У Клиффа закружилась голова, и он упал бы, если б было куда падать.

— Я слушаю, — прошептал он, придя в себя. Затем он выслушал объяснения Ван‑Кессела, впитывая в себя каждое слово, и надежда снова сменилась отчаянием.

— Я не верю этому, — наконец проговорил он. — Это совершенно невероятно!

— Не будешь же ты спорить с компьютером. И к тому же у тебя нет выбора. Ты никогда не выходил в открытый космос?

— Нет, конечно, нет.

— Жаль, но это не имеет значения — никакой реальной разницы с прогулкой по Луне. Разница чисто психологическая. Возможно потребуется какое‑то время, чтобы подобрать тебя в космосе, поэтому не забудь взять дополнительные кислородные баллоны. Процедура выхода из шаттла обычная, перед открытием двери весь воздух из кабины убери в систему жизнеобеспечения, не то чтобы его нужно было экономить, просто нельзя допустить, чтобы его поток увлек тебя в космос. Когда твой шаттл будет в апогее, по моему сигналу открывай дверь и что есть силы прыгай по направлению к Земле. На сколько ты улетишь относительно шаттла, на столько твоя орбита будет выше его орбиты, то есть на такой высоте ты пролетишь над разгонной катапультой в конце витка и пойдешь вращаться дальше и ждать спасателей. Радио в твоем скафандре имеет дальность действия всего двадцать километров, но мы будем постоянно держать тебя в поле радара. Ты все понял? Да есть еще одна тонкость. Хотя ты и твой шаттл будете на разных по высоте орбитах, но расчеты показывают, что вы будете в перигее практически одновременно, и гибель шаттла может повредить и тебе. Разгонную катапульту тоже жалко. К счастью после тщательного тестирования выяснилось, что маневровый двигатель, обеспечивающий торможение шаттла реагирует на команды. После того, как ты покинешь корабль, мы задействуем этот двигатель и шаттл, потеряв скорость, упадет там, где его падение никому не повредит. Ты понял — прыжок по сигналу!

Внезапно до Клиффа дошло все значение слова «прыжок». Он оглядел свою крохотную, уютную, такую знакомую кабину и потом подумал об одиночестве и пустоте между звездами — всепоглощающей пропасти, в которую человек может падать бесконечно.

Он еще никогда не бывал в космосе, да в этом раньше и не было нужды. Клифф был агрономом, на Луну его откомандировали из проекта по мелиорации Сахары. Он пытался выращивать урожаи на Луне. Космос был не для него, его интересовал мир почв и скал, лунной пыли и пемзы, образовавшейся в условиях вакуума. Больше всего он тосковал по богатым почвам Нила.

— Я не смогу, — еле слышно прошептал Клифф. — Нет ли другого выхода?

— Нет! — рявкнул Ван‑Кессел. — Послушай, Лейлэнд, мы лезем из кожи вон, чтобы спасти тебя, и сейчас не время впадать в истерику. Десятки людей были в гораздо более трудном положении, те, кто получил увечья, те, кто оказался заключенным в космолете, кто потерпел аварию в миллионах миль от людей. А на тебе нет ни единой царапины, и ты уже стонешь! Возьми себя в руки, иначе мы отключимся и сам ищи выход.

Клифф покраснел, и прошло несколько секунд, прежде чем он ответил.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Повторите‑ка еще раз, что мне нужно делать.

— Вот это другое дело, — одобрительно отозвался Ван‑Кессел. — Итак, жди команды.

Время пролетело быстро в проверке и подгонке снаряжения, и у Клиффа даже появилась надежда на успех. Теперь он точно знал, что ему нужно делать. Он даже поверил, что это может сработать.

— Время прыгать! — раздался голос Ван‑Кессела. — Открывай дверь и отталкивайся от корпуса как можно сильнее — желаю успеха!

— Спасибо, — запоздало поблагодарил Клифф, — и извините меня за…

— Забудь про это, — прервал его Ван‑Кессел, — и поторапливайся!

В последний раз Клифф окинул взглядом крохотную кабину, увидел маленькую банку с лунной пылью — он обещал привезти ее для Брайана, нельзя подвести мальчика. Крохотная масса банки не может иметь решающего значения. Клифф обвязал банку бечевкой и прикрепил ее к скафандру, подождал пока насосы не выкачали воздух. Дверь плавно открылась. Сейчас он находился в высшей точке своего полета, на прямой, соединяющей Луну и Землю. Пора прыгать.

Клифф согнул ноги, уперся в металлический корпус и, собрав все силы, оттолкнулся и стремительно полетел туда, к Земле, а за ним тянулся предохранительный трос, пока он не размотался полностью можно было вернуться. Шаттл начал удаляться с ошеломляющей быстротой, и Клиффом овладело совершенно необычное чувство. Он ожидал страха, головокружения, но не этого непонятного ощущения того, что такое с ним уже бывало когда‑то. Нет, не с ним, конечно, а с кем‑то другим. Клифф никак не мог точно вспомнить с кем, да сейчас и не было времени вспоминать.

Он взглянул на Землю, Луну, быстро уменьшающийся шаттл и принял решение. Быстрым движением нажал на кнопку и в ту же секунду увидел, как исчез вдали, извиваясь, конец троса. Теперь Клифф остался совсем один в космическом пространстве: до Луны было, как ему сказали, около тридцати тысяч километров. Теперь ему оставалось только ждать скоро он узнает, суждено ли ему жить, сумели ли его мускулы справиться с заданием. Звезды медленно кружились вокруг него.

Клифф внезапно понял, откуда взялось это преследовавшее его воспоминание. С тех пор как он читал рассказы Эдгара По, прошло немало лет. Но кто может, раз прочитав, забыть их? Да, рассказ «Низвержение в Мальстрем». Он тоже, как герой рассказа, надеясь спастись, покинул свой корабль. И хотя здесь действуют совершенно иные силы, сходство ситуаций разительное. Рыбак в рассказе По привязался к бочонку потому, что цилиндрические предметы втягивались в водоворот медленнее, чем само судно. Это было блестящим применением на практике законов гидродинамики. Клиффу оставалось только надеяться, что его попытка использовать силы небесной механики окажется такой же успешной.

Какова его новая орбита, которую он приобрел оттолкнувшись от шаттла, на сколько она будет в своем перигее отстоять от поверхности Луны? Что ему может помешать? Есть ли в плоскости орбиты, с той стороны, где разгонная эстакада берет начало, какие‑нибудь возвышенности или их убрали?

Внезапно Клифф вспомнил — он так и не успел позвонить во второй раз Майре, а она ждет. Это все произошло из‑за Ван‑Кессела — тот не дал ему времени поразмыслить о доме, постоянно подгонял его. И Ван‑Кессел был прав: в такой ситуации человек должен полностью сосредоточить свое внимание и все силы, думать только о спасении. У него не должно оставаться времени на воспоминания о семье, отвлекающие и расслабляющие волю.

Сейчас Клифф мчался, приближаясь к ночной стороне Луны, и ее полумесяц (освещенная Солнцем часть) постепенно уменьшался. Не освещенную Солнцем поверхность Луны, почти полная Земля заливала своим мягким светом. Клифф мог разглядеть, достаточно отчетливо видимые в отраженном свете Земли, очертания морей и гор, круги кратеров.

Напряжение последних часов и упоение чувством невесомости привели к результату, которого он никак не ожидал. Убаюканный ритмичным шипением воздушных клапанов, паря легче перышка среди звезд, Клифф погрузился в сон.

Когда он проснулся, Солнца видно не было — полет происходил в тени Луны. Земной свет стал еще ярче, и в его лучах скафандр Клиффа сверкал серебряным светом. Его тело медленно — один оборот за десять секунд — вращалось. Клифф не мог остановить этого вращения, но ему доставляло удовольствие видеть постоянно меняющуюся панораму звездного неба. Теперь, когда не мешало солнце, Клифф различал тысячи звезд там, где раньше мог видеть только сотни. И первые лучи утренней зари застали Клиффа врасплох. Ну что ж, по крайней мере, если придется, он не погибнет в темноте. Клифф взглянул на часы: почти четыре часа миновало с момента его прыжка в космос. Скоро он или врежется в Луну, или промчится над ее поверхностью и вылетит в космическое пространство…

Земля приближалась к краю Луны. Это зрелище вызвало у Клиффа новую волну жалости к самому себе, и ему пришлось напрячь всю силу воли, чтобы сдержать себя. Возможно, он в последний раз видит родную планету…

Вдруг к его удивлению, лунный пейзаж взорвался безмолвным пламенем. Прямо перед ним, всего в тридцати километрах, огромное облако пыли расширялось к звездам. Это было похоже на извержение вулкана на склоне горы Терешковой, но это было невозможно. Ну конечно, как он забыл, что все это время перед ним незримо двигался космический бульдозер? Это же его капсула врезалась в гору. Кинетическая энергия массы в несколько тонн, движущейся со скоростью почти полтора километра в секунду.

Удача улыбнулась Клиффу. Раздался короткий шорох пылинок о его скафандр, но ни одна из них не пробила его, большая часть обломков была выброшена наружу и вперед, и он мельком увидел светящиеся камни и быстро рассеивающийся дым, падающий под ним. Как странно видеть облако на Луне! Затем он миновал Западные Горы, и впереди не было ничего, кроме пустого черного неба.

Удача не изменила Клиффу до самого конца. Вершины скал проносились у его под ногами, вот и тонкая нить разгонной эстакады.

Клифф вырвался из космического Мальстрема. Похоже ему дарована жизнь.

И первое что он сделает, когда появится такая возможность, он позвонит на Землю жене, которая все еще ждет его звонка во мраке африканской ночи.

2

Катер Комитета Комического Контроля погасил свой термоядерный факельный двигатель и пристыковался к ветхому собранию цилиндров, стоек и солнечных панелей пересадочной станции L‑1. Шлюз открылся, и Спарта прошла через стыковочную трубу на станцию, таща за собой два вещевых мешка. В ушах у нее звенело, а голова раскалывалась так, что глаза чуть не вылезали из орбит.

— Добро пожаловать, инспектор Трой. Я Брик, Служба безопасности. — Брик был чернокожим, уроженцем Северной Америки, с грацией человека, проведшего всю свою жизнь в космосе. — Ты хочешь увидеть Лейланда прямо сейчас? — Было видно, что он удивлен ее внешним видом, такая молодая, хрупкая.

— Сначала давай с тобой поговорим об этом.

— Хорошо. Прошу в мой офис. Давай помогу. — Он взял один из ее мешков и они направились к центру станции.

В коридорах станции было довольно многолюдно и тесно, входили и выходили работники станции. Переходами между жилыми модулями служили отработавшие свое топливные баки, нашедшие применение при строительстве станции пятьдесят лет назад. После нескольких поворотов в узких коридорах они очутились в небольшом кабинете с изогнутыми стенами.

— Ты впервые у нас?

— Да, и не только здесь. Я и на Луне еще не была.

— Но ты же одна из тех девяти, кто когда‑либо был на поверхности Венеры?

— Я не искала такой славы.

— Неплохая работа, даже если только половина, из того что об этом говорят, правда.

— Правды в этих рассказах меньше половины. Лучше расскажи мне что‑нибудь о Л‑1, мистер Брик.

— Тебе нужна стандартная болтовня, или ты меняешь тему, чтобы я заткнулся?

— Нет. Я серьезно.

— Ладно, тогда слушай. Еще в 1770‑х годах Жозеф Луи Лагранж изучал так называемую проблему трех тел и обнаружил, что в системе из двух масс, вращающихся вокруг друг друга. Примером могут служить Земля и Луна, существуют точки, их так и называют «точки Лагранжа». — Брик помолчал и спросил. — Но может быть ты слышала все это раньше?

— Слышала, но очень давно и помню смутно. Продолжай.

— Так вот, если поместить в эти точки объект относительно небольшой массы, то не потребуется никаких усилий, чтобы они оставались на месте. Их обозначают обычно буквой L, их пять в системе Земля Луна. Давай для ясности я тебе это изображу. Он прижал грузами лист бумаги к столу. Смотри вот Земля и Луна:

— L_1, это мы, станция L‑1, но мы являемся лишь частично устойчивыми, иногда приходится производить корректировку орбиты. Лишь точки L_4и L_5, обладающие гравитационной устойчивостью, являются одними из самых ценных «объектов недвижимости» в пространстве Земля‑Луна. Там располагаются космические поселения L‑4 и L‑5. Точки L_2и L_3являются лишь частично устойчивыми, как и L_1.

L_3никому не нужна. Здесь, на Л‑1, над центром видимой стороны Луны, на которой находится База Кейли — большая часть лунного населения, мы обеспечиваем космическую навигацию и связь. Станция L‑2 была нужна при строительстве поселения L‑5, через нее шел поток лунных стройматериалов. После выполнения основного объема работ на L‑5 и постройки пусковой установки на базе Фарсайд, ее решили демонтировать, а паутину с Л‑2 перенесли сюда.

— Паутина, это что такое?

— Вот смотри? — Он подвел ее к окну из толстого стекла в цилиндрической стене. На фоне звезд она различила силуэты двух огромных, хрупких на вид сооружений, рельсы и троса представляли собой странное переплетение. — Этими сетями, при помощи грузовых буксиров, мы вылавливаем грузы посылаемые установкой с базы Фарсайд в определенный район. Грузовой поток не очень большой, в основном жидкий кислород и лед. Итак, на данный момент мы — единственная космическая станция в около лунном пространстве и наркотрафик, боюсь, тоже проходит здесь. Ну и как тебе лекция? А теперь к делу. Задавай свои вопросы.

— В каком состоянии был Лейланд, когда добрался до тебя?

— В довольно жизнерадостном. Шкипер буксира сказал, что он болтал пару часов. Не мог уснуть, все хотел говорить. Он прошел медосмотр, он в отличной форме, все в его организме в порядке. — С кем он разговаривал? С экипажем «Каллисто» и мной. Кроме официальных контактов, он был лишен связи с внешним миром. Вот только я позволил ему поговорить с женой. Мы подключили к нему кодер командного канала, чтобы его не подслушивали репортеры.

— Это правильно, но вы то его держали под наблюдением.

— Стандартная оперативная процедура.

— И что же?

Брик пожал плечами:

— Ну, сказать особо нечего. Он не выглядит как человек, которого только что поймали с полкило очень дорогого белого порошка в кармане скафандра. Лишь немного обеспокоен.

— Всего лишь обеспокоен. А что показал анализ?

— Габафорическая кислота.

— Это что‑то новенькое.

— Да, довольно редкая вещь. Сделано на Л‑5, скорее всего. У нас было два таких случая. Делает тебя бесконечно счастливым, полгода или около того. Затем мозг превращается в овощ, и ты не можешь узнать собственную мать. Подозреваю, эта дрянь может быть популярна на Луне.

— А зачем ему понадобилось вывозить его контрабандой?

— Ммм. Брик растопырил пальцы одной руки и сгибал их, один за другим, как бы отсчитывая возможные варианты:

— Потому что он подсел на эту дрянь и у него нет источника на Земле. Потому что тот, кто использовал его в качестве мула, заплатил ему. Потому что они хотели, чтобы он открыл новый рынок на Земле. Или кто‑то хотел его подставить.

— А если тебе пришлось бы расследовать, чтобы ты проверил в первую очередь?

Брик пожал плечами:

— Не знаю. Это на ваше усмотрение.

— Я поговорю с ним сейчас. Без свидетелей.

— Хорошо. Сейчас приведу.

— И вот что, Брик, чем меньше народу будет знать, что нашли на Лейланде, тем лучше. Ты меня понял?

Вскоре вошел Лейланд, с мрачным лицом, в мешком сидящем на нем комбинезоне, явно с чужого плеча.

— Мистер Лейланд. Я инспектор Трой.

— Ты инспектор? — Глянул исподлобья Клифф. — Я бы принял тебя за клерка.

— Я прибыла сюда с Земли в спешном порядке, меня оторвали от очень для меня важного дела и я не задержу тебя дольше, чем это необходимо. Я не считаю тебя априори виновным. Поверь мне.

— День на буксире, день в этой вонючей жестянке. Возможно, я предпочел бы вращаться вокруг Луны.

Спарта пристально изучала его, чего он и не подозревал. Ее макрозумный глаз изучал радужки его карих глаз, поры бледной кожи. Его химическая подпись донеслась до нее по воздуху; она сохранила ее для дальнейшего использования. Его запах, как и голос, нес в себе нотки раздражения, но не страха или обмана.

Она протянула ему один из рюкзаков

— Мне дали это перед отъездом. Сказали, что вещи твоего размера. Хочешь переодеться?

— Нет, давай лучше закончим этот разговор. Я конечно благодарен за заботу, но не понимаю почему я не могу переодеться на Земле

— На то есть веская причина, мистер Лейланд — полкило наркотиков в твоем кармане.

— Как я уже неоднократно объяснял, любой мог положить это в мой костюм. Это было во внешнем кармане! Если бы я был контрабандистом, то, конечно, не стал бы класть его туда, где его сразу же заметили бы, не так ли?

— После таких передряг, от волнения, ты мог забыть, что несешь.

— Значит, я арестован? — с вызовом спросил он.

— В этом нет необходимости, если только ты не настаиваешь. Видишь ли есть и другие причины задержать тебя здесь.

— Я настаиваю? Другие причины? Как это понимать? — произнес он, изо всех сил стараясь быть саркастичным.

— Сначала расскажи мне, что именно произошло. Мне нужно это услышать…

— Я уже не раз это рассказывал…

— …от тебя. Лично. Начиная с того момента, как ты начал собирать вещи для поездки.

— Ну, хорошо.

Клифф вздохнул и начал угрюмо пересказывать свою историю. Чем дальше продвигался рассказ, тем больше Клифф погружался в переживания произошедшего. Неподвижно сидя в крошечном кабинете, Спарта слушала его сосредоточенно, хотя все, что он рассказывал, было ей известно. Но ей был важен тембр его голоса, раскрывающий его эмоции на каждой стадии его ужасающего полета и его окончательного освобождения из водоворота гравитации. Она немного помолчала, когда он закончил:

— Скажи, многие ли хотят убить тебя?

— Убить меня? — Клифф был потрясен. — Ты хочешь сказать…?

— Убить тебя. Из‑за того, что ты сделал. Или не сделал. Или может быть чтобы это было примером для других. Видишь ли, я работаю в таможне и иммиграционной службе, мистер Лейланд, и первое, что пришло мне в голову, когда я ознакомилась с твоим делом, было то, что твои шаттлы, перевозящие сельскохозяйственные образцы между Л‑5 и Фарсайдом, делают тебя идеальным мулом.

— Мулом?

— Мул — это курьер контрабандиста. В твоих сельскохозяйственных образцах можно спрятать множество мелких полезных предметов. Поддельные идентификационные карточки. Наночипы. Ювелирные изделия. Наркотики. Очевидно, это пришло в голову и кому‑то в Фарсайде.

Лейланд покраснел.

— Наркотики, — сказала она, все прочитав на его лице. — Ты был мулом, Мистер Лейланд?

— Я отказался, — прошептал он. — Я думал, что дал им это понять. Даже после того, как они избили меня. — Его голос был полон жалости к себе.

— Пожалуйста назови мне имена и обстоятельства. — она старалась говорить как можно мягче.

— Я не знаю их имен. Одного из них я мог бы опознать, но это мелкая сошка. Вот только… — Лейланд колебался. — Голос…

— Голос?

— Стартовый помощник, тот, что провожал меня в шаттл на пусковой установке. Я в этом уверен, это был голос одного из тех, кто избил меня. Он же мог сунуть мне в карман наркотики пока проверял ремни безопасности. Но если он это сделал, то значит он не намеревался меня убивать.

— Совершенно верно. А кто же еще? У кого мог быть мотив для мести? — Паря в невесомости, она наклонилась вперед, чтобы задать вопрос. — Любой повод, мистер Лейланд, пусть самый пустяковый, неважно.

Он ничего не ответил, просто пожал плечами, и она поняла, что он что‑то скрывает.

— Ты привлекательный мужчина, мистер Лейланд, (не в моем вкусе правда, но ведь он об этом не знает), разве тебе не говорили об этом женщины на базе? Может подумать в этом направлении.

— Есть женщина, — прошептал Лейланд. — Просто я не знаю…

— Как ее зовут?

— Катерина Балакян. Астроном.

— Она домогалась тебя, а ты ее отверг?

Он кивнул. Спарту позабавила реакция Лейланда на то, что он, очевидно, принял за ее интуицию.

— Я видел ее только один раз.

— Я не хочу тебя смущать, мистер Лейланд, но мне нужны факты.

Клифф неохотно рассказал свою историю. Когда он закончил, Спарта сказала:

— Выяснить, были ли у Балакян средства и возможности испортить пусковую установку будет довольно просто. Ты для этого не понадобишься.

— Почему ты не думаешь, что это был просто несчастный случай? Ведь такое случалось и раньше, не так ли?

— Периодически.

Это была не совсем правда. Спарта знала что аварии случались лишь на установке базы «Кейли», в те времена, когда установки на базе «Фарсайд» еще не существовало. Тогда пятидесяти килограммовые блоки лунной породы запускались столь часто, что не совсем совершенная техника не выдерживала. И тонкая полоса Луны сзади от пусковой установки покрылась кратерами метровой ширины, от падения блоков.

Авария Клиффа Лейланда была первым случаем, когда модернизированная пусковая установка базы «Фарсайд» вышла из строя во время запуска.

— Вообще‑то, я не думаю, что Балакян решила таким способом с тобой расправиться, из‑за такой ерунды. Если она не является, конечно, сумасшедшей мстительной гарпией. Но ведь расследование я все же провести обязана.

Лейланд, почти против своей воли, улыбнулся вместе с ней:

— Ну, если кто‑то пытается убить меня, я должен поблагодарить за то, что меня держат здесь.

— Вот об этом я и говорила, что ты можешь настаивать на своем задержании здесь. Еще несколько вопросов…

Час спустя она уже падала к Луне в шаттле, подобном тому, который Клиффорд Лейланд покинул в полете. Решила испытать, что ощущал Лейланд, и поэтому не задействовала свой катер. Она разрешила Лейланду продолжить прерванное путешествие на Землю. Причина, по которой Космический Совет задержал Лейланда в Л‑1 была больше в том, чтобы защитить его от прессы, а не от убийц. Чтобы утих убийственный интерес к нему «акул пера».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

1

За ней прислали лунный багги. Проведя полчаса в крошечном офисе Службы безопасности Фарсайда, изучая компьютерные файлы, она позвонила Ван Кесселу в Центр управления запуском:

— Инспектор Трой, Комитет Космического контроля. Давай посмотрим, сможем ли мы разобраться с тем, что у вас твориться.

– Зайду за тобой через двадцать минут, — ответил Ван Кессел.

— Отсюда мы контролируем все, — заявил важно Ван Кессел.

Они прибыли в Центр во время пересменки, одни люди выходили и садились в вагоны метро, другие заходили и занимали места за консолями.

— Большинство систем полностью автоматизированы, но нам, людям, нравится следить за тем, что делают наши друзья‑роботы.

Спарта молча слушала, как он подробно объяснял функции каждой консольной станции, хотя большинство из них были очевидны с первого взгляда. Это было начало того, что обещало быть долгой экскурсией по электромагнитной пусковой установке. Она сосредоточила свое внимание на больших экранах на передней стене, по ним было видно, что, за исключением самой бездействующей пусковой установки, база вернулась к нормальной деятельности.

— Фрэнк, знакомься — инспектор Трой.

Рыжеволосый мужчина лет тридцати пяти улыбался ей — красивое, искусственно загорелое лицо.

— Это Фрэнк Пенни, инспектор, Он отвечает за эту смену. Он же отвечал за смену, когда мы столкнулись с нашим маленьким сбоем.

— Это ты спасла тех парней на Венере?‑ сказал он с мальчишеским энтузиазмом, протягивая ей за руку. — Это было действительно что‑то.

Когда они пожали друг другу руки, его улыбка стала шире, обнажив множество безупречно белых зубов. Фрэнк Пенни был блистателен. Она не могла не заметить его мощную грудь, вздымающуюся под тонкой рубашкой с короткими рукавами, мускулистые предплечья, крепкую хватку.

— Пожать эту руку — действительно для меня большая честь. — Он не сводил с нее глаз, стараясь очаровать.

Спарта высвободила свою руку. Ее интерес к нему был совсем не тем, на что он надеялся. Глядя на него, она вдыхала его слабый запах. Под духами после бритья и обычным человеческим потом чувствовался странный аромат, его формула непроизвольно всплыла в ее сознании — сложный стероид с необычными боковыми цепями. Неужели Пенни накачался адреналином? Ничто в нем не говорило о страхе или волнении, он казался довольно хладнокровным человеком.

— Мы собираемся осмотреть место где произошел сбой, Фрэнк, присоединяйся.

— С удовольствием, если леди не возражает.

— Не говори глупостей, — сказал Ван Кессел, изображая разговор любезного босса с любимым сотрудником. — Давай наденем скафандры и отправимся туда.

Ван Кессел до отказа заполнил водительское сиденье лунного багги, а Спарта и Пенни втиснулись сзади. Они неслись рядом с массивной конструкцией пусковой установки, которая, казалось, бесконечно тянулась по ровному дну «Московского Моря». Ван Кессел не был хорошим водителем, баги так и стремился врезаться в одну из опор. И Спарте так и хотелось перехватить рычаги управления.

— Вся трасса построена из автономных секций, каждая длиной в десять метров и…

Спарта слушала, стараясь выглядеть заинтересованной, на самом же деле технические характеристики и принципы работы установки уже были в ее голове еще на Земле, но ей не хотелось, чтобы это стало известно ее собеседникам.

Ван Кессел остановил баги:

— Мы на месте. Именно здесь произошел сбой. Давайте выйдем.

Они запечатали свои шлемы. Ван Кессель включил насосы, чтобы засосать воздух из кабины в резервуары для хранения. И они выбрались на темно‑серые обломки, покрывавшие дно кратера. Ван Кессель вскарабкался на одну из приземистых опор, остальные последовали за ним.

Спарта стояла на дорожке с двумя мужчинами. Было лунное утро и металл пусковой установки сверкал на солнце. Петли направляющих магнитов окружали их, отступая в даль в обе стороны, казалось, до бесконечности, сжимаясь, пока не превращались в сплошную яркую металлическую трубу и, наконец, не исчезли в яркой точке. Это было все равно, что смотреть сквозь только что почищенный ствол винтовки.

— Мы чертовски тщательно изучили этот фрагмент, сказал Ван Кессель. Не знаю, что ты собираешься здесь найти.

Спарта в ответ, только кивнула:

— Подождите меня здесь, пожалуйста.

Она, оставив мужчин, прошлась по эстакаде сначала в одну сторону, затем в другую, осматривая ее с помощью чувств, которые поразили бы обоих инженеров. — никаких следов повреждений или вмешательства. С минуту стояла молча. Вдруг почувствовала странное ощущение, что‑то вроде тошноты, сопровождавшейся неслышным чириканьем в голове. Она огляделась, но ничего необычного не увидела. Ощущение прошло так же быстро, как и появилось.

— Мистер Ван Кессел, вы не скрытный человек. Но вы ни разу не упомянули слово «преступление».

Он широко улыбнулся. — Я полагал, что ты сама придешь к такому выводу.

— Мне не нужно было лететь на Луну, чтобы прийти к такому выводу. Это было очевидно с самого начала.

— Я в этом сомневаюсь. — Вмешался Пенни. Может у тебя есть факты неизвестные нам?

— Дело не в том, что запуск провалился, а в том как и самое главное где это произошло. Ведь сбой произошел именно там, где вы ничего не могли сделать, не оставалось достаточной длины эстакады ни для того, чтобы разогнать шаттл до нужной скорости, ни для того чтобы остановить ее, не раздавив Лейланда смертельным ускорением.

— Верно, — с удовольствием согласился Пенни. — Если бы автоматика попыталась затормозить его, он был бы внутри этой штуки, как жук на лобовом стекле автомобиля.

— Я думал, что это саботаж, — сказал Ван Кессель, — но старые инженеры суеверны. Мы знаем, что рано или поздно все, что может пойти не так, пойдет не так. — Закон подлости.

— Да, и это здравое статистическое мышление. Вот почему я хочу увидеть все своими глазами. Давайте осмотрим загрузочную площадку.

Они спустились с пусковой эстакады и забрались в машину. Ван Кессель нажал на газ, и большеколесный багги развернулся и помчался галопом через Луну. Через несколько минут они были уже внутри ангара. Лишенный изящества стальной амбар, освещенный рядами люминесцентных голубых трубок, тянулся почти на полкилометра рядом с эстакадой горизонтально, на нулевой отметке; лес стальных столбов поддерживал его плоскую крышу.

Пенни ушел в Центр управления, а болтливый Ван Кессел был рад продолжить играть роль гида:

— Пусковая установка может обрабатывать до одной капсулы или шаттла в секунду. Поскольку трасса состоит из автономных секций, каждый груз ускоряется независимо, даже если по ней едут сразу тридцать грузов.

Пол огромного сарая представлял собой систему магнитных дорожек, которые подавали запускаемые аппараты на стартовую позицию электромагнитной катапульты. Для людей было предусмотрено специальное герметичное помещение, с воздушными шлюзами и переходными рукавами.

Спарта и Ван Кессел уже находились в нем с открытыми шлемами, стоя перед большим окном. У края платформы выстроились, ожидающие отправления, шаттлы. Это место чем‑то напоминало платформу метро.

Спарта по переходному рукаву проникла в шаттл, стоящий первым в очереди. Беглого взгляда хватило, чтобы убедиться что все шаттлы были однотипными — три противоперегрузочных кресла, пульт управления и все остальное.

— Как происходит посадка пассажиров?

— Номер шаттла сообщается пассажиру заранее, обычно за день до старта. — Говорил Ван Кессел, протягивая руку, помогая ей выбраться из переходного рукава. — Для предстартового контроля существуют помощники по запуску.

Спарта продолжила разговор, когда они оказались в Центре управления запуском:

— Кто бы ни повредил шаттл, он мог знать за день до этого, что Клифф Лейланд будет в ней. Но он не смог бы это совершить без риска, что его заметит помощник по запуску. Ван Кессел, ты хорошо знаешь людей, которые были в день катастрофы помощниками?

— Пенни их должен лучше знать. Ведь это была его смена. Пенни, инспектору нужна кое‑какая информация.

— Инспектор? — Фрэнк Пенни повернул к ней свое кресло, слегка проведя пальцами по волосам.

— Насколько я понимаю, у вас есть клиенты, ждущие начала работы пусковой установки?

— Еще бы. Вот смотрите список:

Он указал на плоский экран, заполненный именами и номерами грузов. Она взглянула на него и тут же запечатлела в памяти.

— Как видите, экономика базы Фарсайд зависит от тебя, инспектор, — небрежно заметил Пенни. — Мы все ждем, когда ты позволишь нам вернуться к нашей работе.

Спарта оглядела комнату. Все диспетчеры наблюдали за ней. Она повернулась к Ван Кесселю:

— Всему свое время. Ты можешь сделать для меня одну вещь.

— Что это такое?

— Мне нужен баги.

— Я с удовольствием отвезу тебя…

— Ничего страшного, я сама поведу машину. Меня учили.

Ван Кессел сообразил, что женщина, способная управлять венероходом, справится и с лунным баги. — Возьми тот, которым мы пользовались.

— Спасибо. Кстати, мистер Ван Кессел, я заметила один недочет. — Свободный доступ к ручному управлению на шаттле.

— Ручное управление? Это же на чрезвычайный, аварийный случай.

— И все‑таки я бы над этим подумала.

— Это официальная рекомендация?

— Нет, делай, что считаешь нужным, это по твоей части. Как представитель Комитета Космического Контроля разрешаю возобновить эксплуатацию пусковой установки. — Она повернулась к двери.

— Инспектор, — замялся Ван Кессел, — разве ты не собирались спросить Фрэнка о…?

— О том кто был помощником в день аварии? Нет их имена мне известны. Понт Истрати, Марго Керт, Луиза Одоне. Я просто поинтересовалась хорошо ли ты их знаешь.

Ван Кессел смотрел, как Спарта покидает рубку управления. Выражение его лица было необычайно задумчивым. Обычно жизнерадостный Пенни угрюмо уставился на свой пульт.

2

Прежде чем уснуть, Блейк провел несколько часов в беседах с текущими водами Сены и булыжниками набережной д'Орсе пока непреодолимое желание говорить наконец не превратилось в простое бормотание, и он смог в изнеможении опуститься на землю.

Медный свет утра отразился от ряби на маслянистой реке, когда он зашел в кафе и сделал анонимный звонок в полицию, чтобы сообщить о «несчастном случае» в подвале редакции «Леке» на улице Бонапарта. В своем теперешнем настроении он не стал бы глубоко оплакивать смерть Леке и Пьера от хлора, но он слишком много знал о токсинах и дозах, чтобы понимать, что, вряд ли, эти двое будут страдать от чего‑то худшего, чем просто затяжной кашель.

Он не сомневался, что им уже давно удалось скрыться, но все же не помешает дать возможность полиции порыться в остатках Афанасианского общества. Блейк повесил трубку и быстро перешел в другое кафе, где налил себе эспрессо, обдумывая свой следующий шаг.

Проект «Спарта» невероятно развил природные способности Блейка, хотя и без хирургического вмешательства, и он не только навечно запечатлел в своей памяти украденный папирус, но и за дни заключения сумел понять всю содержащуюся в нем информацию и ее ценность для общества Леке, этих фанатиков свободного духа. Было ясно, что им со Спартой грозит смертельная опасность. Они знали то, чего знать были не должны.

Папирус был звездной картой. В тексте были названы дни, когда пирамида должна была проложить линию через небеса, которая укажет путь к звезде, с которой «пришли посланцы Бога». Видимо секта верила в новое Пришествие посланцев и хотела, чтобы только они представляли всю земную цивилизацию, получая все бонусы и доминируя. Зная расположение звезды, можно было вести наблюдение, в надежде получить возможные сигналы. Только секта должна обладать всеми этими знаниями.

По имеющимся у него данным Блейк не мог назвать звезду, очень много изменилось в звездном небе за последние несколько тысяч лет. Необходимы компьютерные расчеты. Он мог назвать лишь участок неба.

Блейк нашел еще одну информационную будку и подключился к своему компьютеру в Лондоне. Через несколько секунд он определил, что кто‑то, предположительно Спарта, получил доступ к файлу «ПРОЧТИ». Но, если это Спарта, почему она не нашла его? Он прервал связь до того, как компьютер перегрелся, и пообещал себе установить дистанционное управление системой охлаждения, как только вернется домой. Затем он сделал еще один звонок, все еще направленный через его лондонский адрес, в земную центральную штаб‑квартиру Комитета Космического Контроля:

— Меня зовут Блейк Редфилд. У меня есть сообщение для инспектора Эллен Трой.

— Где ты сейчас, мистер Редфилд?

— Я этого сказать не могу. Моя жизнь может оказаться под угрозой. Просто передайте Трой, что я пытался связаться с ней.

Он отключился и быстро зашагал прочь. Блейк уже поднимался по бульвару, когда серый электрический седан бесшумно скользнул к обочине в нескольких шагах перед ним. Высокий мужчина с голубыми глазами и серо‑стальными волосами, с такой темной кожей, что Блейк на мгновение принял его за араба, вышел с пассажирской стороны седана. Его левая рука была отведена в сторону, ладонью наружу, чтобы показать, что она пуста, в то время как в правой он держал открытый футляр значка с Золотой звездой Комитета Космического Контроля

— Ты, должно быть, Редфилд, — слова вылетали с трудом, резким шепотом. — Ты ищешь связь с Трой, звонил через Лондон, очень неосторожно с твоей стороны, пять секунд назад, хорошо что это я случайно оказался поблизости, а могло бы оказаться гораздо хуже.

— Кто ты такой?

— Извини, нет времени знакомиться, — прошептал голубоглазый мужчина. — Говори, я передам Трой.

Блейк повернулся боком, уменьшая размер мишени, которую он представлял, и его тело было сбалансировано для бега:

— Я должен передать ей это лично.

Голубоглазый кивнул:

— Это можно устроить. Тебе повезло, что Трой оставила меня здесь с инструкциями найти тебя.

— Каким образом. Ты работаешь на нее?

— Можно сказать и так. Если хочешь ее увидеть, то или поехали прямо сейчас со мной, или сегодня аэропорт Де Голль, двадцать два ноль ноль, терминал С, шаттл‑выход девять. Мы доставим тебя к ней. Если ты не придешь, забудь об этой встрече.

— И куда же придется лететь?

— Ты узнаешь, когда доберешься туда.

— Хорошо, — сказал Блейк, позволяя себе расслабиться. — Пожалуй, я могу позволить тебе подвезти меня. Поехали.

Человек с хриплым голосом оставил Блейка у дверей шаттла. Через несколько минут космический челнок поднялся в воздух. Через час Блейка уже сопровождали по невесомым коридорам космической станции на низкой околоземной орбите на другой корабль. Все относились к нему с холодной вежливостью, хотя даже самые случайные вопросы оставались без ответа. Когда Блейк понял, что его посадили на космический катер, что‑то похожее на благоговейный трепет закралось в его небрежную манеру. В распоряжение Спарты были предоставлены огромные ресурсы. Он не мог знать, что Спарта была бы так же потрясена и озадачена, как и он.

Катер покинул орбиту с чудовищным ускорением, и через день Блейк увидел на экранах кабины пункт назначения. Да, он узнал это место. Катер нырял к базе Фарсайд на Луне.

3

— Ты инспектор Трой? — Катерина Балакян окинула взглядом небольшую фигурку Спарты. — Так это ты спасла жизнь Форстеру и Мерку в аду Венеры?

— Мне просто повезло, — пробормотала Спарта. Она не была в восторге от того, что стала такой знаменитой, но решила, что ей лучше привыкнуть к этому.

— Для меня большая честь познакомиться с тобой, — Катерина протянула Спарте руку в перчатке. Обе женщины еще были в скафандрах — астроном только что вернулась с осмотра антенны.

Катерина повела Спарту в маленькую кофейню в конце ярко освещенного коридора в Центральном операционном бункере обсерватории. Присутствующие бросали на них любопытные взгляды, не часто здесь можно было увидеть новое лицо. Помещение благоухало запахами тел, и среди них Спарта заметила дразнящий намек на личный аромат, который она где‑то встречала раньше.

— Мой коллега Пит Гресс будет мне завидовать, — начала разговор Катерина.

— А? — Спарта потратила долю секунды на поиск имени в своей памяти, она поняла, что видела его в списке пассажиров и грузов, готовых воспользоваться пусковой установкой.

— Альберс Мерк — его дядя. — Катерина широко улыбнулась. — Он будет завидовать, что я первая встретила тебя, а он и так достаточно зол на меня.

— А почему он злится на тебя? — Катерина казалась удивительно готовой поделиться своими мыслями, независимо от того, имели ли они какое‑либо отношение к делу. Ее прямо распирало желание поболтать.

— Он у нас аналитик, занимается анализом и разрабатывает программы для изучения радиосигналов, которые мы получаем, ищет закономерности. Его страстная мечта — получить послание от далекой цивилизации, быть первым, кто его расшифрует. Он злится на меня, потому что нынешняя наша поисковая программа, которую я поддерживаю, ищет в областях, которые он не считает перспективными.

— Он принимает это так близко к сердцу?

— Он жаждет сделать свое великое открытие. А между тем телескопы направлены на то, что представляет больший интерес именно для нас, астрономов.

— В настоящее время это должно быть Созвездие Южный Крест, верно?

— Я вижу, вы уже познакомились с нашей работой.

— Да, я знаю. Основная ваша цель это поиск внеземных цивилизаций, не так ли?

— Да, мы ищем признаки разумного общения. Судя по сообщениям СМИ, вы можете подумать, что это наша единственная цель. Но я уверяю вас, что нам удается заниматься и фундаментальной наукой. — Катерина улыбнулась. — Слушай, что это я все болтаю и болтаю, ты же пришла задавать вопросы.

Очевидно, перспектива быть допрошенной законом нисколько не беспокоила Катерину Балакян.

— Кто‑то пытался убить Клиффорда Лейланда, — продолжила Спарта. — Ты случайно не имеешь к этому отношения?

Катерина рассмеялась громким, сочным смехом, полным неподдельного добродушия:

— Ты думаешь, я стала бы из‑за него беспокоиться? Это же червяк.

— Говорят у тебя были с ним две встречи, у тебя в квартире.

— Да, встреча. Это подходящее слово. На следующий день после того, как на кануне он от меня героически сбежал, он позвонил, извинился и сказал, что ему нужно с кем‑то поговорить, что я единственный друг, которого он нашел на Луне. Он пригласил меня поужинать с ним. Я сказала, что да, хорошо, но давай сначала выпьем в моей комнате. Он пришел ко мне и сказал, что накануне вечером, после того как он вышел из моей комнаты, его избили какие‑то люди. Я убедила его показать мне синяки. Они были нежными, не очень серьезными. — Она по‑волчьи оскалилась. — Мы так и не пошли никуда ужинать.

Спарта кивнула. Это совпадало с тем, что рассказал ей Лейланд.

Проведя ночь с Катериной, на следующий день, мучимый чувством вины, узнал, что его внезапно перевели обратно на Землю, к его семье. Он даже не потрудился сообщить об этом Катерине. В ужасе от того, что он сделал, он отключил свой комлинк и в течение следующих нескольких дней отказывался отвечать на ее сообщения.

— Переспал, а потом сделал вид, что меня не существует, даже прости‑прощай не сказал. — Катерина больше не улыбалась, ее розовая кожа сияла от негодования.

Спарта никогда не была в такой ситуации и не могла себе этого представить. Она почувствовала, что сочувствует Катерине. Было в Клиффе Лейланде, что‑то нечистоплотное. Свою фальшивую застенчивость он, похоже, использовал как приманку. — Значит, ты признаешь, что у тебя был мотив?

— Да, — яростно ответила Катерина. — Если ты считаешь, что это сильный мотив. Но в конце концов, какое это имеет значение? Кроме того, если бы я убила его, все бы знали об этом. Я бы сломала ему шею.

Руки Катерины были скрыты перчатками скафандра, но ее руки были длинными, а плечи широкими, она выглядела так, словно была создана для укрощения лошадей, как ее предки — легендарные скифы. Но в глубине души Спарта сомневалась, что Катерина имела к этой аварии какое‑то отношение.

— Если потребуется, можешь ли ты вспомнить, где находилась в течение суток, предшествовавших запуску?

— Однозначно. И очень многие это подтвердят. Городок маленький, все на виду. Послушай, его избили, за то что он отказался заниматься контрабандой. Возможно они решили решить вопрос кардинально, чтобы не допустить распространение слухов?

— Ты можешь назвать имена? Это мог быть Понт Истрати?

— Возможно. Я не люблю повторять слухи.

— Сейчас не двадцатый век. Мы не бросаем людей в тюрьму без достаточных доказательств. Невиновные не пострадают, так что говори.

Катерина на секунду задумалась. Выдохнула через раздувшиеся ноздри и назвала Спарте полдюжины имен. Затем добавила:

— Инспектор, а тебе не кажется, что это все‑таки был несчастный случай? Я имею в виду, что Клифф случайно оказался на борту этого шаттла. Возможно, хотели уничтожить именно этот шаттл, по какой‑то причине, а не Клиффа.

Спарта улыбнулась:

— Интересная гипотеза. Я дам тебе знать, чем все это закончится. Спасибо за помощь.

Катерина прощаясь сняла перчатку и энергично пожала Спарте руку, затем сказала кому‑то за ее спиной:

— До свидания, Пит.

Спарта обернулась и увидела высокого молодого человека с печальными глазами, проходящего по коридору. Он был одет в скафандр и нес чемодан. Мужчина ничего не ответил, только коротко кивнул и пошел дальше.

Прикоснувшись к обнаженной коже ладони Катерины, Спарта проанализировала аминокислотную совокупность женщины и внезапно узнала аромат, который в этом переполненном зловонием помещении казался ей знакомым.

Катерина Балакян была той самой женщиной, которая обыскивала квартиру Блейка Редфилда.

Пламя тормозных двигателей садящегося корабля вспыхнуло над головой Спарты. Ее лунный багги мчался по серой равнине. Белый корабль с голубой лентой и Золотой Звездой мягко опускался на посадочную площадку за куполами. Спарта недоумевала, зачем он перебазировался сюда с Л‑1, где она его оставила?

Все двадцать километров ухабистой, пыльной дороги вдоль бесконечной пусковой установки до центра базы она размышляла о том, какая связь может существовать между Блейком Редфилдом и Катериной Балакиан. В досье астронома говорилось, о трехмесячном отпуске на берегах Каспийского моря. Но ведь такую запись очень легко подделать. Почему следы Балакиан оказались в квартире Блейка? Объяснения не находилось.

Ее комлинк зашипел:

— Это Ван Кессел, инспектор Трой. Твое предложение реализовано, доступ к ручному управлению на шаттле требует теперь согласия по крайней мере одного компьютера управления. А теперь глянь направо.

Спарта подняла глаза. Мимо нее по эстакаде пронеслась грузовая капсула. Через секунду еще одна и еще. Вскоре бисерная нить крошечных снарядов протянулась в пространство.

Ее комлинк зашипел снова:

— Инспектор Трой, это диспетчер посадочной площадки. Здесь только что сел космический катер. Пилот говорит, чтобы ты забрала у него пассажира.

— Соедини меня с ним.

— На связи.

— Кто ваш пассажир, пилот?

— Я не имею права разглашать это, мне приказано передать пассажира только вам и никому другому.

Спарта узнала женщину:

— Насколько вы торопитесь, капитан Уолш?

— Мы будем дозаправляться в течение часа, затем уходим.

— Хорошо. Я успею. — Спарте было необходимо как можно скорее задержать Понта Истрати. Это его голос слышал Клифф Лейланд перед своим стартом, остальные двое помощников при запуске были женщинами. Но он был мелкой сошкой, всем наркобизнесом заправлял скорее всего Фрэнк Пенни, от него даже пахло наркотиками, да и Катерина Балакян говорила о нем как о человеке, который может достать все что угодно. И видимо он, узнав о глупом поступке Истрати, подбросившем наркотики Лейланду, что однозначно привело бы к крупному расследованию, ударился в панику и попытался убить Клиффа Лейланда. Но если это так, то сейчас Истрати стал опасным для Пенни и поэтому Понта Истрати было нужно как можно скорее изолировать.

И тут завыли аварийные сирены.

— Что случилось? — Спросила Спарта по комлинку.

— Освободите все частоты, чрезвычайная ситуация. — произнес роботизированный голос центрального компьютера базы.

Спарта назвала центральному компьютеру свой идентификационный код. — Это Трой. Командный канал!

— Командный доступ подтвержден, — произнес робот.

— Доложить обстановку.

— Попытка захвата орбитального буксира, буксир заблокирован, угонщик не имеет соответствующих кодов. Предположительно это мистер Понт Истрати, может быть вооружен и должен считаться опасным.

Через несколько мгновений Спарта уже неслась к посадочной площадке. Там, на одном конце поля возвышался белый катер Космического Контроля, на другом освещенный прожекторами стоял орбитальный буксир. Впереди Спарты остановился на безопасном расстоянии от двигателей буксира лунный баги с красным огоньком на крыше. Это была одна треть всех мобильных сил безопасности базы Фарсайд.

Патрульные, после некоторых препирательств, очень неохотно разрешили ей пройти к буксиру. Выбравшись из багги, Спарта направилась вперед. Поднялась по наружной лестнице на девять этажей вверх по освещенной прожекторами стороне буксира к командному модулю. Внешний люк воздушного шлюза ей удалось открыть мгновенно, оттуда хлынул поток воздуха. Принялась открывать внутреннюю дверь:

— Истрати, — выдохнула она в комлинк своего скафандра, — тебе лучше надеть скафандр, потому что я иду. И когда …

Дверь резко распахнулась и ее выбросило наружу. На Земле падение с такой высоты на твердую поверхность было бы смертельным, но это была Луна и Спарта, успев правильно сгруппироваться, как кошка, приземлилась на ноги. Над ней по лестнице спускался Истрати. Увидев что она не пострадала, он оттолкнулся и прыгнул так сильно, как только мог. Пролетев у нее над головой, упал, дважды перекатился, вскочил на ноги и огромными скачками помчался по полю.

В пылу борьбы Спарта чуть было не побежала за ним, но вовремя остановилась:

— Куда это он собрался?

Голос патрульного прозвучал озадаченно:

— Не понятно. В том направлении ничего нет. Сейчас мы его догоним.

— Оставьте его мне. Отправляйтесь в рубку управления запуском, ждите меня там

— Как скажешь, инспектор.

Багги службы безопасности тут же развернулся и уехал.

Спарта вела машину одной рукой, постепенно приближаясь к Истрати, ожидая, что этот человек придет в себя и поймет, что у него нет другого выхода, кроме как сдаться. Она попыталась поговорить с ним по комлинку, но в ответ слышала только его прерывистое дыхание. Беглец одним прыжком преодолел десятиметровый кратер и исчез за его дальним краем. Когда она в свою очередь миновала это препятствие, то обнаружила, что Истрати впереди не было. Она резко остановилась.

Что‑то ударилось в пластиковый купол над ее головой. Истрати, сжимая обеими руками метровый базальтовый валун, нанес еще один удар, стремясь ворваться в кабину. Сквозь пластик были видны его налитые кровью, сверкающие глаза, пена на его губах. В его лице не было ничего человеческого, наркотики превратили его в зверя.

Спарта дала задний ход и освободила ремни безопасности. Истрати уже собирался прыгнуть снова, когда она выпрыгнула из машины. И тут произошло то, что она ожидать никак не могла, — Истрати, держа камень в руках, изо всех сил нанес им себе удар в лицо. Острый край базальта расколол его лицевой щиток. Он был еще жив, когда Спарта добралась до него, но она ничем не могла ему помочь. Его красные глаза стали еще краснее, когда в них хлынула кровь. Он сильно вздрогнул, когда последний его вздох вспенился в вакууме, а затем умер.

Несколько долгих секунд Спарта беспомощно стояла на коленях рядом с телом. Она чувствовала, как ее комлинк потрескивает, но не стала отвечать. Жгучее ощущение в ее глазах было слезами, сердитой печалью. Она не была создана для этой работы. Для чего бы Господь ее ни создал, но только не для этого.

Придя немного в себя, она отнесла большое, легкое тело Истрати в багги, устроила его на заднем сиденье, пристегнула ремнями. Загерметизировав кабину и заполнив ее воздухом, она сняла шлем, понюхала воздух. На внутреннем экране сознания Спарты появились длинные химические формулы сложного коктейля препаратов, которыми несло от Истрати. Он явно был отравлен.

Она включила моторы багги и медленно направилась обратно к базе:

— Трой вызывает службу безопасности Фарсайда. Командный канал.

Ответа не последовало. Спарта подняла глаза и увидела, что атака Истрати срезала антенны.

Приехав в Фарсайд чтобы расследовать покушение на убийство, она теперь имела на руках, в дополнение к этому, труп и похоже виновник в обоих преступлениях один. — Пенни отчаянно пытается замести следы.

Мысли Спарты были прерваны видом ярко освещенной фигуры в скафандре, идущей ей наперерез, энергично жестикулируя. Она задействовала свой уникальный глаз и приблизила изображение. — Это был Блейк Редфилд. Она закрыла шлем и разгерметизировала кабину. Через несколько минут резко остановилась рядом с ним. Когда открыла купол, то увидела его широкую ухмылку.

— Ты тот пассажир, которого я должна была забрать?

— Совершенно верно. Я убедил их отпустить меня с корабля. — Он был очень доволен произведенным эффектом.

— Ты не против сесть на заднее сиденье?

— Вовсе нет. — Но его улыбка исчезла, когда он увидел кто с ним рядом.

Багги продолжил свой путь к базе. После нескольких секунд молчания она спросила:

— Что ты делаешь на катере? Он предназначен для сверхважных дел.

— У меня сложилось впечатление, что ты послала его за мной.

— Кто создал у тебя такое впечатление? — резко спросила она.

— Высокий, седые волосы, голубые глаза, голос, как прилив на галечном пляже. Он не назвал мне своего имени, но сказал, что работает на тебя.

Спарта чуть не поперхнулась, превратив это в кашляющий звук:

— Хорошо, — прохрипела она. — Я нашла твое сообщение, Блейк, и приехала в Париж, но опоздала. А потом всплыло это дело.

— Какое дело? Никто не сказал мне, что происходит. Или почему ты здесь.

— Несколько дней назад электромагнитная катапульта базы Фарсайд вышла из строя и чуть не убила фермера, ехавшего в шаттле. Меня послали разобраться был ли это несчастный случай и прямо сейчас я еду арестовывать парня, который это сделал.

В кабине воцарилась тишина, нарушаемая лишь воем моторов.

— Эллен, ты не рада меня видеть?

Она долго угрюмо смотрела перед собой, потом покачала головой:

— Ты должен меня понять. Я просто сильно устала. Так много дел. У меня кончается энергия.

— Знаешь, я нашел Уильяма Лэрда. Или как там его зовут.

Она сглотнула и обнаружила, что ее горло было как песок. Лэрд. Человек, который пытался убить ее. Человек, который убил ее родителей (если они конечно мертвы).

— Где, — прошептала она.

— В Париже. Он называл себя Леке. Он узнал, кто я такой. Меня держали взаперти больше недели, прежде чем мне удалось бежать.

— Зачем ты украл свиток?

— Теперь я член «свободного духа». Это было мое первое задание. Я надеялся, что ты появишься вовремя, чтобы спасти меня.

— Блейк, ты знаешь Катерину Балакян?

— Нет. А кто это?

— Ее отпечатки пальцев повсюду в твоей квартире.

— Черт. Они, должно быть, проследили за мной, когда я посылал тебе сообщение. Что ты можешь сказать о ней?

— Она астроном здесь, в Фарсайде. Крупная, мускулистая блондинка с серыми глазами…

— Кэтрин! Закадычная подруга Леке. Безупречно говорит по‑французски и, да, она астроном. — Блейк взволнованно подался вперед. — Я знаю, какова их программа, зачем им понадобился проект «Спарта». Леке‑Лэрд, я имею в виду, что он и все остальные верят, что боги были среди нас, наблюдая за эволюцией в течение миллиарда лет, наблюдая за прогрессом человечества, ожидая, когда придет время вмешаться. Пророки «свободного духа» назначили себя верховными жрецами всего человеческого рода. Они думают, что их задача — создать совершенного человека, человеческий эквивалент богов. Элен, это ты должна была представлять все человечество, приветствовать богов сходящих с небес. Вот что они пытались сделать с тобой.

Она горько рассмеялась:

— Они все испортили, это точно.

— Все это может показаться очень туманным и безумным, за исключением того, что они знают, откуда прилетели эти так называемые боги. У них есть то, что они называют записями посещений Земли этими богами в древние времена! Этот папирус, например, утверждает, что родная звезда богов находится в созвездии Южный Крест. Любой, кто сможет построить пирамиду и осовременить звездную карту сможет уточнить ее месторасположение.

Багги резко остановилось, бросив Блейка вперед.

— Что случилось? — удивленно спросил он.

Немного помолчав, Спарта заговорила:

— Вот тебе цепь событий. Антенны обсерватории здесь, на Луне, как мне известно, нацелены на это созвездие. Работы ведут Кэтрин‑Катерина и ее напарник, то есть, иными словами, ведет «свободный дух». Цель этих работ, ты только что мне назвал. Это во‑первых.

Во‑вторых. Ты проникаешь в их ряды. Тебя разоблачают. Решают, поскольку за тобой стоит какая‑то серьезная, возможно правительственная организация, необходимо на время свернуть всю свою деятельность. В том числе и замести все свои следы на Луне.

Возникает план разрушить обсерваторию, замаскировав это под случайный сбой техники. Бедный Клифф Лейлэнд, его шаттл должен был уничтожить обсерваторию. Лишь не совсем продуманное исполнение, помешало осуществлению этого плана.

А если все мои рассуждения правильны, то намечается еще один провал запуска. Я видела имя напарника Кэтрин‑Катерины в плане сегодняшних пусков и на этот раз он учтет прежнюю свою ошибку. Если я правильно считаю секунды, то его шаттл в этот момент направляется в пусковую установку. Этому нужно помешать, а связи нет, антенны срезаны. Но, даже если мои рассуждения ошибочны, то то что я собираюсь сделать вреда никому не принесет, лишняя тысяча километров в час, за счет маневровых двигателей, шаттлу не повредит.

Пусковая установка растянулась в обе стороны перед ними. Мимо мелькали грузовые капсулы.

— Мы у черта на куличках! — Запротестовал Блейк. — Куда это ты собралась?

Спарта молчала, сосредоточившись. Лунный баги катился совсем рядом с эстакадой:

— Перебирайся сюда и бери управление.

Ударившись о спинку сиденья и облегчив душу крепкими словами, Блейк очутился рядом со Спартой. Она открыла купол машины:

— Держи прямо, сейчас я прыгну, постарайся не перевернуть эту штуку.

— Что…?

Но ее уже не было рядом. Она летела прочь от него, раскинув руки в вакууме, изогнув их в виде крючков, как будто была крылатым существом, на мгновение она превратилась в левитирующую богиню… В это время шаттл летел к ним и прочь.

Блейк мужественно сражался с баги, но остановиться ему удалось лишь едва не врезавшись в опору эстакады. Блейк откинулся назад и закрыл глаза, жадно глотая воздух скафандра. Когда его глаза открылись, он пронзительно закричал. Он совсем забыл про своего компаньона: мертвые красные глаза Истрати смотрели на него с ледяной яростью.

Блейк выбрался из баги, колени его дрожали. Он увидел Спарту лежащую скрючившись, в пыли. Побежал к ней, но не удержал равновесие и упал на колени рядом с ней.

— Успокойся, пока не поранился, — хрипло сказала она.

— С тобой все в порядке?

— У меня все отлично. — Она быстро поднялась. — Нам срочно нужно в центр управления запуском. Ты подняться самостоятельно можешь?

— Да, — раздраженно сказал он и шатаясь поднялся. — Что это ты сделала?

— Я расскажу тебе об этом позже. Сейчас нужно спешить.

Когда Спарта и Блейк появились в рубке управления стартом, там царила растерянная тишина. Ван Кессел бросил на Спарту свирепый взгляд. Он открыл рот, но, казалось, не мог подобрать слова, затем выпалил:

— Опять сбой пилотируемого запуска.

Спарта, не обратив внимания на Ван Кессела, произнесла:

— Фрэнк Пенни, — тот повернулся к ней, — ты арестован за попытку совершить убийство Лейлэнда, за убийство Понта Истрати, за незаконный оборот наркотиков в нарушение многочисленных законов Совета миров. Ты имеешь право хранить молчание. Ты имеешь право нанять адвоката, который будет присутствовать на любом официальном собеседовании. Между тем, все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в суде. Ты понимаешь свои права по уставу Совета миров?

Загорелое лицо Пенни густо покраснело.

— Или ты предпочитаешь бежать, Фрэнк? Как Истрати, — прошептала она, не в силах сдержать злобу. — Я не буду пытаться остановить тебя.

— Я хочу связаться со своим адвокатом, — хрипло сказал Пенни.

— Сделай это где‑нибудь в другом месте. У нас тут есть чем заняться.

Пенни с трудом поднялся со стула и вышел из комнаты. Двое патрульных службы безопасности встретили его у дверей. Все молча проводили его глазами.

Блейк поднял в удивлении бровь:

— Откуда здесь взялась полиция?

— Я их сюда направила, прежде чем отправиться за Истрати.

— Инспектор Трой, у нас здесь авария. Между прочим! — Заорал на нее Ван Кессел.

— Да, мистер Ван Кессел, — мягко ответила она. — Провал запуска. Я знаю об этом. У нас есть несколько часов, чтобы исправить ситуацию, не так ли? И арест мистера Пенни является началом этого исправления.

— Какое Пенни имеет отношение к делу? — Взорвался ван Кессель. — Все знают, что Фрэнк и Истрати были чем‑то увлечены вместе, но…! — Он внезапно замолчал. Его раскрасневшееся лицо побледнело.

Спарта устало улыбнулась:

— Ну, ты мог бы сказать мне об этом пораньше, ну да ладно. А теперь скажи мне вот что: ты знал, что Истрати пытался завербовать Клиффа Лейланда для участия в операциях Пенни?

— Мы здесь не подглядываем друг за другом. — Хрипло сказал Ван Кессел.

— Успокойся. Я не судья и не прокурор. — Спарта пыталась успокоить его. — Истрати, после того как Лейланд, отказался с ним сотрудничать, решил, что это хорошая идея — подбросить Лейланду наркотики туда, где их наверняка найдет служба безопасности Л‑1. Об этом он видимо похвастался Пенни, когда шаттл Лейланда уже ускорялся эстакадой. Для Пенни было очевидно, что это не просто глупая ошибка, это катастрофа, которая может поставить под удар его и его бизнес. И он устроил то, что он устроил — сбой, вывод из строя системы маневрирования шаттлом, но слава богу не до конца, как ты знаешь.

Ван Кессел проворчал:

— Это просто невероятно.

— Я предположила такое развитие событий еще до того, как попала на Луну.

Ван Кессел глубоко вздохнул:

— Полагаю, мне следует поздравить тебя.

— Не надо, я чертовски ошиблась, — сказала Спарта. — Пенни не имеет никакого отношения к неудачному запуску Лейланда.

— Он этого не делал? — Ван Кессел был совершенно сбит с толку.

— Пенни — убийца, я не думаю, что будет трудно установить, что Истрати сошел с ума и покончил с собой, потому что Пенни намеренно накачал его гиперстероидами. Он знал, что я допрошу Истрати и не мог этого допустить. Но он не ответственен за аварию шаттла.

— Тогда кто же? — Спросил ван Кессель.

— Пит Гресс.

— Гресс! — Вскричал Ван Кессел. — Но он сейчас…!

Спарта кивнула. — Да он прямо сейчас в шаттле. Он аналитик из обсерватории. Их работа заключается в поиске внеземного разума, но очевидно, что Пит Гресс готов отдать свою жизнь, чтобы внеземной разум не был обнаружен недостойными.

— Ты хочешь сказать, что Гресс пытается уничтожить обсерваторию? — Спросил Ван Кессел.

— Да это его вторая попытка.

Ван Кессел все никак не мог ничего понять:

— Какие недостойные? Какие, к черту, инопланетяне? Зачем, жертвуя жизнью, уничтожать антенны?

— Давайте все вопросы оставим на потом. Сначала разберемся так ли это на самом деле. С ним связывались?

— Не отвечает. Возможна какая‑то неисправность.

— Дай я попробую.

Она села за пульт директора запуска и включила связь:

— Пит Гресс, это Эллен Трой из Комитета Космического Контроля. Ты думаешь, что вот‑вот умрешь. Я знаю почему. Но ты не умрешь и не выполнишь свою миссию.

Из динамиков не доносилось ничего, кроме шипения эфира.

— Доктор Гресс, ты считаешь, что твоя орбита совпадает с орбитой Лейланда или достаточно близка к ней. Но это не так, я добавила маневровыми двигателями тебе лишней скорости и ты не сможешь вносить коррективы в курс без нашего сотрудничества. Ты не попадешь в антенны.

На несколько секунд в динамиках воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками космоса. Затем раздался печальный, сухой голос:

— Ты блефуешь.

Спарта поймала взгляд Ван Кесселя. Его лицо осунулось.

— Мистер Ван Кессел, — тихо сказала она, — просто чтобы ты знал, с чем мы столкнулись: по словам моего коллеги, мистера Редфилда, Пит Гресс — представитель фанатичной секты, которая считает, что наша Солнечная система была захвачена инопланетянами в далеком прошлом и вот‑вот будет захвачена снова. Дело в том, что Гресс и его друзья действительно с нетерпением ждут вторжения. Но они стремятся сохранить все это в глубокой, тайне от остальных обитаемых миров. Они настолько фанатичны, что некоторые из них, такие как Гресс, готовы убить себя и многих других людей, только чтобы держать всех нас, все эти немытые массы, в неведении.

Глаза Ван Кесселя выпучились на его раскрасневшемся лице:

— Это самое безумное, что я когда‑либо слышал.

— Не могу не согласиться, — горячо сказала Спарта. — Но это не первый случай, когда банда маньяков жертвует собой и множеством невинных свидетелей своей веры, и я сомневаюсь, что это будет последний.

Она снова повернулась к микрофону:

— Нет, Гресс, не блефую, я сообразила о твоих намерениях примерно за две минуты до твоего старта, благодаря информации, принесенной Блейком и приняла меры. Ты не попадешь в Луну, сработали твои маневровые двигатели. Ты сможешь плыть в космосе вечно.

Из динамиков послышался голос Гресса:

— А я говорю, что ты блефуешь.

Блейк наклонился к Спарте и дотронулся до микрофона:

— Можно мне поговорить?

Она кивнула.

— Пит, это Гай. Я принес тебе послание из святилища посвященных.

— Кто ты такой? — Гневное требование Гресса прозвучало мгновенно.

— Один из посвященных. Друг Катрины. Уже слишком поздно. Они вмешались в запуск. Что бы с тобой ни случилось, ты не попадешь в антенны. И Гресс, теперь они знают, где искать, смысла разрушать обсерваторию нет. — Они могут найти звезду с помощью одной тридцатиметровой тарелки на Земле.

В динамиках не было ничего, кроме шипения пустого пространства. Внезапно голос Гресса заполнил всю комнату:

— Ты самозванец, предатель…

Это была истерика.

Затем была тишина, динамики исходили лишь космическим шумом. Блейк отошел от микрофона. — Сожалею. Наверное, он хочет умереть.

Время текло. На базе были предприняты кое‑какие предохранительные меры. На всякий случай. Хотя радары показывали что орбита шаттла опасности не представляет, но кто знает, вдруг Грессу удастся запустить тормозной двигатель.

В рубке сменилась смена, но Спарта, Блейк и Ван Кессел остались. Они пили горький кофе, их разговоры вертелись вокруг Истрати, Пенни, Лейланда, Гресса и Катерины Балакян.

Пенни и Катерина сидели под стражей. С Пенни все было ясно, задержанные члены его шайки дали против его показания. Ну а Катерина? Во‑первых была неясна ее роль в аварии с Лейландом, во‑вторых как доказать ее членство в секте фанатиков. Ничего, пусть посидит. Люди из Службы безопасности доложили что ни Гресс, ни Балакян не покидали обсерваторию в течение суток, предшествовавших запуску шаттла Лейланда.

— Но как они могли в этом случае устроить сбой запуска? — удивился Ван Кессел.

— Может быть, я смогу ответить на этот вопрос, — сказал Блейк Ван Кесселу. — Гресс — специалист, аналитик сигналов, и ему, вероятно, было легко расшифровать ваши сигналы управления. Все, что ему было нужно, — это передатчик, загруженный заранее заданным кодом, настроенный на срабатывание, когда капсула Лейланда достигнет нужной точки эстакады.

— Дистанционный передатчик …? — Ван Кессел был настроен скептически.

— Сейчас он нацелен на эстакаду, — прошептала Спарта, она очень плохо себя чувствовала. — Радиотелескоп. Каждый приемник может быть использован в качестве передатчика. Каждый передатчик может быть приемником.

Теперь она знала, хотя и не хотела распространяться об этом, что источником дезориентирующего, тошнотворного ощущения, которое она испытывала, стоя тогда на эстакаде, был именно тестовый сигнал антенны.

Ван Кессел посмотрел на Спарту:

— Как ты думаешь, Балакян намеренно выбрала рейс Лейланда?

— Об этом может сказать только она.

… Шаттл Гресса завершил оборот вокруг Луны в нескольких километрах от ее поверхности и уже летел по дуге обратно в космос.

— Вы блефовали, не так ли? — Спросил Ван Кессел. — Но если Гресс мог так точно запрограммировать шаттл Лейланда с помощью дистанционного передатчика, почему он не смог как следует запрограммировать свой собственный?

— Должно быть, нам просто повезло, — прошептала она.

Глядя на красивое лицо Блейка, на его приподнятую бровь, ей было ясно, что он хотел спросить о том, что именно она делала, когда выпрыгнула из мчащегося лунного баги. Но это был не тот вопрос, который Блейк задал бы ей на людях.

Спарта холодным тоном обратилась к Ван Кесселу:

— Может быть, с Лейландом у Гресса просто получилось случайно… удача новичка.

Ван Кессел хмыкнул. — Ты хочешь сказать, что есть что‑то такое, о чем Комитет предпочитает, чтобы вопросы не задавались?

— Вы прекрасно выразились, мистер Ван Кессел.

— Ты должна была сказать это с самого начала, — проворчал он. После этого он держал свои вопросы при себе. Что бы ни скрывал от него Комитет, он сомневался, что когда‑нибудь узнает об этом.

Спарта, на грани изнеможения, вновь стала вызывать Гресса:

— Мы рассчитали твою орбиту с несколько большей точностью, доктор Гресс. С каждым оборотом она будет все выше, в конце концов ты окажетесь в паутине на Л‑1. Но припасов у тебя на это не хватит.

В ответ не было ничего, кроме пустого шипения эфира. Это продолжалось так долго, что все, кроме Спарты и Блейка, сдались. И тут раздался изможденный голос Гресса:

— Теперь ты управляешь этой посудиной. Делай, что хочешь.

— Но он же вывел из строя маневровые двигатели. — недоумевал Ван Кессел.

Не отвечая Спарта ввела команду в компьютер. Пульты показывали, что где‑то над Луной двигатели извергли пламя и направили шаттл на Л‑1.

Спарта была вся синяя от усталости.

— Тебе нужно быть здесь и дальше? — Спросил Блейк.

— Нет, Блейк. Мне нужно быть с тобой.

Оставалось завершить еще одно дело, прежде чем закончится этот долгий день.

Катерину Балакян держали в крошечном следственном изоляторе Службы безопасности базы под техническим куполом. Спарта и Блейк посмотрели на изображение Катерины на экране охранника. Астроном тихо сидела в кресле в запертой комнате, глядя на свои стиснутые руки.

— Кэтрин? — Спросила Спарта у Блейка. Тот кивнул.

— Сейчас мы войдем, — сказала Спарта стражнику.

Охранник набрал комбинацию на панели и и дверь распахнулась. Кэтрин не шелохнулась. Запах, который доносился из комнаты, был странно традиционным, мгновенно узнаваемым. Это был тот самый запах горького миндаля.

Через несколько секунд Спарта подтвердила, что Катерина Балакян умерла от отравления цианидом, введенным с помощью самого древнего устройства для маскировки — полого пластикового зуба. Ее лицо застыло с широко раскрытыми голубыми глазами потрясенного человека, чье дыхание внезапно и бесповоротно прервалось.

— Она улыбнулась Грессу, когда видела его в последний раз, — сказала Спарта Блейку. — Я думала, потому, что она его любила. Может быть, и так, но она также знала, что он идет умирать за правое дело.

— В конце концов, она оказалась храбрее его, — сказал Блейк.

Спарта покачала головой:

— Я так не думаю. Скорее всего, когда откроют шаттл на Л‑1, в ней будет мертвец.

— Почему он позволил нам отправить его в Л‑1? — Спросил Блейк.

— Гордость. Чтобы знали, что он умер по своей воле.

— Боже, Эллен, надеюсь, на этот раз ты ошибаешься.

В ту ночь они нашли неприметную комнату в гостевых покоях, с парчовыми стенами и потолком, ковровым покрытием на полу. Мебель была квадратной, современной, бездушной, но им было все равно. Они даже не потрудились включить свет. Он стал ее медленно раздевать. Она не облегчала ему задачу, но и не сопротивлялась. И когда они оба остались без одежды, то долго держали друг друга в объятиях, почти не двигаясь, не говоря ни слова. Ее дыхание стало глубже, медленнее, и он помог ей лечь на кровать. Устроившись рядом с ней, он понял, что она уже спит. Он поцеловал ее в нежный пушок на затылке. И прежде, чем он осознал это, он тоже заснул.

4

Далеко от базы Фарсайд Порт‑Геспер раскачивался над облаками Венеры в своем бесконечном вращении.

Высокий человек с печальными глазами сидел в темной комнате Гесперианского музея, размышляя над плоским экраном, полным странных символов, символов, которые были его старыми друзьями. Его размышления внезапно прервались.

— Мерк, боюсь, у меня для тебя очень плохие новости, — сказал Дж. К. Р. Форстер, и его голос дрожал от радости. Он работал за таким же экраном в противоположном конце большой комнаты. Хотя музей и был ценной собственностью, расположенной на оживленной улице, опоясывающей садовую сферу Порт‑Геспера, он временно был предоставлен в исключительное пользование Форстеру и Мерку.

— Плохие новости? — Альберс Мерк оторвал взгляд от светящегося плоского экрана, и на его лице появилась смутная улыбка. Он смахнул прядь светлых волос, которая падала ему на глаза каждый раз, когда он поворачивал голову.

— Мы предположили, что табличкам миллиард лет. Это было очень глупо с нашей стороны. — Заявил Фостер.

— Но ведь это единственное разумное предположение. Поскольку все это время Венера была непригодна для жизни, что подтверждается датировкой пещерных слоев.

Форстер резко встал и принялся расхаживать по комнате, которая сама по себе напоминала пещеру. Она был покрыта безвкусным куполом из цветного стекла. Многие разбитые стекла были заменены непрозрачным черным пластиком. Когда‑то помещение было заполнена безделушками в стиле рококо, которые так любил основатель музея. Теперь он был мертв, и это место приобрело мрачную репутацию. Попечители музея, которые были среди спонсоров экспедиции на Венеру, позволили археологам использовать пустующее здание для своих исследований.

— Пещере, несомненно, миллиард лет, — сказал Форстер. — Но на Земле в Большом каньоне реки Колорадо есть пещеры такой же давности, но это не означает, что никто не посещал их с тех пор, как они были сформированы. Вчера поздно вечером мне пришло в голову, что существа культуры X могли не единожды посещать это место, хотя возможно некоторым табличкам может быть действительно миллиард лет.

Многострадальный Мерк раздраженно вздохнул:

— В самом деле, Форстер, вы, несомненно, единственный археолог в обитаемых мирах, который может поверить в такую возможность. Цивилизация, существующая миллиард лет! Время от времени заглядывает к нам. Мой дорогой друг…

Форстер перестал расхаживать по комнате:

— Знаки, Мерк, знаки. Каждый блок слева является зеркальным отражением блока справа. Идеальные копии во всех деталях, за исключением конечных знаков в последней строке каждого блока. Сорок два столбца слева и справа, сорок два разных конечных знака слева и справа. Это алфавит, Мерк. А теперь обрати внимание, третий блок, конечный знак. Это египетский иероглиф, солнечный диск, звук К.

— Форстер, это обычный круг, — сказал Мерк.

— А этот, из пятого блока. — Шумерский знак обозначающий небо …

— Который очень напоминает звездочку.

— Вот в этом блоке — китайская идеограмма для лошади. Девятый набор — минойский символ для вина. Второй блок — еврейская буква алеф, что означает бык… Каждый левый блок заканчивается знаком из самых ранних письменных языков Земли и он соответствует знаку культуры X в тексте справа. Это звуки. Египетские. Минойские. Древнееврейские. Некоторые из языков, мы больше не знаем. Многие куски потеряны. Но мы можем собрать их вместе. Мы можем извлечь смысл, мы можем заполнить пробелы.

Форстер перестал беспокойно расхаживать по комнате.

— Пожалуйста, мой друг, — мягко сказал Мерк, — это слишком много для меня. Ты действительно предполагаешь, что культура X высадилась на Земле в Бронзовом веке, а затем полетела на Венеру, чтобы оставить записку о своем путешествии?

— Ты вежливо называешь меня сумасшедшим, — сказал Форстер, — но это не так. Мерк, мы нашли Розеттский камень.

— На Венере?

— Возможно, нам не суждено было найти его без посторонней помощи. Но тем не менее это Розеттский камень. Эти знаки означают, что они знали людей тогда, в те далекие времена, уважали нас достаточно, чтобы записать наши символы, чтобы когда‑нибудь мы поняли их. Когда‑нибудь мы сможем прочитать, что они написали.

Столкнувшись с энтузиазмом Форстера, Мерк с отвращением всплеснул руками и снова повернулся к своему экрану.

Форстер тоже вернулся к компьютеру. Через час у него было то, что он считал хорошим приближением звуков алфавита культуры X. Еще через час он использовал, чтобы вывести значения нескольких блоков текста. Он с волнением смотрел, как первые переводы разворачиваются на его плоском экране. Какое‑то страшное волнение охватило его. Он не стал дожидаться, пока компьютер закончит выдавать переводы:

— Мерк! — крикнул он, вырывая того из мрачных раздумий.

Мерк пристально посмотрел на него, изо всех сил стараясь быть вежливым, но от него исходило такое ощущение беды, что Форстер на мгновение запнулся, но затем все же продолжил:

— Смотри, что получается, «В начале сотворил Бог небо и землю.»

Мерк, бесстрастно стоявший в тени, смотрел на Форстера, который аж подпрыгивал, читая:

— Третий блок, там где иероглиф, обозначающий солнечный диск, «…как ты прекрасен на восточном горизонте…» — Египетский гимн солнцу. Другой, из Китая, «путь, который известен, — это не путь…»

— Пожалуйста, перестань, — сказал Мерк, поднимаясь со стула. — Я не могу сейчас с этим смириться.

— Но тебе придется смириться, мой друг, — безжалостно воскликнул Форстер. — Не вижу причин, почему бы нам не сделать объявление завтра.

— Тогда до завтра. Прошу прощения, Форстер. Я должен идти.

Форстер смотрел, как высокий печальный археолог выходит из темной галереи. Он даже не потрудился выключить свой компьютер. Форстер подошел к плоскому экрану Мерка и потянулся к кнопке сохранения. Его внимание привлекли графические знаки на дисплее Мерка, знаки культуры X с пометками Мерка рядом с ними. Мерк упорно продолжал рассматривать знаки как идеограммы, а не буквы алфавита. Он упорно искал тайные смыслы текстов, которые для Форстера внезапно стали прозрачными. Неудивительно, что Мерк не хотел думать ни о чем до завтра. Дело всей его жизни только что было уничтожено.

Всю ночь Порт‑Геспер гудел от сообщений о последней катастрофе на базе Фарсайд. Наступило утро, и Форстер выбросил из головы все мысли о пресс‑конференции — отчасти из уважения к коллеге, отчасти из практичности. Столь впечатляющими были ужасные события на Луне, что никакое объявление об археологическом прорыве не могло конкурировать за внимание общественности.

Прошел день. Форстер ужинал в одиночестве в своей комнате, когда услышал последние новости о том, что шаттл Гресса прибыл на Л‑1 с его трупом внутри. Форстер оставил ужин остывать и отправился на поиски своего коллеги.

Единственным источником света в галерее был дисплей компьютера. Альберс Мерк сидел за длинным столом, глядя в пустоту.

— Альберс, я только что услышал… Ты хорошо его знал? — Голос Форстера эхом разнесся по темному залу.

— Сын моей сестры, — прошептал Мерк. — Я помню его еще маленьким.

— Ты веришь в то, что говорят? Что он пытался уничтожить обсерваторию?

Мерк медленно повернулся и посмотрел на Форстера. Рыжий маленький профессор стоял в дверях, его руки безвольно висели по бокам. Он пришел, чтобы утешить своего старого друга и соперника, но у него было мало опыта в подобных делах и он не знал что говорить.

— Да, конечно, — просто ответил Мерк. — Но тебе это трудно понять.

— Что понять? — В своем негодовании Форстер забыл, что он здесь, чтобы утешить Мерка. — Он пытался убить того, другого человека. Он мог убить очень многих людей.

Рассеянное, потустороннее выражение лица Мерка не изменилось.

Форстер кашлянул. — Пожалуйста, прости меня, я … Возможно, мне следует оставить тебя одного.

— Нет, останься. — Резко сказал Мерк и медленно поднялся на ноги. В правой руке он держал какой‑то черный, блестящий предмет. — Право же, Форстер, судьба Гресса меня не интересует. У него было свое задание, он потерпел неудачу, и я молюсь, чтобы не провалить свое.

— Твое задание? О чем ты говоришь?

Мерк прошел в дальний конец помещения, мимо рядов витрин. В некоторых ящиках хранились настоящие окаменелости, куски, которые годами собирали роботы‑шахтеры. Другие содержали недавно законченные копии существ, которых Мерк и Форстер видели в пещере, тщательно восстановленные по их записям. Мерк склонился над витриной, где лежала точная копия таблиц. Он уставился на ряды знаков, вырезанных на полированной металлической поверхности, которая выглядела удивительно похожей на настоящую, хотя это был всего лишь металлизированный пластик. Настоящие таблицы погребены под венерианской скалой и могут пролежать там бесконечно долго. Мерк пробормотал что‑то, чего Форстер не расслышал. Казалось, он обращается прямо к табличкам.

— Говори громче, парень, — сказал Форстер, подходя ближе. — Я тебя не понимаю.

— Я сказал, что мы оказались не готовы к этим событиям. Панкреатор должен был говорить с теми из нас, кто принял и сохранил это знание, только с нами. Но эти, — он уставился на таблички, — доступны любому филологу.

— О чем ты говоришь, Мерк? Кто или что такое Панкреатор?

Мерк положил предмет, который держал в руке, на витрину. Это был плоский пластиковый диск. Затем он повернулся к Форстеру, поднявшись во весь свой внушительный рост:

— Ты мне нравишься, Форстер, несмотря на все наши разногласия. Несмотря на то, как часто ты срывал мои усилия.

— Тебе нужно отдохнуть, Мерк, Совершенно очевидно, что ты воспринял все это очень тяжело. Я сожалею, что именно я доказал, что ты ошибался в переводах.

Мерк продолжал, не обращая на него внимания:

— Иногда у меня даже возникало искушение помочь тебе узнать правду, хотя я всю жизнь стремился увести тебя и всех остальных от нее.

— Ты мелешь чепуху, — резко сказал Форстер.

— К несчастью, ты сам пришел к истине. Поэтому мне пришлось уничтожить твою работу…

— Что? — Форстер рванулся к компьютеру и тронул клавиши, но на плоском экране появились лишь пустые файлы. — Я не могу… Что это значит? Что ты наделал, Мерк?

— То, что я сделал здесь, делается везде, где такие записи были записаны и сохранены, Форстер, — прошептал Мерк. — На Земле, на Марсе, в каждой библиотеке, музее и университете. Везде. Остается только уничтожить два разума, которые могли бы открыть истину.

Форстер посмотрел на то, что лежало на витрине рядом с Мерком. — Что за чертовщина…

Он бросился на Мерка. Вспышка яркого света и стена обжигающего воздуха отбросили его назад. Последнее, что он видел — Мерк. Высокий светловолосый мужчина, объятый пламенем.

ЭПИЛОГ

Командор встречал Спарту и Блейка, когда те сошли с шаттла в Ньюарке. Он был в своей синей униформе. Они были одеты как отпускники.

Приветствие Спарты было лишено теплоты:

— Не скажу, что рада вас видеть, сэр, ведь мы должны были встретиться лишь завтра у вас в офисе.

— Фосмажор. — Хрипло сказал командор. Он перевел свой синий взгляд на Блейка. — Привет, Редфилд.

— Блейк, тебе пора узнать, кто этот человек на самом деле. Это мой босс…

— Извини, совершенно нет времени для знакомств, — сказал Командор Блейку, прерывая Спарту, и быстро, и очень сильно, пожимая ему руку. — Нам придется поговорить по дороге, — это уже Спарте.

Блейк глянул на Спарту:

— Я тоже в этом участвую?

— Не знаю, держись пока рядом.

Они поспешили за командором, обгоняя других пассажиров на скоростном эскалаторе.

— Кто‑то разбомбил музей Порт‑Геспера, — сказал командор, так словно горло его было забито гравием. — Пробода вытащил Форстера из‑под обломков. Сильные ожоги на семидесяти процентах его тела, которые медики не могут устранить за несколько дней. Говорят нужно длительное лечение. Мерк мертв.

— Что там произошло?

— Толком не понятно. Форстер с трудом вспоминает последнюю минуту или две перед тем, как взорвалась бомба.

— А как Прободе это удалось?

— Случайно оказался неподалеку. Добрался туда за три минуты. Полез прямо в пламя. Сам получил серьезные ожоги. — Командор тронул Спарту за руку, показывая, что им нужно направо, в сторону вертолетной площадки.

— Летим в штаб‑квартиру?

— Нет. Они подкинут нас к стоящему наготове шаттлу, который стартует, как только ты сядешь в него.

— И это обещанные отдых и релаксация?!

— Ну что поделаешь? Придется подождать.

Спарта посмотрела на Блейка, и на мгновение ее глаза увлажнились. Блейк никогда не видел, как она плачет, но и теперь этого не случилось. Вместо этого она неловко взяла его за руку. Они смотрели друг на друга, эскалатор катился вперед, командор отвернувшись молчал. Спарта не двигалась и Блейк не стал ей навязываться. Командор прочистил горло и громко, разрушая эту сцену сказал:

— Нам направо. Взрыв в Порт‑Геспере выглядит как часть, какой‑то большой игры. В этом следует разобраться. Археологические находки. По всем обитаемым мирам. Некоторые украдены, некоторые уничтожены. — Судя по его тону, он не мог себе представить, почему кого‑то могут интересовать археологические находки.

— Куда вы меня посылаете, сэр? — Хрипло спросила Спарта.

— Наибольший переполох вызывает эта марсианская табличка.

— Марсианская табличка?

— Исчезла вчера из Лабиринт‑Сити. Ты вернешь ее обратно.

— Марс. — Она сглотнула. — Коммандор, не могли бы вы уделить мне несколько минут, чтобы поговорить с Блейком?

— Извини, нет времени.

— Но, сэр, — сердито сказала она, — если вы отправите меня на Марс, мы с Блейком не увидимся еще несколько месяцев.

— Это зависит от него, мы зарезервировали два места, но он гражданский. Ему не обязательно лететь с тобой, если он не захочет.

Блейку потребовалось мгновение, чтобы осознать это, затем он радостно завопил, а Спарта усмехнулась. Они вцепились друг в друга.

Командор даже не улыбнулся.

Артур Кларк

ПРЯТКИ

Мы возвращались назад через лес, когда Кингмэн увидел серую белку. Наша сумка была наполнена небогатой, но разнообразной добычей — три тетерева, четыре кролика (с сожалением должен сказать, что один был еще совсем детенышем) и пара голубей. И, несмотря на мрачные прогнозы, обе собаки остались в живых.

Белка заметила нас в то же мгновение. Она знала, что ее ждет немедленная казнь — наказание за тот вред, который она причиняла деревьям поместья. А возможно, ружье Кингмэна уже лишило ее близких родственников. В три прыжка она добралась до основания ближайшего дерева и серой молнией исчезла за ним. Мы еще раз увидели крохотную мордочку, на мгновение показавшуюся из‑за края ее укрытия в дюжине футов над землей, но сколько мы с надеждой ни ждали, наведя ружья на разные ветки, она так и не появилась вновь.

Пока мы шли через лужайку к великолепному старому дому, Кингмэн выглядел очень задумчивым. Он молчал, пока мы передавали свою добычу повару, принявшему ее без большого энтузиазма, и вышел из этого состояния только тогда, когда все уселись в курительной комнате и он вспомнил о своем долге хозяина.

— Эта древесная крыса, — сказал он внезапно — он всегда называл их "древесными крысами" в присутствии людей, бывших слишком сентиментальными, чтобы стрелять в милых маленьких белочек, — она напомнила мне о весьма странном происшествии, приключившемся со мной незадолго до того, как я вышел в отставку. Действительно, весьма незадолго.

— Полагаю, что так, — сухо произнес Карсон. Я послал ему предостерегающий взгляд: он служил во флоте и слышал истории Кингмэна раньше, но мне они все еще были в новинку.

— Разумеется, — слегка раздраженно отозвался Кингмэн, — если вы возражаете, я не стану…

— Продолжайте, — торопливо попросил я. — Вы разожгли мое любопытство. Какая связь может существовать между серой белкой и Второй юпитерианской войной, я просто не могу представить.

Кингмэн, казалось, смягчился.

— Полагаю, мне лучше изменить некоторые имена, — задумчиво произнес он. — Но я не стану менять названия мест. История началась на расстоянии свыше миллиона световых лет от Марса…

К‑15 был агентом военной разведки. Ему причиняло немалую боль, когда лишенные воображения люди называли его шпионом, но в настоящий момент ему хватало более существенных поводов для жалоб. Уже несколько дней по пятам за ним шел быстроходный крейсер, и хотя безраздельное внимание столь великолепного корабля и немалого числа прекрасно тренированных ребят могло показаться лестным, он охотно отказался бы от этой чести.

Вдвойне неприятной ситуацию делал тот факт, что его друзья должны были встретиться с ним примерно через двенадцать часов за пределами Марса, на борту корабля, вполне способного управиться с заурядным крейсером, — как вы можете догадаться, К‑15 был довольно важной персоной. К несчастью, максимально оптимистичные подсчеты показывали, что преследователи подойдут точно на расстояние выстрела через шесть часов. Следовательно, через каких‑нибудь шесть часов пять минут К‑15 будет занимать немалое по протяженности и все увеличивающееся пространство в космосе. Возможно, как раз пришло время высадиться на Марс, но такое решение можно считать наихудшим выходом из положения. Высадка, безусловно, разозлит агрессивно‑нейтральных марсиан, а следовательно, могут возникнуть серьезные политические осложнения. К тому же, если друзья будут вынуждены высадиться на планету, чтобы выручить его, это может стоить им топлива более чем на десять километров в секунду, то есть основной части их оперативного запаса.

У него оставалось всего одно преимущество, и оно казалось весьма сомнительным. Командир крейсера мог догадываться, что он направлялся на встречу, но он не знал, ни насколько близок к цели преследуемый, ни насколько велик корабль, к которому он стремился. Если он сможет продержаться всего двенадцать часов, то спасется. Это "если" превратилось теперь в некую, весьма значительную величину.

К‑15 мрачно вглядывался в карты, размышляя, не лучше ли поберечь остатки горючего для финального рывка. Но рывка куда? В подобной ситуации он окажется достаточно беспомощным, а у корабля‑преследователя, вполне вероятно, хватит горючего, чтобы поймать его, когда он рванет в пустую темноту, утратив любую надежду на спасение и пройдя мимо друзей, двигающихся по направлению к Солнцу на скорости столь огромной, что они ничего не смогут для него сделать.

Мыслительный процесс некоторых людей замедляется тем сильнее, чем короче становится отпущенное им время жизни. Их словно гипнотизирует приближение смерти, они до такой степени покоряются роковой судьбе, что не предпринимают ни малейшей попытки ее избежать. К‑15, напротив, обнаружил, что в подобных отчаянных ситуациях его мозг работает лучше. Сейчас он функционировал как никогда прежде активно.

Командир крейсера "Дорадус" Смит — это имя ничуть не хуже любого другого — не сильно удивился, когда К‑15 начал сбавлять скорость. Он почти ожидал, что шпион попытается высадиться на Марс, считая интернирование меньшим злом, чем аннигиляцию, но когда с поста наблюдения донесли, что маленький корабль‑разведчик направляется к Фобосу, он ощутил полную растерянность. Внутренняя луна, диаметр которой составлял около двадцати километров, являлась не чем иным, как нагромождением скал, и даже практичные марсиане не смогли найти ей никакого применения. К‑15, должно быть, совсем отчаялся, если надеялся извлечь там хоть какую‑то пользу для себя.

Крохотный разведчик уже почти остановился, когда оператор радара потерял его возле массы Фобоса. Выполняя маневр торможения, К‑15 потерял большую часть преимущества, и "Дорадус" находился теперь только в нескольких минутах от него — так что крейсеру пришлось начать торможение, чтобы не обогнать преследуемого. Он остановился почти в трех тысячах километров от Фобоса, а корабль К‑15 все еще не появился в поле зрения. Вероятно, он находился на дальней стороне маленькой луны, в противном случае его без труда можно было бы увидеть в телескопы.

Корабль К‑15 возник снова только спустя несколько минут и передвигался на полной тяге, придерживаясь курса по направлению от Солнца. Он уже разогнался почти до пяти g и прервал свое радиомолчание! Автоматический транслятор вновь и вновь передавал весьма странное сообщение:

"Я сел на Фобосе, меня атакует крейсер класса 2. Полагаю, что смогу продержаться до вашего прихода, но поторопитесь".

Сообщение даже не было закодировано и привело командира Смита в состояние крайнего замешательства. Предположение, что К‑15 все еще находился на борту корабля и что послание не более чем хитрость, казалось слишком уж наивным. Но что, если это двойной блеф? Послание явно отправлено на доступном языке именно с тем расчетом, чтобы заставить его растеряться.

Командир не мог позволить себе тратить время и топливо на преследование, если К‑15 действительно остался на Фобосе. Было очевидно, что подкрепление на подходе, и чем быстрее крейсер Смита покинет окрестности, тем лучше.

Фраза: "Полагаю, что смогу продержаться до вашего подхода", могла быть частью наглого блефа, а могла означать, что помощь действительно очень близка.

Тем временем корабль К‑15 прекратил ускорение. Он явно исчерпал топливо и мог делать чуть больше шести километров в секунду в сторону от Солнца. К‑15 обязательно должен был высадиться, поскольку его корабль, абсолютно беспомощный, сейчас двигался прочь из Солнечной системы. Командиру Смиту не понравилось передаваемое сообщение, явно адресованное приближавшемуся военному кораблю, находящемуся на неопределенном расстоянии, но с этим ничего нельзя было поделать. Стараясь не тратить зря времени, "Дорадус" начал движение по направлению к Фобосу.

На первый взгляд командир Смит казался хозяином ситуации. Его крейсер был вооружен дюжиной тяжелых управляемых ракет и двумя турелями электромагнитных орудий, противником являлся всего лишь один человек в скафандре, загнанный в ловушку на луну диаметром не более двадцати километров. И только впервые увидев Фобос с расстояния меньше ста километров, командир Смит начал понимать, что в конце концов К‑15 мог придержать в рукаве несколько козырей.

Утверждать, что диаметр Фобоса составлял около двадцати километров, как неизменно делали это справочники по астрономии, значило вводить читателей в заблуждение. Слово "диаметр" подразумевает некоторое наличие симметрии, которой Фобос был начисто лишен. Как и другие подобные глыбы космического шлака, астероиды — это бесформенные массы скал, плавающие в космосе без малейшего, разумеется, намека на атмосферу и практически лишенные гравитации. Он совершал оборот вокруг своей оси за семь часов и тридцать девять минут, таким образом всегда показывая одну и ту же сторону Марсу, который находился столь близко, что видимой оставалась меньше чем половина планеты, полюса располагались ниже изгиба горизонта. И это, пожалуй, все, что можно сказать о Фобосе.

У К‑15 не осталось времени насладиться красотой заполнившего небо над ним мира в форме полумесяца. Он собрал все оборудование, которое мог вынести сквозь шлюз, нажал автопилот и прыгнул. С чувством, которого он не стал даже анализировать, агент смотрел вслед крохотному пылающему кораблику, устремившемуся к звездам. Он сжег свои корабли, оказавшись в крайней ситуации, и мог только надеяться, что приближавшийся корабль, успел перехватить радиограмму, прежде чем пустое судно на большой скорости ушло в никуда. Маловероятно, что вражеский крейсер бросится в погоню, этот шанс казался слишком призрачным, чтобы на него можно было надеяться.

Агент принялся исследовать свой новый дом. Пока Солнце находилось за горизонтом, единственным источником света было желтое излучение Марса, но для его целей этого было вполне достаточно, так что жаловаться на плохую видимость не приходилось. Он стоял в центре несимметричной равнины шириной около двух километров, окруженной холмами настолько низкими, что при желании он легко мог бы их перепрыгнуть. Некогда, много лет назад, ему довелось прочитать рассказ о человеке, который случайно спрыгнул с Фобоса, что, казалось бы, абсолютно невозможно, — впрочем, вполне вероятно, что это случилось на Деймосе, — поскольку вторая космическая скорость составляла все еще свыше десяти метров в секунду.

Но если он не побережется, то с легкостью может оказаться на высоте, падение с которой на поверхность потребует нескольких часов и неизбежно приведет к фатальным последствиям. План К‑15 был весьма прост: он должен держаться как можно ближе к поверхности Фобоса и диаметрально противоположно крейсеру. "Дорадус" мог обратить все свое оружие против двадцати километров скал, а он даже не почувствует сотрясения. Существовали всего две серьезные опасности, и одна из них мало его беспокоила.

Для непрофессионала, ничего не знающего о тонкостях астронавтики, подобный план мог показаться абсолютно самоубийственным. "Дорадус" был снабжен новейшим сверхнаучным оружием; кроме того, двадцать километров, отделявших его от жертвы, заняли бы секунду полета на максимальной скорости.

Но командир Смит был в высшей степени профессионалом, и уже понимал, что ему сильно не повезло. Он осознавал, возможно слишком хорошо, что из всех транспортных механизмов, когда‑либо изобретенных человеком, космический крейсер отличался наименьшей маневренностью. Суть в том, что К‑15 мог сделать с полдюжины оборотов вокруг своего маленького мира, пока командир, преследующий его на "Дорадусе", сделает хотя бы один.

Нет необходимости вдаваться в технические подробности, но те, кто еще не убедились, могут попытаться осмыслить эти элементарные факты. Космические корабли, безусловно, могут двигаться только по своим главным осям, то есть "вперед". Любое отклонение от прямого курса требует разворота корабля, так чтобы его моторы могли действовать в другом направлении. Любому известно, что это делается при помощи внутреннего гироскопа или тангенциальных рулевых двигателей, но очень немногие знают, сколько времени требует этот простой маневр. Средний крейсер, полностью заправленный горючим, достигает массы в две или три тысячи тонн, что начисто лишает его возможности быстро маневрировать. Но положение вещей еще хуже, поскольку имеет значение не только масса, но и момент инерции, а поскольку крейсер представляет собой длинный тонкий объект, его момент инерции почти колоссален. Этот печальный факт означает (хотя о нем редко вспоминают инженеры‑астронавигаторы), что потребуется добрых десять минут, чтобы при помощи гироскопов любых разумных размеров развернуть космический корабль на 180 градусов. Рулевые двигатели действуют ненамного быстрее, и в любом случае их использование ограничено, потому что они производят перманентное вращение и, к досаде всех, находящихся внутри, способны уподобить корабль своего рода замедленной вертушке.

В обычных ситуациях такие недостатки не имеют большого значения. На протяжении миллионов километров и сотен часов полета корабль постоянно вынужден менять направление. Но движение по кругу радиусом в десять километров явно противоречит всем правилам, и командира "Дорадуса" это изрядно беспокоило. К‑15 вел нечестную игру.

А в это время находчивый субъект пытался приноровиться к ситуации, которая вполне могла оказаться гораздо хуже. Он в три прыжка достиг холмов и почувствовал себя менее уязвимым, чем на открытой равнине. Пищу и оборудование, взятые с корабля, он спрятал там, где рассчитывал без труда найти их вновь, хотя, откровенно говоря, это его беспокоило меньше всего, поскольку скафандр мог сохранить ему жизнь не более чем на день. Небольшой пакет с самым необходимым — тем, что могло понадобиться ему при любых возникших проблемах, — был по‑прежнему под рукой, в одном из многочисленных потайных мест, предусмотренных для таких целей в прекрасно продуманном скафандре.

Вокруг его горного гнезда царило возбуждающее одиночество, хотя оно и не было столь полным, как ему того хотелось. Навсегда застывший в небе Марс почти различимо пошел на убыль, в то время как Фобос повис над ночной стороной планеты. Беглец мог даже разглядеть огни некоторых марсианских городов, светящиеся булавочные головки, обозначавшие сочленения невидимых каналов. Кроме них оставались только звезды, тишина и линия зазубренных пиков, таких близких, что до них, казалось, можно было дотронуться. О "Дорадусе" не было ни слуху ни духу. Крейсер предусмотрительно перенес пристальные телескопические наблюдения на солнечную сторону Фобоса.

Марс служил весьма точными часами: когда он будет виден наполовину, тогда взойдет солнце, а с ним, вполне возможно, появится и "Дорадус". Но крейсер мог приблизиться с какой‑либо совершенно неожиданной стороны; он мог даже — и это было единственной реальной опасностью — высадить группу поиска.

Это было первое, что пришло в голову командиру Смиту, как только он более или менее разобрался в ситуации. Однако вскоре он понял, что поверхность Фобоса занимает свыше тысячи квадратных километров, а он может выделить не более десяти человек из команды, чтобы обследовать этот скалистый, дикий район. К тому же К‑15 наверняка вооружен.

Если принять во внимание оружие, которое нес на себе "Дорадус", это последнее обстоятельство могло показаться абсолютно незначительным. Но на самом деле такое мнение было очень далеко от истины. При обычном ходе вещей ручное вооружение и другое переносное оружие столь же полезны на космическом крейсере, как абордажные сабли и арбалеты. На "Дорадусе" — причем абсолютно случайно и в обход инструкций — нашелся один автоматический пистолет и сто патронов к нему. Любая группа поиска, следовательно, будет состоять из невооруженных людей, вынужденных столкнуться с прекрасно снаряженным и абсолютно отчаявшимся человеком, который с легкостью и не задумываясь их перебьет. К‑15 вновь нарушал правила.

Терминатор Марса сейчас представлял собой абсолютно прямую линию, и почти в тот же миг взошло солнце — не столько как удар грома, сколько как взрыв атомной бомбы. К‑15 подрегулировал фильтры своего визора и решил двигаться. Безопаснее оставаться вне солнечного света, не только потому, что там легче скрыться, но и потому, что в тени он видел гораздо лучше. У него имелась только пара бинокуляров, тогда как "Дорадус" был оснащен электронным телескопом с диафрагмой как минимум двадцать сантиметров.

К‑15 счел за лучшее определить местонахождение крейсера, если, конечно, это удастся сделать. Подобное решение могло показаться опрометчивым, но он чувствовал себя гораздо увереннее, когда точно знал, где находится противник, и мог следить за всеми его передвижениями. Беглец мог в этом случае держаться ниже линии горизонта, а вспышки ракет дадут ему достаточное представление о любых передвижениях противника, угрожавших его безопасности.

Осторожно отправившись почти вдоль траектории горизонта, он начал круговой обход своего мира.

Сужавшийся полумесяц Марса опускался за горизонт, пока только один обширный рог не остался загадочно сиять на фоне звезд. К‑15 забеспокоился, ибо по‑прежнему не обнаружил никаких признаков "Дорадуса". Хотя в этом не было ничего странного — крейсер мог находиться в добрых ста километрах отсюда и к тому же был выкрашен черной как ночь краской. К‑15 остановился, размышляя о том, правильно ли он в конце концов поступил. И тут нечто большое, двигавшееся медленно и плавно, закрыло звезды прямо над его головой. Сердце К‑15 на мгновение замерло, но он быстро пришел в себя и попытался проанализировать ситуацию и понять, каким образом он умудрился совершить столь катастрофическую ошибку.

Вскоре он понял, что черная тень, плывущая по небу, никак не могла быть крейсером, но тем не менее представляла не меньшую опасность. Она была гораздо меньше и гораздо ближе, чем показалось ему поначалу. "Дорадус" послал на поиски телевизионную управляемую торпеду.

Именно это и являлось вторым обстоятельством, которого он опасался, и в этой ситуации К‑15 оставалось только всеми силами постараться спрятаться как можно лучше. Теперь "Дорадус" разыскивал его при помощи множества глаз, но возможности аппаратуры были строго ограничены. Ее создавали для поиска освещенных солнцем космических кораблей, находившихся на фоне звезд, а не для поиска человека, спрятавшегося среди темных зазубренных скал. Четкость изображения у этих телесистем была низкой, и видеть они могли только то, что находилось прямо перед ними.

Теперь за шахматной доской собралось гораздо больше игроков, да и сама игра стала чуть более смертельно опасной, но у него все еще оставалось небольшое преимущество.

Торпеда исчезла в ночном небе. Поскольку в слабом гравитационном поле она следовала почти прямым курсом, вскоре она оставит Фобос позади, и К‑15 ждал того, что, как он знал, обязательно случится. Несколько минут спустя он заметил, что короткий росчерк ракеты погас, и догадался, что она медленно возвращается на свой курс. И почти в тот же миг он увидел другую, улетевшую в противоположную четверть неба. Интересно, сколько же этих адских машин было сейчас задействовано. Из того, что он знал о крейсерах класса 2,‑ а знал он гораздо больше, чем ему полагалось, — они были оборудованы четырьмя контрольными каналами для таких торпед, и все они, возможно, были использованы.

Внезапно его осенила идея настолько блестящая, что он был абсолютно уверен в невозможности ее осуществления. Радио в его скафандре поддавалось настройке, и оно охватывало необычайно широкую полосу частот, а где‑то неподалеку "Дорадус" выкачивал энергию, превышавшую тысячу мегагерц. К‑15 включил приемник и начал обследование.

Ему удалось довольно быстро обнаружить искомое — хриплое завывание передающихся импульсов, источник которого располагался не слишком далеко.

Возможно, он ловил только помехи, но и этого вполне достаточно. Они слышались достаточно ясно, и в первый раз К‑15 позволил себе строить далеко идущие планы на будущее. "Дорадус" выдал себя: пока крейсер управляет своими снарядами, К‑15 будет точно знать, где тот находится.

Он осторожно двинулся по направлению к передатчику. К его удивлению, сигнал стал слабее, затем вновь резко усилился.

В первый момент К‑15 даже несколько растерялся, но быстро понял, что, должно быть, двигался через зону дифракции. Будь он достаточно хорошим физиком, ее ширина могла бы сообщить ему кое‑что полезное, но он не представлял себе, что именно.

"Дорадус" завис в пяти километрах над поверхностью при полном солнечном освещении. Его "неотражающая" окраска требовала обновления, а потому К‑15 мог разглядеть его достаточно ясно. Поскольку беглец все еще оставался во тьме, а линия тени отодвигалась вместе с ним, он решил, что находится здесь в полной безопасности. Агент удобно устроился так, чтобы хорошо видеть крейсер, и принялся ждать, абсолютно уверенный в том, что ни один управляемый снаряд не подойдет так близко к кораблю. К настоящему моменту, по его представлению, командир "Дорадуса" должен был окончательно выйти из себя. И он был абсолютно прав.

Спустя час крейсер начал разворачиваться с грацией увязшего в трясине бегемота. К‑15 догадался, что происходит. Командир Смит собирался осмотреть противоположную сторону и готовился к опасному пятидесятикилометровому путешествию. Агент очень внимательно наблюдал за тем, какое направление выберет корабль, и, когда тот остановился вновь, с облегчением обнаружил, что крейсер повернулся почти бортом к нему. Наконец резкими рывками, которые едва ли могли доставить удовольствие всем находящимся на борту, корабль начал движение к горизонту. К‑15 последовал за ним, если можно так выразиться, прогулочным шагом. Задача состояла в том, чтобы не обогнать корабль на одном из километровых бросков и внимательно наблюдать, не позволяя какой‑нибудь из торпед неожиданно подойти сзади.

Чтобы покрыть расстояние в пятьдесят километров, "Дорадусу" потребовалось около часа. К‑15 подсчитал, что это составляло значительно меньше одной тысячной нормальной скорости корабля. В какой‑то момент крейсер обнаружил, что направляется по касательной в космос, и предпочел не тратить время, снова переворачиваясь другим концом, а сделать несколько залпов, чтобы снизить скорость. Но наконец он добился желаемого результата, и К‑15 пристроился для следующего бдения, закрепившись между двумя скалами, откуда он мог отчетливо видеть крейсер, будучи при этом абсолютно уверенным, что тот не видит его. Ему вдруг пришло в голову, что командир Смит должен бы уже всерьез засомневаться в том, что искомый объект действительно находится на Фобосе. К‑15 вдруг почувствовал отчаянное желание подать сигнал, дабы успокоить противника, однако благоразумно подавил столь неразумный порыв.

Нет смысла подробно описывать события следующих десяти часов, поскольку от того, что происходило раньше, они отличались лишь незначительными деталями. "Дорадус" произвел еще три движения, и К‑15 подкрадывался к нему с осторожностью опытного охотника, идущего по следу некой слоноподобной твари.

Однажды, когда корабль вывел его в полосу полного солнечного света, он позволил крейсеру скрыться за горизонтом, прежде чем смог снова поймать его сигнал. Но большую часть времени, прячась за наиболее пригодными для этой цели холмами, он держал врага в поле зрения.

Однажды где‑то в нескольких километрах в сторону раздался взрыв — возможно, кто‑то из операторов увидел тень, вызвавшую его раздражение, или техник забыл выключить дистанционный взрыватель. Ничего другого, что могло бы разнообразить происходящее, не случилось, ситуация становилась изрядно скучной. К‑15 почти радовался изредка проходившим над его головой торпедам, поскольку был совершенно уверен в том, что они не смогут обнаружить человека, неподвижно лежащего в укрытии. Если ему удастся оставаться в части Фобоса, диаметрально противоположной крейсеру, то, даже выйдя из укрытия, он окажется в полной безопасности, поскольку крейсер не мог контролировать его в тени луны, ибо сюда не доходили радиосигналы. Но если крейсер двинется вновь, надежный путь в безопасную зону отыскать будет весьма трудно.

Развязка наступила неожиданно. Последовал внезапный выброс рулевых реактивных струй, и главный двигатель крейсера заработал во всею свою немалую мощь. Через секунду "Дорадус" устремился к солнцу, наконец свободный и счастливый, даже несмотря на то, что покидает эту жалкую кучку скал, которая столь нагло задержала его на пути к законной жертве, так и не добившись успеха. Всепоглощающее чувство покоя и облегчения охватило К‑15, ибо он понял, что произошло. На посту наблюдения крейсера кто‑то уловил эхо приближавшихся с невероятной скоростью колебаний. Теперь агенту оставалось только включить сигнальный огонь своего скафандра и ждать. Он даже мог позволить себе такую роскошь, как выкурить сигарету.

— Очень интересная история, — сказал я. — И теперь я понимаю, как она связана с белкой. Но у меня в связи с ней возникла пара вопросов.

— Неужели? — вежливо заметил Руперт Кингмэн.

Я всегда предпочитаю докапываться до сути вещей, и мне было известно, что наш хозяин играл некую роль, о которой он предпочитал не распространяться, в Юпитерианской войне. Я решил рискнуть и выстрелить наугад.

— Могу я спросить, откуда вы так много знаете об этом необычном военном происшествии? Неужели именно вы были К‑15?

Карсон издал какой‑то странный звук, а Кингмэн абсолютно спокойно ответил:

— Нет, это был не я.

Он поднялся на ноги и направился к оружейной комнате.

— Если вы извините мое недолгое отсутствие, я собираюсь еще раз выстрелить по той древесной крысе. Возможно, в этот раз я ее достану.

Затем он вышел.

Карсон смотрел на меня так, словно хотел сказать: "Вот и еще один дом, куда тебя никогда больше не пригласят". Когда наш хозяин уже не мог услышать, Карсон ледяным тоном заявил:

— Вы все испортили. Ну кто вас, скажите, тянул за язык?

— Ну, мне казалось, что догадка совершенно верна. Откуда же еще он мог узнать такие подробности?

— Полагаю, он встретился с К‑15 после войны, и, должно быть, беседа их была весьма интересной. Но я думал, вы знали, что Руперт ушел в отставку всего лишь в чине капитан‑лейтенанта. Военные следователи так ничего и не поняли. Ведь действительно казалось невозможным, чтобы командир самого быстрого во всем флоте корабля не смог поймать человека в скафандре.

Пол Прюсс

ПРЯТКИ

Venus Prime — 3

Пролог

Дэйр Чин — помощник мэра Лабиринт‑Сити, самого большого города на Марсе, находился в своем кабинете на втором этаже ратуши. Вообще‑то Чин не был нервным человеком, но сегодня он нервничал. И все это проклятая табличка, широко известная марсианская табличка, найденная десять лет назад где‑то в районе северного полярного ледника. Парень, который ее нашел погиб при аварии на буровой и никто не знал места находки. На зеркальной поверхности таблицы были нанесены рядами неразборчивые символы. Было доказано, что этот предмет оставили существа за миллиард лет до того, как человек появился на земле.

В эту минуту с этим артефактом, ниже этажом, работал Морланд. Чин только получил факс, в котором говорилось, что этот ученый подозревается в кражах экспонатов из музеев, где он проводил свои исследования.

Таблица была одной из достопримечательностей, которые привлекали туристов на Марс. Нужно принимать срочные меры. Еще и эта проблема, а у него и так дел выше крыши. Ведь на нем весь город. Город, который остро нуждается в воде. Город, жители которого нуждаются в кислороде, нуждаются в тепле. Город, в котором остро стоит проблема утилизации сточных вод.

А эти аборигены. Почти каждые выходные напиваются и режут друг друга. Туристов ежедневно обманывают, грабят или смертельно оскорбляют. А сливки общества — ученые и бюрократы, предположительно имеющие лучшее образование, — обладают нравственностью диких кошек и проводят свободное время, играя в игры по обмену супругами, компаньонами и детьми.

Словом в голове такая каша, что впору или что‑нибудь разбить, или заплакать, или повеситься, или сделать все это сразу.

Высокая блондинка, смотревшая на него через стол, ничуть не облегчала ему настроение. У нее было худощавое, крепкое телосложение и сеть тонких морщинок вокруг глаз, — издержки профессии шофера‑дальнобойщика, в рейсах ей приходилось постоянно щурится, вглядываясь вдаль. На ней был стандартный коричневый скафандр «поликанвас», шлем небрежно висел на поясе.

— Ты не можешь оттолкнуть меня сегодня, Дэйр. В любую ночь, только не сегодня. Завтра мне в рейс. Или мне списать тебя со счетов перед отъездом? — говорила она громко, почти крича.

Лидия Зеромски была его любовницей уже давно. Он встал и двинулся к ней, его руки раскрылись в мольбе:

— Лидия, между нами ничего не изменилось. Но не пытайся давить на меня прямо сейчас. У меня куча работы. Плюс парень внизу, за которым мне нужно следить. Он вытащил из ящика наш самый почитаемый кусок металлолома…

— И ты боишься, что он уронит его и оставит на нем вмятину? Ну да, конечно.

Чин раздраженно вздохнул. Марсианская табличка была тверже алмаза, тверже любого материала, который люди умели делать, и это было всем хорошо известно:

— Ступай. Мы с тобой увидимся до твоего отъезда.

— Забудь об этом. — Она натянула шлем на голову, движение было настолько отработанным, что походило на надевание солнцезащитных очков. Задержалась в дверях, бросила на него последний обжигающий взгляд, но ничего не сказала. Повернувшись и быстро зашагав прочь, она запечатала свой лицевой щиток. Чин слышал ее мягкие шаги, как она идет по коридору, а затем спускается по лестнице на первый этаж. Он уставился через стеклянную дверь в этот тускло освещенный зеленый коридор, пытаясь собраться с мыслями.

Узкое лицо Чина было красивым, у него были прямые черные волосы, черные глаза и широкий твердый рот. Он был высоким мужчиной, стройным, сохранившим стройность (как и Лидия) за двадцать лет жизни при силе тяжести в 2,5 раза меньше земной. Это было типичное телосложение для марсиан.

Сквозь стеклянную наружную стену он заметил свет на продуваемой всеми ветрами улице — желтый свет ручного фонаря патрульного пробивался сквозь зеленое стекло. Свет возобновил свое медленное движение. Чин взглянул на часы: 20.08. — Старый Наттинг был точен, как цезиевые часы.

Чин вернулся к своему столу, сел, откинулся на спинку стула, глядя сквозь стеклянный потолок на десятки тысяч немигающих звезд.

Лидии Зеромски нужно было побыть одной, подумать как жить дальше. Она закрыла шлем и вышла прямо наружу, в морозную ночь. Лабиринт‑Сити раскинулся вокруг нее, выполненный почти сплошь из стекла. Если не считать светящейся громады межпланетного отеля «Марс» слева от нее, примостившегося на краю обрыва, единственным источником света были тусклые лампы на напорных трубах и ночные огни темных зданий — сотни маленьких светящихся сфер за зелеными стеклами. Она остановилась и обернулась. Был ясно виден человек внутри центрального купола ратуши, освещенный, как пациент в операционной, склонившийся над табличкой, углубившийся в работу. Высоко над куполом сияние огней ратуши отражалось от сводчатого песчаного холма, нависающего над городом. Она поискала взглядом Дэйра в его кабинете, свет там горел, но не было заметно никакого движения. Она повернулась и пошла, пока не подошла к краю обрыва. Остановилась, вглядываясь в темноту.

Нижний город рассыпался, как горстка кристаллов, по склону утеса. Среди его крутых лестниц, теснящихся домов и рубинового сияния ночных винных заведений двигался единственный покачивающийся желтый фонарь — старый Наттинг совершал свой обход.

Мысли Лидии были так заняты, что она почти не видела знакомую панораму, огромные скалы Noctis Labyrinthus — Лабиринта Ночи. Полосатые пласты красного и желтого песчаника в полутьме превращались в полосы черного и серого, иногда с тонким слоем ярко‑белого цвета. Белое было льдом, вечной мерзлотой, законсервированной водой, которая наполняла Лабиринт тонкими сублимированными облаками в самое теплое время. Водой, которая делала Марс обитаемым, от которой зависела вся его жизнь и торговля. Шпили и впечатляющие каменные арки вырисовывались на фоне неба, усыпанного твердыми голубыми звездами, — сотни шпилей, выстроившись неровными рядами, маршировали к горизонту, который должен был быть совсем близко, но терялся в мягкой дымке, похожей на китайскую картину тушью, в дымке висящей микроскопической пыли.

Лидия стояла тихо, почти не шевелясь, пока успокаивающийся ветер шевелил мелкий песок вокруг нее. Она заметила еще одну фигуру, стоящую и наблюдающую за небом, силуэт которой вырисовывался на фоне зарева двигателя межпланетного корабля.

Лидия знала этого человека, даже в скафандре высокая грациозная фигура Халида Саида была легко узнаваема. Он смотрел на далекий горизонт, где мерцали два ярких огонька. Один из них, выделяясь на фоне неподвижных звезд, медленно двигался к востоку: это была «Станция Марс», раскачивающаяся достаточно высоко над планетой, чтобы поймать свет солнца. Другой тоже был странником, но он двигался слишком медленно, чтобы его движение можно было заметить за одну ночь: это была планета Юпитер. Лидии показалось, что она знает, что Халид смотрит не на Юпитер, а на что‑то далекое за пределами этой планеты, далекое, темное и невидимое, но с каждым днем приближающееся к Марсу.

Ее внимание привлекло какое‑то движение. Главный шлюз на входе в отель открылся, и на мгновение на фоне вестибюля показалась группа туристов, беззвучно смеющихся. Они немного побродили, пьяно покачиваясь, а потом нашли улицу, которая вела в нижний город. Она отвернулась, но успела заметить, что менеджер отеля последовал за ними. Это был Вольфганг Протт, человек, которого Лидия ненавидела, елейный очаровашка, у которого хватало здравого смысла держаться подальше от местных женщин, но которого редко видели без туристки под руку. Его романы длились примерно столько же, сколько средняя турпоездка. Лабиринт‑Сити — маленький городок, люди, жившие здесь, слишком хорошо знают друг друга. Они относятся к Протту с юмором, но Лидии было трудно с этим примириться.

* * *

Что же делать с Лидией? Этот вопрос мучил Дэйра Чина сейчас также как и все три года что они были близки. Она была моложе его, страстная, требовательная женщина, слишком требовательная для него. Он был не уверен, что ее желания совпадают с его возможностями…

Нет, сегодня нужно выбросить все личное из головы. Нужно решить, что делать с полученной информацией.

Он вытащил желтые листы факса из‑под стопки других бумаг, куда спрятал их, когда услышал неожиданные шаги Лидии на лестнице. Еще раз внимательно все прочитал. Нет, для кардинальных действий информации было явно не достаточно. И Чин решил просто напугать Морланда, дать ему понять, что он находится под наблюдением. Чин вышел из кабинета и спустился по лестнице на первый этаж. Морланд стоял посреди комнаты, склонившись в круге яркого белого света.

Доктор философии Дьюдни Морланд прибыл на Марс неделю назад, получив разрешение от Комиссии по культуре Совета Миров. Ему приходилось работать по ночам, потому что его оптические приборы были чувствительны даже к таким незначительным вибрациям как шаги.

Морланд сердито обернулся:

— Ты! Посмотри, что ты наделал, Чин! Двадцатиминутная запись испорчена. Сначала эта топающая корова, теперь ты. Что нужно сделать, чтобы в ваши провинциальные головы дошло — мне нужна абсолютная тишина.

Морланд был растрепанного вида парнем, с бледным лицом, клочковатой бородой и липкими светлыми волосами, которые выглядели не стрижеными уже несколько месяцев, секущиеся концы их вились над воротником его дорогого твидового пиджака, который давно уже стал бесформенным. Чин знал, что в его оттопыренных карманах лежат трубка и пакетик измельченного табака — атрибуты привычки, которую люди, живущие на Марсе, считают чрезвычайно странной.

На полу рядом со стулом Морланда Чин заметил открытый портфель, в нем лежали несколько факсов и остатки ужина.

— Не мог бы ты отойти в сторону, доктор?

— Что ты сказал?

— Пожалуйста, отойди в сторону.

— Слушай, ты хочешь, чтобы я получил приказ, запрещающий тебе находиться здесь, пока я работаю? Это можно быстро устроить. Здание филиала Исполнительного Совета Миров находится всего в нескольких шагах от отеля.

Чин наклонился вперед, его лицо потемнело:

— Шевелись, толстяк, — проревел он, — пока я не разбил твою глупую рожу!

Это было убедительное проявление убийственной ярости. Морланд отшатнулся.

— Это… это… Я сообщу об этом завтра в комиссию, — задыхаясь, пробормотал он быстро пятясь от витрины. — Ты еще пожалеешь об этом, Чин…

Чин проигнорировал его и шагнул вперед, чтобы рассмотреть табличку. Она лежала на подушке из красного бархата, сверкая в сходящихся лучах света. Серебристый осколок был отколот от какого‑то более крупного куска ударом невообразимой силы, но ничто из того, что случилось с ним за миллиард лет, не оставило на нем даже царапины толщиной в волос. Идеальная поверхность, в которой Чин теперь видел себя, как в зеркале, убеждала его, что это не копия металла или пластика, и когда он подышал на нее и увидел, что его мутное дыхание заслоняет его отражение, он понял, даже не прикасаясь к ней, что это не голограмма. Это была настоящая вещь.

Морланд по‑прежнему изъяснялся со всей яростью на которую был способен:

— Ты, конечно, должен понимать — что даже конденсат твоего зловонного дыхания на этой поверхности делает все, что я сделал сегодня вечером, совершенно бесполезным. Мне придется ждать еще несколько часов…

— Заткнись.

— Я конечно же, не заткнусь, но…

— Я наводил о тебе справки, Морланд, в Музее Человека Аризонского университета, в Нью‑Бейрутском Музее Уцелевших Древностей. — Он поднес желтые факсграммы к лицу Морланда.

Морланд впервые с тех пор, как Чин вошел в зал, замолчал и с опаской посмотрел на факсы, но не попросил дать их прочитать:

— Ладно, Чин. Я презираю твое примитивное поведение, но теперь, по крайней мере, понимаю в чем дело, — сказал он спокойно. — Я хотел бы напомнить тебе, что наказания за клевету прописаны достаточно конкретно в Едином Кодексе законов о защите прав человека и основных свобод.

— Я не собираюсь никому ничего рассказывать о тебе, Морланд, — холодно сказал Чин. — Но ты же на Марсе. — Он кивнул на ближайшую стеклянную стену. — За этой стеной кислорода такой мизер, что и не стоит упоминать. Температура сегодня минус пятьдесят градусов по Цельсию. Наши подающие воздух трубы требуют постоянного технического обслуживания, и время от времени случаются аварии. Если бы это случилось в нашем районе, тебе понадобился бы скафандр — он ведь у тебя с собой, не так ли?

Чин уже заметил, что это не так:

— Нет? Многие посетители совершают эту ошибку — иногда последнюю в их жизни. И даже если у тебя есть скафандр, ты не всегда можешь быть уверен, что он не дал течь. Может быть, ты захочешь внимательно осмотреть свой, когда подойдешь к нему? Надеюсь, ты меня слышишь. У меня нет никакого интереса клеветать на тебя. Я только хочу предупредить.

Чин повернулся к Морланду спиной и вышел из зала. Вернулся в свой кабинет и включил комлинк для связи со штабом патруля. Он не собирался рисковать, собирался уговорить местных патрульных обеспечить достойную защиту таблички, пока Морланд находится на Марсе. Он набрал две цифры трехзначного номера, когда услышал внизу какой‑то шум. Чин, бросив набирать, быстро пошел по коридору к лестнице. Медленно, как можно тише, он спускался по ступенькам, надеясь застать Морланда врасплох. Спустившись по лестнице, он на цыпочках прошел по коридору, но на входе в холл резко остановился, удивленный тем, что увидел. Он открыл рот, чтобы заговорить, но это ему не удалось — Дэйр Чин уже раньше произнес свои последние слова в своей жизни.

Прошел час. Суматоха в городе, вызванная преступлением, поутихла. Прошел еще один. Юпитер все еще светил ярко, но станция Марс уже скрылась за восточным горизонтом, следом за ней Фобос выполз из‑за края защищающего город песчаного холма. С вершины утеса над городом в небо взлетел белый столб огня.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВХОД В ЛАБИРИНТ

I

Сон женщины был тем же самым сном, который так часто одолевал ее прежде, но она никогда еще не испытывала такой ужас. Черные крылья бились, бились прямо над ее головой. Они вращались, эти лопасти пыточного колеса неслись на нее, угрожали засосать ее. И голоса:

«Уильям. Она могла бы стать величайшей из нас…»

«Она сопротивляется нашей власти. Она всегда сопротивлялась.»

«Она еще ребенок. Когда она осознает истину, она все поймет.»

«Сопротивляться нам — значит сопротивляться знанию».

Колесо вращалось, голоса переходили в вой:

«Линда, Линда…»

Из темноты, из центра вращения глаза смотрели, руки тянулись, рты звали:

«Линда, Линда…».

Она билась и отбивалась, но была погружена в какую‑то вязкую невидимую жидкость, какую‑то эфирную жижу, которая делала ее самые сильные усилия слабыми, а самые быстрые движения медленными:

«Линда, Линда…».

Она почувствовала что проигрывает борьбу, идет ко дну и закричала.

Ее разбудил звук собственного крика.

Она обнаружила, что лежит обнаженная на кровати, в жаркой темноте. Какой‑то голый мужик навалился поперек нее, схватив за руки. Она брыкалась, извивалась и снова кричала.

— Линда, проснись. Пожалуйста, проснись. Это всего лишь сон. Это всего лишь сон. — Его слова вонзались в нее и наконец проникли в сознание. Она обмякла и замолчала. — Узнала его.

И через мгновение она вспомнила, где находится, — на комическом корабле и поскольку она ощущает свой вес, то корабль все еще идет с ускорением.

— С тобой все в порядке?

— Да, — хрипло прошептала она.

Он отпустил ее запястья, приподнялся и присел рядом на кровать:

— Линда, скажи…

— Не называй меня Линдой. — Ее голос был пустым, лишенным силы и эмоций. — Линда умерла.

В его ответном молчании чувствовалось, что он с этим не согласен. — Для него Линда жива.

Женщина вглядывалась в лицо мужчины, видя его лучше, чем он ее. Для него, в темноте, она была непосредственной реконструкцией памяти, знакомой формой, теплым запахом, сладким ощущением рук. Но для нее слабого красного огонька комлинка на стене каюты было достаточно, чтобы видеть его гладкую мускулистую кожу, отсвечивающую слабым румяным сиянием. Она увидела, как его глаза блеснули в ночи. Его запах был похож на пряный хлеб, густой, успокаивающий — и возбуждающий. Она согрелась и вспомнила все окончательно.

Они были в двух днях пути от Земли на быстроходном корабле, направлявшемся на Марс. Сначала они изображали просто друзей, но познакомившись с кораблем и командой, и видя, что никто не обращает на них внимания, больше не чувствовали неловкости из‑за того, что оставались одни в каюте. Правда ей потребовалось больше времени, чем ему, чтобы ослабить ее врожденную застенчивость. О всех важных делах, которые им предстояли, можно было забыть до того дня (почти через две недели), когда корабль достигнет своей цели.

Она думала, что сможет полюбить его. Он уже признался, что любит ее. Ей нравилась его любовь: чуткая, понимающая все ее недостатки (в конце концов, он знал ее с детства), одновременно умная и отзывчивая. В тоже время его любовь, его жажда любви была и настойчивой, и физической. Казалось, что их занятия любовью будут такими же легкими и естественными, как если бы они никогда не расставались, как если бы они всегда жили вместе.

Сегодня, после ужина в кают‑компании, когда корабельные часы приглушили свет в коридоре, они исчезли в ее узкой каюте.

Через несколько минут после того, как они закрыли за собой дверь каюты, вся их одежда упала на пол, и они растянулись рядом на узкой койке, не обращая внимания на тесноту. Что‑то, чего она не могла определить, было неправильным. — Она замешкалась. Он, почувствовав это, тоже не стал торопиться. Она чувствовала, чего это ему стоило. Это усилие, чтобы сдержать горячую кровь, она чувствовала так же сильно, как если бы она была Блейком. Его любовь была выше физической жажды, но плотское влечение было очень сильно в нем. И она тоже хотела его, ее тело хотело его, и только его.

Когда она снова попыталась приблизиться к нему, ее пронзила внезапная боль, явно не физическая, но непреодолимая:

— Я… Я не могу. Мне очень жаль.

— Не можешь? Если это не… Я имею в виду, просто скажи мне …

— Что‑то не так.

— С тобой все в порядке? Может вызвать врача?

— Нет. Нет, оставайся здесь. Останься со мной. Мне уже лучше.

Он остался с ней, обвив ее руками, ногами и всем своим телом, прижавшись к ней. Она, отвернувшись от него, отдыхала в его объятьях, плакала тихими слезами и наконец заснула. Он не спал, оберегая ее сон, а затем тоже заснул, ослабив объятия.

А потом начался этот кошмар…

И теперь, проснувшись, она была вновь полна страха и желания, но страх все же перевесил. Она села рядом:

— Я думаю, что ты должен уйти. Я не могу быть собой, когда ты здесь находишься.

На мгновение Блейк замер, не двигаясь. Затем он встал с койки:

— Как скажешь, Эллен.

Он наклонился, чтобы поднять свою рубашку и брюки с пола.

У нее кружилась голова:

— Постой. Ты неправильно меня понял. Я не это имела в виду.

— Что ты имела в виду? Объяснись.

— Что‑то… Во мне… — Слова слетали с губ не связанные между собой. Спарта заставляла себя сказать то, в чем не хотела признаваться даже самой себе. — Я имела в виду, что… Что, боюсь, я больше не человек. Вот что я думаю.

Он сел на кровать, протянул руку, коснулся ее плеча. Она заплакала, прижалась к его груди, позволила его рукам обнять себя за плечи. Спарта оплакивала все, что потеряла в жизни — потерю родителей, потерю самой себя, потерю друзей, потерю любви.

Она долго плакала, прежде чем заснула во второй раз. Блейк осторожно положил ее обратно на кровать, укрыл простыней. Он сидел рядом с ней в темноте, держа ее за руку.

После этого они больше не спали вместе. И почти не разговаривали, когда встречались. Спарта много читала. Чем занимается Блейк она не спрашивала. — Было трудно видеть его обиженный и отстраненный вид.

Через три ночи сон повторился. Было ощущение, что это не сон, а живое и яркое воспоминание. И оценивала происходящие события она с точки зрения своего теперешнего опыта:

Раздался стук в дверь спальни — ее спальня находилась в доме серой женщины, низком кирпичном доме, красиво обставленном, с большим двором и старыми деревьями, но при всем своем пригородном очаровании дом находился внутри хорошо охраняемого комплекса в Мэриленде — и стук удивил ее, потому что серая женщина и серый мужчина никогда не стучали, они просто входили, когда хотели, не заботясь о том, одета ли она или нет, и чем занята, подчеркивая отсутствие у нее права на уединение. Она знала, что такое промывание мозгов, и знала, что это было частью того, что они делали или пытались сделать с ней, с тех пор как забрали ее у родителей.

Но сейчас раздавался стук в дверь:

— Линда. — Это был голос ее отца, и она почувствовала его тепло через дверь.

— Папа! — Она вскочила, открыла дверь и увидела его, стоящего в узком холле, маленького, усталого, в коричневом твидовом костюме, помятом, как будто он не снимал его несколько дней. В его черных волосах было больше седины, чем она помнила.

— Линда, слава богу, ты в порядке, — прошептал он.

Она бросилась в его объятия:

— О, Папочка. — К своему удивлению, она расплакалась.

Он крепко обнял ее на мгновение, затем прошептал:

— Дорогая, нам немедленно нужно отсюда уходить.

— Сейчас я принесу…

— Нет. Бросай все. Идем.

Его прикосновение и запах выдали ей его страх. Она молча кивнула и он повел ее за руку через темный дом. У парадной двери, у двери в кухню, возле стеклянных дверей на задний двор стояли мужчины с пистолетами наготове. Отец подал им знак и они все вместе вышли в стеклянные двери наружу, охрана окружила ее с отцом, бросая нервные взгляды по сторонам.

Низкий черный вертолет присел на лужайке, его двойные роторы тихо раскачивались в свистящих дугах, его двойные турбины шептали приглушенными выхлопами. С ее сверхъестественным зрением Линда могла видеть в ночи, могла видеть белое лицо своей матери, ожидающей в открытой боковой двери вертолета.

Они пробежали уже половину расстояния до вертолета, когда начался кромешный ад.

Чья‑то рука оттащила мать Линды в сторону, и на ее месте в двери вертолета показался человек с оружием в руках. Над головой завизжали огненные полосы трассирующих пуль. Огонь велся с трех точек — с вертолета, с крыши дома и с дерева. Оказавшись под перекрестным огнем, захваченные врасплох, охранники падали.

Отец дернул ее за руку и они покатились в траву, но Линда тут же вскочила на ноги.

(В то время она не знала о всех способностях своего мозга, но Спарта, которая наблюдала этот яркий сон, понимала что происходит. Соответствующий отдел мозга Линды включился, моментально оценил обстановку и сделал выводы. Ее правый глаз сфокусировался на человеке в вертолете. Она увидела как он тщательно прицеливается и по траектории стрельбы его автомата поняла, что он старается не попасть в нее. Все это происходило глубоко в подсознании Линды, но именно этим она руководствовалась в своих действиях.)

Она молниеносно пересекла последние несколько метров лужайки под свистящими лопастями винта и бросилась на стрелка, отбила его оружие в сторону ударом, ломающим запястье. Стрелок в нерешительности промедлил — он не должен был ее убивать, и вывалился из вертолета мертвым — ему в голову угодила пуля одного из раненых охранников.

Линда кинулась к человеку, который удерживал ее мать, узнала в нем серую женщину, свою похитительницу, и одним ударом отправила ее в глубокий нокаут.

— Линда, сзади. — Крикнула мать.

Линда развернулась и нырнула в кабину вертолета. Увиденное там ей представилось просмотром картины в замедленном темпе. Человек, двигавшийся ей навстречу, поднимал кольт 38‑го калибра с глушителем со скоростью один миллиметр в столетие. Второй, по‑видимому, штатный пилот лежал безжизненно на полу.

Через мгновение этот кольт оказался у нее и обрушился на голову противника. Время пошло в нормальном темпе, — мужик рухнул.

Линда, двигаясь с грацией и уверенностью акробата, прыгнула в кресло пилота и взялась за рычаги управления. Она толкнула дроссели вперед, повернула регулятор тангажа, и бронированная машина вздрогнула и поднялась на полметра от земли. Развернув вертолет на четверть оборота в направлении стрелков на крыше дома, нажала на спусковые крючки крупнокалиберных пулеметов Гатлинга.

Пронзительный вой. Голубое пламя (сотня выстрелов за полсекунды) пожирало крышу дома.

В ослепительно белых лучах прожекторов вертолета она увидела тело отца, лежащее лицом вниз в траве.

В траве лежали и другие неподвижные тела — тела охранников. Она опустила нос машины вниз, и тяжелый корабль ревя двинулся вперед, пока отец не оказался между полозьями вертолета.

Линда громко обратилась к вертолету:

— Снарк, это Л. Н. 30851005, ты меня признаешь?

После недолгой паузы вертолет ответил: «Я поступаю под твое командование».

— Снарк, держать эту позицию и открывать только ответный огонь.

Очередь угодила в нос вертолета, задев бронированное стекло кабины. «Снарк» дернулся, заработал пулемет правого борта, — дерево, с которого велся огонь, превратилось в щепки.

— Приказ принят, — сообщил вертолет, в этих словах машины Линде почудилось удовлетворение.

— Всем прекратить огонь, — услышала она в темноте мужской голос и узнала его: голос серого человека, Лэрда.

— Мама, помоги мне. — Вместе с матерью, сильной и стройной женщиной с такими же черными волосами, как у ее мужа, они вытолкнули из вертолета, не пришедших в сознание, седую женщину и пилота, напавшего на Линду.

— Оставайся внутри, — сказала Линда матери и выпрыгнула из вертолета, легко приземлившись на обе ноги.

Черные волосы отца блестели от крови, вытекавшей из раны на голове, но он был в сознании:

— У меня сломана нога.

— Ничего, я тебя вытащу.

Вертолет внезапно слегка развернулся и она увидела силуэты, бегущих по краю лужайки. Но из темноты не вылетело ни одной пули, и «Снарк», точно следуя приказу, не выстрелил. Присев на корточки, она схватила отца за плечи, и он делал все что мог, чтобы ей помочь, отталкиваясь здоровой правой ногой от грязной лужайки. При этом он потерял башмак. В течение пятнадцати секунд она оставалась незащищенной, пока тащила его к двери.

Вдвоем с матерью они с трудом затащили его в вертолет. Когда Линда приготовилась прыгнуть следом, она почувствовала удар в бедро. Боли не было, но как будто кто‑то ударил ее и толкнул на землю, а когда она снова попыталась вскочить, ничего не получилось.

Пулеметы «Снарка» молчали, ведь звука выстрела не было.

Лежала на спине, глядя в переплетение лопастей, она видела белые лица матери и отца всего лишь в метре над собой.

— Линда! — Мать уже начала перелезать через край проема двери.

— Снарк, — крикнула Линда. — Немедленное уклонение. Принять все необходимые меры для защиты пассажиров.

Снарк услышал ее. Его прожекторы погасли, турбины мгновенно набрали полные обороты, и он взмыл в небо, раскачиваясь из стороны в сторону.

Крик Лэрда:

— Огонь! Огонь! Остановите их!

Трассирующие пули рвали вертолет, отскакивали от его обшивки и со свистом уносились прочь от винтов.

Своим сверхъестественным зрением Линда увидела, как ее мать отступила от открытой двери, как бронированная дверь захлопнулась. — «Снарк» предпринял шаги, чтобы защитить свой человеческий груз.

Через несколько секунд вертолет исчез в туманном ночном небе, а она лежала на спине беспомощная, вдыхая запах влажной теплой травы, сгоревшего топлива и крови, а из темноты выбегали фигуры, останавливаясь над ней.

— Убить ее, сэр?

— Не говори глупостей.

— Мы должны смотреть фактам в лицо, Билл, мы не можем делать вид, что ничего не происходит…

— Не учи меня делать дела. Пусть ее залатают и сделают это как следует. Возможны расспросы.

— Билл…

— Это еще не конец. Все можно исправить.

— Уильям…

Серый человек вздрогнул, и Линда увидела лицо, вторгшееся в сужающийся круг ее сознания, лицо серой женщины; она стояла рядом с Лэрдом, ее длинные седые волосы были спутаны, в руке она держала пистолет с глушителем. Вот кто стрелял в нее, поняла Линда, после того, как Лэрд приказал всем не стрелять. И все потому что у Линды не хватило времени, не хватило воли убить ее первой.

— Но почему ты стреляла в нее, ведь ты должна была убить ее отца и мать? — Рявкнул Лэрд.

— Я не собиралась убивать ее, Уильям. Я намеревалась оставить ее здесь.

Появился, шатаясь, перепачканный, пришедший в себя пилот вертолета, его лицо исказилось от ярости (еще бы, так получить кольтом по голове):

— Ты оставила ей лазейку! Она…

— Заткнись, — сказал пилоту Лэрд, свирепо глядя на женщину:

— Надь был близок к успеху, но он еще не закончил. Как ты могла быть такой беспечной?

— Мы не можем просто стереть ее, Уильям. Она могла бы стать величайшей из нас.

— Достаточно! Она сопротивляется нашей власти. Она всегда сопротивлялась. Посмотри на нее … Это катастрофа.

— Она еще ребенок. Когда она осознает истину, она все поймет.

— Сопротивляться нам — значит сопротивляться знанию.

— Уильям…

— Достаточно. Разговор окончен. — Он посмотрел на Линду сверху вниз таким жестоким взглядом, которого она не видела раньше, на его суровом лице. — Посмотри, ведь это просто кусок бездуховного мяса. Мы упрячем ее куда‑нибудь, где ее не найдут. А затем начнем все сначала.

На этот раз, когда она проснулась, рядом с ней никого не было. Она лежала одна в темной каюте, ее сердце бешено колотилось, она изо всех сил пыталась вспомнить, что ей только что снилось.

II

Стройный белый корабль, украшенный голубой диагональной лентой с Золотой Звездой Комитета Комического Контроля, стремительно приближался к Марсу. Корабль падал хвостом вперед к Марсу. Его термоядерный факел был потушен и торможение осуществлялось химическими двигателями с постоянным замедлением в один G.

Защищенный от космического излучения на всех длинах волн, корпус корабля не имел окон, открывающихся во вселенную. Молодая женщина стояла перед огромным видеоэкраном в кают‑компании, наблюдая как за кормой черный Фобос (луна длиной всего в двадцать семь километров) скользил по бледно‑оранжевому диску Марса, видимый на фоне планеты, находящейся всего в шести тысячах километров отсюда.

Фобос — бугристая, грязная картофелина толщиной девятнадцать километров, покрытая параллельными царапинами.

Женщина, наблюдавшая за Фобосом называла себя Спартой (это было тайным именем, тайным для всех, кроме нее самой), для большинства людей она была известна как Эллен Трой — инспектор Трой из Комитета Комического Контроля. Но настоящим ее именем было — Линда Надь, большинство людей знавших ее настоящее имя хотели убить ее.

Для всех Эллен Трой казалась молодой, красивой, умной, загадочно одаренной, удивительно удачливой. И она действительно была могущественной сверх обычного понимания. Но себя она ощущала хрупкой девочкой с искалеченной психикой, без родных и близких, чья человеческая природа была исковеркана.

И вот теперь ее снова вырвали из привычного, нормального русла жизни — если ее жизнь вообще можно считать нормальной — и бросили разбираться в ситуации, что потребует от нее полной бдительности, полной сосредоточенности и максимальной отдачи, после двух недель удушливого заточения на этом катере.

Учитывая нынешнее расположение планет, переход Земля‑Марс за две недели мог сделать только катер, принадлежащий к самому быстрому классу кораблей Солнечной системы.

Размышления Спарты прервал молодой человек, вошедший в кают‑компанию:

— Фобос и Деймос, — весело сказал он. — Страх и Ужас. Замечательные имена для спутников.

Молодого человека звали Блейк Редфилд, он был единственным из тех, кто знал ее как Линду Надь и не пытался убить ее за это. Иногда Спарте казалось, что она любит Блейка, но иногда она боялась своей любви к нему. Любовь — тема, над которой она избегала размышлять в последнее время.

— Видишь базу «Фобос». Такое впечатление, что ее построили вчера, — сказал Блейк. — Трудно поверить, что она пустует уже полвека.

Яркие точки алюминиевых куполов блестели на краю Стикни — самого большого вулкана Фобоса (восемь километров в поперечнике). Восемьдесят лет назад на Фобосе высадилась первая человеческая экспедиция на Марс, и в течение нескольких десятилетий луна служила базой для исследования и последующего заселения марсианской поверхности.

На видеоэкране Фобос уже закатывался за Марс, а из‑за него выныривала «Станция Марс», — именно из‑за нее база «Фобос» была заброшена и больше не имела практического применения. Станция представляла собой большую банку с воздухом, которая вращалась достаточно быстро, чтобы обеспечить достаточную искусственную гравитацию на ее внутренней поверхности.

Немного помолчав Спарта повернулась к Блейку:

— Что касается наших дел… Я тут подумала… Я хочу, чтобы ты оставался на «Станции Марс», пока я не закончу расследование.

— Прости. Я не буду этого делать.

— Они знают, кто мы. Мы не знаем, кто они. Они действуют очень жестко. Я лучше чем ты подготовлена для такой работы. — Произнесла она с металлом в голосе.

— А я считаю, — быстро сказал он — что моя подготовка не хуже твоей, хотя твоя, надо признать, слегка необычна.

— Блейк…

— И я докажу тебе это.

— Докажешь?

— Прямо сейчас, в спортзале. В рукопашной схватке.

— И что это докажет?

— Мы с тобой будем находиться в равных условиях, на любого из нас могут напасть неожиданно и если я докажу, что могу победить тебя врукопашную, или, по крайней мере, буду не хуже, то какая логика в том, чтобы сбрасывать меня со счетов.

Она колебалась лишь мгновение:

— Встретимся в спортзале.

Они вошли в крошечный круглый спортзал корабля с противоположных сторон.

Спарта была стройной, мускулистой, ее песочно‑светлые волосы были коротко подстрижены, короткая челка над густыми бровями оставляла открытыми ее темно‑синие глаза.

Блейк был на несколько сантиметров выше, с более широкими плечами и более мощными мускулами. Темно‑каштановые волосы были такими же прямыми и волнистыми, как и у нее. И взгляд его зеленых глаз был так же тверд. Его китайско‑ирландское лицо могло бы показаться пугающе красивым, но от совершенства его спасали слишком широкий рот и россыпь веснушек на прямом носу.

Они поклонились друг другу, затем слегка согнули колени, подняли руки как клинки и начали осторожно сближаться, идя прямо навстречу друг другу. Когда до врага осталось около двух метров, на мгновение застыли. Блейку нужно было доказывать свою сноровку и он начал первым. — Быстрый прыжок и резкий, размашистый удар ногой, который однако не попал Спарте в челюсть, хотя и был для нее неожиданным. Не успел он приземлиться, как был атакован сбоку и, едва успев среагировать, нанес ей сильный удар кулаком в живот, но она увернулась и рубанула его по шее, попав только по воздуху…

Битва началась. Минуты шли — вторая, пятая…

Оба обливались по́том и были близки к изнеможению. Вот уже десять минут они набрасывались друг на друга со всей силой и хитростью, на какую были способны. Спарта пропустила всего лишь один серьезный удар. У нее получилось немногим лучше. Красноватое пятно на ее скуле, от твердого ребра его ладони, потемнело и превратилось в синяк. Синяки на ребрах Блейка и на внешней стороне левого бедра были невидимы, но он будет хромать, когда остынет.

Ни один из них не произнес ни слова, но никто, видя красный блеск в глазах Спарты или напряженные челюсти Блейка, не мог принять поединок за дружеское упражнение.

Поединок стал еще менее дружеским когда Блейк вытащил нож. — Колюще‑режущее и метательное боевое оружие, стандартная экипировка Северно‑Континентального Альянса.

— Не слишком ли далеко ты заходишь? — Прохрипела Спарта.

— Сдаешься?

— Не заставляй меня делать тебе больно, — предупредила она.

— Болтовня. До сих пор мы были равны. — Он двинулся к ней, крепко сжимая в правой ладони рукоятку ножа, сделал ложный выпад, отдернул руку, прежде чем его успели схватить за запястье, сделал еще один выпад. Уходя от захвата, сделал вид, что отступает, а сам резко подался вперед и она промахнулась. Кончик лезвия разорвал хлопок ее формы на уровне талии — он еле успел скорректировать положение ножа, ведь убивать не входило в его задачу.

Увидев удар, летящий ему в голову, увернулся, но вместо головы ее голая пятка ударила по запястью — нож вылетел из его онемевших пальцев правой руки.

Они оказались лежащими на полу, он обхватил ее сзади за шею, проводя удушающий прием здоровой левой рукой. Победа! Но тут он почувствовал, что острие его собственного ножа уперлось ему в почку. Оказывается, когда они падали, она сумела поймать нож.

Какое‑то мгновение они лежали так, застывшие, два дерущихся хищника.

— Ты мог бы сломать мне шею, — прошептала она.

— Да, перед тем как умереть. — Он медленно ослабил хватку и откатился от нее.

Спарта села, молча протянув ему нож рукояткой вперед:

— Ладно, ничья.

Взяв нож, он резко выдохнул.

— Но никто, из тех с кем мы можем столкнуться, не может быть так хорош, как ты.

Он подал ей руку, и они помогли друг другу встать.

— Я доказал, что могу постоять за себя. И ты должна позволить мне принять участие в расследовании. Я проделал весь этот путь не для того, чтобы сидеть в туристическом отеле Лабиринт‑Сити.

— Ты гражданский консультант, а не офицер Комитета Комического Контроля.

— Тогда я буду работать над делом в одиночку.

— Я могу арестовать тебя за вмешательство.

— Ты забываешь о том, какой идиоткой будешь выглядеть, ведь это ты меня сюда притащила. Только подумай, сколько времени ты потратишь, пытаясь найти меня после того, как я исчезну.

Спарта промолчала. Он понятия не имел, как легко ей будет найти его, как бы ловко он ни маскировался, какие бы шаги ни предпринимал, чтобы замести следы. Она могла следовать за его прикосновениями и запахами, за его тепловыми следами, куда бы он ни попытался убежать. Но то, как он с ней сражался произвело на нее впечатление, ведь она сражалась так упорно, как только было возможно без применения своих сверхчеловеческих возможностей. Если бы она задействовала способность своего мозга мгновенно просчитывать траекторию любого движения, она могла бы вдавить лицо Блейка в мат через десять секунд после начала их поединка. Она добровольно осталась человеком и сделала все, что могла. То что Блейк оказался так хорош, ее слегка расстроило, она боялась за него, не хотела, чтобы он принимал участие в этом опасном деле:

— Хорошо, можешь работать самостоятельно, только обещай поддерживать связь.

Она не стала говорить ему, что он оказался прав, что он, вероятно, такой же грозный боец, как и возможные враги. А если они вооружены, что вполне вероятно… что ж, он тоже вооружен.

Выражение его лица было каким‑то странным:

— Я это уже обещал.

— Да. Я хорошо знаю тебя, Блейк, — сказала она.

Он наклонился к ней, его губы приоткрылись, в глазах появилась мягкость, почти страстное желание. Но затем по его лицу пробежала тень. Его лицо затвердело:

— Хотел бы я сказать то же самое.

Все еще обливаясь по́том, они поднимались в тесном лифте на командную палубу.

— Все будет бесполезно, если тебя увидят со мной на «Станции Марс». — Сказала Спарта.

— Отдай должное моим мозгам. Перестань обо мне беспокоиться.

Она искоса взглянула на него:

— Просто я не хочу, чтобы что‑то пошло не так. И до встречи с тобой я ни о ком, кроме себя, не беспокоилась.

— Ты беспокоилась о том, чтобы найти своих родителей и тех остальных.

— Да. Тех кто пытался убить меня и кто, вероятно, убил родителей.

— Поэтому, именно поэтому я здесь, Линда. В этом‑то все и дело. — Это была ошибка, он не должен называть ее так, сработала привычка восьми лет их совместного взросления. — Прости, Эллен, случайно вырвалось.

— Нет, все гораздо проще. Мы здесь, чтобы раскрыть два убийства. Мы здесь, чтобы вернуть марсианскую табличку. Это все, что нам нужно знать.

— Я думаю, твой ясноглазый, с пушистой гривой, голубоглазый космический капитан знает как мне остаться незамеченным. Давай поговорим с ним.

Она не успела ответить — дверь лифта резко открылась.

Ее звали Уолш, и ей было около тридцати лет, этому опытному пилоту катера:

— Через сливные трубы. Мы помещаем тебя в специальный мешок и спускаем в резервуар станции, примерно через полчаса кто‑то, кому я сообщу, выуживает тебя оттуда.

Блейк побледнел:

— Вы хотите спустить меня в бак с жидким водородом?

— С дейтериевой жижей, говоря техническим языком. Все предусмотрено, эти мешки чудо как хороши, правда лично мне никогда не приходилось ими пользоваться. Но есть альтернативный вариант. Если ты хочешь, чтобы тебя не видели ни на станции, ни на Марсе, я могу высадить тебя на Фобосе и забрать на обратном пути. Фобос сейчас очень удачно для этого расположен.

— Есть ли какой‑нибудь более традиционный метод? — Тихо спросила Спарта.

Уолш покачала коротко остриженной головой:

— Шпионы, порт кишит ими и если под традиционными методами, инспектор, тобой подразумеваются мешки для белья и тому подобное, то все это находится под их наблюдением. Я знаю, что это звучит пугающе, мистер Редфилд, но это работает. Правда я не могу гарантировать, что местные зануды уже не в курсе этого маршрута. Но, гарантировать, что ты там не умрешь, я могу. Когда будешь залезать в мешок, убедись, что твой мочевой пузырь пуст. Это может занять некоторое время.

— Спасибо за утешение. Я буду иметь это в виду.

«Станции Марс» доминировала в марсианском небе, этот здоровенный цилиндр вращался вокруг своей оси, направленной прямо вниз. Более новая и удобная, чем Л‑5 (первое из гигантских космических поселений, вращающихся вокруг Земли), но более старая и простая, чем венерианский Порт‑Геспер (на данный момент — жемчужина короны колоний Земли), «Станции Марс» была прагматичным сооружением, построенным из металла и стекла, добытых из захваченного астероида, ее дизайн во многом был обязан советским инженерам, которые руководили строительством.

На видеоэкранах катера были видны корабли плавающие «на якоре» в ближнем космосе, ибо стыковочных отсеков на всех не хватало. Но у Комитета Комического Контроля имелся свой персональный шлюз с индивидуальной системой перемещения своих пассажиров и грузов. В этот раз наблюдатели увидели в стыковочной трубе катера только одного сходящего пассажира, хрупкую блондинку в голубом мундире. — Инспектора Эллен Трой.

III

Блейк провел два часа, свернувшись калачиком в жарком, черном пластиковом контейнере с кислородной маской на лице. Когда он начал ощущать первые уколы беспокойства (помнят ли они, что я здесь?), почувствовался удар — механическая телеуправляемая рука обхватила контейнер и медленно потянула через дейтериевую жижу, в которую он был погружен и через открывшийся запорный клапан поместила его в резервуар, своеобразный шлюз. Там последовала откачка жижи и очистка поверхности контейнера. Затем крышка шлюза отошла в сторону, его пластиковый кокон распахнулся и Блейк обнаружил, что парит внутри насосной станции (условия микрогравитации), окруженный огромными сферическими резервуарами с дейтерием и литием, драгоценным топливом, которое питало термоядерные корабли Комитета Комического Контроля.

— Мистер Редфилд, я инспектор Щаранская — представилась невысокая черноволосая женщина в униформе космического флота, глядя на него с нескрываемым отвращением.

Блейк кивнул, стараясь быть вежливым, и с любопытством оглядел окружающие его стальные стены. — Похожее на пещеру помещение было увешано толстыми гирляндами труб и кабелей. Облака белого пара катились по воздуху, конденсируясь на резервуарах и трубах, по которым тек жидкий водород. Красные и желтые предупредительные огни заставляли облака светиться и превращали мокрую стальную комнату в преддверие ада.

Он снова глянул на инспектора — явно чем‑то недовольна:

— Очень рад познакомиться, инспектор.

— Это тебе, — она протянула ему сверток вонючей одежды. — Пожалуйста, одевайся.

Он был рад подчиниться, так как на нем вообще ничего не было надето и ему пришло в голову, что неодобрение Щаранской связано с его наготой. Несмотря на весь свой прогресс за прошедшие столетия, советские люди по‑прежнему оставались в большинстве своем пуританами.

Когда он, наконец, закончил натягивать черные штаны, толстую черную фуфайку и черные ботинки (нелегкая задача в невесомости), он повернулся к ней и попытался пошутить:

— В таком наряде меня не будет видно в безлунную ночь.

— На Марсе нет безлунных ночей, — услышал он в ответ

— Я шучу, — сказал он.

— А я нет, — сказала она, энергично качая головой и протягивая ему спортивную сумку. — Вот, здесь другая одежда.

Он молча взял и стал ждать, что последует дальше. Она сверилась со своей записной книжкой, затем протянула крошечный кусочек пластика:

— Это удостоверение личности и послужной список. Ты канадец Майкл Майкрофт.

— Без сомнения, все зовут меня Майк, — весело сказал он.

— Совершенно верно, — кивнула она, продолжая сверяться со своими записями. — Сантехник шестого разряда. Уволен из Центрального Административного Бюро Общественных Работ «Станции Марс».

— Почему?

Она подняла глаза:

— Что почему?

— Почему меня уволили?

После небольшой паузы последовал ответ: «нарушение субординации». Он ухмыльнулся:

— Держу пари, ты это только что придумала.

Она слегка покраснела и наклонила голову еще ближе к блокноту, всматриваясь так, словно страдала близорукостью:

— Ты хочешь вернуться на Землю, но у тебя денег хватает только чтобы добраться до Марса. На станции тебя никто на работу не возьмет, если не найдешь работу на Марсе, угодишь в приют.

Она подняла глаза, и он заподозрил, что она была бы вовсе не против, чтобы он угодил в приют:

— Билет до Лабиринт‑Сити забронирован и оплачен.

— Я ничего не смыслю в сантехнике. Это как‑то связано с трубами?

Щаранская протянула ему еще одну карточку:

— Здесь все нужное для сантехника. Наушник в кармане рубашки. Учись быстро, данные после активации сохраняются только один час и карточка становится популярной музыкальной библиотекой, — последние хиты. Вопросы?

— Э‑э, нет смысла спрашивать… просто выведи меня отсюда.

Одетый в засаленный комбинезон, Блейк последовав указаниям Щаранской, беспрепятственно выбрался из сектора Q. До отправления шаттла оставалось еще шестнадцать часов. Щаранская дала ему указание двигаться прямиком в шаттл‑порт на другом конце станции, но он подумал, что было бы неплохо как можно ближе познакомиться с марсианской станцией, не привлекая к себе внимания.

Он не стал задерживаться в зоне стыковки на звездной стороне, где сантехнику шестого разряда было не место, и направился в жилой сектор. Из трех медленных эскалаторов он выбрал тот, на входе которого была надпись 270°. Ухватился за движущийся поручень и так как силы тяжести практически не было, то ноги его почувствовали под собой ступени только после нескольких десятков метров спуска.

Путь проходил мимо круглых стеклянных окон, устроенных по принципу линзы Френеля, которые улавливали и перенаправляли лучи далекого солнца. Мимо террас, где пассажиры прибывшие из мест с малой гравитацией (Луна, астероиды, длительные космические рейсы), проходили адаптацию к более высокому уровню гравитации. Блейку это было не нужно, так как большая часть времени полета катера с околоземной орбиты проходила при ускорении.

«Станции Марс» была простой по конструкции, но впечатляющей по своим размерам — целый город, свернувшийся внутри цилиндра, диаметр которого составлял один километр. Дома и другие сооружения поднимались по бокам и свисали с противоположной стороны цилиндра высоко над головой. Солнечный свет проникал на станцию из угловых отражателей на обоих концах цилиндра, и некоторые посетители сравнивали этот эффект с жизнью на планете с двумя маленькими, но быстро вращающимися солнцами.

Марсианской станции не хватало размаха поселения Л‑5, здесь не было таких же огромных, как на Л‑5 ферм и сталелитейной промышленности, не было такого же разнообразия архитектурных форм. Не было и роскоши венерианского Порт‑Геспера, с его огромной садовой зоной. Но она была домом для пятидесяти тысяч людей. То есть численность населения была в полтора раза больше, чем на Марсе.

Блейк изучал вид станции, осуществляя привязку к реальности схем водопроводов и канализационных сетей, о которых он узнал из карточки, полученной от Щаранской. Если возникнет такая необходимость, он, как Майк Майкрофт, не ударит в грязь лицом.

Но чтобы вжиться в образ Майка, необходимо знать как протекает повседневная жизнь на станции, ознакомиться с жилищем Майкрофта. И экскурсия началась. Первой остановкой была Невская площадь, здесь эскалатор заканчивался и отсюда было недалеко до жилого дома — последнего места жительства его персонажа. Как и многие другие крупные здания станции, двухэтажный отель был обшит гофрированным железом с нанесенными тонкими полосками черной краски. Издали это производило удивительный эффект плетеного бамбука.

Блейк прошел мимо открытой двери, заглянув внутрь, там за конторкой дремала и похрапывала пожилая консьержка в черном одеянии, быстрыми, тихими шагами прошел к узкой лестнице, поднялся на второй этаж, подошел к своей двери и приложил к ней ухо. Там было тихо. Ему не потребовалось много времени, чтобы отжать язычок замка, правда при этом сломалась пластиковая карточка. Большой беды в этом не было, поскольку все нужное он запомнил, а альбом «последних хитов» его не интересовал.

Комната размером со шкаф, с двухъярусной кроватью, настенным видеоэкраном, железным столом и двумя железными стульями. Ничего деревянного, — это роскошь, откуда на захваченном астероиде деревья? На стенных крючках ничего не висело. Очевидно, что местное отделение Комитета Комического Контроля выполнило порученную работу — позаботилось, чтобы в настоящее время комната была пуста.

Стоя у открытого единственного окна, Блейк видел внизу переполненную площадь. Эскалатор был полон спускающихся и поднимающихся людей.

Он высунулся из окна и посмотрел налево, в сторону звездного конца цилиндра станции. Огромные стеклянные окна (линзы Френеля) перенастраивались, — уменьшали количество пропускаемого света. Синие уличные фонари, окружающие площадь, начали светиться, наступали сумерки.

Время станции было устроено так, чтобы соответствовать времени на главном меридиане Марса. Поскольку нормальные марсианские сутки длились двадцать четыре часа тридцать девять минут с небольшими секундами, то есть практически равнялись земным, люди легко приспосабливались к этому времени.

На Невской площади, напротив его окна, находился ресторан. Искусственные лиственные деревья его патио были увешаны праздничными разноцветными лампочками, которыми на нескольких языках было написано название ресторана: «Невский Сад». До Блейка донесся аромат жареных сосисок, и он понял, что он не ел с тех пор, как более пяти часов назад проглотил упакованную высокоуглеводную закуску на катере. Несомненно, Майк Майкрофт был частым посетителем этого привлекательного места.

Затем Блейк заметил еще кое‑что. Двое мужчин и женщина остановились в толпе, образовавшейся перед «Невским Садом», и все трое уставились на него. Один из мужчин указал на Блейка пальцем, и его крик легко донесся сквозь шум толпы:

— Это он!

Эта троица, расталкивая людей, начала пробираться сквозь толпу к отелю, бросаясь бежать, когда перед ними открывалось свободное пространство.

Блейк отпрянул от окна. — Что все‑таки происходит? Его приняли за кого‑то другого? Или это провал. Одно было ясно — нужно уносить ноги. Но как? Отсюда только два выхода: главная лестница, по которой поднялся, и пожарная в конце коридора. Но их трое и они наверняка разделятся, чтобы прикрыть оба его пути отступления. Оставалось одно. Он выглянул наружу — из троицы никого не видно. Но прыгать рискованно, внизу твердая поверхность, легко можно переломать ноги.

Глянул вверх. — Можно попробовать.

Он поднял оконную раму до упора, встал, придерживаясь рукой за нее, на подоконник, спиной наружу. Дотянулся другой рукой до водоотводящего желоба пологой крыши, ухватился хорошенько и вот он уже двумя руками держится. Подпрыгнул, одновременно подтягиваясь и закидывая ногу на крышу. Железо впилось ему в ладони, но в горячке он боли не почувствовал. Ура! Получилось, он на крыше.

Взобравшись и окинув взором обстановку, он понял, что оказался в мышеловке. Второй пожарной лестницы у отеля не было, а до ближайшей крыши было, на взгляд, никак не меньше двух с половиной метров, правда она была где‑то на метр ниже. А единственная (у них здесь стандарт такой что ли) пожарная лестница того дома спускалась во двор, и как раз напротив двери заднего входа отеля. Вот что значит не везет, так не везет.

Время убегало с катастрофической быстротой. Надо было решаться. Разогнался, прыгнул. Отделался вывихом левого плеча и синяком на лбу. А в тот момент, когда он спустился по лестнице, из задних дверей отеля вывалились два мужика, его преследователи. Несколько секунд противники молча смотрели друг на друга. Затем мужчины бросились на Блейка, он оказался загнанным в угол в маленьком саду, окруженном стенами из гофрированного железа. Мужчины — молодые, худощавые, крепкие, удивительно стройные, размахивали кулаками. У них было больше энтузиазма, чем умения. — «слава богу это не провал», мелькнула мысль

— Грязный штрейкбрехер, — прошипел один из них, прежде чем Блейк остановил его пыл точным ударом в пах. Так, один валяется, корчась от боли и удивления. Но второй оказался немного проворнее, осторожнее и более умелым. Блейк почувствовал, что с одной действующей рукой справиться ему будет трудно и, сделав отвлекающий финт, освободивший ему дорогу, кинулся за угол отеля в направлении переполненной площади.

Когда он пробегал мимо пожарной лестницы, сверху на него что‑то обрушилось. Это третий член шайки — женщина своими ногами в сапогах угодила ему прямо в его раненое плечо. Он начал подниматься и тут женщина вновь нанесла удар сапогом по ребрам. Для тощей девчонки она была слишком сильной! Краем глаза он заметил тень двух подбегающих мужчин и попытался отскочить в сторону, но было уже поздно: сзади его ударили чем‑то тупым и тяжелым.

На секунду — а может, на минуту, а может, и больше — все вокруг почернело от кружащихся фиолетовых пятен. Когда Блейк очнулся, женщина уходила, глядя на него с нескрываемой злобой, ее бледное лицо раскраснелось, каштановые волосы растрепались, но она явно не собиралась продолжать драку. За ней ковыляли двое мужчин, одинаково злые, но странно подавленные. Тот, которого пнул Блейк, пытался скрыть свою хромоту. Проходя мимо, он сплюнул на землю перед Блейком, но ничего не сказал.

— С тобой все в порядке? — У человека, помогавшего ему сесть, было большое квадратное лицо, высеченное ровными ударами, — грубая заготовка скульптора, с глубокими морщинами вокруг рта и носа. Он был одет в свободный синий комбинезон, который последний раз проходил стирку где‑то год назад.

— Что…? Ой! — Жгучая боль пронзила бок Блейка, когда он повернулся, чтобы посмотреть на угрюмую троицу. Те, громко споря между собой, исчезали в толпе.

— Тебя не покалечили?

— Да, нет. Похоже одни ушибы, — ответил Блейк, осторожно ощупывая ребра. — Спасибо за помощь. — Он медленно поднялся на ноги.

— Евгений Ростов, — представился мужчина, протягивая мозолистую, темную от въевшейся смазки, руку. — Я просто убедил их, что они совершают большую ошибку.

— Майкл Майкрофт, — протянул Блейк свою правую руку, внезапно осознав, что она очень плохо сочетается с профессией Майка. Не то чтобы рука была мягкой — Блейк много занимался спортом, но она не была рукой водопроводчика. — Кто они такие? За кого они меня приняли?

— Они, как и я с Марса. Им был нужен человек, который поселился в этом номере отеля в начале прошедшей недели. Но я живу в этом отеле и пояснил им, что номер пустует уже два дня и ты не тот, кто жил в нем раньше.

— Интересно, чем он их так расстроил?

Евгений выразительно пожал плечами:

— Кто знает, дело темное. Пойдем. Возможно врач тебе не нужен, но подкрепиться не помешает.

Через несколько минут Блейк и его спаситель сидели за одним из столиков на открытом воздухе в Невском саду, ожидая особую фирменную колбасу. Официант поставил на цинковую столешницу пару кружек с пенящимся черным пивом.

Евгений поднял кружку:

— Ну будем.

— Будем, — Блейк поднял свою. Он осторожно потягивал непрозрачное варево и находил его незнакомый вкус вполне приемлемым. Площадь постепенно пустела, люди расходились по домам, несколько бедолаг тащились в ночную смену, возможно среди них и водопроводчик шестого разряда.

Население станции, насколько он успел оценить, было одето беднее, чем в венерианском Порт‑Геспере и даже чем на Луне. Расовый состав был типичным для космоса, в основном евроамериканцы, японцы и китайцы, реже арабы. Большинство людей были молодыми и среднего возраста, детей и стариков было мало. Но Блейк знал, что не следует делать обобщений из своего краткого опыта.

— Видно, что ты новичок на марсианской станции, — сказал Евгений.

— Проезжаю мимо. Завтра на шаттле отправляюсь в Лабиринт‑Сити, — сказал Блейк, подумав, что, возможно, ему следовало бы последовать совету инспектора Щаранской и сразу же отправиться в шаттлпорт.

Густые брови Евгения приподнялись над глубоко посаженными черными глазами:

— Не турист, я думаю.

— Нет, ищу работу.

— И какого рода работа?

— А что ты можешь предложить? — Пожал плечами Блейк. Ему не хотелось говорить на эту тему. Нужно было как‑то пригасить излишнее любопытство Евгения. Но и выглядеть слишком таинственным, это тоже привлекать к себе излишнее внимание. Все‑таки Щаранская была права.

Принесли обед. Блейк, глотая слюни, нарезал хрустящую коричневую колбаску, а Евгений проткнул свою вилкой и поднес ко рту целиком. После нескольких минут энергичной работы челюстями, разговор возобновился.

— Очень вкусно, молодец повар, — Блейк вытер последнюю каплю жира с подбородка, размышляя о том, что, возможно, жизнь водопроводчика на марсианской станции не так уж плоха.

— Свинья, которая пошла на эту колбасу, выросла здесь, на марсианской станции. Свиньи эффективны. Перерабатывают пищевые отходы в первоклассный продукт.

— Но ведь искусственные белки рентабельнее.

Евгений пожал плечами:

— Ты не очень‑то похож на вегетарианца.

Из ресторана вышла женщина и села за столик в тени. — Эллен, стройная и уверенная в себе и уткнулась в смартфон. На ней была синяя форма. У Блейка екнуло сердце и он смотрел на нее на секунду дольше, чем следовало бы, ведь Евгений наблюдал за ним.

К этому времени солнце уже исчезло со стеклянного неба, и смуглое лицо большого человека освещалось только разноцветным сиянием от гирлянд декоративных лампочек. Евгений перевел свой взгляд от Спарты (в полицейской форме) на Блейка:

— Если что, мы своих не выдаем.

— Ты о ней? Я не убегаю от копов, если ты это имеешь в виду, просто красивая женщина.

— Ты найдешь работу на Марсе без проблем. Там сейчас разворачиваются великие дела, преобразовывается вся планета. Через два столетия, а может быть, и раньше, люди будут выходить на улицу без скафандров, дышать чистым воздухом. Вода потечет по поверхности. Рядом с каналами будут зеленые поля, как в книгах фантастов 20‑го века.

— Ты сказал, что живешь там?

— В основном. Но приходится много мотаться по Свету. Дело в том, что рабочие нашей Гильдии трубопроводчиков нанимаются и капиталистической корпорацией Нобл Инкорпорейтед, и социалистическим правительством Марса, и Лазурным Драконом. Так что приходится решать вопросы, следить, чтобы все происходило по уставу Совета Миров.

— Ты задержишься на станции еще на некоторое время? — С надеждой спросил Блейк.

— Завтра возвращаюсь на Марс на том же челноке, что и ты. — Евгений поднял свою кружку, несколькими энергичными глотками осушил ее до дна и со стуком поставил ее на стол. — Познакомлю тебя с Лабиринт‑Сити, найдем тебе работу… Пей свое пиво, полезно, восстанавливай силы.

— Как здорово, что я встретил тебя. — Блейк, не слишком любивший выпить, сделал глоток и попытался изобразить энтузиазм. Срочно нужно находить какой‑то изящный способ отделаться от этого настойчивого дружелюбия, иначе работать со Спартой ему будет затруднительно.

Евгений, медленно повернул свою огромную голову, бросил взгляд на женщин, проходивших мимо, мохнатая бровь его похотливо изогнулась:

— Пойдем, товарищ, прошвырнемся, может быть встретим баб, которые нам понравятся. Тогда тебе будет не нужен номер в отеле.

* * *

Прозвучал звонок. Пилот вставил пинцет в держатель, поправил узел оранжевого шерстяного галстука и отправился через каюту к шлюзу на корме. Проверил показания на панели:

— Все в норме, мистер Ноубл, открываю.

— Ну, наконец‑то. Опять наводил красоту?

— Внешний вид прежде всего, сэр — визитная карточка фирмы, сэр.

Пилот крутанул штурвал, открыл люк и поплыл обратно в нос космоплана. Ноубл закрыл дверь шлюза и последовал за пилотом. Пока пилот пристегивался к левому сиденью, Ноубл забрался в правое. Ноубл был коренастым мужчиной, волосы песочного цвета, стрижка ежиком. Его красивое лицо было изрезано морщинами, которые он приобрел за два десятилетия бурения и строительства на Марсе.

— Встреча прошла хорошо, сэр? — Пилот, не спрашивая разрешения, уже проводил предстартовую проверку.

— Да, лазерные буры и запчасти для грузовиков будут загружены сегодня и доставлены к нам завтрашним грузовым шаттлом. Текстиль и органика должны будут пройти таможенный контроль. Это займет дня три или около того.

— Не придется ждать очереди?

— Нет. Руперт уверяет, что «Дорадусу» обеспечат зеленую улицу. — Ноубл поправил шелковый галстук под ремнем безопасности. — Кстати, здесь следователь Комитета Комического Контроля. Прибыла скоростным катером, я увидел ее на звездной стороне. Отгадай с трех раз. Раскрыла дело «Стар Куин», спасла Форстера и Мерка с Венеры, предотвратила катастрофу на Луне.

Лицо пилота приобрело странное выражение. Оно выражало и удовольствие, и досаду:

— Эллен Трой?

— Правильно с первого раза.

Пилот кивнул и закончил предстартовую проверку:

— Если вы готовы к старту, сэр, я сообщу диспетчеру.

IV

Шины шаттла ударились о взлетно‑посадочную полосу выполненную из расплавленного песка. Спарта выглянула в небольшое овальное окно. Дюны, тянулись к подножию далеких утесов, на востоке их вершины были освещены солнцем. Приближался вечер, и сумеречное небо было особого ярко‑оранжевого оттенка, в котором уже мерцали бледные звезды. Шаттл замедлил свой стремительный бег и наконец плавно остановился. Тягач зацепил шаттл и медленно потащил его к видневшейся вдалеке группе низких зданий. Свежий ветерок гнал по рулежной дорожке клочья розового песка. Если не считать голубых огней взлетно‑посадочной полосы и далекого зеленого мерцания пассажирского терминала, на пыльном пространстве вокруг не было и намека на жизнь. Затем Спарта заметила движущиеся по песку фигуры людей в коричневых скафандрах, сгорбившихся от ветра и мороза.

Внутри терминала было тепло.

Здание было странно очаровательным: это был длинный бочкообразный свод из зеленого стекла, невероятно изогнутый, его внутренняя поверхность была покрыта замысловатыми узорами, его обтекаемая внешняя поверхность была отполирована ветром. Богатое железом зеленое стекло было излюбленным строительным материалом на Марсе, а низкая гравитация позволяла виртуозно творить архитектурные шедевры. В отличие от кирпича и цемента, которые нуждаются в воде для своего производства, стекло требует только песка и энергии. Даже небольшая толщина стекла защищала от вездесущего ультрафиолетового излучения. Так возник целый марсианский стиль, удивительно легкий и утонченный для пограничной культуры.

Спарта задержалась в терминале ровно настолько, чтобы посмотреть как Блейк и его большой, шумный, новый друг Ростов проходят в зал ожидания. На «Станции Марс» они поднялись на борт шаттла, являя все признаки опьянения: русский распевал красочную солдатскую застольную песню а Блейк изображал руками и голосом балалайку — трам‑драм‑драм. Совсем не характерно для Блейка. — Он не был пьющим человеком.

Вскоре после того, как она заметила их в Невском саду, служба доступа к данным идентифицировала Ростова и предоставила ей его резюме. Евгений Ростов был высокого уровня оперативником в Межпланетной Социалистической Рабочей Партии, в настоящее время бизнес‑менеджер «Гильдии Трубопроводчиков», Марс 776. Спарта недоумевала, как Блейку удалось установить такую интересную связь за столь короткое время.

Если только Ростов, а не Блейк не установил эту связь…

Учитывая, что легенда Блейка сделала его практически нищим, зал ожидания шаттлпорта был единственным доступным местом для него. Спарта усмехнулась — в конце концов он сам захотел оперативной работы. Для себя она забронировала номер в межпланетном отеле «Марс».

Среди двух дюжин пассажиров шаттла было несколько бизнесменов и инженеров, но большинство составляли модно одетые, c модными стрижками туристы, которые могли позволить себе большое турне по планетам.

Спарта направилась за своей сумкой мимо стойки обмена валюты к багажной карусели.

Робот‑троллейбус у входа в главный коридор, веселый розовый огонек вращается на мачте над его пустыми сиденьями, его голос вещает:

Лучший транспорт до отеля «Марс Межпланетный»! Первоклассное жилье на Марсе! Посетите Феникс‑Лоунж! Лучший вид на захватывающие природные чудеса и ночные развлечения.

Посетите «Комнату Офира»! Рай для гурманов. Плавайте в самом большом бассейне на Марсе! Принимаются карточки всех крупных банков.

Троллейбус повторял свою болтовню на русском, японском и арабском языках, неуклюжие туристы занимали в нем места.

Спарта не стала в него садиться, он покатился на резиновых шинах вниз по слегка наклонному коридору, она, закинув сумку на плечо пошла следом. Шла долго. Подземный коридор вышел на поверхность и в этом месте стены его были выполнены из стеклянной изогнутой плиты. И открывающийся сквозь прозрачное стекло вид, был изумителен, наверняка троллейбус в этом месте притормаживал. Над головой взлетно‑посадочная полоса шаттлпорта заканчивалась обрывом и был виден Фобос, двигающийся на фоне звезд. Ниже по склону горы, на вершине которой она стояла, замерзший поток мягко светящегося зеленого стекла устремился к сгущающимся теням каньона: сам Лабиринт‑Сити. Во главе стеклянного каскада располагались главные здания — городская ратуша, здание местного Совета миров, огромный отель «Марс Межпланетный», — защищенные от ветра высоким, арочного вида холмом из песчаника. На террасах, так же прячась, располагались магазины и дома. Ниже располагались гидропонные и животноводческие фермы. В самом низу, сияя ярче, чем город над ним, находился завод по переработке сточных вод.

Спарта сопоставила вид перед ее глазами с картами, которые она хранила в своей памяти.

С этой обзорной площадки было видно начало Noctis Labyrinthus (Лабиринта Ночи) и начало «Долин Маринера» — самого большого каньона из всех известных в обитаемой Вселенной. — Разлома в четыре раза глубже, чем Большой каньон Северной Америки, и длиннее, чем вся Северная Америка в ширину. Одно из самых впечатляющих мест Марса. — Фантастические скалы и высокогорные долины. За свою недолгую историю Лабиринт‑Сити развивался одновременно и как научная и административная база, и как туристическая достопримечательность. Еще одним достоинством его месторасположения было то, что он находился всего в восьми градусах к югу от экватора. Это давало ощутимую экономию топлива при эксплуатации шаттлов.

Муниципальные туннели, один поворот, другой и вот грандиозный вестибюль отеля «Марс Межпланетный». Спарта отдала портье свою тщательно упакованную спортивную сумку, тот передал сумку посыльной и опять наклонился к дисплею. Не прошло и тридцати секунд как появился мужчина:

— Инспектор Трой?

Спарта кивнула, она почувствовала тяжелый запах радемаса в его дыхании, этого обычно вызывающего привыкание стимулятора. Светлые волосы мужчины были очень коротко подстрижены, а кожа имела странный жжено‑оранжевый цвет, от пристрастия к солярию. Водянистые голубые глаза, желтые зубы.

— Позвольте представиться. — Вольфганг Протт, управляющий эти отелем.

Протт был высоким мужчиной, одетым в блестящий костюм из какой‑то шелковистой ткани, но не шелковой, которая стоила бы целое состояние, но все же достаточно дорогой.

— Я здесь для того, чтобы лично и самым сердечным образом приветствовать вас, — продолжал Протт, — нашего высокочтимого гостя. Я приглашаю вас составить мне компанию, посетить нашу прекрасную гостиную Феникса, насладиться напитками за счет заведения и послушать очаровательную Кэти за клавишами.

— Спасибо, но нет, мистер Протт. Я свяжусь с вами позже, чтобы договориться о встрече.

Его, казалось, ничуть не смутил ее отказ:

— Я понимаю, вы устали от поездки, у вас много важных дел, которые нужно решить, — приводил он за нее вежливые оправдания, которые она не потрудилась произнести, — и сейчас не самое подходящее время, правильно, давайте встретимся позже. А сейчас весь наш квалифицированный и дружелюбный персонал в вашем распоряжении. Сожалею, но мои собственные неотложные дела призывают меня, — с этими словами он удалился, натянуто улыбнувшись, выкрикнув напоследок: «было приятно познакомиться!» — и исчез в гулких глубинах гостиничного вестибюля.

Спарта снова повернулась к портье. Клерк, который, несомненно, сообщил о ее прибытии своему боссу, ответил ей серьезным взглядом.

Ее гостиничный номер был скромно освещен и прохладен, отделан полированным стеклом и плитами из живописного песчаника. Стекло, лава, окаменевшая пыль: щедрость Марса…

Мигал красным сигал вызова связи.

— Это Эллен Трой, для меня есть сообщение?

— Минутку… — голос принадлежал человеку, а не роботу. — Передать смысл сообщения или дать прослушать запись.

— Давай смысл.

— Звонил Халид Саид из проекта терраформирования Марса. Приглашает вас завтра, в полдень в «Комнату Офира» на ленч. Номер его комлинка…

— Спасибо, — сказала она и отключилась. Номер комлинка Саида ей был известен.

Интересно. Сначала Вольфганг Протт, а теперь Халид Саид. Никто из них не не должен был знать, кто такая Эллен Трой. Откуда утечка?

Зал ожидания космопорта был похож на улей, отсеки, как ячейки сот громоздились друг на друга. Впрочем в разговорах его «улеем» и называли. В отсеке имелась жесткая кровать, полка для одежды и видеоплеер, который можно было смотреть, лежа на спине.

Попрощавшись с Евгением Блейк два часа бродил по шаттлпорту, собирал информацию, пропитывался местными реалиями. Порт оказался более масштабным хозяйством, чем он ожидал. Здесь были сортировочные станции и автобазы больших грузовиков. Отсюда начиналось шоссе Фарсида, по которому в другие районы Марса доставались товары, привезенные с других планет, транзитом через «Станцию Марс», грузовыми шаттлами. Здесь были склады, магазины, склады горючего, общежития для рабочих, исследователей и половины населения Лабиринт‑Сити. Живущие в общежитиях называли стеклянные дома на склоне утеса «выставкой».

Если у проходивших через улей бродяг не было ничего, что могло бы их развлечь, кроме фильмов на видеоплеере, то у местных жителей была тусовка, о которой посторонним не говорилось. Но Евгений сказал Блейку, где его искать. — Бар «Сосна». И он, надев скафандр, отправился в дорогу. Пробираясь по песку между полузанесенными песком ангарами и складами, согнувшись, почти падая вперед, преодолевая ветер (ни как не меньше двадцати узлов), он едва не пропустил вход в длинный узкий сарай, прилегающий к задней части ангара.

Блейк протиснулся в шлюз, дождался зеленого сигнала и открыл внутренние двери:

Уникальная, особенная вонь — смесь радемаса, табачного дыма, косметики, прокисшего пива, пропахших потом скафандров и хлорки.

Грохот синтезатора, выдававшего мелодию похожую на мучительный визг шаттла, распадающегося в верхних слоях атмосферы, которая переходила в звуки первых мгновений после Большого Взрыва.

Голубые огни взлетно‑посадочной полосы освещали это помещение, им помогала пляска цветных полос и пятен на, развешанных по стенам, плоских экранах. Здесь было бы намного темнее, если бы стены не были обшиты полосами полированной нержавеющей стали.

С потолка свисали стрелянные гильзы ракет и пустые бутылки всевозможных форм.

Повесив на вешалку скафандр и получив свое пиво, Блейк с трудом нашел уголок, где никто не толкал его локтями. Евгений обещал встретиться с ним здесь и потолковать насчет работы, скорей бы он пришел, а то вон там стоят те трое, что напали на него Невской площади и объясняться с ними по новой нет никакого желания.

Сидящие рядом с ним у барной стойки записные «аналитики» во хмелю обсуждали проблемы и районного масштаба, и всемирного почти. То и дело слышались мудреные аббревиатуры ГТ, ПРКТ, ПТМ, что на нормальном языке означало соответственно «Гильдия Трубопроводчиков», «Профсоюз Работников Космического Транспорта» и «Проект Терраформирования Марса». Звучали выражения: «подписать или умереть с голоду», «банкротство ГТ», «Ноубл… акула капитализма… собирается разорить ПТМ», «это самая глупая теория…»

Сопоставив эти пивные дебаты с разговорами, которые он слышал во время своего двухчасового блуждания по шаттлпорту, Блейк пришел к следующим выводам:

Местная гильдия трубопроводчиков оказалась в осадном положении. Огромный профсоюз работников космического транспорта, один из первых рабочих консорциумов, распространивший свое влияние за пределы Земли, пытается поглотить ее.

Многие предприниматели, управляющие частным бизнесом на Марсе приветствуют такие перемены. «Гильдия Трубопроводчиков» слишком неуступчива и с коррумпированным ПРКТ дело иметь будет гораздо проще.

Ноубл, будучи членом правления «Проекта Терраформирования Марса», затеял какую‑то свою темную игру.

Ему надоело слушать эти глобальные с постоянными повторами, разглагольствования и он прошел дальше вдоль стойки. Здесь пьяный разговор шел похоже о каких‑то хищениях: «…пару месяцев назад полтонны медной проволоки… А три недели назад — несколько разведывательных зондов …», «мой начальник сказал, чтобы я держал рот на замке…».

Тут разговаривавшие стали с подозрением поглядывать на его и он пожалел, что здесь оказался. Но тут как раз вовремя раздалось:

— Майк! Майк Майкрофт! Товарищ! — баритон Евгения оказался сильнее всего того безобразия, что творилось в пабе.

Ничего себе, вот это авторитет — перед Евгением и его спутницей, которую он, обняв за плечи, нежно прижал к себе, образовался свободный проход в этой толпе потных тел.

— Смотри, кого я привел, — прорычал Евгений, подмигнув так, что это сделало бы честь Долговязому Джону Сильверу.

— Лидия, вот мой добрый друг, о котором я тебе столько рассказывал. Майк, это Лидия Зеромски, о которой ты слышал столько хорошего. Нам повезло, она должна быть уже в рейсе, но к счастью задержалась.

Большие карие глаза, четкие брови, высокие скулы и широкий рот, длинные светлые волосы, собранные в практичный узел на затылке. — Вообще‑то Евгений как‑то упоминал Лидию Зеромски, когда составлял список незамужних женщин, за которыми ему следовало бы приударить, но Блейк прекрасно знал, кто она такая (из досье Спарты). Мужчина, в которого Лидия якобы была влюблена, был одной из жертв, убитых две недели назад.

— Приятно познакомиться, — он улыбнулся Лидии своей самой очаровательной улыбкой.

— Взаимно. — Она выглядела излишне серьезной, неприветливой.

— Майк, самые лучшие новости, — произнес Евгений, поворачиваясь от стойки с двумя запотевшими бутылками пива в руках. Одну он протянул Лидии. — Ммм, — махнул рукой Блейку, имея в виду «погоди», и вылил полбутылки себе в глотку и протянул бутылку Андрею.

— А‑ах… Новости! У тебя есть работа, мой друг! Ты механик восьмого разряда, отвечаешь за участок нефтепровода. Несмотря на то, что ты не член нашей гильдии, я смог это организовать.

— Евгений, не то чтобы я тебе не благодарен, но я же сантехник шестого разряда. Механик восьмого разряда — это швабра, мальчик на побегушках.

— Радуйся, товарищ, что тебе не придется поступать учеником, согласно строгому толкованию устава. Кроме того, поскольку я дергаю за ниточки, никакого письменного экзамена для тебя не будет. Приступаешь послезавтра. Явишься в восемь утра на автобазу «Noble Water Works». Кроха отправляется на Фарсид ровно в восемь тридцать.

Блейк несколько секунд смотрел на широко улыбающегося русского, прежде чем обрел дар речи:

— Кроха это что?

— Перевозчик личного состава. Включая тебя, вас будет десять человек. В пути будешь четыре дня. Еда — стандартный космический пакет. А работа у тебя будет хорошая, сэкономишь уйму денег, их там негде тратить. — Евгений рассмеялся смехом похожим на лай. — Бери еще бутылку, угощаю.

Блейк посмотрел на Лидию, которая, казалось, находилась в мыслях очень далеко от этого бара и решил вернуть ее на землю:

— А ты сколько будешь в пути?

— Три дня, — она даже не повернула голову в его сторону.

— Одна?

— Обычно мы передвигаемся конвоем, но в этот раз поеду одна.

— Неужели ты никогда не берешь никого с собой в кабину.

— Никогда. — Она повернулась к нему. — Почти никогда. За очень, очень редким исключением.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЮДИ УМИРАЮЩИЕ В СТЕКЛЯННЫХ ДОМАХ

V

— Инспектор Трой, лейтенант. — Спарта изящно отсалютовала человеку, сидевшему за стальным столом в крошечном кабинете.

Поланьи, начальник местного отделения Комитета Космического Контроля, — слега располневший парень с бледной кожей, держится официально, подчеркивая свою значимость. Было видно, что он недавно на этой должности. По возрасту он всего лет на пять старше ее:

— Садись, инспектор Трой.

Сидеть ей не хотелось, но она должна была позволить ему играть свою роль и села на стальной стул напротив его стола.

Он глянул на дисплей ноутбука:

— Думаю, у нас есть все, о чем был запрос. Наши люди вплотную занимались этим все время.

— Но, ты ведь знаешь, чего я хочу на самом деле, не так‑ли?

— Что? Прошу прощения, не понял.

— Хочу, чтобы ты сказал, что в моем присутствии здесь нет необходимости и я могу отправляться домой.

Он слабо улыбнулся:

— Нет. Необходимость есть, тем более с такой репутацией, с таким перечнем раскрытых дел. «Стар Куин»…

— Лейтенант, извини, но у меня начинает чесаться голова, когда читают мое резюме вслух. Думаю, это крапивница.

Казалось, он немного расслабился:

— Я хочу сказать, что, возможно, здесь тебя постигнет неудача. Смотри. — Он повернул к ней ноутбук. — Мы опросили пару сотен человек, всех, кто мог находиться поблизости во время ограбления и убийства. Нам даже удалось учесть большую часть туристов. — Поланьи и его люди проделали большую работу, и он хотел, чтобы она знала об этом. — Есть трое местных, у которых была возможность, на них падает подозрение в первую очередь. Мотив…

— Давай разберемся в способах, возможностях, конкретных уликах, а вопрос о мотиве оставим на потом.

Лейтенант, соглашаясь, кивнул.

— Как распределены сферы ответственности между твоим подразделением и местными патрульными силами, лейтенант?

— Мы занимаемся только наиболее сложными делами.

— Например?

— Черный рынок отнимает у нас много времени. Контрабанда наркотиков — это проблема. Иногда находим контрабандные предметы, представляющие художественную, историческую или культурную ценность. Кроме того, есть вопросы труда. Это так называемое социалистическое правительство плохо ладит с профсоюзами. Саботаж и финансовые махинации тоже наша сфера. Патрульные разбираются с пьяными драками и драками между рабочими и государством, или корпорациями.

Государство и корпорация, очевидно, были эквивалентными понятиями для лейтенанта Поланьи.

Спарта взглянула на дисплей ноутбука, затем подтолкнула его обратно к лейтенанту:

— Я изучу это позже. А теперь давай глянем на место преступления.

Она резко встала. Поланьи был застигнут врасплох, но быстро вскочил.

— Звучит как хорошая идея, — сказал он искренне, как будто сам собирался предложить то же самое.

Они шли по оживленным залам административного здания Совета Миров, где сосредоточились все административные службы Марса, решающие те проблемы, которые не могли быть решены с марсианской станции. Они миновали зал суда и библиотеку. Светящиеся вывески указывали на следственный изолятор, поликлинику, кафетерий. Сквозь стеклянные стены Спарта видела людей, которые двигались, разговаривали, общались со своими компьютерами.

Она вспомнила игрушку, с которой когда‑то играла, — лабиринт, сделанный из листов прозрачного пластика; цель состояла в том, чтобы прокатить стальной шарик от подшипника вниз через все палубы, в каждой палубе было одно отверстие, диаметр которого был равен диаметру шарика. Она задумалась, легко ли ей будет найти дорогу вниз по этому стеклянному, вертикальному лабиринту ночью?

Пройдя по оживленной, гулкой соединительной трубе, вошли в Ратушу. В ней находились только офисы, за одним исключением — выставка.

Она остановилась внутри купола из прозрачного зеленого стекла. Люди обходили ее с обеих сторон, стуча каблуками по стеклянному полу, некоторые в скафандрах, другие без, но с сумками скафандров, перекинутыми через плечо.

Заинтригованная Спарта огляделась. Здесь практически все было выполнено из стекла. Купол был примерно тринадцати метров в высоту и шести в ширину, арки с четырех сторон помещения вели в сводчатые коридоры, тоже из стекла, через один из которых они только что прошли. Над головой, сквозь прозрачную крышу она увидела песчаный свод, защищающий сверху город.

— Стекло такое прозрачное, — удивилась Спарта. — Я думала, что ваши печально известные песчаные бури, должны исцарапать его до непрозрачности.

— Марсианский песок не похож на земной, его зерна в тысячу раз меньше и они скорее полируют стекло, а не царапают. — Объяснил Поланьи.

— Но разве не песок вырезал в скале эту арку?

— Возможно. Хотя думаю основную работу сделало стомилионократное замерзание воды, ну и песок конечно, но подумайте, как давно это было. А всем нашим зданиям всего около десяти или двадцати лет, в конечном счете действие песка, естественно, скажется.

— Только не на том, что находилось, за этим стеклом. — Указала взглядом Спарта.

В центре помещения стояла витрина, в которой выставлялась на обозрение знаменитая «марсианская табличка». Сейчас там ничего не было, кроме красной бархатной подушки и картонки с надписью от руки: «выставка временно закрыта».

Временно, да? Кто‑то был настроен оптимистично.

— Подожди здесь, лейтенант. Я только на минутку.

Она быстро пошла по освещенному дневным светом коридору, в котором произошло второе убийство, осмотрела дверь шлюза в его конце, поднялась по лестнице, заглянула в кабинет помощника мэра. Не обращая внимания на любопытные взгляды окружающих, она задействовала все свои необычные способности, анализируя и запоминая все, что попадалось ей на глаза.

Затем вернулась к лейтенанту:

— Ты говорил, что у вас есть голографическая модель места преступления.

— Да, я захватил прибор с собой.

— Давай посмотрим.

— Хорошо, инспектор. Если вы дадите мне минутку… — Поланьи повозился со штативом голопроектора, затем отрегулировал прибор. — Вот и готово. Поехали.

Дневной свет исчез, а вместе с ним и люди вокруг. Спарта и Поланьи друг друга не видели. Вокруг них образовалась визуально идеальная реконструкция Ратуши вскоре после того, как местные патрульные прибыли на место преступления.

— Ночь семнадцатого Бореала, двадцать часов восемнадцать минут. — Послышался голос Поланьи откуда‑то из темноты, — что соответствует пятнадцатому сентября на земле.

Витрина была открыта, ее хрустальная полусфера откинута назад, и в скрещенных лучах прожекторов виднелась пустая подушка, на которой почти десять лет покоилась знаменитая марсианская табличка. Вокруг стояло несколько штативов, некоторые с лампами, другие с приборами, нацеленными на пустую подушку.

Рядом, на полу, лежал опрокинутый стул — и чье‑то тело.

— Дьюдни Морланд, — пояснил голос Поланьи. — Высокоскоростная урановая пуля двадцать второго калибра вошла в основание черепа и вышла из верхней части лба. Чистые входные и выходные отверстия, пороховые ожоги, указывающие на то, что выстрел был произведен с расстояния менее метра.

Спарта шагнула вперед. Все виртуальное пространство отреагировало на ее движения; она подходила к телу мужчины на полу, пока оно не оказалось у ее ног:

— А почему урановая пуля?

— Сказать трудно, но такие на Марсе применяются часто, считается, что они обладают хорошим останавливающим эффектом при низкой гравитации.

— Вы нашли пулю?

— Нет. И ту, что убила Чина, тоже не нашли.

— Убийца, должно быть, нашел их с помощью счетчика Гейгера и подобрал. — Предположила Спарта. — Ведь урановые пули делают из отработанного реакторного топлива и они имеют незначительную остаточную радиоактивность.

Она сосредоточила свое внимание на жертве, вглядываясь в голографическое тело на полу. Морланд был тридцатипятилетним ксеноархеологом, который изучал марсианский артефакт под большим увеличением и в различных длинах волн. Он был тучен, с неряшливой светлой бородой, которая клочьями поднималась по щекам. Его волосы свисали спутанными прядями за воротник. Костюм, который, по‑видимому чистили сто лет назад, был из дорогой ткани — твида. Кисет с табаком валялся на полу рядом с ним, а в правой руке он сжимал трубку.

— Поверни, пожалуйста, давай глянем снизу, — попросила Спарта.

Невидимый Поланьи тронул рычаги управления голопроектора. Голографическая реальность медленно поворачивалась, проходя сквозь Спарту, тело можно было рассмотреть со всех сторон. И вот Спарта смотрит из‑под пола на тело Морланда, лежащее лицом вниз:

— Не совсем расслабился, но и страха не выказывает. Судя по всему, он и не подозревал о том, что должно было произойти. Лейтенант, какие у тебя мысли? А что мы на самом деле знаем о Морланде?

— Все, что мы нашли о нем, занесено в банк данных.

— Нужно еще тщательнее покопаться в его прошлом, возможно найдете что‑нибудь еще.

То, что сама Спарта знала о Морланде, хотя и было достаточно подробным, но все же вызывало некоторые вопросы.

Его научная репутация базировалась на трех работах (из нескольких десятков им опубликованных) в которых он по следам, оставленным доисторическими инструментами на обработанных ими артефактах (например рисунки оставленные кроманьонцами на оленьих костях) давал описания и приводил физические характеристики этих самых инструментов. Таких инструментов никто никогда не находил, но его аргументы были убедительны, и никто их не оспаривал.

Марс был для него новой территорией, скачком от изучения примитивных технологий на Земле к изучению инопланетной технологии, настолько продвинутой, настолько же и не понятной. Хотя элементный состав марсианской таблички был известен (титан, молибден, алюминий, углерод, водород, следы других элементов), — методы, с помощью которых они были сплавлены в соединение, гораздо более твердое и прочное, чем алмаз, оставались загадкой. Столь же загадочны были и методы, с помощью которых табличка была обработана письменами; именно этим вопросом и занимался Морланд.

Этот вопрос безуспешно изучали и другие исследователи. Этот, самый твердый сплав, из когда‑либо обнаруженных, был обработан инструментами еще более твердыми, если вообще какими‑либо инструментами. Морланд убедил комиссию по культуре Совета Миров, что он не может причинить никакого вреда этому артефакту (это‑то было ясно, никто не может), а вот добавить некоторые детали к знаниям человечества о нем ему может удастся.

— Ну на сегодня хватит о Морланде, давай посмотрим второго.

Все это массивное сооружение, купол, стены, опять пришло в движение, пока купол опять не оказался над головой у Спарты, и вдруг прыгнуло на нее и так резко остановилось, что если бы оно действительно обладало массой, то оно рассыпалось бы от сил инерции.

Спарта оказалась в коридоре, который она исследовала раньше, у тела лежащего на спине с широко раскинутыми руками и ногами в луже яркой крови.

— Дэйр Сенека Чин. Помощник мэра, один из первых жителей Лабиринт‑Сити. Самый уважаемый человек города… — начал пояснять лейтенант.

— Задержался допоздна, потому что Морланд не мог проводить исследования в рабочее время, и кто‑то должен был присматривать за ним, — продолжила бесцветным голосом Спарта.

— Все так и было.

— А где был мэр в тот вечер?

— Мэр находится на Земле уже два месяца. Конференция лидеров, я полагаю.

Чин был высоким мужчиной, худощавого телосложения, с черными волосами и красивым лицом, покрытым более глубокими морщинами, чем можно было предположить в его тридцать пять лет. Его темно‑карие глаза были открыты, на лице застыло выражение заинтересованного удивления, а не страха. Он был одет в костюм из тяжелой коричневой парусиновой ткани, которая была в моде у марсианских старожилов.

— Опять урановая пуля?

— Прямо в сердце, издалека. Отбросило его метров на восемь. Выстрел мастерский. Мы считаем, что это не простой убийца, а профессионал.

— Возможно. А возможно просто любитель пострелять, кто‑нибудь, у кого была для этого причина. Он спустился туда по лестнице?

— Да, из своего кабинета на втором этаже. Разбирал гражданские дела, мы выяснили…

— Ладно, о них позже. Его кабинет виден с улицы?

— Да. Старый Наттинг — это тот самый патрульный, который проходил мимо всего за пару минут до предполагаемого времени убийства, — сказал, что все здание было погружено во тьму. Свет был только под куполом, где работал Морланд и в кабинете Чина на втором этаже. Горело еще несколько лампочек в коридоре. Во всяком случае, он ясно видел их обоих, живых и здоровых, и еще Лидию Зеромски, она ругалась с Чином.

— Им было все равно, что их могут увидеть?

Лейтенант улыбнулся:

— Здесь есть такая поговорка, инспектор: людям, живущим в стеклянных домах, плевать на камни. Это о приватности. Все все о друг друге знают.

— Неужели? А зачем тогда у них шторы на окнах?

Спарта знала из донесений, что патрульный, ветеран, почти пенсионер, поклялся, что не видел в здании никого, кроме этих троих. Увидев настоящее здание и его ночную голографическую реконструкцию, Спарта поняла, что дозорный легко мог ошибиться — кто‑то мог прятаться в тени.

— Я бы хотела поговорить с патрульным сегодня.

— Патрульная служба находится в административном здании. Я позвоню и назначу встречу, ты зайдешь и поговоришь с ним.

Спарта, конечно, все это сделает, но она знала, что это ничего не даст. Все ясно, обход Наттинга был регулярным, как часы, вопреки общепринятой практике безопасности. Наттинг разленился и инструкцию нарушал постоянно, так что его передвижения по окрестностям, без сомнения, были рассчитаны убийцей заранее.

Легко было посочувствовать старику. По сравнению с ночью на Марсе Антарктида — это Таити, даже несмотря на нагретый скафандр, и нормальные люди оставались внутри зданий, если могли.

Через три минуты после того, как патрульный миновал освещенное здание, в дежурной части, находившейся всего в сотне метров от места преступления, сработала сигнализация подключенная к артефакту — его вынесли в дверь шлюза у главного входа в здание. На время работы Морланда с табличкой, он мог ее сдвигать с места, брать в руки и даже носить по Ратуше. Сигнализация срабатывала если только таблица пересекала границу здания. Значит, грабитель тоже был в скафандре. Он, или она, бежал с места преступления не по теплым коридорам, а по замерзшим улицам.

— Давай посмотрим на шлюз.

— Там не на что смотреть, инспектор. — Поланьи шевельнул манипуляторами и голограмма показала им только гладкие, продуваемые ветром ручейки и несколько смутных углублений, ничто не указывало на какой‑нибудь отпечаток ноги.

— Да, ветер стер все следы, похоже сильный был.

— Сильный? Легкий ветерок по местным меркам.

Способности Спарты оказались здесь бесполезны. Преступление произошло две недели назад. Возможно, если бы она была на реальной сцене, в реальном времени…

— Ты прав, лейтенант. Смотреть особо не на что.

— Это максимум, что может предоставить голограмма. Скорее всего убийца вышел на улицу, потому что путь по коридорам был заблокирован патрульными, бежавшими по тревоге. Или, может быть, у него был сообщник снаружи. Местные патрульные отреагировали оперативно, прибыли через несколько минут. Голограмма — это реконструкция того, что они нашли. Ни оружия, ни свидетелей, ни отпечатков.

— Спасибо, можешь выключить аппарат.

И они мгновенно очутились в ярком и оживленном центре Ратуши.

Через десять минут они снова были в тесном и ярко освещенном кабинете Поланьи.

— А теперь может я обрисую тебе тех троих подозреваемых, у которых была возможность, — наиболее вероятных кандидатов?

— Пожалуйста, лейтенант, — пусть человек похвалится проделанной работой, подумала Спарта. А сама снова начала прокручивать в голове всю эту историю:

Похищение марсианской таблички было лишь одним из звеньев масштабной операции Пророков «Свободного Духа» по уничтожению всех текстов «Культуры Х», попавших к землянам. — Расшифрованного послания внеземной расы. И не только текстов. На всех обитаемых планетах эскадроны смерти стремились уничтожить всех, кто мог бы по памяти восстановить эти тексты. На Земле погибло с десяток ученых. Здесь, на Марсе, Дьюдни Морланд был намеченной жертвой, а Дэйр Чин просто попался под руку. Лишь в одном случае у Пророков произошла накладка. — В Порт‑Геспере профессор Дж. К. Р. Форстер выжил после покушения и теперь находился под усиленной охраной службы безопасности Комитета Космического Контроля.

Тут Спарта решила прислушаться к словам Поланьи:

— …постоянное население почти десять тысяч, одномоментно здесь может находиться до двух тысяч туристов. Нам удалось собрать сведения о четырехсот тридцати восьми зарегистрированных постояльцах отеля «Марс Межпланетный» и шести других лицензированных гостиницах Лабиринт‑Сити. Насколько удалось установить своих номеров они не покидали. Других посторонних в городе замечено не было. — Город маленький, все на виду. Поэтому мы сосредоточились на этих троих.

На дисплее ноутбука появилось лицо молодой женщины. Смелые глаза, широкий рот, светлые волосы, собранные в узел на затылке. Несмотря на кажущуюся хрупкость костей, характерную для многолетнего жителя Марса, женщина выглядела решительной и крепкой.

— Это Лидия Зеромски. Водитель грузовика. Работает на трубопроводе. Подружка Дэйра, которую видели в его офисе за несколько минут до убийства.

— Она? Спустилась вниз, застрелила Морланда, а потом повернулась и убила вошедшего Чина?

— Не исключено, что так и было.

— Если она пришла за таблицей, зачем ей подниматься наверх и ругаться с Чином?

— Ну, если она не убийца, то может быть сообщницей, — сухо сказал Поланьи.

— Лейтенант, у нее нет судимости.

— Как‑то раз в баре избила парня. Он не стал выдвигать обвинения.

— Оружие?

— Не зарегистрировано.

— Что‑нибудь другое порочащее?

— Не известно ничего.

Спарта хмыкнула:

— Давай следующего.

— Вот он.

На экране Лидию Зеромски сменил гладколицый мужчина лет тридцати с небольшим. Его светлые волосы были тонкими и бледными, почти бесцветными, сквозь них просвечивал розовый череп. «Ба, да это новый ее знакомый.»

Лейтенант продолжал пояснять:

— Вольфганг Протт, управляющий отелем «Марс Межпланетный». Не является секретом, что отель — место незаконной торговли марсианскими «сувенирами», образцами минералов, окаменелостями, даже артефактами. Назначен на Марс год назад «Межпланетной Цепью Отелей», центральный офис в Цюрихе. Работает на них около десяти лет — Афины, Кувейт, база Кейли на Луне, сначала в отделе по связям с общественностью, затем в отделе продаж, затем в качестве помощника менеджера. Это его первая работа в качестве менеджера. Здесь у него репутация бабника. Специализируется на туристках, местных женщин избегает. Утверждает, что в ту ночь спал в своем номере в отеле. Но его видели выходящим из вестибюля за несколько минут до убийства, одетым в скафандр. Через час после убийства выпивал со своим собственным барменом. Да, и еще кое‑что (Поланьи не мог скрыть самодовольства), Вулфи известен как опытный стрелок из пистолета. В подвале отеля есть тир, где он постоянно упражняется.

— Достаточно, а кто еще у тебя есть?

Лицо, которое появилось на экране, она все‑таки надеялась там не увидеть, смуглое и красивое, вытянутое и нежное, лицо молодого человека с глубокими карими глазами, увенчанное черными вьющимися волосами. Губы раздвинувшиеся в улыбке, обнажившей ровные белые зубы. На нем был стандартный скафандр.

Увы, Поланьи не исключил его из списка.

Лейтенант продолжил:

— Халид Саид, планетолог Совета Миров. Менее чем за час до убийства, Саид и Морлэнд кричали друг на друга в баре отеля…

— Что, что… Доктор Саид кричал?

— Во всяком случае, выражал решительное несогласие. Что‑то о проекте терраформирования. Морланд отправился прямо из гостиницы в Ратушу. Саид утверждает, что он пошел в свою квартиру — это рядом с космопортом — но мы не можем установить истинность этого.

Спарта внимательно изучала фотографию Халида. Он был на год моложе ее, ровесник Блейка, и она не видела его с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать лет. Сильно повзрослел. Выглядит уверенным в себе.

Как и Спарта, и Блейк, Халид был членом проекта «СПАРТА» (Специальный Проект Академического Развития Тренинг Адептов), основанного ее родителями, в попытке продемонстрировать, что множественные интеллекты присущие каждому ребенку, могут быть развиты до уровня гения.

Халид был одним из величайших успехов этого проекта, умным и утонченным, многократно талантливым. Но, по словам Блейка, Халид также, вполне возможно, был членом Свободного Духа. Членом смертоносного культа.

— Лейтенант, если ты не против, я оставлю эти данные себе. — сказала Спарта, доставая из ноутбука флэшку.

— Да ради бога. Теперь у тебя есть то же, что и у нас. Что еще я могу для тебя сделать? Показать тебе ночную жизнь? — Он откинулся назад и сделал весьма красноречивый жест.

— Давай как‑нибудь в другой раз, когда дождя не будет.

— Поланьи понимающе ухмыльнулся:

— Дождь? А это что такое?

VI

Стеклянный потолок «Комнаты Офира» был покрыт конденсатом, воздух был влажным. Метрдотель вел Спарту то вверх, то вниз по ступеням и по террасам, между столами, которые выходили на самое большое открытое пространство воды на Марсе. Очень зеленой воды.

В этом, окруженном пальмами, бассейне плескалось и плавало с полдюжины молодых мужчин и женщин, все гибкие, загорелые и обнаженные. Спарта подумала, что они больше похожи на спортсменом и манекенщиц, чем на туристов; вероятно, отель нанял их, чтобы они создавали красивую картинку во время ленча.

Столик Халида стоял на балконе возле бассейна, отгороженный от него тощими пальмами. Он встал, чтобы поприветствовать ее. Это был один из тех стройных и грациозных мужчин, чья улыбка так ослепительна, а глаза так притягательны, что они кажутся выше своего роста.

— Инспектор Трой, большое спасибо, что согласились встретиться со мной. Доктор Саид.

Спарта коротко пожала протянутую руку.

Если он и узнал в ней ту девушку, которая была его школьной подругой в «Спарте», то ничем этого не показал.

Когда она села напротив него, нахлынул поток давних воспоминаний…

Девятилетний Халид спорит о теологии с Норой Шеннон на детской площадке на крыше Новой школы, утверждая, спокойно преодолевая возражения девочки, что Ислам сделал христианство неуместным. И в конце концов он заставил Нору отступить, хотя бы потому, что запомнил гораздо больше из Корана, чем она из Нового Завета. После чего объясняет, почему шиитская секта, в которой он родился, единственно правильная…

Двенадцатилетний Халид двадцать минут плавает среди акул в Карибском море, пока к нему не подоспела помощь. Сведя с ума от страха своих родителей…

Халид, пятнадцатилетний, дирижирует Манхэттенским молодежным филармоническим оркестром. Бодрое, энергичное исполнение итальянской симфонии Мендельсона публика приветствует бурными овациями. Вскоре все СМИ объявляют о дебюте нового Бернстайна.

— Завтра утром у меня запланирован разведывательный полет, и я хочу, чтобы ты разобралась со мой до моего отлета.

Метрдотель вручил им тщательно отпечатанные меню, сделанные на ощупь из настоящей бумаги, — свидетельство элитности заведения.

— Разобралась с тобой?

— Полет должен продлиться два дня. Но это Марс, здесь трудно планировать. Я могу задержаться, и не хочу, чтобы ты думала, что я от тебя скрываюсь.

— Извините, что перебиваю, — жеманно улыбнулся метрдотель, — какие‑нибудь напитки перед едой?

— Ты что будешь пить? — Спросил Спарту Халид. Она увидела, что он пьет чай, судя по запаху — шриланкийский:

— Я тоже выпью чаю.

— Хорошо, мадам, вас сейчас обслужат, — и метрдотель испарился.

Халид налил ей в стакан ароматного чая из чайника, стоявшего на столе. Она сделала глоток и продолжила разговор:

— Все, что мне нужно, доктор Саид, — это доказательство того, что ты не мог убить этих людей или украсть артефакт.

— Полагаю, ты уже ознакомилась с моими показаниями, инспектор. И изучила историю моей жизни.

Она кивнула и продолжила:

— Известно, что ты спорил с доктором Морландом здесь, в отеле, незадолго до того, как его убили. Ты ушел вскоре после него, и тебя не видели до следующего утра.

— Все верно. Я не могу доказать, что я пошел в свою квартиру и посмотрел инфовидео о проекте преобразования Сахары, затем совершил вечернюю молитву и лег спать. Но это правда.

— Ты живешь один, доктор Саид?

— Да. И, как тебе несомненно известно, я женат. Жена живет в Париже с родителями, не говоря уже о многочисленных тетушках, дядюшках, братьях и сестрах. Но знаешь ли ты, — странное выражение, наполовину дразнящее, наполовину задумчивое, изогнуло его изогнутые брови, но быстро исчезло, — что я никогда не встречался со своей женой? Ей четырнадцать лет.

Спарта действительно знала все это. Но она знала так же, что Халид был из бедной семьи и обучение его в «Спарте» было оплачено обществом богатых собаководов, которое было под контролем «Свободного Духа». Его блестящие успехи в «Спарте» привлекли внимание его будущих могущественных родственников, которые решили с его бедной семьей вопрос о его женитьбе. Без всяких предварительных консультаций с ним. Это была большая честь. Мог наступить день, когда его двоюродный дед — хан, мог провозгласить Саида имамом.

— И так. Ты живешь рядом с космопортом.

— Да, на площади Кирова в комплексе ПТМ.

— Это здание не подсоединено к муниципальной системе переходов, заполненных воздухом и когда ты выходишь из дома, то вынужден одевать скафандр. — Спарта кивком головы указала на коричневый холщовый мешок, лежащий на стуле рядом с Халидом.

— Все марсиане, даже если они выходят из дома по воздушному переходу, берут скафандр с собой. Это уже вошло в привычку. Кстати, а где твой? Я бы посоветовал тебе поскорее перенять наш обычай. Все это, — он махнул рукой в сторону деревьев, бассейна, стеклянной крыши, с которой капал конденсат, — может исчезнуть в одно мгновение. Допустим, со свода над нашими головами упадет камень…

— Я последую твоему совету. — Она пожалела о своей беспечности. — Твое здание… в нем три квартиры, каждая с отдельным входом, твоя на втором этаже, куда ведет наружная лестница.

— Все так и есть. А знаешь почему я выбрал именно эту квартиру?

— Прекрасный вид из окна?

— Правильно, но красота это не все. Я правоверный мусульманин и я должен возносить молитву строго в направлении священной Каабы в Мекке. Мекка и Марс находятся в постоянном относительном движении. Определить направление в момент молитвы мне помогает вот этот прибор. — Он поставил стакан с чаем и достал из кармана плоский круглый предмет размером с большие карманные часы, но гораздо тоньше.

— Прекрасное устройство, — заметила она без всякого выражения. — Какое оно имеет отношение к твоему выбору квартиры рядом с космопортом?

— Просто моя маленькая комнатка выходит на небо таким образом, что мне редко приходится молиться головой направленной на глухую стену.

Подошел официант и Халид, обсудив с ним и Спартой все подаваемые сегодня фирменные блюда, сделал заказ. Официант удалился и разговор продолжился.

— Все это конечно очень интересно, но какое это имеет отношение к делу, которое мы обсуждаем? Расскажи мне лучше о вашем споре с Морландом.

— Я объясню коротко, обрисую так сказать скелет, описание в деталях займет слишком много времени.

— Вообще‑то я не тороплюсь.

— Тогда немного предыстории. — Он отхлебнул чаю и сделал вид, что обдумывает свои слова. — Перед ксеноархеологами и ксенопалеонтологами стоит трудная задача, — начал он. — В настоящее время из‑за низкого давления вода не может существовать в жидком состоянии на семидесяти процентах поверхности Марса. Миллиард лет назад, если не больше, все было по‑другому. Атмосфера была более плотной, климат Марса мягким, условия были стабильными достаточно долго, как раз для появления и быстрой эволюции жизни. И сегодня мы находим окаменелости живших в ту пору живых существ. Кроме того найдены свидетельства того, что Марс посетила, возможно, лишь ненадолго, древняя разумная раса.

Задача ксенологов не только трудна, но и благородна — задача сохранения и изучения этих следов.

Проект терраформирования Марса предусматривает проведение таких мероприятий, которые позволят марсианам не держать постоянно скафандры под рукой. При проведении этих мероприятий конечно возможна безвозвратная утрата следов древних и инопланетных цивилизаций. Эта возможность и является причиной трений между ПТМ и ксенологами. В этом и заключалась суть моих разногласий с доктором Морландом.

– Ты не похож на человека, который станет спорить из‑за теорий.

— В нашем споре не было ничего абстрактного.

Для создания на Марсе нормальных для человека условий необходимо увеличить плотность атмосферы и насытить ее водяным паром. Если начать нагрев полярных шапок (в основном это замерзший CO_2), в атмосферу попадет много углекислого газа, который создаст парниковый эффект. Уменьшится отток тепла в космос, начнет повышаться температура атмосферы, одним из следствий чего станет еще большее повышение атмосферного давления. Нагрев и парниковый эффект будут взаимодополняющими, а потому будут способствовать терраформированию. Огромные массы льда растают, потекут реки. Растения будут выделять кислород; в то же время гораздо больший запас кислорода будет выделяться из горных пород засеянными бактериями.

Спарта была уверена, что он часто произносил эту речь, — его ораторское искусство было вдохновляющим.

Халид тем временем продолжал:

— Предлагалось много схем, как все это осуществить.

Чтобы повысить температуру поверхности, за счет поглощения больше солнечной радиации, предлагалось вывести сорт черных лишайников и засеять ими всю планету или распределить по поверхности Марса темную пыль с его спутников — Фобоса и Деймоса, которые относятся к наиболее черным телам Солнечной системы. Предлагалось также обеспечить повышение температуры при помощи ядерных реакторов. Но эти предлагаемые методы дадут эффект, только по прошествии столетий.

Предлагались диковинные планы по нагреву полярных шапок подземными взрывами тысяч ядерных устройств. — Идея, мотивированная, я думаю, не столько заботой о Марсе, сколько отчаянным желанием землян избавиться от запасов этого древнего оружия.

Но есть более быстрый способ достижения желательного результата и как мне кажется более перспективный. Это бомбардировка кометами. Мы можем управлять кометами. Кометы — это в основном лед. Энергия, которая выделится при падении кометы, превратит ее в водяной пар, обладающий прекрасным парниковым эффектом. И не надо ждать пятьдесят лет, пока будет таять полярная шапка. Мы решили произвести эксперимент, это и есть проект «Водопад». Подобрали подходящую комету и сейчас направляем ее сюда.

— Комета ударит по Марсу?

Он кивнул.

— И когда по вашим расчетам это произойдет.

— О годах речь не идет, это однозначно. Именно об этом мы с Морландом и спорили, инспектор, — не об абстрактной теории, а о специфике проекта «Водопад». Он был против этого в любой форме; он зашел так далеко, что сравнил его с той отвратительной ядерной схемой, о которой я упоминал. Правда, в тот момент он был сильно пьян.

— Пьян?

— Еще как. Он изложил свои возражения в таких выражениях, которые я не хочу повторять. А смысл их был в том, что удар кометы нанесет большие повреждения планете, при этом могут быть уничтожены многие виды бактерий и какие‑нибудь ценные артефакты.

— Вы встречались раньше? Откуда он тебя знает?

— Мы познакомились на приеме, который Вулфи — мистер Протт, управляющий отелем, — устроил для него неделей раньше. После этого я бы с радостью держался от него подальше. — Как ксенолог он был ярым противником проекта и я стал для него личным врагом, чего он и не пытался скрыть.

— А какова твоя роль в проекте «Водопад», доктор Саид?

— Короче говоря, это моя идея.

Подошел официант с железным подносом и поставил перед ними тарелки.

В течение следующих нескольких минут ни Халид, ни Спарта не произносили ни слова. Она была занята поглощением странной текстуры выращенного на космической станции салата. Он наслаждался своим лососем, только что доставленном грузовым шаттлом из трюма грузового корабля «Дорадус», недавно прибывшего на орбиту.

Когда с едой было покончено, воцарилось неловкое молчание, которое никто не хотел нарушать. Для Спарты это был деликатный момент, и она не знала, как с ним справиться.

— Тебе следует знать, доктор Саид, что ты являешься главным подозреваемым в убийстве Морланда и Чина. И остаешься, даже после этой беседы. — У меня к тебе осталось слишком много вопросов.

— Я так и думал, но спасибо за подтверждение.

Он не стал ни спорить, ни доказывать свою невиновность, ни пытаться объясниться. Он только наблюдал за ней, очевидно взвешивая свои шансы.

— Ради меня самого, я бы хотел, чтобы ты докопалась до сути. Если бы я мог отложить свою поездку, я бы так и сделал. Но это опасно — в это время года погода ухудшается с каждым днем.

— Не беспокойся, я тебя дождусь.

— Если хочешь продолжить наш разговор, летим со мной. Обещаю, что ты узнаешь больше, чем думаешь. — Он наклонился к ней, его темные глаза были полны серьезной решимости.

Вот оно. Вот для этого предложения он и пригласил меня на эту встречу. — Мелькнуло в голове Спарты:

— Я подумаю.

— Если решишь лететь, то завтра в вестибюле офиса МТП в половине шестого утра. — Он резко встал. — А сейчас извини, я должен идти. Да, счет уже оплачен.

Она смотрела ему вслед. Его неторопливая походка, казалось, больше подходила для пустыни, чем для ресторана.

Дуло пистолета пыхнуло единственной стробоскопической вспышкой, все пули обоймы пистолета вылетели одной очередью в направлении бумажной мишени, висевшей в двадцати метрах от нее, наполнив длинный каменный тир ревом. Из ловушки для пуль у задней стены посыпались струйки песка. Спарта опустила пистолет и сняла наушники.

Директор тира снял с головы свои собственные и положил их на скамью:

— Ну что ж, посмотрим, посмотрим.

Это был дородный мужчина во всем белом, с эмблемой отеля на плотно облегающей футболке. Он нажал кнопку, и мишень медленно двинулась вдоль направляющего провода, пока не оказалась в его руках.

Он молча изучил мишень, затем посмотрел на Спарту с кислым подозрением, нахмурив густые черные брови. В центре красовалась одна дыра размером с большую монету.

— Ты пытаешься надуть меня, инспектор. Ты уже стреляла на Марсе раньше. — Он кивнул на мишень.

Спарта, не соглашаясь, качнула головой:

— Да, нет. Просто новичкам везет.

— Ты не подаришь эту мишень мне, инспектор. Я бы повесил ее у себя в кабинете, вдохновлять других любителей.

— Это хороший комплимент, но я лучше откажусь.

Она протянула ему пистолет рукояткой вперед:

— Спасибо, что позволил мне попробовать.

— Давай, используй другую обойму. Отель может себе это позволить.

— Нет, я не хочу, чтобы у меня болело запястье, — у этих урановых пуль сильная отдача.

— Да, пистолет с урановыми пулями труднее контролировать, чем с обычными такого же калибра. — Он взял пистолет и отложил его в сторону для чистки.

— А почему мистер Протт ими пользуется? Говорят, он отличный стрелок.

— Он не так безнадежен, как некоторые. — Он помедлил. — Но я никогда не слышал, чтобы он использовал урановые пули.

— А кто использует?

— Таких не так уж много. Гости отеля, некоторые бизнесмены. Тот парень, которого убили, однажды попробовал это сделать.

— Морланд?

— Да. Настоящий сукин сын. Я думаю, что Протт натравил его на меня, чтобы дать парню какое‑то занятие. Убрать его подальше от бара. После того, как он немного потренировался, он смог попасть в заднюю стену. Если он раньше стрелял, то только не из пистолета и только не на Марсе. А с людьми разговаривает… Скажу вам у меня возникло искушение застрелить его самому.

Спарта глянула на него в упор:

— И ты так прямо мне об этом говоришь?

— Так арестуй меня.

— Жаль. Но целая комната свидетелей подтверждает твое нахождение в ночь убийства в другом месте.

Круглое кислое лицо мужчины расплылось в улыбке:

— Да, эти парни в «Сосне» просто замечательные, правда? Они скажут что угодно, лишь бы уберечь друга от неприятностей.

VII

Фобос скользил по звездам, а Деймос был яркой далекой искрой, когда Блейк покинул свою каморку в улье космопорта.

До автомобильного парка «Noble Water Works» было где‑то с полукилометра по темным, продуваемым всеми ветрами закоулкам. Блейк быстро двигался ими, стараясь держаться в тени, пока не достиг края комплекса космопорта. Далее — открытое пространство, пустыня.

В пятидесяти метрах из песка торчат цистерны с жидким водородом, похожие на наполовину зарытые страусиные яйца. Блейк резким броском оказался в их тени. Скорчившись в темноте, он всматривался в огороженный и освещенный прожекторами сортировочный двор. Днем он здесь все осмотрел, но на глаза никому не показывался.

Вне сооружений, на Марсе можно было не беспокоиться о нюхачах, химических или биологических, — собак здесь не было. Сетчатые ограждения, прожекторы, удаленные камеры, возможно, датчики давления и детекторы движения… короче — примитив. А если грузовые склады подвергались набегам так часто, как об этом говорилось в «Сосне», то и охранники были не слишком бдительными. Видимо кому‑то из складского начальства были выгодны эти кражи.

Во дворе, за двойной линией сетчатых заборов, стояли ряды машин. Огромные марсианские грузовики — марстраки — были похожи на жуков. Вокруг них сгрудились марсоходы и тягачи, словно ища укрытия от ветра. Перевозчики личного состава, которые Евгений называл крохами, были припаркованы вместе в тени здания, похожего на заправку. Крохи напоминали военные БТРы, бронетранспортеры — стальные ящики на гусеницах, хотя на этой планете не было войны. Во всяком случае, никто ее объявлял.

Блейк присел на корточки под прикрытием бака с жидким водородом и задумался. БТР — их три штуки. Их можно вывести из строя одного за другим, но это долго и если у всех обнаружат серьезные механические дефекты, то это вызовет некоторые подозрения.

Лучше уж несчастный случай, который выведет из строя их всех, плюс несколько других машин. Это будет здорово. Блейк попытался подавить зарождающийся трепет: он любил взрывать вещи, хотя и знал, что не должен этого делать. Поэтому он делал это только тогда, когда у него был хороший повод. Но разве это не хороший повод?

Он посмотрел на корпус резервуара с жидким водородом. На его боку был нанесен большой логотип компании «Noble Water Works». На некотором расстоянии находились резервуары с жидким кислородом. Жидкий водород и жидкий кислород, полученные путем электрической диссоциации воды, добываемой компанией — топливо для турбин больших марсианских грузовиков.

Трубы, для удобства обслуживания, от резервуаров тянулись на пилонах над песком, достаточно высоко, чтобы не перекрывать движение во дворе. На высоте нескольких метров пилоны были обмотаны острой как бритва проволокой, чтобы не лазил кто попало.

Блейк окинул опытным глазом забор и оценил очень удачное расположение трансформаторной будки, стоящей снаружи рядом с забором.

Он преодолел двадцать метров открытого пространства и оказался в тени, скрытый от двух прожекторов трансформатором. Не специально ли он здесь поставлен? Блейк чуть не рассмеялся, увидев перед собой неоднократно вырезанный и неоднократно восстановленный квадрат проволочного ограждения. Другие ходили здесь до него и не раз.

Блейк сунул руку в накладной карман скафандра и вытащил свой «набор инструментов», который он приобрел во время своих блужданий по космопорту. Весь предыдущий опыт его жизни говорил ему, что иметь такой набор просто необходимо.

Индукционным датчиком проверил не течет ли электрический ток по восстановленному участку ограды, затем при помощи рычажных кусачек в мгновение ока оказался за внешней оградой и почти так же быстро — за внутренней.

Лазерные датчики движения могли быть установлены только между оградами и вблизи внутренней ограды, где были длинные прямые участки пустого пространства, но поскольку этим лазом пользовались, то в этом месте сигнализации не было. Конечно была вероятность, что после последнего проникновения ее установили, но тогда уже поднялась бы тревога. Значит пронесло.

Направляясь к своим «крохам» Блейк старался, чтобы вокруг всегда были машины, опасаясь все же датчиков движения и шел там, где наверняка не могли установить датчики давления.

Во дворе желтая пыль, гонимая ветром, блестела в бессистемном свете прожекторов, который вряд ли мог бы обеспечить лучшую маскировку для незваных гостей, если бы был предназначен для этой цели, — полосы черной тени соединяли одну приземистую машину с другой.

Экраны видеонаблюдения выстроились полукругом вокруг стола на посту охраны, показывая разные сектора пустынной сортировочной станции.

— Пока ничего? — Евгений Ростов стоял позади шефа Службы безопасности, скрестив на груди массивные руки, с мрачным выражением лица.

— Женька, ты видишь не хуже меня.

— Ты оставил столько дыр в системе безопасности, что он войдет и выйдет, а ты об этом и не узнаешь.

Шеф Службы безопасности легко откинулся на спинку своего эргономичного кресла. Размер его задницы говорил о том, сколько времени он провел в нем.

— Обижаешь напрасно и необоснованно.

— Напрасно, это да. А вот необоснованно, это знаешь…?

— Да. Необоснованно, ведь если бы я плохо справлялся с работой, меня бы давно уволили.

Евгений издал горлом какой‑то звук, похожий на звук работающего двигателя, говоривший о том, что приятель зря морочит ему голову.

— В любом случае, почему ты так уверен, что этот парень появится сегодня вечером? — Недоумевал начальник охраны.

— Он никогда в жизни не брал в руки гаечный ключ — поэтому я думаю, что он сделает какую‑нибудь штуку, чтобы ему не пришлось ехать на ту работу, которую я ему предложил.

— Почему ему просто не сказать, что заболел?

— И принести записку от матери? Не говори глупостей. Говорю тебе, этот человек профессионал и наверно нанятый ПРКТ. А Профсоюз Работников Космического Транспорта шутить не будет. — Евгений отвернулся и посмотрел сквозь стеклянные окна сторожевой башни на пустой двор.

Блейк уже был у цели, — заправочная станция, «крохи» возле нее.

Трубы от цистерн с жидким водородом и кислородом заходили внутрь, где происходило заполнение переносных дьюаров.

Видеокамера, установленная на углу заправочной станции, медленно поворачивалась в его направлении. Блейк отступил за гигантский марсианский грузовик, стоящий рядом. Да ему придется постоянно от нее прятаться.

Камера смотрит в сторону, Блейк делает несколько шагов и оказывается у стены станции. Здесь ему повезло, — он обнаружил распределительную коробку линии связи. Открыл ее, так, это кабель видеокамеры, а это вероятно датчиков давления. Несколько манипуляций — и детекторы всегда будут показывать то, что нужно. Он приготовился бежать, но нет — все тихо, все сделано правильно.

Дверь легко повернулась на петлях, он вошел внутрь. Все освещалось отраженным светом прожекторов наверху, направленных во двор. Ряды клапанов, паутина труб — сантехнику шестого разряда придется вспомнить, все, что он узнал в этой области изучая коммунальное хозяйство на космической станции, правда здесь своя специфика, но разобраться будет довольно просто.

Итак, что мы имеем: переносные дьюары, водород и кислород — в умелых руках и в соответствующих пропорциях это гремучий газ. Электропровод под напряжением тоже есть. Остается одна проблема — как сделать так, чтобы короткое замыкание произошло в нужный момент, когда он будет уже далеко отсюда. Да над этим надо подумать…

* * *

На панели вспыхнул красный сигнал и прозвучал сигнал тревоги.

— Он здесь! Где находится этот сектор? Немедленно туда охрану!

— Женька, успокойся, они уже в пути, а он еще снаружи. Мы поймаем парня, он не успеет даже перелезть через забор.

На мониторах были видны фигуры двух вооруженных охранников, которые невероятно длинными скачками (ведь это Марс, и сила тяжести в два с половиной раза меньше земной) бежали к выступу ограждения периметра.

Шли секунды, и вдруг один экран видеонаблюдения потемнел, и одновременно ночное небо за окнами стало ярко‑оранжевым.

Ударная волна почти разрушила герметичный шлюз здания, но он выдержал. Как и окна, к счастью для начальника охраны и Евгения Ростова.

Сверкающий оранжевый шар поднялся в ночное небо над автобазой и стал виден факел белого пламени, горящий ярко, ровно.

Блейк сидел возле одного из больших резервуаров с водородом и наслаждался зрелищем.

Хорошее шоу. Веселое и хорошее. Он просто не мог удержаться от улыбки.

Сирены бесполезны в разреженной атмосфере Марса. Сигнал тревоги прошел по системе связи и сигнальной цепи.

Поэтому никого из постояльцев отеля инцидент не потревожил — никого, кроме Спарты. Она проснулась, прислушиваясь… — неистовая песня в проводах, звуки шагов, грохот колес, голоса: «несчастный случай в космопорту, большой пожар, что‑то взорвалось…».

Она застонала. Этот Блейк.

Черт побери, если он снова что‑то взорвал, то на этот раз она и пальцем не пошевелит, чтобы защитить его от закона.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕРЕЗ ЗАМЕРЗАЮЩИЕ

ПЕСКИ

VIII

Ангар ПТМ в космопорту был почти невидим на фоне моря дюн за ним. Внутри он представлял собой громадный свод, высотой тридцать метров, — каркас из стальных балок, покрытый стеклянными блоками. Сквозь панели зеленого стекла утреннее солнце рассеянными лучами проникало во внутренний мрак. Дюжина огромных черных марсианских самолетов громоздилась на полу.

Халид и Спарта подошли к ближайшему из них.

— Вот наше средство передвижения. Мы живем на маленькой планете, в половину диаметра Земли, но она не так мала, как может показаться. Океаны занимают три четверти поверхности Земли, поэтому Марс имеет практически такую же площадь суши. — Халид говорил по связи. Они оба были в скафандрах. Хотя ворота ангара были закрыты, воздух в нем был марсианский.

Халид нырнул под узкое черное крыло длиной с футбольное поле, конец крыла, изгибаясь, касался пола ангара.

Это была изящная машина, похожая на альбатроса. Ее крылья, слегка согнутые вперед, а затем мягко откинутые назад, были обшиты толстой фольгой. Ее фюзеляж выдавался вперед, как голова птицы. Такие размеры и форма крыльев обеспечивали максимальную подъемную силу при минимальной скорости.

По указанию Халида Спарта устроилась в заднем кресле фюзеляжа:

— Я вижу крылья, хвостовое оперение, эту маленькую капсулу, в которой мы находимся, но где двигатели?

— Двигатели нам не нужны, нам нужны крылья вот такой длины из углеродного волокна, чтобы летать в этой разреженной атмосфере. — Мы планер.

— Всего лишь планер? — Она считала, что голос ее звучал нейтрально, но по его смешку было видно, что он уловил ее опасения.

— Послушай, система очень надежная. Полетом управляет бортовой компьютер, который от орбитальных спутников получает всю информацию: местоположение, наилучший курс с учетом всей метеообстановки, нет никакой опасности заблудиться или застрять.

Разговаривая, он проверил, правильно ли она зафиксировалась ремнями безопасности, и прошел вперед в кресло пилота.

— Так что, доктор Саид, никакой опасности не существует?

— Пыльные бури могут быть проблемой, как я уже говорил вчера. Особенно если они начинаются неожиданно и становятся слишком широкими и высокими, чтобы обогнуть их или обойти сверху. Такое случается нечасто, но эти самолеты рассчитаны и на такой случай. Тогда мы приземляемся, пережидаем непогоду, а затем поднимаемся в воздух, при помощи имеющихся ракетных двигателей.

— Ты вчера сказал, что приближается сезон штормов?

Он, собиравшийся закрыть откинутый купол фюзеляжа, задержал руку:

— У тебя еще есть время убраться отсюда.

— Нет, доктор Саид, я слишком заинтригована, твоими вчерашними словами о возможности в полете кое‑что узнать.

Он кивнул и защелкнул крышку:

— Башня, это ТП‑пять. Готов к запуску.

— Понял, пятый. По курсу хорошая погода, преобладающие ветры легкие, устойчивые со скоростью тридцать узлов.

Из темноты ангара появились трое в скафандрах. Один из них направился к носу самолета, а другие к концам крыльев и подняли их с пола. Теперь планер опирался только на шасси. И вот он плавно, медленно покатился к открывающимся воротам ангара.

Три человека справились с такой громадой, но это Марс и здесь вес всего этого был примерно равен весу мотоцикла с коляской на Земле.

Ангар был оборудован шлюзом. Марсоплан вкатили в него, внутренние ворота закрылись и стали расходиться в стороны наружные, открывая утренний пейзаж космопорта — широкую, продуваемую ветром долину с обрамляющими ее утесами. Огромный планер стал скрипеть и вздрагивать от ворвавшегося ветра. И если бы не повисшие на концах крыльев члены выпускающей команды, и, главным образом, не включившейся в работу бортовой компьютер, осуществлявший мгновенную регулировку рулевых поверхностей, марсоплан наверняка перевернулся бы и рассыпался на составные части.

Стоявший перед фюзеляжем прицепил аппарат к газовой катапульте. Халид глянул через плечо на Спарту:

— Поехали!

Сработала катапульта и они оказались над дюнами. Восходящий поток над светлым пятном дюн в середине долины, подъем по широкой спирали. Небо над головой светло‑розовое, испещренное клочьями ледяных облаков.

Огромный самолет сделал вираж и накренился, Спарта выглянула из‑под купола.

На западе «Лабиринт Ночи» наполнялся оранжевым светом утра. Далеко на востоке долина «Маринери» расширялась и углублялась, постепенно удаляясь к далекому горизонту. В самом глубоком месте система каньонов спускалась на поразительную глубину, с вертикальным перепадом в шесть километров от плато до дна долины.

В восходящем потоке марсоплан стремительно набирал высоту в северном направлении. Халид вел себя как гид:

— Впереди плато Фарсида, в конце его и состоится проект «Водопад». Там есть так называемое озеро Луны — это впадина достаточно глубокая, с большим атмосферным давлением, благодаря этому, вода, переходя в жидкое состояние, не сразу испаряется. Это одна из причин, по которой озеро Луны было выбрано как эпицентр для проекта «Водопад».

Мы будем двигаться, если ветер будет устойчивым, параллельно маршруту грузовиков из Лабиринт‑Сити, на север к началу трубопровода.

— Это далеко?

— Около трех тысяч километров. Мы должны добраться туда часов за шесть. Но вот на обратном пути, двигаясь против ветра на малой высоте, на это может уйти два или три дня. У нас еще много времени, чтобы поговорить, — рассмеялся он. И замолчал.

Так в молчании прошло более двух часов. Наконец Спарта решила, что пришло время серьезного разговора:

— Доктор Саид, скажи мне, почему ты хотел, чтобы я летела с тобой этим рейсом.

— Чтобы мы могли поговорить, — мгновенно ответил он. — Поговорить открыто. Отель это решето. Назови любую группу или лицо, заинтересованное в твоем расследовании, и я могу поспорить, что у них есть запись нашего разговора за столом.

— Но ведь и черный ящик этого самолета записывает то, что мы сейчас говорим.

— Я хочу предупредить, кто‑то намеревается тебя убить. Ничего конкретного, слово там, слово здесь. Возможно мне мерещится и я слышу смысл там, где его нет. Протт как‑то обмолвился, что тебе не мешало бы быть поосторожней.

— Ты думаешь, он хочет меня убить? Почему?

— Нет… я так не думаю. Я не знаю. Что же касается «почему», то теперь, когда я познакомился с тобой, я бы предположил, что это как‑то связано с твоей личностью… Линда.

— Не называй меня так. Запись этой части полета с разговором должна быть уничтожена. Это приказ.

— Прекрасно. Но дело не только во мне. Я сомневаюсь, что кто‑нибудь из нас, кто был в «Спарте», не узнал бы тебя.

С минуту длилось молчание. Она вспомнила, что Блейк тоже легко узнал ее в тот день на Манхэттене, несмотря на измененную внешность. Да это проблема.

— Халид, ты понимаешь, почему мы должны стереть этот разговор?

— Да, и я помогу тебе. Я использую боковые каналы, чтобы заменить удаленную запись фоном — ветер на крыльях, шум кабины, время записи не изменится. Но кто эти люди, что хотят убить тебя?

— Одно время я думала, что ты один из них.

Он резко обернулся и глянул в упор. — Я?

И снова его удивление выглядело искренним. Ну а вдруг он не вчера узнал ее, а все время знал, кто она такая, тогда он великолепный артист, лгун и один из адептов «Свободного Духа»

— Да, ты. Десять лет назад Джек Ноубл оплачивал твое обучение в «Спарте». Ты это знал? И он входит в правление проекта терраформирования Марса.

— И причем тут это?

— Я предполагаю, что он один из них. Никаких доказательств, только наводящие на размышления факты. Группа, в которую он входит, Тапперы, имеет связи с пророками «Свободного Духа», которые, я точно знаю, оседлали проект «Спарта» и хотели убрать моих родителей с дороги. И хотят убить меня.

И вдруг Спарта закричала. Боль, пронзившая ее голову, возникла в середине позвоночника и устремилась вверх. Огонь, вспыхнувший под ребрами, перекинулся на окоченевшие, дрожащие руки, изогнувшиеся в виде крючков.

Спарту трясло. Зубы у нее стучали, а глаза закатывались так, что между ресницами виднелись только белки. Сознание покидало ее.

* * *

— Послушай, я Майкрофт.

— Какого черта тебе надо?

— Новый сотрудник. Механик восьмого разряда.

Телефонные звонки, то и дело шипел шлюз, — народ входил и выходил из диспетчерской.

— Послушай, приятель, ты что не видишь — я занят.

— Евгений Ростов сказал, что в половине девятого, меня посадят в кроху отправляющуюся туда, где начинается этот вшивый трубопровод.

— Ростов? — Манеры толстяка улучшились при упоминании имени Евгения.

— Как ты говоришь, Майкрофт? Сейчас гляну. — Клерк постучал по засаленной клавиатуре и посмотрел на дисплей. — Да ты есть в списке, о, да у тебя восьмой разряд.

Компьютер выдал желтый картонный прямоугольник.

— Твое служебное удостоверение. Но тебе не повезло Майкрофт. Сегодня ты не уедешь.

— А что так?

— А так, что все они взорвались. — Клерк оскалил гнилые зубы и разразился скрипучим хихиканьем.

— Они что?

— Небольшая промышленная авария — вот как это называется. Все крохи выведены из строя на неопределенный срок. Но это не значит, что у тебя нет работы на головном участке, Майкрофт. Если она очень тебе нужна, можешь постараться добраться туда сам.

— А когда туда будет следующий рейс?

— Все зависит от того, сколько времени потребуется, чтобы доставить сюда новых крошек с Земли.

— С Земли… Да…

— Может, ты уговоришь какого‑нибудь дальнобойщика подвезти тебя. Но эти водители обычно хотят много. У тебя есть что предложить?

Блейк покачал головой и удрученно отвернулся. Но когда, войдя в шлюз, он остановился, чтобы запечатать шлем, то позволил себе улыбнуться.

Ночь. Синие огни и нержавеющая сталь бара «Сосна», Блейк кричит Лидии, стараясь перекрыть вой синтезатора:

— Не знаю, помнишь ли ты меня, но…

— Да, помню. Ты Майкрофт.

— О, ты помнишь…

— Что тебе надо?

— Слушай, помнишь, Евгений сказал, что устроил меня на должность начальника участка? Ну, мне действительно нужна эта работа, но там из‑за какой‑то аварии вышли все крохи. Ты не можешь меня подвезти?

Она недоверчиво посмотрела на него:

— Подвезти на головной участок?

— Да. Я знаю, ты говорила, что никогда не берешь пассажиров, но если бы ты знала, что это значит для меня…

— Подожди здесь, мне нужно кое с кем поговорить.

— Я заплачу. Я имею в виду, я не могу заплатить прямо сейчас, но я готов…

— Заткнись, ладно? — Ее раздражение было несомненным и он замолчал.

— Я вернусь через минуту.

Он смотрел, как она локтями пробирается сквозь толпу. Он едва мог видеть ее между качающимися головами кричащую в свой комлинк. Она вернулась:

— Ты что‑нибудь понимаешь в грузовиках?

— Очень мало. Я водопроводчик.

— Ладно, я не думаю, что придется чиниться.

— Так ты берешь меня?

— Об этом я тебе и толкую.

— Когда стартуем?

— С рассветом.

— Отлично! Спасибо, Лидия. Могу я купить тебе…?

— Нет. Увидимся завтра. Сделай мне одолжение — исчезни до тех пор.

IX

Подбитый марсоплан падал. Его тонкие крылья трепетали, изгибались и загибались назад так далеко, что казалось, они вот‑вот сломаются. Радар, спутниковая радиосвязь, голопроекция, бортовые компьютеры, даже комлинк — все сразу отказало. Без компьютеров, которые непрерывно осуществляли регулировку рулевых поверхностей, деформировали крылья нужным образом, марсоплан летел не лучше, чем разорванный клочок бумаги.

В качающейся кабине Халид, так спокойно, как только мог, пытался спасти гибнущее судно. Он постукивал переключателями, настраивал потенциометры и наконец вернул в сеть питание от вспомогательных экранированных батарей.

Управляющие компьютеры потеряли программу отвечающую за направление полета и многие другие функции. Халиду пришлось напомнить этим электронным склеротикам, что их основная задача — держать самолет в воздухе и желательно горизонтально и прямо. Прошла целая минута, пока ему это удалось. И вот теперь с этим «прямо» возникла проблема. — Самолет оправился от беспорядочного падения и летел прямо на устрашающий утес, черный от базальта, красный от ржавого железа. Покоряясь неизбежному, со спокойствием фаталиста, Халид наблюдал за его приближением.

Им повезло. В двух десятках метров от скалы самолет нашел восходящий поток воздуха, но все же его длинные крылья дважды задели скалу, прежде чем ему удалось преодолеть ее вершину.

Халид взял управление кораблем на себя и управлял им с помощью джойстика.

Приборы наведения не работали, радиовысотомер не работал, связи ни со спутниками в космосе, ни с наземными станциями не было. Он отключил бесполезные экраны и направил низко летящий планер назад, в направлении, как он решил, Лабиринт‑Сити. Он находился в сотнях километров от него, но каким бы крошечным ни был город, Халид не терял надежды не пролететь мимо, впрочем ему больше ничего и не оставалось.

Уходя от встречных ветров в воздухе, огибая холмы и горы, пересекая каньоны и дюнные поля он старался двигаться в нужном направлении.

Управляя самолетом, Халид нашел время выглянуть из‑за спинки сиденья. Спарта повисла на ремнях безопасности, запрокинув голову. Лицо ее было пепельно‑серым, лоб покрыт испариной. Однако дыхание ее было ровным, а пульсирующая жилка на шее свидетельствовала о том, что сердце бьется ровно.

В течение двух часов марсоплан летел без происшествий над огромным плато Фарсида, вдоль линии крутых шлаковых конусов, их свежая и переливающаяся черная лава была припорошена оранжевым песком. Конус в конце линии был самым высоким, когда самолет обогнул его, на юго‑западе открылось бесконечное поле дюн и везение похоже закончилось. — Кипящая пыльная буря ползла по плато, преграждая путь, насколько мог видеть Халид, ощетинившись сверкающими фалангами сухих молний.

Развернув марсоплан к седловине между двумя ближайшими конусовидными вулканами, Халид нырнул к земле. Он затормозил как раз вовремя, чтобы самолет успел скользнуть по крутому склону. Он ударил по переключателям, крыло выпустило десятки спойлеров, гася подъемную силу. Самолет потерял скорость и мягко приземлился.

Халид хлопнул по ремню безопасности, откинул купол и выпрыгнул наружу. Задействовав механизм крепления левого крыла к фюзеляжу, он отсоединил их друг от друга.

Подбежал к креплению левой хвостовой балки и, отпустив защелки, положил балку и ее вертикальное оперение плашмя на землю.

Подбежал к кончику крыла. Вытащил тонкий шнур, свернутый в специальном кармане на кончике крыла и одним концом прикрепленный к крылу. Из того же кармана он достал стальной инструмент, похожий на ледоруб, и длинный штырь. Вбив штырь в в твердую лаву, привязал шнуром к нему конец крыла.

Такие карманы со стропами и штырями в них, в шахматном порядке, через равные промежутки были расположены по всей длине крыла, а также на хвостовой балке. И через некоторое время вся разобранная левая часть марсоплана была надежно прикреплена к земле.

К тому времени, как он повторил этот процесс с правой стороны самолета, небо потемнело от дымящихся столбов пыли.

Его последней задачей было привязать капсулу фюзеляжа к земле. Когда она была надежно закреплена, он забрался внутрь и рывком опустил купол. Это удалось ему с трудом из‑за усилившегося ветра.

Халид посмотрел на Спарту. Она все еще была без сознания, но боли на ее лице не было.

И шторм набросился на них, как какой‑то зверь, и проглотил их целиком. Тучи песка, видимость не больше метра, кабина вибрирует — потоки воздуха вот‑вот вырвут вбитые штыри. Осталось только молиться. Ну‑ка, где тут направление на Мекку? Так, Земля примерно там…

Халид очнулся от беспокойного сна. Ветер утих, близился рассвет. Он потряс Спарту за плечо, но она все еще была без сознания. Что ж, приступим к сборке.

Чтобы собрать самолет обратно потребовалось больше времени, чем на его разборку, но вскоре весь огромный планер был собран и пыль убрана с его крыльев. Только кончики крыльев остались привязанными.

Сев в кабину, Халид установил на панели режим работы стартовых ракетных двигателей. Левой рукой дернул гидравлический рычаг, освобождающий концы крыльев, а правой, сжимая рукоятку джойстика, нажал на ней кнопку запуска ракетных двигателей. Но ничего не произошло. Мгновенно проверив правильность установки режима, нажал повторно — опять безрезультатно. Самолет зашевелился на ветру, готовый взлететь. Это было опасно. Выскочив из кабины, он в первую очередь снова прикрепил концы крыльев к земле. Затем проверил исправность ракетных двигателей, — как он и ожидал, никаких механических повреждений.

Марсоплан был выведен из строя общим и катастрофическим электрическим сбоем, уничтожившим все электронные системы, кроме вспомогательных экранированных батарей.

Открыв в фюзеляже приборную панель, внимательно осмотрел основные системы корабля. Все было на месте и даже было кое‑что лишнее — шарик из нержавеющей стали, обесцвеченный до странного пурпурно‑зеленого цвета, что наводило на мысль о сильном нагреве. Он вытащил сферу из щели, в которую она была втиснута, и засунул ее в набедренный карман своего костюма.

После недолгого раздумья Халид снова разобрал самолет на части и снова пригвоздил его к земле. Положив в специальные карманы системы жизнеобеспечения скафандра тюбики с водой и едой — чуть меньше половины аварийного пайка самолета, он в последний раз изучил лицо Спарты, закрыл купол и ушел в пустыню.

X

На этот раз, когда Блейк появился в диспетчерской, все усердно трудились. Даже толстяк‑клерк, казалось, выполнял свои обязанности с большим рвением.

— Я еду самостоятельно, как ты советовал.

— Действительно? — Клерк даже не поднял головы.

— С Лидией Зеромски. Где мне ее найти?

Клерк мотнул головой в сторону большого окна, выходившего во двор.

Грузовик покидал погрузочную площадку, его турбины выдували голубое пламя в оранжевый рассвет. Блейк прошел сквозь клубы пыли мимо взорванной заправочной станции. Повреждения были впечатляющими. Судя по всему восстановлению она не подлежала. Проще было возвести новую. Почерневшие и искореженные крошки были оттащены в сторону, на их месте было установлено и смонтировано заправочное оборудование. Поврежденные подводящие трубы были заменены новыми, заправка машин производилась по временной схеме под открытым небом. Двор снова работал.

Когда он приблизился к грузовику Лидии, то даже в разреженной атмосфере Марса уловил сквозь шлем рев турбин. При дневном свете марстрак представлял собой еще более внушительное зрелище, чем ночью, — тягач, бульдозер, грузовой состав в одном лице. Турбины были установлены позади кабины, большие газовые турбины, работающие на жидком водороде и кислороде. Две грузовые секции были покрыты стеклопластиковыми капотами, чтобы минимизировать сопротивление ветра.

Несмотря на их размеры, в марстраках было что‑то паучье. Гусеницы были сделаны из стальной сетки, а не из лязгающих металлических пластин, и они располагались на балках, вынесенных далеко вбок.

Длинные марсианские грузовики выглядели слишком хрупкими, несоразмерными грузам, которые они перевозили, но это только на взгляд землянина. Блейк никак не мог привыкнуть к этой планете, где все весило почти в трое меньше, чем представлялось.

Марстрак Лидии был ярко окрашен, сверкал отполированными хромированными деталями, на дверце кабины синим и белым шрифтом, напоминающим языки пламени, было написано ее имя. Блейк легко запрыгнул на подножку со стороны пассажира и постучал в дверь кабины. Лидия оторвала взгляд от приборов, предостерегающе подняла руку и открыла дверь. Блейк забрался внутрь.

Внутри чисто и аккуратно, без каких‑либо украшений, за исключением, висевшего над приборной доской, распятия девятнадцатого века из полированного черного дерева. За сиденьями проход в довольно просторную спальню, завешенный женскими кружевами, и рядом дверь в санузел.

Лидия проверила загерметизирована ли кабина, включила систему жизнеобеспечения и сняла шлем. Блейк последовал ее примеру.

— Ты опоздал, я хотела уже уехать. Сколько зря сгорело газа.

— Прости, ты ведь сказала на рассвете.

— Солнце уже пять минут как встало, Майкрофт. Будь пунктуальнее.

— Слушаюсь, сэр.

Она взялась за рычаги и гусеницы пришли в движение.

Дорога, на которую они выехали, была самой длинной на Марсе. Через пятнадцать минут последние признаки человеческой цивилизации исчезли позади них в слабом свете марсианского рассвета, если не считать их собственных следов, — две глубокие пыльные колеи. И никаких других признаков жизни не будет, пока они не доберутся до лагеря в начале трубопровода, в трех тысячах километрах к северо‑северо‑востоку, если не считать остовов брошенных машин.

Здесь ничего не росло, даже почерневший окотилло не пустил корней в рыхлую почву. Вокруг одна только пыль, нанесенная глобальными штормами, которые окутывали всю планету каждые несколько лет.

Женщина, сидевшая за рулем, всем своим видом показывала, что она твердо решила не спускать глаз с дороги и держать рот закрытым. И Блейка начал думать о дороге, да и о всей планете, одними превосходными степенями: самая сухая, самая мертвая, самая грязная, самая широкая, самая длинная. Лучше застрять в Сахаре в середине лета, лучше быть брошенным в Антарктиде в середине зимы, чем затеряться на Марсе.

Марстрак прыгал по песку, как бегущая кошка, вытянув ноги и прижавшись животом к земле. Удивительно, как приспосабливается человеческий ум: то, что было ужасным, становится рутиной, то, что вызывало экстаз, становится скучным. Скорость грузовика поначалу поразила Блейка, но вскоре он привык считать ее нормальной.

Грузовик мчался по пустынной дороге, следуя за колеями на песке, но на самом деле их там не было, а была всего лишь линия на голографической карте, выведенная из памяти компьютера марстрака, куда она попадала из компьютеров на марсианской станции, которые отслеживали все, что двигалось по поверхности планеты через сеть спутников. В этом смысле одинокий путь марстрака был не таким одиноким — он находился в тесном контакте с тысячами машин и людей на планете и на орбите вокруг нее. Приятная мысль — которую разворачивающийся пейзаж явно отрицал.

Вскоре дорога начала спускаться и пересекать западные окраины «Долин Маринера», и Блейк впервые увидел этот рваный планетарный шрам. Описать его сложно, земные аналогии слишком слабы. Блейк знал, что глубина каньона достигает десяти километров, а длина такая же, как от тихоокеанского побережья США до атлантического.

Лидия, не колеблясь, направила машину вниз под таким углом, что он подумал, что она совершает самоубийство и берет его с собой. Мгновение спустя его сердце снова забилось — под гусеницами все еще камень и впереди даже видна дорога. Блейк напрягся, пытаясь убедить себя что Лидия знает, что делает и делала это десятки раз прежде.

— Лидия, ты всегда…?

— Заткнись. Здесь сложный участок.

Когда Блейку наконец удалось убедить себя, что он в ближайшее время не умрет, он начал больше обращать внимания на окружающий пейзаж. Следующие пять часов они спускались без всяких происшествий по серпантинам каменных террас, преодолев по высоте три километра.

Достигнув ровного участка, грузовик помчался между дюнами и беспорядочно разбросанными древними оврагами. Затем он начал медленно, зигзагами, взбираться на высокую гору. Теперь Блейк видел дорогу прямо перед глазами, но видеть ее, видеть эту узкую, неровную колею было все же немного жутко. Когда красная каменная стена оказалась с его стороны кабины, он посмотрел на Лидию, все, что он увидел, было ослепительно розовое небо, очерчивающее ее строгий профиль.

Они добрались до вершины, солнце стояло еще высоко. Лидия остановила грузовик на единственном ровном месте гребня и выключила турбины. В тишине они съели свой обед — сэндвичи в термоусадочной упаковке и яблоки, выращенные в теплицах Лабиринт‑Сити. По очереди заглянули в уборную и поехали дальше, начав очередной спуск.

Лидия и Блейк достигли дна огромной пропасти, небо над головой постепенно темнело, приближалась ночь, пришлось включить фары. После часа такой езды Лидия остановила грузовик:

— Проведем ночь здесь. Хочешь тушеного дракона с чили и луком?

— Дракона?

— Белок и овощи в азиатском стиле.

— А что? Можно попробовать. — «Хм… Чили, лук в такой каморке. Ну и запах будет, да…»

Она вытащила из шкафчика пару пластиковых коробок и бросила ему одну. Он снял вилку и ложку с крышки самонагревающейся упаковки, подождал десять секунд, пока ужин нагреется, расстегнул молнию и принялся за еду. Ужин прошел в молчании, так же как и обед. Молчала она всю поездку, резко обрывая все попытки Блейка заговорить.

Похоже разгром автобазы Блейком, становился бессмысленным, его план терпел неудачу. Он надеялся в рейсе подружиться с ней, завоевать ее доверие, и узнать, что на самом деле произошло между ней и Дэйром Чином в ночь убийства. Конечно, возможно смерть друга ввергла ее в депрессию и ей не хочется ни с кем разговаривать. Но что‑то здесь было не так. Зачем она согласилась его подвезти? С кем она разговаривала перед тем, как согласиться…

Закончив ужин, Лидия отправилась в спальню и бросила ему подушку:

— Поспишь на сидениях, — и резко задернула кружевные занавески.

Вот такое «спокойной ночи».

Задолго до того, как солнце поднялось над устрашающими утесами, марстрак уже карабкался вверх по склонам и осыпям «Долин Маринера», преодолевая последние километры и наконец выбрался на плато Фарсида.

Им оставалось преодолеть еще более двух с половиной тысяч километров песка, изрезанного древними лавовыми потоками, изрытого воронками и провалами оседающей вечной мерзлоты.

В кабине машины, направлявшейся в пустыню, рядом сидели мужчина и женщина абсолютно чужие друг другу.

Полночь. Россыпь звезд. Высоко в небе «Станция Марс». Халид тащится по изрытому ветром кварцевому песку, мерцающему бело‑голубым. Белая равнина простирается до самого горизонта.

У него запас еды и воды на два дня. Пища калорийная, но не очень вкусная, ее приходится всасывать через трубочку расположенную в шлеме так, что он может достать ее зубами.

На спине довольно тяжелый кислородный генератор, устройство, которое позволяло отказаться от баллонов с воздухом. Принцип работы состоял в разделении углекислого газа марсианской атмосферы на кислород и углерод, своего рода искусственный лес. Это осуществляла культура специально подобранных ферментов.

Заряда батарей должно хватить на два дня. Дойти за этот срок до Лабиринт‑Сити невозможно, но он туда и не направляется, у него другая цель — трубопровод…

XI

Чего не могли с уверенностью сказать спутниковые датчики, так это о состоянии грунта под видимой поверхностью Марса. И вот, два дня спустя, в бурю, марстрак нырнул в огромную воронку гнилой вечной мерзлоты. Тучи песка, которые сумасшедший ветер проносил над ней, делали воронку невидимкой.

Трактор автоматически отделился от прицепов позади и, пролетев по инерции немного вперед, уткнулся мордой в дно ямы, застыв под углом примерно сорок пять градусов. Первый из прицепов почти наполовину свисал над ямой, и трубы, которые он вез, угрожали вывалиться вперед.

Лидия и Блейк повисли на ремнях безопасности.

Лидия выключила турбины и перешла на режим аккумуляторных батарей:

— У нас проблема.

— Ну, если ты так говоришь.

Впервые за два дня она посмотрела ему в глаза, и ему показалось, что она вот‑вот улыбнется.

Они загерметизировали скафандры, открыли двери кабины и, забравшись как можно выше на трактор, выпрыгнули из ямы.

Ветер сбивал их с ног. В клубах пыли друг друга было не видно, но у них была связь, и Лидия принялась командовать:

— С боку прицепа с твоей стороны — ящик для инструментов, окрашен красным Видишь? Откроешь, увидишь раскрепленные спецякоря.

— Есть. Нашел.

— Достань три штуки.

— Готово.

Спецякорь был похож на двухметровый гриб. Шляпка высотой около метра и такого же размера диаметром имела снизу круглый заостренный штырь.

— Возьми один и выходи к переднему краю ямы. Там встретимся.

— Так, теперь нам нужно найти твердую каменистую землю, песчаник или, в крайнем случае, твердый, плотный лед.

Они нашли впереди твердую породу и приготовились закрепить якоря.

— Ты когда‑нибудь ими пользовался?

— По‑моему, это очень легко.

— Очень легко при этом остаться без головы.

— Я буду осторожен.

Он сорвал бирку, выдернул чеку и отступил в сторону. Секундой позже заряд изрыгнул огонь и погрузил стальное древко глубоко в камень, над землей осталась торчать лишь метровая шляпка, на самом верху которой имелось отверстие для крепления троса. Лидия сделала то же самое.

Установив передние якоря, они стали искать надежный грунт по бокам и сзади. Им пришлось отойти далеко от ямы, но им повезло, — когда они нашли хороший каменистый грунт, то до этого места хватало длины тросов лебедки грузовика.

Когда все тросы были распущены и закреплены за якоря, Лидия полезла в кабину, хмуро бросив Блейку:

— А ты, на всякий случай держись подальше. Хотя компьютер знает этот трюк довольно хорошо — мы с ним уже делали это несколько раз, но кто его знает…

Четыре лебедки начали синхронно вращаться. Лидия наполовину высунулась из кабины, проверяя натяжение тросов. Машина медленно поднималась вверх, пока вся его масса не оказалась подвешенной над ямой на тросах. Затем трактор начал медленно продвигаться к краю воронки. Теперь стало ясно назначение высокой «шляпки», не будь ее гусеницы уперлись бы в край ямы.

Внезапно правый задний трос вместе с якорем полетел вперед и хлестнул по трубе на первом прицепе, которая и так грозила свалиться в яму. Это разрушилась скала, казавшаяся им такой надежной.

Проволока, которой труба была привязана к прицепу, порвалась и труба соскользнула в яму, порвав при этом еще и трос со стороны водителя.

На Марсе все происходит немного медленнее, чем на земле. Стоя там, где он стоял, Блейк ничего не мог сделать, чтобы остановить кувыркающуюся трубу, но у него было время, чтобы прыгнуть на переднюю правую ступеньку, дотянуться до двери кабины, из которой высовывалась Лидия, и, схватив за руку, выдернуть Лидию оттуда. Как раз перед тем, как труба срезала дверь кабины, они вдвоем сделали отчаянный прыжок из ямы.

Они лежали в клубящейся пыли, лицом вниз и бок о бок. Их скафандры не порвались. Никто из них не пострадал.

— Теперь моя очередь сказать «у нас проблема», — решив пошутить, поддел Блейк Линду.

— Ну очень смешно, — последовал ответ.

Ушло несколько часов на то, чтобы вытащить трубу из ямы и уложить ее на место, чтобы вытащить со второй попытки трактор, чтобы отремонтировать и повесить на место дверь кабины. Пока возились наступила ночь.

— Что ты хочешь на ужин, Майкрофт, тушеного дракона с чили и луком? Или, что еще там, давай посмотрим… с чили и луком. Хм… Кто интересно составлял это меню? Держи дракона.

Несколько минут они ели молча.

— А ты неплохо справился со всем этим. — Это была не совсем благодарность, но признание заслуг.

— Шкурный интерес, без тебя я бы пропал.

— Не пропал бы. Вся планета знает, где мы находимся.

— Думаешь, это по велению сердца?

— Возможно. — Она глянула на него глазами, полными сомнения и подозрения.

— Чего ты хочешь от меня, Майкрофт?

— Ну во‑первых, чтобы ты меня подвезла, а еще, чтобы просветила меня куда я попал, и что здесь происходит. На Марсе, я имею в виду. По марсианским меркам ты — старожил… Прости я имею ввиду не возраст, а …

— Я не старуха, но я стервозная, Майкрофт. Как и жизнь на Марсе. Но жить здесь стоит. Мы строим целую планету из мертвого песка.

— А что скажешь о вашем боссе? На Земле я слышал…

— Ты имеешь в виду Ноубла? Ну, на Земле возможно у него и есть какие‑то грехи, но здесь он трудится и рискует вместе со всеми нами.

— Не похоже на речь хорошего члена профсоюза.

— Знаешь, в нашем союзе думают именно так. Ты состоишь в нем?

— Да. Благодаря Евгению.

— Правильно. А в нем все играют по одним правилам. И мы избавляемся от тех, кто этого не делает.

— Ладно. А что насчет Евгения. Лично мне он нравится.

— Да? Ну, а я люблю его, — это прозвучало страстно. — Хоть он и большой сукин сын, я люблю его за то, что он делает.

— Любишь?

Она посмотрела на него покрасневшими от усталости глазами:

— Не в том смысле.

— Ах да. Ты ведь любила Дэйра Чина, не так ли? — Лицо Лидии окаменело. — Прости, об этом болтают вокруг, — закончил он, запинаясь.

Лидия выбросила остатки ужина в мусоропровод, и, со словами «завтра наверстаем упущенное», не глядя на него, ушла спать. Подушка лениво скользнула к нему сквозь кружевные занавески.

XII

Ледяная темнота и боль. Боль в голове. Вращающиеся, спиралевидные узоры и резь в глазах. Пронзительный звон в ушах. Хуже головной боли была боль в животе. Ее диафрагма горела. Она беспомощно вцепилась в грудную клетку, не в силах дотянуться до грызущего ее существа. Она закричала и очнулась.

Жесткий свет хлынул в глаза Спарты. Было уже утро. Свет исходил от далекого желтого солнца.

Она полусидела, поддерживаемая ремнем безопасности. С большим трудом покрутив непослушной головой, размяла мышцы шеи и плеч сведенные судорогой. Голова прошла, жжение в животе тоже потихоньку утихало, пока ощущение стало не намного хуже, чем после острого ужина. Осмотрелась вокруг, увидела записку, прикрепленную к спинке сиденья перед ней: «У нас нет связи и запеленговать нас не могут. Иду по направлению к ближайшему жилищу. Молюсь, чтобы ты поскорее поправилась. Оставайся с самолетом. Бог будет милостив к нам.» Подписи не было.

Спарта освободилась от ремней безопасности и осторожно проверила запястья, локти и колени. Все работало, просто она одеревенела. Поясница ныла, но головная боль утихла. Только глаза раздражались от попадавшего в них света.

Пересев на место пилота, проверила, постучав по кнопкам и повертев переключатели, состояние самолета. Выяснилось, что электрический сбой самолета не был полным, работала система жизнеобеспечения и еще кое‑что.

Она попыталась вспомнить то, что произошло: …парение над бескрайней пустыней. Халид говорит, что он ее узнал, что кто‑то намеревается убить ее… И все. А потом — боль.

Она хорошо знала место боли, расположение слоистых листов полимерной батареи, которые были привиты под ее диафрагмой, место, откуда они посылали электрические импульсы к генератору, хирургически имплантированному в ее грудную кость, и сверхпроводящей керамике, покрывавшей кости ее рук. И вот сейчас вся эта система не работала, и она не могла подать сигнал — короткую вспышку нацеленных микроволн, в сенсорное поле орбитального спутника, чтобы тот смог точно определить положение сбитого марсоплана.

Она была лишена возможности сделать такой всплеск, и она не думала, что это было случайно.

Судя по тому, что она видела, марсоплан был поврежден мощным импульсом широкой частоты, который поджарил бортовые датчики и компьютеры, и в то же время нарушил единственную небиологическую функцию Спарты.

Пока она не осмотрит самолет, она не будет знать, был ли источник импульса на борту или излучение было извне. Было также не ясно, был ли он подложен и активирован неизвестным или самим Халидом.

Почему Халид разобрал самолет на части? Чтобы уберечь его от разрушения ветром. Так. А зачем ему беспокоиться, если он хочет убить ее? Ясно, затем чтобы, трагическая случайность казалась совершенно случайной, а он здесь совершенно не при чем.

Она сосредоточилась на огне под сердцем, пытаясь рассеять его, войдя в него. Но слишком скоро боль захлестнула ее сознание, и она снова погрузилась в беспокойное и жуткое беспамятство…

Спарта, полная страха, боролась за свою жизнь, совершая мучительный подъем к сознанию из мрачных, кровавых глубин небытия. Еще отчаянный рывок…

Она была в кабине марсоплана. Она была одна. Солнце было уже низко на Западе, и мимо него поднимался тонкий полумесяц Фобоса.

Фобос — Страх.

Мгновение Спарта лежала неподвижно, осознавая вероятность приближающейся смерти. И именно страх смерти заставил ее заняться делами жизни.

Она попробовала переключатели воздушных насосов и обнаружила, что они работают. Но воздух из кабины был откачан и ее скафандр загерметизирован. Почему? Она не помнила.

Спарта выбралась из кабины, боль в животе при этом была вполне терпимой. Ветер, дувший с запада, был небольшим, не больше двадцати километров в час, и она не сомневалась, что сумеет собрать самолет, ведь все было разобрано так аккуратно, и так надежно пригвождено к земле. Но прежде чем что‑то предпринять, она должна выяснить, что пошло не так. Она подошла к приборной панели в фюзеляже и открыла ее.

Ее макрозумный глаз проследил все произведенные разрушения, все сплавленные микросоединения схемы. Анализ показал, что в компаратор автопилота была вставлена электромагнитная «импульсная бомба». Все указывало на это. Такую она видела только однажды, на занятиях по видам диверсионных устройств. Стальной шар размером с лайм — зеленовато‑голубые цвета побежалости поверхностей после взрыва делали такое сравнение уместным.

Он содержал микроскопическую дозу замороженных изотопов водорода, трития и дейтерия, окруженную жидким азотом, жидким литием, все под огромным давлением. Сработав по внешнему сигналу, взрывчатка создавала термоядерный синтез — микроскопическую водородную бомбу. Продукты миниатюрного взрыва должны были излучаться наружу, причем некоторые ионы с гораздо большей скоростью, чем другие, и хотя действительной силы взрыва не хватило бы даже на то, чтобы разорвать стальную оболочку, излучение, двигаясь с разной скоростью и распространяясь подобно звуку хлопка ладони в трубе, производило своего рода электронный свист, электромагнитный импульс, достаточно сильный, чтобы поджарить все неэкранированные цепи поблизости.

Это был вид специализированного и страшно дорогого устройства, которое могли позволить себе лишь богатые государства или мощные корпорации, впрочем «свободный духу» оно тоже могло быть доступно.

Должно быть, Халид забрал с собой эту штуковину.

Поврежденные цепи самолета нельзя было починить, их можно было только заменить, а марсоплан не имел второго комплекта.

Спарта закрыла приборную панель. Она прислонилась к хрупкому фюзеляжу и смотрела на лениво опускающееся солнце. Возможно, Халид говорил правду. Его совет остаться с самолетом, возможно, был добрым намерением, возможно, он вынул импульсную бомбу, чтобы передать ее следствию.

Он мог умереть в пустыне, он мог спастись и позаботиться о том, чтобы никто не нашел ее в течение нескольких недель. — Эти два варианта говорили, что она должна немедленно покинуть это место.

Он мог привести спасателей. — Этот вариант говорил, что нужно остаться с самолетом.

Два против одного. — И она начала методично вытаскивать крюки.

Она собрала огромный самолет, все огромное и хрупкое сооружение дрожало на ветру, пригвожденное к земле концами крыльев. Существовали гидравлические связи от кресла пилота к концам крыльев, позволяющие отсоединить их без помощи электроники. Конструкторы предвидели, что в некоторых ситуациях сложные электронные системы будут совершенно неуместны, и поэтому существовала система управления самолетом вручную.

При правильном ветре Спарта надеялась поднять самолет в воздух, даже без помощи ракетных пускачей.

Она никогда не управляла такими планерами, только пару дней назад ее нога впервые ступила на Марс. Сейчас был двадцатикилометровый боковой ветер — не самый подходящий для взлета без помощи ракетных двигателей. Но у нее был талант к такого рода вещам.

План был рискованным, но Спарте было не привыкать рисковать. Самолет находился на склоне, резко понижающемся в восточном направлении. Западный ветер дул как раз вдоль склона. Планер при посадке развернуло носом вниз по склону, но не совсем. Она сначала освободит конец крыла, тот что выше по склону, и ветер развернет ее в правильном направлении — вниз. Здесь нужно только в нужный момент открепить конец второго крыла, и развернуть кормовые рули поперек потока, превратив их в своеобразные паруса. При этом опустить их вниз так, чтобы центр их парусности был ниже центра тяжести всей остальной части самолета. Тогда давление ветра на эти паруса будет стараться повернуть самолет, приподнять его нос вверх, что обеспечит более менее вертикальный полет. Отрегулировать крылья, появится хоть какая‑та подъемная сила. Как только поймаю восходящий поток — рули и крылья в обычное положение. Ладно, перекрестимся и с Богом…

План, прямо надо сказать фантастический, благодаря феноменальной скорости реакций Спарты и удачному своевременному порыву ветра, удался с блеском. Планер, освобожденный от привязи, приподнялся и медленно заскользил вниз над склоном холма. Инфракрасное зрение Спарты искало поток теплого воздуха, поднимающийся от остывающих песков пустыни и нашло его, марсоплан поймал восходящий поток и вот он уже кружит высоко над пустыней направляясь в сторону Лабиринт‑Сити.

Полдень. Марстрак Лидии Зеромски мчался на север. На северо‑северо‑западе вздымался огромный вулкан Аскрийский.

Лидия вновь стала молчаливой. Утро прошло в полной тишине, если не считать уже знакомого завывания турбин.

В колоде больше не было карт. Он попробовал очаровать ее, возможно, даже спас ей жизнь, но ничто не могло заставить ее расслабиться. Лидия Зеромски была крепким орешком.

Вдруг в уже ставшую знакомой картину звуков вплелось что‑то новое.

— Что это? — спросил он, повернувшись к Лидии. И впервые увидел страх в ее глазах.

— Селевой поток, — она загерметизировала свой скафандр.

Без всякой подсказки он сделал то же самое. Сель на Марсе. Фантастика. Лидия увеличила скорость до максима и направила машину к ближайшей сопке. Видимо для нее в этом не было ничего необычного.

— Вулкан растопил вечную мерзлоту и вот результат. Нет мы не успеваем на высоту. Сейчас остановимся, хватай пару спецанкеров, троса лебедочные и беги вперед, по ходу машины. Ищи где грунт понадежнее, метров пятьдесят, сто. Не найдешь втыкай где придется. Затем прячемся в кабину и молимся.

Она развернула всю установку лицом навстречу приближающемуся потоку и затормозила.

— Пошли!

Блейк вооружился всем необходимым и пошел к уже показавшейся вдали стене воды грязи и камней. Через секунду Лидия выскочила из кабины и отправилась следом.

Блейк нашел огромный базальтовый валун и решил что это надежнее, чем стальной болт, воткнутый в гравий, поэтому, сделав петлю, он накинул ее на валун. Затем, немного поискав, установил анкер, закрепил трос и побежал к машине.

Лидия опередила его. Он видел, как она забралась в кабину. Запрыгнув на подножку, он дернул дверь, дернул еще раз.

— Лидия, дверь заклинило! — закричал он в комлинк. — Открой свою!

Стена грязи надвигалась на него, как поток в дешевом видео, снятом замедленной съемкой. Это было не кино. От невероятно высокого гребня волны поднимались клубы пара — горячая вода из расплавленной вечной мерзлоты мгновенно испарялась, попадая в сухую разреженную атмосферу.

Сквозь свой шлем, сквозь стекло кабины, сквозь ее герметичный шлем, он видел ее белое и решительное лицо, эту застывшую маску.

— На кого ты работаешь, Майкрофт? — Ее голос был хриплым и низким, но звучал достаточно громко в его скафандре. — Мы знаем о тебе уже несколько месяцев, Майкрофт. Ты просто служащий компании? Или ты один из наймитов ПРКТ? Этой, прикидывающейся профсоюзом рабочих, банды. Хочешь в кабину? — Говори на кого работаешь.

— Что? Черт возьми, Лидия, о чем ты говоришь? Я никогда не имел никаких дел с ПРКТ!

— Евгений ждал тебя ночью, Майкрофт — он думал, что ты собираешься устроить взрыв, чтобы не попасть на трубопровод. Но, похоже, ты действительно хочешь туда. И теперь мы хотим знать, почему.

— Я все объясню. Впусти меня внутрь.

Селевой поток неумолимо приближался, но она не обращала на него внимания, неумолимо глядя на Блейка.

— Давай объясняй, осталось не больше минуты.

И он не выдержал:

— Я, Блейк Редфилд, работаю на Комитет Космического Контроля, мы расследуем убийство Морланда и Чина. И поездка эта мне была нужна, чтобы узнать о тебе побольше.

— Так это все‑таки ты разгромил автопарк и ты думаешь что я убийца? — Ее удивление казалось искренним.

— Не думаю, но секунд через тридцать ты им станешь.

Она молча смотрела на него и по‑прежнему не двигалась.

— Расслабься, как тебя там зовут. Ты не умрешь. Глянь туда.

То, что минуту назад казалось ему огромной стеной, теперь превратилось практически не во что. Вал докатился до марстрака — волны горячей полу‑твердой слякоти плескались по гусеницам и пачкали его ботинки, но в них не было больше силы силы. И прежде чем поток достиг заднего прицепа, вся его влага испарилась, и не осталось ничего, кроме сухого слоя, не достающего даже до середины гусениц.

Лидия выбралась наружу.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я не оставила бы тебя снаружи, даже если бы ты был гадом. Я не убийца.

— Если говорить о Чине, ты в списке подозреваемых, у тебя была возможность убить и кто‑то должен был проверить тебя. Я вызвался добровольцем.

— Ладно, пойдем попробуем вытащить якоря.

Троса освободить удалось с большим трудом, но якоря пришлось бросить, слишком завалило. Вернулись в кабину. Взревели турбины. И вновь бескрайная пустыня, и молчание. Лидия лишь уточнила, как его зовут, и вновь закрыла рот на замок.

Блейк погрузился в свои собственные мысли.

Причины всего, что случилось с ним с тех пор, как он стал Майком Майкрофтом, внезапно стали очевидны. Все стало на свои места.

Лидия сказала, что они знали о Майкрофте уже несколько месяцев. Это могло быть только в том случае, если Майк Майкрофт — псевдоним, которым офис космического совета «Станции Марс» имел неосторожность пользоваться месяца два назад. Да они его просто подставили! Евгений и его парни охотились за предыдущим Майкрофтом, а попался он.

Блейк смотрел на проплывающие мимо песчаные холмы и думал о том, что дело он свое провалил, а ведь он сам на него напросился

Они проехали мимо почерневшего скелета марстрака, который так и не добрался до конечного пункта. Глядя на его искореженную, рваную раму, наполовину засыпанную песком, Блейк подумал, действительно ли Лидия впустила бы его внутрь, если бы сель оказался действительно мощным. Или она инсценировала бы идеальный несчастный случай?

XIII

В шлеме Халида сигнальная лампочка горела желтым, сообщая ему, что батареи требуют срочной подзарядки, но он этого не видел, он спал в изнеможении, без сновидений, а холодный ветер укрывал его песком, как одеялом.

Усталость овладела Халидом, и он свернулся калачиком под прикрытием крутого склона дюны. Еще засыпая, он знал, что рискует не проснуться, — в батарее скафандра могут закончится последние крохи энергии, но отдых ему был необходим, как воздух. Силы закончились.

Последнее, что он сделал, — это убедился, что лежит лицом на восток. Чтобы свет восходящего солнца разбудил его.

Он встал с первыми лучами солнца.

Волнистая поверхность песка перед мчащимся марстраком Лидии была гладкой. Глаза Блейка были устремлены не на дорогу, а на горизонт, и он первым увидел призрак.

— Боже милостивый, ты это видишь? — прошептал он.

Она притормозила и посмотрела туда, куда он показывал. Это была человеческая фигура, далеко впереди. Хрупкая и согнутая, двигающаяся еле‑еле бог знает куда. Блейк и Лидия загерметизировали скафандры, и Лидия откачала воздух из кабины. Еще до того, как они поравнялась с идущей фигурой, она уже знала, кто это. Она узнала его фигуру и походку — Халид.

Грузовик остановился, Лидия распахнула дверцу и выскочила из машины, Блейк за ней.

— Судя по индикатору батареи, жить ему оставалось не больше часа, — сказала Лидия Блейку.

— Ей‑богу, ему повезло.

Они подняли хрупкого и обезвоженного человека над гусеницами и посадили в кабину. Лидия вновь заполнила кабину воздухом. Пока Блейк поддерживал Халида, она сняла шлем с его головы.

Халид пристально смотрел на Блейка своими темными глазами.

— Халид, ты меня узнаешь?

— Блейк, «Спарта», — произнес Халид таким слабым шепотом, что это был не более чем выдох. Затем его глаза с длинными ресницами закрылись, а голова поникла.

Лидия стала его поить. Вода стекала по его заросшему щетиной подбородку. Когда он наконец напился, Блейк его спросил:

— Халид, что случилось?

— Блейк, — пальцы Халида слабо сжали грудь Блейка. — Линда где‑то там.

— Линда? Ты хочешь сказать…?

— На нашем самолете была диверсия, — пальцы Халида стали скрести набедренный карман, и Блейк помог ему открыть клапан.

Халид вытащил стальной шар, весь в цветах побежалости.

— Что это?

— Не знаю. Он вывел из строя всю электронику. Линда осталась там.

— Как далеко?

— Два дня пешком. Может быть, сто километров, максимум сто двадцать. На юго‑восток. Я проведу.

— А как насчет аварийного маяка? — Спросила Лидия.

— Не работает, — прошептал Халид.

— Да. Промахнуться проще простого.

— Лидия. Ты не можешь отказаться помочь!

— Я не отказываюсь от помощи, — сердито сказала она. — Я говорю, что нужно связаться по радио со спутником, чтобы в помощь нам они тоже выслали поисковые отряды.

— Пусть следят за нашим продвижением, — сказал Блейк. — У нас достаточно топлива. Мы отцепим прицепы и даже если мы не доберемся до нее первыми, мы сузим круг поисков.

Лидия изучающе смотрела на Блейка, Халид откинулся на спинку сиденья между ними и закрыл глаза.

— Этот человек, — сказала Лидия, кивнув на него, — нуждается в медицинской помощи, его надо скорее в больницу. Кто такая эта Линда? Неужели ее жизнь важнее? Кто она для тебя?

— Ее зовут Эллен Трой. Инспектор Комитета Космического Контроля. Она отвечает за расследование убийств.

— Да… Эллен, — прошептал Халид. — С ней что‑то случилось…

— Почему она была с тобой? — Спросила его Лидия.

Халид пристально глянул на нее:

— Потому что, мы с тобой, подруга в списке подозреваемых.

Губы Лидии сжались, она вся напряглась, но затем лицо ее стало бесстрастным и она спросила:

— А как мы ее найдем?

Халид порылся в накладном кармане и достал прибор:

— Бог поведет нас. И вот эта астролябия.

Весь день Лидия гнала свою, освобожденную от тяжелых прицепов, машину по бездорожью дюн в указанном Халидом направлении извилистым путем, огибая гребни хребтов, без колебаний ныряя вниз по склонам.

Под вечер, проспав весь день в личных покоях Лидии, Халид просунул голову сквозь кружевные занавески и потребовал, чтобы она остановила грузовик:

— Пора молиться.

Халид прошел пятьдесят метров в бесплодные дюны, расстелил на песке квадрат легкой ткани из полифибры и, опустившись на колени, простерся в направлении невидимой Мекки. Ветер трепал ткань вокруг его колен и поднимал клубы пыли над его согнутой спиной.

— Неужели ты сможешь продолжить вести дальше? — Хрипло спросил Блейк, очнувшись в своем кресле от дремоты и разминая свои затекшие мышцы, Лидию, на удивление свежую и бодрую, может быть, от выпитого немереного количества кофе.

— А что делать, если никто из вас не умеет водить, придется. Похоже, он серьезно относится к своей религии, — кивнула Лидия в сторону Халида.

— Да, сколько я его знаю, всегда был таким.

— Давно вы познакомились?

— Нам было по девять лет.

— Похоже, ты ему нравишься.

— Мне он тоже.

— Так почему же твоя подруга считает его убийцей?

— Она очень надеется, что это неправда.

— Может быть, я не знаю Халида так хорошо, как вы двое, но я знакома с ним уже несколько лет и не могу себе представить, чтобы доктор Саид кого‑то убил. Во всяком случае, не хладнокровно.

— Я тоже не могу. Но, как ты видишь, он религиозен. А религия может принимать странные формы. И заставлять людей делать странные вещи.

— Если это сделал он, то почему старается спасти ей жизнь?

Он поразмыслил, помолчал и смог лишь сказать:

— Давай сначала найдем ее живой.

— Хочешь кофе?

— Спасибо. — Он взял дымящуюся чашку, которую она протянула ему. — Как ты думаешь, Лидия, кто их убил?

— Я и сама много бы сделала, чтобы это узнать, — ты спрашиваешь таким тоном, будто не допускаешь такой возможности.

— Почему? Из тебя вышел бы неплохой сыщик.

— Да? — Она посмотрела на него поверх кружки с кофе. — Разве что вместе с тобой.

Лидия потягивала свой кофе, размышляя, в течение нескольких минут: «Видимо ему можно доверять, ведь Халид к нему хорошо относится…». Затем решилась на разговор:

— Мы с Дэйром были здесь с первой группой колонистов, первыми людьми, которые действительно обосновались здесь. Никто из исследователей и ученых до нас никогда не оставался здесь дольше нескольких месяцев.

Бурили скважины по всему району вечной мерзлоты, помогали составлять карты гидрологии Марса, строили Лаб Сити. Народ был буйный. Ругань, пьяные драки по любому поводу и из‑за женщин — женщин было очень мало. И часто, в большинстве случаев, женщина доставалась самому сильному и наглому, а не тому, кто ей нравился.

Мне повезло с Дэйром, довольно быстро мы поняли, что любим друг друга.

Когда позже людей стало больше, нравы изменились к лучшему и большинство ранних связей распалось. Сейчас женщины предпочитают свободу, их все равно гораздо меньше, имеют право выбора и не желают связывать себя узами брака.

— А как насчет рождаемости?

— По последним данным, на Марсе родилось двадцать три ребенка, для тридцати трех тысячного населения это конечно не демографический взрыв, но это уже прогресс. Я не говорю, что нет хороших браков, просто они довольно редки. Но и ревность здесь не в моде тоже.

— Ревность встречается редко? У меня сложилось совсем другое впечатление — парни в «Сосне» были готовы снести мне голову, если я только гляну на женщину.

— Ты чужак, — просто сказала Лидия. — Незнакомец должен быть осторожен. Кроме того, мы все думали, что ты шпик, и от тебя следует ждать пакостей, правда было не ясно каких именно. И ведь мы не ошиблись.

— Я ни в чем не признаюсь, в присутствии свидетеля. — Блейк кивнул в сторону Халида, который, закончив молитву направлялся к ним.

— И я бы тоже не призналась на твоем месте. У тебя не такая зарплата, чтобы покрыть ущерб, который ты нанес.

Последовала рутинная процедура: надеть шлемы, загерметизировать скафандры, откачать воздух, открыть дверь, впустить гостя, закрыть дверь, впустить воздух снять шлемы.

Халид забравшись в кабину и усевшись на свое место произнес:

— О чем вы оживленно беседуете в столь поздний час.

— Мы говорили о взрыве в автопарке несколько дней назад, — сказала Лидия. — Уничтожено несколько машин, разрушена заправочная станция.

— Кажется, есть странное предположение, что я имею к этому какое‑то отношение. — Присовокупил Блейк.

Халид улыбнулся, и на его смуглом лице блеснули безупречные зубы:

— Помнишь, Блейк, как мы веселились тем летом в Аризоне? Намазывали лица черной ваксой и все взрывали?

— Давай не будем утомлять Лидию рассказами о наших школьных днях, приятель, — сказал Блейк.

Лидия запустила турбины, включила двигатель и грузовик покатился.

— Да, пожалуйста, Лидия, — начал Блейк, запинаясь и тщательно подбирая слова. Что случилось между тобой и Дэйром в ту ночь, когда была украдена табличка.

Лидия посмотрела на Халида:

— Мы с Дэйром любили друг друга. Это было очевидно для всех, не так ли, Халид?

Тот подтверждающе кивнул. Но она уловила его сдержанность, его неуверенность.

— О кей. Может быть, не так очевидно. По правде говоря, я всегда любила его больше, чем он меня. Он был независимым парнем, одиноким парнем, и я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что не очень много для него значу. Но пока он нуждался во мне, я мирилась с этим. Но в последнюю неделю или около того перед тем, как… его убили… все стало по‑другому. Он стал нелюдим, все время нервничал. Я приняла это на свой счет. Он работал допоздна каждый вечер с тех пор, как появился этот мерзавец Морланд, поэтому я пошла к нему на работу. Поставить все точки над и.

Она надолго замолчала и молчала пока Блейк не подтолкну ее:

— И что дальше?

— Дэйр не захотел разговаривать. Он извинился за свое поведение, сказал, что поговорит со мной позже, но сейчас не может. Я думаю из‑за Морланда. Он говорил так, словно что‑то в этом парне было не так. Так или иначе, он практически вышвырнул меня вон.

— И ты ушла?

— Конечно, а что еще? Я закрыла дверь и вышла на улицу. Некоторое время слонялась вокруг ратуши, но Дэйра внутри не было видно.

Она посмотрела на Халида и чуть было не сказала что‑то, но передумала. Знал ли он, что она видела его в тот вечер, в тот момент?

Лидия вздохнула:

— Затем я пошла в «Сосну», и где‑то через полчаса узнала эту ужасную весть.

— В чем Дэйр обвинял Морланда?

— Ничего конкретного он не сказал, а теперь отстань, не хочу больше разговаривать.

И Лидия уставилась на дорогу, по ее лицу было видно, что воспоминания дались ей непросто.

Халид задумчиво повернулся к Блейку:

— Ты что‑нибудь знаешь об этом Морланде?

— Ничего, кроме официального резюме.

— Он был неприятным человеком. Высокомерная и неискренняя личность. Горький пьяница. И еще кое‑что… Знаешь, мне кажется, что Морланд в действительности не был экспертом по культуре X, каковым он себя выдавал. Темная личность. Представлялся типичным ксеноархеологом, озабоченным сохранением природных богатств Марса. Однако когда я упомянул о некоторых археологических находках — оказалось, что он имеет о них весьма смутное представление.

— Ты думаешь, он не был археологом?

— Археологом он был, но поверхностным и о культуре X он мало что знал. А ты знаешь, что Морланд хвастался тем, что отлично стреляет из пистолета?

— Интересно, а ты сказал об этом Эллен?

— Мы не успели договорить, Наш разговор был прерван… — Халид сделал паузу и резко сменил тему. — Как далеко мы находимся от цели? — Спросил он Лидию.

— В пятидесяти километрах. Мог бы и сам посмотреть на экране.

— Она там уже два дня, — сказал Блейк.

— Не волнуйся, Блейк, с ней все будет в порядке.

— Хотел бы я быть таким же оптимистом, как ты.

— Если она пришла в сознание, с ней все будет в порядке.

Блейк и Халид стояли на крутом склоне между вулканами. Весь день дул легкий ветер и следы произошедшего еще не успело занести песком, их можно было рассмотреть в тусклом свете ночи.

— Она очень изобретательна, — сказал Халид.

— И удачлива, — добавил Блейк. — Думаю удача ей не изменит.

Они избегали смотреть друг другу в глаза, пока тащились обратно к марстраку, где Лидия продолжала вращать турбины.

С ней все будет в порядке, но они узнают об этом гораздо позже.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПОСЛЕДНЯЯ ФИШКА ПРОТТА

XIV

Лабиринт‑Сити. Полдень. Солнце в зените. Дует сильный западный ветер.

Марсоплан плавно и изящно поцеловал песчаную взлетно‑посадочную полосу, прокатился по ней и остановился перед ангаром проекта терраформирования. Через некоторое время выбежала наземная команда в скафандрах. Спарта указала на свой шлем и покачала головой, показывая, что у нее нет радиосвязи. Наружные двери ангара медленно открылись, и экипаж втащил самолет внутрь.

Спарта выбралась из кабины и побежала по полу просторного ангара. Ворвавшись через шлюз в дежурную комнату, она рывком сняла шлем и перепугала оперативного офицера за стойкой, своим решительным видом и командным голосом:

— Доктор Халид где‑то в пустыне, уже три дня как, нужно срочно организовать поиски. Я покажу откуда следует начать.

У офицера отлегло от сердца:

— Инспектор, доктор Саид уже в безопасности, вчера его подобрал какой‑то марстрак направлявшийся к началу трубопровода. Успокойся все в порядке. Они поехали тебя спасать и обнаружили, что ты улетела.

— Честно говоря, я не надеялась, что ему удастся привести помощь.

— Ты все сделала правильно. Но взлететь без ракетных пускачей и более тысячи километров без голограммы, без радиосвязи, даже без компаса. — Офицер внимательно изучал Спарту. — Мы конечно слышали истории о твоей удаче, инспектор Трой, но большинство из нас сказало бы, что это невозможно, тем более раньше ты никогда не летала на таких аппаратах.

Спарта пожала плечами:

— У меня талант к машинам, — хрипло сказала она. — Какая‑то сноровка. Да еще и умение ориентироваться. Да нет, просто хорошая память. Последние две недели я изучала карты Марса.

— Я изучал карты Марса большую часть своей взрослой жизни, но я не смог бы сделать то, что сделала ты.

— Не стоит себя недооценивать, — раздраженно сказала Спарта. — Удивительно, на что ты способен, когда тебя прижмет… вспомни, что Халид… пустыня… Ладно, у меня срочные дела, я тебе здесь нужна?

Офицер, смотревший на нее с восхищением и благоговением, вдруг расхохотался, указал на экран монитора:

— Видишь все пробелы в отчете о происшествии? Если я отпущу тебя до того, как все они будут заполнены, местные власти могут арестовать меня.

Спарта вздохнула:

— Ну что поделаешь.

Шлюз постоянно функционировал, люди из наземной команды входили и выходили, каждому хотелось посмотреть на самую удачливую женщину трех планет.

— Какова оценка ущерба? — спросил оперативник у одного из вошедших.

— Все незащищенные электронные системы в этой штуке сгорели, как и доложил доктор Саид, — ответил мужчина. — Я никогда не видел ничего подобного.

— Доктор Саид сказал, что нашел кое‑что в автопилоте, — сказал офицер Спарте. — Стальной шар диаметром около тридцати миллиметров.

— Это импульсная бомба, — сказала Спарта.

— Что такое импульсная бомба?

— Очень дорогое устройство, предназначенное для того, чтобы делать именно то, что оно сделало, — разрушать микросхемы. Кто‑то хотел, чтобы самолет исчез с экранов, затерялся в пустыне и больше никогда не появлялся.

«И этот кто‑то знает, как я устроена, и хотел, чтобы у меня сильно заболел живот», — добавила она про себя.

— Итак, графа бланка «причина происшествия» — что мне туда написать? Диверсия?

— Да.

— Мистер Протт уже два дня пытается дозвониться до вас, — сказал молодой дежурный портье отеля.

— Неужели? — Спарте это показалось немного странным. — Да, я уезжала.

— В половине седьмого мистер Протт надеется встретится с вами в баре «Феникс» за аперитивом.

— Хорошо. — Она слишком устала, чтобы спорить. Больше всего ей нужен был сон.

В номере она задернула шторы, выключила свет, сняла скафандр, всю одежду, упала лицом вниз на мягкую кровать — и мгновенно отключилась.

Через два часа она заставила себя проснуться. Ошеломленная и сонная, она оделась в один из двух своих гражданских костюмов. Он не делал ее более привлекательной. Ей это было не нужно. Гладкие черные брюки, узкий черный топ и блестящая белая куртка с высоким воротником — ясное послание надоедам противоположного пола: «ловить здесь нечего» — «трогать опасно».

Внезапно огонь под грудиной снова обжег ее, так сильно, что она вскрикнула и упала на кровать, поняв, что без медицинской помощи ей не обойтись.

— Ты говоришь, это была замена тканей после травмы? — Доктор вглядывался в трехмерное изображение кишок Спарты, сосредоточив свое внимание на плотных слоях инородного вещества, под ее диафрагмой. — Какого рода была травма?

— Авария. Мне было шестнадцать. Пьяный водитель.

— У тебя был проколот живот?

— Этого я не знаю. Все, что я знаю наверняка, это то, что некоторые из моих ребер были сломаны.

— Да. У тебя большая скоба прямо в грудине. Не совсем элегантная работа, но, по крайней мере, ее не видно.

Спарта хмыкнула. Что касается скрепки в ее грудине, то она была достаточно элегантна, для микроволнового генератора, чем она и являлась на самом деле.

— Ну, я не знаю, что, черт возьми, эти люди имели в виду, но что бы это ни было, это была не такая уж блестящая идея, — сказал доктор. — Эта штука портится, неудивительно, что ты жалуешься на боли в животе. И по моему мнению она тебе теперь абсолютно не нужна, видимо те брюшные структуры, которые она заменяла, восстановились сами собой. Если ее удалить, ты и не заметишь.

— Никакой операции, — сказала она. — У меня нет времени.

— А я говорю тебе, это рано или поздно придется сделать. А пока мы можем поставить вам местные имплантаты, чтобы сбалансировать влияние этого иностранного придурка на твой организм.

– Хорошо, давай сделаем это.

— Но ты должна прийти ко мне на прием через два дня. У тебя очень сложный случай, нужно понаблюдать.

— Как скажешь.

Процедура установки имплантатов заняла десять минут. Когда все закончилось, Спарта вздрогнула, оделась, поплотнее закуталась в пластиковую куртку и покинула клинику, чувствуя приступ раздвоения личности.

Ей следовало согласиться на операцию, как настаивал доктор. Эти батареи были частью того, что делало ее нечеловеком.

Но в последнее время она начала осваивать магическую силу, которой они наделяли ее: способность передавать радиосигналы в широком диапазоне частот, возможность управления механизмами на расстоянии.

Какая‑то ее часть хотела не удалять батареи, а починить или заменить.

Ей было неприятно признавать в себе это искушение, желание быть больше, чем человеком. Какая‑то жаждущая власти часть ее не хотела отказываться от способности управлять материальным миром по мысленному приказу.

Но ценой самой своей человечности?

Сейчас было не время для подобных мыслей.

Она поплотнее закуталась в одежду и быстро зашагала по широкой трубе из зеленого стекла к отелю.

— Мистер Протт? Боюсь, он еще не пришел. Я с удовольствием провожу вас к его столику.

Она оглядела помещение. Дальняя стена представляла собой изгиб закаленного стекла, выходящего на Лабиринт. Справа от нее был длинный стеклянный бар и стеклянные столики. Зеленоватое, мягкое освещение. Слева, в углу под прожекторами, женщина с жесткими черными волосами сидела за синтезатором, напевая очаровательно хриплым голосом. Очаровательная Кэти.

— Хорошо. Пошли, сказала Спарта.

Официант подвел ее к светящемуся стеклянному столику на двоих, откуда открывался прекрасный вид на развлечения и пейзаж. Когда он спросил, что она хочет пить, она попросила принести воды.

Посетители кидали а нее холодные и любопытные взгляды, примерно каждые две минуты появлялся официант, спрашивая, не желает ли она чего‑нибудь еще. Что‑нибудь выпить в баре? Бокал вина? Может, еще стакан воды? Не хочет ли она взглянуть на поднос с закусками? Ничего, мадемуазель? Вы уверены?

Так прошло десять минут, и в следующий раз, когда к ней подошел официант, она попросила принести ей связь.

Спарта набрала номер офиса Протта. Автоответчик предложил принять сообщение. Она набрала номер комнаты Протта. Снова автоответчик. Протт был не из тех, кто ставит гостью в центр внимания, а потом ставит ее в неловкое положение. Это может плохо отразиться на имидже отеля. Протт, менеджер среднего звена никогда бы не допустил, чтобы по его вине у отеля были неприятности. Что‑то произошло.

— Извините, я кое‑что забыла в своей комнате. Когда прибудет мистер Протт, пожалуйста, передайте ему, что я вернусь через несколько минут.

— Ну конечно, мадемуазель. — Стюард глубоко поклонился, не сумев скрыть насмешливого презрения. Видно принял ее за очередную отвергнутую пассию.

Двеь приемной Протта. Простой магнитный замок, его код высветился в голове Спарты мгновенно. Вошла. Свет включать не стала.

Экран на столе светился в инфракрасном диапазоне. Ни один нормальный глаз не заметил бы свечения, но Спарта с легкостью просмотрела последнее изображение. Ничего интересного, только обычный список номеров и брони. В комнате никого не было уже полчаса или больше. На полу не было ни светящихся отпечатков ног, ни светящихся отпечатков рук на стенах.

Она слушала…

Воздуховоды и прочные стены приносили ей сплетни и жалобы персонала отеля, шепот, крики и болтовню постояльцев отеля, скрежет и гудение его механических внутренностей; она ясно слышала шепот ветра снаружи.

Она понюхала воздух, анализируя химические следы, которые остались: сильнее всего пахло спиртом и одеколоном Протта, но через вентиляционные отверстия она чувствовала запах кухонного жира, подгоревшего кофе, мыла, чистящей жидкости, пролитой выпивки, табачного дыма — концентрированную эссенцию отеля.

Что‑то шевельнулось на краю ее сознания, чей‑то знакомый запах из давнего прошлого, чье‑то присутствие пахну́вшее угрозой, шевельнулось, но не воплотилось в конкретный образ и пропало.

Спарта подошла к двери внутреннего кабинета Протта. Замок стандартный, магнитного типа с буквенно‑цифровой накладкой, идентичный замку входной двери. Но это была фикция, замок на самом деле был настроен на отпечатки пальцев Протта в инфракрасном диапазоне.

Сканировав отпечатки пальцев с клавиатуры компьютера в свою память, она наложила свою руку на замок и скормила скан его считывающему устройству. Дверь в кабинет Протта медленно распахнулась. Она шагнула внутрь.

Любой, кто бывал в тире, узнал бы запах сгоревшего пороха. Тело Протта лежало на полу за письменным столом. Он был мертв уже около получаса. Своим сверхъестественным инфракрасным зрением Спарта видела его тело в темноте пышущим жаром, причем руки и ноги светились слабее, уже начали остывать.

Она осторожно опустилась на колени рядом, не касаясь его, но глубоко дыша, глядя, прислушиваясь…

Во лбу у него было аккуратное круглое отверстие.

Когда в него стреляли, он сидел в своем эмалированном рабочем кресле, которое упало назад и в сторону. Голова Протта лежала на боку в луже крови, которая застывала на сером промышленном ковре.

В стене из песчаника за столом отполированный камень был отколот и испачкан запекшейся кровью на уровне головы сидящего человека.

Она встала и наклонилась поближе к стене, увидела микроскопические частицы мягкого металла, мерцающие в углублении камня. Но самой пули она не нашла, убийца ее подобрал. Слабый запах окисленного свинца и меди писал свои простые формулы на экране ее сознания.

Спарта подошла к двери и коснулась выключателя. Мягкий желтый свет полился из стеклянных бра под потолком.

Комната была большой и роскошной, обставленной мебелью из темной кожи — кушетка размером с кровать, глубокие кресла, рядом низкие столики из полированных базальтовых плит. На полу в углу — пузатый алебастровый кувшин, в котором стояли привезенные сушеные растения. Картина маслом, абстракция, ненасыщенные цвета, — визуальная музыка, а на вкус Спарты, — так просто мазня.

Здесь не было и намека на подлинную индивидуальность. Декор был дорогим, бездушным промышленным дизайном той же фирмы, которая оформляла интерьер всего стеклянно‑каменного отеля. Книги и чипы были ограничены деловыми журналами, биографиями успешных предпринимателей, трактатами по менеджменту.

В стену из песчаника рядом с диваном была вделана полка со спиртным, поблескивающая коричневым, красным и зеленым. Ни одна из бутылок не открывалась в последнее время. На стоящих хрустальных бокалах пыльный налет, когда Спарта присмотрелась, она не увидела свежих отпечатков пальцев. Протт был готов принять деловых гостей, но, очевидно, в последнее время таких не было.

Спарта оглядела комнату, стараясь по ней хоть что‑то узнать о ее хозяине. Конечно, у нее были материалы о нем, которые ей передали по связи, пока она летела на Марс, но, они ничего не говорили о нем, как о личности — стерильно‑санированное резюме менеджера среднего звена, продвигающегося по служебной лестнице в межпланетной гостиничной сети.

Человек, лежавший мертвым на покрытом ковром полу, несомненно, был компетентным управляющим отеля, но также, согласно показаниям местной полиции, он был развратником и опытным стрелком из пистолета. Но собственное впечатление Спарты, которое у нее сложилось о Вольфганге Протте за время их недолгого общения, говорило о том, что это еще не все. Что он не так прост, есть в нем, должно быть, второе или даже третье дно. И оно должно находиться в этой комнате, не в личных же апартаментах, ежедневно убиравшихся горничными и не оборудованных такими как здесь замками.

Нет, это было то самое место, святая святых, где даже пыльные стаканы на стойке свидетельствовали, что посторонние сюда не допускались.

Убийца вошел в открытую дверь, проделал всю работу, ни к чему не прикасаясь, а затем вышел и тихо закрыл за собой дверь. Интересно, что было у него на ногах, ведь тепловых следов не осталось? Оставалась надежда, что у убийцы не хватило времени произвести тщательный обыск.

Спарт приступила к методичному осмотру.

Компьютер на столе. Полимерные шипы из под ногтей — прямо в порты ввода‑вывода компьютера. Через несколько секунд результат — ничего интересного.

В письменном столе Протта ящики, запертые стандартными личными кодами. Ее полимерные шипы скользнули в них, и ящики распахнулись. Внутри, среди обычного канцелярского барахла, стояли аккуратно проиндексированные стойки с картами оперативной памяти.

Поставив блок против внешних подслушивающих устройств, она использовала компьютер Протта, чтобы просмотреть информацию на этих картах — в основном компромат на сотрудников и гостей.

Спарта даже зауважала его за то, что он держал это на отдельных чипах, запертых в его столе, — не хотел, чтобы подробности личной жизни его сотрудников хранились в главном компьютере, где любой разговорчивый клерк мог быстро распространить слухи о том, кто какие наркотики использует, кто с кем спит, кто кому должен деньги.

Но ничего представляющего для Спарты интерес, здесь тоже не нашлось. Теперь Спарта двигалась быстрее, обыскивая комнату всеми, не совсем человеческими, чувствами.

Алебастровый кувшин — ничего. Картина — ничего, и за ней никакого сейфа. Диван — пусто, никаких тайников под ковром. Так, а это что? — Часть стены из песчаника рядом со столом Протта покрыта, невидимыми человеческому глазу, пото‑жировыми отпечатками его прикосновений. Глаз Спарты выделил замысловатую кривую, ограничивающую неглубокую полость в облицовке стены. Спарте пришлось немного поиграть с пластиной странной формы, прежде чем она смогла сдвинуть ее: хитрость заключалась в том, чтобы надавить на нижний угол и позволить пластине упасть в ее руки.

Внутри полости находились два предмета, микрочип с записью и пистолет 22‑го калибра, длинноствольный, нечищеный после последнего применения.

Она наклонилась к чипу. Следы Протта были такими же свежими, как и отпечатки его пальцев на дверном замке. Он записал чип незадолго до того, как его убили.

Она поместила чип в настольный терминал Протта, позволила своим подногтевым шипам появиться и вставила их в порты, а затем вошла в транс и впитала содержимое последнего чипа Протта.

XV

Далее воспроизводится рассказ Вольфганга Протта, надиктованный им на чип:

«Из этого пистолета были убиты Морланд и Чин. Если ты, инспектор, нашла чип и пистолет, то скорее всего я уже мертв. Я полагаю, есть большая вероятность такого развития событий, поэтому я и принимаю меры предосторожности, делая эту запись.

У нас с тобой один и тот же враг. Я говорю о пророках свободного духа. Одно время я был вынужден, помимо своей воли и желания, выполнять их задания. Из‑за них я стал тем, кем стал. Нет, я не стану оправдываться и снимать с себя всю вину, впрочем пока не будем об этом…

Я знаю, они сделали с тобой то, чего я не понимаю, то, что делает тебя таким “счастливчиком” и позволит тебе найти мою тайную нору и этот документ.

Да, я действительно обычный хозяин гостиницы, каким кажусь; резюме моей ничем не примечательной карьеры довольно точно, насколько это возможно. Но у меня есть… назовем это хобби. Я имею в виду не только погоню за женщинами, хотя я изо всех сил стараюсь произвести такое впечатление. И видимо у меня получается.

Мой основной… интерес… состоял в том, чтобы пресечь незаконную торговлю окаменелостями и артефактами на Марсе. Когда я прибыл сюда год назад, этот отель был центром контрабанды. Сейчас это уже не так.

Контрабанда, конечно, все еще существует на Марсе. Как же иначе? Ведь ее поощряют респектабельные люди, директора музеев и им подобные, утверждая, что они могут лучше защитить артефакты, или лучше оценить их, или показать их большей аудитории, чем их законные владельцы. Но эти сделки больше не заключаются на территории моего отеля. Контрабандист на Марсе сегодня должен быть гораздо умнее, чем до моего приезда.

Я следил за карьерой Дьюдни Морланда в течение нескольких лет до того, как прибыл сюда — фактически, за несколько лет до того, как он проявил интерес к Марсу. Ведь я давно вращался в околоконтрабандных кругах.

Морланд, с первого взгляда, был обычным ученым. Он разрабатывал темы, которые казались непосвященным неясными и заумными, но в его исследованиях была одна правдоподобная и уважаемая тема — связь артефактов с инструментами, используемыми для их создания.

Попав на Марс, он стал интересоваться культурой Х. Во всей Солнечной системе есть… было… всего около дюжины людей, претендовавших на знание культуры Х. Возможно, Морланд имел несчастье похвастаться тем, что присоединился к ним. Все они, кроме одного, профессора Форстера, теперь мертвы. Зря он похвастался, ведь он не был экспертом по культуре Х.

Особенность Морланда, не очевидная для многих людей, заключалась в том, что ценные предметы, как правило, исчезали из тех мест, где он проводил свои исследования.

В Музее человека в Париже, через неделю после того, как он закончил свою работу, была обнаружена пропажа коллекции ценных этнографических фильмов 20‑го века. Ущерб был не очень большой, поскольку фильмы существовали и в электронном виде, но ацетатные оригиналы были бы чрезвычайно ценны для специалистов‑коллекционеров.

Год спустя Морланд работал в университете Аризоны. На этот раз из подвалов исчезла необычная коллекция керамики. Здесь бесценная информация была утеряна, но хотя и было проведено тщательное расследование, результатов оно не дало. Морланд был в списке подозреваемых.

Два года спустя, примерно в то время, когда Морланд посетил Нью Бейрут, ливанцы потеряли несколько уникальных предметов эллинистических золотых украшений из Музея Уцелевших Древностей.

Для вора украсть и попытаться продать хорошо известную, занесенную в каталоги вещь — это наверняка угодить за решетку.

Следовательно, кражи известных предметов почти всегда заказываются; украденные товары идут прямо в хранилища богатых негодяев, которые испытывают наслаждение от одной мысли, что на такую редкость могу смотреть только они и никто больше.

В случае с Дьюдни Морландом у нас был ученый среднего ранга со скромным доходом, имевший доступ к первоклассным музеям. Даже на первый взгляд он не был, скажем так, неподкупен.

Строгие законы об ответственности запрещают распространение недоказуемых утверждений, но слухи умудряются доходить до тех, кому это необходимо знать. Музейщики разговаривают друг с другом, а некоторые и со мной. Известие о том, что Морланд получил разрешение исследовать марсианскую табличку, заставило меня содрогнуться.

Он никогда не был настолько глуп, чтобы красть вещи, которые якобы изучал, но, возможно, его успехи придали ему смелости. У меня не было ничего, кроме моих подозрений, и я не мог даже поделиться ими с местными властями, не выдав себя. Тем не менее, я анонимно поставил о них в известность Дариуса Чина.

Морланд остановился здесь, в отеле. Пока его багаж доставляли из космопорта, произошла досадная путаница, позволившая мне убедиться, что у него не было ничего подозрительного и что его приборы были именно такими, какими казались — интерферометры и тому подобное. Чтобы загладить свою вину перед Морландом, я позаботился о том, чтобы ему предоставили номер получше, чем тот за который он заплатил. Но все‑таки пристального внимания с него не снял. Я поставил в его комнате прослушку, но мне это ничего не дало.

И для лучшего за ним контроля решил, хоть и очень неохотно, сойтись с ним поближе.

Почему неохотно? Потому, что он не был приятным человеком. Он был груб со мной, груб с персоналом, громко спорил со всеми. Мне трудно понять, как он вообще мог работать по ночам, ведь большую часть дня он проводил за выпивкой.

Сойтись решил, используя единственное, что было общего между нами. — Мы оба увлекались стрельбой. Он хвастался, считал себя отличным стрелком. А для меня стрельба уже давно стала своего рода хобби.

Я предложил Морланду пойти на стрельбище отеля и пострелять. Он снизошел до того, что дал согласие. Его первые несколько десятков выстрелов не достигли цели. — Он не привык к марке пистолета и не привык к гравитации Марса.

Вскоре, однако, я был поражен его быстрым прогрессом. Даже во время нашего первого сеанса он был уже заметен. С самого начала он был одержим идеей превзойти меня в стрельбе. Когда он спросил, не могу ли я одолжить ему один из моих пистолетов — видите ли, они гораздо лучше тех, что выдают на стрельбище гостям, — я не знал, как отказаться и не смог.

Через пару дней мы встретились снова, и Морланд продемонстрировал свое искусство. Верха он не одержал и мы договорились о матче‑реванше и поставили на кон бутылку «Дом Периньон». Он, должно быть, был очень уверен в себе, для него шампанское было дорогим призом, тогда как я мог присвоить бутылку из запасов ресторана.

Матч‑реванш должен был состояться в ту ночь, когда он и Дариус Чин были убиты.

Я был там, инспектор. И я забрал орудие убийства, которое вы сейчас держите в руке. Да, это мой револьвер, который я одолжил Морланду.

Случилось это так: поздно вечером я намеревался зайти в бар «Феникс» и поговорить с барменом, когда увидел то, что принял за призрак, человека, которого считал давно умершим. Но в этом человеке трудно ошибиться. Это невысокий человек, щепетильный в своих манерах, всегда дорого одетый, с вьющимися ярко‑оранжевыми волосами, которые он тщательно подстригает. Он один из немногих пророков, которых я могу узнать с первого взгляда, и самый смертоносный из их убийц.

Я только что вернулся с осмотра гостиничных теплообменников и был еще в скафандре. Оранжевый человек выходил из «Феникса». В раздевалке он надел скафандр и смешался с группой гостей, собиравшихся в город. Я последовал за ним, мы шли в скафандрах, но по трубе. Я не лишен навыка выслеживания и хорошо знаю город. Вскоре стало ясно, что он направляется к Ратуше кружным путем. Все подходы к Ратуше хорошо освещены и далеко просматриваются, и я был вынужден приостановиться, чтобы он меня не заметил.

Через минуту или около того я миновал перекресток и по участку трубы мимо административного здания Совета Миров подошел к Ратуше. И тут я услышал выстрел. Вбежал внутрь и по короткому коридору в центральный купол.

Я думаю, ты хорошо представляешь себе, что я увидел: эти ужасные яркие прожекторы на Морланде. Он лежит в своей крови. И пустая подушка, на которой всего несколько мгновений назад покоилась марсианская табличка.

Ужас. Ничего не соображая, я повернулся, собираясь бежать. В этот момент прозвучал сигнал тревоги. До меня дошло, что сейчас на этот сигнал мне навстречу по трубе, единственной ведущей в Ратушу прибежит охрана и оправдаться застигнутому на месте преступления будет тяжело. И я побежал через купол в коридор, ведущий к наружному шлюзу. Я мог им воспользоваться, ведь я был в скафандре. И чуть не поскользнулась в крови Дэйра Чина. Было видно, что ему уже ничем нельзя помочь. У двери шлюза споткнулся о свой собственный пистолет. Оставить свой пистолет на месте двойного убийства? Я поднял пистолет и убежал в ночь.

Теперь я был беглецом.

Видел ли оранжевый человек, что я следую за ним? Я не знал тогда и не знаю сейчас. Знал ли оранжевый человек, кто я такой? Тогда я не знал, но теперь боюсь, что ответ будет «да». Знал ли оранжевый человек, что я нашел оружие, которое изобличало меня? Я даже не знал, знает ли он, что пистолет мой.

Я всегда боялся оранжевого человека, а теперь просто в ужасе.

В гостинице я положил пистолет туда, где ты его нашла, снял скафандр, а позже постарался, чтобы меня видели в ресторане. Впрочем, я понимал, что это очень хлипкое алиби, практически никакого алиби вообще.

Если бы ты арестовала меня в тот день, когда приехала, я бы рассказал все это, и мне не нужно было бы делать эту запись. Теперь это необходимая предосторожность. Тебя не было несколько дней. Если я не поговорю с тобой в ближайшие несколько часов, боюсь, будет уже слишком поздно. Сегодня я снова видел оранжевого человека, мельком увидел его в толпе туристов у терминала шаттлпорта.

И последнее. У нас с тобой есть общий знакомый. Твой командир, твой начальник в Комитете Космического Контроля. Я хотел бы, чтобы он меня помнил.

На этом запись заканчивается.

XVI

Чип выскочил из компьютера, Спарта сунула его в карман и посмотрела на пистолет Протта, все еще лежащий в тайнике.

Теперь она поняла чей запах пахну́л на нее угрозой, она выделила его даже из подавляющего запаха крови в воздухе. Оранжевый человек. Суетливый, щеголеватый, смертоносный маленький оранжевый человечек. Это был его запах, для Спарты он был таким же неизгладимым и угрожающим, как запах саблезубого тигра для пещерного человека.

Много лет назад Спарта была пациенткой в спец‑лечебнице в Колорадо. Ее туда поместили, стерев память, адепты свободного духа. Оранжевый человек пришел туда, чтобы убить ее. Доктор погиб, пытаясь спасти ее. За три года до этого она видела оранжевого человека вместе с отцом и матерью на Манхэттене.

Оранжевый человек. Доказать, что именно он убил Морланда и Чина будет трудно.

— Соедините меня с лейтенантом Поланьи. Разбудите, если понадобится. Инспектор Трой звонит по срочному официальному делу.

Сонный Поланьи и двое местных патрульных внимательно осмотрели тело несчастного управляющего отелем, сфотографировали мертвеца со всех возможных ракурсов и потайную нишу с пистолетом. Быстро установили, что пистолет действительно зарегистрирован на Протта.

О чипе она им не сказала. Якобы Протт поделился с ней своими подозрениями при личной встрече сегодня после обеда.

— Ты поверила его рассказу? — Поланьи даже не пытался скрыть своего скептицизма. — Кто‑нибудь еще видел этого так называемого оранжевого человека?

— Пока не знаю, лейтенант, — холодно ответила Спарта. — Я не допрашивала ни бармена в «Фениксе», ни других потенциальных свидетелей. Я думаю, что ты и твои коллеги достаточно компетентны, чтобы справиться с этим.

— Если стрелял кто‑то другой, то каким образом у него оказался пистолет Протта?

— Я уверена, что это выплыло бы наружу, если бы он не опоздал на наш ужин. Между тем ясно, что Протт не застрелился. Ни этим пистолетом, ни любым другим.

Лейтенант кисло согласился с этим, ничего не сказав.

— Шатлпорт, лейтенант. Нельзя упустить убийцу.

— За кого ты нас принимаешь? Если этот так называемый оранжевый парень убил Протта, я гарантирую, что он не улетит с Марса.

Прошло несколько часов, прежде чем, уладив все формальности, она в изнеможении добралась до своей кровати в отеле.

Утро.

Все еще в полусне, она нащупала бормочущий коммлинк:

— Это Эллен Трой. С кем говорю?

— Это Блейк, Эллен.

— Блейк? Рада тебя слышать.

— Взаимно.

— Как добрались? Все в порядке?

— Приехали часа три назад в кромешной тьме. Сейчас уже светло. Халида поместили в клинику для наблюдения. На мой взгляд он в хорошей форме. А как у тебя? Мы слышали по линку, что с тобой все в порядке. Это был выдающийся полет.

— Мне повезло. А как они тебя расшифровали?

— Очевидно, я был не первым Майкрофтом — кто‑то в местном отделении космического контроля использовал это имя раньше, чтобы сыграть грязную шутку с гильдией трубопроводчиков.

— Это грубейшее нарушение наших правил.

— В таком случае я хочу посмотреть, как ты сдерешь кому‑нибудь за это шкуру. А сейчас просто вытащи меня отсюда.

— Тебе что, не нравится обстановка?

Он услышал улыбку в ее голосе:

— Я далек от того, чтобы жаловаться. — Он оглядел стальные стены, выкрашенные в больничные зеленый и белый цвета, разорванные карты и скрепки с желтыми листами факса, свисающие с гвоздей. — В настоящий момент лагерь находится немного севернее Шампани, а в остальном это очаровательный курорт, скорее похожий на Архипелаг ГУЛАГ. Не хватает только живописного сибирского снега.

— Так что же тебя задерживает?

— Похоже я здесь застрял надолго. Халид говорит, что хочет задержаться здесь на некоторое время — какие‑то дела. Лидия, моя подруга обратно собирается не скоро. Есть только одна возможность. Здесь находится представительский космоплан Ноубла, я сказал этим ребятам сущую правду, что я очень важная персона, что я помогаю очень важному расследованию очень важного инспектора Эллен Трой из Комитета Космического Контроля, и что мне требуется немедленная транспортировка в Лабиринт‑Сити.

— И что они тебе ответили?

— Они были, скажем так, удивлены. Что‑то о стоимости жидкого водорода. Может быть, если ты поддержишь меня…

— Я так и сделаю. А сейчас мне нужно поговорить с тобой кое о чем другом. Я переключаюсь на защищенный канал.

Комлинк пискнул и снова включился.

— Ты слышишь меня, Блейк?

— Все в порядке. Говори.

— Для меня убийство Морланда и Чина раскрыто, но доказать это я пока не могу. Халид и Лидия Жаромски абсолютно не виновны.

— Тоже мне бином Ньютона. Эллен, я давно это понял.

Она проигнорировала его сарказм и, кратко перечислив содержимое чипа Протта, продолжила:

— Что пообещали Дьюдни Морланду неизвестно. Но он согласился принять участие в похищении марсианской таблички. Я думаю, по плану он должен был стать жертвой неизвестного злоумышленника и остаться на месте преступления, лежащим без сознания, скажем, из‑за сделанного укола наркотика. Но его обманули и убили. Вот этот выстрел и слышал Протт. Протт говорит о слышанном сигнале тревоги, и лишь только об одном выстреле.

— Ты думаешь, Морланд застрелил Чина? Ты думаешь Чин был мертв до того как Протт подошел к зданию.

— По всему так получается. Видимо когда явился оранжевый человек, Морланд признался в убийстве и сказал, что стрелял из пистолета Протта. Было принято мгновенное решение и Морланд стал трупом. Убийца оставил на месте преступления пистолет, надеясь, что Протта обвинят в убийстве. Я думаю, что события развивались именно так.

— Но если ты права и этот парень из верхушки свободного духа, то он знает кто ты такая, и он уже пытался тебя убить, подложив импульсную бомбу в самолет Халида. Тебе лучше быть осторожнее, пока я не вернусь. Протт умер из‑за того, что ты осталась в живых.

— Блейк, ты считаешь меня такой беспомощной? — По голосу было слышно, что она улыбается.

— Я имел в виду…

— Я знаю, Блейк.

— Один непроясненный вопрос — начал фразу Блейк.

— Куда девалась табличка? — Закончила ее Спарта. — Скорее всего она еще на Марсе. — Голос звучал не очень уверено. — Иначе зачем убийце торчать до сих пор здесь?

— Знаешь, мне тут вспомнилось… болтали в «Сосне»… украдены несколько разведывательных зондов (а это твердотопливные ракеты, между прочим)… удивлялись, кому они могли понадобиться… и мне в голову пришла такая шальная мысль, а вдруг при помощи украденных ракет из таблички сделали искусственный спутник? А Протт видел вчера убийцу в шаттлпорту. Как тебе такая идея?

— Нужно подумать. Ладно, космоплан Ноубла доставит тебя сюда. Жду.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя такой важной персоной. Я прямо раздуваюсь от своей значимости.

Спарта рассмеялась:

— Должна же я уберечь тебя от неприятностей, без меня ты опять куда‑нибудь вляпаешься.

— Это диспетчер первого участка «Noble Water Works»? Говорит инспектор Эллен Трой, Комитет Космического Контроля. Служебная необходимость заставляет меня …

Итак с Блейком вопрос решен. Что там у меня на очереди?

— Лейтенант Поланьи? Это Эллен Трой. Доложи обстановку.

— Докладываю. Бармен подтверждает, что в тот вечер, когда произошло убийство, в баре «Феникс» находился человек, соответствующий описанию, которое ты нам дала, — рыжеволосый, небольшого роста, дорого одетый. Но он не был зарегистрирован ни в отеле, ни где‑либо еще. Никто раньше, его в городе не видел.

— А покинуть планету он не мог?

— Со вчерашнего дня никто не покидал ни Марс, ни «Станцию Марс». Правда за одним исключением. Но там он спрятаться не мог.

— О чем речь?

— Грузовой корабль «Дорадус». Стартовал вчера утром. У них там сбой в программном обеспечении и они все еще находятся на орбите Марса, устраняют неполадку. Единственное о чем они беспокоятся, это о том что у них есть вероятность столкнуться с Фобосом.

Фраза капитана Уолш всплыла вдруг в памяти Спарты: «…я могу высадить тебя на Фобосе и забрать на обратном пути». И Блейк: «а вдруг при помощи украденных ракет из таблички сделали искусственный спутник?». О, Боже! Ну конечно! Спарта резко прервала Поланьи, продолжавшего что‑то объяснять:

— Лейтенант, мне нужен корабль, который доставит меня на орбиту. Прямо сейчас.

— Что ты сказала?

— Шаттл, космоплан, что угодно. Что бы там ни было на взлетной полосе. Ты получишь его для меня. Используй весь свой авторитет, всю свою власть. Я должна стартовать, как только доберусь до космопорта.

— Инспектор, я…

— Нет времени на объяснения. Это тройной приоритет, лейтенант Поланьи. Приказ, который будет подтвержден земным центром. Сделай это немедленно, а затем получи подтверждение. Сделай это.

Она отключила связь, быстро оделась и схватила скафандр.

Она знала, где находится марсианская табличка, и намеревалась добраться до нее раньше «Дорадуса».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПРЯТКИ

XVII

Настоящим Комитет Космического Контроля, в соответствии со своими полномочиями, объявляет поверхность Фобоса запретной зоной. Несанкционированные посадки на Фобосе запрещаются.

Объявление автоматически повторялось по навигационному, каналу, который автоматически принимался каждым космическим аппаратом в пространстве Марса.

Он чередовался со вторым сообщением:

«Марсианский Сверчок» для «Станции Марс»: офицеру Комитета Космического Контроля требуется немедленная помощь на базе Фобос. Код Желтый.

Командир «Дорадуса» прибыл на мостик меньше чем через минуту после первого приема сообщений. Он устроился в командирском кресле позади пилота и инженера, приглаживая густые седые волосы по бокам патрицианской головы. Внешность у него была необычной для капитана космического грузовика, а его команда в накрахмаленной белой униформе больше походила на экипаж частной яхты.

Командир выслушал сообщение:

— Вы, конечно его заблокировали?

— Да, сэр. Мы ввели электронные контрмеры после первой передачи. Мы считаем, что по крайней мере вторую часть передачи — просьбу о помощи, никто не услышал. Мы послали ракету ЭCM, чтобы больше никто никаких сигналов с этого судна не получал.

— А они не обнаружат ракету?

— Мы не считаем, что они имеют оборудование для обнаружения ЭCM. Ведь «Марсианский Сверчок» — это планетарный шаттл, сэр.

– Траектория шаттла?

— Сейчас он приближается к Фобосу. Компьютер показывает, что стартовал он с Лабиринт‑Сити и при своем нынешнем курсе встретится с Фобосом примерно через тридцать минут.

— А предполагаемое время нашего прибытия?

— Сэр, если следовать нашей «легенде», что у нас отказал главный двигатель и работают только маневровые, то примерно через два часа.

— К черту «легенду», включайте двигатель. На запрос Управления движением ответите, что двигатель удалось запустить. Потом он у нас опять заглохнет. Вот так. А тогда какое время?

Пилот коротко постучал по клавиатуре навигационного компьютера. Ответ был мгновенным.

— Сорок девять минут, сэр.

— Запускайте.

— Слушаюсь, сэр.

Пилот включил сирену предупреждения об ускорении. Внизу, на летной палубе, остальные члены экипажа бросились к своим креслам.

— Как только ляжешь на курс, сними маскировочный обтекатель и приготовь к стрельбе две ракеты.

— Да, сэр.

Фиктивный отказ двигателя при старте позволил «Дорадусу» неторопливо и совершенно невинно дрейфовать к ближайшей точке встречи с Фобосом. За время пока корабль и Фобос будут двигаться рядом, десантная группа с «Дорадуса» посетит поверхность Фобоса, забрав таблицу. Проблема с двигателем будет решена и корабль устремится по назначению. Все произойдет быстро, высадки никто не заметит и никаких подозрений не возникнет. Такой великолепный план, но…

Спарта вела «Марсианский Сверчок», вычисляя наилучший курс быстрее, чем это могли сделать корабельные компьютеры. На шаттле она была одна.

Через узкие кварцевые иллюминаторы была уже видна изрытая кратерами черная скала, — Фобос. Но не меньшее внимание Спарта уделяла изображению на навигационном плоском экране «Дорадуса». Видеть в иллюминатор его было нельзя, его закрывал Марс, но навигационные спутники следили за пространством Марса и каждым объектом в нем и эта информация автоматически передавалась всем кораблям через Управление движением «Станции Марс».

Спарта знала, что в ночь убийства на Фобосе приземлился объект, который не был засечен спутниками — пенетратор (разведывательный зонд).

Бронированный, стреловидный корпус зонда внутри был напичкан приборами. Когда твердотопливная ракета врезалась в землю или даже в камень, ее хвост, снабженный широким оперением, оставался на поверхности. Разворачивалась радиоантенна и происходила передача на удаленные приемники сейсмических и геологических данных от приборов находящихся под поверхностью и метеоданных от находящихся снаружи. Зонд обычно запускался с летательного аппарата или орбитального корабля.

Вырви научные инструменты из пенетратора, и получишь полость, достаточно большую, чтобы вместить марсианскую табличку. Стреляй из пенетратора прямо вверх, и у него будет достаточно энергии, чтобы достичь орбиты Фобоса.

Рыхлое углеродистое вещество на этой луне, с готовностью поглотит головку ракеты. Запрограммируй хвостовую секцию так, чтобы она посылала кодированный сигнал, и ты сможешь найти свое сокровище на досуге.

Марсианская табличка была отправлена с Марса в ту же ночь, когда ее украли. Радары спутников не засекли пенетратор — слишком малая цель. С тех пор табличка ждала на Фобосе, пока «Дорадус» ее заберет.

Спарта выполняла маневр по превращению «Марсианского Сверчка» в искусственный спутник Фобоса. За несколько секунд вес Спарты вырос с нуля до шести G, ее вдавило в противоперегрузочное кресло.

Мысли теснились в ее голове:

Почему не было ответа «Станции Марс» на призыв о помощи? Действительно ли Блейк стал жертвой некомпетентности. А может его предали? Ведь «свободный дух» может проникнуть в любое правительственное учреждение, которое только пожелает. Она не может арестовать команду «Дорадуса», улик нет, одна интуиция. Да все правильно, остается только приземлиться на Фобосе и начать поиски таблички. Позволить этим мерзавцам ее опередить нельзя. К тому времени, как корабль достигнет места назначения, драгоценный предмет будет слишком хорошо спрятан, даже самый тщательный таможенный досмотр не сможет его обнаружить. А если они почувствуют, что таблицу им у себя не сохранить, то могут выбросить артефакт в космос.

Рев главных двигателей «Марсианского Сверчка» смолк, в ушах звенело. За кварцевыми окнами поверхность Фобоса затмила все звезды, заполнив все поле зрения. Она ввела в компьютер инструкции по управлению, отстегнула ремни и спустилась в шлюз.

Ее скафандр был предназначен для работы в глубоком космосе. Конечности скафандра были шарнирными. Датчики баллонов со сжатым воздухом показывали, что она может продержаться на поверхности Фобоса шесть часов. Ее ранцевый маневровый агрегат был полностью заправлен топливом.

На стене шлюза висел мешок из мелкой сетки, содержащий аварийные инструменты: специальные гаечные ключи, при работе которыми их нужно только придерживать, не прикладывая силы, скотч, пластыри, гелевый герметик, провода, разъемы, лазерный резак с заряженным блоком питания, лазерный сварочный аппарат.

Она взяла этот мешок и подождав, пока не загорится красный предупреждающий сигнал: опасность, вакуум, открыла внешнюю дверь шлюза.

В полукилометре внизу было черное море пыли и кратеров. Она поставила ботинки на край люка и осторожно оттолкнулась. Включила маневровые двигатели скафандра, чтобы медленно спуститься к Фобосу. Шаттл был ее каналом связи со «Станцией Марс» только пока он находился в прямой видимости и было слышно, что он продолжает передавать свое автоматическое предупреждение и призыв о помощи всем кораблям и спутникам в ближнем космосе. Но создавалось впечатление, что никто этого не слышит. А вдруг ей на самом деле понадобится помощь?

Сапоги Спарты мягко коснулись пыльной поверхности Фобоса. Подняв голову, она проверила свое положение. Солнце уже скрылось за горизонтом и единственным источником света было красноватое сияние Марса, который заполнял треть неба. Но света Марса было вполне достаточно для ее целей.

Она стояла в центре неровной равнины около двух километров в поперечнике, окруженной группами невысоких холмов, через которые она могла легко перепрыгнуть, если бы захотела. Холмы были, по сути, вулканами. Самым высоким из них был вулкан Стикни. На противоположном его краю находилась, не видимая отсюда база «Фобос». Спарта направилась к базе. Сделав первый шаг, она вспомнила байку о человеке, который на Фобосе неосторожно подпрыгнул и улетел в космос. Понятно, что это невозможно, но легко можно оказаться на такой высоте, что без помощи двигателей скафандра ей придется падать очень долго обратно на поверхность. А топливо нужно экономить. Да и «Дорадус» может наплевать на ее предупреждение и явиться сюда. И висеть у него на виду явно не следовало.

С помощью трех длинных прыжков Спарта быстро достигла гребня вулкана Стикни и перевалила через него. Остановилась посмотреть, как там ее «Марсианский Сверчок», и в этот миг столб света вонзился в шаттл, превратив его в сгусток пламени. Спарта едва успела пригнуться, спрятавшись за гребень. Автофильтры лицевой панели шлема спасли ее глаза. Осколки Сверчка отскакивали от гребня, который ее спас и устремлялись в космос. На этот раз ей повезло, находись она на открытом месте…

Экипаж «Дорадуса» был слишком дисциплинирован, чтобы аплодировать, пока командир не подал знак, что аплодисменты уместны, а затем на мостике послышались восторженные возгласы. Но сам командир, когда офицер управления огнем доложил, что «Марсианский Сверчок» уничтожен, сохранял надменное, истинно британское спокойствие.

Пока все удавалось держать под контролем. Судя по всему, «Станция Марс» уничтожение шаттла не зафиксировала, никаких переговоров и сигналов в эфире не слышно. Это конечно удивительно, но хоть в этом повезло. Диспетчерская служба и дальше будет убеждена, что видит и слышит «Марсианский Сверчок», об этом позаботится ракета ЭCM, она идеально его имитирует.

Но этот назойливый офицер Комитета Космического Контроля — выжила ли она? Что успела сообщить в Центр? Это были чрезвычайно тревожные вопросы. И командир «Дорадуса» был не так спокоен, как хотел казаться. Его первым побуждением, после получения сообщений, посланных в эфир Эллен Трой, было подчиниться ему и ждать более удобного случая забрать таблицу. Ну а вдруг Трой таблицу найдет, ведь она определенно выяснила правду. Что тогда будет с ним? Гораздо хуже, чем попасть в руки Комитета Космического Контроля, было бы попасть в руки своих коллег. Ему не простят если он не использует все имеющиеся в его распоряжении средства, чтобы вернуть марсианскую табличку. Ни один артефакт в Солнечной системе не был более драгоценным для пророков свободного духа, ведь его изготовили Великие.

А средства у него в руках, на первый взгляд, были очень мощные. «Дорадус» не был обычным грузовым кораблем, каким, казался. Его гантелевидные обводы: носовая сфера (с модулем экипажа и грузовыми трюмами), соединенная с кормовой (с топливными баками и двигателями) длинной трубой, лишь скрывали его истинную мощь.

Его термоядерный факел обеспечивал скорость, почти такую как у катеров Комитета Космического Контроля.

Он имел такое количество разнообразных видов вооружения, что мог одолеть даже боевой крейсер.

«Дорадус» был предназначен для сражений в космосе. Он должен стать грозой для вооруженных катеров и космических станций. — Инструментом борьбы за утверждение власти «свободного духа», когда настанет «День Х».

Но вот сможет ли вся эта мощь решить стоящую сейчас задачу — справиться с одной женщиной на скале? В этом у командира уверенности не было. Экипаж «Дорадуса» состоял из десяти человек и абордажные бои не был предназначен вести. Все огнестрельное оружие имеющееся на борту — это три дробовика, да еще его личный пистолет «Люгер» с сотней патронов к нему, но вне корабля им пользоваться невозможно поскольку палец перчатки скафандра не помещается в спусковую скобу.

Пистолет — опасная вещь на борту космического корабля или космической станции — или самолета, если уж на то пошло, — потому что он вполне способен пробить дыру в металлической оболочке, которая удерживает воздух. По этой причине боевое огнестрельное оружие было повсеместно запрещено на космическом транспорте. Силовые структуры оснащались оружием, стреляющим резиновыми пулями, лазерным оружием и оружием, стреляющим дробью. Вне корабля дробовик мог разорвать скафандр, но при выстреле стрелка отбрасывало назад и при невесомости это было весьма неудобно.

Да, десант будет малочислен и вооружен слабовато. Интересно, а как вооружена Трой? Вдруг у нее автоматическое огнестрельное, вопреки всем запретам? «Дорадус» может мало чем помочь десанту, ведь он вынужден описывать круги вокруг Фобоса и диаметры этих кругов двадцать, двадцать восемь километров, да это просто издевательство. Здесь командир «Дорадуса» почувствовал глубокую обиду на Трой, которая была там, внизу, он это чувствовал. Как будто она играла нечестно.

Следует сделать небольшое отступление, чтобы пояснить обиду командира «Дорадуса» на Трой за эти круги диаметром двадцать километров:

Космический корабль под действием главных двигателей может двигаться только вперед, для поворота необходимы или маневровые двигатели, или гироскоп. «Дорадус» имеет массу в несколько тысяч тонн, но, даже не из‑за этого, а из‑за огромного момента инерции, который ему обеспечивает его форма гантели, обладает очень плохой маневренностью. Трой могла сделать с полдюжины оборотов вокруг своего маленького мира, пока командир, преследующий ее на «Дорадусе», сделает только один и то с огромным трудом, израсходовав недопустимо большое количество топлива своих маневровых двигателей.

XVIII

Утро. Космоплан Ноубла, готовый к взлету, стоит на взлетно‑посадочной полосе.

— Как только ты вернешься, мы устроим встречу выпускников, — говорит Блейк, провожающему его Халиду и, понизив голос, — я не могу сообщить все подробности, но могу сказать следующее: Эллен раскрыла это дело.

— Значит, ты недолго пробудешь на Марсе, мой друг.

— Я обещаю, что мы тебя дождемся, что бы ни случилось.

— Ладно, я тебе верю. Смотри, там тебя зовут. — Халид кивнул в сторону окна.

Блейк обернулся. Стоя рядом с открытой внешней дверью шлюза космоплана, человек в униформе махал призывно ему рукой. Пожав последний раз руку Халида, он запечатал скафандр и меньше чем через минуту уже шагал по песку к ожидавшему его космоплану.

— Приготовиться к старту. Время — Т минус тридцать секунд. — Это был не голос пилота, а механический голос компьютера. Через полминуты заработали стартовые ускорители. Космоплан сорвался с полосы и резко взлетел, Блейка вдавило в антиперегрузочное кресло — ускорение было сокрушительным. Гром двигателей прекратился, тяжесть свалилась с груди Блейка, наступила невесомость. Что‑то было не так, траектория до Лабиринт‑Сити не предполагала невесомости.

Прежде чем он успел освободиться от ремней безопасности, дверь кабины открылась. И первое, что увидел Блейк, было стволом полуавтоматического пистолета Кольт‑38, направленным ему в лоб.

Затем он заметил улыбающееся лицо человека, державшего пистолет, маленького человечка с вьющимися оранжевыми волосами, одетого в просторную летную куртку, которая, казалось, была сшита из верблюжьей шерсти и стоила больше, чем зарабатывал водопроводчик шестого разряда за год.

— Не трудись вставать, мистер Редфилд, произнес оранжевый человек. — Тебе некуда идти. — Щеголеватый коротышка позволил себе улыбнуться еще шире. — Во всяком случае сейчас.

— В космосе ты не посмеешь стрелять.

— Вынужден тебя разочаровать, от этой игрушки нет никакой опасности для корпуса. Уверяю, если я буду вынужден застрелить тебя, пуля остановится в твоем теле.

Целую минуту Спарта лежала лицом вниз, глядя на мигающие индикаторы ее шлема. Ее скафандр был цел, она не пострадала при взрыве.

На долю секунды она впала в транс, внутренним взором пробежавшись по уравнениям в частных производных и определив время прибытия «Дорадуса» в окрестности Фобоса: тринадцать минут.

Она поднялась из угольно‑черной пыли Стикни, выглянула из‑за его края. — Ничто не двигалось на черной равнине. Приемо‑передатчик ее скафандра, хотя и был ограниченного радиуса действия, работал в широкой полосе радиочастотного спектра, но, из всей им принимаемой музыки, только одно ее заинтересовало — похоже призрак «Марсианского Сверчка», находящийся в пространстве, продолжал по‑прежнему автоматически передавать ее призыв о помощи.

Итак, «Дорадус» послал приманку, чтобы занять место шаттла. Даже этот сигнал быстро угас. Радиус действия ее радиоприемника действительно был очень ограничен.

Она многое отдала бы за то чтобы вернуть те свойства, которых она лишилась в результате взрыва импульсной бомбы в марсоплане Халида; тогда она могла бы определять положение «Дорадуса», могла бы поиграть с его электронными системами, и могла бы в состоянии обнаружить местонахождение пенетратора.

Теперь этих возможностей у нее не было, и у нее было только тридцать минут, чтобы найти пенетратор. Запущенная откуда‑то из района Лабиринт‑Сити, когда Фобос находился высоко в небе, ракета должна была лететь почти вертикально и искать ее нужно на стороне Фобоса, которая всегда вида с Марса. Спарта находилась сейчас на западном краю Стикни. Несколькими длинными осторожными прыжками она пересекла его и остановилась у давно заброшенной радиовышки на восточном гребне вулкана.

У основания этой сверкающей реликвии первых исследований Марса человеком, рядом с дверью бункера висела бронзовая табличка: «Это первое постоянное сооружение Человека на небесном теле за пределами орбиты Земли».

Уточнение «за пределами орбиты Земли», говорило, что постройки на Луне, это не очень большое достижение.

Спарта смотрела на изрытый бороздами ландшафт и понимала, что самой найти за тридцать минут пенетратор на площади более чем 500 квадратных километров, при нынешних ее возможностях, это задача нереальная. Но ведь «Дорадус» уже знал, или скоро узнает, местонахождение пенетратора и высадит отряд, чтобы забрать его. И тогда у нее будет возможность разобраться с этой поисковой группой лично. Оставалось ждать.

Она могла разглядеть огни города далеко над головой, слабо мерцающие в сумерках марсианской глубинки. Все остальное было звездами, тишиной и бугристым горизонтом, таким близким, что, казалось, она могла почти коснуться его.

Со своего командирского кресла командиру «Дорадуса» был виден на экране высокого разрешения, который протянулся по всей ширине мостика, приближающийся Фобос. Медленно расширяющееся облако сверкающей пыли висело над его краем — останки «Марсианского Сверчка».

— Мы получили сигнал от объекта?

— Пока нет, сэр. Объект еще не находится в пределах прямой видимости.

Командир в задумчивости подпер рукой подбородок. Где‑то там, скорее всего в восточной полушарии, был наполовину погребен набор крошечных ракетных ребер, поддерживающих тонкую, как проволока, радиоантенну. «Дорадус» должен был, посылая кодовый сигнал стимулировать цель, чтобы она обнаружила себя. Они должны определить ее местоположение, высадить людей, выкопать и доставить на корабль, прежде чем Управление движением «Станции Марс» начнет задавать, вопросы.

И, да, еще найти Трой и убедиться, что она больше никогда и никому не выдаст никаких секретов.

— Десант готов?

— Облачен в скафандры и ждет приказа, сэр, у главного шлюза.

В поисковой группе было двое мужчин и две женщины, старые космические волки, преданные члены «свободного духа».

— Вооружение группы — дробовики.

— Да, сэр.

— Сэр, получен сигнал цели, раньше, чем ожидалось. Ближний юго‑западный сектор, сэр. Очевидно, ракета‑пенетратор несколько промахнулась мимо цели.

Восход. Хотя отсюда до Солнца было гораздо дальше, чем от Земли, но здесь не было атмосферы и оно было ослепительно ярким. Фильтр забрала шлема Спарты мгновенно отреагировал, защищая ее глаза.

Так. Ну и где же «Дорадус». Осторожно двигаясь по почти горизонтальной траектории, она начала облетать свой мир. Прячась в заполненные пылью борозды, которые расходились от Стикни, некоторые из них достигали двухсот метров в ширину. Ей не хотелось выходить на солнечный свет, потому что «Дорадус», без сомнения, был оснащен мощной оптикой. На планетоиде, где летать было легко, так же легко было угнаться за солнцем. Корабль был выкрашен в стандартный белый цвет, и увидеть его не составит труда.

А это что? Черный силуэт быстро двигался, закрывая звезды. Если она правильно определила его силуэт, то эта штука была ракетой поиска и уничтожения — SAD.

Спарта застыла на месте. Подбородочным выключателем она мгновенно отключила все системы жизнеобеспечения. Скафандр отключился вместе с ними. Если она не двинется с места, если SAD пройдет в стороне от нее прежде, чем она будет вынуждена глотнуть воздух, инфракрасное излучение от систем жизнеобеспечения ее скафандра может ускользнуть от внимания ищейки, да и стены борозды должны ее прикрыть.

Она хорошо умела не шевелиться и не дышать.

Секретное оружие, недоступное для покупки на открытом рынке, — SAD не нацеливалась на конкретную цель. SAD программировалась на идентификацию определенных признаков жизни в космосе: запуск рулевого двигателя, поворот антенны, выход органических паров.

Все ее датчики действовали в пределах прямой видимости, и среди борозд и вулканов Фобоса от ищейки можно было укрыться, главное вовремя ее увидеть.

С кратким мерцанием рулевых двигателей SAD прошла дальше. Спарта включила систему жизнеобеспечения скафандра и позволила себе снова вздохнуть.

Этот инцидент подтвердил ее подозрения, что «Дорадус» заинтересован не только в том, чтобы вернуть табличку, но и в том, чтобы устранить ее как свидетеля.

Спарта долго следила за ищейкой, удаляющейся в юго‑восточном направлении, казалось, что она скоро покинет Фобос, но нет — короткий удар рулевых двигателей и ракета ложится на обратный курс. Почти в тот же миг она увидела еще одну слабую вспышку далеко в юго‑западном углу неба. Интересно, подумала она, сколько же этих адских машин сейчас в действии? И еще — ведь их можно использовать в своих интересах. Для управления этими ищейками и, в основном, чтобы они не перестреляли друг друга «Дорадус» должен иметь с ними каналы связи. По этим каналам она и найдет корабль.

Спарта включив широкополосный коммуникатор своего скафандра, начала исследовать спектр излучений и быстро нашла то, что искала — хриплый вой импульсного передатчика неподалеку. «Дорадус» выдал себя. Пока корабль держит канал передачи данных открытым для своих ракет, она будет точно знать, где он находится.

Спарта осторожно, не забывая о SADах, двинулась на юг, прислушиваясь к завыванию передатчика. По нарастающей силе сигнала, это мог уловить только ее нечеловеческий слух, она поняла, что выбрала правильное направление и приближается к «Дорадусу».

«Дорадус» висел прямо над южным полюсом, примерно в пяти километрах над поверхностью, достаточно высоко, чтобы его оптические и другие датчики могли охватить большую часть южного полушария Фобоса. Это давало ей преимущество — десантной группе придется проделать долгий путь, чтобы добраться до поверхности, и у нее хватит времени и определить место, куда они направляются, и добраться до них.

О SADах тогда можно будет не беспокоиться, их в этом районе не будет, иначе они перестреляют десант.

Ей не пришлось долго ждать. Импульсный передатчик управляющий SADами замолчал. В сфере модуля экипажа «Дорадуса» стал открываться люк. С ее макрозумом, нацеленным на шлюз, Спарта видела все так же ясно, как если бы она парила всего в дюжине метров от корабля. Круглый люк полностью распахнулся, и оттуда быстро, одна за другой, выплыли четыре фигуры в черных скафандрах, с оружием в руках. Полыхнули пламенем двигатели скафандров и все четверо начали спуск.

Прячась за каждым бугорком, Спарта двинулась вперед, скользя над Фобосом, как низко летящий кузнечик. Она настроила рацию скафандра на стандартные каналы связи и была вознаграждена краткой фразой:

— Вправо на десять градусов. — Произнес женский голос.

Фигуры в скафандрах (черные силуэты на фоне звезд) спускались по спирали, как парашютисты, выполняющие воздушное представление.

Когда они достигли пыльной поверхности, Спарта уже была на месте, лежа на животе за массивной каменной глыбой, которая блестела, как уголь, не более чем в ста метрах от них. Она наблюдала, как трое из группы рассыпались веером, заняв позиции вокруг четвертого, который исчез за краем одной из больших борозд.

Еще фраза рации, мужской голос:

— Мы обнаружили цель.

Почти пять минут прошло без дальнейших разговоров. Трое членов экипажа, стоявших на страже, нервно подпрыгивали, каждый раз поднимаясь на метр или два над черной поверхностью. Где‑то в борозде, вне поля зрения, по‑видимому, копал четвертый.

Следующий ход был за Спартой. Выбрать время нападения было не просто, нужно было как‑то определить, что таблица уже найдена и извлечена.

Ее оружием был лазерный сварочный аппарат из набора инструментов, правда слегка переделанный в настройках — при обычной работе фокусировка луча происходила в нескольких сантиметрах перед его соплом.

Чтобы прожечь скафандр на таком расстоянии потребовалось бы недопустимо много времени, ведь они же не слепые и не будут спокойно стоять и ждать. Да у Спарты и не было желания убивать кого‑либо из десантного отряда. Ей нужно было только вывести их из строя.

Не слепые? А это идея!

И когда она услышала по рации все тот же мужской голос. — Она у меня. Возвращаемся. — То выстрелила в того охранника, который находился лицом к ней. Лазерный луч прошел сквозь стекло шлема, которое не успело среагировать на свет, и в глазах несчастной женщины вспыхнул яркий свет дюжины солнц.

Оставшиеся двое инстинктивно повернули головы в сторону откуда стреляли, это была ошибка. Один из них сразу же получил свою порцию света в глаза и Спарта услышала по рации женский вскрик, второй выстрелил из дробовика и естественно промахнулся. Отдача от выстрела отбросила его в сторону. Спарта держала свой прицел в течение мучительных двух секунд, прежде чем его голова повернулась к ней; очевидно, он не понял ошибку своих товарищей, потому что не затемнил стекло вручную. Он тоже завыл, когда в его голове вспыхнул свет.

— Десантный отряд, что происходит?

— Нас атакуют. Давайте сюда SAD.

Спарта мрачно улыбнулась. Она могла точно таким же образом ослепить видео‑глаз и этой машины — другие ее датчики без видео‑глаза становились малоэффективны.

Человек, который производил раскопки, сжимая в руке артефакт, взлетел. Но направился не прямиком к кораблю, а стал выписывать всевозможные кривые, стараясь уйти из‑под обстрела. Направить луч ему в глаза было невозможно и Спарта нацелила лазер на топливный резервуар ранцевого двигателя, и луч жег его непрерывно.

Прошло пять секунд. Цель поднималась все выше и выше над поверхностью. Десять…заряд батареи лазера был на исходе… Взрыв! Ей повезло, взрыв двигателя произошел когда мужчина, двигаясь зигзагами, оказался лицом к поверхности и сила взрыва отбросила его назад, к Фобосу.

Спарта, отбросив лазер за спину, устремилась на перехват. Человек остался жив, и «Дорадус» успеет спасти его, в скафандре достаточно воздуха. Спарта была довольна тем, что не убила человека, в остальном ее не интересовала его судьба. Ее интересовал только драгоценный предмет, который он сжимал в правой перчатке. Человек видел, что она приближается, но ничего не мог поделать, только беспомощно извивался. В панике он отшвырнул артефакт в сторону.

Спарта настигла табличку вскоре после того, как она ударилась о поверхность, выбросив облако угольно‑черной пыли. Она оттолкнулась от поверхности одной рукой, как ныряльщик, скользящий над дном моря, и схватила кувыркающееся зеркало, прежде чем оно отскочило дальше. Взревев реактивными двигателями, она направилась к ближайшему кратеру. Она уже была в воронке размером с лисью нору, когда появился, прибывший на помощь SAD.

Видимо желание уничтожить Спарту перевесило ценность жизней людей десанта и SAD получил приказ открыть огонь. Шрапнель усеяла поверхность вокруг ее кратера. По рации скафандра она услышала крики, — члены десантной группы были поражены осколками боеголовки, их скафандры были разорваны, их кровь и дыхание выплеснулись в космос.

Спарта почувствовала, как в ней поднимается прежний гнев, ярость против тех, кто пытался убить ее, против тех, кто убил ее родителей.

Она с усилием подавила прилив адреналина и переключила свой канал связи на командную частоту SADов. Уклоняться от них было детской игрой; ей оставалось только молчать и стоять неподвижно, когда они были в пределах досягаемости, и осторожно двигаться, когда они были далеко.

Как долго «Дорадус» может позволить себе находиться около Фобоса? Рано или поздно «Станция Марс» начнет задавать вопросы.

А пока пусть «Дорадус» думает, что она погибла тоже. Вряд ли кто‑нибудь на борту осмелится прийти и проверить это.

Прежде чем покинуть место побоища, она подобрала дробовик и боеприпасы к нему — в хозяйстве пригодится.

XIX

Блейк просидел под дулом пистолета оранжевого человека полчаса. По грохоту двигателей и возникшей силе тяжести стало понятно, что космоплан либо ускоряется, либо замедляется, но рыжеволосого человечка это нисколько не смутило, по‑видимому он полностью доверял автопилоту и заложенной в него программе. За все это время он не ответил ни на один из вопросов Блейка и даже не разрешил сходить в туалет. То есть не дал Блейку ни малейшего шанса сделать хоть какую‑то попытку к сопротивлению. Ускорение исчезло и опять наступила невесомость. Прозвучал ревун и следом прозвучала проникновенная речь:

— Мой дорогой мистер Редфилд! Твоя смерть ни в коем случае не неизбежна. Поэтому выполняй все мои приказы и возможно останешься жив. Слушай внимательно. Ты сейчас подойдешь к шлюзу, достанешь из шкафчика рядом с ним скафандр, оденешь. Если замешкаешься или заартачишься — пристрелю, в принципе в скафандре ты мне сгодишься и мертвым. Но я не люблю убивать без необходимости. Мне твоя смерть не нужна. Что и зачем — тебе знать не нужно, просто не делай глупостей и возможно выживешь. Я тебя убедил?

Блейк ничего не ответил, но расстегнул ремни. Он выполнил все, что ему приказали. Последняя мысль оказать сопротивление возникла у него, когда он находился между наружней и внутренней дверьми шлюза — заклинить их и забаррикадироваться в шлюзе.

Но оранжевый человек был слишком быстр — метнулся вперед, захлопнул внутреннюю дверь и дал механизму команду на открытие наружной. Прежде чем Блейк успел схватиться за поручень безопасности, внешний люк распахнулся и вырвавшийся наружу воздух, отбросил Блейка от корабля в пространство.

Он в отчаянии огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться.

Он увидел огромный полумесяц Марса, занимавший большую часть неба, огромный черный камень, смятый, испещренный бороздами и кратерами, — Фобос, позади за спиной — представительский космоплан Ноубла, «Пустельга», из которого он только что так стремительно вылетел, и чья серебристая обшивка сверкала в лучах солнца. А примерно в пяти километрах был виден длинный белый грузовой корабль медленно, на вспомогательных двигателях двигающийся сюда.

Скорее всего, он умрет, и очень скоро, воздуха баллонах хватит не надолго.

Спарта осторожно продвигалась на север, внимательно следя за небесами и чутко прослушивая командную частоту SADов, которые охотились на нее. Однажды она заметила вспышку на западе, — похоже уставший офицер увидел человекоподобную тень и открыл огонь. Один раз в поле зрения появился сам «Дорадус». Спарта замерла между двумя скалами, пока он не скрылся за горизонтом, его радиосигналы оборвались и стали слабеть. Спарта подумала, что командир, должно быть, впадает в отчаяние, раз так беспорядочно обыскивает темный ландшафт. Но положение корабля больше ее не волновало. — Она достигла своей цели, на залитом солнцем краю Стикни стояли яркие алюминиевые купола базы Фобос, не состарившиеся за полвека.

На радиомачте базы Фобос все еще сохранилась антенна, нацеленная на то место в небе, где полвека назад находилась земля.

Войдя в здание у основания мачты она увидела интерьер в точности таким, каким его оставили советские и американские исследователи — или администрации хотелось, чтобы посетители поверили, что они его именно таким оставили.

Мусор был убран. К столу были предусмотрительно прикреплены две кофейного цвета лампочки. Блокноты были прикреплены к рабочему столу липучками, записи в них все еще можно было разобрать. К стене была привинчена большая карта Марса в пластиковом переплете.

А вот и приз: радиоприемник в первозданном виде. Проверка его показала, что спустя полвека орды электронов все еще роились в его сверхпроводящих конденсаторах. Набор инструментов с «Марсианского Сверчка» дал ей все необходимое, для того чтобы она могла подключить свой скафандр к старинному усилителю.

Спарта без особых усилий взобралась на высокую мачту и повернула тарелку в новое положение, — в направлении ближайшего из спутников связи, вращающихся вокруг Марса. Спустившись вниз, она немного поколебалась, прежде чем отправить сообщение. Ведь как только она начнет вещание, она будет видна «Дорадусу», ее сообщение будет подхвачено спутниками связи и ретранслировано, и чтобы услышать ее, «Дорадусу» даже не нужно будет находиться в прямой видимости.

И все же громоздкому кораблю понадобится немало времени, чтобы доползти сюда. Даже его SADам понадобятся десятки драгоценных секунд, чтобы добраться до цели. Спарта успеет позвать на помощь и сбежать.

— Управлению Комитета Космического Контроля «Станции Марс». Красный код. Офицер в беде на базе Фобос. Требуется немедленная помощь. Повторяю, офицер в беде на базе Фобос. Требуйте от всех имеющихся подразделений немедленной помощи.

Не успев договорить, она услышала мужской голос:

— Инспектор Трой, это лейтенант Фишер, комиссия Комитета Космического Контроля «Станции Марс». Мы рядом, чтобы оказать помощь. Сообщи нам, где ты находишься.

— Как раз вовремя, а вы где?

— Наш катер над северным полюсом Фобоса.

— Ты видишь «Дорадус»?

— Когда мы подходили, «Дорадус» уходил на полной скорости в сторону Солнца. Он не отвечает на запросы.

— Приказ. Тройной приоритет. «Дорадус» — арестовать.

— Понял. Оповестим всех, инспектор.

— Встретимся на базе Фобос. Я хочу, чтобы ты пришел один. Повторяю. Мне нужен только один офицер на поверхности, лейтенант. Только один.

— Как скажете, инспектор.

Она резко отключилась, выбежала из радиорубки, захлопнув за собой дверь, скользнула, как птица на бреющем полете, вниз по гладким черным внутренним стенам Стикни, приземлившись на краю меньшего, более молодого кратера глубоко внутри.

Она вцепилась в импровизированный окоп руками, и устремила свой макрозум‑глаз на сияющее сооружение, которое только что покинула.

Возможно, «Дорадус» действительно решил удрать. Она не могла видеть его со своего места. Возможно, ей действительно пришли на помощь в лице этого лейтенанта Фишера. Но Спарта знала список работников «Станции Марс», да, такой там был, но он работал клерком.

Интересно, кто придет в гости на базу Фобос.

Блейк беспомощно болтался в пространстве уже четыре минуты, когда дверь шлюза «Пустельги» открылась и появилась фигура в скафандре с чем‑то похожим на ружье в руках. Сработал двигатель и фигура направилась в сторону Фобоса. Перед глазами замигала желтым светом лампочка, — воздух на исходе, пора менять баллон.

Солнце находилось позади фигуры в скафандре, когда та пролетела над краем Стикни с включенными на полную мощность двигателями и направилась к радиорубке на базе Фобос.

Спарта наблюдала, как «Фишер» ловко приземлился около двери, открыл ее и исчез внутри. Через несколько секунд он снова появился снаружи.

Расстояние было примерно метров пятьсот, но ей казалось, что он стоит в полуметре от нее. Она не могла видеть его лица через стекло шлема, но была почти уверена, что он не был тем, за кого себя выдавал. В руках он держал лазерную винтовку. Впрочем ее сомнения разрешились моментально.

— Трой, или мне следует называть тебя Линдой? Я уверен, что ты меня видишь. И я знаю, что табличка у тебя. Если отдашь ее сейчас, у меня еще будет время спасти жизнь Блейка Редфилда.

От этих слов ее голова покрылась мурашками, но она ничего не ответила. Пусть оранжевый человек подойдет к ней.

— Линда. Мои кислородные баллоны полны, а ты здесь уже несколько часов. Так что у меня больше шансов на победу, так почему бы тебе не сдаться сейчас и не спасти Блейка? Бедняга дрейфует в космосе без двигателей, с последними литрами воздуха в баллоне.

Спарта молчала, надеясь, что он все‑таки подойдет ближе.

— О, я понимаю, ты думаешь что, это блеф. Но вспомни. Ты сама потребовала, чтобы «Noble Water Works» предоставила свой космоплан в распоряжение мистера Редфилда. Тебе следовало бы знать, что пилотом там — я, и я был счастлив сделать тебе одолжение. Ты можешь увидеть «Пустельгу» прямо сейчас, если ты находишься более или менее там, где я подозреваю. Она должна сейчас подниматься на востоке.

Яркая стрела космоплана действительно появилась над восточным краем кратера. Когда Спарта присмотрелась, она увидела крошечную белую точку, парящую рядом с ним, почти теряющуюся на фоне звезд.

— Во время полета мы с Блейком довольно хорошо поняли друг друга. Уверяю тебя, он тоскует по моему возвращению.

— Ладно, вот я, — сказала Спарта. Она медленно выпрямилась, нижняя часть ее тела была в кратере. Пусть оранжевый человек подойдет к ней…

— А…покажи мне табличку, дорогая.

— Как только ты ее получишь, ты меня убьешь.

— Боюсь, что ты права. Я глубоко сожалею, что до сих пор не справился с этой работой должным образом.

— Почему я должна верить, что ты спасешь Блейка?

— Потому что я убиваю не ради развлечения, Линда. Я спасу его, если смогу. Правда, я не могу гарантировать, что еще не слишком поздно.

— На, смотри. — Она сунула руку в набедренный карман и вытащила табличку. Его полированная поверхность сверкала на ярком солнце, словно яркая звезда на фоне угольно‑черных склонов Стикни. Протягивая табличку, она медленно поворачивала ее, ловя ею Солнце.

— Спасибо, дорогая.

Он быстро, плавно поднял винтовку и прицелился. Его палец ловил спусковой крючок, когда …

С убийственной точностью Спарта направила солнечный зайчик прямо ему в глаза. Он зажмурился и отвернулся.

(Спарта скорее рискнет своей жизнью, чем убьет другого человека, но она не имеет права приносить Блейка в жертву своим высоким идеалам).

Она подняла дробовик и с нечеловеческой точностью выстрелила в растерянного мужчину. Отдача отбросила ее назад к противоположной стене кратера. Но в том месте, куда был направлен выстрел, никого уже не было. — Отворачиваясь, он одновременно летел наземь и в сторону, а заряд дроби угодил в почтенный алюминий радиорубки базы Фобос.

К тому времени, как она восстановила равновесие и вставила в ствол второй заряд, он уже скрылся из виду.

— Смелая попытка, Линда. Между нами будет интересное состязание. Но мы не единственные, кто в нем принимает участие.

Перед глазами Блейка горела красная лампочка и плясали черные точки. Воздух практически закончился, баллон был пуст и стал лишней ненужной деталью, которую не жалко было выбросить… Выбросить?! Какая мысль, почему она раньше не пришла ему в голову? Он отключил баллон, снял его и когда оказался спиной к космоплану, что есть силы отбросил баллон прочь. Добрый старый Исаак Ньютон.

Блейка понесло, не так быстро, как хотелось, к такой сейчас желанной «Пустельге» и ему удалось зацепиться за ее крыло. До ручки шлюза отсюда дотянуться было нельзя, но теперь это показалось ему даже забавным. Блейк хихикнул и понял, что это веселье от нехватки кислорода и следует поторапливаться.

Оттолкнувшись он поплыл к шлюзу и через некоторое время уже был в кресле пилота и все никак не мог надышаться.

— Вызываю пилота «Пустельги». Это Блейк Редфилд вызывает тебя, Рыжий. Это идет по всем каналам, каждый корабль в космосе Марса слышит то, что я тебе говорю. Я сижу в левом кресле твоего космоплана, Рыжий, и тебе лучше надеяться, что кто‑нибудь придет и заберет тебя с этой скалы, потому что я не позволю тебе вернуться внутрь.

Спарта узнала его голос еще до того, как первая фраза слетела с его губ:

— Блейк, ты слышишь меня, Блейк, это Эллен. Немедленно прими меры по уклонению. Ты — мишень. Немедленно прими меры по уклонению. Ты меня слышишь? Ты меня…

Она увидела, как двигатели космоплана вспыхнули синим пламенем. Он понял достаточно, чтобы отреагировать на ее предупреждение. Очень велика была вероятность для «Пустельги» заполучить торпеду с «Дорадуса».

Через несколько секунд сам «Дорадус» поднялся на Востоке, там где только что находилась «Пустельга». Послышался закодированный разговор по связи и она увидела, как оранжевый человек поднялся из своего укрытия и побежал, побежал разгоняясь вдоль северного края Стикни. Его шаг в конце разбега был не менее двухсот метров в длину, затем прыгнул и взмыл в направлении «Дорадуса». Его двигатель был включен на всю мощность и ускорял полет.

Она не сводила с него глаз. Выстрел из дробовика, не сдерживаемый атмосферой, при практически нулевой гравитации, перехватил бы его в любой точке траектории. И даже если бы одна дробина попала бы в его шлем, то этого было бы достаточно. Но это был человек, и что‑то глубоко в ее душе не позволяло убить человека. Она опустила пистолет.

Почти сразу, как шлюз «Дорадуса» закрылся, приняв человека, заработали рулевые двигатели, и главный двигатель пиратского корабля продемонстрировал всю ярость и великолепие термоядерного пламени. Через несколько секунд «Дорадус» уже шел к Солнцу, наконец‑то избавившись от Фобоса.

«Пустельга» все кружилась, как волчок, выполняя маневр уклонения от возможной атаки.

— Блейк, постарайся взять эту штуку под контроль и припаркуй ее так, чтобы я смогла подняться на борт.

— Я пытаюсь, Эллен, я пытаюсь.

Женский голос ворвался в канал связи скафандра:

— Инспектор Трой. Инспектор Трой. Это инспектор Щаранская, управление космического контроля. Ты просила о помощи. Единственное, что я тебе хочу посоветовать — продолжай в том же духе. Ты меня слышишь?

— Спасибо. Удивительно своевременный совет.

XX

Спарта и лейтенант Поланьи остались одни в пустом помещении. Менее чем в метре перед ними прожекторы сфокусировали свои лучи на сияющей марсианской табличке, которая покоилась на бархатной подушке под куполом, сверкая там, словно ее никогда никто не трогал.

Члены официальной делегации, которая возвратила реликвию в ее святыню (все местные сановники во главе с мэром), наконец выпили последнюю бутылку шампанского и разошлись по домам.

— Извини, что я тебя задерживаю, лейтенант. Но мне никак не удавалось ее как следует рассмотреть, пока за ней охотилась. Странная реликвия. А ты не знаешь почему ей придается такое большое значение?

— Я думаю, ее славу сильно раздули, с целью привлечь побольше туристов. В буклетах ее называют «Душой Марса». Поэтическое название для обломка пластины. Ходили слухи о кладе инопланетных предметов, но за десять лет больше ничего не всплыло. Да и где искать было не ясно. Парень, который нашел артефакт никому не рассказал об обстоятельствах его обнаружения. Пластину нашли в его вещах после его смерти.

Спарта все никак не могла оторвать глаз от выгравированных знаков на зеркальной поверхности. Все были одинаковой высоты, ширины и длины. Их было три дюжины различных видов, они повторялись в различных последовательностях и создавали завораживающее зрелище.

Поланьи даже не пытался скрыть своего нетерпения:

— Пластина и пластина, только очень твердая, что на нее смотреть. Кто‑то, когда‑то, зачем‑то ее здесь сотворил, узнать это все равно никогда не удастся.

— Нет это сделали не на Марсе. Что‑то подобное, похожие знаки я видела на Венере. Ну что ж, спасибо за то, что согласился остаться со мной. Давай включай сигнализацию, и пошли по домам.

Бар «Сосна». Входят четверо, снимают скафандры. Грохот синтезаторов и хриплые крики смолкают, наступает настороженная тишина.

— Не волнуйся. Со мной ты в безопасности.

Евгений Ростов обхватил Спарту, которая была в форме, массивной лапой за плечи и прижал ее к себе. Позади него Блейк и Лидия Зеромски тесно прижались друг к другу.

Евгений сердито глянул на толпу и направился к бару, работая плечами и громогласно провозглашая:

— Не все полицейские — орудия капиталистов‑империалистов! — Это храбрая женщина! Она с риском для жизни спасла, марсианскую табличку. Ее друг тоже молодец. Они наши товарищи.

Люди в баре с любопытством смотрели на Спарту в течение долгих секунд, Блейк тоже получил свою долю внимания. Затем все вошло в обычное русло, загремела музыка и народ принялся кричать, стараясь что‑то сказать друг другу.

— Значит, Майк, ты не провокатор а полицейский! — Евгений отпустил Спарту и так хлопнул Блейка по плечу, что тот пошатнулся.

Они уже были у барной стойки из нержавеющей стали. Бармен не стал спрашивать, что кому нужно, а налил всем, то что обычно заказывал Евгений. Четыре пенящиеся кружки черного стояли перед ними.

— Лидия, мы выпьем за то, чтобы эти двое убрались с нашей планеты как можно скорее. — Евгений поднял над головой кружку.

Спарта осторожно последовала его примеру, но Блейк был более непосредственен:

— Спасибо, товарищ. Следующим же шаттлом уберемся. Но сделай мне одолжение, Евгений, не думай обо мне как о полицейском. Это всего лишь хобби.

Четыре кружки столкнулись с такой силой, что из них брызнула пена.

— Твое хобби — взрывать стоянки грузовиков? — Крикнула Лидия, достаточно громко, чтобы быть услышанной сквозь ракетный визг синтезаторов.

Глаза Блейка невинно расширились. — Взрывать что? — беззвучно произнес он одними губами.

— Я забыла, — крикнула ему Лидия, глядя на Спарту. — Нам не следует говорить об этом там, где нас могут подслушать.

— Мой тост крикнул Блейк. — Да здравствует и процветает 776‑я Гильдия трубопроводных рабочих!

Его приветствовали радостными возгласами все, кто находился поблизости.

Его спутники ухмыльнулись и покачали головами. Спарта понюхала черное пиво и отказалась пить. Блейк пил маленькими глотками. Тем временем Евгений вылил содержимое кружки себе в разинутую глотку, хлопнул пустой кружкой по стальной стойке и повелительно поднял четыре пальца.

— Нет, не надо, — крикнул Блейк. — Только не для меня.

— А что ты любишь? Должен же я знать, ведь ты можешь приехать опять.

Спарта и Блейк, сгорбившись от ветра, пробирались по песчаным улицам космопорта.

— У тебя или у меня? — спросил он.

— Как насчет твоей каморки в «улье» шаттлпорта? Роскошный отель становится таким скучным.

— Зная тебя, я понимаю…

В этот момент она задохнулась и наткнулась на него, схватившись обеими руками, как будто ее ударили под сердце. Блейк схватил ее:

— Эллен! — Что случилось? Эллен!

Она обмякла в его руках. Он медленно опустил ее на песок. Сквозь стекло шлема было видно, что сознание покинуло ее.

Лампы над операционным столом были расположены по кругу. С ней был Блейк. Она настояла на этом. Он сидел у ее левого плеча и держал ее за руку обеими руками. Когда темнота сомкнулась, она что есть силы вцепилась в руку Блейка, чтобы не упасть.

Блейку не было видно, что происходит, занавес из ткани закрывал тело Спарты от шеи до ног.

Микротомный скальпель сделал разрез бескровно и быстро. Спарта лежала распластанной от груди до пупка.

— Что это за чертовщина? — удивленно пробормотал молодой хирург. — Срочно биопсия. Я хочу знать, что это, прежде чем мы закончим.

Он удалял всю скользкую серебристую, вызывавшую удивление ткань, быстро и аккуратно работая вокруг кровеносных сосудов.

Ткань лежала на подносе, как выброшенная на берег медуза, дрожащая и переливающаяся.

К тому времени, как хирург вычистил из‑под диафрагмы Спарты последнее доступное пятнышко, техник вернулся с лазерспектрометрическим анализом и компьютерной диаграммой: вещество представляло собой длинноцепочный проводящий полимер, с которым ни хирург, ни его помощник техник, никогда раньше не сталкивались.

— Ладно. На сегодня все. Но эту женщину держать под усиленным наблюдением, пока исследовательский комитет не даст свое заключение.

Далее работал робот, восстанавливая поврежденные кровеносные сосуды, нервы и кожу, смазывая все стимуляторами роста — даже следа шрама через неделю не останется.

Блейк шел рядом с каталкой, держа бесчувственную руку Спарты, когда ее выкатывали из операционной. Хирург и его помощники привели себя в порядок и вскоре ушли.

В темноте галереи над операционной стоял человек и смотрел вниз сквозь стеклянную крышу. Голубые глаза блестели на его почерневшем от солнца лице, седые волосы были коротко, до нескольких миллиметров подстрижены. Он был одет в парадную синюю форму полного командира космического патруля; на его нагрудном кармане было не так уж много лент, но те, что он носил, свидетельствовали о высочайшем мужестве и смертоносном мастерстве.

Командир повернулся к офицеру, стоявшему чуть дальше в тени. — Достань эти данные, а потом сотри память машины. Эта информация не должна попасть ни в какой исследовательский комитет.

Его голос был рокотал, как волны, бьющиеся о каменистый берег.

— А как насчет тех, кто оперировал ее, сэр?

— Объясни им это, Щаранская.

— Вы же знаете, что такое хирурги, сэр. Особенно молодые.

Да, он знал. Хирурги вроде этого умного молодого парня не раз спасали ему жизнь. Все, что они хотели взамен, это уважение.

— Попробуй сначала объяснить. Если не удастся…

Щаранская позволила паузе продлиться несколько секунд, прежде чем сказала:

— Я поняла, сэр.

— Молодец. Если тебе придется зайти так далеко, следи за дозировкой, они не должны разучиться оперировать.

— А инспектор Трой, сэр?

— Мы вытащим ее отсюда сегодня же вечером.

— Мистер Редфилд, сэр?

Командир вздохнул:

— Щаранская, если бы не твой кузен Пробода, жаль его огорчать, хороший парень, я бы тебя арестовал за эту глупую выходку. Пробода, конечно, умом не блещет, но ты его переплюнула, ты просто тупица.

— Сэр! Зачем так? Каждый может ошибиться.

— Чушь. Тебе не понравился этот парень, и ты против существования профсоюзов. И ты все сделала намеренно, решила пусть повоюют, пусть доставят друг другу неприятности.

Она резко выпрямилась:

— Я думала, это будет отвлекающая операция, сэр. Поможет расследованию инспектора Трой.

— Следующая ложь будет твоей последней на этой службе, Щаранская.

Она долго не отвечала. Затем она сказала:

— Я поняла, сэр.

— Вот и замечательно. — Он наградил ее ледяным взглядом.

— Люди есть люди, Щаранская, — сказал он и резко отвернулся. — А она определенно человек, несмотря на то, что они с ней сотворили. И ничто человеческое ей не чуждо. И что бы мы с тобой ни думали об этом парне Редфилде, по‑крайней мере сейчас, он ей нужен.

Эпилог

Двумя годами позже…

Загородное поместье лорда Кингмана, к юго‑западу от Лондона.

Билл, элегантный мужчина средних лет, медленно поднимается по широкой лестнице в свои комнаты. Он смотрит на часы. Деловая встреча назначена на шесть часов — сегодня она будет предварительной, все решится завтра. Ужин будет ровно в восемь. Каковы бы ни были его недостатки как стратега (размышляет Билл), Кингман знает, как правильно все организовать.

Шесть часов. Встреча начинается с церемонии. Святилище в поместье лорда Кингмана одно из старейших сохранившихся в «Обществе Афанасийцев». Сводчатый потолок украшен узором в виде созвездия Южный Крест с золотыми листьями на голубом фоне, это удивительно точное изображение, учитывая, что европейцы были незнакомы с южным небом, когда строился этот склеп.

Юрген читает посвящение. Наконец, все произносят торжественно — ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО — и пьют из чаши, в данном случае из железного сосуда, хеттского изделия, жемчужины коллекции Кингмана.

Они меняют свои мантии на обычную одежду и снова собираются в библиотеке, под дубовыми полками, заполненными множеством настоящих печатных книг, переплетенных в тисненую кожу.

Из присутствующих членов исполнительного комитета четверо изображают из себя охотников, Кингман и Билл в цивильных костюмах, Юрген похож на американского ковбоя, Холли в белом хлопчатобумажном сари. Джек Ноубл одет как манхэттенский банкир, хотя выглядит как стареющий борец. Мартита так же естественно бледна, как Холли темна, и, как и та, стремится к максимальному эффекту от контраста, для этого надела грубый шерстяной наряд, который оттеняет ее прекрасные золотые волосы. Хотя костюм Мартиты полувоенный, ее воинственность неподдельная.

— Неудачи последних двух лет. Я считаю их нужно обсудить. — Объявила она тему собрания, когда дворецкий принес и расставил напитки.

— Наша программа — в основном твоя программа, Билл, но поправь меня, если я ошибаюсь, — она бросает на него лукавый взгляд, — жалким образом провалилась. А какой разумной она казалось поначалу.

— Я твердо уверен, что нет необходимости копаться в неудачах. Всем хорошо о них известно. — Всем своим видом и тоном Билл изображает оскорбленное достоинство. Но Мартиту с толку не сбить:

— Я думаю, что мы все могли бы извлечь пользу из тщательного анализа произошедшего. Во‑первых, мы потерпели неудачу в первой попытке создать Посредника, а следующий экземпляр еще не испытан и когда это будет никто не знает. Во‑вторых, не удалось скрыть местонахождение Нашей Звезды, и в‑третьих мы не смогли сохранить конфиденциальность священных текстов.

— Что касается Нашей Звезды, я думаю опасения напрасны, никто точно не знает, где она находится, и никто не узнает, пока не поступит сигнал. — Говорит Джек со своей обычной прямотой.

— Я согласен с Джеком, — говорит Юрген. — Наша Звезда достаточно хорошо умеет прятаться.

— Она не об этом, — вставляет Холли. — Дело в нашей неудаче, дорогостоящей неудаче, которая привлекла внимание к тому, что мы надеялись скрыть.

Ее самодовольная манера (размышляет Билл) не раз вызывала у меня желание ее чем‑нибудь как следует стукнуть, но в логике ей не откажешь.

— А, за неудачу с текстами, кто ответит … — Мартита, не заканчивает фразу, и повисает тишина. Биллу показалось, что в библиотеку в этой тишине влетел ангел. Ангел смерти, без сомнения.

Некоторые называют их свободным духом. Некоторые называют их афанасийцами. Их попытка уничтожить все существующие копии того, что публика стала называть письменами культуры X, и устранить любого, кто мог бы восстановить их по памяти, была смелой и необходимой попыткой. Но полной неудачей ее назвать нельзя. В результате Билл и его сотоварищи узнали многое, что в противном случае, осталось бы им не известным. Взять хотя бы знания, содержащиеся в переведенных текстах. Правда истолковать перевод было весьма проблематично, а правильно истолковать тем более.

Но если оценивать беспристрастно, признавал Билл, то в истории с письменами афанасийцы больше потеряли, чем нашли. И, конечно, за это кто‑то должен ответить. И как бы не оказаться в их компании.

Кингман, который до сих пор не принимал никакого участия в происходящем разговоре, а только руководил действиями дворецкого короткими кивками и наклонами своей львиной головы, вдруг резко произнес:

— Нет, я сделал все, что мог. Сейчас я расскажу вам все во всех подробностях и вы увидите, что никто на моем месте не смог бы сделать большего.

Кингман, освежившись глотком виски, начинает говорить:

— То, что вас интересует, что, как говорится, имеет отношение к делу, начинается на «Станции Марс»…

Время летит быстро, уже почти восемь часов. Слуги тихо, пытаются напомнить собравшимся об этом, о том, что ужин уже их ждет.

Но Кингман удивительно вовремя заканчивает свой рассказ:

— …поэтому мы были вынуждены отступить. У нас не было выбора. Это был лучший и единственный выход.

Наступает долгая пауза. Кто‑то должен ответить, вот достойный кандидат(думает Билл), нужно только создать нужный фон и он начинает свою обвинительную речь:

— Руперт, довольно интересная история, можно сказать сказочная, если не подозрительная. Один из самых мощных кораблей в Солнечной системе под твоим командованием не справился с одной безоружной женщиной на поверхности маленького‑маленького камня … — Билл демонстрирует и праведный гнев, и допускает ненужные оскорбления, якобы не владея собой. Наконец он останавливается.

Властные черты Кингмана осунулись, он побледнел и смог лишь одно сказать в свое оправдание:

— Она не человек, Билл. И ты это знаешь. Мы все должны благодарить тебя за то, что у нас такой враг.

Кингман с трудом поднимается на ноги и выходит из комнаты, изо всех сил стараясь держать плечи расправленными по‑военному.

Остальные смотрят на Билла с разной степенью неодобрения. Только Юрген достаточно вульгарен и смеется.

На следующее утро наступает один из тех прохладных октябрьских дней, когда, несмотря на ленивое солнце, дымка в воздухе превращает пейзаж в восточную живопись тушью.

На террасе Билл наслаждается видом. Выходит Кингман с ружьем за спиной, и не слушая извинений, с которыми обращается к нему Билл, пересекает росистую лужайку и исчезает в осеннем лесу на дальнем конце громадного поместья. Через несколько минут слышится выстрел. Звук не дробовика Кингмана, а резкий — пистолета. Все остальные выходят из дома.

— Бедный Кингман, — говорит Юрген, подавляя смешок.

— Интересно, а когда Кингман узнал, что это была ОНА? — Интересуется Мартита, хотя ответ ей наверняка (думает Билл) известен.

— Ну да, досье на нее было неполным, — говорит Билл. — Но это не служит ему оправданием. Если бы он действовал быстрее, то смог бы победить ее.

— Я полагаю, это означает, что мы не потеряли бы «Дорадус»? Что половина его экипажа была бы жива, а вторая половина не была бы в бегах?

— Черт подери, Мартита. Что за вопросы!?

— Ясно, что ОНА использовала все, чему ее учили, — замечает Джек. — Это знание не было стерто в ней. Кингману можно посочувствовать.

— Неважно. — Билл старается говорить как можно тверже. — Наш новый Посредник будет покруче ее.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — фыркает Юрген. Он в очень хорошем настроении, и его хихиканье жутко напоминает ржание осла. — В самом деле, Билл, ты виноват не меньше Кингмана, почему мы должны оставить тебя в живых?

— Оставить меня в живых? Думаю, вы сами можете ответить на этот вопрос. — И Билл с особым выражением смотрит на человека, выходящего из леса, где недавно прозвучал выстрел, на лужайку перед домом. Его рыжие вьющиеся волосы, его пальто из верблюжьей шерсти, перчатки из свиной кожи всем хорошо знакомы. Оранжевый человек — сторожевой преданный пес Билла, они все это знают.

Билл смотрит на их лица и понимает, что на этот раз он победил — бесстрастен только Джек Ноубл, он изначально был на его стороне.

Первой приходит в себя Холли. У нее хватает наглости даже ухмыляться:

— Итак, Билл, вперед к Юпитеру? Но откуда нам знать, что Линда не окажется там раньше нас, как это было на Фобосе?

— Я могу придумать несколько ответов на этот вопрос. Наименее непристойный из них: «На самом деле, моя дорогая, я на это рассчитываю.»

Артур Кларк

ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ

Глава 1

С умеренной скоростью, триста километров в час, «Куин Элизабет IV» плыла по воздуху в пяти километрах над Большим Каньоном, когда Говард Фолкен заметил приближающуюся справа платформу телевидения. Он ожидал этой встречи — для всех остальных эта высота была сейчас закрыта, — однако соседство другого летательного аппарата не очень его радовало. Как ни дорого внимание общественности, а простор в небе ещё дороже. Что ни говори, ему первому из людей доверено вести корабль длиной в полкилометра…

До сих пор первый испытательный полёт проходил гладко. Нелепо, но факт: единственное затруднение было связано с древним авианосцем, который одолжили в морском музее Сан‑Диего. Из четырёх реакторов авианосца действовал только один, и наибольшая скорость старой калоши составляла всего тридцать узлов. К счастью, скорость ветра на уровне моря не достигала и половины этой цифры, и добиться штиля на взлётной палубе оказалось не так уж трудно. Правда, сразу после того, как были отданы швартовы, экипаж пережил несколько тревожных секунд из‑за порывов ветра, но огромный дирижабль благополучно вознёсся в небо, словно на невидимом лифте. Если всё будет хорошо, «Куин Элизабет IV» только через неделю вернётся на авианосец.

Всё было в полном порядке, испытательные приборы давали нормальные показания. Капитан Фолкен решил подняться наверх и последить за стыковкой. Передав командование помощнику, он вышел в прозрачный туннель, который пронизывал весь корабль. И, как всегда, дух захватило при виде самого большого объёма, какой человек когда‑либо замыкал в одну оболочку. Десять наполненных газом шаровидных мешков, каждый тридцати метров в поперечнике, вытянулись в ряд исполинскими мыльными пузырями. Прочный пластик был настолько прозрачным, что Фолкен отчётливо видел руль высоты на другом конце корабля, за добрых полкилометра. Кругом простирался трёхмерный лабиринт каркаса: длинные балки от носа до кормы и пятнадцать кольцевых шпангоутов, рёбра небесного гиганта (их диаметр к концам убывал, придавая силуэту корабля изящество и обтекаемость). На малой скорости звуков было немного, только мягко шелестел ветер вдоль оболочки да иногда от меняющейся нагрузки поскрипывал металл. Бестеневой свет укреплённых высоко над головой Фолкена ламп придавал окружающему странное сходство с подводным миром, и вид прозрачных мешков с газом только усиливал это впечатление. Однажды на мелководье над тропическим рифом ему встретилась целая эскадрилья больших, но совсем безопасных, безотчётно плывущих куда‑то медуз. Пластиковые мешки, в которых таилась подъёмная сила «Куин Элизабет», нередко напоминали ему этих пульсирующих медуз, особенно когда менялось давление и они морщились, переливаясь бликами отражённого света.

Фолкен подошёл к лифту в носовой части, между первым и вторым газовыми отсеками. Поднимаясь на прогулочную палубу, он заметил, что слишком уж жарко, и продиктовал об этом несколько слов в карманный самописец. Около четверти подъёмной силы «Куин Элизабет» обеспечивалось за счёт неограниченного количества отработанного тепла реакторов. В этом полёте загрузка была небольшая, поэтому только шесть из десяти газовых мешков содержали гелий, в остальных был воздух. А ведь двести тонн воды взято для балласта. Всё же высокие температуры для подогрева отсеков затрудняли охлаждение переходов. Тут явно есть над чем ещё поразмыслить… Выйдя на прогулочную палубу под ослепительные лучи солнца, проникающие через плексигласовую крышу, Фолкен ощутил приятное дуновение более прохладного воздуха. Пять или шесть рабочих, которым помогали столько же симпов, как называли супершимпанзе, торопливо заканчивали настилать танцевальную площадку, другие монтировали электропроводку, закрепляли кресла. Глядя на эту упорядоченную суету, Фолкен подумал, что вряд ли все приготовления будут завершены за месяц, оставшийся до первого регулярного рейса. Впрочем, это, слава богу, не его забота. Капитан не отвечает за программу круиза.

Рабочие приветствовали его жестами, симпы скалили зубы в улыбке.

Фолкен проследовал мимо них в полностью оборудованный «Небесный салон». Это был его любимый уголок на корабле. Когда начнётся эксплуатация, здесь уже не уединишься… А пока можно позволить себе отключиться на несколько минут.

Он вызвал мостик, убедился, что по‑прежнему всё в порядке, и удобно расположился во вращающемся кресле. Внизу, лаская глаз плавным изгибом, серебрилась оболочка корабля. Сидя в верхней точке дирижабля, Фолкен обозревал громаду самого большого транспортного средства, какое когда‑либо создавалось руками людей. Насытившись этим зрелищем, он перевёл взгляд вдаль — до самого горизонта простирался фантастический дикий ландшафт, изваянный за полмиллиарда лет рекой Колорадо. Если не считать платформу телевидения (она сейчас опустилась пониже и снимала среднюю часть корабля), дирижабль был один в небе, до самого горизонта — голубая пустота. Во времена его деда, подумал Фолкен, голубизна была бы расписана дорожками конденсационных следов и запятнана дымом. Теперь — ни того, ни другого; загрязнение воздуха исчезло вместе с примитивной технологией, а дальние перевозки вынесли за пределы стратосферы, с Земли не видно и не слышно. В нижней атмосфере опять парили только птицы и облака. Впрочем, теперь к ним прибавилась «Куин Элизабет IV»…

Верно говорили в начале двадцатого века пионеры воздухоплавания: только так и надо путешествовать — в тишине, со всеми удобствами, дыша окружающим воздухом, а не замыкаясь от него в скорлупу, и достаточно близко к Земле, чтобы любоваться переменчивыми красотами суши и моря. На дозвуковых реактивных самолётах 1980‑х годов, где пассажиры сидели по десять в ряд, о таких удобствах, о таком просторе можно было только мечтать.

Конечно, «Куин» никогда себя не окупит, и, даже если появятся, как задумано, другие корабли того же типа, лишь малая часть миллиардного населения Земли сможет насладиться этим беззвучным парением в небе, но обеспеченное, процветающее всемирное общество вполне могло позволить себе такие причуды, более того, оно нуждалось в новых зрелищах и впечатлениях. На свете найдётся не меньше миллиона людей с достаточно высоким доходом, так что «Куин» не останется без пассажиров.

Тихо пискнул карманный коммуникатор. С мостика вызывал второй пилот.

— Капитан, разрешите стыковку? Все данные по испытанию получены, а телевизионщики наседают.

Фолкен посмотрел на платформу, которая парила на одном с ним уровне примерно в полутораста метрах.

— Давайте, — сказал он. — Действуйте, как договорились. Я послежу отсюда.

Обходя хлопочущих рабочих, он направился в конец прогулочной палубы, чтобы лучше видеть среднюю часть корабля. На ходу ощутил ступнями, как меняется вибрация, и, когда миновал салон, корабль остановился. Пользуясь своим универсальным ключом, Фолкен вышел на маленькую наружную площадку, рассчитанную на пять‑шесть человек. Лишь низкие поручни отделяли здесь человека от обширной выпуклости оболочки — и от Земли далеко внизу. Волнующее место. И вполне безопасное, даже на полном ходу, потому что площадку надёжно заслонял огромный задний обтекатель прогулочной палубы. Тем не менее пассажирам сюда доступа не будет — очень уж вид головокружительный.

Крышки переднего грузового люка открылись, будто двери огромной западни, и телевизионная платформа парила над ними, готовясь спуститься. В будущем этим путём на корабль попадут тысячи пассажиров и тонны груза. Лишь изредка «Куин» будет снижаться до уровня моря и швартоваться к своей плавучей базе.

Неожиданный порыв бокового ветра хлестнул по лицу Фолкена, и он крепче ухватился за поручень. Большой Каньон славится воздушными вихрями, но на этой высоте они не очень опасны. И Фолкен без особой тревоги следил за снижающейся платформой, которую теперь отделяло от корабля около полусотни метров. Управляющий ею на расстоянии искусный оператор уже раз десять выполнял этот нехитрый манёвр — какие тут могут быть затруднения! Но что‑то сегодня у него реакция замедленная… Ветер отнёс платформу чуть ли не к самому краю люка. Мог бы и раньше притормозить… Отказала система управления? Вряд ли. Каждое звено многократно резервировано, системы дублированы, страховка полная. Аварий почти не бывает. Опять понесло, теперь влево… Уж не пьян ли оператор? Немыслимо, конечно, и всё же Фолкен задал себе такой вопрос. Потом взялся за микрофон.

Снова хлестнул по лицу внезапный порыв ветра. Но Фолкен его почти не ощутил, он с ужасом смотрел на телевизионную платформу. Оператор изо всех сил старался овладеть управлением, выровнять платформу реактивными струями, но только усугубил положение. Платформа качалась всё сильнее. Двадцать градусов… сорок… шестьдесят… девяносто…

— Включи автоматику, болван! — в отчаянии прокричал Фолкен в микрофон. — Ручное управление не действует!

Платформа опрокинулась вверх дном. Теперь реактивные струи, вместо того чтобы поддерживать, толкали её вниз, словно вдруг переметнулись на сторону сил тяготения, которым до сих пор противоборствовали. Фолкен не слышал удара, только ощутил его. Он был уже на прогулочной палубе — спешил к лифту, чтобы спуститься на мостик. Рабочие тревожно кричали ему вдогонку, допытываясь, что случилось. Пройдёт не один месяц, прежде чем он узнает ответ…

У самого лифта он передумал. Вдруг будет перебой с электроэнергией? Лучше не рисковать, пусть даже он потеряет несколько важных минут. И Фолкен побежал вниз по обвивающей лифтовую шахту спиральной лестнице. На полпути он остановился, чтобы определить степень повреждения. Проклятая платформа прошла насквозь через корабль и пропорола два газовых мешка. Они всё ещё опадали огромными прозрачными полотнищами. Уменьшение подъёмной силы не пугало Фолкена — восемь отсеков целы, значит, достаточно сбросить балласт. Гораздо хуже, если не устоят металлические конструкции. Могучий остов уже протестующе кряхтел от чрезмерной нагрузки… Мало сохранить подъёмную силу: если она неравномерно распределена, корабль сломает себе хребет.

Не успел Фолкен шагнуть на следующую ступеньку, как вверху показался визжащий от страха шимпанзе. С невообразимой скоростью он спускался, перехватываясь руками, по решётке лифтовой шахты. Перепуганный насмерть бедняга сорвал с себя фирменный комбинезон — может быть, в этом выразилось подсознательное стремление обрести былую свободу обезьяньего племени. Спускаясь бегом по лестнице, Фолкен с беспокойством следил, как животное настигает его. Обезумевший симп достаточно силён и опасен, особенно если страх заглушит внушённые навыки. Догнав Фолкена, обезьяна что‑то затараторила, но в беспорядочном нагромождении слов он с трудом разобрал то и дело повторяемое жалобное «шеф». Даже теперь ждёт указания от человека… Как не посочувствовать животному, которое по вине людей ни за что ни про что попало в непостижимую для него беду. Шимпанзе остановился вровень с Фолкеном, на другой стороне шахты. Широкие отверстия решётки позволяли легко преодолеть это препятствие, было бы желание. Меньше полуметра разделяли два лица, и Фолкен глядел прямо в расширенные от ужаса глаза. Никогда ещё ему не приходилось видеть симпа так близко. И созерцая в упор его черты, Фолкен поймал себя на знакомом каждому, кто таким вот образом смотрелся в зеркало времени, странном чувстве, сочетающем родственное узнавание и неловкость. Похоже было, что соседство человека помогло симпу успокоиться. Фолкен показал вверх, в сторону прогулочной палубы, и раздельно произнёс:

— Шеф… шеф… иди!

И с облегчением увидел, что шимпанзе его понял. Изобразив подобие улыбки, животное ринулось вверх тем же путём, каким спускалось. Ничего лучшего Фолкен не мог посоветовать. Если сейчас на «Куин» и есть безопасное место, так это наверху. Но капитану надо быть внизу. До капитанского мостика оставалось несколько шагов, когда заскрежетал ломающийся металл и корабль резко клюнул носом. Лампы погасли, но Фолкен достаточно хорошо различал окружающее благодаря столбу солнечного света, который ворвался в распахнутый люк и огромную прореху в оболочке. Много лет назад, стоя в нефе величественного собора, он смотрел, как пронизывающий цветные стёкла свет красочными бликами ложится на старые каменные плиты. Бьющий через рваное отверстие далеко вверху сноп ослепительных лучей напомнил ему те минуты. Как будто он в падающем с неба металлическом соборе…

Вбежав на мостик, откуда наконец‑то можно было выглянуть наружу, Фолкен с ужасом увидел, что Земля совсем близко. Какая‑нибудь тысяча метров отделяла дирижабль от изумительных — и смертоносных — каменных шпилей и от красных илистых струй, которые упорно продолжали вгрызаться в прошлое. И ни одного ровного клочка, где мог бы лечь во всю длину корабль такой величины, как «Куин».

Он взглянул на приборную доску. Весь балласт сброшен. Но и скорость падения снизилась до нескольких метров в секунду. Ещё можно побороться. Фолкен молча занял место пилота и взял управление на себя — насколько корабль вообще поддавался ещё управлению. Говорить было ни о чём, приборы сказали ему всё, что нужно. Где‑то за его спиной начальник связи докладывал по радио о происходящем. Конечно, все информационные каналы Земли уже начеку… Фолкен представлял себе отчаяние режиссёров телевизионных станций. В разгаре одно из самых эффектных в истории кораблекрушений — и ни одной камеры на месте, чтобы запечатлеть его! Последние минуты «Куин» не будут наполнять содроганием и ужасом души миллионов зрителей, как это было с «Гинденбургом» полтора столетия назад. До Земли оставалось всего около пятисот метров, и она продолжала медленно надвигаться. Хотя в распоряжении Фолкена была полная мощь движителей, он до сих пор не решался их использовать, боясь, что развалится повреждённый остов. Однако выбора не было. Ветер нёс «Куин» к развилке, где реку рассекала надвое высокая скала, похожая на форштевень некоего древнего, окаменевшего корабля. Если курс останется прежним, «Куин» оседлает треугольную площадку и на треть своей длины повиснет над пустотой. И переломится, как гнилая палка.

Фолкен включил боковые стройные рули и сквозь металлический скрежет и шипение уходящего газа услышал далёкий знакомый свист. Корабль помешкал, потом начал поворачиваться влево. Металл скрежетал почти непрерывно, и скорость падения зловеще возрастала. Контрольные приборы сообщали, что лопнул газовый мешок номер пять…

До Земли оставались считанные метры, а Фолкен всё ещё не мог решить, будет ли толк от его манёвра. Он перевёл вектор тяги на вертикаль, чтобы предельно увеличить подъёмную силу и ослабить удар. Столкновение с Землёй растянулось на целую вечность. Оно было не таким уж сильным, но достаточно долгим и сокрушительным. Будто рушилась вся вселённая. Звук ломаемого металла приближался, словно некий могучий зверь вгрызался в остов погибающего корабля.

А потом пол и потолок зажали Фолкена в тисках.

Глава 2

— Почему тебе так хочется лететь на Юпитер?

— Как сказал Шпрингер, когда отправился на Плутон: потому что он существует.

— Ясно. А теперь выкладывай настоящую причину.

Говард Фолкен улыбнулся, хотя лишь тот, кто близко знал его, назвал бы улыбкой эту напряжённую гримаску. Вебстер знал его близко. Больше двадцати лет они работали вместе, разделяя успех и катастрофы, в том числе самую грандиозную.

— Что же, штамп Шпрингера остаётся в силе. Мы высаживались на всех планетах земного типа, но на газовых гигантах не бывали. Можно сказать, что они — единственный стоящий орешек солнечной системы, который мы ещё не разгрызли.

— Дорогостоящий орешек. Ты не прикидывал расходы?

— Попытался, вот мои выкладки. Но учти, это ведь не одноразовое мероприятие. Речь идёт о системе, которую можно использовать многократно, если она себя оправдает. И с ней не только Юпитер — все гиганты станут доступными.

Вебстер посмотрел на цифры и присвистнул.

— Почему бы не начать с какой‑нибудь планеты полегче, скажем с Урана? Сила тяготения — половина юпитеровой, и вторая космическая скорость наполовину меньше. Да и погода там потише, если можно так выразиться.

Вебстер явно подготовился к разговору. На то он и руководитель перспективного планирования.

— Не так уж много на этом выиграешь, если учесть, что путь побольше и с материально‑техническим обеспечением посложнее. На Юпитере нам Ганимед поможет. А за Сатурном придётся создавать новую обеспечивающую базу.

Логично, отметил про себя Вебстер. И всё‑таки не это основная причина. Юпитер — властелин солнечной системы, а Фолкену, конечно, подавай самый крепкий орешек…

— Кроме того, — продолжал Фолкен, — Юпитер основательно морочит голову учёным. Больше ста лет как открыты его радиобури, а мы всё не знаем, что их вызывает. И Большое Красное Пятно по‑прежнему остаётся загадкой. Поэтому я рассчитываю ещё и на средства Комитета астронавтики. Тебе известно, сколько зондов запущено в атмосферу Юпитера?

— Сотни две, должно быть.

— Триста двадцать шесть за последние полсотни лет. И каждый четвёртый — впустую. Слов нет, собрана куча данных, но что это для такой планеты… Ты представляешь себе, насколько она велика?

— В десять с лишним раз больше Земли.

— Разумеется, но что это означает?

Фолкен показал на большой глобус в углу кабинета.

— Погляди на Индию — много места она занимает? Так вот, если поверхность земного шара распластать на поверхности Юпитера, соотношение будет примерно то же.

Они помолчали, Вебстер размышлял над уравнением: Юпитер относится к Земле, как Земля к Индии. Удачный пример, и, конечно, Фолкен не случайно его выбрал.

Неужели десять лет прошло? Да, не меньше… Авария произошла семь лет назад (эта дата врезалась в его память), а подготовительные испытания начались за три года до первого и последнего полёта «Куин Элизабет». Десять лет назад капитан — нет, тогда лейтенант — Фолкен пригласил его, так сказать, на репетицию, в трёхдневный полёт над равнинами северной Индии, с видом на далёкие Гималаи.

— Совершенно безопасно, — заверил он. — Отдохнёшь от бумаг и представишь себе, о чём идёт речь.

Вебстер не был разочарован. Если не считать первого посещения Луны, полёт этот был самым ярким впечатлением в его жизни. Хотя, как и говорил Фолкен, обошлось без опасностей и даже без особых приключений. Они взлетели в Сринагаре на рассвете. Огромный серебристый шар озарили первые лучи солнца. Поднимались в полной тишине, никакого рёва газовых горелок, на которых зиждилась подъёмная сила старинных «монгольфьеров». Всё необходимое тепло давал небольшой, весом около ста килограммов, импульсный реактор, подвешенный в горловине шара. Пока они набирали высоту, лазерная искра десять раз в секунду сжигала малую толику тяжёлого водорода. В горизонтальном полёте было достаточно нескольких импульсов в минуту, чтобы возмещать расход тепла в огромном газовом мешке. Даже в полутора километрах над Землёй они слышали лай собак, людские голоса, звон колокольчиков. Всё шире расстилался под ними залитый солнцем край ландшафта. Через два часа шар уравновесился на высоте пяти тысяч метров; здесь им то и дело приходилось пользоваться кислородной маской. Можно было с лёгким сердцем любоваться пейзажами: автоматика выполняла за них всю работу, в частности собирала данные для тех, кто проектировал тогда ещё безымянный небесный лайнер.

День выдался отменный. До начала юго‑западного муссона оставался целый месяц, в небе — ни облачка. Время будто остановилось, и только радиосводка погоды каждый час вторгалась в их грёзы. Кругом, до горизонта и дальше, простирался древний, дышащий историей ландшафт, лоскутное одеяло из селений, полей, храмов, озёр, оросительных каналов… Усилием воли Вебстер развеял чары воспоминаний. Тот полёт десять лет назад сделал его приверженцем аппаратов легче воздуха. И помог ему осознать, как огромна Индия, даже в мире, который можно облететь за девяносто минут. А Юпитер, повторил он про себя, относится к Земле, как Земля относится к Индии…

— Допустим, ты прав, — сказал он вслух, — и допустим, найдутся средства. Остаётся ещё вопрос: почему ты думаешь, что справишься с задачей лучше, чем те — сколько ты говорил? — триста двадцать шесть автоматических станций, которые туда посылали?

— Я превосхожу автоматы и как наблюдатель, и как пилот. Особенно как пилот. Не забудь, у меня больше опыта с аппаратами легче воздуха, чем у кого‑либо ещё на свете.

— Ты можешь в полной безопасности управлять полётом из центра на Ганимеде.

— Но ведь в том‑то и дело, что это уже было! Ты забыл, что погубило «Куин»?

Вебстер отлично знал причину, однако ответил:

— Запаздывание. Запаздывание! Этот болван оператор думал, что работает через местный передатчик, а его случайно подключили к спутнику. Не его вина, конечно, но должен был заметить! И пока сигнал проходил в оба конца, запаздывал на полсекунды. Но и то обошлось бы при спокойной атмосфере. Всё испортила турбулентность над Большим Каньоном. Платформа накренилась, оператор дал команду на выравнивание, а она уже успела качнуться в другую сторону. Ты пробовал когда‑нибудь вести по ухабам машину, которая слушается руля с опозданием на полсекунды?

— Не пробовал и не собираюсь. Но могу себе представить…

— Так вот, от Ганимеда до Юпитера миллион километров. Суммарное запаздывание сигнала составит шесть секунд. Нет, оператор должен находиться на месте, чтобы вовремя принимать срочные меры. Вот я сейчас покажу тебе одну штуку… Можно взять?

— Конечно, бери.

Фолкен взял с письменного стола открытку. На Земле они почти перевелись, но эта изображала объёмный марсианский ландшафт и была обклеена редкими, дорогими марками. Он держал её вертикально.

— Старый трюк, но годится как иллюстрация. Пропусти открытку между большим и указательным пальцами, но не касайся её… Вот так. Вебстер протянул руку и поднёс пальцы вплотную к открытке.

— Теперь лови.

Фолкен выждал несколько секунд и вдруг выпустил открытку. Пальцы Вебстера схватили пустоту.

— Давай повторим, чтобы ты убедился, что нет никакого подвоха. Видишь?

Снова открытка проскользнула между пальцами Вебстера.

— А теперь испытай меня.

Взяв открытку, Вебстер тоже выпустил её внезапно. Фолкен мгновенно схватил её, реакция была настолько быстрой, что Вебстеру даже почудился щелчок.

— Когда хирурги меня собирали, — бесстрастно заметил Фолкен, — они внесли кое‑какие усовершенствования. И это только одно из них. Хотелось бы найти им применение. Юпитер очень подходит для этого.

Несколько долгих секунд Вебстер смотрел на открытку, впитывая взглядом неправдоподобные краски на склонах Троепутья Харона. Потом произнёс:

— Понятно. Сколько времени уйдёт на подготовку?

— С твоей помощью да при поддержке Комитета и разных научных фондов, которые мы сможем привлечь, — ну, года три. Ещё год на испытания, ведь придётся запустить по меньшей мере две опытные модели. В целом, если всё будет гладко, — пять лет.

— Примерно так я и думал. Что ж, желаю тебе успеха, ты его заслужил. Но в одном я тебе не союзник.

— Это в чём же?

— Когда в следующий раз полетишь на воздушном шаре, не зови меня в пассажиры.

Глава 3

Чтобы упасть с Юпитера Пять на планету Юпитер, достаточно трёх с половиной часов. Мало кто сумел бы уснуть в таком волнующем путешествии. Говард Фолкен вообще считал потребность в сне слабостью, а если всё же ненадолго засыпал, его преследовали кошмары, с которыми время до сих пор не совладало. Но в ближайшие три дня не приходилось рассчитывать на отдых — значит, надо использовать долгое падение, эти сто с лишним тысяч километров до океана облаков.

Как только «Кон‑Тики» вышел на переходную орбиту и бортовая ЭВМ сообщила, что всё в порядке, Фолкен приготовился ко сну, который для него мог оказаться последним. Как раз в это время Юпитер очень кстати заслонил сияющее Солнце — «Кон‑Тики» нырнул в тень от огромной планеты. Несколько минут корабль окутывали какие‑то необычные золотистые сумерки, потом четверть неба превратилась в сплошной чёрный провал, окружённый морем звёзд. Сколько ни углубляйся в дали солнечной системы, звёзды не меняются; те же созвездия сейчас видны на Земле, за миллионы километров от Юпитера. Нового здесь только маленькие бледные серпы Каллисто и Ганимеда. Конечно, где‑то в небе находилось ещё с десяток юпитерианских лун, но они были слишком малы и слишком удалены, чтобы различить их невооружённым глазом.

— Выключаюсь на два часа, — передал Фолкен на корабль‑носитель, который висел в полутора тысячах километрах над пустынными скалами Юпитера Пять, заслонённый им от планетной радиации.

От этой крохотной луны хоть та польза, что она, словно космический бульдозер, сгребает почти все заряженные частицы, из‑за которых человеку вредно задерживаться вблизи Юпитера. Под её прикрытием можно спокойно останавливать корабль, не опасаясь незримой смертоносной мороси. Фолкен включил индуктор сна, и ласковые электрические импульсы быстро убаюкали его мозг. Пока «Кон‑Тики» падал на Юпитер, с каждой секундой ускоряя ход в чудовищном поле тяготения, он спал без сновидений. Сны придут в момент пробуждения — придут земные кошмары… Правда, само крушение не снилось ему ни разу, хотя во сне он часто оказывался лицом к лицу с испуганным супершимпанзе на спиральной лестнице между опадающими газовыми мешками. Ни один из симпов не выжил. Те, кто не погиб сразу, получили настолько тяжёлые ранения, что их подвергли безболезненной эвтаназии. Иногда Фолкен спрашивал себя, почему ему снится лишь это обречённое существо, с которым он впервые встретился за несколько минут до его смерти, а не друзья и коллеги, погибшие на «Куин». Больше всего боялся Фолкен снов, которые возвращали его к той минуте, когда он пришёл в себя. Физической боли почти не было, поначалу он вообще ничего не чувствовал. Только мрак да тишина кругом, ему даже казалось, что он не дышит. И самое странное — потерялись конечности. Он не мог пошевельнуть руками и ногами, потому что не знал, где они. Первой отступила тишина. Через несколько часов — или дней — он уловил какой‑то слабый пульсирующий звук. В конце концов, после долгого раздумья заключил, что это бьётся его собственное сердце. Первая в ряду многих ошибка…

Дальше — слабые уколы, вспышки света, неуловимые прикосновения к по‑прежнему бездействующим конечностям. Один за другим оживали органы чувств. И с ними ожила боль. Ему пришлось учить всё заново, пришлось повторить раннее детство. Память не пострадала, и Фолкен понимал всё, что ему говорили, но несколько месяцев мог только мигать в ответ. Он помнил счастливые минуты, когда сумел вымолвить своё первое слово, перевернуть страницу книги — и когда наконец сам начал перемещаться по комнате. Немалое достижение, и готовился он к этому почти два года… Сотни раз Фолкен завидовал погибшему супершимпанзе, но ведь у него не было выбора, врачи решили всё за него. И вот теперь, двадцать лет спустя, он там, где до него не бывал ни один человек, летит со скоростью, какой ещё никто не выдерживал.

«Кон‑Тики» уже выходил из тени, и юпитерианский рассвет перекрыл небо перед ним исполинской дугой, когда настойчивый голос зуммера вырвал Фолкена из объятий сна. Непременные кошмары (он как раз хотел вызвать медицинскую сестру, но не было сил даже нажать кнопку) быстро отступили. Величайшее — и, возможно, последнее — приключение в жизни ожидало его. Фолкен вызвал Центр управления — он должен был вот‑вот скрыться за изгибом Юпитера — и доложил, что всё идёт нормально. Их разделяло почти сто тысяч километров, и скорость «Кон‑Тики» уже перевалила за пятьдесят километров в секунду — это величина! Через полчаса он начнёт входить в атмосферу, и это будет самый тяжёлый манёвр такого рода во всей солнечной системе. Правда, десятки зондов благополучно прошли через огненное чистилище, но ведь то были особо прочные, компактно размещённые приборы, способные выдержать не одну сотню «g». Максимальные нагрузки на «Кон‑Тики», пока он не уравновесится в верхних слоях атмосферы Юпитера, составят тридцать «g», средние — больше десяти. Тщательно, не торопясь, Фолкен стал пристёгивать сложную систему захватов, соединённую со стенами кабины. Закончив эту процедуру, он сам стал как бы частью конструкции. Часы вели обратный отсчёт: осталось сто секунд. Возврата нет, будь что будет… Через полторы минуты он войдёт по касательной в атмосферу Юпитера и окажется всецело во власти исполина. Ошибка в отсчёте составила всего плюс три секунды — не так уж плохо, если учесть, сколько было неизвестных факторов. Сквозь стены кабины доносились жуткие вздохи, они переросли в высокий, пронзительный вой. Совсем другой звук, чем при подходе к Земле или к Марсу. Разреженная атмосфера из водорода и гелия переводила все звуки на две октавы выше. На Юпитере даже в раскатах грома будут звучать фальцетные обертоны. Вместе с нарастающим воем росла и нагрузка. Через несколько секунд Фолкена словно сковал паралич. Поле зрения уменьшилось настолько, что он видел лишь часы и акселерометр. Пятнадцать «g», и ещё терпеть четыреста восемьдесят секунд…

Он не потерял сознания, да иначе и быть не могло. Фолкен представил себе, какой роскошный — на несколько тысяч километров! — хвост тянется за «Кон‑Тики» в атмосфере Юпитера. Через пятьсот секунд после входа в атмосферу перегрузка пошла на убыль. Десять «g», пять, два… Потом тяжесть почти совсем исчезла. Огромная орбитальная скорость была погашена, началось свободное падение.

Внезапный толчок дал знать, что сброшены раскалённые остатки тепловой защиты. Она сделала своё дело и больше не понадобится, пусть достаётся Юпитеру. Отстегнув все захваты, кроме двух, Фолкен ждал, когда начнётся следующая, самая ответственная последовательность автоматических операций. Он не видел, как раскрылся первый тормозной парашют, но ощутил лёгкий рывок, и падение сразу замедлилось. Горизонтальная составляющая скорости «Кон‑Тики» была полностью погашена, теперь аппарат летел прямо вниз со скоростью полутора тысяч километров в час. Последующие шестьдесят секунд всё решат…

Пошёл второй парашют. Фолкен посмотрел в верхний иллюминатор и с великим облегчением увидел, как над падающим аппаратом колышутся облака сверкающей плёнки. В небе огромным цветком раскрылась оболочка воздушного шара и стала надуваться, зачерпывая разреженный газ. Полный объём составлял не одну тысячу кубических метров, и скорость падения «Кон‑Тики» уменьшилась до нескольких километров в час. На этом рубеже она стабилизировалась. Теперь у Фолкена было вдоволь времени — до поверхности планеты аппарату падать не один день.

Но в конце концов он её всё же достигнет, если не принимать никаких мер. Сейчас шар играл роль всего‑навсего мощного парашюта. Он не обладал подъёмной силой, да и откуда ей взяться, ведь внутри тот же газ, что и снаружи.

С характерным, слегка нервирующим потрескиванием заработал реактор, посылая в оболочку струи тепла. Через пять минут скорость падения снизилась до нуля, ещё через минуту аппарат начал подниматься. Согласно радиовысотомеру, он уравновесился на высоте около четырёхсот семнадцати километров над поверхностью Юпитера — или над тем, что принято было называть поверхностью.

Только один шар способен плавать в атмосфере самого лёгкого из газов — водорода: шар, наполненный горячим водородом. Пока тикал реактор, Фолкен мог, не снижаясь, парить над миром, где разместилась бы сотня Тихих океанов. Покрыв около шестисот миллионов километров, «Кон‑Тики» наконец‑то начал оправдывать своё название. Воздушный плот плыл по течению в атмосфере Юпитера…

Хотя кругом простирался новый мир, прошло больше часа, прежде чем Фолкен смог уделить внимание панораме. Сперва надо было проверить все системы кабины, опробовать рукоятки управления. Определить, насколько увеличить подачу тепла, чтобы подниматься с нужной скоростью, сколько газа выпустить, чтобы снижаться. А главное — добиться стабильности. Отрегулировать длину тросов, соединяющих кабину с огромной грушей оболочки, чтобы погасить раскачивание и сделать полёт возможно более плавным. До сих пор ему сопутствовала удача — ветер на этой высоте был устойчивым, и доплеровская локация показывала, что относительно невидимой поверхности он летит со скоростью трёхсот пятидесяти километров в час. Очень скромная цифра для Юпитера, где отмечены скорости ветра до полутора тысяч километров в час. Но, конечно, не в скорости дело; турбулентность — вот что опасно. Если придётся столкнуться с ней, Фолкена выручит только сноровка, опыт, быстрота реакций — всё то, чего не заложишь в программу ЭВМ.

Лишь после того, как он наладил полный контакт со своим необычным аппаратом, Фолкен откликнулся на настойчивые просьбы Центра управления и выпустил штанги с измерительными приборами и устройствами для забора газов. И хотя кабина теперь напоминала неряшливо украшенную рождественскую ёлку, она всё так же легко реяла над Юпитером, посылая непрерывный поток информации на самописцы далёкого корабля‑носителя. И наконец‑то появилась возможность осмотреться…

Первое впечатление было неожиданным и в какой‑то мере разочаровывающим. Если говорить о масштабах, то с таким же успехом он мог парить над земными облаками. Горизонт — там, где ему и положено быть, никакого ощущения, что летишь над планетой, поперечник которой в одиннадцать раз превосходит диаметр Земли. Но когда Фолкен посмотрел на инфракрасный локатор, зондирующий слой атмосферы внизу, сразу стало ясно, как сильно обмануло его зрение.

Облачный слой на самом деле был не в пяти, а в шестидесяти километрах под ним. И до горизонта не двести километров, как ему казалось, а почти три тысячи.

Кристальная прозрачность водородно‑гелиевой атмосферы и пологие дуги поверхности планеты совершенно сбили его с толку. Судить на глаз о расстояниях здесь было ещё труднее, чем на Луне. Видимую длину каждого отрезка надо умножать по меньшей мере на десять. Элементарно и в общем‑то ничего неожиданного. Всё же Фолкену почему‑то стало не по себе. Такое чувство, словно не в Юпитере дело, а сам он уменьшился в десять раз. Возможно, со временем он привыкнет к чудовищным масштабам этого мира, но сейчас, как поглядишь на невообразимо далёкий горизонт, так и чудится, что тебя пронизывает холодный — холоднее окружающей атмосферы — ветер. Что бы он ни говорил раньше, может статься, что эта планета совсем не для людей. И будет Фолкен первым и последним, кто проник в облачный покров Юпитера.

Небо было почти чёрным, если не считать нескольких перистых облаков из аммиака километрах в двадцати над аппаратом. Там царил космический холод, но с уменьшением высоты быстро росли температура и давление. В зоне, где сейчас парил «Кон‑Тики», термометр показывал минус пятьдесят, давление равнялось пяти атмосферам. В ста километрах ниже будет жарко, как в экваториальном поясе Земли, а давление примерно такое, как на дне не очень глубокого моря. Идеальные условия для жизни… Уже минула четвёртая часть короткого юпитерианского дня. Солнце прошло полпути до зенита, но облачную пелену внизу озарял удивительно мягкий свет. Лишних шестьсот миллионов километров заметно умерили яркость солнечных лучей. Несмотря на ясное небо, Фолкен не мог избавиться от ощущения, что выдался пасмурный день. Надо думать, ночь спустится очень быстро. Вот ведь ещё утро, а будто сгустились осенние сумерки. С той поправкой, что на Юпитере не бывает осени, вообще нет никаких времён года. «Кон‑Тики» вошёл в атмосферу в центре экваториальной зоны — наименее красочной из широтных зон планеты. Море облаков лишь чуть‑чуть было тронуто оранжевым оттенком, не то что жёлтые, розовые, даже красные кольца, опоясывающие Юпитер в более высоких широтах. Знаменитое Красное Пятно, самая броская примета Юпитера, находилось далеко на юге. Было очень соблазнительно спуститься там, но южное тропическое возмущение оказалось слишком велико, скорость течений достигала полутора тысяч километров в час. Нырять в чудовищный водоворот неведомых стихий значило напрашиваться на неприятности. Пусть будущие экспедиции займутся Красным Пятном и его загадками.

Солнце перемещалось в небе вдвое быстрее, чем на Земле; оно уже приблизилось к зениту, и серебристая громада аэростата заслонила его. «Кон‑Тики» по‑прежнему шёл на запад с неизменной скоростью трёхсот пятидесяти километров в час, но отражалось это только на экране локатора. Может быть, здесь всегда так спокойно? Похоже всё‑таки, что учёные, которые авторитетно толковали о штилевых полосах Юпитера, называя экватор самой тихой зоной, не ошиблись. Фолкен крайне скептически относился к такого рода прогнозам, гораздо убедительнее прозвучали для него слова одного небывало скромного исследователя, который прямо заявил: «Никто не знает точно, что творится на Юпитере».

Что ж, под конец сегодняшнего дня появится, во всяком случае, один знаток.

Если Фолкен сумеет дожить до ночи.

Глава 4

В этот первый день фортуна ему улыбалась. На Юпитере было так же тихо и мирно, как много лет назад, когда он вместе с Вебстером парил над равнинами северной Индии. У Фолкена было время овладеть своими новыми талантами в такой мере, что он будто слился с «Кон‑Тики». Он не рассчитывал на такую удачу и спрашивал себя, какой ценой придётся за неё расплачиваться.

Пятичасовой день подходил к концу. Облачный полог внизу избороздили тени, и теперь он казался плотнее, массивнее, чем когда солнце стояло выше в небе. Краски быстро тускнели, только прямо на западе горизонт опоясывал жгут темнеющего пурпура. В кромешном мраке над ним бледным серпом светилась одна из ближних лун.

Простым глазом было видно, как солнце свалилось за край планеты в трёх тысячах километров от «Кон‑Тики». Вспыхнули мириады звёзд, и среди них, на самом рубеже сумеречной зоны, прекрасная вечерняя звезда — Земля как напоминание о безбрежных далях, отделяющих его от родного дома. Следом за солнцем она зашла на западе. Началась первая ночь человека на Юпитере. С наступлением темноты «Кон‑Тики» пошёл вниз. Шар уже не нагревался слабыми солнечными лучами и потерял частицу своей подъёмной силы. Фолкен не стал возмещать потерю, этот спуск входил в его планы. До незримой теперь пелены облаков оставалось около пятидесяти километров. К полуночи он достигнет её. Облака чётко рисовались на экране инфракрасного локатора; тот же прибор сообщал, что в них кроме обычных водорода, гелия и аммиака огромный набор сложных соединений углерода. Химики томились в ожидании проб этой розоватой ваты. Правда, атмосферные зонды уже доставили несколько граммов, но исследователей такая малость только раздразнила. Высоко над поверхностью Юпитера обнаружилась добрая половина молекул, необходимых для живого организма. Есть пища — так, может быть, и потребители существуют? Вопрос этот уже свыше ста лет оставался без ответа.

Инфракрасные лучи отражались облаками, но микроволновый радар пронизывал их, выявляя слой за слоем, вплоть до поверхности планеты в четырёхстах километрах под «Кон‑Тики». Путь к ней был преграждён Фолкену колоссальными давлениями и температурами; даже автоматы не могли пробиться туда невредимыми. Вот она — в нижней части радарного экрана, не совсем чёткая и мучительно недостижимая… Аппаратура Фолкена не могла расшифровать её своеобразную зернистую структуру. Через час после захода солнца он сбросил первый зонд. Автомат пролетел быстро первые сто километров, потом завис в более плотных слоях, посылая поток радиосигналов, которые Фолкен транслировал в Центр управления. Сверх того до самого восхода солнца ему оставалось только следить за скоростью снижения, передавать показания приборов да отвечать на отдельные запросы. Влекомый устойчивым течением, «Кон‑Тики» не нуждался в присмотре.

Перед самой полуночью на дежурство в Центре заступила оператор‑женщина. Она представилась Фолкену, сопроводив эту процедуру обычными шутками. А через десять минут он снова услышал её голос, на этот раз серьёзный и взволнованный.

— Говард! Послушай сорок шестой канал, не пожалеешь!

Сорок шестой? Телеметрических каналов было столько, что он помнил лишь самые важные. Но как только включил тумблер, сразу сообразил, что принимает сигнал от микрофона на зонде, который висел в ста тридцати километрах под ним, где плотность атмосферы приближалась к плотности воды. Сперва он услышал лишь шелест ветра, необычного ветра, дующего во мраке непостижимого мира. А затем на этом фоне исподволь родилась гулкая вибрация. Сильнее… сильнее… будто рокот исполинского барабана. Звук был такой низкий, что Фолкен не только слышал, но и осязал его, и частота ударов непрерывно возрастала, хотя высота тона не менялась. Вот уже какая‑то почти инфразвуковая пульсация… Внезапно звук оборвался — так внезапно, что мозг не сразу воспринял тишину, память продолжала творить неуловимое эхо где‑то в глубинах сознания.

Фолкен в жизни не слышал ничего подобного, никакие земные звуки не шли тут в сравнение. Тщетно пытался он представить себе явление природы, способное породить такой рокот. И на голос животного непохоже, взять хоть больших китов…

Звучание повторилось, с тем же нарастанием силы и частоты. На этот раз Фолкен был начеку и засёк продолжительность: от первых негромких биений до заключительного крещендо — чуть больше десяти секунд. А ещё он услышал настоящее эхо, очень слабое и далёкое. Возможно, звук отразился от какого‑то ещё более глубокого пограничного слоя многоярусной атмосферы, а может быть, исходил из совсем другого, далёкого источника. Фолкен подождал, однако эхо не повторилось.

Центр управления не заставил себя ждать и попросил его тотчас сбросить второй зонд. Два микрофона позволят хотя бы приблизительно локализовать источники звука. Как ни странно, наружные микрофоны самого «Кон‑Тики» воспринимали только шум ветра. Видимо, таинственный рокот в глубинах встретил вверху препятствие — отражающий слой — и растёкся вдоль него.

Приборы быстро определили, что звучания исходят от источников примерно в двух тысячах километров от «Кон‑Тики». Расстояние ещё ничего не говорило об их мощи: в земных океанах довольно слабые звуки могут пройти такой же путь. Естественное предположение, что виновники — живые существа, было сразу отвергнуто главным экзобиологом.

— Я буду очень разочарован, — сказал доктор Бреннер, — если здесь не окажется ни растений, ни микроорганизмов. Но ничего похожего на живые существа не может быть там, где отсутствует свободный кислород. Все биохимические реакции на Юпитере должны протекать на низком энергетическом уровне. Активному существу попросту неоткуда почерпнуть силы для своих жизненных функций.

Так уж и неоткуда… Фолкен не первый раз слышал этот аргумент, и он его не убедил.

— Так или иначе, — продолжал экзобиолог, — длина звуковой волны порой достигала девяноста метров! Даже зверь величиной с кита неспособен производить такие звуки. Так что речь может идти только о каком‑то природном явлении.

А вот это уже похоже на правду, и, наверное, физики сумеют найти объяснение. В самом деле, поставьте слепого пришельца на берег бушующего моря, рядом с гейзером, с вулканом, с водопадом — как он истолкует услышанные звуки? Может и приписать их огромному животному. Примерно за час до восхода голоса из пучины смолкли, и Фолкен стал готовиться к встрече своего второго дня на Юпитере. От ближайшего яруса облаков «Кон‑Тики» теперь отделяло всего пять километров; наружное давление возросло до десяти атмосфер, температура была тропическая — тридцать градусов. Человек вполне мог бы находиться в такой среде без какого‑либо снаряжения, кроме маски и баллона с подходящей смесью гелия и кислорода для дыхания.

— Приятные новости, — сообщил Центр управления, когда рассвело. — Облака кое‑где расходятся. Через час увидишь частичный просвет. Но остерегайся турбулентности!

— Уже чувствую кое‑что, — ответил Фолкен. — На какую глубину я буду видеть?

— Километров на двадцать по меньшей мере, до следующего термоклина.

Но уж та пелена поплотнее, просветов не бывает. И она для меня недоступна, сказал себе Фолкен. Температуры там превышают сто градусов. Впервые «потолок» воздухоплавателя находился не над головой, а под ногами!

Через десять минут и он обнаружил то, что увидел сверху Центр управления. Окраска облаков у горизонта изменилась, пелена стала косматой, бугристой, как будто её что‑то распороло. Он прибавил жару в своей маленькой атомной топке и набрал несколько километров высоты для лучшего обзора.

Внизу и в самом деле быстро ширился просвет, словно что‑то растворяло плотный полог. Перед глазами Фолкена разверзлась бездна: «Кон‑Тики» прошёл над краем небесного каньона глубиной около двадцати и шириной около тысячи километров.

Под ним простирался совсем новый мир. Юпитер отдёрнул одну из своих многочисленных завес. Второй ярус облаков, дразнящий воображение своей недосягаемостью, был намного темнее первого. Цвет розоватый, с причудливыми островками кирпичного оттенка. Островки овальные, вытянутые в направлении господствующего ветра, с востока на запад, примерно одинаковой величины. Их были сотни, и они напоминали пухлые кочевые облака в земных небесах.

Он уменьшил подъёмную силу, и «Кон‑Тики» начал снижаться вдоль тающего обрыва. И тут Фолкен заметил снег.

Белые хлопья возникали в воздухе и медленно летели вниз. Но откуда в такой жаре снег? Не говоря уже о том, что на этой высоте не может быть водяных паров. К тому же низвергающийся в бездну каскад не сверкал и не переливался на солнце. Вскоре несколько хлопьев легли на приборную штангу перед главным иллюминатором, и он рассмотрел, что они мутно‑белые, отнюдь не кристаллические — и довольно большие, сантиметров десять в поперечнике. Похоже на воск. Скорее всего, воск и есть… В атмосфере вокруг «Кон‑Тики» шла какая‑то химическая реакция, которая рождала реющие над Юпитером хлопья углеводородов.

Километрах в ста прямо по курсу что‑то всколыхнуло вторую облачную пелену. Маленькие красноватые овалы заметались, потом начали выстраиваться по спирали. Знакомая схема циклона, столь обычная в земной метеорологии. Воронка формировалась с поразительной быстротой. Если там зарождается ураган, «Кон‑Тики» ожидают большие неприятности. В следующий миг беспокойство в душе Фолкена сменилось удивлением — и страхом. Нет, это вовсе не ураган: нечто огромное, не один десяток километров в поперечнике, всплывало из толщи облаков на его пути. Несколько секунд он цеплялся за мысль, что это, наверно, тоже облако — грозовое облако, которое заварилось в нижних слоях атмосферы. Но нет, тут что‑то плотное. Что‑то плотное протискивалось сквозь розоватый покров, будто всплывающий из глубин айсберг.

Айсберг, плавающий в водороде? Что за вздор! Но как сравнение, пожалуй, годится. Наведя телескоп на загадочное образование, Фолкен увидел беловатую аморфную массу с красными и бурыми прожилками. Не иначе, как то самое вещество, из которого состоят «снежинки». Целая гора воска. Затем он разобрал, что она не такая уж компактная, как ему показалось сначала. Кромка таинственной громады непрерывно крошилась и возникала вновь.

— Я знаю, что это такое, — доложил он в Центр управления, который уже несколько минут тормошил его тревожными запросами. — Гора пузырьков, пена. Углеводородная пена. Скажите химикам, пусть… Нет, постойте!!!

— В чём дело? — заволновался Центр. — Что случилось?

Пренебрегая отчаянными призывами из космоса, Фолкен сосредоточил всё внимание на том, что показывал телескоп. Необходима полная уверенность… Ошибёшься — станешь посмешищем для всей солнечной системы. Наконец он расслабился, поглядел на часы и отключил неотвязный голос Центра.

— Вызываю Центр управления, — произнёс он в микрофон официальным тоном. — Говорит Говард Фолкен с борта «Кон‑Тики». Эфемеридное время девятнадцать часов, двадцать одна минута, пятнадцать секунд. Широта ноль градусов, пять минут, северная. Долгота сто пять градусов, сорок две минуты, система один. Передайте доктору Бреннеру, что на Юпитере есть живые организмы. Да ещё какие!..

Глава 5

— Рад признать свою неправоту, — донесло радио весёлый голос доктора Бреннера. — У природы всегда припасён какой‑нибудь сюрприз. Наведи получше телеобъектив и передай нам возможно более чёткую картинку. До восковой горы было ещё слишком далеко, чтобы Фолкен мог как следует рассмотреть то, что двигалось вверх‑вниз по её склонам. Во всяком случае, что‑то очень большое, иначе он их вообще не увидел бы. Почти чёрные, формой напоминающие наконечник стрелы, они перемещались, плавно извиваясь. Будто исполинские манты плавали над тропическим рифом. Или это коровы небесные пасутся на облачных лугах Юпитера? Ведь эти существа явно обгладывали тёмные, буро‑красные прожилки, избороздившие склоны, точно высохшие русла. Время от времени какая‑нибудь из них ныряла в пенную громаду и пропадала из виду.

«Кон‑Тики» летел очень медленно. Пройдёт не меньше трёх часов, прежде чем он окажется над рыхлыми холмами. А солнце не ждёт… Успеть бы до темноты как следует рассмотреть здешних мант и зыбкий ландшафт, над которым они реют.

Как же долго тянулись эти часы… Наружные микрофоны Фолкен держал включёнными на полную мощность: может быть, перед ним источник ночного рокота? Манты были достаточно велики, чтобы издавать такие звуки. Точное измерение показало, что размах крыльев у них почти девяносто метров. В три раза больше длины самого крупного кита, хотя вес от силы несколько тонн. За полчаса до заката «Кон‑Тики» подошёл к горе.

— Нет, — отвечал Фолкен на повторные запросы Центра управления, — они по‑прежнему никак не реагируют на моё присутствие. Вряд ли это разумные создания. Они больше напоминают безобидных травоядных. Да если и захотят погоняться за мной, им не подняться на такую высоту.

По чести говоря, Фолкен был слегка разочарован тем, что манты не проявили ни малейшего интереса к нему, когда он пролетал высоко над их пастбищем. Может быть, им просто нечем его обнаружить?.. Рассматривая и фотографируя их через телескоп, он не заметил ничего, хотя бы отдалённо похожего на органы чувств. Казалось, огромные чёрные дельты из греческого алфавита сновали над откосами, которые плотностью немногим превосходили земные облака. На вид‑то прочные, а наступи на белый склон — и провалишься, как сквозь папиросную бумагу.

Вблизи он рассмотрел слагающие гору многочисленные ячейки или пузыри. Иные достигали больше метра в поперечнике, и Фолкен спрашивал себя, в каком дьявольском котле варилось это углеводородное зелье. Похоже, в атмосфере Юпитера столько химических продуктов, что ими можно обеспечить Землю на миллионы лет.

Короткий день был на исходе, когда «Кон‑Тики» прошёл над гребнем восковой горы, и нижние склоны уже обволакивал сумрак. На западной стороне мант не было, и рельеф почему‑то выглядел иначе. Вылепленные из пены длинные ровные террасы напоминали внутренность лунного кратера. Ни дать, ни взять исполинские ступени, ведущие вниз, к незримой поверхности планеты.

На нижней ступени, как раз над роем облаков, раздвинутых изверженной из пучины горой, прилепилась какая‑то округлая масса шириной в два‑три километра. Фолкен едва её различил — она была лишь чуть темнее сероватой пены, на которой покоилась. В первую минуту ему почудилось, что перед ним лес из белёсых грибов‑исполинов, никогда не видевших солнечных лучей. В самом деле, лес… Из белой восковой пены торчали сотни тонких стволов, правда, они стояли очень уж густо, чуть ли не впритык. А может быть, не лес это, а одно огромное дерево? Что‑нибудь вроде восточного баньяна с множеством дополнительных стволов. На Яве Фолкену однажды довелось видеть баньян, крона которого достигала шестисот метров в поперечнике. Но это чудовище раз в десять больше! Сгущалась темнота. Преломлённый солнечный свет окрасил облачный ландшафт в пурпур. Ещё несколько секунд, и всё поглотит мрак. Но в свете угасающего дня, своего второго дня на Юпитере, Фолкен увидел — или ему почудилось? — нечто такое, что основательно поколебали его трактовку белёсого овала.

Если только его не обмануло слабое освещение, все эти сотни тонких стволов качались в лад туда‑обратно, будто водоросли на волне. И само дерево успело переместиться.

— Увы, похоже, что в ближайший час можно ждать извержения Беты, — сообщил Центр управления вскоре после захода солнца. — Вероятность семьдесят процентов.

Фолкен бросил взгляд на карту. Бета находилась на сто сороковом градусе юпитеровой широты, почти в тридцати тысячах километров от него, далеко за горизонтом. И хотя мощность извержений этого источника достигала десяти мегатонн, на таком расстоянии ударная волна не была ему опасна. Иное дело вызванная извержением радиобуря.

Всплески в декаметровом диапазоне, при которых Юпитер временами становился самым мощным источником радиоизлучения на всём звёздном небе, были открыты ещё в 1950‑х годах и немало озадачили астрономов. И теперь, больше ста лет спустя, подлинная причина их оставалась загадкой. Признаки известны, а объяснения нет.

Самой живучей оказалась вулканическая гипотеза, хотя все понимали, что на Юпитере слово «вулкан» означает нечто совсем другое, чем на Земле. В нижних слоях юпитеровой атмосферы, может быть, даже на самой поверхности планеты то и дело — иногда по несколько раз в день — происходили титанические извержения. Огромный столб газа высотой больше тысячи километров устремлялся вверх так, словно вознамерился улететь в космос. Конечно, ему было не по силам одолеть поле тяготения величайшей из планет солнечной системы. Но часть столба — от силы несколько миллионов тонн — обычно достигала ионосферы. Тут‑то и начиналось… Радиационные пояса Юпитера неизмеримо превосходят земные. И когда газовый столб устраивает короткое замыкание, рождается электрический разряд в миллионы раз мощнее любой земной молнии. Гром от этого разряда — в виде радиопомех — раскатывается по всей солнечной системе и за её пределами.

На Юпитере было обнаружено четыре основных очага всплесков. Возможно, к этим местам приурочены разломы, позволяющие раскалённому веществу недр прорываться наружу. Учёные на Ганимеде, крупнейшем из многочисленных спутников Юпитера, теперь брались даже предсказывать декаметровые бури. Их прогнозы были примерно такими же надёжными, как прогнозы погоды на Земле в начале двадцатого века.

Фолкен не знал, бояться радиобури или радоваться ей. Ведь он сможет собрать ценнейшие данные — если останется жив. Весь маршрут был рассчитан так, чтобы «Кон‑Тики» находился возможно дальше от главных очагов возмущения, особенно самого беспокойного из них — центра Альфа. Но случаю было угодно, чтобы сейчас проявил свой нрав ближайший очаг — Бета. Оставалось надеяться, что расстояние, равное трём четвертям земной окружности, предохранит «Кон‑Тики».

— Вероятность девяносто процентов, — прозвучал напряжённый голос Центра. — И забудь слова «в ближайший час». Ганимед считает, извержения можно ждать с минуты на минуту.

Только оператор договорил, как стрелка измерителя магнитного поля полезла вверх. Не успев зашкалить, она так же быстро поехала вниз. Далеко‑далеко и на огромной глубине какая‑то чудовищная сила всколыхнула жидкое ядро планеты.

— Вижу фонтан! — крикнул дежурный.

— Спасибо, я уже заметил. Когда буря дойдёт до меня?

— Первые признаки жди через пять минут. Пик — через десять.

Где‑то за дугой горизонта Юпитера столб газа шириной с Тихий океан рвался в космос со скоростью многих тысяч километров в час. В нижних слоях атмосферы уже бушевали грозы, но это было ничто перед свистопляской, которая разразится, когда радиационный пояс обрушит на планету избыточные электроны. Фолкен принялся убирать штанги с приборами. Единственная доступная ему мера предосторожности… Ударная волна покатится по атмосфере лишь через четыре часа после разряда, но радиовсплеск, распространяясь со скоростью света, настигнет его через десятую долю секунды.

Радиоиндикатор прощупывал весь спектр частот, но Фолкен слышал только обычный фон атмосферных помех. Вскоре уровень шумов начал медленно возрастать. Мощь извержения увеличивалась.

Он не ожидал, что на таком расстоянии сумеет что‑либо разглядеть. Однако внезапно над горизонтом на востоке заплясали отблески далёких сполохов. Одновременно отключилась половина автоматических предохранителей на распределительном щите, погас свет и умолкли все каналы связи. Фолкен хотел пошевельнуться — не мог. Это было не только психологическое оцепенение, конечности не слушались его, и больно кололо всё тело. Хотя электрическое поле никак не могло проникнуть в экранированную кабину, приборная доска излучала призрачное сияние, и слух Фолкена уловил характерное потрескивание тлеющего разряда. Очередью резких щелчков сработала аварийная система. Снова включились предохранители, загорелся свет, и оцепенение прошло так же быстро, как возникло.

Удостоверившись, что все приборы работают нормально, Фолкен живо повернулся к иллюминатору.

Ему не надо было включать контрольные лампы — стропы, на которых висела кабина, словно горели. От стропового кольца и до пояса «Кон‑Тики» протянулись во мраке яркие, голубые с металлическим отливом струи. И вдоль нескольких струй медленно катились ослепительные огненные шары. Картина была до того чарующей и необычной, что не хотелось думать об опасности. Мало кто наблюдал шаровые молнии так близко. И ни один из тех, кто встречался с ними в земной атмосфере, летя на водородном аэростате, не уцелел. Перед внутренним взором Фолкена в который раз пробежали страшные кадры старой кинохроники — аутодафе цеппелина «Гинденбург», подожжённого случайной искрой при швартовке в Лейкхерсте в 1937 году. Но здесь такая катастрофа исключена, хотя в оболочке над головой Фолкена было больше водорода, чем в последнем цеппелине. Пройдёт не один миллиард лет, прежде чем кто‑нибудь сможет развести огонь в атмосфере Юпитера. Скворча, как сало на горячей сковороде, ожил канал микрофонной связи.

— Алло, «Кон‑Тики», ты слышишь нас? «Кон‑Тики» — ты слышишь?

Слова были сильно искажены и будто изрублены. Но понять можно. Фолкен повеселел. Контакт с миром людей восстановлен…

— Слышу, — ответил он. — Роскошный электрический спектакль — и никаких повреждений. Пока.

— Слава богу. Мы уже думали, что потеряли тебя. Будь другом, проверь телеметрические каналы третий, седьмой и двадцать шестой. И наведи получше вторую камеру. И нас что‑то смущают показания наружных датчиков ионизации…

Фолкен неохотно оторвался от пленительного фейерверка вокруг «Кон‑Тики». Всё же изредка он поглядывал в иллюминаторы. Первыми пропали шаровые молнии — они медленно разбухали и, достигнув критической величины, беззвучно взрывались. Но ещё и час спустя все металлические части на оболочке кабины окружало слабое сияние. А радио продолжало потрескивать половину ночи.

Оставшиеся до утра часы прошли без приключений. Только перед самым восходом на востоке появилось какое‑то зарево, которое Фолкен сперва принял за утреннюю зарю. Но до рассвета оставалось ещё минут двадцать, к тому же зарево на глазах приближалось. Отделившись от обрамляющей невидимый край планеты звёздной дуги, оно превратилось в сравнительно узкую, чётко ограниченную световую полосу. Казалось, под облаками шарит луч исполинского прожектора.

Километрах в ста за этой полосой возникла другая, она летела параллельно первой и с той же скоростью. А за ней — ещё одна, и ещё, и ещё… И вот уже всё небо переливается чередующимися полосами света и тьмы!

Фолкену казалось, что он уже привык ко всяким чудесам, и он не представлял себе, чтобы эти беззвучные переливы холодного света могли ему хоть как‑то угрожать. Но зрелище было настолько поразительным и непостижимым, что в душу, подтачивая самообладание, проник леденящий страх. И какой человек не ощутил бы себя пигмеем перед лицом недоступных его пониманию сил… Может быть, на Юпитере всё‑таки есть не только жизнь, но и разум? И этот разум наконец‑то начинает реагировать на вторжение постороннего?

— Да, видим. — В голосе из Центра звучал тот же трепет, который обуял Фолкена. — Никакого понятия, что это может быть. Следи, вызываем Ганимед.

Феерия медленно угасала. Выходящие из‑за горизонта полосы стали намного бледнее, словно породившая их энергия иссякла. Через пять минут всё было кончено. Последний тусклый световой импульс растаял в небе на западе. Фолкен почувствовал безграничное облегчение. Невозможно было долго созерцать такое завораживающее и тревожное зрелище без ущерба для душевного покоя.

Он гнал от себя саму мысль о том, как сильно потрясло его виденное. Электрическую бурю ещё как‑то можно было понять, но это… Это было нечто совершенно непостижимое.

Центр управления молчал. Фолкен знал, что сейчас на Ганимеде люди и электронные машины лихорадочно ищут ответ в информационных блоках. Не найдут — придётся запросить Землю, это означает задержку почти на час. А если и Земля не сумеет помочь? Нет, о такой возможности лучше не думать. Голос из Центра управления обрадовал его, как никогда прежде. Говорил доктор Бреннер, говорил с явным облегчением, хотя и глуховато, как человек, переживший серьёзную встряску.

— Алло, «Кон‑Тики». Мы решили загадку, хотя до сих пор как‑то не верится… То, что ты видел, биолюминесценция, очень похожая на свечение микроорганизмов в тропических морях Земли. Правда, здесь они находятся в атмосфере, но принцип один и тот же.

— Но рисунок! — возразил Фолкен. — Рисунок был такой правильный, совсем искусственный. И он простирался на сотни километров!

— Даже больше, чем ты можешь себе представить. Тебе была видна только малая часть. Вся эта штука достигала в ширину пять тысяч километров и напоминала вращающееся колесо. Ты видел спицы этого колеса, они проносились со скоростью около километра в секунду…

— В секунду! — невольно перебил Фолкен. — Никакой организм не может развить такую скорость!

— Конечно, не может. Я сейчас объясню. Полосы, которые ты наблюдал, были вызваны ударной волной от очага Бета, а она распространилась со скоростью звука.

— Но рисунок? — не унимался Фолкен.

— Вот именно. Речь идёт о редчайшем явлении, но такие же световые колёса, только в тысячу раз меньше, наблюдались в Персидском заливе и в Индийском океане. Вот послушай, что увидели моряки британского торгового судна «Патна» майской ночью в 1880 году в Персидском заливе. «Огромное светящееся колесо вращалось так, что спицы его, казалось, задевали судно. Длина спиц составляла метров двести‑триста… Всего в колесе было около шестнадцати спиц…» А вот сообщение от 23 мая 1906 года, дело происходило в Оманском заливе: «Ярчайшее свечение быстро приближалось к нам, один за другим направлялись на запад чётко очерченные лучи, вроде луча из прожектора военного корабля… Слева от нас возникло огромное огненное колесо, его спицы терялись вдали. Колесо это продолжало вращаться две или три минуты…» ЭВМ на Ганимеде раскопала в архиве около пятисот случаев и принялась всё выписывать, да мы её вовремя остановили.

— Вы меня убедили. Хотя я всё равно ничего не понимаю.

— Ещё бы — полностью объяснить это явление удалось только в конце двадцатого века. Судя по всему, такое свечение возникает при землетрясениях на дне моря. И всегда на мелких местах, где отражаются ударные волны и возникает устойчивый волновой спектр. Иногда видны полосы, иногда вращающиеся колёса — их назвали колёсами Посейдона. Гипотеза получила окончательное подтверждение, когда произвели взрывы под водой и сфотографировали результат со спутника.

Да, недаром моряки были склонны к суеверию. Кто бы поверил, что такое возможно?! Так вот в чём дело, сказал себе Фолкен. Когда центр Бета дал выход своей ярости, во все стороны пошли ударные волны — и через сжатый газ нижних слоёв атмосферы, и через толщу самого Юпитера. Встречаясь и перекрещиваясь, волны эти где‑то взаимно гасились, где‑то усиливали друг друга. Наверное, вся планета вибрировала, точно колокол. Объяснение есть, но чувство благоговейного трепета осталось. Никогда ему не забыть этих мерцающих световых полос, которые пронизывали недосягаемые глубины атмосферы Юпитера. У Фолкена было такое ощущение, словно он очутился не просто на чужой планете, а в магическом царстве на грани мифа и действительности.

Поистине, в этом мире можно ожидать чего угодно, и нет никакой возможности угадать, что принесёт завтрашний день. И ведь ему ещё целые сутки тут находиться…

Глава 6

Когда наконец рассвело по‑настоящему, погода внезапно переменилась. «Кон‑Тики» летел сквозь буран. Восковые хлопья падали так густо, что видимость сократилась до нуля. Фолкен с тревогой думал о том, как оболочка выдержит возрастающий груз, пока не заметил, что ложащиеся на иллюминаторы хлопья быстро исчезают. Они тотчас таяли от выделяемого «Кон‑Тики» тепла. На Земле в слепом полёте пришлось бы ещё считаться с опасностью столкновения. Здесь хоть эта угроза отпадала, горы Юпитера находились в сотнях километров под аппаратом. Что до плавучих островов из пены, то наскочить на них, должно быть, то же самое, что врезаться в слегка отвердевшие мыльные пузыри…

Тем не менее Фолкен включил горизонтальный радар, в котором прежде не было надобности; до сих пор он пользовался только вертикальным лучом, определяя расстояние до невидимой поверхности планеты. Его ожидал новый сюрприз.

Обширный сектор неба перед ним был насыщен отчётливыми эхо‑сигналами. Фолкен припомнил, как первые авиаторы в ряду грозивших им опасностей называли «облака, начинённые камнями». Здесь это выражение было бы в самый раз.

Тревожная картина… Но Фолкен тут же сказал себе, что в атмосфере Юпитера не могут парить никакие твёрдые предметы. Скорее всего, это какое‑то своеобразное метеорологическое явление. Так или иначе, до ближайшей цели было около двухсот километров. Он доложил в Центр управления, но на сей раз объяснения не получил. Зато Центр утешил его сообщением, что через полчаса аппарат выйдет из бурана.

Однако его не предупредили о сильном боковом ветре, который вдруг подхватил «Кон‑Тики» и понёс его почти под прямым углом к прежнему курсу. Возможности управлять воздушным шаром невелики, и понадобилось всё умение Фолкена, чтобы не дать неуклюжему аппарату опрокинуться. Через несколько минут он уже мчался на север со скоростью больше пятисот километров в час. Потом турбулентность прекратилась так же внезапно, как родилась. Может, это был местный вариант струйного течения?

Тем временем буран угомонился, и Фолкен увидел, что для него припас Юпитер.

«Кон‑Тики» очутился в огромной вращающейся воронке диаметром около тысячи километров. Шар несло вдоль наклонной мглистой стены. Над головой Фолкена в ясном небе светило солнце, но внизу воронка ввинчивалась в атмосферу до неизведанных мглистых глубин, где почти непрерывно сверкали молнии.

Хотя шар опускался так медленно, что никакой непосредственной угрозы не было, Фолкен увеличил подачу тепла в оболочку и уравновесил аппарат. Только после этого он оторвался от фантастических картин за иллюминатором и снова обратился к радару.

Теперь до ближайшей цели было километров сорок. Он быстро разобрал, что все цели привязаны к стенам воронки и вращаются вместе с ней — очевидно, их, как и «Кон‑Тики», подхватило вихрем. Фолкен навёл телескоп по радарному пеленгу, и взгляду его явилось странное крапчатое облако. Хотя оно заполнило почти всё поле зрения, рассмотреть его было непросто — облако цветом лишь немногим отличалось от более светлого фона, образованного вращающейся стеной мглы. И прошло несколько минут, прежде чем Фолкен сообразил, что однажды уже видел такое облако. В тот раз оно ползло по склону плывущей пенной горы, и он принял его за исполинское дерево с множеством стволов. Теперь представилась возможность точнее определить его размеры и конфигурацию. А заодно подобрать название, лучше отвечающее его облику. И вовсе не на дерево оно похоже, а на медузу. Ну конечно, на медузу, из тех, что медленно плывут в тёплых завихрениях Гольфстрима, волоча за собой длинные щупальца. Но эта медуза больше полутора километров в поперечнике… Десятки щупалец длиной в сотни метров мерно качались взад‑вперёд. На каждый взмах уходила минута с лишком. Казалось, будто диковинное существо тяжело идёт на вёслах по небу.

Остальные, более удалённые цели тоже были медузами. Фолкен рассмотрел в телескоп с пяток — никакой разницы ни в форме, ни в размерах. Наверное, все представляли один вид. Но почему они так неспешно вращаются по тысячекилометровому кругу? Может быть, кормятся атмосферным планктоном, который засосало в воронку так же, как и «Кон‑Тики?»

— А ты подумал, Говард, — заговорил доктор Бреннер, придя в себя от удивления, — что эти создания в сто тысяч раз больше самого крупного кита? Даже если это всего лишь мешок с газом, он весит около миллиона тонн! Как происходит у него обмен веществ — выше моего разумения. Ему ведь, чтобы парить, нужны мегаватты энергии.

— Но если это мешок с газом, почему он так хорошо лоцируется?

— Не имею ни малейшего представления. Ты можешь подойти ближе?

Вопрос не праздный. Изменяя высоту и используя разницу в скорости ветра, Фолкен мог приблизиться к медузе на любое расстояние. Однако пока что он предпочитал сохранять дистанцию сорок километров, о чём и заявил достаточно твёрдо.

— Я тебя понимаю, — неохотно согласился Бреннер. — Ладно, останемся на прежнем месте.

«Останемся»… Фолкен не без сарказма подумал, что разница в сто тысяч километров отражается на точке зрения.

Следующие два часа «Кон‑Тики» продолжал спокойно вращаться вместе с могучей воронкой. Фолкен испытывал разные фильтры, изменял наводку, добиваясь возможно более чёткого изображения. Быть может, эта тусклая окраска — камуфляж? Быть может, медуза, как это делают многие животные на Земле, старается слиться с фоном? К такому приёму прибегают и преследователь, и преследуемый. К какой из двух категорий принадлежит медуза? Вряд ли он получит ответ за оставшееся короткое время. Однако около полудня неожиданно последовал ответ. Будто эскадрилья старинных реактивных истребителей, из мглы вынырнули пять мант. Они шли плугом прямо на белёсое облако медузы, и Фолкен не сомневался, что они намерены атаковать. Он здорово ошибся, когда принял мант за безобидных травоядных.

Между тем действие развивалось так неспешно, словно он смотрел замедленное кино. Плавно извиваясь, манты летели со скоростью от силы пятьдесят километров в час. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они настигли невозмутимо плывущую медузу. При всей своей огромной величине, они выглядели карликами перед чудищем, к которому приближались. И когда манты опустились на спину медузы, их можно было принять за птиц на спине кита.

Сумеет ли медуза оборониться? Кроме этих длинных неуклюжих щупалец, мантам вроде бы нечего опасаться. А может быть, медуза их даже и не замечает, для неё они всего лишь мелкие паразиты, как для собаки блохи? Но нет, ей явно приходится туго! Медуза начала крениться — медленно и неотвратимо, словно тонущий корабль. Через десять минут крен достиг сорока пяти градусов; при этом медуза быстро теряла высоту. Трудно было удержаться от сочувствия атакованному чудовищу, к тому же эта картина вызвала у Фолкена горькие воспоминания. Падение медузы странным образом напоминало последние минуты «Куин».

На самом‑то деле он должен сочувствовать другой стороне. Высокий разум может развиться только у хищников, а не у тех, кто лениво пасётся в морских или небесных угодьях. Манты намного ближе к нему, чем этот чудовищный мешок с газом. И вообще, можно ли по‑настоящему симпатизировать существу, которое в сто тысяч раз больше кита? А тактика медузы, кажется, возымела действие… Возрастающий крен пришёлся не по нраву мантам, и они тяжело взлетели, будто сытые стервятники, спугнутые в разгар пиршества. Правда, они не стали особенно удаляться, а повисли в нескольких метрах от чудовища, которое продолжало валиться на бок.

Вдруг Фолкен увидел ослепительную вспышку, одновременно послышался треск в приёмнике. Одна из мант, медленно кувыркаясь, рухнула вниз. За ней тянулся шлейф чёрного дыма, и сходство с подбитым самолётом было так велико, что Фолкену стало не по себе.

В тот же миг остальные манты спикировали, уходя от медузы. Теряя высоту, они набрали скорость и быстро пропали в толще облаков, из которых явились. А медуза, прекратив падение, не спеша выровнялась и как ни в чём не бывало возобновила движение.

— Изумительно! — прервал напряжённую тишину голос доктора Бреннера. — Электрическая защита, как у наших угрей и скатов. С той лишь разницей, что в этом разряде был миллион вольт! Тебе не удалось заметить, откуда вылетела искра? Что‑нибудь вроде электродов?

— Нет, — ответил Фолкен, настроив телескоп на максимальное увеличение. — Постой, что‑то тут не так… Видишь узор? Сравни‑ка его с предыдущими снимками. Я уверен, раньше его не было. На боку медузы появилась широкая пятнистая полоса. Поразительно похоже на клетки шахматной доски, но каждая клетка в свою очередь была расписана сложным узором из горизонтальных чёрточек. Они располагались на равном расстоянии друг от друга, образуя правильные колонки и ряды.

— Ты прав, — произнёс доктор Бреннер с явным благоговением в голосе. — Он только что появился. И я даже не решаюсь поделиться с тобой своей догадкой.

— Ничего, зато у меня нет такой славы, чтобы за неё опасаться. Во всяком случае, мне не страшен суд биологов. Сказать, что я думаю?

— Давай.

— Это антенная решётка для метровых волн. Вроде тех, какими пользовались в начале двадцатого века.

— Вот именно… Теперь ясно, откуда такое чёткое эхо.

— Но почему решётка появилась только теперь?

— Наверное, это следствие разряда.

— Мне сейчас пришла в голову одна мысль, — медленно произнёс Фолкен. — Ты не допускаешь, что чудовище слушает наш разговор?

— На этой частоте? Вряд ли. Это же метровые нет, даже декаметровые антенны, судя по размерам. Гм‑м… А что…

Доктор Бреннер умолк, его мысли явно приняли новое направление.

Наконец он опять заговорил:

— Бьюсь об заклад, они настроены на радиовсплески! На Земле природа до этого не дошла. У нас есть животные с системой эхолокации, даже с электрическими органами, но радиоволны никто не воспринимает. И к чему это, когда предостаточно света! Но здесь другое дело, Юпитер весь пропитан радиоизлучениями. Эту энергию можно использовать, даже запасать. Может быть, перед тобой плавучая электростанция!

В разговор вмешался новый голос:

— Говорит руководитель полёта. Всё это очень интересно, однако сперва надо решить гораздо более важный вопрос. Можно ли назвать это существо разумным? Если да, то нам не мешает вспомнить директивы о первом контакте.

— До полёта сюда, — уныло отозвался доктор Бреннер, — я мог бы поклясться, что антенное устройство для коротких волн способно создать только разумное существо. Теперь я в этом не уверен. Возможно, это плод естественной эволюции. И ведь если на то пошло, такое устройство не удивительнее человеческого глаза.

— Ясно — на всякий случай согласимся считать это существо разумным. Следовательно, экспедиция должна придерживаться всех положений директивы.

Надолго воцарилась тишина, участники радиопереклички осмысливали, что из этого вытекает. Похоже, впервые в истории космонавтики пришла пора применить правила, разработанные в ходе столетней дискуссии. Человек извлёк — должен был извлечь! — урок из ошибок, допущенных на Земле. Не только во имя морали, но и ради своих же собственных интересов нельзя повторять эти ошибки на других планетах. Слишком опасно обращаться с разумом так, как некогда американские поселенцы обращались с индейцами, а европейцы и другие обращались с коренным населением Африки… Первое правило гласило: сохраняй дистанцию. Не пытайся приблизиться или хотя бы налаживать общение, не дав «им» вдоволь времени как следует изучить тебя. Что означает «вдоволь времени», никто не брался определить. Решать этот вопрос предоставлялось самому участнику контакта. На плечи Говарда Фолкена легла ответственность, о какой он никогда не помышлял. В те немногие часы, что он ещё проведёт на Юпитере, ему, быть может, суждено стать первым полномочным представителем человечества. Какая изысканная ирония судьбы! Оставалось только пожалеть, что врачи не смогли вернуть ему способность смеяться.

Глава 7

Начинало темнеть, но Фолкену было не до этого, он всё своё внимание сосредоточил на живом облаке в поле зрения телескопа. Ветер, упорно неся «Кон‑Тики» по окружности исполинской воронки, сократил расстояние между ним и медузой до двадцати километров. Когда останется меньше десяти, придётся совершать манёвр уклонения. Хотя Фолкен был уверен, что электрическое оружие медузы поражает только вблизи, его не тянуло затевать проверку. Пусть этой проблемой займутся будущие исследователи, а он заранее желает им успеха.

В кабине стало совсем темно. Странно — до заката ещё не один час. Что там на экране горизонтального локатора?.. Он всё время на него поглядывал, но, кроме изучаемой медузы, километров на сто не было никаких целей. Неожиданно с поразительной силой возник тот самый звук, который доносился до него из юпитеровой ночи. Гулкий рокот, чаще, чаще — вся кабина вибрировала, будто горошина в литаврах, — и вдруг оборвался… В томительной внезапной тишине две мысли почти одновременно пришли в голову Фолкена.

На этот раз звук долетел до него не за тысячи километров по радиоканалу — он пронизывал атмосферу вокруг «Кон‑Тики». Вторая мысль была ещё более тревожной. Фолкен совсем забыл — непростительно, но голова была занята другими вещами, которые казались важнее, забыл, что большая часть неба над ним закрыта газовой оболочкой «Кон‑Тики». А посеребрённый для теплоизоляции шар непроницаем не только для глаза, но и для радара.

Всё это он, конечно, знал. Знал о небольшом изъяне конструкции, с которым мирились, не придавая ему значения. Но этот изъян показался Говарду Фолкену очень серьёзным сейчас, когда он увидел, как сверху на кабину со всех сторон опускается частокол огромных, толще всякого дерева, щупалец…

Раздался возбуждённый голос Бреннера:

— Не забывай о директиве! Не вспугни его!

Прежде чем Фолкен успел дать подобающий ответ, все прочие звуки опять потонули в могучей барабанной дроби.

Настоящего пилота‑испытателя узнают по его реакциям не в таких аварийных ситуациях, которые можно предусмотреть, а в таких, возможность которых никому даже в голову не приходила. Не больше секунды понадобилось Фолкену на анализ ситуации, затем он молниеносно дёрнул разрывной клапан. Термин этот был пережитком поры водородных аэростатов — на самом деле оболочка «Кон‑Тики» вовсе не разорвалась, просто открылись жалюзи, выше пояса. Тотчас нагретый газ устремился наружу, и «Кон‑Тики», лишённый подъёмной силы, начал быстро падать в поле тяготения, которое в два с половиной раза превосходило земное.

Чудовищные щупальца ушли вверх и пропали. Фолкен успел заметить, что они усеяны большими пузырями или мешками — очевидно, для плавучести, и заканчиваются множеством тонких усиков, напоминающих корешки растения. Он был готов к тому, что вот‑вот сверкнёт молния, но ничего, обошлось. Стремительное падение замедлилось в более плотных слоях атмосферы, где спущенный шар стал играть роль парашюта. Потеряв около трёх километров высоты, Фолкен решил, что уже можно закрывать жалюзи. Пока он восстановил подъёмную силу и уравновесил аппарат, было потеряно ещё около полутора километров, и оставалось совсем немного до рубежа безопасности. Он посмотрел в верхний иллюминатор — не без тревоги, хотя был уверен, что увидит только округлость шара. Однако при падении «Кон‑Тики» вильнул в сторону, и километрах в двух‑трёх над собой Фолкен увидел край медузы. Он никак не ожидал, что она так близко. Медуза продолжала опускаться с невероятной быстротой.

Радио донесло тревожный вызов Центра управления.

— У меня всё в порядке, — прокричал в ответ Фолкен. — Но эта тварь продолжает меня преследовать, а мне больше некуда снижаться.

Не совсем точный ответ, он мог снижаться ещё километров триста, но это было бы путешествием в один конец, и большая часть пути не принесла бы ему особого удовольствия.

В эту минуту Фолкен, к великому своему облегчению, обнаружил, что медуза выравнивается в полутора километрах над ним. То ли решила быть поосторожнее с чужим созданием, то ли ей тоже была не по нраву высокая температура нижних слоёв. Наружный термометр показывал больше пятидесяти градусов, и Фолкен спросил себя, сколько ещё сможет он полагаться на систему жизнеобеспечения.

Опять послышался голос Бреннера — его по‑прежнему беспокоило соблюдение директивы.

— Учти, это может быть простое любопытство! — кричал экзобиолог, правда без особой уверенности. — Не вздумай её пугать!

Фолкена уже начали раздражать все эти наставления, ему вспомнилась одна телевизионная дискуссия специалиста по космическому праву с космонавтом. Выслушав доскональный разбор всех следствий, вытекающих из директивы о первом контакте, космонавт недоверчиво воскликнул:

— Это что же, если не будет другого выхода, я должен тихохонько сидеть и ждать, когда меня сожрут?

На что юрист без тени улыбки ответил:

— Вы очень точно схватили суть дела.

Тогда это звучало потешно. Тогда — но не теперь. К тому же Фолкен увидел нечто такое, что ещё больше омрачило его настроение. Медуза по‑прежнему парила в полутора километрах над ним, но одно её щупальце невероятно удлинилось и, утончаясь на глазах, тянулось к «Кон‑Тики». Мальчишкой Фолкен однажды видел смерч над Канзасской равниной. Нынешнее зрелище живо напомнило ему ту извивающуюся чёрную змею, которая достала землю с облаков.

— У меня скоро не будет выбора, — доложил он Центру управления. — Остаётся одно из двух: либо напугать эту тварь, либо вызвать у неё желудочные колики. Подозреваю, ей будет нелегко переварить «Кон‑Тики», если она замыслила им закусить.

Он ждал, что скажет на это Бреннер, но биолог молчал.

— Ну, что ж… До запланированного срока ещё двадцать семь минут, но я включаю программу зажигания. Надеюсь, горючего хватит, чтобы потом исправить движение по орбите.

Медуза пропала из поля зрения, она опять была точно над аппаратом. Но Фолкен знал, что щупальце вот‑вот дотянется до шара. А на то, чтобы реактор смог развить полную тягу, уйдёт около пяти минут. Запал заправлен. Вычислитель орбиты не отверг намеченный вариант как совершенно неосуществимый. Воздухозаборники открыты и готовы по команде заглатывать тонны окружающей водородно‑гелиевой смеси. Скоро наступит момент, который даже в оптимальной ситуации можно было бы назвать моментом истины, — до сих пор не было никакой возможности проверить, как на самом деле будет работать ядерный воздушно‑реактивный двигатель в чужеродной атмосфере Юпитера.

Что‑то легонько толкнуло «Кон‑Тики». Лучше не обращать внимания… Механизм воспламенения рассчитан на другую высоту, километров на десять повыше, где на тридцать градусов холоднее и плотность атмосферы в четыре раза меньше. Н‑да…

При каком минимальном угле пикирования будут работать воздухозаборники? И сумеет ли он вовремя выйти из пике, если учесть, что сверх двигателя его будут увлекать к поверхности Юпитера два с половиной «g»?

Большая тяжёлая рука погладила шар. Весь аппарат закачался вверх‑вниз, будто мячик на резинке — игрушка, которая только что вошла в моду на Земле.

Конечно, не исключено, что Бреннер прав и это существо таким способом демонстрирует дружелюбие. Обратиться к нему по радио? Что ему сказать? «Кисонька хорошенькая»? «На место, Трезор»? Или: «Проводите меня к вашему вождю»?

Соотношение тритий‑дейтерий в норме… Можно поджигать спичкой, дающей тепло в сто миллионов градусов. Тонкий конец щупальца обогнул шар метрах в пятидесяти от иллюминатора. Величиной с хобот слона — и почти такой же чувствительный, судя по тому, как осторожно он скользил по оболочке. На самом конце — щупики, словно вопрошающие рты. Доктор Бреннер был бы в восторге от этого зрелища. Ну что ж, самое время. Фолкен быстро обвёл взглядом пульт управления, начал отсчёт последних четырёх секунд до пуска двигателя, разбил предохранительную крышку и нажал кнопку «СБРОС».

Резкий взрыв… Внезапная потеря веса… «Кон‑Тики» падал носом вниз. Над ним отброшенная оболочка устремилась вверх, увлекая за собой пытливое щупальце. Фолкен не успел проследить, столкнулся ли газовый мешок с медузой, потому что в мгновение ока двигатель пришёл в движение и надо было думать о другом.

Ревущий столб горячей водородно‑гелиевой смеси рвался из сопел реактора, быстро увеличивая тягу — в сторону Юпитера, а не от него. Фолкен не мог сразу выровнять аппарат, курсовые рули ещё плохо слушались. Но если в ближайшие секунды он не подчинит себе «Кон‑Тики» и не выйдет из пике, кабина слишком углубится в нижние слои атмосферы и будет разрушена. Мучительно медленно — секунды показались Фолкену годами — вывел он аппарат на горизонталь, потом стал набирать высоту. Только раз оглянулся он назад и увидел далеко внизу медузу. Отброшенного шара не было видно — должно быть, выскользнул из щупалец.

Теперь Фолкен снова был сам себе хозяин, он больше не дрейфовал по воле ветров Юпитера, а возвращался в космос, оседлав атомное пламя. Воздушно‑реактивный двигатель обеспечит нужную высоту и скорость, которая на рубеже атмосферы приблизится к орбитальной. А затем ракетная тяга выведет его на космические просторы.

На полпути к орбите Фолкен посмотрел на юг. Там из‑за горизонта появилась исполинская загадка — Красное Пятно, плавучий остров вдвое больше земного шара. Он любовался его таинственным великолепием до тех пор, пока ЭВМ не предупредила, что до перехода на ракетную тягу осталось всего шестьдесят секунд. Фолкен неохотно оторвался от иллюминатора.

— Как‑нибудь в другой раз, — пробормотал он.

— Что‑что? — встрепенулся Центр управления. — Ты что‑то сказал?

— Да нет, ничего, — отозвался Фолкен.

Глава 8

— Ты у нас теперь герой, Говард, а не просто знаменитость, — сказал Вебстер. — Дал людям пищу для размышлений, обогатил их жизнь. Хорошо если один из миллионов сам побывает на внешних гигантах, но мысленно всё человечество их посетит. А это чего‑то стоит.

— Я рад, что хоть немного тебя выручил.

Старые друзья могут позволить себе не обижаться на иронический тон. И всё‑таки он поразил Вебстера. К тому же это была не первая новая чёрточка в поведении Говарда после его возвращения с Юпитера. Вебстер показал на знаменитую дощечку на своём письменном столе, с призывом, заимствованным у одного импресарио прошлого века: «Удивите меня!»

— Я не стыжусь своей работы, Говард. Новое знание, новые ресурсы — всё это необходимо. Но человек, кроме того, нуждается в свежих и волнующих впечатлениях. Космические полёты успели стать чем‑то обычным. Благодаря тебе они снова окружены ореолом большой романтики. Юпитер ещё не скоро разложат по полочкам. Не говоря уже об этих медузах. Я вот почему‑то уверен, что твоя медуза сознавала, где у тебя слепое пятно. Кстати, ты уже решил, куда полетишь в следующий раз? Сатурн, Уран, Нептун — выбирай!

— Не знаю. Я подумывал о Сатурне, но ведь там и без меня можно обойтись. Всего один «g», а не два с половиной, как на Юпитере. С этим и человек справится.

Человек, сказал себе Вебстер. Он говорит, человек. А ведь раньше не отделял себя от людей. И «мы» давно перестал говорить. Изменяется, отходит от нас…

— Ладно, — произнёс он вслух и встал, чтобы скрыть своё замешательство. — Пора начинать пресс‑конференцию. Камеры установлены, все ждут. Ты увидишь множество старых друзей.

Он сделал ударение на последних словах, но не заметил никакой реакции. Эту кожаную маску — лицо Говарда — становится всё труднее понимать.

Фолкен отъехал назад от стола, разомкнул лафет, игравший роль сиденья, и выпрямился во весь рост на гидравлических опорах. Два метра десять — хирурги знали, что делали, прибавив ему тридцать сантиметров. Небольшая компенсация за всё то, что он потерял при аварии «Куин»… Подождав, когда Вебстер откроет дверь, Фолкен чётко повернулся кругом на пневматических шинах и бесшумно заскользил к выходу со скоростью тридцати километров в час. В его движениях не было ни вызова, ни рисовки, он вовсе не щеголял быстротой и точностью, у него это получалось бессознательно.

Говард Фолкен, который когда‑то был человеком и который по телефону или по радио по‑прежнему мог сойти за человека, был доволен своим успехом. И впервые за много лет он обрёл что‑то вроде душевного покоя. После возвращения с Юпитера кошмары прекратились. Наконец он нашёл себя. Теперь он знал, почему во сне ему являлся супершимпанзе с погибающей «Куин Элизабет». Ни человек, ни зверь, существо на грани двух миров… Как и Фолкен.

Только он может без скафандра передвигаться но поверхности Луны. Система жизнеобеспечения в металлическом кожухе, заменившем ему бренное тело, одинаково хорошо работает в космосе и под водой. В поле тяготения, в десять раз превосходящем силой земное, он чувствует себя несколько скованно, — но и только. А лучше всего — невесомость… Он всё больше отдалялся от человечества, всё слабей ощущал узы родства. Эти комья неустойчивых углеводородных соединений, которые дышат воздухом, плохо переносят радиацию, — куда уж им соваться за пределы своей атмосферы, пусть сидят там, где им на роду написано — на Земле. Ну, ещё на Луне и на Марсе.

Настанет день, когда подлинными владыками космоса будут не люди, а машины. А он, Говард Фолкен, — ни то, ни другое. Вполне осмыслив своё предназначение, он ощущал мрачную гордость от сознания своей уникальной исключительности — первый бессмертный, мостик между органическим и неорганическим мирами.

Да, он будет полномочным представителем, посредником между старым и новым, между углеродными существами и металлическими созданиями, которые когда‑нибудь их вытеснят.

Обе стороны будут нуждаться в нём в предстоящие беспокойные столетия.

Пол Прюсс

ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ

Venus Prime — 4

ПРОЛОГ

Блейк стоял, глядя сквозь прозрачную стеклянную стену больничной палаты на светящийся Лабиринт‑Сити. Рядом на кровати крепко спала под грубой простыней Эллен, ее короткие светлые волосы обрамляли лицо, а полные губы были слегка приоткрыты. Датчики, контролирующие ее состояние, парили в воздухе, не касаясь ее тела, передавая данные на удаленный компьютер. Результаты отражались и на прикроватном дисплее. Графики и цифры были успокаивающе нормальные. В комнате — полумрак, тихо и тепло.

В дверном проеме появился силуэт высокого мужчины, загораживая свет падающий из холла.

— Ты! — Удивился оглянувшийся Блейк, он ожидал увидеть кого‑нибудь из врачей.

— Блейк, у меня к тебе двух‑трех минутный разговор. Ты видел, что они у нее удалили?

У вошедшего были голубые глаза, блестевшие на его почерневшем от солнца лице и коротко, до нескольких миллиметров, подстриженные седые волосы. Одет он был в парадную синюю форму полного командира космического патруля.

— Я… я что‑то видел, не знаю что.

— Ты же знаешь, что она не совсем человек. Ей нужно выбраться отсюда. От этого может зависеть ее жизнь, здесь вылечить ее как следует не смогут, но возможно еще одно покушение.

Блейк пожал плечами:

— Мы оба знаем, что я не могу остановить тебя. Ты мог бы со мной вообще не разговаривать. Но раз ты даешь мне сделать выбор, — я остаюсь с ней.

— Мы увезем ее с Марса. В документах клиники будет отражено, что инспектор Трой перенесла обычную операцию по удалению аппендицита, провела в больнице обычный восьмичасовой восстановительный период и покинула ее живой и здоровой.

Они вывезли ее из города в закрытом фургоне, по неизвестному туристам маршруту, через служебный туннель к космопорту.

Космоплан, чтобы не навредить Эллен, шел с минимально возможным ускорением, и, наконец, достиг орбиты марсианской «Станции Марс», но он не причалил к станции.

Стройный белый катер, украшенный голубой диагональной лентой с Золотой Звездой Комитета Комического Контроля, стоял «на якоре» в полукилометре от стыковочного отсека гигантской космической станции. Когда космоплан подлетел к нему на маневровых реактивных двигателях, из главного люка катера выскользнула переходная труба и плотно состыковалась со шлюзом космоплана.

Блейк и Командор пронесли Эллен через трубу в катер. Обратный отсчет занял полчаса. Эллен весь этот путь проспала.

Перед тем, как катер стартовал с орбиты, Блейк задал Командору вопрос:

— Куда мы направляемся?

— На Землю.

— А конкретней?

— По некоторым причинам, этого сказать я не могу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КРУШЕНИЕ КОРОЛЕВЫ

I

Они стояли на обрыве. Темная скала над широкой рекой. Воздух холодный, а небо — ясно‑голубое. День был обычным для октября.

Волосы ее были цвета соломы, черное шерстяное пальто с высоким воротником доходило до высоких сапог того же цвета. Единственной яркой деталью был шарф — в красно‑желтую тонкую полоску, свободно повязанный вокруг шеи. Маленькие сильные руки женщины сжимали узловатые украшенные кисточками концы шарфа. Она посмотрела на мужчину, стоявшего рядом с ней, с такой робкой и полной надежды улыбкой, что у того защемило сердце, и прошептала:

— Ты всегда будешь со мной?

— Всегда, — ответил Блейк.

Ветер подхватил его жесткие каштановые волосы, и прядь упала ему на лоб, бросая на лицо прохладную тень. Его зеленые глаза светились теплом:

— Конечно, если ты этого хочешь.

— Да. Хочу.

Над широкими водами плясали солнечные блики. Если бы свет обладал звуком, они бы услышали стеклянные колокольчики ветра. Спарта взяла Блейка за руку и потянула за собой.

Он шел рядом с ней вдоль низкой каменной стены, оглядываясь на холм, где стоял большой дом. Особняк стального короля венчал скалистую вершину холма над Гудзоном. Постройка из базальта, гранита и известняка крытая шифером. Трубы, витражные окна. Старый разбойник, построивший это чудо архитектуры, делал бизнес в давние времена. Он был бы поражен тем, как его поместье использовалось в настоящее время.

Подстриженные зеленые лужайки, блестевшие под октябрьским солнцем, тянулись от дома к краю обрыва, а с трех других сторон заканчивались у леса. Гравийная дорожка выбегала из леса и делала петлю перед главным входом.

За каменной стеной, в лесной чаще были спрятаны лазеры, волчьи ямы, зенитные установки…

Серый робот‑лимузин медленно двигался по подъездной дорожке, хруст шин по гравию был громче, чем шепот турбин его двигателя. Когда он остановился, большие двери особняка распахнулись и оттуда вышел Командор. С заднего сиденья машины вылез небольшого роста мужчина. Командор спустился по ступенькам и протянул руку, легко, дружелюбно улыбаясь:

— Йозеф! Рад тебя видеть.

Они пожали друг другу руки и быстро, крепко обнялись. Оба были одного возраста, но во всем остальном сильно отличались. Твидовый костюм Йозефа был с заплатками на локтях и мешковат. Облик и среднеевропейский акцент говорили о Йозефе как о интеллектуале, академике, проводящем большую часть жизни на кафедре и среди библиотечных стеллажей. Командор же был одет в клетчатую рубашку и выцветшие джинсы, и было видно, что ему было удобнее всего на улице.

— Удивлен видеть тебя лично, — сказал Командор. У него был слабый канадский акцент, а голос напоминал по текстуре пляжные камни, гремящие в отступающем прибое, — но чертовски рад.

— После того, как я проанализировал присланный тобой материал, я подумал, что было бы неплохо поделиться некоторыми своими мыслями с тобой лично. И я… я принес новый препарат.

— Входи.

— Она внутри?

— Нет, они оба на территории. Ты хочешь ее видеть?

— Я… знаешь, пока нет. И будет лучше, если она не увидит машину, — добавил Йозеф.

Командор хрипло проговорил что‑то своим наручным часам и робот‑лимузин покатил к гаражу. Мужчины поднялись по ступенькам в дом.

Они прошли по гулкому, обшитому дубовыми панелями коридору к библиотеке.

— Уже три недели, как ты спас ее, убрав с Марса, удивительно, как быстро бежит время.

— Спас? Командор улыбнулся. — Киднепинг — более подходящее слово. Уж очень мне не понравился хирург.

— Не знаю, не знаю. По мне так он хорошо с ней поработал, — она здорова.

— Ну да. — Физически.

— Ее сны — не болезнь. Они — ключ ко всему, что нам противостоит.

— Ну да, ты мне объяснял.

— Если нам удастся понять, что она знает, даже не подозревая об этом, — так это глубоко в ее подсознании, — это будет крупным успехом в нашей борьбе.

— Давай, когда это произойдет, — ты скажешь ей кто ты такой, — предложил Командор.

— Я с нетерпением жду этого дня.

— Ты знаешь, что я жду этого вместе с тобой, Йозеф. — Командор смерил пожилого мужчину холодным голубым взглядом. — Жду, чего бы это ни стоило.

За стеной, упиравшейся в реку, деревья росли до самой вершины утеса. Сокол уселся на верхушке красноватого дуба, аккуратно сложив угловатые крылья, не обращая внимания на мужчину и женщину, которые шли в нескольких метрах от него.

— Что ты ответил, на его предложение служить под его началом?

— Я сказал. — Нет.

— Ты не мог так просто сказать, ты не мог устоять перед желанием дать развернутое объяснение. Я же тебя знаю.

— О, ты права я дал объяснение. — Он улыбнулся. — Я сказал, что я родился богатым и это меня испортило. Я сказал ему, что по натуре я непокорный и не склонен принимать к исполнению приказы от кучки… от людей, которые явно не более умны, не более опытны и не более достойны уважения, чем я. Что я уже знаю все, что хочу знать о боевых действиях, маскировке, диверсиях и некоторых других боевых искусствах, и что если он хочет нанять меня, то может нанять в качестве консультанта в любое время, но что мне совершенно неинтересно проходить базовую подготовку снова, надевать смешную синюю форму, и получать жалованье за участие в его забавах. — Денег у меня и так достаточно

— Да, должно быть, это произвело на него сильное впечатление, — сухо заметила она.

— Это мое кредо. — Он сказал это без бравады. — Я не солдат, и мне неинтересно умирать или убивать.

— Мой герой, — сказала она, притягивая его ближе к себе и переплетая их пальцы. — А что тебе интересно?

— Ты знаешь. Старые книги.

— А кроме старых книг?

Он ухмыльнулся и сказал:

— Ну, интересно устроить немного шума и дыма, что‑нибудь взорвать, повеселиться. А самый главный мой интерес в том, чтобы сохранить нам жизнь.

Она посмотрела в сторону густой рощи вязов и дубов, которые вторглись на лужайку. — Пойдем со мной, — прошептала она, улыбаясь. — У меня есть желание немного пожить…

Высокие окна библиотеки выходили на утреннюю лужайку.

— Что мы будем с ним делать? — Йозеф наблюдал за двумя гуляющими молодыми людьми.

— Давай дадим ему еще один шанс, отпустим его, — сказал Командор. Он стоял у камина, там горели потрескивая дубовые поленья. Ему было холодно.

— Ты говорил, что сможешь его завербовать.

— Я пытался. Но мистер Редфилд сам себе голова. — Командор слегка улыбнулся — Слишком умный.

— А ты не боишься его отпускать?

— Нет. Она для него — все, он не сделает ничего, что может навредить ей.

— Ты хочешь сказать, что он в нее влюблен? — Йозеф стоял спиной к высокого окну и выражение его лица рассмотреть было трудно из‑за ярких лучей солнца, падающих в комнату. — А у него есть хоть малейшее представление о том, что ей может навредить?

— А у кого‑нибудь из нас? — В комнате с высоким потолком было не холодно, но Командор, продолжая потирать руки у огня, перевел суровые голубые глаза на своего собеседника. — У нас ограниченный выбор, старина. Мы можем все ему объяснить и попросить принять участие…

— Мы не можем сказать ему больше, чем он уже знает. Даже ей мы все сказать не можем. — Прервал его Йозеф. — Ты знаешь, что мы должны…

— Я ненавижу эти наши наркотики, — яростно сказал Командор. — Ненавижу их использовать. Они идут вразрез с принципами, которые ты сам мне привил. Ложная память это хуже, чем полное отсутствие воспоминаний.

Несколько секунд Йозеф смотрел на обветренного человека, который у огня никак не мог согреться. Какую зиму он переживал в душе?

— Хорошо, — сказал Командор. — Если он не присоединится к нам хотя бы в этом… этом деле с Фальконом, я изолирую его.

Йозеф кивнул и отвернулся к окну. Гулявшая пара исчезла за деревьями.

Они кувыркались в осенних листьях, задыхаясь и хихикая, как дети. Запах осени был таким насыщенным, опьянял, наполнял радостью жизни. Их дыхание парило в резком воздухе. Наступил момент, когда эмоции, бушевавшие снаружи, перешли в поток их крови, и они почувствовали себя совсем не детьми. Стройное мускулистое тело танцовщицы было бледно‑белым на фоне черного пальто, распахнутого на листьях.

В маленькой рощице, как и повсюду на территории, были установлены камеры и микрофоны. Спарта знала это. Ее взгляд отыскал одну из них на сером стволе дерева. Она смотрела прямо в камеру поверх плеча Блейка. Ей было наплевать, на то что ее наблюдали и слушали. Она любила Блейка и пусть они катятся к черту.

Затем он лежал рядом касаясь ее, прижимаясь к ней. Голова пылала от счастья, он чувствовал тепло всего ее тела. Когда приподнявшись на локте, он провел средним пальцем по бледно‑розовой линии шрама, который тянулся от ее груди к пупку, она сказала ровным, бесцветным голосом:

— На следующей неделе его уже совсем не будет видно… и я снова сойду за человека. А потом мы покинем это место. Думаю, Командор сдержит слово — предоставит мне отпуск для отдыха и релаксации, который он мне так долго обещал.

Он наклонился к ней и, улыбаясь, поцеловал в уголок ее приоткрытых губ:

— Это самый лучший отдых и релаксация, очень восстанавливает силы. Но скажи, к чему вся эта секретность? Почему он не говорит, где мы находимся? В ту ночь, когда мы приехали сюда, после того как ты уснула, он сказал мне, что я могу уйти, когда захочу, но если я это сделаю, то не смогу вернуться. Что происходит? Я же на его стороне.

— Ты в этом уверен?

— Что такое ты…

— Я вот лично уверена лишь в одном, — она потянула его к себе, чтобы почувствовать его теплую тяжесть, чтобы закрыться от видеокамеры, — что я люблю тебя.

II

Яркое утро следующего дня.

Зал для брифингов в подвале. Стены пол и потолок покрыты коричневым шерстяным ковром. Единственное освещение — лампы с медными абажурами на низких столиках у стены. Рядом со столиками, в кожаных кресла расположились Спарта, Блейк и Командор.

— Человека, автора идеи и основного разработчика аппарата Кон‑Тики, зовут Говард Фалькон, — сказал Командор. — Он лично будет на нем исследовать Юпитер.

— За что ему такая честь? — Спросил Блейк.

— Фалькон это… необычный представитель человечества. Этим все объясняется.

Хриплый голос Командора прозвучал в медленно исчезающей комнате:

— То, что вы сейчас увидите, произошло восемь лет назад, и было восстановлено по кусочкам.

В центре темной комнаты начала формироваться голограмма, заполняя пространство движущимся пейзажем высоких полынных равнин Аризоны, видимым с большой высоты:

«Королева Елизавета IV» двигалась не спеша, с комфортной скоростью — триста километров в час, на высоте пяти километров над Большим Каньоном, когда с мостика лайнера капитан Говард Фалькон заметил приближающуюся справа платформу прессы. Он ожидал этого, но не был слишком рад такой компании. Прессе было разрешен прилет для освещения этого грандиозного события. Хотя он приветствовал общественный интерес, и внимание общественности конечно дорого, но простор в небе еще дороже. Ведь дело ответственное — первый испытательный полет корабля длиной в полкилометра. И желательно, чтобы никто не отвлекал. До их появления все проходило отлично.

Нелепо, но факт: единственное затруднение было связано с базой «Королевы Елизаветы IV» — древним авианосцем, который одолжили в морском музее Сан‑Диего. Из четырех реакторов авианосца действовал только один, и наибольшая скорость старой калоши составляла всего тридцать узлов. К счастью, скорость ветра на уровне моря не достигала и половины этой цифры, и добиться штиля на взлетной палубе оказалось не так уж трудно. Правда, сразу после того, как были отданы швартовы, экипаж пережил несколько тревожных секунд из‑за порывов ветра, но все обошлось и огромный дирижабль благополучно вознесся в небо, словно на невидимом лифте. Если все будет хорошо, «Королева Елизавета IV» только через неделю вернется на авианосец.

Все было под контролем, все приборы давали нормальные показания. Фалькон решил подняться наверх и понаблюдать за стыковкой с платформой. Он передал управление своему помощнику и вышел.

Прозрачный коридор проходил через сердце корабля, по всей его длине. Это было ошеломительное зрелище, к которому он еще не успел привыкнуть. Десять сферических, мягких пластиковых емкостей с газом, каждая более тридцати метров диаметром, располагались одна за другой. Жесткий пластик стенок коридора был настолько прозрачен, что было видно все внутреннее устройство громадного судна. Каркас составляли пятнадцать обручей (шпангоутов), диаметры которых уменьшались к концам корабля, создавая его изящный обтекаемый профиль. Шпангоуты соединялись между собой продольными балками, идущими от носа к хвосту (стрингерами). Размеры балок казались слишком маленькими, несоразмерными величине помещения, но сплавы, из которых они были выполнены, гарантировали и прочность, и жесткость.

Свет от рядов ламп придавал всему странный подводный вид. Емкости с газом при изменении давления в них меняли свою форму и переливались, напоминая медуз, бессмысленно пульсирующих над мелким тропическим рифом.

Он шел вдоль оси корабля, пока не подошел к переднему лифту, расположенному между газовыми емкостями номер один и два. Поднимаясь на нем, он заметил, что там невыносимо жарко.

«Королева» в этом испытательном полете в качестве груза несла 200 тонн воды и из десяти газовых секций, обеспечивающих подъемную силу, только шесть содержали гелий, редкий и дорогой газ. Остальные четыре были заполнены простым горячим воздухом. А в дальнейшем планировалось вообще отказаться от гелия. Миниатюрная «холодная» термоядерная электростанция «Королевы» в принципе позволяла это осуществить.

Жара в шахте лифта была следствием недостаточной термоизоляции воздуховодов, подающих перегретый воздух в эти четыре сферы. — Недоработка. Фалькон отметил ее, продиктовав в комлинк.

Освежающий порыв прохладного воздуха ударил ему в лицо, когда он вышел на большую прогулочную палубу, на ослепительный солнечный свет, струившийся сквозь прозрачную акриловую крышу. Вокруг — рабочая суета. Полдюжины рабочих и столько же их помощников — супершимпанзе, в просторечии «шимпов», деловито укладывали частично законченный танцпол, в то время как другие занимались электропроводкой, расставляли мебель и возились с замысловатыми жалюзи прозрачной крыши. Фалькону с трудом верилось, что все будет готово к первому рейсу, всего через четыре недели.

Что ж, слава богу, это не его проблема. Он всего лишь капитан, а не директор круиза. Рабочие и шимпы выглядели довольно шикарно в фирменных бело‑голубых комбинезонах. Он прошел среди них, сквозь упорядоченную суматоху, и поднялся по короткой винтовой лестнице в уже законченные «Небеса». — Элитные каюты и салон. Это было его самое любимое место на всем корабле, но он знал, что, как только «Королева» войдет в строй, он больше здесь жить не сможет. «Небеса» ему не по карману, он сможет позволить себе где‑то всего пять минут отдыха в день, в этом царстве наслаждений.

Он включил комлинк и связался с мостиком, убедившись, что все в порядке, затем расслабился в одном из удобных вращающихся кресел.

Внизу, в изгибе, радующем глаз, виднелась сплошная серебристая полоса корабельной оболочки. И почти до самого горизонта фантастический Большой Каньон, вырезанный рекой Колорадо за полмиллиарда лет. Если не считать платформы прессы, которая сейчас перешла на дистанционное управление с мостика «Королевы» и вела съемку корабля, «Королева» была в полном одиночестве. Небо было голубым и пустым, лишь на юге и севере он видел инверсионные следы межконтинентально‑космических лайнеров, которым сегодня запрещен пролет через это пустынное небо, зарезервированное за «Королевой».

Когда‑нибудь дешевые термоядерные установки вытеснят ископаемое топливо, от которого до сих пор зависело экономическое существование Земли, и корабли, подобные «Королеве», будут курсировать в атмосфере, перевозя грузы и пассажиров. Тогда небо будет принадлежать только птицам, облакам и огромным дирижаблям. Но до этого дня оставались еще десятилетия.

«Королева» же предназначена для бесшумного скольжения по небу в высочайшей роскоши, с шампанским в руке, под звуки живого симфонического оркестра, доносящиеся со сцены смотровой площадки. Это дорогое удовольствие смогут позволить себе немногие. Но спонсоры постройки считали, что недостатка в пассажирах не будет и даже планировалось завести «Королеве» пару сестер.

Комлинк Фалькона пискнул, прервав его размышления. Второй пилот звонил с мостика.

— Сэр, мы готовы к приему прессы. Им не терпится подняться на борт.

Фалькон взглянул на платформу с прессой, помощник, управлявший этой роботизированной платформой с мостика «Королевы», был высококвалифицированным оператором, который тренируясь уже дюжину раз выполнял этот простой маневр. Было немыслимо, чтобы у него возникли какие‑то трудности.

— Ладно, продолжай сам. Я буду наблюдать отсюда.

Выйдя опять на прогулочную палубу, он, обходя рабочих, направился к средней части корабля. Фалькон почувствовал, как меняется вибрация палубы, турбины выключились, и «Королева» отдыхала, неподвижно повиснув в небе.

Пользуясь своим универсальным ключом, Фалькон вышел на маленькую наружную площадку, рассчитанную на пять‑шесть человек. Лишь низкие поручни отделяли здесь человека от обширной выпуклости оболочки судна, и от Земли далеко внизу. Волнующее место. И вполне безопасное, даже на полном ходу, потому что площадку спереди заслонял обтекатель. Тем не менее пассажирам сюда доступа не будет — очень уж вид головокружительный.

Крышки переднего грузового люка открылись и платформа зависла над ним, готовясь к спуску. По этому маршруту в ближайшие годы будут путешествовать тысячи пассажиров и тонны припасов. Лишь в редких случаях «Королеве» придется спускаться на уровень моря, чтобы состыковаться со своей плавучей базой.

Без всякого беспокойства он наблюдал за спускающейся платформой, находившейся теперь примерно в пятидесяти метрах над кораблем. Неожиданный порыв бокового ветра хлестнул по лицу Фалькона, и он крепче ухватился за поручень. Большой Каньон славится воздушными вихрями, но на этой высоте они не очень опасны.

Внезапно платформа резко устремилась вниз и едва не врезалась в край люка. Оператор среагировал довольно вяло, мог бы и раньше, и энергичнее… У него что проблемы с пультом? Вряд ли. Система управления абсолютно надежна, при отказе любого блока автоматически задействуется резервная схема, предусмотрена «защита от дурака». Нет это невозможно. Может быть, пилот пьян? Происходило что‑то ужасное. Платформа, поднявшись немного над кораблем, начала раскачиваться — двадцать градусов, сорок, шестьдесят.

Фалькон обрел дар речи. — Переключись на автоматический режим, дурак! — крикнул он в комлинк. — Твое ручное управление не работает!

Оператор сражался с платформой, ее реактивные двигатели словно сошли с ума, они перевернули платформу и бросили ее на «Королеву».

Фалькон бежал через смотровую площадку к лифту, который должен был доставить его на мостик. Рабочие кричали — что случилось!? Пройдет много месяцев, прежде чем он узнает ответ на этот вопрос.

Он собрался войти в шахту лифта, но передумал. Что, если произойдет сбой питания? Лучше перестраховаться, даже если это займет еще несколько секунд. Он побежал вниз по винтовой лестнице, которая окружала шахту лифта. На полпути он остановился, чтобы оценить характер повреждений. То, что он увидел, заставило его сердце замереть. Эта проклятая платформа прошла сквозь корабль сверху донизу, разорвав при этом две газовые секции. Уменьшение подъемной силы из‑за этого можно нивелировать, сбросив балласт. Гораздо серьезнее были повреждения несущих продольных балок — стрингеров. Если не перераспределить грузы на судне таким образом, чтобы уменьшить нагрузку на поврежденные балки, корабль сломается.

Фалькон снова побежал. Он успел сделать лишь несколько шагов, когда его догнал супершимпанзе, один из помощников рабочих со смотровой площадки, который бросился вниз по лестнице, визжа от страха.

Обезумевший шимп был сильным и, возможно, опасным животным, страх мог преодолеть, поставленный в его мозгу, блок против нападения на людей. Он остановился рядом. Желтые клыки, оскалены в ужасе. Изо рта вылетают звуки, единственное, что Фалькон смог разобрать, было жалобное, часто повторяемое «босс». Даже сейчас, сообразил Фалькон, он ищет у людей защиты и руководства.

Присутствие Фалькона, казалось, успокоило животное, губы сомкнулись, спрятав клыки. Фалькон указал вверх, обратно на смотровую площадку и сказал очень ясно и четко: «босс, босс… иди». К его облегчению, шимп понял. — Скорчил гримасу похожую на улыбку и помчался обратно.

Фалькон почти добрался до нижней ступеньки винтовой лестницы, когда погас свет и судно получило сильный дифферент на нос. Но видно было довольно хорошо, поскольку свет проникал внутрь через открытый люк и огромную дыру в обшивке.

Когда он добрался до мостика, то с ужасом увидел, что всего в тысяче метров внизу виднелись красивые и смертоносные вершины скал и красная от ила река, пробившая себе путь в скалах за прошедшие тысячелетия. Нигде не было видно ровной площадки, где такой большой корабль, как «Королева», мог бы безопасно приземлиться. Бросив взгляд на дисплей, он понял, что балласт сбросили, и скорость падения удалось снизить до трех метров в секунду — у них еще оставался шанс избежать катастрофы.

Не говоря ни слова, Фалькон опустился в кресло пилота и взял управление на себя. До земли оставалось всего около четырехсот метров и она неумолимо приближалась. Он опасался запускать турбины, боялся, что поврежденный корпус не выдержит дополнительной нагрузки. Но наступил момент когда выбора не стало. Ветер нес их на скалу торчащую прямо посередине русла, скалу, похожую на гигантский каменный корабль. И чтобы избежать столкновения с этим препятствием Фалькон включил боковые двигатели.

Корабль начал заваливаться на левый борт. Визг рвущегося металла стал теперь почти непрерывным, скорость спуска зловеще возросла. Взгляд на панель контроля повреждений показал, что газовая сфера номер пять вышла из строя.

До земли было всего несколько метров. Даже сейчас Фалькон не мог сказать, удастся ли его маневр или нет. Он переключил векторы тяги на вертикальные, давая максимальную подъемную силу, чтобы уменьшить силу удара.

Грохот. Казалось, что вся Вселенная рушится вокруг них. Затем пол и потолок зажали Фалькона, словно губки тисков.

Зал для брифингов в подвале. Голографическое изображение исчезло. Спарта, Блейк и Командор некоторое время молча сидели в темноте. Наконец Спарта сказала:

— Очень убедительная реконструкция.

— Да, — Блейк пошевелился в кресле. — Я помню, как смотрел видео об этом в молодости. Но с этим, конечно, никакого сравнения. Это все равно что оказаться в голове парня и смотреть его глазами.

— У нас были все данные бортовых самописцев, много секретной информации, — сказал Командор. — И ты прав, мы также имели доступ к опыту Фалькона.

— С помощью глубинных зондов? — Спросила Спарта.

— Совершенно верно, — ответил Командор.

Спарта встретилась с ним взглядом в полумраке. Она знала, что Командор и его люди используют на ней те же самые методы глубокого молекулярного зондирования, изучают ее ночные сны, записывают ее кошмары для последующей реконструкции — реконструкции, которая может быть такой же ужасающей, как этот «документальный фильм».

Командор метнул взгляд на Блейка, давая понять что делиться этой информацией с Блейком не стоит, и продолжил:

— Следующая сцена, которую мы реконструировали, гораздо более свежая, записанная два года назад в земном центральном офисе Совета Космического Контроля. Участники не знали — он кашлянул, — что у меня есть доступ к чипу:

— Почему ты хочешь лететь на Юпитер?

— Как сказал Спрингер, отправляясь на Плутон «потому что он есть».

— Спасибо, я в курсе. А теперь, кроме шуток, какова настоящая причина?

Говард Фалькон улыбнулся своему собеседнику — хотя только те, кто хорошо знал Фалькона, могли истолковать его, жесткую гримасу как улыбку. Брандт Вебстер был одним из немногих, кто мог это сделать. Он был заместителем начальника Совета Космического Контроля по планированию. В течение двадцати лет они с Фальконом делили победы и поражения, не исключая величайшего из них — крушения «Королевы Елизаветы»

— Стимул Спрингера… — начал Фалькон.

— Мне кажется, кто‑то сказал это до Спрингера, — вставил Вебстер.

— … слава Богу этот дух еще не умер в Человеке. — Мы высадились на всех планетах и на множестве малых тел — исследовали их, построили города и орбитальные станции. Но газовые гиганты все еще нетронуты. Они — единственные еще бросают вызов Человеку в Солнечной системе.

– Весьма не дешевенький вызов. Полагаю, ты рассчитал во что это обойдется.

— Все сделано. Глянь на экран. И имей в виду, мой друг, что это не одноразовая конструкция. Это многоразовая транспортная система — если все удастся, ее можно будет использовать снова и снова. Это откроет не только Юпитер, но и все гиганты.

— Да, да, Говард… — Вебстер посмотрел на цифры и присвистнул. Это не был счастливый свист. — Почему бы не начать с более легкой планеты — Урана, например? Там меньше сила тяжести и тише погода, к тому же.

Но Фалькон хорошо подготовился:

— Экономия незначительна, если учесть дополнительное расстояние и проблемы с логистикой. За пределами Сатурна нам придется создавать новые базы снабжения. А для посещения Юпитера мы можем использовать как базу Ганимед.

— Если мы сможем договориться с Индо‑Азией.

— Это исследовательская экспедиция Совета Миров, а не консорциум. Коммерческой угрозы нет. Космический Совет просто арендует индо‑азиатские сооружения на Ганимеде, в которых мы нуждаемся.

— Я просто говорю, что тебе лучше набирать в свою команду азиатов. Наши колючие друзья не обрадуются, если увидят множество европейских лиц, заглядывающих в их задний двор — именно так они думают о лунах Юпитера.

— Я не вижу, чтобы это стало проблемой. Кроме того, Юпитер — это крупная научная загадка. Прошли уже века с тех пор, как были обнаружены его радио‑бури, но мы до сих пор не знаем, что их вызывает. А Великое Красное Пятно? Вот почему я думаю, что Индо‑азиаты будут рады поддержать нас. Вы знаете, сколько зондов они сбросили в эту атмосферу?

— Думаю, пару сотен.

— Это только за последние пятьдесят лет, а всего же триста двадцать шесть аппаратов, и примерно четверть из них канули без вести.

Вебстер некоторое время молчал, вертя в руках плоский экран, на котором были выведены оценки параметров полета к Юпитеру. Затем он посмотрел на Фалькона:

— Если полет состоится, почему именно ты должен быть пилотом, ты можешь ответить на этот вопрос?

— Потому что я лучше всех подготовлен, — хрипло ответил Фалькон. — Я более квалифицированный наблюдатель и пилот чем кто‑либо в Солнечной системе. Такой скорости реакции нет больше ни у одного человека. Когда меня собрали, хирурги сделали кое‑какие улучшения. Скорость реакции одно из них. И оно имеет очень большое значение.

В немигающих глазах Фалькона вспыхнул огонь:

— Разве ты не помнишь, что погубило «Королеву»? Запаздывание сигнала! Этот несчастный болван, контролирующий платформу, думал, что он находится на прямом луче. Но каким‑то образом ему удалось переключить схему управления через спутниковый ретранслятор. Вот тебе и запаздывание сигнала на полсекунды. Когда порыв ветра накренил платформу влево, парень послал команду исправить положение — левый край вверх, но за те полсекунды, что шел сигнал, ветер уже и так поднимал этот край вверх, то есть парень помогал ветру переворачивать платформу. Результат всем известен. Удивительно, что он еще так долго продержался. А Ганимед находится в миллионе километров от Юпитера — задержка сигнала туда и обратно составляет шесть секунд. Пульт дистанционного управления не подойдет, Веб. Там нужен кто‑то на месте, чтобы справляться с чрезвычайными ситуациями по мере их возникновения — в режиме реального времени. И лучше меня, ты же знаешь, никого не найти. Кроме скорости реакции медики улучшили еще кое‑какие свойства, и я хочу использовать их по максимуму.

Вебстер несколько долгих секунд молчал, затем тихо сказал:

— Как ты думаешь, сколько времени займет подготовка полета?

— Я проделал большую подготовительную работу, она началась еще за три года до первого и последнего полета «Королевы». Так что мы сможем управиться за два года. А может, и меньше.

— Хорошо, Говард, я тебя поддержу. Надеюсь, тебе повезет, ты это заслужил. Я думаю тоже, что двух лет нам хватит.

Командор коснулся кнопки, голограмма превратилась в темную точку и исчезла.

— Не знаю, как Эллен, но я голоден, — сказал Блейк. — Я не хочу обсуждать это на пустой желудок.

— Ты прав. Давно пора пообедать.

III

Начала Спарта:

— «Свободный дух» создал Говарда Фалькона. Переделал его, я бы сказала. Интересно сколько в нем осталось от человека? Ты первый сказал мне, что им нужно, помнишь? — обратилась она к Блейку. — Император последних дней, Посредник.

Обед происходил в готического вида главном зале, с его высоких стен свисали геральдические знамена. Свет проникал сквозь витражные окна, на которых были изображены драконы, девы и рыцари в доспехах. Человек, который построил особняк, очевидно, был поклонником сэра Вальтера Скотта.

— Мы думаем, что они нацелились на Фалькона еще до крушения, — сказал Командор, ставя тарелку. — Видимо именно потому, что он занялся подготовкой к полету на Юпитер.

— Нацелились на него? — Блейк едва не подавился зеленью от удивления, — этот офицер Комитета Космического Контроля, этот старик, которого он сначала принял просто за коллегу Эллен, говорил так, как будто он знал о свободном духе столько же, сколько и сам Блейк, обладал информацией, которая досталась Блейку с риском для жизни. — А при чем тут Юпитер?

— Не знаю, — ответила Спарта. — Но во сне я все время вижу Юпитер…

— Эллен. — Командор попытался отвлечь ее от этой темы.

— … падаю в облака. Крылья над головой. Голоса глубин.

Блейк посмотрел на Командора:

– Что это в ее снах?

— Мы пытаемся понять. Учти, что даже для Совета Миров практически невозможно организовать операцию такой технической, логистической и политической сложности за два года. Мы думаем, что Вебстер уже знал, что Фалькон собирается отправиться на Юпитер, прежде чем Фалькон сказал ему об этом.

Спарта повернулась к Командору:

— Катастрофа «Королевы» их рук дело. — Ее голос стал хриплым.

— Ты всегда торопишься с выводами…

— Никто никогда не устанавливал дистанционную связь через спутник случайно, ни до, ни после.

— Это безумие, — сказал Блейк. — Откуда им знать, что Фалькон уцелеет?

— Они сделали все, чтобы повысить его шансы. — Сказал Командор. — Проблемы начались, как только он покинул мостик и оказался наверху. До тех пор проблем не было.

— Да. При аварии это должно было быть самым безопасным местом. — Кивнула Спарта.

— Значит, они облажались, — заметил Блейк. — Фалькон успел вернутся за штурвал. Он почти что спас судно.

— Любой исход катастрофы их устраивал, сказала Спарта.

— Да, — сказал Командор, — если бы он погиб не осталось бы ни одного мыслящего человеческого существа, кроме тебя, которое могло бы потом встать у них на пути.

Взволнованный Блейк отодвинул стул и встал:

— Ладно, я уже спрашивал об этом. Вот ты сидишь здесь — ты лично представляешь отдел расследований могущественного космического совета? Чего ты хочешь от Эллен? Что она может сделать такого, чего Совет не может?

Прежде чем ответить Блейку, Командор подал знак стюардам убрать со стола и принести следующее блюдо.

— Комитет Космического Контроля считает, что из всех следователей, которые у него есть, — Спарта наилучший.

— Ну, никогда не поверю…

— Никого не предлагай, — сказал Командор. — А то пропустишь томатный суп.

Блейк поколебался, потом резко сел:

— Я соглашусь в этом участвовать, если мне пообещают, что, что бы там ни планировалось, она не подвергнется большей опасности, чем та, в которой она уже находится.

Это прозвучало по‑детски, что свидетельствовало о полной растерянности Блейка.

— Прежде чем мы, мужчины, заключим соглашение, не мешало бы спросить Эллен, что она думает по этому поводу.

— Мне, конечно, любопытно. Я бы хотела побольше узнать о Говарде Фальконе и миссии «Кон‑Тики».

— Значит, ты в команде.

— Не думаю, что это командный вид спорта, — задумчиво сказала Спарта…

…Блейк провел весь день, пытаясь убедить ее не подключаться к расследованию дела Фалькона, которое, по его мнению, основывалось только на слабых косвенных уликах. О, он признавал, что в свое время сам был великим теоретиком заговора «свободного духа», но сейчас, утверждал он, эта кучка опасных психов совершила так много ошибок, что они находятся на грани развала. Теперь, когда Комитет Космического Контроля, очевидно, знает о них все и держит их деятельность под контролем, почему Спарта должна продолжать рисковать своей жизнью?

Спарта поддакивала, соглашалась с ним, но на его просьбу уйти из Комитет Космического Контроля, обещала подумать, не говоря ни да ни нет. Несмотря на любовь и привязанность к нему, несмотря на всю убедительность его аргументации, она не могла полностью с ним согласиться.

Глубокая ночь того же самого дня.

Спарта спит крепким сном в своей квартире. Ее запертая дверь отворяется. Вошедший Командор посветил лучом крошечного яркого фонарика по углам, а затем посветил в проем двери. В комнату вошел техник и, пока Командор удерживал пятно света на шее Спарты, прижал к ее коже инъекционный пистолет. — Наркотик вошел в ее кровь.

Тело Спарты застыло в неподвижности, а разум погрузился в неведомые глубины.

IV

Глубокая ночь того же самого дня.

Апартаменты Блейка. Его чуткий сон нарушен каким‑то странным шумом за приоткрытым слегка окном. Затем звук стал очень слабым. Блейк открыл один глаз и увидел черный силуэт, почти бесшумно скользнувший мимо его окна.

Он сорвал одеяло и скатился с кровати, растянувшись на полу. Лунный свет на ковре говорил о том, что уже за полночь. Силуэт ему был знаком. — Снарк. Штурмовой вертолет, лопасти и турбины которого были настроены на бесшумный режим, мягко опустился на широкую лужайку под его окном.

Один из наших, или один из них? Но кто они? Кто мы?

И вообще, на чьей стороне Блейк? Пригнувшись, он кинулся по испещренному лунными пятнами ковру в гардеробную комнату, там быстро оделся, натянул темные брюки из поликанвы, черный шерстяной пуловер, на ноги — черные кроссовки, на плечи — просторную черную парусиновую ветровку с множеством карманов.

После прибытия с Марса, когда Блейка проводили в его комнату, он обнаружил, что все его вещи уже аккуратно вычищены, выглажены и развешаны или убраны в ящики. Заботливый персонал. Вот только исчезли его любимые игрушки: инструменты для работы с проволокой, всевозможные интегральные схемы, кусочки пластиковой взрывчатки.

Он не винил их за это — эти вещи были опасны. А за те дни, что он провел здесь, ему удалось собрать почти все необходимое заново. Примечательно, какое количество смертоносных и разрушительных материалов опытный подрывник может найти в препаратах, необходимых для обслуживания даже средней однокомнатной квартиры, не говоря уже о средней усадьбе. Например, густая зеленая лужайка, на которую только что приземлился Снарк: такой пышный рост растений невозможен без щедрого применения азота и фосфора. Так что, в сарае садовника, лежала взрывчатка. Предохранители и схемы синхронизации тоже можно было изъять из, спрятанных в разных уголках поместья, редко используемых приборов сигнализации и наблюдения. Естественно, при выполнении этих работ по пополнению арсенала приходилось считаться с камерами видео‑наблюдения. Но первое, что сделал Блейк, это изучил схему их размещения.

Потратив долгую минуту, он извлек из всех своих тайников плоды своих изысканий и заимствований, и рассовал их по карманам.

Стоя у двери гардеробной, прислушался. На лужайке внизу, тремя этажами ниже, на грани слышимости свистели виты. Двигатели Снарка не были выключены — он был готов взлететь немедленно. Блейк подошел к окну и в этот момент услышал, что кто‑то пытается открыть входную дверь.

Он вскочил на подоконник, протиснулся боком наружу, повис на руках и нащупал ногами карниз, протянувшийся вокруг всего дома. Правой рукой он вытащил из кармана небольшой сверток и, оставив его под оконной рамой, начал неторопливо, прижимаясь к стене, двигаться вдоль фасада особняка к комнате Эллен. Возможно ей тоже грозит опасность. Ясности не было.

Он успел обогнуть угол дома, прежде чем белая вспышка и грохот раскололи ночь. — Кто‑то толкнул створку его окна, чтобы выглянуть наружу. Фосфор дает яркий свет. Одновременно он услышал мужской крик. Заряда был слабый, чтобы серьезно искалечить, но горело яростно, и неудачнику, угадившему на мину‑ловушку, возможно понадобится пересадка кожи. Большой вины он за собой не чувствовал. Они должны были знать, что лучше не входить в его комнату посреди ночи без стука.

По всему периметру загорелись огни и лучи прожекторов. Блейк приготовился к треску пулеметов.

Но, похоже, у него еще оставалось немного времени. Вот и окно комнаты Эллен. Заперто.

Нет времени на тонкости. Держась за подоконник левой, правой рукой, достав из кармана кусачки, он пробил стекло насквозь, оставив неприятную царапину на ребре ладони. Повернул рукоятку запирающего механизма, открыл окно, крикнул:

— Эллен, это я! Не бойся.

А в ответ — тишина. Тут ему пришло в голову, что происходит что‑то странное. Очень подозрительно.

Никакой тревоги. Ни сирен, ни звонков. Такая иллюминация, прожектора, но тихо. И вертолет не поднялся с лужайки. Снарк был достаточно умен сам по себе, чтобы найти парня, ползущего по стене, и застрелить его. Значит, они не собирались его убивать.

Влез в комнату. Яркий свет льется внутрь из окна. В комнате никого. Постель теплая — несколько минут назад Спарта здесь лежала. Входная дверь приоткрыта — добрались до нее, или она услышала и сбежала? Отправилась спасать его? Блейк толкнул дверь ногой — пули впились в дверь и косяк, но грохота не слышно, оружие с глушителем, а пули, неужели боевые?

Он бросил в холл сверток, на этот раз вспышка и грохот были более сильными, и тут же бросился следом. В ушах звучал чей‑то крик. Пробежал по горящему ковру, перемахнул перила, ударился ногами о пол этажом ниже — немного ошеломленный, но невредимый.

Погони не было. Учитесь, мистер Редфилд дает мастер‑класс.

На него снизошло вдохновение. Может быть, Снарк все еще там, на лужайке. Может быть, в нем никого нет. Может быть, они все внутри здания, преследуют его и Эллен. Возможно, они думали, что это будет легко. Может быть, он покажет им, как они ошибаются.

Когда в его руках будет эта грозная машина, он сможет противостоять целой армии. Он пробежал по коридору в зал, подбежал к витражному окну и ударил кусачками в лицо рыцаря в сияющих доспехах, сияющих от света наружных прожекторов. Блейк бил и рукой, и плечом пока не проделал большую дыру, достаточно большую, чтобы пролезть.

Он знал что внизу мягкий газон и рискнул прыгнуть, хотя это был второй этаж и до земли было метров пять. Приземление было удачным, он ничуть не пострадал. Снарк находился в двадцати метрах, его роторы все еще шептали, но лопасти повисли неподвижно, а дверь была открыта и в ней показалось белое лицо Эллен. Она резко махнула ему рукой.

Его сердце подпрыгнуло: «Она сделала это! Она уже захватила машину!». Когда он подбежал, она протянула ему руку. Ее рука — тонкая, сильная и белая, ее лицо — бледно‑белый овал, обрамленный короткими светлыми волосами. Это все, что можно было рассмотреть, остальное скрывал черный плащ.

Он ступил на полоз вертолета, взял ее за руку, она втащила его в открытую дверь. Тут из темноты позади Эллен выскочил мужчина и через минуту Блейк уже лежит на животе на металлическом полу — связанный. Эллен из шприца‑пистолета стреляет парализующим зарядом в основание его черепа.

V

Блейк, иногда умудрялся спать до полудня. Поэтому Спарте не показалось странным, что он не появился за завтраком. Но когда он не пришел на обед, она заволновалась, что‑что, а поесть о любил. За завтраком и обедом не было также и Командора.

Что касается слуг. Молодой белокурый стюард: «Понятия не имею, где мистер Рэдфилд. Унести этот салат, инспектор?». Молодая белокурая стюардесса: «Я почему‑то думаю, что Командор скоро вернется. Унести это вино, мисс?» Было ясно, что ни задавать такие вопросы, ни отвечать на них — было против правил, хотя и неписанных.

Еще одна странность этого дня. — Встав утром с постели, она почувствовала запах свежей замазки. Одно из стекол в ее собственном окне было заменено ночью, а холле сильно пахло фосфором.

Весь послеобеденный час Спарта провела, бродя по дому и окрестностям, полная решимости казаться спокойной. Блейка не было нигде. Следующая странность на которую она обратила внимание. — Большое окно на втором этаже видно тоже разбилось ночью, стекольщики работали, заменяя кусок витража.

В полдень Спарта стояла на широком заднем крыльце, облокотившись на перила из покрытой лаком сосны, и смотрела на лес. Блейк исчез.

Там и нашел ее Командор. Он был не в своей деревенской одежде, а в парадной синей форме с несколькими внушительными лентами на груди.

— Где он? — Не оборачиваясь, тихо спросила она.

— Я говорил ему, что он может уйти, когда захочет. И вот сегодня, рано утром мы вывезли его на вертолете.

— Этого не было.

— Ты спала. Ты могла не слышать.

Она отвернулась от перил и уставилась на него своими темно‑синими глазами:

— Я и не могла слышать вертолет, я была накачена под завязку твоими наркотиками. Но Блейк не хотел и не собирался уходить. Если ты хочешь, чтобы этот разговор продолжался, Командор, прекрати лгать. Ты хорошо меня знаешь, так что можешь быть уверен, что если я захочу, то смогу снести этот дом и похоронить в нем всех.

— Но ты не станешь. Ты не такая.

— Если ты причинил боль Блейку и я узнаю об этом, я сделаю все возможное, чтобы убить тебя. Я не пацифист в принципе.

Какое‑то мгновение он смотрел на хрупкую, очень опасную молодую женщину. Затем его плечи расслабились.

— Мы увезли Блейка отсюда в четыре утра под сильным наркозом. Он проснется в своем лондонском доме с ложным воспоминанием о ссоре с тобой, у него будет ощущение, что ты сказала ему, что занимаешься проектом, слишком деликатным и слишком опасным для него, и что ради него самого, вы должны расстаться.

— Я ухожу отсюда сейчас же.

— Это твой выбор, инспектор Трой, но ты хочешь знать, что на самом деле произошло, — напряжение в голосе выдало его, он разыгрывал последнюю карту, — с твоими родителями? Ты считаешь, что они погибли при крушении вертолета.

Она повернулась, уверенная и опасная:

— Ты знаешь что‑то другое, Командор?

— То, что я знаю, я доказать не могу.

В его скрипучем голосе она услышала что он говорит правду, но не всю.

— О, но ты хочешь, чтобы я думала, что ты знаешь… и просто не хочешь сказать. («Неужели он действительно не хочет?»). Ты можешь сказать обо мне, не называя мое имя, Командор?

— Изволь. Номер Л. Н.30851005. Верно?

Она кивнула:

— Что ты знаешь о моих родителях?

— То, что я прочитал в файлах, мисс Л. Н., и то, что я узнал от Пророков.

— Что именно?

— Это не бесплатно. — Его лицо снова окаменело. — Ты в команде или нет?

Да, на этот раз он говорит правду. И вот почему он в униформе. Отпуск закончился, прозвучал свисток, и возобновилась игра.

Она устало вздохнула:

— Давай обсудим это… наставник.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗНАК САЛАМАНДРЫ

VI

Блейк проснулся в своей лондонской квартире с таким ощущением, что накануне сильно перебрал с алкоголем и лечился сывороткой от похмелья. Но он ничего не помнил. Видимо, это из‑за приема анти‑алкогольных препаратов, они, как правило, блокируют недавние воспоминания. Но ведь он такими делами не занимается, значит кто‑то его напоил и притащил домой?

Он встал с кровати и увидел, что он в пижаме, — ради Бога, он никогда не спал в пижаме, хотя мать постоянно дарила ему их на Рождество. Вошел в ванную, глянул в зеркало. — Хм, всего лишь за день отросла борода. Странно. Ребро его ладони, должно быть, он как‑то поцарапал его, блестело новой кожей. Неужели тот же самый «кто‑то» применил к нему быстрое исцеление? Побрившись и одевшись, он решил никуда не идти, час или два, — до тех пор, пока не познакомится со своим домом, пока воспоминания не вернутся.

Хотелось есть. В его маленькой кухне не было ни пятнышка, ни пыли, все было прибрано. Кто это сделал? Хозяйка исключалась, у него ее не было. И в холодильнике было больше еды, чем он мог припомнить. Приготовив и съев омлет, он взял чашку кофе и сел в гостиной, глядя на ясное осеннее небо сквозь ветви большого вяза за окном. Телефонная линия фыркнула, но он услышал щелчок, когда поднял трубку. Ошиблись номером? Крошечная головная боль начала пульсировать в правом виске. Память возвращалась:

«Ночь. Увитая плющом гранитная стена, освещенная яркими прожекторами. Комната Эллен. Бросок в холл свертка, вспышка и грохот».

Господи, да это же в реальности!

Блейк среагировал на грохот прежде, чем понял, что это было, нырнув и перекатившись через дверь в холл.

Пламя вырывалось из дверного проема позади, опалив крашеную деревянную раму и обуглив оклеенную обоями стену напротив; он откатился всего на полметра от огненного смерча и согнувшись, поскольку под потолком уже бурлил черный дым, кинулся в мастерскую к заднему ходу. Знакомый хорошо запах фосфора и бензина — ясно, что ничего спасти не удастся, что что через несколько минут вся квартира, весь дом исчезнут в пламени. Он пинком вышиб запертую заднюю дверь.

Его квартира находилась на втором этаже. Он спрыгнул с лестничной площадки на крышу сарая, а оттуда на землю.

— Пожар! Пожар! — кричал Блейк, кидаясь к парадному входу, собираясь выводить жильцов на улицу. Но ему навстречу уже выбегали старый мистер Хик и мисс Стилт с матерью — единственные, кроме него, другие обитатели дома.

Прибыли полицейские, они стали оттеснять быстро собирающуюся толпу на другую сторону улицы. Блейк стоял в толпе и смотрел, как изящное старое здание исчезает в пламени, оно уже почти превратилось в развалины, когда прибыли первые пожарные машины.

Вместе с сильной головной болью полностью вернулась память. Правда не понятно было сколько дней назад это произошло, но он вспомнил, как пытался спасти Эллен, ее предательство. В это трудно верилось.

Может быть, она договорилась с Командором, ради безопасности, целости и сохранности Блейка, вывести его из игры. Вероятно Командор пообещал, что с Блейком будут хорошо обращаться, что он вернется домой.

Но может быть Командор зная, что Блейк не доверяет ему, решил убрать его с дороги окончательно? Или кто‑то другой охотился за его шкурой? Кандидатов, конечно, было достаточно. Например, Афанасийцы следили за его квартирой и узнали, что он вернулся.

Хорошо еще что у запустившего этот адский фосфорный снаряд не было, по всей видимости, при себе пистолета.

Он смотрел, как огонь пожирает здание, и вместе с ним все вещи, которыми он дорожил. Если он хочет прожить достаточно долго, чтобы отомстить, ему лучше не торчать здесь и не ждать, пока власти начнут свои утомительные расследования.

Гиперзвуковой лайнер, летя на запад, обогнал солнце. Было еще раннее утро, когда он приземлился на Лонг‑Айленде. А чуть позже Блейк вошел в Манхэттенский пентхаус своих родителей.

— Блейк! Где ты пропадал?

— Мам, ты выглядишь потрясающе, как всегда.

— Хотела бы я сказать то же самое о тебе, дорогой. Ты спал в лесу?

Эмеральда Ли Редфилд высокая женщина. Ухоженная кожа, тщательный макияж и изысканная одежда позволяли ей выглядеть лет на тридцать моложе, по крайней мере, в глазах ее сына.

При всей своей элегантности она не была занудой. Она с энтузиазмом обняла его. Затем, продолжая держать его за плечи, изучала его на расстоянии вытянутой руки.

Он рассмеялся и пожал плечами:

— Ты почти угадала.

Они прошли в просторную солнечную гостиную. С высоты восьмидесяти девяти этажей открывалась прекрасная панорама. — Башни Нижнего Манхэттена окруженные морем.

— Почему ты так долго не звонил? Мы не знали, что думать! Твой отец связался практически со всеми, кого знал, но никто…

— О, только не это. Ведь я ему сто раз говорил, что когда я иду по следу редкого приобретения, мне иногда приходится как бы… уходить в подполье и лишнее внимание, лишние расспросы могут мне повредить.

— Блейк, ну ты знаешь, какой он.

Эдвард Редфилд постоянно критиковал Блейка за его увлечение старинными книгам и рукописям, и время от времени разражался гневными тирадами против «выбрасывания» Блейком денег на эти приобретения. — Денег, которые Эдвард не мог контролировать, поскольку они были оставлены Блейку его дедом.

Представители клана Редфилдов всегда были видными административными и политическими деятелями Манхэттена, этого образцового города, центра Средне‑атлантического административного округа. Поколения Редфилдов были настолько активны в общественной жизни, что нынешняя государственная организация континента Северной Америки была создана во многом их усилиями. В это государственное образование бывшие Соединенные Штаты входили только как географическое понятие.

Мать и сын опустились в мягкие, обитые синим бархатом кресла.

— Корче. Как видишь я живой и почти невредимый.

— Ну и почему же ты так выглядишь, что случилось?

— Я вернулся домой сегодня утром и обнаружил, что все здание, в котором была моя, квартира сгорело дотла. Сгорело все, что у меня было.

— Мой бедный мальчик… твоя мебель? Твоя одежда? — Она глянула на его грязные парусиновые туфли.

— Главное книги, картины, предметы искусства.

— Такая беда, дорогой. Ты, должно быть, в ужасном состоянии. Но все, конечно, застраховано?

— О, да. Давай я все подробно расскажу за обедом. А сейчас позволь мне сменить эту потную одежду.

— Блейк… как хорошо, что ты дома.

Он направился в комнату, в которой все было точно так же, как во времена его учебы в колледже. Несмотря на легкую безалаберность, с которой его мать вела жизнь, она говорила от чистого сердца. Несмотря на все эмоциональные трения — между ним и родителями прочно присутствовала любовь.

Он вышел из своей комнаты в респектабельном костюме и галстуке, одетый так, как, он знал, хотел бы видеть его отец…

…— Итак, ты потерял все книги, на которые потратил целое состояние. — Эдвард посмотрел на сына с плохо скрываемым торжеством. — Надеюсь, ты усвоил урок.

Редфилд‑отец был выше своего сына, с квадратным патрицианским лицом и еще более квадратной, еще более патрицианской челюстью. Рыжеватые волосы, брови и россыпь веснушек на тонком носу намекали на его Бостонское ирландское происхождение. Семья Редфилдов разбогатела всего лишь двести лет назад.

— Это больше, чем урок, папа. Я потерял все. Я больше не буду собирать ничего столь скоропортящегося.

Из столовой открывался вид на старую нью‑йоркскую гавань. В слабом осеннем солнечном свете поля водорослей, покрывавшие широкие воды от побережья Джерси до Бруклина, были тускло‑матово‑зелеными, как гороховый суп; комбайны из нержавеющей стали лениво паслись на этом материале, превращая его в пищевые добавки для широких масс.

Редфилды не принадлежали к массам и пищевые добавки не входили в их рацион.

Блейк решил подыграть отцу, ведь люди охотно верят в то, что считают правильным и он будет рад услышать, что сын наконец приходит к его точке зрения:

— Я подумал, что мог бы применить себя на государственной службе.

— Какая прекрасная идея, дорогой, — весело поддержала Блейка мать.

— Почему правительство, Блейк? Почему не бизнес?

— Я думаю мои способности и разнообразные таланты найдут лучшее применение и помогут сделать успешную карьеру именно на государственной службе. Ну, или в какой‑нибудь общественной структуре, работающей на всеобщее благо.

Тонкие черные брови Эмеральды взлетели вверх, а нежный рот изогнулся в счастливой улыбке:

— У меня замечательное предложение, дорогой! Я уверена, что Декстер и Ариста будут рады иметь нашего гениального Блейка в своем штате.

Редфилд задумчиво посмотрел на жену. Декстер и Ариста Плаумэн. Денег куры не клюют, но все свое состояние вложили в «Институт Глас Народа». — Проповедование аскетизма. Защита прав потребителей. Общественные и налоговые реформы. Поддержка профсоюзов.

Плауманы были в настоящее время влиятельными людьми на Манхэттене, чем‑то вроде окружных прокуроров‑крестоносцев, людьми, которых Эдвард Редфилд хотел бы иметь в числе своих друзей и кому он счел бы за честь одолжить услуги сына. Нет, никаких денег, но… его блудный, исправившийся сын Блейк…

— Давай подумаем об этом день или два, — наконец сказал Эдвард, позволив себе слегка улыбнуться…

…Поздно вечером Блейк на цыпочках пробрался в отцовский кабинет. Много лет назад, еще ребенком, он выучил код отцовского письменного стола и теперь использовал его, чтобы открыть верхний ящик, в котором был спрятан бесшумный, с газовым охлаждением микро‑суперкомпьютер Эдварда. Блейк склонился над ним и спокойно принялся за работу. — Что на самом деле находится в этом столь сильно охраняемом доме на Гудзоне?

Четыре часа спустя у него на руках были лишь одни отрицательные результаты. Особняк стального короля теперь принадлежал «Северо‑американской службе парков» и носил название гостиница «Гранит». В гостинице могли отдыхать служащие службы и их семьи, проводиться деловые встречи высокопоставленных лиц. Блейк не смог обнаружить никаких связей между службой парков и космическим советом, не говоря уже о следственном отделе Командора. Блейк нашел планы этажей и другие документы, описывающие дом и территорию, — все точно.

С кислой усмешкой Блейк прочитал отчет о том, что происходило там в в те дни, когда он находился там с Эллен. Похоже, они не заметили собрание англиканских епископов, не говоря уже о семинаре разработчиков школьной программы.

Несколько минут усилий привели к независимому подтверждению этих событий в открытой сети: уведомления и бюллетени от епископов и разработчиков учебных программ — все документально убедительные. Вне публичной сети Блейк убедился в существовании этих людей и очевидную подлинность их недавних маршрутов.

Возможно, если бы у него была сверхъестественная способность Эллен вынюхивать и извлекать истину из всех этих электронных уловок, он смог бы получить то, что хотел, из компьютерной сети. — Получить доступ к компьютерным базам этого дома. Но он не Эллен, и все что ему оставалось, это, применив мастерство вора и диверсанта, вломиться в этот «Гранит». Для этого ему нужна соответствующая погода. Так, посмотрим. — Метеорологический прогноз благоприятный, только нужно действовать быстро.

VII

Зеленоглазая, рыжеволосая молодая женщина стояла на узкой лондонской улице и смотрела, как на другой стороне, в грязной яме работает бульдозер. Слева от него, за кирпичной стеной в соседнем саду, взгромоздившись на стремянку, человек в желтом дождевике отпиливал обгоревшую ветку огромного вяза. Дыра в крыше дома справа была затянута пленкой.

Там, где бульдозер фыркал, как кабан, исчез многоквартирный дом Блейка Редфилда.

Спарта поплотнее затянула пояс потрепанного плаща, подняла зонтик, защищаясь от ветра и направилась по тротуару, уворачиваясь от зонтиков согнувшихся пешеходов, идущих ей навстречу. Пройдя полмили, она нашла инфобокс. Сложив зонтик, вошла внутрь. Стекла запотели от дождя, это хорошо, никто не увидит ее манипуляций, как ее подногтевые шипы входят в порт машины.

За несколько секунд она преодолела защитные барьеры и, подобно лососю, плывущему вверх по течению, последовала за потоком информации к ее источнику — конфиденциальному файлу Скотланд‑Ярда. В нем говорилось, что квартиру Блейка взорвали через два дня после того, как он исчез из замка на Гудзоне, а сам он остался невредим и уехал к родителям на Манхэттен.

Из досье следовало, что власти были раздражены тем, что мистер Редфилд покинул страну без предупреждения. Но когда они, наконец, нашли его, он сообщил, что понятия не имеет, кто мог хотеть его убить. Он прибыл из Франции, где находился по делам своей профессии — консультанта по редким книгам и рукописям. А бежал из страны, потому что боялся за свою безопасность и безопасность своих знакомых в Лондоне.

«Молодец, Блейк, хорошая легенда», подумала Спарта, вытаскивая шипы из машины.

Она предприняла эту поездку в Лондон, чтобы убедиться, что Блейк в безопасности. Такое развитие событий ее даже устраивало. Она справится со «свободным духом» и без его помощи, Блейк чаще всего только мешал, действовал грубо, что‑нибудь взрывал, усложняя ситуацию. Укрывшись от дождя в переполненной станции подземки, Спарта вновь и вновь прокручивала в голове недавнее прошлое.

Она пообещала Командору не звонить Блейку и ничего не объяснять, хотя и считала, что Блейк заслуживает того, чтобы знать правду. — Когда все закончится, она сможет рассказать ему всю правду. А перед этим, она поставила ультиматум Командору — если он хочет, чтобы она участвовала в операции, то должен сообщить, что именно он узнал от прорицателей о ней и ее родителях. Командор неохотно вручил ей три чипа и оставил одну в конференц‑зале на первом этаже конспиративной квартиры.

Первый чип содержал файлы, где был подробный перечень всех знаний, вложенных в ее голову, — от квантовой химии до языков Юго‑Восточной Азии и летной подготовки. Перечень всех хирургических процедур, которым она подвергалась: наночипы в полудюжине мест в ее мозгу, полимерные электрические батареи под диафрагмой, PIN шипы под ногтями, вживленные в ее нервную систему… Все это было здесь, подробно и в деталях изложено: планы и спецификации. Как взять женщину‑подростка и превратить ее в разновидность боевой военной машины.

Подробно описывалась и глубина участия ее родителей. Отнюдь не невинные жертвы, они были страстными участниками проекта по крайней мере, в самом начале.

Уильям Лэрд (одно из имен человека, который входил в высший круг адептов свободного духа) от имени северо‑американского правительства предложил стать им главными консультантами проекта. Им хорошо платили, но это было не единственным стимулом, Лэрд, по‑видимому, казался им провидцем, он сумел убедить их в правоте учения «свободного духа».

Родители Линды играли центральную роль в создании образовательных и тестовых программ проекта «множественного интеллекта». Затем, внезапно, записи об их участии прекратились. Шли годы. Внезапно Лэрд и многие из его высших сотрудников бежали, а сам проект был расформирован. Причины этого Спарте были известны, потому что она сама поспособствовала такому развитию событий.

Второй чип содержал набор файлов с допросами захваченных членов свободного духа. Захваченных кем? Где Командор раздобыл их, Спарта не знала.

Это были невероятные истории. — Извлеченные из глубин памяти воспоминания об ужасающем детстве, о неудачах, о бездомности, отчаянии. Затем, в следствии контакта с прорицателями (проще говоря вербовки), расцвет надежды, появление смысла жизни. Воспитание и обучение принципам свободного духа. Подключиться к этим файлам означало пережить ад потерянных душ.

Двое из тех солдат свободного духа, чьи воспоминания были зафиксированы на этих файлах, участвовали в событиях той ночи, когда отец Линды пытался спасти ее, в ту ночь, когда его телохранители были убиты, а Линда ранена, и Снарк, действуя по ее приказу, унес ее раненого отца и мать в ночное небо. Эти солдаты верили в историю, о которой писалось во всех средствах массовой информации, — Снарк разбился в ту ночь в Мэриленде, все, кто был на борту, погибли. То есть нападение и попытка похищения (так интерпретировал эти события в своих показаниях Лэрд), потерпела неудачу.

В последнем чипе были файлы содержащие выписки из архивов полицейских и военных, сообщавших о крушении вертолета, с подтверждающими записями радаров. И был файл с реальными записями тех же радаров в ту же ночь, на которых никакой катастрофы зафиксировано не было. Где и как Командор раздобыл этот файл?

— Насмотрелась? — прошептал вернувшийся Командор из темноты.

— Ты обещал рассказать мне, что на самом деле случилось с моими родителями. В этих чипах об этом ничего нет.

— Я говорил лишь то, что знаю, но не могу этого доказать, что они живы.

Спарта чувствовала — Командор не врет:

— Что ты хочешь от меня?

— В команде Кон‑Тики будут работать под прикрытием мои люди, ты будешь в их числе.

— Ты не сдержал своего обещания рассказать все о моих родителях, поэтому я буду с тобой сотрудничать, но не в команде. Я буду отчитываться перед тобой и только перед тобой. А ты сам уверен на сто процентов в каждом из этой команды?

Он стал горячо доказывать преимущества, командной работы — возможность следить сразу за несколькими подозреваемыми, постоянная связь с центром с получением новых данных, материально‑техническая поддержка… Наконец он сдался:

— Хорошо, работай в одиночку, если тебе так хочется. Я договорился о сеансах в нашей клинике, начиная с завтрашнего дня.

— Что за сеансы?

— Ну ты же не можешь оставить себе эту физиономию, Трой. Она известна на всех планетах.

— Больше никаких операций.

— Что? — В его голосе звучало неподдельное изумление. — Послушай, ты очень ошибаешься, отказываясь от нашей поддержки. Я могу только надеяться, что для тебя это не кончится печально…

Он все еще продолжал в том же духе, пытаясь ее вразумить, когда они оказались перед зданием земного Центра, но наконец коротко попрощался.

Одетая в синюю форму Комитета Космического Контроля с обычной спортивной сумкой на плече, она отправилась на магнитоплане в ньюаркский шаттлпорт, но туда не прибыла. На жаргоне следственного отдела — «отрубила хвост».

Изменить внешность. Для начала, сальный черный парик с конским хвостом до пояса, цветные контактные линзы, пятно на щеке. Поменять жесты, походку, выражения лица и акцент. Конечно для хорошо запрограммированной машины всего этого будет недостаточно, это она понимала. Но обитатели прибрежных баров Нью‑Джерси принимали ее за свою. В кожаных штанах и куртке она в отиралась там в течение недели, входя в образ. Там же ей удалось приобрести хорошо сделанные фальшивые документы, — две идентификационные карточки.

И вот симпатичная рыжеволосая девушка по имени Бриджит Рейли появилась в Ньюарке и села в третий класс сверхзвукового лайнера, направляющегося в Лондон.

VIII

В консервативном темном костюме и красном шелковом галстуке, с большим черным кейсом для документов, который он обычно носил с собой, Блейк покинул родительский дома в тот же час, что и в предыдущие две недели, и направился в центр города, сев на один из восстановленных старинных поездов метро Манхэттена.

Как и вчера, и позавчера он провел утренние часы на телефоне в поисках работы, договариваясь о собеседованиях по этому поводу, и ушел из дома незадолго до обеда. Весь день он потратил колеся по городу, как обычно внимательно наблюдая не следит ли кто за ним.

Ближе к вечеру он сел на магнитоплан и отправился в пригороды. Меняя маршруты, выходя из вагона и вновь в него заскакивая в последнюю секунду перед отправлением, применяя другие финты, он старался сделать все, чтобы ускользнуть от возможной слежки. И только когда у него сложилась в этом уверенность, он вплотную занялся подготовкой к предстоящей операции.

Час ночи того же дня. Холодно. Безлунно.

Блейк подкрался к внешнему периметру гостиницы «Гранит». Он знал, что проскользнуть незамеченным на эту территорию невозможно, — электрифицированный забор, инфракрасные камеры, датчики движения, собаки. Но он и не собирался этого делать. Хотя от собак и от инфракрасных камер у него защита была. На данный момент они ему были не страшны.

Защита хорошая. Скафандр из прозрачного теплоизолирующего полимера. Все тепловая энергия, выделяемая человеком, собиралась в небольшом аккумуляторе, размещенном между лопатками. Примерно после часа работы (это время можно было увеличивать, тем самым увеличивая температуру и давление газа) аккумулятор автоматически выпустит поток перегретого газа в атмосферу позади головы Блейка, сделав его похожим на ходячую паяльную лампу.

Однако до этого захватывающего момента Блейк оставался хладнокровным, как саламандра. Внешне у него была температура окружающей среды, что делало его невидимым для инфракрасных камер. Пластик не пропускал и запах.

Можно спокойно подождать, пока не приплывет его воздушный флот от того места где он его запустил. Сам он добрался сюда естественно быстрее, сначала на машине, а затем, спрятав ее, пешком.

Ясное небо. Легкий прохладный ветерок, дует вниз по реке в правильном направлении, как раз в направлении каменного особняка. Ну вот, наконец и его гвардия.

Блейк атаковал врага флотом воздушных шаров‑невидимок, оранжево‑розовых светящихся дирижаблей, дрейфующих среди звезд. Дюжиной тончайших шелковых дирижаблей. Подъемная сила каждого создавалась не чем иным, как горящей парафиновой свечой. Управление осуществлялось лопастями из перьев и отверстиями, которые открывались и закрывались в соответствии с инструкциями микроскопических навигационных чипов, запрограммированных на сегодняшнюю погоду. Медленно, бесшумно дирижабли отслеживали свои цели микроскопическими визуальными сенсорами, дрейфуя, как флот жалящих медуз.

Сбивать игрушечные воздушные шары гиперзвуковыми ракетами было бы излишеством. И все же, если радары обнаружат свои цели и зенитки откроют огонь, это разрушит план Блейка.

Шары были практически невидимы для системы наведения зенитных установок. Ее программное обеспечение было рассчитано для целей не меньше дельтаплана. А эти малышки летели к тому же на высоте всего двадцать метров и радары их не видели.

Но горящие огоньки свечей охрана конечно заметила. Едва различимые человеческие и звериные фигуры высыпали из темных дверных проемов и рассыпались по сторонам, в соответствии с планом обороны.

Однако сирен не было слышно. Блейк по собственному опыту знал, что люди в этой конторе не любят будить соседей, если только не думают, что у них действительно что‑то серьезное.

Огонь охраны по воздушному флоту оказался малоэффективным из‑за неправильной оценки размера и дальность целей, к том уже стрельба велась обычными, не трассирующими пулями.

Кому‑то повезло: очередь из автоматического оружия попала в один из маленьких шаров.

Он упал на мокрую лужайку и маленькие шары розовато‑желтого огня, заскользили по влажной траве, как крошечные существа, отчаянно бегущие в укрытие. При виде этого жуткого зрелища хорошо обученные сторожевые собаки взвыли и бросились врассыпную.

Если бы Блейк не был так увлечен происходящим, он бы рассмеялся. Эти прыгающие, мечущиеся точки розового огня были горсткой капель металлического натрия, которые при соприкосновении с мокрой травой превращались в крошечные ракеты.

Оставшаяся часть флота нашла свои цели. Белые, розовые и желтые фейерверки вспыхнули на крыше Гранитного домика. Пара воздушных шаров упало на крышу крыльца и оно загорелось.

Три маленьких дирижабля, которые были нацелены на гараж, приземлились почти одновременно. Менее чем через минуту водородный резервуар гаража взорвался, как настоящая бомба, превратив транспортные средства внутри в энергично горящие обломки. Огромный шар пылающего водорода поднялся в ночное небо.

Вот вам и разбудили соседей.

Блейк решил, что он создал всем столько развлечений, сколько смог. Он быстро миновал оставшуюся полосу леса. Часть электрифицированного забора обесточил и прорезал там дыру. Преодолев десять метров до низкой каменной стены, он перелез через нее, стараясь не порвать свой пластиковый скафандр. Оказавшись в темноте возле дома, он пригнулся, побежал и запрыгнул на боковое крыльцо. Двери были открыты, когда охрана выбегала по тревоге. Блейк нырнул в ближайшую дверь. Прихожая. Огромная изогнутая главная лестница оставляла впечатление массивного фундамента, но Блейк знал, что под лестницей есть большая комната, — главная цель всей операции.

Он нашел замок, спрятанный в резной деревянной обшивке, и укрепил на него кусочек пластиковой взрывчатки. После того, как дверь с грохотом распахнулась, туда полетела газовая граната, подождав несколько секунд и, нырнув в комнату, бросил еще одну гранату позади себя. Почему бы и нет, он же в скафандре и не дышит этой дрянью!

В комнате одинокая молодая женщина в белой униформе уже крепко спала в кресле перед мониторами, запрокинув голову. Ее длинные светлые волосы рассыпались почти до ковра. Правая рука свисала с кресла, а пальцы касались пола. Когда Блейк отодвинул кресло вместе с ней от пульта, его взгляд зацепился за кольцо, на среднем пальце ее руки, золотое кольцо с гранатом, вырезанным в форме животного.

На экране было видно, что весь персонал снаружи старательно тушит пожары. У него не было времени деликатничать, он просто вырвал из стойки два микрокомпьютера и запихал их в свой рюкзак, прихватил и чипы лежащие на столе…

… Он без труда нашел в лесу машину, бросил рюкзак в багажный отсек, открыл дверь со стороны водителя и тут:

— Руки вверх, — это произнес высокий парень со светлой стрижкой, такой короткой, что парень казался лысым.

Их было трое, в белых мундирах, все молодые, все светловолосые. Они окружили его с трех сторон, направив на него штурмовые винтовки. Лысый посмотрел на Блейка, голого в своем прозрачном скафандре, и усмехнулся:

— Привлекательно выглядишь.

— Рад, что тебе понравилось, — сказал Блейк, пытаясь сохранить чувство юмора. Его слова были приглушены скафандром.

Двое забрались на тесное заднее сиденье, Блейк опустился на водительское сиденье — лысый, который все это время держал его на прицеле, сел рядом:

— Давай к дороге.

Они ехали медленно и молча, пока Блейк, глянув на бледно‑голубой цифровой дисплей на левом запястье, ни сказал:

— Мне нужно выйти на минутку. Только на минутку.

Лысый ухмыльнулся:

— С этим придется подождать, мне все равно, даже если ты набьешь весь свой мешок, ты не выйдешь из машины, пока я тебе не скажу.

Блейк пожал плечами и, увеличив время работы аккумулятора на дисплее до максимально возможного, поехал дальше. Прошло еще сорок минут, автомобиль уже подъезжал к воротам «Гранита», когда в салоне раздался свист, переходящий в визг.

— Что это за чертовщина?

— Мне нужно выйти из машины прямо сейчас! — крикнул Блейк, нащупывая дверную ручку. Он знал, что если немедленно не сбросить давление произойдет взрыв, но он уже не успевал выбраться из машины и за секунду до взрыва нажал кнопку.

Столб голубого пламени высокого давления вырвался из устройства между плечами Блейка; со спины, должно быть, казалось, что его голова — вулкан. Пластиковая обивка вспыхнула, выпустив едкий черный дым. В тонкой металлической крыше машины образовалась дыра.

Извергая впечатляющий шлейф пламени, Блейк споткнулся и, шатаясь, вышел из машины, — человек, горевший заживо. Его перепуганные похитители, выскочив из машины, в ужасе глядели на него.

Шатаясь от ужасной жары, умирая на их глазах, Блейк попятился к дымящейся машине и рухнул на водительское сиденье. С последним мучительным спазмом, бессознательным рефлексом бегства, он послал рукоятку вперед и в бок. Горящая машина рванулась, развернулась и бешено помчалась прочь, разбрасывая пылающие куски по мокрой дороге.

IX

С кем и зачем он сражался? Кому и что он хотел доказать? Разве что, это его уязвленная гордость пыталась что‑то продемонстрировать Эллен. Эмоции прошедшей битвы, чуть не закончившейся поражением ушли, исчезли. Наступила реакция и чувство бесконечной усталости. С помощью самогипноза Блейку удалось вернуть чувство уверенности в себе.

С этим настроением он сейчас и направлялся на собеседование по поводу работы. От успеха собеседования многое зависело в его дальнейшей жизни. Только эта структура, как он думал, могла помочь ему в борьбе со «свободным духом».

«Институт Глас Народа» занимал трехэтажное кирпичное здание в нескольких минутах ходьбы от комплекса Совета Миров на Ист‑Ривер. Боссы — Декстер и Ариста Плаумэны. Декстера сегодня не было и его приняла Ариста.

Ариста любила встать на защиту обиженного на весь мир, невинного человека.

Она подняла глаза, когда Блейк появился в дверях, и сразу поняла, что имеет дело не с обиженным невинным. Она прорычала что‑то вроде «сиддаун» и сделала вид, что изучает его резюме.

Ариста была костлявой женщиной с густыми черными бровями и волнистыми седовато‑черными волосами. Строгое платье, черное в белый горошек. Широкие плечи, тощий зад. Весь ее вид говорил о ее желании поскорей отделаться от Блейка. Она отодвинула резюме на край стола, словно оно ее оскорбляло.

— Ты работал на «Сотбис», Редфилд? Аукционный дом?

— Не в штате. Они часто нанимали меня в качестве консультанта.

Ее рот кисло скривился при звуке его британского акцента. У нее был хороший американский акцент.

— Но ты же был арт‑дилером. Картины, статуэтки, безделушки.

Один лишь акцент четко передавал ее мнение о людях, продававших особо дорогие, декоративные и бесполезные вещи.

— В некотором смысле. Вообще‑то, редкие книги и рукописи.

— С чего ты взял, что можешь нам что‑то предложить? Мы здесь не для того, чтобы обслуживать прихоти богатых.

— У меня большой опыт исследований.

— Ну, у нас в офисе нет недостатка в научных сотрудниках.

Она начала подниматься, явно намереваясь закончить беседу через тридцать секунд. Приходилось идти с козырей:

— Я провел тщательное расследование. которое несомненно должно заинтересовать «Институт Глас Народа». Речь идет о намерении псевдо‑религиозного культа, установить мировое господство во имя… инопланетного божества. Главное в том, что в некоторых, обладающих большими полномочиями органах Совета Миров, есть сторонники этого культа.

— О каком культе ты говоришь? Что за культ?

Возможно, ему все‑таки повезет. Хорошо, что Ариста Плауман увлекается конспирологией. Ее брат мог бы просто рассмеяться и отправить его в полицию.

— Они называют себя пророками «свободного духа», но у них есть и другие названия и организации прикрытия. Я проник в филиал, работающий в Париже, и помог его разрушить (в конце концов, к черту скромность, немного саморекламы не помешает). Поклоняются существу, которое они называют Всесоздателем, инопланетному существу, которое, как предполагается, вернется на Землю, чтобы даровать просветленным, то есть членам секты, вечную жизнь и увезти их в какой‑то рай. Или, может быть, основать рай прямо здесь, на Земле.

— Хорошо, но какой, по‑вашему, интерес может быть у нашей организации к этой компании?

— Пророки сумасшедшие, но они многочисленны и чрезвычайно влиятельны. Менее десяти лет назад члены «свободного духа» начали программу «Множественного Интеллекта» внутри североамериканского Агентства Безопасности. Эта программа прекратила свою деятельность, а ее руководители исчезли, когда объект одного из их незаконных экспериментов вышел из‑под их контроля. Но при этом они убили пару десятков человек, устроив пожар в санатории.

— Десять лет назад. К сожалению, старая история.

— Меньше месяца назад Комитет Космического Контроля совет обнаружил межпланетный грузовой корабль «Дорадус», переделанный в нечто вроде пиратского корабля. Замешан был глава одной из крупнейших корпораций на Марсе. Джек Ноубл. Он исчез.

— Я слышала об этом. Что‑то связанное с марсианской табличкой.

— Я был там. Я сообщу вам все подробности, какие вы пожелаете.

Ариста задумчиво вернулась к своему столу. Блейк откинулся на спинку стула, посмотрел на нее и заявил:

— Доктор Плаумэн, вы должны заняться тем, чтобы власть не ушла из рук правительств, чего хотят люди вроде моего отца. Это именно та группа людей, которую, как я думаю, вы хотели бы отстранить от дел.

— Твой отец — член этого «свободного духа»?

— Уверяю, это не так. Он просто благонамеренный… аристократ.

— Редфилд, в твоем резюме ничего не говорится о том, что ты мне только что описал.

— Это опасно, доктор Плаумэн.

— Значит, вместе с тобой мы тоже можем стать мишенью.

— Вы были мишенью так долго, что ваша защита превосходна. Я убедился в этом прежде, чем пришел сюда.

Она слабо улыбнулась.

— А ты в безопасности в своем собственном доме?

— У моих родителей так давно много денег, что их обороноспособность почти сравнялась с вашей.

— А почему ты не обратился в Космический Совет?

— А вы сами как думаете?

— Ты хочешь сказать, что и там…

– Вот именно.

По ее лицу было видно, что она просто в восторге от таких перспектив, и конечно она возьмет его на работу. Но все оказалось не так просто. Долгий опыт научил Аристу Плаумэн осторожности.

— Интересно, Редфилд, очень интересно. Я поговорю с братом. Возможно он захочет встретиться с тобой лично. А пока не звони нам. Мы сами с тобой свяжемся…

… Выйдя из Института, Блейк шел по тротуару. Впереди, на противоположной стороне улицы из дверей информационного киоска вышел высокий худой человек. В поднятой на уровень груди руке человека был пистолет. Блейк узнал человека — Лео, худой, подвижный датчанин, один из его приятелей по обществу Афанасийцев. Сработал защитный рефлекс. — Блейк резко повернулся на каблуках и, пригнувшись, бросился назад по тротуару под защиту, припаркованного недалеко, роботакси. Пули выбивали чечетку на мраморной стене здания до тех пор, пока он не оказался в укрытии. Слава Богу, Лео оказался никудышным стрелком! В мгновение ока квартал опустел.

Оказавшись внутри Блейк вставил идентификационную карточку в счетчик.

— Куда едем, Мак? — раздался голос хозяина машины, который находился отсюда далеко.

Блейк просунул голову под приборную панель и несколько секунд возился с электронной схемой этого агрегата. Все еще сидя на корточках на полу, он сказал:

— Вон тощий длинноволосый парень рядом с информационной будкой, на углу, слева от нас. — Наедь на него, если можно не насмерть. Плачу́ двадцать тысяч баксов. Можешь снять с карточки прямо сейчас.

— Да, но… послушай, Мак, я не занимаюсь такими вещами, как…

Блейк яростно ткнул пальцем в схему, прерывая болтовню и самостоятельно командуя машиной. Такси ринулось вперед, пули раскололи ее ветровое стекло. Скрежет, удар. Бампер роботакси прижал ноги Лео к стене инфобудки, он ударился о нее головой и на минуту перестал соображать, но в остальном остался невредим. Выскочив из машины Блейк в прыжке, ногой выбил из его руки револьвер 45‑го калибра, добавив, для надежности, еще по голове.

Он вытащил свой черный нож десантника и, приставив его к горлу противника, нежно повел разговор:

— Скажи мне, Лео, почему ты стрелял и я позволю тебе бежать. Если тебя схватят копы, пророки не позволят тебе прожить в тюрьме и одной ночи.

Уже был слышен стрекот вертолета и вой сирен полицейских машин.

— Ты знаешь сам. Ты Саламандра — прохрипел Лео.

— Что такое, черт возьми, саламандра?

— Такие как ты, Гай, а во вторых ты был когда‑то Посвященным а теперь предатель. Мы, те кто знает тебя лучше всех поклялись убить тебя.

— Ты взорвал мой дом в Лондоне?

— Не я. Бруни.

— Да, она всегда отличалась от всех вас мужеством.

Блейк ослабил хватку на горле Лео, но держал нож наготове:

— Такси, сдай назад.

Получив свободу, Лео бросился бежать.

Блейк сунул нож в ножны на пояснице и обратился к таксисту:

— Ты расскажешь полиции следующую историю. — Этот парень пытался меня ограбить. Ты пришел мне на помощь, тогда он начал стрелять. Мы почти поймали его в ловушку, но он сбежал.

— Это обойдется тебе дороже двадцати тысяч, — кисло сказал таксист.

— Бери сколько считаешь справедливым.

Блейк полез в такси и достал свой портфель, который он там бросил на пол.

Подлетела полицейская машина и полицейский вертолет завис над головой. Копы подходили, опустив лицевые щитки и держа оружие наготове.

После почти двухчасового допроса полиция отпустила Блейка. Он вышел из метро на своей остановке и направился к дому своих родителей. В этом столетии Манхэттен превратился в аттракцион, эксклюзивный анклав богачей, здесь сохранялась атмосфера старого Нью‑Йорка, она поддерживалась ради развлечения.

У входа в дом его родителей, на набережной было оживленнее. Блейк кивнул капитану охраны и набрал код на замке частного лифта, ведущего в пентхаус. Остальные охранники были вне поля зрения публики.

Избегая матери — отец был в Токио по делам, которые требовали его личного присутствия, — Блейк направился прямо в свою комнату.

Он снял порванный пиджак, испачканную рубашку и галстук, и осторожно, еще раз, приложил целебную мазь к покрытой волдырями шее. Факторы роста должны уже к полудню не оставить и следа от ожога второй степени.

Блейк отнес свой поцарапанный портфель в кабинет отца и вытряхнул его содержимое, награбленное во время налета на «Гранит», на стол. Россыпь крошечных черных чипов и два микрокомпьютера, их корпуса треснули там, где они крепились к стойке. Он надеялся, что они не пострадали при пожаре в машине. Блейку потребовалось четверть часа, чтобы запустить первый микрокомпьютер; для ввода он использовал клавиатуру отца, а вывод осуществлялся на рабочий стол через голографический блок отца. Но после часа сосредоточенного постукивания Блейк оставил попытки извлечь что‑либо из этой машины. Ничего из того, что он пытался сделать, не получалось, кроме набора стандартных кодовых символов на голопроекции, и он решил, что эта штука действительно поджарилась.

С другой машиной ему повезло больше, но только на чуть‑чуть: после сорока минут она заявила ему, что он является несанкционированным пользователем.

Тут ему почему‑то вспомнилась лежащая без сознания девушка, кольцо, на среднем пальце ее руки, золотое кольцо с гранатом, вырезанным в форме саламандры. Лео назвал его саламандрой… От безысходности он набрал на клавиатуре это слово. И вот хоть какой‑то успех. — В нескольких миллиметрах над зеленой кожаной поверхностью стола Эдварда Редфилда засветился воздух. Однако никакого сообщения не появилось, ни приветствия, ни предупреждения. Там извивалось объемное изображение животного. Это было ящероподобное существо с толстым хвостом и широкой треугольной головой, с крошечными блестящими круглыми карими глазками. Его неуклюжие тонкие лапы имели растопыренные пальцы, заканчивающиеся толстыми подушечками. Влажная кожа твари была медно‑коричневой, с ярко‑желтым брюхом.

Блейк трудился еще два часа, пробуя все украденные чипы, один за другим. Больше он ничего не получил. Ничего, кроме этой извивающейся саламандры.

Уставший Блейк заснул.

Его разбудил шум крыльев. Нет, это не крылья, а лопасти несущего винта. Он резко выпрямился а, как только вспомнил, где находится и что делает, бросился на пол. Ровный гул вертолета за окном не усиливался и не ослабевал. Блейк подполз к окну и осторожно выглянул.

Черный силуэт, деталей не различить на ярком фоне, висел в двадцати метрах от него, точно напротив. — «Снарк». Его ракетные установки и две пушки Гатлинга были направлены прямо в окно. Бежать и прятаться было некуда. «Снарк» обладал достаточной огневой мощью, чтобы стереть с лица Земли пентхаус вместе с небоскребом. Полиция должна была быть здесь уже через несколько секунд после появления «Снарка». То, что их нигде не было видно, говорило о многом. Блейк мог добраться до пульта управления личной защитой квартиры, он находился в столе. Но он сомневался, что ракеты на крыше смогут справиться со «Снарком».

Блейк встал во весь рост и стоял так, как бы говоря пилоту машины: «Если ты хочешь убить меня, то давай, я готов».

Снарк дернул носом: «Да, мы понимаем друг друга. Да, мы могли бы это сделать. Да, мы знаем, что это был ты, и теперь ты знаешь, что мы можем убить тебя и людей, которых ты любишь, в любое время, когда захотим».

Затем машина лениво изогнулась в воздухе и заскользила прочь.

Блейк вернулся к столу. Достал коробку, сложил в нее все, что он добыл в «Граните», достал из отцовского ящика толстую ручку и жирными печатными буквами написал на коробке: САЛАМАНДРЕ, СЕВЕРОАМЕРИКАНСКАЯ ПАРКОВАЯ СЛУЖБА, ГОСТИНИЦА ГРАНИТ.

Адрес не был полным, но он считал, что этого достаточно. Если они контролируют полицию, то, без сомнения, имеют некоторое влияние и на почтовую службу. Этот посылку он отправит из какого‑нибудь анонимного соседского почтового ящика.

Шагая по продуваемым ветром улицам к центру города, Блейк чувствовал себя очень несчастным. Женщина, которую он считал любимой, не захотела иметь с ним ничего общего. Все материальные ценности, которыми он дорожил, были уничтожены.

Даже если Плаумэны предложат ему работу в своей организации, он должен не соглашаться. — Он подвергает своих родителей опасности, степень которой, которую он глупо недооценил. Он должен не медля покинуть родительский дом.

X

Спарта нашла работу в, крупном туристическом агентстве в лондонском Сити, чьи компьютеры были подключены гораздо лучше, чем предполагали менеджеры фирмы. Они с готовностью наняли девушку с искрящимися зелеными глазами и ирландским акцентом, которая называла себя Бриджит Рейли и которая представила впечатляющее резюме работы в туристической индустрии.

В течение следующих недель и месяцев ее работа состояла в долгих часах перед плоским экраном, в разговорах по комлинку с клиентами и другими агентами, в бронировании и перебронировании рейсов. Бриджит Рейли старалась ладить со всеми на работе, но ее коллеги, мужчины и женщины, вскоре поняли, что она не имеет ни малейшего желания налаживать более близкие отношения. — Работа, и нечего кроме работы.

Когда заканчивался рабочий день, мисс Рейли ехала на метро в крошечную, уродливую квартирку в грязном, уродливом районе, где осторожность заставляла ее оставаться дома, подальше от соседей и других незнакомцев. Каждый вечер она ужинала в автоматической столовой; поев, она сразу ложилась в свою узкую постель. Шесть часов спустя висевший на стене экран будил ее, передавая новости, и начинался новый рабочий день.

Ее внутренняя жизнь была намного богаче и страннее.

По ночам ей снились сны. Ночь за ночью она спускалась в водоворот зловещих облаков. Она знала, что это облака Юпитера. Ветер пел ей на языке, который она прекрасно понимала. Но она никогда не могла вспомнить ни слова из того, что было сказано, когда просыпалась. Вспоминались лишь смешанные эмоции экстаза и страха. Эмоции становились все сильнее и ярче, и она решила отложить все остальное в сторону, и разобраться прежде всего в самой себе. Узнать, что же спрятано в ее голове, отголоски чего лишь иногда во сне прорываются наружу. Похоже Командор и его врачи пытались сделать то же самое. Может ей это удастся.

Сидя за компьютером своего туристического агентства, она выполняла свою обычную работу на клавиатуре пальцами одной руки. Выпущенные из под ногтей другой руки шипы, были вставлены в порты компьютера и запускали другие нужные ей программы, не мешая ей заказывать групповые экскурсии. Для этой скрытой от посторонних глаз работы ей не нужен был экран, он был в ее голове. Она впитывала целые энциклопедии нейроанатомии, нейрохимии, наркологии.

Ее квартира превратилась в подпольную лабораторию, аптеку, склад всевозможных наркотиков. Шло время. Ее эксперименты над собой шли с переменным успехом. Они очень дорого стоили ее организму, но она не отступала, хотя и старалась быть осторожной. Последнее, что попало в ее руки, был недавно синтезированный препарат Стриафан. После нескольких самоубийств его запретили для всего, кроме контролируемых экспериментов. После его применения Спарте показалось, что она вот вот добьется желательного результата.

Она больше не просыпалась в ужасе. В ней росло убеждение, что в центре юпитерианского вихря есть нечто, что поет ей, зовет, приветствует. Еще немного и произойдет волнующее открытие…

Но случилось ужасное, — необычайная способность Спарты к самоанализу, к самоконтролю подвела ее, исчезнув без ее ведома. Она не заметила того момента, когда стала зависимой от препарата и самостоятельно избавиться от зависимости у нее не получалось.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

КАРНАВАЛ ЖИВОТНЫХ

XI

Самолет из Лондона начал заход на посадку в Варанаси. Сидя в кресле, Спарта видела далекие заснеженные вершины, затем все заволокло смогом, заложило уши. Она вытряхнула белую таблетку из пластикового тюбика и стала сосать ее молча, настойчиво — без этого вкуса она больше не могла обходиться.

Стройная женщина, закутанная в тонкое хлопчатобумажное сари, расшитое золотом, поднялась со стула и улыбнулась, когда вошла Спарта.

— Добро пожаловать, инспектор Трой. Доктор Сингх скоро освободится. Пожалуйста, располагайтесь поудобнее.

— Спасибо. Я постою.

Спарта подошла к окну приемной, она была в синем мундире Комитета Космического Контроля. Приемная располагалась на сороковом этаже центра Биологической медицины космического совета, огромного стеклянного многоугольника, возвышавшегося рядом с фортом Рамнагар, на правом берегу широкого Ганга. Через высокие окна были видны остроконечные храмы священного города Варанаси, его прибрежные ступени, заполненные людьми, некоторые люди спускаются в коричневую воду реки.

Индианке, похоже, было нечем заняться и она начала болтать:

— Вы впервые в нашем Центре, инспектор?

— Вообще‑то это моя первая поездка в Индию.

— Простите меня, но вы довольно знамениты, — голос женщины был чистым и музыкальным; возможно, ее главной обязанностью было развлекать посетителей, ожидающих доктора Сингха, — я знаю что вы уже побывали на Луне, на Марсе и даже на поверхности Венеры.

Спарта полуобернулась от окна и улыбнулась:

— Я очень мало что видела на нашей собственной планете.

— Боюсь, отсюда сегодня можно увидеть лишь смог и дым.

— Город все еще использует ископаемое топливо?

— Нет, наша термоядерная установка работает хорошо. Это дым от погребальных костров на гхатах.

Спарта сосредоточила свое внимание на ступенчатой террасе у реки. Ее правый глаз увеличил картину, и она смогла видеть пламя костра, рядом на сложенные бревна укладывали тело человека, завернутое в яркую ткань, похожий сверток плыл по реке.

— Возможно, вы думаете, какое странное место для биологического исследовательского центра, — приветливо продолжила секретарь. — Самый священный город в Индии.

— А ты? Ты считаешь это странным?

— Многие наши посетители так считают — женщина ловко уклонилась от ответа. — Особенно когда узнают, что некоторые из наших выдающихся исследователей, очень основательно разбирающихся в микробиологии, уверяю вас, являются и правоверными индусами, верящими, что питье из священных вод Ганга очищает тело и душу.

Прозвенел комлинк, и секретарша улыбнулась.

— Доктор Сингх вас ждет.

Доктор Сингх могла быть сестрой ее секретарши. — Изящный красный рот, огромные карие глаза, прямые черные блестящие волосы, туго стянутые на затылке. На ней был костюм‑поло: шелковая блузка, бриджи и начищенные сапоги для верховой езды.

— Позвольте представиться, я Холли Сингх, — произнесено это было без следа индийской напевности, с чисто Оксбриджским акцентом.

— Очень мило с вашей стороны, что нашли для меня время. — Спарта крепко пожала руку и во время кратковременного обмена взглядами изучила Холли так, что если бы женщина это почувствовала, ей бы это наверняка не понравилось. Так бы на нее посмотрела камера видео‑наблюдения при попытке проникнуть на военную базу или на верхние этажи Центрального Земного штаба Комитета Космического Контроля на Манхэттене. Правый глаз Спарты, по сетчатке глаза Сингх, определил, что это именно тот человек, о котором говорилось в архиве Центра. Типичный, для здорового тела в состоянии покоя, комплекс запахов. Тональность голоса — смесь уверенности, любопытства и самоконтроля.

— Вы прибыли по поводу ПУМК, инспектор? Какие‑то неясности в протоколах?

— Я хочу, доктор, чтобы ты рассказала о этой программе во всех подробностях. Ведь это ты стояла у ее истоков. В протоколах сухие факты, и ты права, неясностей хватает.

— Если бы со мной связались, это избавило бы вас от поездки через полмира. — Сингх выглядела удрученной.

— Я ничего против путешествий не имею.

— Да, я слышала. — Слегка заметная улыбка промелькнула на лице Сингх.

Спарта продлила осмотр еще на несколько секунд. — Холли Сингх выглядела не старше тридцати лет, ее кожа была такой гладкой, а лицо таким правильным, что было очевидно, что большую часть ее физиономии восстановили. Однако в ее личном деле не было никаких записей о травмах. Значит, маскировка. И запах ее тела тоже был маскировкой, смесью масел и кислот, предназначенной для воспроизведения именно запаха расслабленной тридцатилетней женщины.

Спарте на мгновение пришла мысль, что Сингх вовсе не человек, а андроид. Но кто станет делать машину, похожую на человека, когда можно делать людей с возможностями машин? Нет, Сингх была конечно человеком, хотя она явно скрывала свое истинное лицо, но ее выдавал запах адреналина, — ее нервы были напряжены.

— Пожалуйста, садитесь. Вам предлагали прохладительные напитки?

— Да, спасибо. Ничего не нужно. — Спарта еще ощущала вкус белой таблетки и ей не хотелось ничем его перебивать.

Спарта села в одно из удобных кресел. Доктор села в кресло напротив. В комнате царил полумрак, стеклянная стена была занавешена; теплый свет пятнами падал от медных старинных ламп.

Сингх вызвала групповую голограмму на столе.

— Вот, смотрите, как они выглядели, когда я, в основном, закончила работать с ними. Питер, Пол, Соула, Стег, Алиса, Рама, Ли, Иероним.

— И по сколько им тут?

— Все молодые, от четырнадцати до шестнадцати. Питер, Пол и Алиса были приобретены в детстве в Заире, в соответствии с местными правилами торговли исчезающими видами, конечно. Остальные родились здесь, в нашем питомнике приматов. Шимпанзе конечно не люди, но мне нравится думать, что в этих молодых лицах можно увидеть немалое чувство собственного достоинства.

— Ты любила их?

— Очень. Они не были для меня подопытными животными. Хотя именно с опытов над ними все и началось, началась программа.

— Как это началось? — Спарта постаралась придать своему голосу больше теплоты, она была удивлена, каких усилий ей это стоило. — Я не имею в виду официально. Что подтолкнуло к этому, доктор Сингх?

Сингх нашла вопрос лестным, как и надеялась Спарта, и слегка расслабилась.

— Я задумала эту программу в то время, когда нанотехнологии, наконец, начали давать результаты, о которых люди мечтали с 20‑го века. Это было… неужели прошло уже почти пятнадцать лет?…

«Наверное, чуть больше пятнадцати,» — подумала Спарта, — «ты, должно быть, хотела поставить опыт на человеке, но решила все‑таки начать с шимпанзе.»

…Возможно, вы слишком молоды, чтобы помнить то время, инспектор, но это были славные дни для неврологии, здесь и в исследовательских центрах повсюду. С помощью новых искусственных ферментов и запрограммированных самовоспроизводящихся клеток мы научились восстанавливать поврежденные участки мозга и нервной системы по всему телу… останавливать болезнь Альцгеймера, Паркинсона, бороться с множеством других заболеваний. Восстанавливать зрение и слух практически всем пациентам, у которых были локализованные нейрофизические повреждения. Паралич из‑за травмы спинного мозга. Перечислять можно долго.

— Прогресса на всех этих фронтах удавалось достигать без проблем?

— В большинстве случаев пациенты, или их опекуны, давали согласие. — Риск был невелик, а выгода очевидна. А остальное, как говориться, было делом техники. Но были области где проблемы возникали.

— Например?

— Более тонкие улучшения. Восстановление утраты памяти, исправление некоторых дефектов речи, некоторых нарушений восприятия. Мы обладали очень мощными неврологическими инструментами, но не обладали достаточными знаниями об организации самого мозга. К тому же этические проблемы.

— Ну конечно, вы же не могли экспериментировать с людьми.

— Некоторые из наших исследователей не хотели экспериментировать даже с высшими приматами.

— Но не ты

— Я уверена, что вы слышали много историй об Индии, инспектор. Может быть, вы слышали о Джайнах, которые подметают перед собой землю, чтобы не наступить на блоху? Ну, я давлю комаров, даже нарочно.

На мгновение красные губы Сингх растянулись в улыбке, и ее белые зубы блеснули. Спарте она напоминала больше индуистскую Кали, чем мирных джайнских божеств.

— Но я питаю здоровое уважение к жизни, и особенно к ее наиболее развитым формам, — продолжала Сингх. — Сначала мы исчерпали возможности компьютерного моделирования — именно из этого исследования, кстати, возникли многие современные органические микро‑суперкомпьютеры. Параллельно мы продолжали нейроаналитическую работу над видами, отличными от приматов, — крысами, кошками, собаками и так далее. Но когда, дело дошло до более тонких вопросов, о которых я уже упоминала, — вопросов языка, чтения, письма и запоминания речи, — ни один другой вид, кроме приматов, не смог бы заменить человека.

Сингх заменила голограмму на другую.

— Наш первый объект — детеныш шимпанзе Молли, двигательное расстройство. Бедняжка не могла даже прижаться к матери. В дикой природе она и суток бы не прожила. Я без колебаний ввела ей смесь органических наночипов, для устранения этой проблемы и попутно провела эксперимент на речевом аппарате, коррекция была минимальной, и мы позаботились о том, чтобы она были безболезненной.

Результаты были поразительные, скоро ее нельзя стало отличить от других детенышей шимпанзе, а меня она назвала «мама», когда я просто протянула руку и дала ей пищевую таблетку. Была преодолена пропасть между нашими видами.

Глаза Сингха блестели в тусклом свете лампы. Спарта промолчала.

— Оглядываясь назад, я думаю, что именно в этот момент я задумала ПУМК, программу улучшения межвидовой коммуникации, — Сингх нахмурилась. — Между прочим, я ненавижу термины «супершимп» и «шимп», — хмурый взгляд исчез, но выражение ее лица оставалось бескомпромиссным. — Наши первые выпускники, вся восьмерка были готовы к испытаниям год спустя. Все подробности есть в протоколах.

— Однако там нет ни слова, почему была свернута программа. Такого протокола нет.

— Для меня самой это не совсем ясно. После того, как все наши выпускники погибли при катастрофе «Королевы Елизаветы» просто прекратилось финансирование ПУМК. Почему? Это большой вопрос.

— Я не нашла записи о смерти шимпанзе по имени Стег.

– Стег? — Сингх внимательно посмотрела на Спарту. — Я вижу, вы внимательно ознакомились с документами.

Немного помолчав, и видимо прейдя к какому‑то решению, она продолжила:

— Инспектор, я должна вылететь в Дарджилинг, как только закончу нашу беседу. У меня здесь неподалеку свой санаторий. Это на территории фамильного поместья. Не хотите ли быть моим гостем сегодня вечером? Я думаю, вам будет интересно познакомиться со Стегом. Последним из так называемых супершимпов.

XII

— Все, что ты помнишь о той ночи, является правдой, — сказал Командор, — за исключением того, что в вертолете была она. Это внушение, фальшивая память.

— А как насчет парня, который меня связал? — Спросил Блейк.

— Он был настоящим. Ты почти сбежал. Вылетел из окна, атаковал вертолет. Полная неожиданность. Если бы у парня в «Снарке» не была наготове инъекция, ты мог бы устроить нам неприятности.

Они шли рядом, бок о бок, через лес, утесы на берегу Гудзона едва виднелись сквозь деревья. От дыхания изо рта вылетал пар. Вокруг полыхала осень. Вышли на опушку, через широкую, уже побуревшую лужайку, подошли к особняку. Вот окно Эллен, разбитое Блейком при попытке к бегству, видна свежая замазка.

— Эллен помогла мне забраться в вертолет, а потом она же — из шприца‑пистолета. Говоришь, что это фальшивая память. Такое возможно?

— С недавних пор.

— А можно стереть, то что… Вернуть мне правду?

— Боюсь, что нет. — Командор рассмеялся одним резким выдохом. — Если хочешь, мы могли бы рассказать тебе версию того, что ты мог бы вспомнить, если бы мы не справились с тобой. Это было бы так же фальшиво.

— Нет, не нужно.

— Это вызывает интересные вопросы, не так ли?

— Например, вспомню ли я завтра этот разговор?

— Ну, и другие тоже.

— Зачем ты мне все это рассказал? Ведь ты добился своего — убрал меня с дороги?

— Ты опасен, вон что натворил, — Командор кивнул в сторону дома — пластик покрывал обуглившееся крыльцо, велись работы у гаража. — И ты узнал о Саламандре.

Блейк кисло рассмеялся. — А какая разница? Ты можешь переписать последнюю неделю моей жизни… стереть весь этот хаос.

— Я хочу, чтобы мы не были врагами. С нашей точки зрения ложь была оправдана… а Эллен потом тебе все расскажет.

— Она в этом замешана?

— Она бы не согласилась, Редфилд, ты же ее знаешь. Мы не спрашивали. Потом, когда она услышала наши доводы, она согласилась.

Блейк сердито покачал головой. — Я не знаю, как вы, ребята, решаете, где провести черту. Играть в Бога…

— Мы не боги. Мы не смогли бы переписать последнюю неделю твоей жизни, даже если бы захотели. Час или два, если что, если больше, то произойдет беда.

— Откуда ты это знаешь?

— Не мы изобрели эту технику, Редфилд, — резко сказал он. — Это они.

— Но вы их используете. Результаты их экспериментов.

Не желая оправдываться, Командор не стал продолжать разговор в этом направлении, а вернулся немного назад:

— А насчет «стереть весь этот хаос», это не просто вот почему: человеческая память не в одном месте, она распределена по многим отделом мозга. Тебе придется поговорить об этом с нейро‑специалистами, для меня это слишком сложно. Я практик и знаю, что легче вычеркнуть то, что кто‑то слышал или читал, чем то, что он видел. Еще труднее вычеркнуть что‑то, связанное с телом.

— И ты считаешь себя в праве на это?

— Я не виню тебя за то, что ты плохо о нас думаешь, Редфилд, но нам нравится верить, что мы хорошие парни. Поэтому мы не убиваем других хороших парней. Мы не держим в заложниках их друзей и родственников. У нас с тобой только два варианта. Первый — ты даешь честное слово, что нас не предашь. Ну?

Для Блейка это стало сюрпризом. Подумав, он покачал головой:

— Не пойдет. Если они поймают меня, станут пытать… или наркотики… Или заберут Эллен или моих родителей…

— Хорошо, что ты не переоцениваешь себя, но я все равно поверю тебе на слово.

Что‑то сломалось внутри Блейка, и он посмотрел на старика с уважением:

— А другой вариант?

— Завербовать тебя.

— Я ведь уже отказался.

— Речь сейчас идет не о полете в космос, а о «Саламандре».

— Все равно, я не могу быть одним из вас.

Они подошли к тому, что осталось от крыльца. Командор остановился на первой ступеньке и уставился на него:

— А почему нет? Ты же был когда‑то одним из Афанасийцев.

— Одним из этих оболваненных?

— Все верно.

— Я не был оболваненным. Я никогда не верил в эту чушь, в эту историю с инопланетным спасителем. Я только притворялся.

— Соглашайся, в твоем случае, мы закроем на это глаза, — хрипло сказал Командор.

— Нет. Не пойдет. Но вы же на стороне добра и надеюсь, что этот отказ мне сильно не повредит.

Командор, наблюдавший за Блейком глазами василиска, этой опасной ядовитой змеи, не шевелился, казалось, едва дышал, потом расслабился:

— Ладно. Прежде чем я отвезу тебя обратно в город, — сказал он, — я хочу кое с кем тебя познакомить.

Форстер, профессор ксенопалеонтологии и ксеноархеологии Королевского Колледжа Лондона, был увлечен книгой в кожаном переплете, когда Блейк и Командор вошли в библиотеку. Форстер — крошечный светлоглазый человечек, напоминавший Блейку возбужденного терьера, шагнул вперед и дернул Блейка за руку, когда Командор представил их друг другу.

— Мой дорогой Редфилд, позвольте мне поздравить вас с первоклассной работой, которую вы с инспектором Трой проделали в поисках марсианской таблички. Замечательно, что она благополучно вернулась туда, где ей и место.

— Благодарю вас, сэр. Эллен часто говорила о вас. — Блейк поколебался. — Э‑э, простите, что я так говорю, но вы намного моложе, чем я ожидал.

На вид Форстеру было не больше тридцати пяти, а на самом деле — пятьдесят с лишним.

— Если у меня и дальше будут частые встречи со смертью, требующие визитов к пластическому хирургу, я скоро стану таким же мальчиком, как ты, — сказал Форстер. — Мне сказали, что заменили семьдесят процентов кожи.

— Извините, — смущенно вымолвил Блейк. Он забыл о бомбе «свободного духа», о взрыве и пожаре, которые должны были убить Форстера и уничтожить дело всей его жизни.

Форстер кашлянул и с апломбом произнес:

— Вообще‑то, если бы табличка пропала, то не было бы ничего страшного.

— Сэр?

– Я изучал эту штуку столько лет, что мог бы сесть за терминал и воссоздать ее по памяти.

— Мистер Редфилд не знал об этом, профессор.

Форстер с подозрением посмотрел на Блейка:

— И вы считаете себя знатоком культуры Икс, Редфилд?

— Вовсе нет, — удивленно ответил он.

— Разве это не тот человек, о котором вы говорили? — Спросил Форстер Командора, приподняв кустистую бровь.

— Работа Редфилда связана с вашей, профессор. Я думаю, что после того, как мы поговорим, вы увидите связь довольно ясно и все поймете. Если вы не возражаете, профессор, давайте начнем.

— Хорошо. — Форстер достал из внутреннего кармана твидового пиджака плоский голопроектор, положил его на столик рядом с лампой и нажал кнопку. Несколько десятков предметов появились в воздухе над аппаратом, они выглядели отлитыми из металла.

— Полагаю, вы оба знаете о моем открытии, что таблички Венеры представляют собой более впечатляющее лингвистическое и филологическое открытие, чем сам легендарный Розеттский камень. Если благодаря находке Розеттского камня были расшифрованы древние египетские иероглифы и раскрыты тайны древней цивилизации, то здесь мы имеем нечто более эпохальное. — Гордо заявил Форстер. Полное отсутствие скромности было настолько очевидным, что Блейк находил это почти очаровательным.

Форстер величественно откашлялся:

— Одним махом мы смогли получить не только значительный образец языка, письменного и фонетического, культуры X, но и, как неожиданная удача, образцы текстов нескольких потерянных языков Земли, никогда ранее не расшифрованных. К сожалению, все копии этих табличек были уничтожены в ту страшную ночь.

— Но оригинальные скрижали Венеры все еще существуют? — Спросил Блейк.

— Да, в пещере, там, где мы их оставили на поверхности Венеры, и я, конечно, намерен вернуться, чтобы выкопать их, — Форстер заколебался, — когда‑нибудь. Когда можно будет собрать необходимые средства.

Я перевел и марсианскую табличку! Как можно догадаться, взглянув на табличку, на самом деле это не табличка. Это всего лишь фрагмент гораздо более длинного документа, большая часть которого отсутствует. Вот что там написано, если перевести на земной язык.

Зазвучал стандартный голос универсального компьютера:

…место на ZH‑GO‑ZH‑AH 134 от WH‑AH‑SS‑CH 9…

…вниз по соляному миру от EN‑WE‑SS 9436…

были назначены, пришли смиренно и мирно, чтобы сделать… лидера.

Под берегом темной соли они… одна тысяча стадий от этого места они… места силы и их места производства и… учебы и их места отдыха. Более поздние поколения… по всей соли и земле этого мира, и… от WH‑AH‑SS‑CH они выполняли работу, порученную…

…порученный труд на этот, первый… в EN‑WE‑SS СС 9436‑7815.

Наибольшее их… TH‑IN‑THA. Колесницы текли, как река, с востока… большие лагеря.

Он обозначает заслуженные… достижения. Эти существа размножались… и разнообразие. В их многочисленных видах… сплетенные вместе.

В то же время другие обозначения… второй и третий соляные миры. А потом, наконец… AH‑SS‑CH 1095, все те, кто были… соляными мирами, ожидающими сигнала успеха… облачные посланники, где они живут… великий мир.

Всадники на колесницах оставили эту надпись… их великая работа. Они ждут пробуждения… ожидание в Великом мире…

Тогда все будет хорошо.

Блейк слушал эти обрывки странной речи со все возрастающим изумлением, пока последние слова не вывели его из транса. — Все будет хорошо? — выпалил он.

— Не переведенные термины — это, конечно, имена собственные, возможно, имена отдельных людей, конечно, названия звезд и планет, включая, я уверен, Землю, Венеру, Марс и Солнце, — сказал Форстер.

— Там действительно было сказано «Все будет хорошо»? — Все не мог успокоиться Блейк.

— Соляной мир — это ведь не термин бронзового века, не так ли? — холодно заметил Командор, приглашая Форстера продолжать.

— Нет, но они явно имели в виду океанский мир. Растворенные соли могли заинтересовать их не меньше, чем вода.

— А Великий мир?… — подсказал Командор.

— Это Юпитер, — торжествующе сказал Форстер. — «Великий» после «соляных миров».

— А «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО» — это девиз тех, кто украл марсианскую табличку, тех кто пытались убить тебя. Они им заканчивают все свои сборища. — Пояснил Командор Форстеру.

Тот глянул на Командора, и его осенило:

— А, так вот почему вы хотели познакомить меня с мистером Редфилдом.

— И вот почему я хотел, чтобы Редфилд встретился с вами. Вы с ним в одной лодке.

— Помнишь звездные карты, которые я рассматривал в обществе Афанасийцев?

Наступили сумерки. Блейк и Командор шли по траве к белому вертолету Комитета, на котором они прилетели в «Гранит».

— Ты имеешь в виду ту, которую украл из Лувра?

— Не только, у них были и другие. Что у них было общего, так это особое расположение планет и звезд. Одинаковое на всех. И оно соответствует времени запланированного рандеву Кон‑Тики с Юпитером. Слушай, ты знаешь, что там должно произойти?

— Ты думаешь я пророк?

— А что ты хочешь от Форстера?

— У него есть план исследований и я выразил готовность оказать ему всевозможное содействие, потянуть за все возможные ниточки. Больше никаких вопросов, Редфилд, я собираюсь пожать тебе руку на прощание в последний раз… если ты не передумал.

— А где сейчас Эллен?

— Клянусь, хотел бы я знать.

— Хорошо, — тихо сказал Блейк. — Я с тобой, в твоей команде.

XIII

Приближались предгорья, Холли Сингх отключила автопилот своего быстрого маленького вертолета «Стрекоза» и вручную вела его над террасированными гребнями. Щебеночная дорога и сверкающая пара железнодорожных рельс извивались по склону. Старинный поезд мучительно пыхтел, выпуская в горный воздух белый пар.

Сингх кивнула в сторону ярко‑зеленых террас, уходящих вниз, подобно ступеням гигантской лестницы:

— Чайные плантации. Дарджилинг выращивает лучшие в мире сорта. Так нам нравится думать.

Вертолет преодолел гребень на высоте 2500 метров. Гималаи вздымались в хрустальном воздухе. У Спарты перехватило дыхание при виде увешанных ледниками вершин, торчащих, как битое стекло, в темно‑синее небо. Катченджанга, третья по высоте гора на Земле, доминировала над всеми остальными.

Внезапно они оказались над городом, который цеплялся за гребень хребта и рассыпался по его склонам. Вертолет пролетел над зелеными лужайками и старыми деревьями, мимо каменных церковных башен.

— Англичане, включая дюжину моих прапрадедов, развили Дарджилинг как убежище от жары равнин, — сказал Сингх. — Вот почему половина зданий выглядит так, будто их привезли с Британских островов. Видишь вон ту, похожую на Эдинбургскую церковь? Несколько десятилетий это был кинотеатр.

Вертолет скользнул вдоль хребта, мимо города. Сингх заметила направление взгляда Спарты и улыбнулась:

— Горцы проводят много времени в молитвах. — Склоны холмов были усеяны шестами с молитвенными флагами, знамена безвольно висели в неподвижном воздухе.

Вертолет летел, пока перед ним не открылась широкая зеленая лужайка, окаймленная массивными дубами и каштанами.

— Говард Фалькон из этих мест? — поинтересовалась Спарта.

— Корни Говарда в Индии почти такие же глубокие, как и мои. Хотя ни один из его истинно британских предков никогда не был туземцем.

Настроение Сингх казалось по‑настоящему веселым, как будто резкий горный воздух освежил ее.

— Когда Говард собирал деньги на постройку «Королевы Елизаветы», его любимым трюком для завоевания друзей и влияния на людей было поднять их на своем термоядерном воздушном шаре, они вылетали из Шринагара и оставались в воздухе в течение нескольких дней, дрейфуя вдоль Гималаев и приземляясь здесь — прямо там, где мы садимся.

Вертолет мягко опустился на траву. Позади, среди деревьев, Спарта увидела белый дом с широкими верандами и широкими карнизами, окруженный огромными цветущими рододендронами — кустами величиной с деревья, пережитками последней эпохи динозавров.

— И всякий раз, когда Говард приземлялся, мы приглашали соседей, пили вино, обедали и льстили его гостям.

Сингх отстегнула ремни и легко вышла из вертолета. Спарта вытащила свою сумку из‑за сиденья и последовала за ней, ее туфли утопали в пружинистом дерне.

— Сегодня вечеринки у нас не будет, — сказала Сингх. — Просто тихий домашний ужин.

На широкой лужайке осторожно ступали два павлина, демонстрируя огромные веера голубых и зеленых перьев самкам, бродившим по лужайке. Почти на вершине высокого кедра Спарта увидела белую цаплю. Покрытые снегом горы краснели в вечернем свете.

Обе женщины направились к большому дому — доктор в костюме для верховой езды, женщина‑полицейский в аккуратной синей униформе. Высокий мужчина в обтягивающих штанах и куртке поспешил к ним через лужайку, остановился в нескольких метрах и склонил голову в тюрбане.

— Добрый вечер, мадам.

— Добрый вечер, Ран. Пожалуйста, проследи за вертолетом. И отнеси чемодан инспектора в ее комнату.

Спарта протянула высокому сикху свою сумку. Его кивок был резким, как военный салют.

— Я отведу вас в вашу комнату позже, инспектор, — сказала Сингх. — Хочу сначала кое‑что показать, пока не стемнело. Пойдем.

Они шли по прохладным тенистым проходам под каштанами. Сквозь аккуратные ряды старых деревьев и декоративных кустов виднелись другие белые здания.

— Предки мои, сколотив состояние на чае, основали здесь туберкулезный санаторий. Теперь, когда туберкулез ушел в прошлое, мы лечим здесь неврологические расстройства… те, которые можем. Несмотря на весь прогресс, о котором я говорил ранее, некоторые тайны остаются за пределами нашего понимания.

Сингх свернула с посыпанной гравием дорожки и они пошли мимо высокой живой изгороди из благоухающих камелий. Не требовалось специальных чувств Спарты, чтобы предугадать, к чему они придут — запах животных становился сильнее с каждым шагом.

Среди деревьев стояли низкие каменные амбары. Спарта различила резкий запах кошек, исходящий от одного, запах копытных — от другого, и запах рептилий — от третьего. В кованой железной клетке, высотой с четырехэтажный дом, она увидела, как взмахнули крылья, и на фоне темнеющего неба на мгновение возник силуэт орла.

— Этот зверинец используется в исследовательских целях. Здесь представлено много редких видов с субконтинента. Завтра, если захотите, можете все осмотреть. А сейчас пройдем сюда.

Она повела Спарту в конец ряда клеток с обезьянами, стоящих в длинном каменном сарае, к высокой, до самой крыши, клетке. В ней были смонтированы алюминиевые конструкции, напоминающие помещения «Королевы Елизаветы».

— Это часть макета, который мы использовали для обучения шимпанзе. Обучение проводилось в центре в Рамнагаре, но я сохранила этот кусочек и установила его здесь. — Для Стега. Стег! Холли здесь. Холли хочет поздороваться.

Мгновение ничего не происходило. Воздух наполнился улюлюканьем и криками других приматов. Затем из тени выглянуло робкое лицо с широко раскрытыми карими глазами и губами, приоткрытыми в опасении.

Животное несколько секунд колебалось, затем медленно вышло из укрытия. Он вскарабкался на ближайший алюминиевый лонжерон и уселся там, внимательно изучая Спарту.

Спарта хорошо знала это лицо — лицо перепуганного шимпанзе, с которым Говард Фалькон встретился лицом к лицу в последние минуты жизни Королевы. Очевидно, приказ Фалькона — «босс, босс… иди» — все‑таки спас ему жизнь.

— Каждый раз, когда я смотрю в лицо шимпанзе, я вспоминаю, что это мой ближайший эволюционный родственник, — начала свою лекцию Сингх:

— Я думаю, можно с уверенностью сказать, что никто из нас не понимает на фундаментальном, клеточном, молекулярном уровне, почему шимпанзе не выглядят и не ведут себя так же, как мы. После более чем столетия изощренных исследований мы все еще не до конца понимаем, почему мы и они выглядим по‑разному, почему мы и они можем заразиться одними и теми же вирусами, но болеем по‑разному. Мы не понимаем, почему люди могут читать, писать и говорить сложными предложениями, а они, в своем естественном состоянии, не могут. С генетической точки зрения мы настолько близки друг другу, что, вероятно, только мы, люди, можем заметить разницу.

Сингх повернулась к Спарте, одарив ее своей тонкой улыбкой:

— Я сомневаюсь, что инопланетянин, какой‑нибудь пришелец с другой звезды, вообще смог бы установить различие, разве что при помощи сложных инструментов. Это говорит о том, что огромные эволюционные различия могут быть достигнуты тончайшими физическими настройками.

— Но только это должны быть правильные настройки, — сказала, тихо, как бы про себя, Спарта.

Глаза Сингх расширились на долю миллиметра и она повернула голову к шимпанзе:

— Стег! Иди поздоровайся с Холли.

Она сунула руку в карман куртки и вытащила оттуда кусок чего‑то коричневого и рассыпчатого.

Стег с видимым усилием отпустил проволочную сетку, один за другим отдергивая пальцы левой руки, затем потянулся за протянутой пищей. Он жадно сунул ее в рот и принялся жевать. Его рот был полон, а мускулы тяжелой челюсти скрежетали, темные зрачки были обведены желтым, его любопытство трогательно смешивалось со страхом. На голове был виден широкий шрам.

— Он не может говорить? — спросила Спарта.

— Уже нет. И понимает только нескольких простых команд, самых ранних, которые он выучил. И, как вы видели, его двигательные функции нарушены. Нейрочипы не могут помочь, разрушения мозговой ткани слишком велики. — Сингх вздохнула. — По уму Стэг примерно равен годовалому младенцу.

Спарта подняла глаза на такелаж, напоминавший внутренности исчезнувшей «Королевы Елизаветы IV». — Разве эта обстановка не вызывает у него болезненных ассоциаций?

— Как раз наоборот. В такой обстановке он и другие проводили самые счастливые дни своей жизни.

Сингх легонько погладила костяшки правой руки Стэга, которая все еще цеплялась за клетку. — До свидания, Стег. Холли придет снова.

Стег ничего не ответил. Он смотрел им вслед.

Свет с неба исчез. Их шаги хрустели гравием по едва заметной тропинке, очерченной низкими, тускло светящимися светильниками.

— Говард Фалькон знал о моей работе с шимпанзе и предложил, в случае успеха, испытать их, приняв в команду вновь строящегося гиганта. Именно его довольно небрежное предложение привлекло инвесторов, дало толчок программе улучшения межвидовой коммуникации.

— А почему он вообще заинтересовался этой программой?

— Он увидел преимущество в дополнении человеческой команды разумными шимпанзе, которые могли бы справиться с большей частью такелажной работы на этом огромном судне. Говард однажды сравнил его с летающим собором.

— Справляться с такелажем? Другими словами, выполнять опасную работу.

— Опасную для нас, но не для них. — Темные глаза Сингх блеснули в темноте ночи. — Этические соображения учитывались, инспектор, не сомневайтесь. Мы не создавали расу рабов. Эксперименты, проведенные на макете, показали, что шимпанзе не только чувствовали себя комфортно в условиях судна, но и были вполне счастливы там, наверху, среди рангоутов и такелажа. Во время предварительных испытаний ни один шимпанзе не пострадал.

Женщины вышли из‑за деревьев на открытое травянистое поле. Спарта остановилась и посмотрела вверх, рассматривая ночь.

Звезды над головой были похожи на флуоресцентный планктон, четыре или пять тысяч из них были видны обычному глазу в этой прозрачной атмосфере, в сто раз больше было видно более чувствительному глазу Спарты. На северо‑западе покрытые ледниками молодые горы. — Результат наползания тектонических плит друг на друга, которое постоянно меняло форму поверхности вращающейся Земли.

Через мгновение она повернулась к Холли Сингх:

— А Фалькон когда‑нибудь навещает Стэга?

— Фалькон больше не один из нас, — ответила Сингх.

— Почему ты так говоришь?

— После крушения Королевы он не появлялся в Индии. Он ни с кем не общается вне ближайшего круга коллег по проекту «Кон‑Тики». Наверное, из‑за того, что им пришлось сделать, чтобы спасти его.

XIV

Спарта очнулась в комнате с высоким потолком и со сверкающими белизной эмали стенами. Высокие окна с некачественными стеклами были увешаны кружевами. Она не понимала, где находится…

…Ей восемнадцать лет, она в санатории, наполовину пьяная от нежданного возвращения памяти, от нахлынувшей бури чувств. Ее сердце бешено колотится, а горло болит от едва сдерживаемого желания закричать, потому что она слышит, как бьются лопасти приближающегося Снарка, несущего убийцу…

Спарта скатилась с кровати и скользнула на животе по полированному деревянному полу, прижавшись к стене под подоконником. Прислушалась.

Далеко внизу, в глубоких долинах, кричали ночные птицы, и пели миллионы лягушек. Сквозь кружевные занавески комнату заливал свет полной Луны.

Было еще не утро, и она была не в санатории в Колорадо, а в доме Холли Сингх в Индии. Звук, который она услышала, издавался не Снарком, а маленькой двухместной Стрекозой, ее крошечный термоядерный электрический двигатель был настолько тихим, что все, что она могла слышать, было сопением лопастей, и оно не приближалось, а удалялось.

Спарта подняла голову к углу окна и осторожно выглянула. Ее правый глаз был прикован к стрекозе, находящейся уже в полукилометре, поднимающейся на фоне затеняющих Луну вершин. Ракурс был плохой: она смотрела сзади и видела только левое плечо и руку пилота, но инфракрасное изображение, обработанное зрительной корой Спарты, было ярким, как день. Пилотом была женщина — Сингх или кто‑то, очень похожий на нее.

Неужели в вертолете действительно Сингх? Куда это она собралась посреди ночи?

Надев облегающий черный комбинезон и мягкие черные высокие ботинки, Спарта отключила сигнализацию, которую она установила на стекло окна и вскользнула наружу, закрыв окно за собой.

Пологая крыша веранды — угол веранды, водосточный желоб — лужайка из декоративного ирландского мха.

Лунный свет сквозь деревья создавал сине‑черную мозаику, но для инфракрасного глаза Спарты сама земля светилась тускло‑красными оттенками: трава, кусты и голая почва отдавали солнечное тепло в разной степени. Она быстро шла по дорожкам, ведущим к санаторию. Остановилась, увидев призрачную белую фигуру, двигающуюся в темных ветвях кедра, но это была всего лишь цапля.

А вот и санаторий. Четыре невысоких кирпичных здания с металлическими крышами образовывали комплекс, в центре двора стоял старый корявый каштан. Так, здесь палаты с пациентами. Храпят и пусть себе храпят. Здесь тоже. А здесь, судя по запахам бытовой корпус — прачечная, кухня и столовая.

В четвертом здании Спарта обнаружила, наконец‑то, клинику, это была ее цель.

Медленно обойдя клинику, держась в тени, она исследовала систему охраны. Ее пристальный взгляд путешествовал вдоль крыши, вокруг каждого окна и дверной рамы, ища камеры наблюдения и устройства сигнализации.

Охрана здания оказалась примитивной. Камер не было. Окна и двери были оборудованы проводящими полосками. Она выбрала окно, наполовину скрытое кустом рододендрона, и распахнула ставни. Из кармана комбинезона достала стеклорез, вырезала круг в стекле возле защелки, постучала по нему и позволила стеклянному диску выпасть наружу в ее руку. Просунув руку в отверстие и уже собираясь прикрепить обводную проволочную петлю к проводящей полоске сигнализации, она почувствовала своими подногтевыми шипами, что в аварийной сигнализации нет тока.

Подумала об этом миллисекунду, затем все равно установила петлю, закрепив оба конца специальным клей‑моментом. На всякий случай — ведь ток может и течь начать. Затем она повернула щеколду. В отличие от окна спальни, чтобы поднять палкой эту створку, потребовались усилия; крошки грязи и старой краски падали ей на лицо и на волосы.

Проникнув внутрь она оказалась в маленькой палате, оборудованной больничной койкой и множеством устаревшего диагностического оборудования. Не то, что можно было бы ожидать от дорогого частного санатория. Оставив окно приоткрытым, она начала поиск кабинета администратора.

В центре здания, на двери гравированная медная табличка, гласила «Доктор Сингх». Замок простой, магнитный. На «правильных» кнопках остался запах пальцев Сингх, и через секунду она вошла в кабинет.

Она испытывала странное чувство гордости. Ей нравилось, что она могла обмануть мониторы фотокамер простыми трюками танцовщицы, ей нравилось, что она могла видеть в темноте. Ей нравилось чувствовать запах того, кто был в комнате последним и определять, когда это произошло. Ей нравилось, что она может практически проходить сквозь стены.

И ей нравилось, как она читает компьютерную систему, позволяя шипам под ногтями скользить в порты ввода‑вывода, вытягивая из нее информацию. Именно так она делала сейчас, найдя крошечную компьютерную коробку с водяным охлаждением в стене кабинета.

На мгновение она впала в транс, ее чувства были переполнены ароматным запахом больших чисел, проходящих через ее вычислительный орган, глаз ее души. Для нее математические манипуляции граничили с эротическими. Кодовый ключ, который она искала, имел вкус и запах мандаринов… Она ловко проплыла мимо защиты банка данных и через несколько секунд нашла то, что искала.

Она громко рассмеялась, но не над тем, что нашла (вряд ли это было смешно), а от удовольствия от своего мастерства.

Поначалу, когда‑то, было страшно осознавать, что она может слушать и слышать то, что другие люди не могут, что она может пробовать и обонять ароматы, которые другие люди не могут, и не просто воспринимать их, а анализировать их в точных химических формулах. Было страшно (хотя и удобно) обнаружить, что она может открывать электронные замки и напрямую общаться даже с самыми сложными компьютерными системами. Столь же удобными были ее безграничная память и способность производить мгновенные вычисления на каком‑то глубинном уровне.

Не так давно она даже обладала способностью ощущать эфир, направлять свою волю с помощью микроволнового луча на значительное расстояние. Это было больше, чем простое удобство, — ощущение чистой силы.

Но это было вырвано из нее на Марсе. Имитирующие жизнь органические полимеры, которые когда‑то наполняли ее живот горящей электрической энергией, были разорваны импульсной бомбой потенциального убийцы. Ничего не подозревающие хирурги удалили их.

Она не была воспитана на всех этих сверхчеловеческих качествах. Ее родители научили ее доверять себе, научили верить, что просто быть человеком совершенно достаточно. Что быть человеком — значит быть потенциально триумфатором.

То, что она сейчас прочитала в зашифрованных файлах Сингх, подтвердило убежденность, которая росла в ней с тех пор, как она покинула Марс. Очень много людей прошло через грязные руки Холли Сингх. Поразительная часть из них погибла. Они были безымянными, бездомными бедняками, сиротами… теми, кого никогда не хватятся.

Среди них выделялся один.

Испытуемая женщина, 18 лет, рост 154 сантиметра, вес 43 килограмма, волосы каштановые, глаза карие, раса: белая (Англичанка)

диагноз параноидальная шизофрения жалобы на постоянные и тяжелые зрительные и слуховые галлюцинации, назначенное лечение…

…смерть констатирована в 11: 31 вечера

…утилизация тела в соответствии с директивой Совета (отправка в Северную Америку) прошла без инцидентов

…записи отредактированы, успешно переданы…

Девушка, безымянная беглянка, выброшенная на берег в Кашмире, попавшая к Сингх, по внешнему виду была двойником Спарты. Скорее всего ее приняли за Спарту, девушке не повезло выглядеть как Линда Н. Это было быстрым и преднамеренным убийством. И вряд ли можно считать совпадением, что это произошло вскоре побега Спарты из санатория восемь лет назад.

Спарта была пациенткой, такого же старинного здания как это, высоко в горах — Скалистых горах Северной Америки. Она оказалась в ловушке, погрязла в собственном прошлом, обездвиженная своей неспособностью удерживать новую информацию дольше нескольких минут. Ее кратковременная память была настолько разрушена, что она даже не могла запомнить лицо своего врача.

Но доктор, так трудно запоминавшийся, знал, как восстановить ее рабочую память; он сделал это ценой собственной жизни, дав ей драгоценные секунды, позволившие ей сбежать в Снарке, привезшем человека, которому приказали ее убить.

Вряд ли совпадение, что Сингх разработала методы нейрочипов, которые доктор использовал, чтобы спасти Спарту — те же самые методы, которые, в частности, сделали Спарту уродом.

Еще одно почти невозможное совпадение. Когда «Королева Елизавета IV» с экипажем из неврологически улучшенных шимпанзе потерпела крушение над Большим Каньоном, то капитан Говард Фалькон, старый друг Холли Сингх, был снова собран, спасен, при помощи той же технологии нейрочипов. Спарта, Фалькон и Стег, искалеченный шимпанзе, были двоюродными братьями, если принять во внимание нейрочипы в их черепах.

Спарта загрузила весь объемный секретный файл в свою память и вытащила подногтевые шипы из компьютерных портов. Она стояла в залитом лунным светом кабинете, прислушиваясь к пронзительным крикам экзотических птиц, реву тигра, болтовне бессонных обезьян в зверинце.

В мире были силы, которые намеревались сделать людей такими же эволюционно устаревшими, как приматы, — Холли Сингх работала на них, а не на Совет миров, не на Комитет Космического Контроля и уж точно не на благо своих пациентов.

Спарта вышла из кабинета Сингх и направилась по коридору. Она сняла проволочную петлю с цепи сигнализации и закрыла окно, оставив аккуратную дырочку в стекле, затем вернулась и вышла через парадную дверь. Столкнется ли она с ними сейчас или утром, едва ли имело значение. Как офицер Комитета Космического Контроля, она арестует доктора Холли Сингх.

Люди и машины веками дополняли друг друга. Спарта была лишь слегка преждевременной формой того, что должно было произойти, неизбежным слиянием человеческого индивидуума и порожденного человеком механизма. Кем она была тогда, как не тем, кого когда‑то называли киборгом? Но где‑то глубоко в ее душе была жива еще та восемнадцатилетняя девушка, у которой были папа и мама и не было никаких искусственных органов, и эта девушка воскликнула — Нет! я Человек! Человек, развращенный этой искусственной зависимостью, этими протезами, которые были насильственно привиты мне другими с их собственными нечеловеческими программами.

И все же она стала зависима от своих протезов, хотя и говорила себе, что использует их только во благо, ради человечества, ради того, чтобы узнать, что стало с ее родителями, якобы убитыми, и ради того, чтобы найти тех, кто мог бы их убить, и ради того, чтобы уничтожить тех злых существ, которые, дав ей эти силы, дали ей возможность дать им отпор.

И она любила власть.

И в этот момент она ничего не боялась.

Она смело шла по залитой лунным светом дорожке, уверенная в себе женщина, которая верила, что ее необыкновенные способности защищают ее от всего, что может таить в себе ночь.

XV

Он прыгнул ей на спину с дерева. На какое‑то ужасное мгновение, когда ее ноздри наполнились запахом зверя, она подумала, что пришла ее смерь. Желтые клыки коснулись ее головы. Шимпанзе в десять раз сильнее и быстрее

Она отчаянно дернулась, согнулась, уклоняясь от его клыков, и ей чудом удалось выскользнуть из хватки его цепких, но несогласованных конечностей. Поврежденная центральная нервная система бедняги Стэга позволила ему проявить терпение и скрытность, но его двигательный контроль был серьезно нарушен.

Не сумев убить ее сразу, он оказался в ее власти. Он побежал, а она бросилась за ним. Перепуганный шимпанзе бежал, спотыкаясь, по тропинке, вытягивая руки и подпрыгивая на костяшках пальцев, улюлюкая и визжа от боли, его улюлюканье и визг немедленно подхватили все животные, в клетке зверинца Холли Сингх.

Что‑то изменилось в Спарте. Ее милосердие было повержено в последние недели и дни наркотиками, и она испытывала к этому несчастному полуобезьяне не больше сострадания, чем Артемида к оленю. Грация и скорость, которые сделали бы из нее танцовщицу, если бы она сама захотела стать танцовщицей, теперь несли ее по дуге мести.

Она догнала, прыгнула ему на спину и с криком повалила на землю. Проволочная петля, которую она использовала, чтобы обойти сигнализацию клиники, обвилась вокруг его горла и оборвала его панические крики.

Он умер в считанные секунды.

Смерть. У нее изменилось отношение к ней. Как она не сопротивлялась, но наркотики и все произошедшее на Земле, Венере, Луне, Марсе, делало, по мимо ее воли, из нее воина, способного убивать.

Ее родители — умерли или нет, но они ушли. Лэрд, или Леке, или как там теперь называл себя призрак, преследовавший ее, изо всех сил пытавшийся убить ее, был вне ее досягаемости, но другие — нет, и она будет их убивать.

Она ожидала возвращения Холли Сингх, потому что теперь очень хорошо понимала, почему Сингх улетела. Стегу, который понимал команды намного лучше, чем делала вид Сингх, было приказано убить Спарту в ее постели. Он как раз собирался это сделать, когда она встретила его на тропинке. Смерть Спарты выглядел бы трагическим и прискорбным несчастным случаем. Конечно, доктор Сингх пролила бы обильные слезы, а сошедший с ума Стег, был бы предан смерти.

Когда Спарта поднялась с трупа и выпрямилась, в ее глазах блеснул свет, более свирепый, чем у шимпанзе. — Сингх заслуживала смерти больше, чем Стег, которого она убила. Она, которая думала, что ненавидит убивать. Она, которая жила, чтобы предотвращать убийства и предавать убийц милосердному правосудию. Она стояла с проволокой в руках, с которой капала кровь убитого ей животного, животного ли? Пронзительными криками других испуганных животных была наполнена ночь. В их криках было ощущение, — они знают, чувствуют, что погиб их соплеменник.

Покопавшись в своей душе и напомнив себе о том, во что, как ей казалось, она верила, Спарта обнаружила, что не только не возражает против убийства Холли Сингх, но даже с некоторым удовольствием предвкушает это событие.

Однако с этим вновь обретенным вкусом к крови пришло обостренное чувство утонченных удовольствий охоты. Она решила, что, в конце концов, отложит немедленную месть доктору Сингху в пользу более крупной игры.

Долгая пробежка вдоль хребта в разреженном холодном воздухе привела ее в город Дарджилинг. Восходящее солнце поднималось из‑за гор.

Несколько покупок на рынке, туалет, и вот она в первом утреннем поезде‑антиквариате, пыхтящем вниз по чайным террасам к равнинам. К тому времени, как маленький поезд достиг своей конечной станции, мышление Спарты изменилось. Она решила, что ее роль Эллен Трой, инспектора Комитета Космического Контроля, окончательно и бесповоротно исчерпала себя. Для того, что она собиралась сделать, что такое значок, как не обуза? Она прошла через платформу к ближайшей информационной будке. Будка в ее умелых руках — это билет к богатству, мобильности и невидимости. Не раз она уже пользовалась таким билетом. Улыбка тронула ее вечно открытые губы. Она редко улыбалась, и эта улыбка была не из приятных.

Через день после отъезда из Дарджилинга она вошла в космопорт Варанаси. Глаза у нее были светло‑карие, волосы такие же длинные, прямые, черные и гладкие, как у Холли Сингх, а ее сари украсило бы и жену махараджи. Когда она разговаривала с бортпроводником на гиперзвуковом джитни, летевшем в Лондон, ее акцент был совершенным английским, оживленным музыкальными нотками Индии.

Но когда три часа спустя она вылетела из Хитроу в Лондон на мгнитоплане, ее волосы снова были золотисто‑рыжими и вьющимися, а глаза сверкали зеленым.

На следующее утро она проснулась окоченевшей и замерзшей. Дождь стучал в единственное маленькое окно ее квартиры. В Лондон пришла зима.

Видеоплата осветилась изображением молодого человека:

— Рональд Вейр, Би‑би‑си. Утренние новости. Комитет Космического Контроля только что объявил о захвате грузового корабля «Дорадус». Корабль был обнаружен брошенным в малонаселенном районе главного пояса астероидов. «Дорадус» и его экипаж разыскиваются уже несколько месяцев в связи с попыткой захвата артефакта, известного как марсианская табличка. Представитель Комитета отмечает, что «Дорадус» был переоборудован в пиратский крейсер с современным тяжелым оружием, запрещенным к применению Советом Миров. К зарегистрированным владельцам судна обратились с запросами.

Диктор зашуршал бумагами:

— В Узбекистане, административном регионе Южной Центральной Азии, религиозные лидеры объявили о прекращении огня в ходе девятилетних военных действий…

Спарта вновь став Бриджит Рейли, надела одно из самых простых платьев и свитер. Наскоро позавтракав соевой пастой с отрубями, она завернулась в потертое пальто и под мелким дождем направилась в свой офис.

Не пожелав никому доброго утра, она повесила пальто и зонтик и села за свой терминал.

До сих пор ни одна бюрократия не была защищена от ее электронных запросов. Как плющ на каменной стене, ее разум проникал в щели каждого бюрократического фасада, терпеливо выискивая крупицы информации там и сям, пока массивные структуры упрямства и обмана не рассыпались.

Комитет Космического Контроля управлял самыми сложными компьютерными сетями в обитаемых мирах; целое бюро внутри Комитета занималось совершенствованием компьютерной безопасности, а другое его бюро пыталось разрушить эту безопасность.

Спарта, хотя ей это и не полагалось, была досконально знакома с этой системой. В конечном счете, она могла заглянуть в любой файл, который хотела увидеть. Она также с легкостью изменяла файлы и создавала новые по мере необходимости.

Информация была океаном, в котором она свободно плавала.

XVI

— Директива о первом контакте гласит, что при любом контакте между людьми и неизвестными формами жизни исследователи‑люди должны принимать все необходимые меры, чтобы не потревожить неизвестные формы, чтобы не нанести им какой‑нибудь ущерб. Следуют несколько примечаний и пояснений, конечно, но суть такова. — Начал разговор Блейк

— Отличный принцип. Мы его лоббировали с огромной энергией, и конечно успешно. — Декстер Плаумэн был пугающе похож на свою сестру — худое лицо, щетинистые брови и тугая шапка вьющихся серо‑черных волос.

Блейк и двое Плаумэнов шли, направляясь на северо‑восток по бесконечному, заваленному мусором пляжу, на который накатывался усталый прибой цвета чая. — Лично проводя инспекцию состояния городской среды. Готовился очередной крупный иск против правительства, и Плаумэны не упускали возможность продемонстрировать на камеры, присутствующих репортеров, свою заботу об общественном благе.

Медиогончие неохотно покидали асфальт, боясь появления песка в своих ботинках, и у Блейка была возможность сказать все, что он хотел, без посторонних ушей.

— Обратите внимание, что эта директива была предложена и принята, хотя нет ни малейшего намека на существование в настоящее время какой‑либо иной жизни в Солнечной системе.

— Ну, а как же все эти окаменелости? А найденные на Венере послания инопланетян?

— Сэр, все это датируется миллиардом лет назад. И меня интересует, что побудило принять директиву именно сейчас.

— Что побудило? — Декстер энергично пнул ногой стопку использованных шприцев. — К нам пришел работник космической станции с заявлением, что он заражен внеземными микроорганизмами.

— Какое фиаско! — усмехнулась Ариста. — На суде вы не смогли предъявить ни малейшего доказательства. Ты проиграл дело.

— Это тактическое поражение, но стратегическая, принципиальная победа экзо‑экологии. — Никто не смеет возиться с вещами, которых мы не понимаем. Таков смысл «Директивы о первом контакте». И отдел долгосрочного планирования Совета Миров поддержал нас.

Приближался деликатный, решающий момент разговора, Блейк это чувствовал:

— Интересно вот что. Рабочий подвергшийся воздействию болезнетворных внеземных организмов и подавший судебный иск против собственных работодателей, после проигрыша процесса ни только не был уволен, но получил прибавку к жалованью и повышение в должности в течение года после этого.

Кустистые брови Декстера подскочили от удивления — правда? — но он промолчал.

— Мне стало любопытно, откуда взялся настоящий текст директивы, — продолжал Блейк. — Мне удалось найти черновик докладной записки Брандта Вебстера, заместителя начальника штаба по планированию…

— Как!? — Взорвался Декстер.

— Сэр?

— Как вы обнаружили этот проект меморандума?

— Элементарно. Я воспользовался домашним компьютером. В записке Вебстера изложена формулировка директивы практически в том виде, в каком она была принята более года спустя. Мне интересно…

Густые брови Декстера сошлись на переносице, и он споткнулся о тушу чайки.

…возможно, Вебстер работал совместно с «Институтом Глас Народа» при подготовке предложения Совету миров? — закончил фразу Блейк.

Во взгляде Декстера к сестре читался вопрос.

— Сэр, начальник Вебстера первоначально отклонил его предложение по нескольким причинам, главным образом потому, что в беспрецедентных ситуациях астронавтам должен быть предоставлен максимально возможный простор для суждений и действий. А также из‑за того, что не было никаких доказательств существования внеземной жизни в Солнечной системе, а ученые сомневались в ее существования в любых условиях, кроме земных. Проходит пять месяцев после того как предложение было отклонено и возникает дело о болезнетворных внеземных организмах. Интересное совпадение, не правда ли? У меня также есть копии документов, которые рабочий, мистер Гупта, показал вам, когда пришел со своей жалобой. И голограммы зонда «Юпитер», который предположительно доставил инфекционный организм на базу на Ганимеде. И микрофотограммы предполагаемого чужеродного организма. И заключение врача об инфекции у рабочего…

— Я все это прекрасно помню. — еще раздраженно сказал Декстер, но кое о чем он уже стал догадываться.

Ариста злобно улыбнулась. — Тогда мистеру Редфилду не придется показывать тебе документы, доказывающие, что так называемые чужеродные организмы были обычными дрожжами, мутировавшими под воздействием гамма излучения и антибиотиков, а инфекция — легкой формой герпеса.

— Это выяснилось гораздо позже, — не сдавался Декстер. — А тогда мы уже несколько месяцев доминировали в средствах массовой информации. Важная проблема была хорошо понята общественностью — опасные инопланетные формы жизни могли существовать, и к этому нужно быть готовым.

— Сэр, этот Гупта может быть членом группы, о которой я упоминал ранее, «свободный дух»…

Брови Декстера резко взлетели вверх:

— А, Рэдфилд, теперь я понимаю, — он повернул налево, ведя маленькую группу в обход канализационной трубы, — ты намекаешь на то, что меня обманом заставили создать политический климат, который должен был заставить высшее руководство Космического Совета принять директиву. Но это чушь! Зачем вашему культу свободного духа заботиться о защите людей‑исследователей от внеземных микробов!

— Нет, сэр, не на это, главным образом, направлена директива, — мягко сказал Блейк. — По сути, директива требует, чтобы исследователь пожертвовал собой, но не причинил вред или страдания инопланетянину.

— Даже инопланетному жуку, — кисло заметила Ариста. — Декстер, заткнись на минутку. Перестань защищаться и просто слушай.

Брат и сестра встретились взглядами. Декстер моргнул первым.

— Продолжай, Редфилд, — сказала Ариста.

— Когда я проник в «свободный дух», то узнал, что их верования основаны на исторических текстах, которые они считают записями о посещении Земли инопланетянами. Это так называемое «знание» указывает приблизительное местоположение родной звезды инопланетян. Оно также указывает место и время появления вновь инопланетного мессии.

— Ну, и…? — проворчал Декстер.

— Юпитер. Через два года.

Маленькая группа остановилась. Пляж впереди был заполнен чем‑то непонятным, пурпурным, похожим на брошенные мешки.

— Что это такое? Объедки с чьей‑то гулянки?

— Медузы, сэр. Не наступайте на них. Могут ужалить.

— Как скажешь, — Декстер поглубже засунул руки в карманы пальто. — Редфилд, с какой стати нашему институту или кому‑то еще интересоваться верованиями этих лунатиков?

— Психов, — уточнила Ариста.

— По нескольким причинам, сэр. Они завладели государственным аппаратом, тратят народные деньги на свою религию — можно взглянуть на проблему с этой стороны. За последнее столетие было проведено триста двадцать шесть запусков зондов в облака Юпитера. Через два года экспедиция «Кон‑Тики» отправит на Юпитер первого исследователя‑человека.

— Но ведь это и есть наука, не так ли? — Жулики и сумасшедшие, обирающие общество.

— А что, если в облаках Юпитера нас поджидает какая‑нибудь инопланетная тварь? Директива запрещает приближаться к ней. Всем. «Свободный Дух» хочет оставить за собой это исключительное право.

Декстер покачал головой:

— Это безумие!

— Свободные духи — чокнутые, — сказал Блейк. — Но это не значит, что они не правы. То, что я видел на их картах и читал, выглядит довольно убедительно.

— Правильно это или нет, но их нужно остановить, — вставила Ариста.

— Как ты собираешься это сделать, Редфилд?

— Я рад, что вы спросили, сэр…

Они повернулись и пошли обратно по пляжу. Холодный, наполненный дымом ветер, дувший им в спину, теперь обжигал щеки, жег глаза и уши, и Блейку пришлось кричать, чтобы изложить свой план.

К тому времени, когда они добрались до парковки, где несколько дрожащих репортеров все еще ждали следующего залпа Декстера против правительства, он был более чем новообращенным — он уже готовился взять на себя ответственность за план Блейка.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

МИР БОГОВ

XVII

Двумя годами позже…

Танкер «Софала» продул свои шланги немного грубее, чем следовало бы, выплеснув в космос быстрый вихрь замерзающего кислорода. На пульте управления «Гаруды» его капитан Чоудхури увидел пляску цифр и, выругавшись, проговорил в микрофон:

— Софала, в чем дело? Кто тебя учил работать?

— По нашему мнению, это твой ответственный за перекачку напортачил, наверно он пьян. В принципе потери не велики, или ты настаиваешь на арбитраже?

Чоудхури на мгновение заколебался, но потом решил, что потери действительно небольшие:

— Ладно, проваливай, — и отключился.

Танкер плавно скользнул в сторону.

Чоудхури задумался. Всего за месяц, с тех пор как он поднял с Ганимеда этот величественно названный автобус, произошло столько мелких сбоев, что если посчитать, то столько их не случилось за всю его предыдущую двадцатилетнюю карьеру, среди спутников Юпитера. Было такое впечатление, что на судне завелся какой‑то злобный домовой.

Злобным домовым была Спарта. Она жила на судне на нелегальном положении, и чтобы ее не вычислили по дополнительной массе, она устраивала многочисленные мелкие «аварии» при дозаправке и пополнении запасов. От этого в весовой ведомости судна творился форменный бардак. Хотя весила она немного, но ведь кроме нее на борту было всего двадцать восемь человек, так что приходилось принимать такие меры.

В течение месяца, с тех пор как «Гаруда» стартовал с Ганимеда, она жила жизнью бомжихи, скрываясь в крошечном пространстве за служебным люком подразделения АП. За это время она стала изможденной и грязной, у нее было мало возможностей обтереть тело губкой или вымыть волосы, и ни одной возможности почистить одежду. Дважды она рисковала — утаскивала белье из утилизатора, заменяя его своим грязным нижним бельем и комбинезоном. Она воровала еду когда могла, и спасала отходы от переработки. Ее скудный рацион состоял из тех продуктов, которые у других не пользовались спросом: порошкообразный виноградный напиток, соленый дрожжевой экстракт, сублимированные чипсы тофу. И еще ее выручали таблетки Стриафана. Цилиндрик, наполненной сотнями маленьких белых дисков, которые таяли, как мелкий сахар под языком.

«Гаруда» был базой для «Кон‑Тики». Этот десятилетний ветеран службы в околоюпитерианском космосе еще полтора года назад был невзрачным тяжелым буксиром со спартанскими удобствами для обычного экипажа из трех человек. Теперь его строители не узнали бы его. Грузовые трюмы Гаруды были заменены комплексом помещений для экипажа, крошечных, но роскошных — личные каюты, столовая, игровые комнаты, клиники, аптека. Его системы жизнеобеспечения были модернизированы, мощность силовой установки многократно увеличена. В середине корабля Гаруда ощетинился, как морской еж, антеннами и коммуникационными мачтами.

Самым очевидным и поразительным изменением был Центр управления полетом «Кон‑Тики», который опоясывал экватор корабля темными стеклянными окнами. После старта «Кон‑Тики» за пультами управления полетом в три смены круглосуточно будут дежурить руководитель полета и пять диспетчеров.

Спарта лежала в темноте, свернувшись, как зародыш, топливные баки были наполнены и до старта оставалось всего несколько часов.

Воздушные шлюзы двух кораблей, «Кон‑Тики» и «Гаруда», были соединены друг с другом. Спарта почувствовала толчок разъединивший их, услышала шипение реактивных двигателей Гаруды, компенсирующих легкий толчок, полученный ей при этом.

Теперь оба корабля практически неподвижно висели в тысяче километров над пустынными скалами и льдами Амальтеи, в радиационной тени этого спутника. Для Кон‑тики Юпитер скоро поднимется над краем маленькой луны, но великая планета останется скрытой от Гаруды на протяжении всей миссии. Амальтея будет щитом Гаруды, так как Юпитер обладает мощными радиационными поясами, потоками смертельно опасными для человека.

Поиски Говарда Фалькона приближались к своей кульминации.

Поиски Спарты, которые она вела последние два года, были тайными, мучительными, и заснув, она погрузилась в них, во сне проживая их вновь…:

… С тобой все в порядке, дорогая?

Заботливый собеседник — полная женщина деревенского вида, с могучими руками и яркими щеками. В руках у нее свернутые простыни.

Девушка моргает голубыми глазами и виновато улыбается:

— Я опять за свое, Клара?

— Дилис, я предупреждаю тебя, что ты никогда не выберешься из прачечной, если будешь продолжать засыпать стоя.

Клара засовывает охапку грязных простыней в пасть промышленной стиральной машины:

— Будь хорошей девочкой и вытащи остальные из корзины, ладно?

Дилис наклоняется, чтобы вытащить простыни из глубины тележки. Над ее головой открывается пасть бельевого желоба, который обслуживает все три этажа загородного дома.

Клара поднимает бровь:

— Если бы я не знала, что ты невиновна, я бы заподозрила, что ты подслушиваешь. Этот желоб — отличный телефон в спальню, как ты, без сомнения, обнаружила.

Дилис смотрит на нее широко раскрытыми глазами:

— О, я бы не стала этого делать.

Пышная грудь Клары сотрясается от доброжелательного смеха.

— Да ты ничего бы и не услышала. Наверху никого, кроме Блодвин и Кейт, которые там сейчас убирают.

Клара засовывает в машину постельное белье и закрывает круглую стеклянную дверцу. Ее карие глаза озорно блестят.

— По постельному белью можно много чего узнать о наших гостях. Видишь, простыни мисс Мартиты совсем чистые, — она на них не спала. А с чего бы это? Посмотрим. Вот постель Юргена, а это означает, он вовсе не вол, каким кажется.

— Я не понимаю, — говорит Дилис.

— Я имею в виду разницу между волом и быком, дорогая.

— Клара!?

— Но, возможно, от дочери шахтера не следует ожидать, что она разбирается в деревенских делах.

Клара сминает простыню и засовывает ее в стиральную машину. — Больше никаких мечтаний. Проследи, чтобы к моему возвращению полотенца и салфетки были отглажены и сложены.

Спарта смотрит, как широкая спина и широкие бедра Клары исчезают на лестнице. Вместо того чтобы заняться глажкой, стройная темноволосая девушка тут же впадает в транс. Хотя сейчас она и не стоит возле бельевого желоба, она делает именно то, в чем ее обвиняла Клара. Она слушает. Прислушиваясь не к спальне, которая ее не интересуют, а к разговорам гостей лорда Кингмана, которые доносятся до нее из холла.

Под темным париком у нее светлые волосы, а глаза не такие темно‑синие, как кажутся. Старый лорд Кингман был бы глубоко потрясен, узнав, что на самом деле творится в сердце этой хорошенькой девушки. Она, если не считать дружков Кингмана, единственная кто знает, что Кингман был капитаном «Дорадуса» — «Пиратский корабль в космосе», кричали о нем заголовки всех новостей.

«Дорадус» был не пиратским судном, а находящемся в резерве военным кораблем «свободного духа», предназначенным для какого‑нибудь будущего конфликта с Советом Миров. Во всей Солнечной системе менее дюжины быстроходных космических катеров имели право носить наступательное оружие, поэтому «Дорадус» был грозной силой. Как хорошо охранялась тайна этого корабля! Как, должно быть, огорчен свободный дух своей потерей!

Когда, после истории с марсианской табличкой, стали выяснять историю корабля, она оказалась безупречной. Судно принадлежало респектабельному банку «Садлер оф Дели», который ссудил капитал на его строительство. Заказчики обанкротились, Садлер приобрел корабль и нанял для его эксплуатации солидную судоходную компанию, которая впоследствии сдала «Дорадус» в аренду предприятию по добыче астероидов, совершавшему регулярные рейсы между Марсом и Главным поясом астероидов. Там он и работал, в течение пяти лет, принося приличную прибыль.

Стали проверять экипаж и оказалось, что что все десять его членов официально в природе не существовали. Их истинные личности, включая четырех погибших на Фобосе, установить не удалось. Никто из них ни каким образом не был связан ни с банком, ни с судоходной компанией, ни с предприятием по добыче астероидов. — Все концы были обрублены профессионально. Следствие зашло в тупик.

Спарта, изучив все материалы расследования, обратила внимание на один странный факт. — В перечне обнаруженного на «Дорадусе» всевозможного вооружения была сточка: «пули от пистолета времен Второй мировой войны — 2 шт.». Кто‑то на борту «Дорадуса» был коллекционером оружия. Среди всех фигурантов дела такой нашелся. — Один из директоров «Садлер оф Дели», принимавший активное участие в организации банкротства и лизинга «Дорадуса», был энтузиастом старинного оружия, англичанином довольно знатного происхождения, по фамилии Кингман. Предъявить ему конечно было нечего, но у Спарты были свои методы, а интуиция ее никогда не подводила.

И вот в имении лорда Кингмана появляется служанка, девушка из Кардиффа по имени Дилис. Прежде чем быть принятой, она конечно прошла строгую проверку, но такая Дилис действительно существовала, а в том чтобы незадолго до этого надобность в служанке возникла, Спарта позаботилась.

Вскоре после своего появления в поместье Кингмана, Спарта убедилась в правильности своей догадки. Из болтовни слуг она узнала о знаменитом предке Кингмана и о пистолете, снятом с немецкого солдата в битве при Эль‑Аламейне.

И вот «Дилис» стоит и слушает, пока голоса, которые она слышит сквозь стены, не затихают один за другим. Кингман и его гости уходят из дома на охоту, здесь же в поместье. До обеда никого не будет. Она снова поворачивается к горе белья, которое нужно перегладить.

Спарта некоторое время прислушивается.

За исключением ночного сторожа и его помощника, рыскающих по территории, весь персонал большого дома погружен в глубокий сон. Наверху тоже спят все, и хозяин и гости.

Спарта вспоминает прошедший день.

Кингман и человек по имени Билл охотились в восточной части поместья, западная была оставлена Юргену — большому, громогласному немцу, чьим партнером была Холли Сингх.

Сингх не потрудилась скрыть свою внешность и имя; Спарта задавалась вопросом, были ли личности остальных такими же реальными, как и ее. Пришедший последним гость, был ей знаком по Марсу — Джек Ноубл, исчезнувший после неудачной попытки украсть марсианскую табличку.

Ужинали в шесть. Обслуживали дворецкий, горничная и лакей, их было достаточно. Дилис, как неопытную, привлекать не стали и она спокойно сидела в своей крошечной комнатке в крыле для прислуги и смотрела видео, пока усталость не одолела ее. Она пыталась слушать, но после ужина Кингман и его гости, исчезли в каком‑то совершенно звуконепроницаемом уголке древнего поместья. Сквозь грохот, доносившийся из соседней кухни, она различила звук шагов, спускающихся по каменной лестнице, затем громкий скрип железных петель и грохот тяжелых деревянных дверей. — И в том месте наступала тишина.

Следовательно под домом было помещение, которого не было на планах.

Спарта, измученная после четырнадцати часов стирки и глажки, не смогла устоять перед усталостью, заснула и вот сейчас, послушав тишину, решила действовать.

Она вышла из комнаты и, пройдя через кухню, зал, где проходил обед, спустившись по узкой винтовой лестнице в старый винный погреб, наконец добралась до тех тяжелых деревянных дверей, за которыми она переставала слышать гостей. Они оказались не запертыми — заговорщики потеряли осторожность. Далее опять каменная лестница, все дальше в глубь Земли. Становится прохладнее, — пещера сохраняет постоянную температуру круглый год.

Подножие лестницы. Воздух благоухает духами и разнообразными запахами, по которым она узнает Кингмана и каждого из его гостей. Висят шесть белых одеяний и все еще светятся теплом тел тех, кто недавно их носил.

Перед ней еще одна дверь, на этот раз металлическая. На ее поверхности осталось отпечатки рук, еще теплых и потому заметных. В остальном дверь — черная глыба в тусклом красном сиянии слабого радиоактивного тепла Земли.

За дверью она достает фонарик. Строгая простая восьмиугольная комната из бледного песчаника, похожая на церковь без приделов. Пол из черного мрамора, отполированный до блеска, без всяких украшений.

Сводчатый потолок, выкрашенный в такой темно‑синий цвет, что кажется черным. Яркие золотые восьмиконечные звезды разных размеров, самые малые с головку гвоздя, беспорядочно украшают его. Самая большая звезда, своего рода золотая мишень, закреплена в центре.

Архитектура — поздняя готика, стиль, возникший в Восточной Европе в 14 веке, в Англии называется перпендикулярным. Работа подлинная, не копия, но этот склеп — не церковь. Звезды над головой не разбросаны случайным образом.

Это планетарий. На ней изображено южное небо, а в центре — Созвездие Южный Крест. Она медленно ходит по лишенной окон, совершенно стерильной комнате, замечая, как золотые звезды отражаются в полированном черном мраморе у ее ног, словно со дна глубокого колодца.

Там, в центре черного мраморного пола, находится единственная декоративная деталь, прямо под созвездием Южный Крест. — Выступающий круглый камень с вырезанной на нем головой Горгоны. Медуза.

Не прелестная женщина со змеями вместо волос, а архаичная маска ужаса из глубоко вырезанного и ярко раскрашенного известняка, красного, синего, желтого — вытаращенные глаза, широко раскрытая пасть, изогнутые клыки, скальп, извивающийся от гадюк. Богиня смерти.

Пророки свободного духа поклоняются Знанию, Афине и Медузе, мудрости и смерти. Смотреть на лицо Медузы — окаменеть. Сопротивляться знанию — умереть.

В голове Спарты звенят их слова:

«Она могла бы стать величайшей из нас…»

«Сопротивляться нам значит сопротивляться знанию…»

Худая девушка, которая сейчас смотрит в лицо богини, думает иначе. Под резной каменной маской у ее ног покоится что‑то очень ценное, что‑то, имеющее глубочайшее значение для Пророков.

Плита тяжелая, но удается ее поднять, она открывается как дверь. Склеп — по размерам откинувшейся плиты. Облицован белым известняком. Не глубокий. Что‑то в нем скрыто под льняным саваном. Она срывает саван. Железная чаша с изображением шагающего хеттского бога бури. Пара египетских свитков папируса. Крошечные скелеты двух человеческих младенцев, пожелтевшие до цвета слоновой кости. Чип — тонкая черная информационная пластина, блестящая и новая.

Через пять минут после обнаружения склепа она снова наверху, на кухне Кингмана, за домашним компьютером. Она входит в терминал с помощью подногтевых шипов и чувствует покалывающий поток электронов. Вставляет найденный чип. Его содержимое выливается прямо в ее передний мозг.

Она катает колючий шар информации в многомерном ментальном пространстве, ища ключ к входу. Масса данных — тарабарщина, хотя и не лишенная формальных закономерностей. Но ключ не так прост, как Большое Простое Число; его сложное геометрическое качество ускользает от нее на долгие секунды. Затем в ее сознании возникает образ. Это действительно знакомо, кружащийся вихрь облаков, в который так часто приводили ее сны. — Необычно свернувшиеся узоры облаков Юпитера, медленно перемешиваемая банка с краской, оранжево‑желтая спираль уходит в белую массу.

Перед ней разверзлись широкие горизонты информации.

Она падает в эти бездонные облака, парит в них, как крылатое существо. Интенсивные волны радиоизлучения просачиваются сквозь нее, наполняют ее волнующим теплом, ощущение настолько знакомое, что причиняет ей сладкую боль — воспоминание о ощущениях, которые она когда‑то сама испытывала.

Она ослеплена, дезориентирована, немного пьяна. Она изо всех сил пытается сохранить объективный взгляд, понять смысл того, что видит.

Это данные с зонда падающего на Юпитер. Метка на файле с номером и датой. Она переживает то, что «пережил» зонд через все свои сенсоры, линзы, антенны и детекторы. Файл завершается.

Одним прыжком она оказывается внутри другого файла‑переживания.

Операционная. Вихрь огней над головой. Покалывание притупило боль во всем теле, распространяясь от живота до кончиков пальцев ног. Это она сама на столе? Неужели она вновь переживает свои мучения на Марсе через запись данных какого‑то монитора? Нет, это другое место, другой… пациент. Врачи не торопятся.

Они невидимы за масками, но она чувствует их запах. Не так уж много осталось от человеческой плоти и крови под светом фонарей, а то, что есть, поддерживается замысловатой резьбой из пластика и металла… приборы там, где должны быть органы. Временные системы поддержки? Постоянные протезы?

Прыжок — новый файл. Фалькон. Она стала Фальконом.

Она/он испытывает свои восстановленные органы чувств. Свои восстановленные части тела… — ужасное дело… такая примитивная конструкция. Она снова пытается отделить свое сознание от переживания, в которое погружена. Это чувства Фалькона, но сам Фалькон, кажется, не знает, что его прослушивают, записывают. Они посадили жучок, в его голову.

Очарованная, она погружается в его болезненное растяжение и сгибание конечностей. Она ощущает, что его органы восстановлены и усиленны. Его глаза способны к микроскопическому и телескопическому зрению, способны видеть в ультрафиолетовом и инфракрасном спектре. Его обоняние способно мгновенно произвести химический анализ. А его чувствительность к радиоизлучению и его способность слушать…

Он был ею. Но лучше. Лучшие сенсоры. Лучшие процессоры. Она почувствовала прилив гнева, острой ревности.

Прыжок. Новый файл.

Имитация полета вниз, в клубящиеся облака газового гиганта, планеты, которая могла быть только Юпитером. Визуальные эффекты и другие данные, снятые с зондов. Сверхзвуковые ветры. Перепады температуры, перепады давления — все это видно изнутри головы Фалькона. Все это заложено в его голову, как и в ее.

Песня, гулкий хор, проникающий прямо в его/ее грудь, врывающийся в нее с нарастающей радостью и шокирующим, необходимым побуждением. ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО несмотря на жертву и благодаря ей. Необходимая и радостно‑созерцаемая жертва. Голос, как у бога небес, звучит повсюду: «Помни Основы».

Фалькону это нравится. Фалькон слушает, окончательно сдаваясь… «Помни Основы».

Тогда она понимает. Ее гнев и ревность взлетают, когда она отождествляет себя с Фальконом, тем, кто занял ее место, тем, кто стал лучше, чем она.

Она разрывает связь и вытаскивает чип из терминала, вытаскивает свои шипы из портов. Она охвачена яростью, которая может убить ее.

Берлога Спарты на «Гаруде».

Спарта беспокойно зашевелилась и пробудилась ото сна. От неуклонно увеличивающегося приема Стриафана (вот уже почти два года), внутри ее постоянно сжигало чувство ярости, но это не уменьшило ее способности к восприятию и расчету… пока она была достаточно бодра и сильна, чтобы контролировать себя. Голова у нее раскалывалась, во рту пересохло. Ей потребовалось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, где она находится, почему в этом тесном маленьком помещении так холодно, темно и дурно пахнет.

Она все вспомнила и поняла что ее разбудило. — Кон‑Тики. Кон‑Тики — стартовал.

XVIII

Переход с орбиты Амальтеи во внешние слои атмосферы Юпитера занимает всего четыре часа. Мало кто из людей смог бы заснуть во время столь быстрого и устрашающего путешествия. Сон Говард Фалькон ненавидел. Когда ему приходилось, по необходимости, засыпать, его мучили кошмары прошлого.

Но в ближайшие три дня не приходилось рассчитывать на отдых — значит, надо использовать эти сто с лишним тысяч километров до океана облаков. Если смотреть на вещи трезво, то возможно ему придется поспать последний раз в жизни.

«Кон‑Тики» нырнул в тень от огромной планеты. Несколько минут корабль окутывали какие‑то необычные золотистые сумерки, потом четверть неба превратилась в сплошной черный провал, окруженный морем звезд. — Юпитер заслонил собой Солнце, что ж пора ложиться. Он еще осмотрел все приборы и сказал в микрофон:

— На Гаруде. У меня все в штатном режиме, разбудите через два часа.

— Принято. — Последовал ответ.

Фалькон включил индуктор сна и ласковые электрические импульсы быстро убаюкали его мозг. Спал без сновидений. А в это время корабль стремительно приближался к Юпитеру.

Фалькон не обольщался — кошмары никуда не денутся, они всегда приходили перед пробуждением. Из всей катастрофы чаще всего ему снился тот супершимпанзе. Обезумевший. Желтые клыки, оскалены в ужасе… жалобное — «босс»… «босс»… Не погибшие друзья, а именно он. Видимо Фалькон находил нечто схожее в их судьбах.

Кошмар — возвращение к жизни. Мрак — могильная тишина. Не шевельнуть ни руками, ни ногами, не крикнуть. Заживо похоронили?

Первой отступила тишина. Через несколько часов (или дней) он уловил какой‑то слабый пульсирующий звук. В конце концов, после долгих раздумий заключил, что это бьется его собственное сердце. Первая в ряду многих ошибка…

Один за другим оживали органы чувств. И с ними ожила боль. Ему пришлось учить все заново, пришлось вновь прожить детство. Память не пострадала, и Фалькон понимал все, что ему говорили, но несколько месяцев мог только мигать в ответ. Он помнил счастливые минуты, когда сумел вымолвить свое первое слово, перевернуть страницу книги, и когда наконец сам начал перемещаться по комнате. Немалое достижение, и готовился он к этому почти два года…

Сотни раз Фалькон завидовал погибшим, но ведь у него не было выбора, врачи решили все за него. И вот теперь, двадцать лет спустя, он там, где до него не бывал ни один человек.

Центр управления полетом на Гаруде был вынужден поддерживать связь с «Кон‑Тики» через спутники связи, так как между ними на всем продолжении полета прямой связи не будет. — Гаруда будет прятаться от радиации Юпитера за Амальтеей. Уже наблюдалось отставание в приеме сигнала от «Кон‑Тики», составляющее, двадцатую долю секунды и неуклонно увеличивающееся.

Полдюжины диспетчеров удобно висели в свободных ремнях у плоских экранов. Сквозь окружающие окна из толстых стекол в круглую комнату падал тусклый солнечный свет.

Несмотря на относительную роскошь изготовленных на заказ помещений, свободного места в них не было. Пять членов экипажа и двадцать два члена экспедиции — диспетчера, ученые, техники и Говард Фалькон. Всего двадцать семь человек. Был еще двадцать восьмой — пассажир, но для профессионалов он был хуже бесполезного багажа. Его знали как мистера Редфильда — сторожевого пса, уполномоченного Комитетом Космического Контроля наблюдать за полетом.

Заговорил мистер «Бесполезный багаж», сидевший в привилегированном кресле и выглядывавший из‑за плеча директора полета.

— Мистер «Расходные материалы», отвлекитесь на минутку. Мои расчеты не совсем совпадают с вашей оценкой расхода кислорода на борту «Кон‑Тики». Не будете ли вы так любезны проверить это?

Голос и манеры у него были как у недружелюбного сборщика налогов.

Диспетчер, к которому было это обращение, молча, скрипя зубами от унижения, постучал по клавишам. Все эти недели, прошедшие с тех пор, как Гаруда покинул Ганимед, этот субъект постоянно подвергал их всех такому унижению.

Редфилд — мистер Багаж, как он сам себя называл, хмыкнул на цифры, выведенные на экран, и ничего не сказал. Они на самом деле его совсем не интересовали, его интересовало совсем другое. Попал он сюда благодаря пробивной силе и настойчивости Декстера и Аристы. Вооружившись планами, разработанными для них Блейком, Плаумэны провели блестящую блиц‑компанию.

«Кто устережет самих сторожей?» — Давила соей латынью Ариста. Декстер ставил вопрос более приземленно: «кто заставляет собаку следить за яйцами?» — Видимо эта непереводимая логика оказала решающее воздействие и Совет космического контроля сдался. К тому же Плаумэны никогда не стеснялись делать публичные заявления, когда дело заходило в тупик — обращаться за поддержкой к общественности.

Было решено, что одному или нескольким беспристрастным наблюдателям из такой организации, как «Институт Глас Народа», должен быть предоставлен свободный доступ ко всем аспектам программы «Кон‑Тики» на протяжении всего времени ее осуществления.

Блейк подавлял усмешку, когда думал, с какой готовностью Космический совет капитулировал. Хотя смешного было мало, если учесть, что, возможно, дюжина людей на этом корабле просто ждала шанса, чтобы убить его.

Он задавал назойливые вопросы, наблюдал за их реакцией, иногда в течение двух смен без сна. Чего он добивался, они не знали. Они не были дружелюбны, и он тоже.

Размышления Блейка были прерваны сообщением: «Говард на связи».

XVIV

Фалькон просыпался. Неизбежные кошмары (он пытался вызвать медсестру, но у него не было сил даже нажать на кнопку) быстро исчезли из сознания. Он вызвал Центр управления и доложил, что все идет нормально.

Через полчаса он начнет входить в атмосферу, и этот маневр будет уникальным для пилотируемого аппарата. Правда, десятки зондов благополучно прошли через это огненное чистилище, но ведь то были особо прочные, компактно размещенные приборы, способные выдержать не одну сотню «g». Максимальные ускорения, пока «Кон‑Тики» не уравновесится в верхних слоях атмосферы Юпитера, составят тридцать «g», средние — больше десяти.

Фалькон стал в нужную позицию и при помощи специальной системы стал не торопясь и тщательно раскреплять себя к корпусу корабля. Закончив эту процедуру, он стал с кораблем одним целым.

Пошел обратный отсчет. Осталось сто секунд. Они прошли. Ничего не произошло. Сто один, сто два, сто три — донесся вздох, переходящий в пронзительный, вой. Ошибка в расчетах составила всего три секунды — не так уж плохо, если учесть, сколько было неизвестных факторов.

Звук был совсем не похож на звук при входе в атмосферу Земли или Марса. В этой разреженной атмосфере водорода и гелия все звуки трансформировались на пару октав вверх. На Юпитере даже гром гремел бы фальцетом.

Вместе с нарастающим воем росла и тяжесть. Способность двигаться исчезла полностью, поле зрения уменьшилось настолько, что он видел лишь часы и акселерометр, — пятнадцать «g», а еще терпеть четыреста восемьдесят секунд….

Он подумал, какой должно быть впечатляющий пылающий след в атмосфере Юпитера видят сейчас люди на своих экранах.

Через пятьсот секунд после входа в атмосферу перегрузка пошла на убыль. Десять «g», пять… Потом ощущение веса почти совсем исчезло. Огромная орбитальная скорость была погашена, началось свободное падение.

Внезапный толчок дал знать, что сброшены раскаленные остатки тепловой защиты. Она сделала свое дело и больше не понадобится, пускай достается Юпитеру.

Он не видел, как раскрылся первый тормозной парашют, но ощутил легкий рывок, и падение сразу замедлилось. Горизонтальная составляющая скорости «Кон‑Тики» была полностью погашена, теперь аппарат летел прямо вниз со скоростью полутора тысяч километров в час.

Фалькон освободился от сковывающей его движения системы, но не совсем, а так, чтобы можно было самому управлять кораблем.

А вот и второй парашют. Фалькон в верхний иллюминатор с великим облегчением увидел, что над падающим аппаратом колышутся облака сверкающей пленки. В небе огромным цветком раскрылась оболочка воздушного шара и стала надуваться, зачерпывая разреженный газ и скоро надулась полностью. Скорость падения «Кон‑Тики» уменьшилась до нескольких километров в час и на этом рубеже стабилизировалась. Сейчас шар играл роль всего‑навсего мощного парашюта. Он не обладал подъемной силой, да и откуда ей взяться, ведь внутри тот же газ, что и снаружи. Но все шло по заданной программе. Только один шар способен плавать в атмосфере водорода, самого легкого из газов, — шар, наполненный горячим водородом. С характерным и довольно неприятным треском включился маленький термоядерный реактор, посылая потоки тепла в оболочку над головой. Через пять минут скорость падения упала до нуля, а еще через минуту корабль начал подниматься и, судя по высотомеру, перестал на высоте четырехсот километров над поверхностью Юпитера, или над тем, что принято было называть его поверхностью.

Пока работает реактор, Фалькон мог, не снижаясь, парить над миром, где разместилась бы сотня Тихих океанов. Пролетев от Земли шестисот миллионов километров, «Кон‑Тики» наконец‑то начал оправдывать свое название. Плот «Кон‑Тики» плыл по океану атмосферы Юпитера…

XX

Хотя вокруг Фалькона простирался новый, незнакомый мир, но прошло больше часа, прежде чем он смог начать его подробно рассматривать. Сначала нужно было проверить все системы корабля, оценить как корабль перенес чудовищное ускорение. Как говориться на автоматику надейся, а сам не плошай. Нужно было освоить термоядерный реактор: сколько прибавить, чтобы подниматься с нужной скоростью, сколько убавить, чтобы двигаться вниз. Нужно было отрегулировать длину тросов, соединяющих корпус корабля с огромной грушей, чтобы погасить раскачивание и сделать полет возможно более плавным.

До сих пор ему сопутствовала удача — сильных порывов ветра не было и приборы показывали, что относительно невидимой поверхности он летит со скоростью трехсот пятидесяти километров в час. Очень скромная цифра для Юпитера, где зонды регистрировали скорости ветра до полутора тысяч километров в час. Но скорость, как таковая, опасности не представляет, опасна турбулентность. И тогда только его мастерство, опыт и быстрая реакция помогут уцелеть, надежда на компьютер корабля у него была небольшая.

Лишь после того, как он наладил полный контакт со своим необычным аппаратом, Фалькон, откликнувшись на настойчивые просьбы Центра управления, выпустил штанги с контрольно‑измерительными приборами и капсула стала напоминать довольно неопрятно наряженную рождественскую елку.

«Кон‑Тики» плыл по ветру, передавая непрерывный поток информации в Центр управления и наконец‑то у Фалькона появилась возможность осмотреться.

Первое впечатление его разочаровало — обычный земной пейзаж. Горизонт — там, где ему и положено быть, никакого ощущения, что летишь над планетой, поперечник которой в одиннадцать раз превосходит диаметр Земли. Внизу, в пяти километрах — слой облаков. Но когда он посмотрел на приборы, сразу стало ясно, как сильно обмануло его зрение. — Облачный слой на самом деле был не в пяти, а в шестидесяти километрах под ним. И до горизонта не двести километров, как ему казалось, а почти три тысячи. Кристальная прозрачность водородно‑гелиевой атмосферы совершенно сбила его с толку. Судить на глаз о расстояниях здесь было еще труднее, чем на Луне. Видимую длину каждого отрезка надо умножать по меньшей мере на десять.

Фалькону стало не по себе, у него появилось ощущение, что он уменьшился в десять раз, стал гномом. Возможно к этим чудовищным масштабам можно привыкнуть, но у него вдруг появилось внутреннее убеждение, что на этой планете никогда не будет места для людей.

Небо было почти черным, если не считать нескольких перистых облаков из аммиака километрах в двадцати над аппаратом. Там царил космический холод, но с уменьшением высоты быстро росли температура и давление. В зоне, где сейчас парил «Кон‑Тики», приборы показывали минус пятьдесят по Цельсию и давление пять атмосфер. В ста километрах ниже будет жарко, как в экваториальном поясе Земли, а давление примерно такое, как на дне не очень глубокого моря. Идеальные условия для жизни…

Уже минула четвертая часть короткого юпитерианского дня. Солнце прошло полпути до зенита, но облачную пелену внизу озарял удивительно мягкий свет. Лишних шестьсот миллионов километров заметно умерили яркость солнечных лучей.

Знаменитое Красное Пятно, самая броская примета Юпитера, находилось далеко на юге. Было очень соблазнительно спуститься там, но скорость ветра — тысяча пятьсот километров в час. Нырять в такой чудовищный водоворот — самоубийство. Пусть будущие экспедиции займутся Красным Пятном и его загадками.

«Кон‑Тики» по‑прежнему шел на запад с неизменной скоростью трехсот пятидесяти километров в час, но отражалось это только на экране локатора. Может быть, здесь всегда так спокойно? Похоже все‑таки, что ученые, которые авторитетно толковали о штилевых полосах Юпитера, называя экватор самой тихой зоной, не ошиблись. Фалькон крайне скептически относился к такого рода прогнозам, гораздо убедительнее прозвучали для него слова одного небывало скромного исследователя, который прямо заявил: «Экспертов по Юпитеру нет. Никто не знает, что там творится».

Что ж, под конец сегодняшнего дня появится один эксперт. Если только я сумею дожить до ночи.

— Пока все идет нормально. — На борту «Гаруды» пилот‑директор Буранафорн освободился от ремней и плавно поплыл прочь от консоли.

— Прекрасно. Будем надеяться, что так будет и дальше. — Его сменщик, Будхворн Им, грациозно скользнула на освободившееся место. Это была миниатюрная камбоджийка в форме Индо‑азиатской космической службы, с полковничьими жар‑птицами на плечах. Она стала наблюдать, как диспетчеры второй смены принимают дежурство за терминалами у своих коллег.

— Мостик вызывает Центр управления. — Раздался по внутренней связи усталый голос капитана Чоудхури.

— Слушаю, капитан, — ответила Им.

— Поступил запрос на разрешение пристыковаться от катера Комитета Космического Контроля, который сейчас покидает базу на Ганимеде. Два человека на борту. Их расчетное время прибытия — девятнадцать часов двадцать три минуты. Причина визита не раскрывается, но катер подчеркнул, что это просьба.

— Я бы предпочла не рисковать рассогласованием связи с «Кон‑Тики» во время стыковки. — Озадаченно промолвила Им.

— Значит мне ответить отказом на их просьбу?

— Полагаю, если им действительно нужно, то они оформят это приказом, поэтому нет смысла спорить. Только настоятельно попросите капитана катера производить стыковку как можно аккуратнее, объясните ему зачем это нужно. И держите меня в курсе.

— Как скажете. — Чоудхури отключился.

Им понятия не имела, почему прибывает катер, но они, безусловно, имели на это право. И вообще‑то ничего страшного случиться не могло. Только авария при стыковке (весьма маловероятная) могла прервать связь с капсулой «Кон‑Тики». Но когда она оглядела диспетчеров, их пульты выстроились перед ней аккуратным кругом, то заметила на одном или двух лицах тревожные выражения, которые не соответствовали возникшей ситуации. С чего бы им волноваться?

В своей берлоге Спарта слушала этот разговор, находясь на гране сознания. Катер… это ее не касалось, это не ее дело. Скоро все будет кончено. Силы таяли. Она порылась в тюбике и вытащила еще одну белую таблетку. Она таяла с изысканной сладостью под ее языком и она провалилась в сон:

Она не Дилис. Она Спарта. В черном облегающем костюме она чувствует холод, только на скулах и кончике носа. Она — тень в рассветном лесу, ее короткие волосы скрыты под капюшоном костюма, только лицо открыто.

Она ждет в лесу, когда взойдет низкое солнце, придавая росистому лесу цвет октября. Запах гниющих листьев напоминает ей осень в Нью‑Йорке.

Запах листьев… вот что было на Земле, чего не было ни на одной другой планете Солнечной системы. Гниль. Без гнили нет жизни. Без жизни нет гнили. Неужели это ОНИ устроили всю эту грязную жизнь, создали ее или, по крайней мере, уговорили людей жить на Венере, Марсе и Земле? На Марсе и Венере жизнь высохла, замерзла или была сварена под давлением, смыта горячим кислотным дождем или унесена холодным углекислым ветром.

Только на Земле жизнь удержалась и варилась в своей собственной мерзости.

И теперь она быстро распространяется. Гниль распространяется на планеты. Гниль распространяется к звездам.

Вся эта мерзкая похлебка — дар Всесоздателя — так его называют пророки «свободного духа». Того, кто сейчас «ожидал в большом мире», согласно знанию — теперь она вспомнила все это; все это было закодировано в программировании Фалькона — и знание говорило, что ожидающими «пробужденных» были «живущие в облаках посланники» а пророки свободного духа были знаменосцами «пробужденных».

Они создали ее, чтобы она была Посредником. Чтобы находить «посланников» в облаках, слушать их и разговаривать с ними — радиоорганами, которые были вырезаны из нее на Марсе, говорить с ними на языке знаков, которому научили ее пророки и память о котором они неумело стерли, когда отвергли ее.

Солнце встает. Лучи света проникают в покрытый росой лес и находят бледные глаза Спарты.

Эти лжепророки из‑за своих амбиций оказались слепы и не увидели того, что она действительно прониклась знанием, что оно расцвело в ней. Расцвело, созрело и в конце концов лопнуло, как фига, слишком долго висевшая на ветке. Они были слишком глупы, чтобы понять, что сделали лучше, чем думали, слишком глупы, чтобы понять, во что она превратилась. Ибо Спарта была воплощенным знанием.

Когда она не пошла по их ложному пути, они обратились против нее. Они пытались вырезать знание из ее головы, выжечь его, высосать из нее вместе с кровью ее сердца.

Она сбежала от них. Все эти годы она медленно собирала себя из разорванных и обожженных кусков плоти, которые они оставили ей. Теперь она стала тверже, холоднее, и когда ей удастся возродиться полностью, она сделает то, что нужно. То, чего требовало знание — которым была она сама.

Но сначала она убьет тех, кто пытался ее уничтожить. Не из‑за враждебности. Теперь она ничего не чувствовала к ним. Да, она была вне себя от ярости, но все должно быть чище, проще. Сначала нужно устранить тех, кто ее создал, начиная с лорда Кингмана и его гостей.

Тогда у нее будет время убить узурпатора, квазичеловека, которым они намеревались заменить ее. — Фалькона. До того, как он успеет отправить в облака неверное сообщение.

Со своего наблюдательного пункта в лесу она видит фигуру, появившуюся на террасе Кингмана. Дом озарен светом восходящего солнца. Утренний туман клубится над луговой травой и папоротником.

Она задействует свой правый глаз — увеличение четкое, без искажений, лучше, чем было — Стриафан оказывает такое воздействие на мозг.

Человек на террасе — это тот, кого зовут Билл, смотрит прямо на нее, как будто знает, что она здесь. Он не может ее видеть, если только у него нет такого же телескопического зрения, как у нее.

Там, где он стоит, он выглядит легкой мишенью. К сожалению, выстрел невозможен даже из ее нарезного пистолета. На таком расстоянии даже самый быстрый компьютер в мире — тот, что у нее в мозгу, — не может предсказать, куда попадет пуля.

Выходит Кингман в охотничьей куртке и с ружьем. Он отшатывается при виде Билла, но, хотя он явно хочет избежать встречи с ним, уже слишком поздно. Она прислушивается…

— Руперт, я действительно не собирался …

Не слушая извинений, с которыми обращается к нему Билл, Кингман спускается на росистую лужайку и идет через нее — прямо к ней.

Собак с ним нет. Он, должно быть, сегодня решил обойтись без них.

Кингман в первую очередь. Лучше взять его в лесу. Затем к дому, забирая остальных по одному. Тихо. Персонально. Выстрелами в голову.

Кингман сейчас в папоротнике. Жесткие мокрые листья осенне‑коричневого папоротника вымочили саржевые брюки Кингман до колен. Временами она мельком видит его между стволами деревьев, двигающегося сквозь туман.

Она по звуку отслеживает его продвижение, и идет, чтобы перехватить его, но тут до нее доносятся другие звуки. — На грани ее повышенной чувствительности, далеко справа. Нежные шаги в медленном, замысловатом ритме. Это двое оленей медленно и легко ступают по лесу, выискивая в подлеске корм. Но кроме шагов оленей есть и другие, медленнее и тяжелее. Не животное, но двигается почти как животное. Шаги очень осторожные. Движения профессионального следопыта.

Егерь Кингмана? Нет, полчаса назад старикан отсыпался после вчерашней пьянки в своей комнате в западном крыле.

Это новый игрок.

Она определяет направление на этот звук. Так теперь слева от нее идет Кингман, продираясь сквозь мокрый кустарник, как слон, а справа неизвестный, надо попытаться зайти сзади, чтобы посмотреть, кто это. Спарта идет через светлеющий лес со всей грацией и бдительностью, на которые только способна, и едва‑едва не наталкивается на незнакомца. Человек затаился за стволом старого дуба и если бы она не знала, что он там был… Да достойный противник.

Потом он пошевелился, и она узнала его. Вьющиеся рыжие волосы, пальто из верблюжьей шерсти, перчатки из свиной кожи. — Оранжевый человек. Он чуть не убил ее на Марсе и затем на Фобосе. На Фобосе у нее был шанс убить его, но из‑за какого‑то ложного принципа она сдержалась, сейчас она даже не понимает из‑за чего. Желание сделать все по закону? Нежелание стрелять в спину? А ведь она знала тогда, что он убил врача, который вернул ей память, и возможно пытался убить ее родителей.

Она прижимается щекой к подушке изумрудно‑зеленого мха на стволе дерева, затаив дыхание и ожидая, когда он пройдет мимо, вниз по узкому руслу ручья, забитому опавшими листьями.

Какие бы моральные принципы у нее тогда ни были, сейчас это не имеет значения.

Слышно — он остановился.

Спарта осторожно выглядывает из‑за ствола. — Ничего не видно, только слышны приближающиеся шаги Кингмана.

Громкий треск пистолета оранжевого человека раскалывает утреннюю тишину. 38‑й калибр без глушителя, странно — обычно он им пользуется. Слышны убегающие олени, тяжелое падение тела и удаляющиеся шаги. Она идет следом. Так, Кингман. Мертв — выстрел в голову. Если бы она могла видеть оранжевого человека, она бы застрелила его, но он уже уходит от нее в направлении дома, заслоненный слишком большим количеством стволов деревьев. Вот он вышел из леса на открытое место, даже не пытаясь спрятаться. Все гости Кингмана собрались на террасе, спокойно болтают друг с другом и смотрят на приближающегося оранжевого человека. Тот, кого зовут Билл, стоит лицом к остальным, спиной к перилам. Его поза расслаблена, высокомерна.

В течение пятнадцати секунд она прислушивается…

— Итак, Билл, вперед к Юпитеру? — Говорит Холли Сингх, ухмыляясь красными губами. — Но откуда нам знать, что Линда не окажется там раньше нас, как это было на Фобосе?

Билл не торопится с ответом. Затем он говорит:

— Вообще‑то, моя дорогая, я на это рассчитываю.

Она целится и стреляет. Голова оранжевого человека раскалывается, скорее розовая, чем оранжевая.

На каждый выстрел требуется треть секунды. Только три из четырех выстрелов находят цели.

Тот, что предназначался Биллу, угодил Джеку Ноублу в живот. Третий выстрел попадает в стену дома. Следующий попадает в плечо Холли Сингх, которая уже пряталась. Скорее всего она не выживет. К этому времени остальные уже спрятались за каменной балюстрадой и начинают отстреливаться из укрытия.

Но она уже ушла, бежит по лесу легче, чем олень.

XXI

В этот первый день фортуна улыбалась Фалькону. На Юпитере было так же тихо и мирно, как много лет назад, когда он вместе с Вебстером парил над равнинами северной Индии. Фалькон тренировался в управлении своим судном, пока «Кон‑Тики» не стал казаться ему продолжением его собственного тела. Он не рассчитывал на такую удачу и спрашивал себя, какую цену придется за это заплатить.

День подходил к концу. Краски быстро тускнели. Его аппарат летел на запад следом за опускающимся за далекий горизонт Солнцем. (Фалькон все никак не мог привыкнуть, что до горизонта три тысячи километров.)

Солнце скрылось. Вспыхнули мириады звезд, и среди них прекрасная вечерняя звезда — Земля как напоминание о безбрежных далях, отделяющих его от родного дома. Началась первая ночь человека на Юпитере. С наступлением темноты «Кон‑Тики» стал опускаться. Шар уже не нагревался солнечными лучами и потерял частицу своей подъемной силы. Фалькон не стал возмещать потерю, этот спуск входил в его планы. До незримой теперь пелены облаков оставалось около пятидесяти километров. К полуночи он достигнет ее. Облака четко рисовались на экране инфракрасного локатора.

Приборы сообщали, что в них кроме обычных водорода, гелия и аммиака огромный набор сложных соединений углерода. Химики томились в ожидании проб этой розоватой ваты. Правда автоматические зонды до этого уже ловили это вещество, но за то короткое время, пока зонды не исчезали в сокрушительных глубинах Юпитера, этим автоматам, с их компьютерными программами, не удавалось провести качественный химический анализ. То, что до сих пор удалось узнать, только разожгло аппетиты ученых. Высоко над поверхностью Юпитера обнаружились молекулы, присущие живому организму. Есть пища — так, может быть, и потребители существуют? Вопрос этот уже свыше ста лет оставался без ответа.

Инфракрасные лучи отражались облаками, но микроволновый радар доставал до поверхности планеты в четырехстах километрах внизу. Там колоссальные давление и температура, даже автоматы не могли пробиться туда невредимыми.

Через час после захода солнца он сбросил зонд. Автомат завис в более плотных слоях, сто километров ниже, посылая информацию, которая автоматически передавалась в Центр управления.

Перед самой полуночью на дежурство в Центре заступила пилот‑директор Им. Она представилась Фалькону, сопроводив эту процедуру обычными шутками. А через десять минут он снова услышал ее голос, на этот раз серьезный и взволнованный:

— Говард! Включи сорок шестой канал, не пожалеешь!

Сорок шестой? Это один из каналов его зонда, который сейчас на сто двадцать пять километров ниже плавает в атмосфере, почти такой же плотной, как вода.

Сперва он услышал лишь шелест ветра. А затем на этом фоне исподволь родилась гулкая вибрация. Сильнее… сильнее… будто рокот исполинского барабана. Звук был такой низкий, что Фалькон не только слышал, но и осязал его, и частота ударов непрерывно возрастала, хотя высота тона не менялась. Вот уже какая‑то почти инфразвуковая пульсация… Внезапно звук оборвался — так внезапно, что мозг не сразу воспринял тишину, память продолжала творить неуловимое эхо где‑то в глубинах сознания.

Диспетчеры в Центре управления переглянулись. Это был самый необычный звук, который кто‑либо из них когда‑либо слышал. Никто не мог придумать природного явления, которое могло бы его вызвать. И это не было похоже на крик животного.

Если бы Им не была отвлечена разговором с мостиком, она могла бы заметить едва сдерживаемое возбуждение на лицах двух своих диспетчеров:

— Пошлите кого‑нибудь разбудить доктора Бреннера, пожалуйста, возможно, это именно то, что он так ждал.

Звук снова донесся из динамиков, с тем же нарастанием силы и частоты ударов.

— Говард, сбрось еще один зонд, нужно запеленговать месторасположение источника звука.

Появился Олаф Бреннер, пухлый седовласый экзобиолог, он еще как следует не проснулся и летел почти неуправляемо, одновременно натягивая свитер. Им помогла ему справится с ремнями и занять место рядом.

— Что происходит? — Требовательно, даже не поблагодарив за помощь, спросил Бреннер.

— Сейчас сам услышишь.

Звук повторился вновь. Второй зонд Фалькона достиг уровня первого и включился в работу. Сравнив их пеленги, в Центре управления смогли определить где находится источник звуков и расстояние до него. — примерно в 2000 километрах от «Кон‑Тики». Большое расстояние еще не означало, что источник звука был мощным, в воде звуки распространяются очень хорошо.

Естественное предположение, что виновники — живые существа, было сразу отвергнуто главным экзобиологом.

— Я буду очень разочарован, — заявил доктор Бреннер, — если здесь не окажется ни растений, ни микроорганизмов. Но ничего похожего на животных, какими мы их себе представляем, не может быть там, где отсутствует свободный кислород. Все биохимические реакции на Юпитере должны протекать на низком энергетическом уровне. Активному существу попросту неоткуда почерпнуть силы для своих жизненных функций.

Таинственные сигналы с Юпитера продолжали поступать через определенные промежутки времени. Они записывались и анализировались. Бреннер старательно мучил компьютер, но пока не находилось никакого смысла в это ритмичном грохоте.

Бреннер устало зевнул и огляделся.

— А где этот профессиональный зануда? — спросил он, увидев пустую упряжь, в которой часто сидел Блейк Редфилд.

— Даже профессиональным разведчикам иногда приходится спать, — ответила директор.

Блейк лежал в своей крошечной каюте и беспокойно спал. Он спал по пять часов в сутки, урывками, стараясь следить за работой каждой из трех смен Центра управления полетами. Стараясь понять кто есть кто. А самый главный, мучивший его вопрос. — Была ли у Фалькона цель в облаках, которая выходила далеко за рамки заявленных целей экспедиции?

Это вопрос, на который можно будет ответить только при анализе действий, которые он предпримет.

В своем укрытии Спарта пробудилась от грез о мести. Ее красные глаза открылись, и она провела пушистым языком по желтым зубам. Реальность возвращалась лишь постепенно.

Она слушала достаточно долго, чтобы убедиться, что прошло достаточно времени. Скоро… она знала, что пора двигаться, если она хочет предупредить Блейка. Но хотела ли она этого?

Ее красные глаза наблюдали из укрытия, как он занимался своими официозными делами, без разрешения подключался к данным, задавал грубые вопросы дежурным диспетчерам, выставлял себя назойливым занудой. Для нее его поведение было понятно. Он знал, как и она, что в миссии Кон‑Тики что‑то прогнило. Но в отличие от нее он не знал, что именно. Он скреб и ковырялся в струпьях, надеясь разозлить зверя и заставить его реагировать — тем самым выдав себя.

Какой‑то уголек сострадания к нему все еще горел в ее мозгу. Он понятия не имел, что они просто выжидают своего часа, что он уже обречен на смерть. Усилия Блейка были опасны и бесполезны.

Она ничего ему не должна. И все же она могла предупредить его о грядущем катаклизме. Она сделала все возможное, чтобы обезглавить «свободный дух». Но как у гидры, у нее было много голов.

XXII

Примерно за час до восхода голоса из пучины смолкли, и Фалькон начал готовиться к встрече своего второго дня на Юпитере. «Кон‑Тики» находился теперь всего в пяти километрах над ближайшим слоем облаков; внешнее давление поднялось до десяти атмосфер, а температура была тропической — тридцать градусов по Цельсию. Человек вполне мог бы находиться в такой среде без какого‑либо снаряжения, кроме маски и баллона с подходящей дыхательной смесью.

Когда полностью рассвело, Центр управления, голосом Им сообщил:

— У нас для тебя хорошие новости, Говард. Облака под тобой становятся тоньше, через час они в твоем районе исчезнут совсем и ты будешь наблюдать их второй ярус. Он лежит ниже первого километров на двадцать. И турбулентности пока не предвидится.

Десять минут спустя он увидел картину, которую предсказали Центру управления полетами орбитальные спутники. — Облака внизу исчезли, как‑будто их что‑то растворило и «Кон‑Тики» проплывал по краю облачного каньона глубиной в двадцать километров и шириной в тысячу.

Под ним простирался совсем новый мир. Юпитер отдернул одну из своих многочисленных завес. Второй ярус облаков был намного темнее первого. На розоватом фоне, по ветру, дующему с востока на запад, плыли облака. Все примерно одинаковой величины и формы, овальные, кирпичного оттенка.

Он уменьшил подъемную силу, и «Кон‑Тики» начал снижаться вдоль облачного обрыва. И тут Фалькон заметил снег.

Белые хлопья образовывались в атмосфере и медленно снижались. Снега конечно здесь быть не могло, но очень похоже. Вскоре несколько хлопьев легли на приборную штангу выпущенную из корпуса перед главным иллюминатором, и он их рассмотрел — мутно‑белые, отнюдь не кристаллические, довольно большие, сантиметров десять в поперечнике. Похоже на воск. Экспресс‑анализ показал, что это сложные углеводороды. В атмосфере вокруг «Кон‑Тики» шла химическая реакция, которая рождала эти хлопья.

Примерно в сотне километров впереди в облачном слое начало твориться какое‑то безобразие. Нечто огромное, не один десяток километров в поперечнике, всплывало из толщи облаков на его пути. Несколько секунд он цеплялся за мысль, что это, наверно, тоже облако — грозовое облако, которое заварилось в нижних слоях атмосферы. Но нет, тут что‑то более плотное. Что‑то плотное протискивалось сквозь розоватый покров, будто всплывающий из глубин айсберг. Громадина была беловатой аморфной массой с красными и бурыми прожилками. Должно быть, решил он, это то же самое вещество, из которого состоят «снежинки». Целая гора сложных углеводородов.

— Я знаю, что это такое, — доложил он в Центр управления, который уже несколько минут тормошил его тревожными запросами. — Гора пузырьков, пена. Углеводородная пена. Скажите химикам, пусть… Нет, постойте!!!

Фалькон слышал, как Бреннер возбужденно бормочет, но не обращая на него внимания, внимательно рассматривал своим телескопическим зрением это явление.

— Центр управления, — произнес он в микрофон официальным тоном. — На Юпитере есть живые организмы. Да еще какие!

— Рад признать свою неправоту, — донесло радио веселый голос доктора Бреннера. — У природы всегда припасен какой‑нибудь сюрприз. Наведи получше телеобъектив и передай нам возможно более четкую картинку.

До восковой горы было еще слишком далеко, чтобы Фалькон мог как следует рассмотреть существа, двигающиеся вверх‑вниз по ее склонам. Видимо они были очень большими, иначе он их вообще не увидел бы на таком расстоянии. Почти черные, формой напоминающие наконечник стрелы, или букву дельта греческого алфавита, они перемещались, плавно извиваясь, будто исполинские манты плавали над тропическим рифом. Или это коровы небесные пасутся на облачных лугах Юпитера? Ведь эти существа явно обгладывали темные, буро‑красные прожилки, избороздившие склоны.

«Кон‑Тики» летел очень медленно. Пройдет не меньше трех часов, прежде чем он окажется над горой. А солнце не ждет… Успеть бы до темноты как следует рассмотреть здешних мант. Приборы определили их размеры — размах крыльев триста метров!

За полчаса до заката «Кон‑Тики» оказался над горой.

— Нет, — отвечал Фалькон на повторяющиеся вопросы Бреннера, — они по‑прежнему никак не реагируют на мое присутствие. Вряд ли это разумные создания. Они больше напоминают безобидных травоядных. Да если и захотят погоняться за мной, им не подняться на такую высоту.

С близкого расстояния Фалькон хорошо рассмотрел гору. Гора состояла из пузырей чаще всего около метра в диаметре. Интересно, в каком ведьмином котле варилось это углеводородное зелье. Похоже, в атмосфере Юпитера столько химических продуктов, что ими можно обеспечить Землю на миллионы лет.

Короткий день был на исходе, когда «Кон‑Тики» прошел над гребнем восковой горы, и нижние склоны уже обволакивал сумрак. На западной стороне мант не было, а у самого подножья Фалькон увидел что‑то овальное, пять или шесть километров в поперечнике. Из основания этого образования вниз торчал лес длинных, тонких отростков которые качались взад и вперед, как листья водорослей в воде. И Говард увидел, или ему показалось, ведь практически там была уже темнота, что это существо двигается.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ

XXIII

Сверкающий белый катер осторожно приблизился к главному шлюзу Гаруды. Диагональная синяя полоса и Золотая Звезда на носу катера заявляли о его власти: Комитет Космического Контроля был самым большим агентством в мире, действующим как служба безопасности, полиция, береговая охрана и морская пехота. Белый катер имел странный аэродинамический вид для космического корабля. — Корабли Комитета Космического Контроля с термоядерными двигателями, имели и обычный двигатель, и обтекаемую форму, чтобы выполнять свои задачи даже в атмосфере планет.

Катер уравнял свою скорость и оба корабля застыли неподвижно относительно друг друга. Из шлюза катера выползла стыковочная труба и через несколько минут на мостик Гаруды мастерски влетели Командор и высокий светловолосый лейтенант с электрошокером на бедре.

Их встретила Раджагопал, первый помощник:

— Чем я могу вам помочь? — Почему‑то в блестящих красных губах женщины даже простая вежливость звучала высокомерно.

— Проводи нас в Центр управления. Мы прибыли для наблюдения и никому не помешаем.

— Сюда, пожалуйста…

Шестеро диспетчеров с любопытством посмотрели на вошедших в Центр. Раджагопал коротко доложила пилот‑директору Ламу и вернулась на мостик. Несколько мгновений спустя Командор о его напарник заняли разные позиции, Командор завис у люка, ведущего на мостик, а лейтенант двинулся к люку напротив. Оба выхода из помещения были перекрыты и присутствующие почувствовали себя арестованными.

Блейк Редфилд открыл глаза и увидел ее, повисшую над ним у потолка его спальни. — Кошмарный сон, он моргнул и мотнул головой, чтобы видение исчезло. Но это была реальность.

Спарта, должно быть, заметила выражение его глаз, страх, который сменился узнаванием. Она усмехнулась. На почерневшей от жира маске ее лица сверкали зубы цвета слоновой кости, а язык был кроваво‑красным.

— Ты больше ничего не должен делать, Блейк. Я уже позаботился обо всем. Охраняй свою спину.

— Что ты…? — Он начал вставать.

— Нет, не двигайся.

— Что ты сделала, Эллен? — Он сделал вид, что расслабился, глядя на нее снизу вверх.

— Не называй меня Эллен.

Он не верил своим ушам, — она годами настаивала, чтобы я называл ее Эллен. — Как тебя теперь зовут?

— Ты знаешь, кто я. Тебе не нужно мое имя.

— Как скажешь. — В этих словах не было смысла. Она выглядела безумной. Злая усмешка на ее лице, красные глаза горят, изголодавшаяся до костей, слова вырываются с шипением.

— Тебе не нужно их больше дразнить, миссия провалится, я позаботилась об этом. Когда это произойдет, пророки выдадут себя и я с ними разберусь.

— Скажи, что ты сделала?

— Не выдавай меня Командору.

— Командору? Он…

Блейк замолчал, с изумлением наблюдая, как она скользнула в воздухообменный канал, отверстие, которое он счел бы слишком маленьким для человеческого тела.

Фалькон после захода Солнца получил сообщение от Центра управления, что в ближайший час ожидается извержение Беты. Прогнозы ученых Ганимеда были примерно такими же надежными, как прогнозы погоды на Земле в начале двадцатого века.

Юпитер временами становился самым мощным источником радиоизлучения. Огромный столб газа устремлялся вверх, достигнув ионосферы устраивал «короткое замыкание» в радиационном пояса Юпитера, — электрический разряд в миллионы раз мощнее любой земной молнии. Волны радиопомех распространялись по всей солнечной системе и за ее пределы. На Юпитере было обнаружено несколько таких «вулканов».

Фалькон вывел на экран карту. Бета находилась в тридцати тысячах километров от него, далеко за горизонтом. И на таком расстоянии ударная волна не была ему опасна. Иное дело радиобуря. И он принялся убирать внутрь штанги с приборами. — Единственная доступная ему мера предосторожности…

Внезапно над горизонтом на востоке заплясали отблески далеких сполохов. Одновременно отключилась половина автоматических предохранителей на распределительном щите, погас свет, погасли все контрольные лампочки и отключились все каналы связи. Фолкен хотел пошевельнуться, но не мог. Это было не только психологическое оцепенение, конечности не слушались его, и болезненно покалывало по всей сети нервов и особенно в голове.

Хотя электрическое поле никак не могло проникнуть в экранированную кабину, над приборной доской мерцало свечение и слышалось характерное потрескивание тлеющего разряда. Тут сработала аварийная система, вновь заработали все приборы и прошел унизительный паралич.

Стропы, на которых висела кабина, словно горели. От стропового кольца и до экватора шара протянулись во мраке яркие, голубые с металлическим отливом струи. По ним медленно катились ослепительные огненные шары. Картина была до того чарующей и необычной, что не хотелось думать об опасности. Мало кто наблюдал шаровые молнии так близко.

Ожил Центр управления:

— «Кон‑Тики», ты слышишь нас? «Кон‑Тики» — ты слышишь?

Слова были едва разборчивы, но настроение Фалькона поднялось, — он возобновил контакт с человеческим миром.

— Слышу. Роскошное электрическое шоу и никаких повреждений. Пока.

— Слава богу. Мы уже думали, что потеряли тебя.

Первыми пропали шаровые молнии — они медленно разбухали и, достигнув критической величины, беззвучно взрывались. Но еще и час спустя все металлические части снаружи кабины окружало слабое сияние. А радио продолжало барахлить до полуночи.

Оставшиеся до утра часы прошли без приключений. Лишь глубоко внутри себя он чувствовал что‑то не ладное. Этот электрический шок, паралич… что‑то странное происходило, хотя он не мог сказать, что именно. Зловещие образы непрошено возникали в его воображении, и ему казалось, что кто — то говорит прямо рядом с ним, прямо здесь в капсуле, но слова были на языке, которого он никогда не слышал, как во сне, где человек ясно видит слова на странице, но не может понять их смысла. Фалькон изо всех сил старался сосредоточиться.

Поистине, в этом мире можно ожидать чего угодно, и нет никакой возможности угадать, что принесет завтрашний день. И ведь ему еще целые сутки тут находиться…

Блейк тем временем пробирался среди скоплений труб, заглядывал в такие места, которое никогда не посещались людьми, предназначенные лишь для того, чтобы залезть туда с гаечным ключом или набором кусачек, чтобы починить что‑то сломанное.

То, что Блейк делал, было чем‑то вроде попытки самоубийства. Он охотился на раненого зверя.

Линда, или Эллен, или как там она себя называла, она гораздо умнее и проворнее его, и он это знал. Он видел достаточно ее сверхъестественного «везения», чтобы догадаться, что она не совсем человек. Вероятно, она могла видеть в темноте и чувствовать его приближение, как раненый горный лев.

Тем не менее ее нужно остановить. Она слишком опасна, чтобы оставлять ее на свободе, ее нельзя недооценивать. Если она сказала, что обеспечила провал миссии Говарда Фалькона, значит, что‑то сделала. И все же он не мог просто сообщить о ней Командору и, тем самым, умыть руки. Слишком много она для него значила. Он должен был справиться сам.

Несколько факторов были на его стороне. С его извращенной склонностью к авантюрам, Блейк был даже более опытным диверсантом, чем она. А к тому же, она не ждет его визита, и она больна. Но означали ли ее затравленные глаза и истощенное тело, что она стала менее грозной? Он медленно продвигался по почти непроходимому лазу, пока не оказался рядом со служебным отсеком АП. Он уже обыскал наиболее доступные места, где она могла спрятаться. Это было последним.

Через узкую щель между электрическими шинами он увидел зону обслуживания AП, тускло освещенную парой светящихся зеленых диодов. Там ничего не двигалось, ничего не было видно. Блейк прислушивался изо всех сил, но слышал только собственное дыхание и сердцебиение. Он медленно продвигался вперед, пока не повис на полпути до того места, где ожидал ее найти.

Визг. — Она вылетела из глубокой тени, вытянув когти и крича. Она могла бы разорвать ему горло, но из‑за ее крика у него было мгновение, чтобы извернуться, схватить ее за запястье и левым кулаком ударить ее в подбородок. Голова Спарты откинулась назад, а глаза закатились.

Он обнял ее исхудавшее, грязное тело и разрыдался. Горько всхлипывая, нащупал запертый люк, открывавшийся в коридор технического обслуживания.

Он надеялся, что ему не придется выдавать ее. Он хотел вытянуть из нее правду и, если сможет, помочь ей. А теперь он видел, что она умирает у него на руках. — Нужно было как можно скорее доставить ее к врачу.

XXIV

Когда рассвело, погода внезапно переменилась. «Кон‑Тики» летел сквозь буран. Восковые хлопья падали так густо, что видимость сократилась до нуля.

Фалькон заметил, что ложащиеся на иллюминаторы хлопья быстро исчезают. Они тотчас таяли от выделяемого «Кон‑Тики» тепла. На Земле в слепом полете пришлось бы еще считаться с опасностью столкновения. Здесь эта угроза отпадала, горы Юпитера, в том маловероятном случае, если бы они были, находились бы в сотнях километров под аппаратом. Что до плавучих островов из пены, то наскочить на них, должно быть, то же самое, что врезаться в слегка отвердевшие мыльные пузыри.

Тем не менее он включил радар, в котором прежде не было надобности, ведь полет происходил на большом расстоянии от невидимой поверхности планеты. Его ожидал новый сюрприз.

Обширный сектор неба был насыщен отчетливыми эхо‑сигналами. Фалькон припомнил, как первые авиаторы, описывая грозившие им опасности, среди всего прочего, рассказывали обывателям про «облака, начиненные камнями». Здесь это выражение было бы в самый раз. — Экран радара показывал смущающее зрелище. Пришлось напомнить себе, что в этой атмосфере не может парить ничего по‑настоящему твердого. Скорее всего, это какое‑то своеобразное метеорологическое явление, к тому же до ближайшего эхо‑сигнала было около двухсот километров.

Он доложил об этом в Центр управления, но на сей раз объяснения не получил. Зато Центр утешил его сообщением, что через полчаса аппарат выйдет из бурана, но о том, что будет сильный боковой ветер, видимо предупредить забыл.

Внезапно шар потащил капсулу почти горизонтально. Фалькону понадобились все его навыки и быстрые, нечеловеческие рефлексы, чтобы его неуклюжая машина не запуталась в стропах.

Через несколько минут он уже мчался на север со скоростью более шестисот километров в час. Метель прекратилась и стало видно, что «Кон‑Тики» очутился в огромной вращающейся воронке диаметром около тысячи километров.

Аппарат несло вместе с облаками вдоль наклонной, изогнутой поверхности. Над головой в ясном небе светило солнце, но внизу воронка ввинчивалась в атмосферу до неизведанных мглистых глубин, где почти непрерывно сверкали молнии.

Непосредственной угрозы не было, он оторвался от фантастических картин за иллюминатором и снова обратился к радару. — Теперь до ближайшего эха было километров сорок. Все эхо‑сигналы располагались по стенам воронки и двигались вместе с ней — очевидно, они попали в нее, как и «Кон‑Тики».

Он посмотрел в иллюминатор телескопическим глазом и обнаружил, что смотрит на странное образование (или существо?), которое видел накануне — с лесом тонких отростков (или ног?). Теперь представилась возможность точнее определить его размеры и конфигурацию. А заодно подобрать название, лучше отвечающее его облику. Однозначно, лучшего слова не подобрать — «Медуза». Отростки‑щупальца напоминают извивающихся змей головы Горгоны.

Эта медуза была почти четыре километра в поперечнике. Десятки щупалец длиной в сотни метров мерно, синхронно качались взад‑вперед. На каждый взмах уходила больше минуты. Казалось, будто диковинное существо тяжело идет по небу.

Все эхо‑сигналы и впереди, и сзади, и выше и ниже были Медузами. Все, которых он смог рассмотреть, явно принадлежали к одному виду. Может быть, кормятся «планктоном», который засосало в воронку так же, как и «Кон‑Тики?»

— А ты подумал, Говард, — заговорило радио голосом доктора Бреннера, который пришел в себя от удивления, — что эти создания в сто тысяч раз больше самого крупного кита? Даже если это всего лишь мешок с газом, он весит около миллиона тонн! Как происходит у него обмен веществ — выше моего разумения. Ему ведь, чтобы парить, нужны мегаватты энергии.

— Но если это всего лишь мешок с газом, почему он так хорошо отражается на локаторе?

— Не имею ни малейшего представления. Ты можешь подойти ближе?

Вопрос не праздный. Что‑то в Фальконе сжалось в приступе паралича, похожего на тот, что он испытал во время радио‑шторма. Он может приблизиться к Медузе на любое расстояние. Однако пока предпочитает сохранять дистанцию сорок километров, о чем он и заявил достаточно твердо.

— Я тебя понимаю, — неохотно согласился Бреннер. — Ладно, останемся на прежнем месте.

«Останемся»… Фалькон не без сарказма подумал, что разница в сто тысяч километров отражается на точке зрения.

Глаза Спарты открылись. Она только что слушала разговор между Центром управления полетом и хрупким воздушным шаром, кружащим в облаках Юпитера далеко внизу.

И все же на ее изуродованном лице не было понимания.

— Ян ижху… — ее горло было полно песка.

— Что?

На нее смотрели трое мужчин, двое молодых, один постарше. Незнакомых. Она снова попыталась сосредоточиться, рассмотреть их с близкого расстояния, но ее голова была готова взорваться. Если бы она могла заглянуть им в глаза, прочитать их сетчатку, она бы наверняка узнала их… но почему ее правый глаз мертв? Она могла сформировать изображение только под фиксированным нормальным углом. Она видела не лучше любого обычного человека.

— Я ничего не вижу — прошептала она едва слышно.

Один из молодых людей помахал рукой перед ее лицом. Она проследила за ним взглядом. Он поднял вверх три пальца.

— Ты видишь мою руку? Сколько пальцев?

— Три, — прошептала она.

— Смотри внимательно — сказал мужчина, который, должно быть, был врачом. Он положил ладонь ей на правый глаз.

— Сколько теперь пальцев?

— Четыре. Но я ничего не вижу.

Он прикрыл ладонью ее левый глаз. — Сколько их теперь?

— Все равно четыре.

— Почему ты говоришь, что не видишь? — Доктор убрал руку от ее лица. — Ты видишь разорванную картинку? Тени? Что не так?

Она отвернулась, не потрудившись ответить. Придурок не понимал, о чем она говорит, и ей пришло в голову, что лучше ему ничего не объяснять.

— Эллен, мы должны поговорить с тобой, — сказал один из них, старый. Почему он назвал ее этим именем? Это не ее имя.

Она была привязана к кровати широкими лентами вокруг ее лодыжек, запястий и талии. К ее рукам тянулись трубки, и она смутно ощущала, что из головы торчат еще трубки и провода. Эти трубки, должно быть, что‑то делают с ее головой. Она не видела как раньше, но слух у нее остался прежним…

Следующие два часа «Кон‑Тики» спокойно дрейфовал в воронке. Фалькон экспериментировал с аппаратурой стараясь получить наиболее качественное изображение ближайшей из медуз. Быть может, эта тусклая окраска — камуфляж? Быть может, медуза, как это делают многие животные на Земле, старается слиться с фоном? К такому приему прибегают и преследователь, и преследуемый. К какой из двух категорий принадлежит медуза? Вряд ли он получит ответ за оставшееся короткое время. Однако, когда после полудня прошел час, Фалькон получил ответ на этот вопрос.

Словно эскадрилья старинных реактивных истребителей, пять мант пронеслись сквозь стену тумана, образовавшую воронку, летя V‑образным строем прямо на медузу. Фалькон не сомневался, что они намерены атаковать. Он здорово ошибся, когда принял мант за безобидных травоядных.

Между тем действие развивалось так неспешно, словно он смотрел кино в замедленном режиме. Плавно извиваясь, манты летели со скоростью от силы пятьдесят километров в час. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они настигли невозмутимо плывущую медузу. При всей своей огромной величине, они выглядели карликами перед чудищем, к которому приближались. И когда манты опустились на спину медузы, их можно было принять за птиц на спине кита.

Сумеет ли медуза защититься? Кроме этих длинных неуклюжих щупалец, мантам вроде бы нечего опасаться. А может быть, медуза их даже и не замечает, и для нее они всего лишь мелкие паразиты, как для собаки блохи? Но нет, ей явно приходится туго! Медуза начала крениться — медленно и неотвратимо, словно тонущий корабль. Через десять минут крен достиг сорока пяти градусов; при этом медуза быстро теряла высоту. Трудно было удержаться от сочувствия атакованному чудовищу, к тому же эта картина вызвала у Фалькона горькие воспоминания. Падение медузы странным образом напоминало последние минуты «Королева Елизавета IV».

Возрастающий крен пришелся не по нраву мантам, и они тяжело взлетели, будто сытые стервятники, спугнутые в разгар пиршества. Правда, они не стали особенно удаляться, а повисли в нескольких метрах от чудовища, которое продолжало валиться на бок.

Вдруг Фалькон увидел ослепительную вспышку, одновременно послышался треск в приемнике. Одна из мант, медленно кувыркаясь, рухнула вниз. За ней тянулся шлейф черного дыма, и сходство с подбитым самолетом было так велико, что Фалькону стало не по себе.

В тот же миг остальные манты спикировали, уходя от медузы. Теряя высоту, они набрали скорость и быстро пропали в толще облаков, из которых явились. А медуза, прекратив падение, не спеша выровнялась и как ни в чем не бывало возобновила движение.

— Изумительно! — прервал напряженную тишину радио‑голос доктора Бреннера. — Электрическая защита, как у наших угрей и скатов. С той лишь разницей, что в этом разряде был миллион вольт! Тебе не удалось заметить, откуда вылетела искра?

— Нет. Хотя постой‑ка, что‑то тут не так… Видишь узор? Сравни‑ка его с предыдущими снимками. Я уверен, раньше его не было.

На боку медузы появилась широкая пятнистая полоса. Поразительно похоже на клетки шахматной доски, но каждая клетка в свою очередь была расписана сложным узором из горизонтальных черточек. Они располагались на равном расстоянии друг от друга, образуя правильные колонки и ряды.

— Ты прав, — произнес Бреннер с явным благоговением в голосе. — Он только что появился. И я даже не решаюсь поделиться с тобой своей догадкой.

— А мне нечего опасаться за свою репутацию и поэтому я скажу, что это ничто иное, как решетчатая антенна. И я даже допускаю, что чудовище слушает наш разговор.

Доктор Бреннер умолк, его мысли явно приняли новое направление.

Наконец он опять заговорил:

— Бьюсь об заклад, они настроены на радиовсплески! На Земле природа до этого не дошла. У нас есть животные с системой эхолокации, даже с электрическими органами, но радиоволны никто не воспринимает. И к чему это, когда предостаточно света! Но здесь другое дело, Юпитер весь пропитан радиоизлучениями. Эту энергию можно использовать, даже запасать. Может быть, перед тобой плавучая электростанция!

Бреннер опять помолчал и затем заговорил официальным голосом:

— Все это очень интересно, однако сперва надо решить гораздо более важный вопрос. Можно ли предположить, что это существо обладает разумом? Я считаю это весьма вероятным и своими полномочиями обязываю экспедицию придерживаться всех положений «директивы о первом контакте». Мы должны действовать осторожно.

На плечи Говарда Фалькона легла ответственность, о какой он никогда и не помышлял. Ему нужно все это хорошо осмыслить и прийти в себя. — Он так и заявил и отключил связь.

Начинало темнеть, короткий пятичасовой юпитерианский день подходил к концу.

Фалькону возможно предстояло стать первым послом человечества на обитаемой планете с другим разумом. И он все свое внимание сосредоточил на возможном представителе этого разума.

На борту «Гаруды» Буранафорн испытующе посмотрел на Бреннера: седовласый коротышка провис и плавал в своей упряжи, как шарик теста.

— Жаль, что ты все это не проспал, — коротко сказал Буранафорн.

Дело дошло до возможности исследовать интересное явление, а «директива о первом контакте» могла связать по рукам и ногам. Ведь ее первое правило гласило: сохраняй дистанцию. Не пытайся приблизиться и налаживать общение. Дай «ИМ» вдоволь времени как следует изучить тебя. Что означает «вдоволь времени», никто не брался определить. Решать этот вопрос предоставлялось самому участнику контакта.

— Доктор, я серьезно. Тебе лучше пойти и как следует, хорошенько отдохнуть? — Что бы это ни было, но наступает ночь, а утро вечера мудренее. А скажи, этот парень из «Института Глас Народа» здесь для контроля, чтобы мы не нарушили директиву? Как ты считаешь?

Бреннер как‑то странно посмотрел на него:

— Я не смогу заснуть. Ты знаешь, как долго мы ждали этого момента?

— Ну как хочешь.

Буранафорн смотрел на Бреннера и думал:

Один из этих фанатиков, а еще час назад казался таким здравомыслящим, таким уравновешенным, говорил, что на Юпитере могут быть только какие‑нибудь микробы, не более того. Похоже в составе этой экспедиции много типов, которые вложили все свои жизненные надежды (если можно так выразиться) в облака Юпитера — сертифицированных инженеров, но все равно религиозных фанатиков. Казалось, они ожидают мгновенной реинкарнации или чего‑то в этом роде.

Сам Буранафорн был бывшим ракетчиком и авиационным инженером. Его буддизм жить ему не мешал, правда он ел только искусственное мясо, но маску на лице, чтобы случайно не проглотить комара, не носил.

Буранафорн заставил себя вернуться к текущим делам. — Кстати, где эти два офицера Космического Контроля? Похоже их присутствие действительно необходимо. Кто бы мог подумать…?

Он включил мостик:

— Что скажешь о безбилетнике? — Речь шла о Спарте.

— Ничего не скажу, — Раджагопал, первый помощник явно была не в настроении и в ее голосе звучала та раздражающая надменность, которая, по мнению Буранафорна, была свойственна индийкам, особенно тем, кто занимает высокие посты.

— Ну а все же?

— Она и Редфилд в клинике вместе с офицерами Космического Комитета. — Снизошла ответить помощник.

— Как капитан это воспринял?

На связь вышел сам Чоудхури:

— Пожалуйста, давай каждый будет заниматься своим делом, мистер Буранафорн. Не отвлекайся по пустякам.

Крошечная корабельная клиника. Спарта снова лежит без сознания.

— Я ударил ее не так уж сильно, — говорит Блейк, наверное, уже в сотый раз.

На этот раз светловолосый доктор (из старой сингапурской семьи, голландец по происхождению) не стал отвечать.

Он уже подробно объяснил, что кровеносные сосуды головы женщины стали опасно проницаемыми из‑за употребления препарата Стриафан, обнаруженного в огромном количестве у нее. Употребления в больших дозах и очевидно продолжительного. Даже слабого удара по голове было достаточно, чтобы вызвать столь опасные последствия.

Нанохирургический набор клиники мог бы с этим справиться, если бы пациент был в нормальном физическом состоянии, как большинство космонавтов. К несчастью, эта женщина сильно истощена, и у нее пневмония, а все это с сотрясением мозга и тромбом, определенно представляет опасность для жизни.

Все было бы намного проще, думал доктор, если бы он мог избавиться от этого обезумевшего Редфилда и этой серой громадины — офицера Комитета. И откуда, черт возьми, он взялся, сверкает своим значком.

— Оставайтесь здесь, доктор Ульрих, — сказал офицер. — Мы с Редфилдом скоро вернемся.

— Нет ничего более я не могу сделать для больной, пока…

— Оставайтесь здесь.

— Но я не ел уже…

Выйдя в коридор, Командор повернулся к ожидающему там лейтенанту:

— Ничего, Вик?

— Ничего. — Высокий светловолосый лейтенант, в кобуре электрошокер. Он был знаком Редфилду еще по Порт‑Гесперу.

Командор пристально посмотрел на Блейка.

— Она на борту по крайней мере с Ганимеда. Ты уверен, что это не бомба?

— Только не на Кон‑Тики. Это проявилось бы как дополнительная масса.

— Она достаточно легко скрывала свою собственную массу.

— На Гаруде у нее была такая возможность. А Кон‑Тики неоднократно взвешивали, перед стартом. Вплоть до грамма. Я наблюдал.

— Значит, импульсная бомба, крошечная, не взрывчатая, достаточная, чтобы поджарить электросхему, такая, как ей подложили на Марсе.

— Она была вне закона почти два года, вне чьей‑либо системы. Как она могла получить доступ к столь сложному и дорогому?

— Тогда остается программное обеспечение.

Блейк неохотно кивнул:

— Думаю, ты прав. Но мы не узнаем, что она сделала, пока она сама нам не скажет.

— Послушай, Редфилд, я вовсе не пытаюсь от тебя избавиться. Но доктор говорит, что он голоден. Как насчет того, чтобы собрать немного помоев из столовой?

Блейк подумал, что за едой мог бы сходить и лейтенант, но потом сообразил, что у того оружие, которое может понадобиться в любой момент, и отправился в столовую.

Командор вернулся в клинику и обратился к доктору:

— Еду сейчас принесут. Расскажи подробнее о той гадости, которую она принимала.

— Этот препарат воздействует на зрительную кору головного мозга, находит ограниченное применение при лечении некоторых форм расстройства зрения. Обычная доза составляет примерно одну миллионную того, что принимала эта женщина.

— И что ей грозит?

— Галлюцинации. Слуховые и зрительные. Возможна шизофрения. Удар Редфилда в челюсть видимо привел, из‑за повышенной проницаемости сосудов, к потере той остроты зрения, которой она по‑видимому раньше обладала, отсюда ее жалобы, что она не видит… хотя видит она достаточно хорошо в обычном смысле этого слова. Непосредственной опасности для ее жизни сейчас нет. С ее пневмонией я справлюсь.

— Ты можешь говорить, Линда? — спросил Командор, увидев что она открыла глаза. Его грубый голос выражал странную смесь беспокойства и приказа.

Она отвела взгляд от лица Командора и хмуро уставилась на доктора.

— Не обращай на него внимания, он чист, — сказал Командор, игнорируя озадаченный и обиженный взгляд Ульриха.

— Ты скажешь мне, что ты сделала с Кон‑Тики?

— Нет, и ты это знаешь. — Она прямо смотрела в глаза Командору.

— Так, ты думаешь, что Фалькон занял твое место Посредника, находится там по воле пророков свободного духа и ты решила сделать так, чтобы у него ничего не получилось. Из ревности. Я прав?

— Ревность? — Она попыталась улыбнуться, ее улыбка произвела на него жуткое впечатление. Я, как и ты, просто не хочу, чтобы «свободный дух» вступил в первый контакт. Я вспомнила, кто ты.

— Говард Фалькон ни в чем не виновный человек.

— «Человек» это неправильное слово.

— Такой же человек, как и ты.

— Я не человек, — сказала она с силой, которая, видно было, дорого ей далась.

— Нет, ты ничто иное, как человек. — Командор обратился к доктору. — Покажи ей снимки.

Не протестуя, Ульрих сделал, как ему было сказано, и вывел на плоский экран снимки мозга женщины:

— Зрительная кора в результате удара и образования гематомы, почти полностью освободилась от привнесенных нано‑организмов…

— Достаточно, доктор, — сказал Командор, прерывая его. — Ты могла видеть ближе или дальше, чем обычный человек, Линда, не из‑за того, что было сделано с глазным яблоком, а из‑за того, что они сделали со зрительной корой.

— Мне это начинает нравиться, — сказала Спарта. — Теперь это пропало. Бедный мой мозг.

— А вот это сохранилось — сказал Командор, указывая на плотную ткань в переднем мозгу. — И вот это. И это.

— Я все еще могу вычислить траекторию. Все еще могу слушать. — Она закрыла глаза.

— Что ты сделала с компьютером Кон‑Тики? — повторил Командор.

Одну‑единственную секунду — казалось, она длилась целую вечность — она совершенно неподвижно лежала с закрытыми глазами. Когда она снова открыла их, то сказала:

— Не трать на меня время. Время отправляться в Центр Управления.

Он все понял. — Значит, это уже происходит.

XXV

Расстояние между Кон‑Тики и ближайшей Медузой сократилось до двадцати километров. В чем причина, в ветре или Медузе?

— Электрическое оружие этой штуки, скорее всего, ближнего радиуса действия, но мы не хотим, чтобы оно было испытано на тебе. Не подходи ближе. Оставь это будущим исследователям. Фалькон, повтори. — Раздался из репродуктора голос Бреннера.

— Есть, оставить это будущим исследователям.

Вдруг в кабине резко потемнело, такое впечатление, что Солнце закрыла грозовая туча. Но такое здесь невозможно. И вверх не посмотришь, там виден только его собственный шар. Он глянул на экран, нет все нормально — в радиусе ста километров от него не было никакого другого объекта, кроме Медузы, которую он изучал. Но ведь радар не показывает то, что находится прямо у него над головой. — Посеребренный для теплоизоляции шар непроницаем не только для глаза, но и для радара.

Внезапно возник тот самый звук, который он слышал в свою первую ночь на Юпитере, но сейчас он звучал просто оглушающе, — частота ударов непрерывно возрастала, хотя высота тона не менялась. Вот уже какая‑то почти инфразвуковая пульсация… Вся капсула вибрировала, как кожа на литаврах. Внезапно звук оборвался. И до Фалькона дошло, что он слышит эту какофонию не по радио, — источник звука где‑то рядом, звуковые волны прямо обволакивали кабину.

И если бы только звуки. В иллюминатор он увидел, что шар обволакивают со всех сторон гигантские щупальца.

— Директива о первом контакте! Директива о первом контакте! — Орал по связи Бреннер.

Крик Бреннера наполнил его голову необычайной яркой сумятицей — как‑будто эти слова имели силу подчинять саму его волю. На мгновение Фалькону показалось, что слова вырвались из его подсознания, настолько живо они переплелись с его собственными мыслями.

Но нет, это был голос Бреннера, который снова кричал по комлинку: не пугай его!

Не тревожить его? Прежде чем Фалькон успел придумать подходящий ответ, снова раздался оглушительный барабанный бой, заглушивший все остальные звуки.

Настоящего пилота‑испытателя узнают по его реакциям не в таких аварийных ситуациях, которые можно предусмотреть, а в таких, возможность которых никому даже в голову не приходила. Прежде чем Фалькон успел сообразить, что нужно делать, он уже это сделал. — Ударил по клавише. Открылись жалюзи, расположенные в верхней полусфере шара. Нагретый газ устремился наружу, и «Кон‑Тики», лишенный подъемной силы, начал быстро падать в поле тяготения, которое в два с половиной раза превосходило земное.

Чудовищные щупальца ушли вверх и пропали. Фолкен успел заметить, что они усеяны большими пузырями или мешками — очевидно, для плавучести, и заканчиваются множеством тонких усиков, напоминающих корешки растения. Он был готов к тому, что вот‑вот сверкнет молния, — Медуза пустит вход свое оружие, но ничего, обошлось. Бреннер все еще орал:

— Что ты наделал, Фалькон? Ты его до смерти напугал!

— Я занят, — Фалькон, вырубил связь.

Стремительное падение замедлилось в более плотных слоях атмосферы, где спущенный шар стал играть роль парашюта. Потеряв около трех километров высоты, Фалькон решил, что уже можно закрывать жалюзи. Пока он восстановил подъемную силу и уравновесил аппарат, было потеряно еще около полутора километров, и оставалось совсем немного до предельного рубежа.

В верхний иллюминатор, чуть в стороне, была видна все еще спускающаяся Медуза. Локатор показывал, что до нее два километра, — она явно его преследовала.

Радио донесло тревожный вызов Центра управления. Опять послышался голос Бреннера — его по‑прежнему беспокоило соблюдение директивы.

— Учти, это может быть простое любопытство! — кричал экзобиолог, правда без особой уверенности. — Не вздумай ее пугать!

Фалькона уже начали раздражать все эти наставления, ему вспомнилась одна телевизионная дискуссия специалиста по космическому праву с космонавтом. Выслушав доскональный разбор всех следствий, вытекающих из директивы о первом контакте, космонавт недоверчиво воскликнул:

— Это что же, если не будет другого выхода, я должен тихохонько сидеть и ждать, когда меня сожрут?

На что юрист без тени улыбки ответил:

— Вы очень точно схватили суть дела.

В эту минуту Фалькон, к великому своему облегчению, обнаружил, что медуза зависла в полутора километрах над ним. То ли решила быть поосторожнее с незнакомым созданием, то ли ей тоже была не по нраву высокая температура нижних слоев. — Температура была выше пятидесяти градусов по Цельсию. Но он опять оказался неправ, Медуза просто сменила тактику. — Одно из ее щупалец стало довольно быстро удлиняться, одновременно становясь тоньше, и нацеливалась она явно на Кон‑Тики.

— Центр управления полетом, ты это видишь?

— Подтверждаю, — натянуто ответил Буранафорн. — Но ты должен выполнять требования директивы о первом контакте, в любом случае.

— Я буду действовать в интересах этой твари. Ей будет нелегко переварить «Кон‑Тики», — заявил Фалькон и отключил связь.

Каждый раз, когда Бреннер произносил слова «директива о первом контакте», голова Фалькона, казалось, наполнялась пульсирующим белым светом и у него возникало желание взять под козырек и беспрекословно выполнять все его распоряжения. Откуда, черт возьми, это взялось, он не знал. А отключение связи принесло заметное облегчение его бедной голове и он принял решение.

— Я запускаю программу «подготовка к старту», — произнес Фалькон, понимая, что его слова были только для протокола и что если он не вернется, никто не узнает, как тут все происходило.

Дверь клиники была открыта. Блейк вплыл в дверной проем, его руки были заняты контейнерами с едой. В помещении была только Спарта.

— Куда все делись. Что случилось?

Она «слушала», не обращая на него внимания, сосредоточившись, ловя потоки информации. Через мгновение, глубоко вздохнув, сказала:

— Он не отвечает на вызовы, видимо его захватили.

— Кто?

— Медузы.

— Что такое ты говоришь?

Она смотрела на него тусклыми глазами.

— Что бы ни случилось, он мертв. Я подстроила так, чтобы он не вернулся. Лучше бы я этого не делала.

— Линда, Линда, что ты натворила?

Блейк, бросив посуду и вытерев внезапные слезы с покрасневшего лица, вылетел в коридор.

Медуза пропала из поля зрения, она опять была точно над аппаратом. Но Фалькон знал, что щупальце вот‑вот дотянется до шара. Он задействовал систему фиксации его к корпусу, оставив свободными только руки. Для подготовки корабля к старту, чтобы выполнить весь список положенных процедур, программе необходимо пять минут. Две из этих минут уже прошли следовательно компьютер считает ситуацию на орбите приемлемой для старта. Так, задвижки двигателя открыты и готовы по сигналу поглотить тонны окружающей водородно‑гелиевой атмосферы. Все пока идет нормально. Сработает ли эта чертова штука? Ведь испытания ядерно‑реактивного двигателя в атмосфере, похожей на Юпитер, не проводилось.

Что‑то мягко покачнуло Кон‑Тики, похлопало посильней. Весь аппарат закачался вверх‑вниз. Тонкий кончик щупальца медузы скользнул по краю шара, менее чем в шестидесяти метрах. Он был размером со слоновий хобот и, судя по тому как деликатно он исследовал оболочку, не менее чувствителен. На конце похоже ротовое отверстие. Доктор Бреннер был бы в восторге от этого зрелища.

Конечно, не исключено, что Бреннер прав и это существо таким способом демонстрирует дружелюбие. Обратиться к нему по радио? Что ему сказать? «Кисонька хорошенькая»? «На место, Трезор»? Или: «Проводите меня к вашему главному?»

Так, соотношение тритий‑дейтерий в норме, кнопка «пуск» горит зеленым — программа подготовки завершена. Пора делать ноги, пока не съели. Разбив защитное стекло, Фалькон решительно нажал кнопку.

Через пять минут после того, как Фалькон отключил связь, из динамиков в Центре управления полетами вырвался вой помех, заглушивший все принимаемые сигналы.

Сотни ярких точек радиоэнергии вспыхнули в облаках Юпитера, из района последнего известного положения Фалькона.

Для человеческого уха радио‑шум был бессмысленным широкополосным, но аналитические программы, пропустив его через фильтры, давали совершенно другую картину этого беспорядка: каждая радиоточка передавала один и тот же модулированный луч, направленный прямо в Центр управления полетом!

По этому вою, как по сигналу, трое из пяти дежурных диспетчеров, с дикими криками вскочили со своих мест, освободившись от своей упряжи. Буранафорн ошеломленно поднял глаза и обнаружил, что смотрит прямо в дуло пистолета.

В тот же миг на летной палубе первый помощник Раджагопал повернулась к капитану Чоудхури и объявила:

— Повинуйся мне, и все будет хорошо.

Трое диспетчеров другой смены влетели в Центр управления через нижний люк, крича под аккомпанемент рева динамиков: «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!»

Человек наставил пистолет на Командора, когда тот летел по центральному коридору к Центру управления:

— Если вы остановитесь, с вами все будет хорошо.

Гаруда взбунтовался.

Ревущий столб горячей водородно‑гелиевой смеси вырвался из сопел реактора, произошел отстрел стропов шара и корабль со все возрастающей скоростью устремился вперед.

Но постой, куда это он! Если так будет продолжаться еще хотя бы пять секунд, его машина погрузится так глубоко в атмосферу, что будет раздавлена. Фалькон отключил программу и перешел на ручное управление. За пять секунд, которые показались ему пятьюдесятью, ему удалось направить нос корабля к звездам. Но если бы у него была простая человеческая кровеносная система, его голова взорвалась бы от такого маневра.

Корабль скоро достигнет границы атмосферы, набрав скорость убегания. Тогда перейдя на обычное ракетное топливо, он вновь обретет свободу космоса.

— Центр управления, ты меня слышишь? Да? Передай доктору Бреннеру, что я сожалею, если напугал его инопланетянина. Я не думаю, чтобы ему был нанесен какой‑либо ущерб.

Центр молчал так долго, что Фалькон подумал, что связь прервалась. Затем разговор возобновился:

— Говорит Буранафорн. Это не повлияет на твое возвращение, Говард, но ты должен знать, что Гаруда в настоящее время находится на военном положении… И мы очень надеемся на твое сотрудничество.

XXVI

Через три минуты после начала мятежа он был подавлен. Члены экипажа и диспетчеры, кричавшие «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО», уставились в стволы электрошокеров, которые держали их бывшие коллеги.

Только две резиновые пули были выпущены мятежниками, в Командора и его лейтенанта. В лейтенанта — на мостике, в Командора — внизу, в коридоре. Но они оба стреляли быстрее. Быстрая победа.

Пленным связали руки‑ноги пластиковыми ремнями и разместили под потолком Центра управления. Полом этой своеобразной тюрьмы служила грузовой сеть, растянутая от одной переборки до другой так, чтобы не мешать диспетчерам, которые должны были работать с Кон‑Тики. — Надежда еще не умерла окончательно.

Спарта, пьяно покачиваясь, шла по центральному коридору к Центру управления. Едва она успела туда войти как ее остановил Блейк:

— Линда, ты… тебе не следовало отключаться от лечебной аппаратуры и вставать.

— Ничего, я и так выживу.

Она посмотрела мимо него в переполненную комнату управления. Сверху ей был хорошо виден человеческий зверинец под потолком:

— Бреннер, о нем я знала. А, Раджагопал, тоже?

— Половина команды. Вот почему они думали, что смогут легко захватить корабль. Когда до них дошло, что им нужно оружие, было уже слишком поздно.

Она снова перевела на него настороженный взгляд:

— Кто ты, Блейк?

— Теперь я Саламандра, член команды Командора. Нас на борту восемь. Плюс Командор и Вик. Послушай, Линда, прости… но еще не все закончилось.

Он потянулся к ней, но она отшатнулась.

— Почему бы не посадить меня в сеть вместе с ними?

Он побледнел. — Что ты говоришь?

— Я убила Фалькона, — На ее лице было выражение, с которым святые и ведьмы когда‑то шли на костер. — Вы правильно догадались, программное обеспечение. Подправила его так, чтобы отправить Фалькона прямо на Юпитер.

В этот момент вой радиопомех прекратился и из динамиков раздалось:

— Центр управления, ты меня слышишь? Да? Передай доктору Бреннеру, что…

Они уставились на пилот‑директора. — Нет, это не запись. Прямая трансляция. Лицо Спарты являло собой экстраординарный экран эмоций — шока, ликования, боли и стыда. Она отвернулась от Блейка, горько плача, и попыталась спрятать лицо в руках.

Двадцать четыре часа спустя космический катер отправился в короткое путешествие на базу Ганимед, забрав с собой арестантов, Говарда Фалькона, Блейка и Спарту.

На Ганимеде Фалькона встретил его старый друг Брандт Вебстер:

— Ты у нас теперь герой, Говард. Я очень рад, что ты вернулся. В том, что с тобой произошло, мы постараемся разобраться в ближайшее время, будь уверен. Но мне кажется, что пройдет очень много времени, прежде чем мы поймем, что произошло на Юпитере и самое главное, что из себя представляют Медузы. Сейчас тебе предстоит пресс‑конференция и я тебя прошу не упоминать о событиях на Гаруде, ни к чему будоражить общественность.

Во время этой длинной тирады Фалькон молчал с бесстрастным выражением, кожаная маска его лица становилась все более и более непроницаемой. Он даже не реагировал на паузы этой речи, приглашающие его вступить в разговор. А на вопрос своего старого друга «…не хотел бы он побывать на Сатурне?» ответил «…там и без меня можно обойтись. Всего одно «g», а не два с половиной, как на Юпитере. С этим и человек справится.» Машинально вырвалось, оказывается он уже давно не думал о себе как о человеке.

Чем привел в сильное замешательство Вебстера и тот резко закруглил разговор:

— Ладно. Пора начинать пресс‑конференцию. Камеры установлены, все ждут. Ты увидишь множество старых друзей.

Вебстер сделал ударение на последней фразе, но не заметил никакой реакции, как будто он разговаривал со статуей.

Фалькон просто стал молча действовать. Разблокировал шасси, отъехал немного от Вебстера и, для того, чтобы «размять кости», распрямился во весь свой рост — целых два с половиной метра. Аккуратно развернулся на своих воздушных шинах и двинулся вперед.

После того, как его мозг пережил в кабине «Кон‑Тики» радио‑шторм Юпитера, ночные кошмары прекратились. Теперь он знал, почему во сне ему являлся супершимпанзе с погибающей «Королеваы Елизаветы». Родство душ. Шимпанзе — ни зверь, ни человек. Он — ни человек, ни машина. Настанет день, когда подлинными владыками космоса будут не люди, а машины, и он ощущал мрачную гордость от сознания своей уникальной исключительности — первый бессмертный, мостик между органическим и неорганическим мирами.

Он не догадывался, что тот же радио‑шторм вывел его из под власти тысячелетнего религиозного заговора. Что электрический импульс стер из его сознания порабощающую его кодовую фразу: «директива о первом контакте».

Эпилог

Особняк официально носящий название гостиница «Гранит». Библиотека. В камине пылают дубовые поленья. За высокими окнами садится раннее зимнее солнце. За столом расположились Спарта, профессор Форстер и Командор.

— Еще порцию?

— Ну да, очень любезно с вашей стороны, — профессор подставил свой стакан под горлышко бутылки виски.

— Если бы Фалькон не смог перейти на ручное управление, — Командор налил темную жидкость на куски льда, — то, испорченная инспектором Трой программа отправила бы Кон‑Тики прямо на Юпитер.

Форстер, подняв свои густые брови, глубокомысленно заметил:

— Получается, что этим он спас не только свою жизнь, но и свободу Эллен Трой, ведь ее бы обвинили в его убийстве. Правда, интересно, как бы это всплыло, — Форстер слегка смущенно пожал плечами, — да, и она могла бы сослаться на временное помешательство.

— Нет, этого она не стала бы говорить. — Командор вспомнил свои разговоры со Спартой во время недавнего путешествия с Юпитера.

— Ты не сможешь так легко спасти меня от обвинения в убийстве, — Линда была непримирима, ее глаза потускнели от усталости. — Я убила Холли Сингх. И Джека Ноубла. И оранжевого человека. Когда я это делала, я отдавала себе отчет, что делаю.

За те три недели, что потребовались одному из самых быстрых кораблей в Солнечной системе чтобы доставить их на Землю, ее физическое здоровье пришло в норму, но вот ее душевное состояние… Командору за эти три недели так и не удалось убедить Линду принять его взгляд на произошедшие события.

— Неужели твоя совесть требует от тебя так много? Ведь все тобой перечисленные, были убийцами и они намеревались поработить человечество, а те кто уцелел продолжают действовать в этом направлении. — Неоднократно пытался он образумить ее.

— Это не оправдывает хладнокровного убийства. — Стояла она на своем.

Сейчас Командор решил зайти немного с другого бока:

— Что ж, смотрю ты настроена решительно, но отдаешь ли ты отчет к чему приведет твое неподтвержденное признание? Почему неподтвержденное? Дело в том, что не было никаких сообщений о том, что кто‑нибудь из тобой перечисленных погиб или даже пропал без вести, а то, что о некоторых давно нет никаких вестей — не удивительно. Люди могут исчезать на долгие годы, может быть, просто потому, что им так хочется. Например, как ты. А если ты будешь бездоказательно утверждать, что ты убийца, тебя просто поместят в психиатрическую больницу, а ты, по‑моему, знаешь, что это такое — запрограммированные наночипы и так далее. Подумай об этом, Линда.

Она вздрогнула, услышав свое имя из его уст.

— Но допустим, я верю, что они мертвы и что ты их убила. Хочешь, я возьму на себя всю ответственность за твои смертные грехи? — Ты действовала по моему приказу.

— Что ты от меня хочешь?

— Помоги нам. У нас проблема. По сравнению с ней твоя маленькая личная проблема просто ерунда. А наша проблема, это проблема всего человечества, как вида, может быть.

— Да, такая важность? А я буду постоянно у тебя на крючке.

— Да ты не у меня, а у себя на этом проклятом крючке! Вот в чем дело. И кто, черт возьми, научил тебя стрелять из пистолета с пятисот метров? — Командор был зол, полон профессионального презрения. — Послушай, на Юпитере их планы провалились, но ведь Лэрд, или Лекью, или как он там себя называет, все еще на свободе и он не одинок, поэтому рано успокаиваться.

— Он ничего не может сделать. Существа в облаках заговорили.

Глаза Командора заблестели:

— Ты мне сделаешь перевод? Я ведь разбираюсь в Учении также как и ты.

— Я очень плохо поняла, нужные органы у меня повреждены, — хрипло ответила она, опуская взгляд. Было видно, что это не совсем правда, и Командор вышел из себя:

— Ты станешь ничтожеством, если лишишь права свободных людей узнать! Ты не должна держать это в себе, так как это делают Лэрд и его фальшивые пророки!

Она опустила голову от стыда, но затем опять взглянула на него вызывающе. — Его аргументы ее не убедили.

Командор помолчал, глядя в огонь камина, а затем взглянул на, ерзающего от нетерпения маленького профессора:

— Ну а ты что скажешь?

Форстер наклонился вперед, мягкое кожаное кресло под ним заскрипело. Его молодое не по возрасту лицо, сделанное ему после трагедии на Венере, светилось ликованием от предвкушения того, что он сейчас сообщит. Но начал он свою речь академически назидательно:

— Вы конечно знаете, что Медуза (голова Горгоны) является древним символом управления. Щитом и стражем мудрости.

— Да, кажется, я уже где‑то это слышал. (Откуда, интересно, профессор это взял?).

— Так вот, сигналы, посланные Медузами и записанные Центром управления в момент побега «Кон‑Тики» с Юпитера, мне удалось легко расшифровать. Относительно легко, после небольшой игры с программами, а также в соответствии с моей лингвистической системой, которую я ранее описал для вас и мистера Редфилда. Я авторитетно заявляю, что этот радиошум является действительно сигналами и сигналами определенно на языке культуры X. И…

— Профессор, если бы вы только…

— …они означают, — Форстер растягивал слова, почти пел, — что они прибыли.

— Они уже прибыли?

— Да. Сообщение такое: «они прибыли».

Неужели Форстер шутит?

— Не верю, — сказал Командор. — Зачем тем, кто только что прибыл, так говорить? Логичнее было бы: «мы прибыли».

Форстер усмехнулся:

— Хороший вопрос. Тем более что медузы вряд ли кажутся разумными существами в том смысле, в каком мы понимаем это слово, — возможно, не более разумными, чем дрессированные попугаи. Вероятно, они реагировали на какой‑то стимул, заложенный вечность назад. Закодированный в генах. Или в том, что служит им генами. И я предполагаю, что сообщение предназначалось не «Кон‑Тики» и не «Гаруде». Судя по направленности сигналов, целью была Амальтея.

— Амальтея…?

Солнце уже зашло за западные скалы. Зажегся свет — тусклые желтые лампочки, спрятанные в расщелинах низкой каменной стены. Блейк и Спарта шли вдоль нее, шурша ботинками по опавшим листьям. Оба съежились от холода, руки в карманах.

Из тени в дюжине метров перед ними возникла одинокая человеческая фигура. Беспокойства это у них не вызвало, никого постороннего на этой территории быть не могло. Они уже проходили мимо, как вдруг услышали:

— Линда.

— Ты… — От этого звука кожа на ее руках покрылась мурашками, сердце сдавило. В темноте она видеть больше не могла, порыв ветра унес запах. Но эта интонация… Она боялась поверить.

— Да, дорогая. Пожалуйста, прости меня.

— Папа.

Они очутились в объятиях друг друга.

Блейк почувствовал себя здесь лишним и от растерянности произнес первое, что пришло ему в голову:

— Где вас черти носили, доктор Надь?

Но им было явно не до него.

— Линда, Линда. — Звучало как молитва.

Приглушенные рыдания.

— А где мама? Она…

— С ней все в порядке. Ты скоро ее увидишь.

— Я думала вы погибли.

— Мы боялись… Так было нужно. Проклятая война. Пришлось скрываться.

Спарта слегка успокоилась.

— Давай пойдем в дом. Там мы с Командором все вам обоим объясним. К его чести и моему стыду, это я заставлял его так действовать, он мне всегда возражал.

Она отстранилась от него:

— Вы вместе с Командором?

— Пожалуйста, не задавай больше вопросов, пока не услышишь все, что мы тебе расскажем. И ты тоже, Блейк.

Все трое молча направились к массивному каменному дому.

Библиотека. У камина Форстер и Командор. Командор жестом указывает на поднос с напитками:

— Профессор?

— С меня более чем достаточно. Честно говоря, я надеюсь уговорить Трой и ее друга поехать со мной.

— На Амальтею?

— Необычная компетентность, обоих. Возможно, их знания дополнят мои в этом вопросе. Где они?

Командор посмотрел на него с хорошо замаскированным весельем. То, что кто‑то мог дополнить знания Форстера, было необычным признанием для маленького профессора. Он подошел к высоким окнам, выходившим на темную лужайку, увидел приближающуюся группу:

— Не волнуйся, сейчас будут.

Артур Кларк

ЮПИТЕР ПЯТЬ

Профессор Форстер такой коротышка, что для него пришлось сделать особый космический скафандр. Однако, как это часто бывает, малый рост с лихвой возмещается кипучей энергией и задором. Когда я познакомился с ним, он уже двадцать лет добивался осуществления своей мечты. Больше того, он сумел убедить множество трезвых дельцов, депутатов Всемирного совета и руководителей научных трестов, чтобы они финансировали его проект и снарядили для него корабль. Потом было немало примечательных событий, но я по‑прежнему считаю это самым поразительным из достижений профессора…

«Арнольд Тойнби» стартовал с Земли с командой из шести человек. Кроме профессора и его главного помощника Чарльза Эштона, в состав экспедиции вошла обычная троица — пилот, штурман, инженер, а также два аспиранта, Билл Хоукинс и я. Мы с Биллом еще ни разу не бывали в космосе, и все нам казалось до того увлекательным, что нас нисколько не волновало, успеем ли мы вернуться на Землю до начала следующего семестра. Между прочим, нашего научного руководителя это, по‑видимому, тоже не волновало. Характеристики, которые он нам написал, были полны экивоков, но так как людей, мало‑мальски разбирающихся в марсианских письменах, можно было сосчитать по пальцам одной руки (извините за штамп), нас взяли.

Поскольку летели мы на Юпитер, а не на Марс, было не совсем ясно, при чем тут марсианские письмена. Но мы кое‑что знали о теории профессора и строили весьма хитроумные догадки. Они подтвердились — частично — на десятый день после отлета.

Когда по вызову профессора мы явились в его кабину, он встретил нас оценивающим взглядом. Даже при нулевой силе тяжести, когда мы цеплялись за что попало и уподоблялись плавающим водорослям, профессор Форстер всегда ухитрялся сохранять достоинство. Он посмотрел на Билла, потом на меня, потом опять на Билла, и мне показалось (конечно, я мог ошибиться), что он думает: «За что мне такое наказание?» Последовал глубокий вздох, явно означавший: «Все равно теперь уже поздно, ничего не поделаешь», и профессор заговорил — медленно, терпеливо, как обычно, когда он что‑нибудь объясняет. Во всяком случае, он обычно говорит таким тоном с нами. Правда, мне сейчас пришло в голову, что… ладно, не будем отвлекаться.

— До сих пор, — начал он, — у меня просто не было времени рассказать вам о цели нашей экспедиции. Но, может быть, вы уже догадались?

— Мне кажется, я догадался, — ответил Билл.

— Ну‑ка, послушаем. — В глазах профессора мелькнул задорный огонек.

Я хотел остановить Билла, но вы пробовали лягнуть кого‑нибудь в состоянии невесомости?

— Вы ищете доказательства… то есть дополнительные доказательства вашей теории о диффузии внеземных культур.

— А как вы думаете, почему я ищу их на Юпитере?

— Точно не знаю, но мне кажется, вы рассчитываете найти что‑нибудь на одном из его спутников…

— Блестяще, Билл, блестяще. Известно пятнадцать спутников Юпитера, причем их общая площадь приблизительно равна половине земной поверхности. Где бы вы начали поиски, будь у вас на то неделька‑другая? Мне это весьма интересно узнать.

Билл неуверенно поглядел на профессора, точно заподозрив его в сарказме.

— Я не очень силен в астрономии, — сказал он. — Но, кажется, в числе этих пятнадцати спутников есть четыре большие луны. Я бы начал с них.

— К вашему сведению, каждая из этих лун — Ио, Европа, Ганимед и Каллисто — по величине равна Африке. Вы стали бы обследовать их в алфавитном порядке?

— Нет, — сразу ответил Билл. — Я начал бы с~той из них, которая ближе к планете.

— Пожалуй, не стоит больше напрасно тратить время на изучение вашей способности логически мыслить. — Профессор вздохнул, ему явно не терпелось начать заготовленную речь. — К тому же вы глубоко ошибаетесь. Большие спутники нам ни к чему. Их давно сфотографировали, а часть поверхности изучена непосредственно. Там нет ничего интересного для археолога. Мы же с вами летим на объект, который еще никто не исследовал.

— Неужели на Юпитер! — ахнул я.

— Что вы, к чему такие крайности! Но мы будем к нему так близко, как еще никто не бывал.

Он помолчал.

— Как известно, — впрочем, вам это вряд ли известно — между спутниками Юпитера путешествовать почти так же трудно, как между планетами, хотя расстояния намного меньше. Это объясняется тем, что у Юпитера мощнейшее гравитационное поле и спутники обращаются вокруг него с удивительной быстротой. Наиболее близкий к планете спутник движется почти со скоростью Земли, и, чтобы попасть на него с Ганимеда, требуется примерно столько же горючего, сколько на маршруте Земля — Венера, хотя весь перелет занимает полтора дня. Вот этот‑то перелет мы и осуществим. Никто до нас не летал туда, нечем было оправдать такие затраты. Диаметр Юпитера Пять всего каких‑нибудь тридцать километров, и от него ничего интересного не ждали. На внешние спутники попасть куда легче, и все же на некоторые из них еще ни разу никто не высаживался — что толку зря расходовать горючее!

— Почему же мы его расходуем? — нетерпеливо перебил я.

Я считал, что из затеи профессора ничего не выйдет, но это меня не очень тревожило: было бы интересно и не слишком опасно.

Пожалуй, стоит сознаться (а впрочем, стоит ли? Ведь другие об этом помалкивают!), что в то время я абсолютно не верил в теорию профессора Форстера. Конечно, я понимал, что он блестящий специалист в своей области, но всему есть предел, и наиболее фантастические его идеи казались мне нелепостью. Нет, в самом деле, свидетельства были настолько шаткими, а выводы — настолько революционными, что поневоле усомнишься.

Возможно, вы еще помните, как был удивлен мир, когда первая экспедиция на Марс обнаружила следы не одной, а двух древних цивилизаций. Обе достигли высокого развития, но обе погибли свыше пяти миллионов лет назад. Причину их гибели пока установить не удалось. Во всяком случае, их погубила не война, потому что обе цивилизации благополучно сосуществовали. Представители одного народа биологически напоминали насекомых, а представители второго были ближе к пресмыкающимся. По‑видимому, аборигенами Марса были насекомые. Люди‑рептилии (их цивилизацию обычно называют «культурой X») прибыли на планету позднее.

Во всяком случае, так считал профессор Форстер. Точно известно, что они владели секретом космических полетов: развалины их крестообразных городов были обнаружены не более и не менее как на Меркурии. По мнению Форстера, они пытались освоить все малые планеты; Земля и Венера им не подходили из‑за большой силы тяжести. Профессора несколько огорчало, что на Луне не нашли никаких следов «культуры X», но он был уверен, что их найдут.

По общепринятой теории «культура X» первоначально возникла на какой‑то малой планете или на спутнике. Люди‑рептилии установили мирный контакт с марсианами — в ту пору единственными, кроме них, разумными существами в солнечной системе, — но затем их цивилизация погибла одновременно с марсианской. Однако профессор Форстер построил куда более смелую гипотезу. Он не сомневался, что «культура X» явилась в солнечную систему из межзвездного пространства, и его раздражало, что никто, кроме него, не верил в эту теорию; впрочем, не так уж сильно раздражало, ибо он принадлежит к числу людей, которые счастливы только тогда, когда находятся в меньшинстве.

Слушая рассказ профессора о его плане, я смотрел в иллюминатор на Юпитер. Это было великолепное зрелище. Вот экваториальные пояса облаков, а вот, рядом с планетой, словно маленькие звездочки, — три спутника. Который из них Ганимед, первая остановка на нашем пути?

— Если Джек удостоит нас своим вниманием, — продолжал профессор, — я объясню, почему мы отправились в такую даль. Вы знаете, что в прошлом году я довольно много копался в развалинах в сумеречной зоне Меркурия. Возможно, вы знакомы с докладом, который я прочел по этому вопросу в Лондонском институте экономики. Может быть, вы даже сами сидели в аудитории. Помнится мне, в задних рядах был какой‑то шум… Так вот: тогда я умолчал о том, что обнаружил на Меркурии важный ключ к разгадке происхождения «культуры X». Да‑да, я ничего не сказал, как ни соблазнительно было дать сдачи тупицам вроде доктора Хотона, когда они пытались прохаживаться на мой счет. Не мог же я рисковать, что кто‑нибудь доберется туда прежде, чем я смогу организовать экспедицию.

В числе моих находок был хорошо сохранившийся барельеф с изображением солнечной системы. Конечно, это не первое открытие такого рода — как вы знаете, астрономические мотивы часто встречаются и в собственно марсианском искусстве, и в искусстве «культуры X». Но здесь рядом с несколькими планетами, включая Марс и Меркурий, были проставлены какие‑то непонятные значки. По‑моему, эти символы как‑то связаны с историей «культуры X». И, что всего любопытнее, особое внимание почему‑то обращено на маленький Юпитер Пять, чуть ли не самый неприметный из спутников Юпитера. Я убежден, что именно там можно найти ключ ко всей проблеме «культуры X», — вот почему я и лечу туда.

Помнится, тогда рассказ профессора не произвел на нас с Биллом большого впечатления. Допустим, представители «культуры X» побывали на «Пятерке» и даже почему‑то оставили там свои изделия. Конечно, было бы интересно раскопать их, но вряд ли они окажутся такими важными, как думает профессор. Вероятно, он был разочарован тем, как мало восторга мы проявили. Но он был сам виноват, потому что — мы в этом вскоре убедились — все еще кое‑что таил от нас.

Примерно через неделю мы высадились на Ганимеде, крупнейшем спутнике Юпитера и единственном, на котором есть постоянная база — обсерватория и геофизическая станция с полусотней сотрудников. Все они были рады гостям, но мы задержались ненадолго, только для заправки, профессору не терпелось лететь дальше. Естественно, всех заинтересовало, почему мы направляемся именно на «Пятерку», но профессор хранил молчание, а мы не смели его нарушить — он не спускал с нас глаз.

Ганимед, между прочим, очень интересное место, и на обратном пути нам удалось поближе с ним познакомиться. Но я обещал статью о нем другому журналу, так что не буду распространяться здесь. (Постарайтесь не пропустить очередного номера «Национального астрографического журнала».)

Прыжок с Ганимеда на «Пятерку» занял чуть больше полутора дней. Было немного жутко наблюдать, как Юпитер растет с каждым часом, грозя заполнить все небо. Я мало смыслю в астрономии, но меня не покидала мысль о чудовищном гравитационном поле, в которое мы падали. Мало ли что может случиться! Скажем, горючее кончится и мы не сумеем вернуться на Ганимед, а то и упадем на Юпитер.

Хотел бы я описать это зрелище: вращающийся перед нами колоссальный шар, опоясанный полосами свирепых бурь… Откровенно говоря, я даже попытался, но мои друзья литераторы, читавшие рукопись, посоветовали мне выбросить этот кусок. (Они надавали мне еще кучу советов, которые я решил не принимать всерьез, иначе этот рассказ вообще не увидел бы света.)

К счастью, теперь опубликовано столько цветных «портретов» Юпитера, что вы не могли их не видеть. Возможно, вам попался и тот снимок, который был причиной всех наших неприятностей. (Дальше вам все будет ясно.)

Наконец Юпитер перестал расти; мы вышли на орбиту «Пятерки», вот‑вот — и мы догоним крохотную луну, стремительно обращавшуюся вокруг своей планеты. Все мы втиснулись в рубку, чтобы как можно раньше увидеть цель, — во всяком случае, все, кому хватило места. Мы с Биллом стояли у входа, пытаясь хоть что‑то разглядеть через головы остальных. Кингсли Сирл, наш пилот, сидел в своем кресле, как всегда невозмутимый, инженер Эрик Фултон задумчиво жевал ус, глядя на топливомер, а Тони Грувс колдовал над своими таблицами.

Профессор словно прирос к окуляру телеперископа. Вдруг он вздрогнул и тихо ахнул. Потом молча кивнул Сирлу и уступил ему место у окуляра. Та же картина. Сирла сменил Фултон. Когда вздрогнул и Грувс, нам это надоело, мы протиснулись к окуляру и после короткого боя овладели им.

Не знаю, что именно я рассчитывал увидеть, во всяком случае, я был разочарован. В пространстве перед нами висела неполная луна, ее ночной сектор едва просматривался в отраженном свете Юпитера. И все.

Но вот мои глаза, как это бывает, когда достаточно долго смотришь в телескоп, начали различать детали. Поверхность спутника покрывали тонкие пересекающиеся линии, и вдруг я уловил в них определенную закономерность. Да‑да, эти линии образовали геометрически правильную сетку, совсем как параллели и меридианы на земном глобусе. Вероятно, я тоже присвистнул от удивления, потому что Билл оттер меня и сам прильнул к окуляру.

До чего же самодовольный вид был у профессора Форстера, когда мы засыпали его вопросами.

— Конечно, — объяснил он, — для меня это не такая неожиданность, как для вас. Помимо барельефа, найденного на Меркурии, я располагал еще и другими данными. В обсерватории на Ганимеде работает один мой друг — я посвятил его в свою тайну, и последние несколько недель он основательно потрудился для меня. Человек посторонний удивился бы, как мало обсерватория занималась спутниками. Самые мощные приборы наведены на внегалактические туманности, а остальные — на Юпитер и только на Юпитер.

Что касается «Пятерки», то сотрудники обсерватории измерили ее диаметр и сделали несколько общих снимков, чем дело и ограничилось. Снимки вышли недостаточно четкие и не выявили линий, которые мы с вами сейчас видели, не то, конечно, этим вопросом занялись бы раньше. Стоило мне попросить моего друга Лоутона навести на «Пятерку» стосантиметровый рефлектор, как он их сразу обнаружил. Кроме того, он отметил одну вещь, на которую давно следовало бы обратить внимание. Диаметр «Пятерки» — всего тридцать километров, но яркость никак не соответствует таким малым размерам. Когда сравниваешь ее отражательную способность или альдеб… аль…

— Альбедо!

— Спасибо, Тони… Когда сравниваешь ее альбедо с альбедо других лун, оказывается, что она гораздо лучше их отражает свет. Отражает, как полированный металл, а не как горная порода.

— Вот оно что! — воскликнул я. — Народ «культуры X» покрыл «Пятерку» внешней оболочкой! Что‑то вроде куполов, которые мы знаем по Меркурию, только побольше.

Профессор поглядел на меня с явным состраданием.

— Вы все еще не догадались! — сказал он.

По‑моему, это было не совсем справедливо с его стороны. Скажите откровенно: вы на моем месте лучше справились бы с задачей?

Через три часа мы опустились на огромную металлическую равнину. Глядя в иллюминатор, я чувствовал себя карликом. Муравей, взобравшийся на газгольдер, наверно, понял бы меня. А тут еще громада Юпитера над головой. Даже обычная самоуверенность профессора как будто уступила место почтительной робости.

Равнина была не совсем гладкой. Ее прочерчивали широкие полосы на стыках громадных металлических плит. Эти самые полосы, вернее, образованную ими сетку мы и видели из космоса.

Метрах в трехстах от нас возвышалось что‑то вроде пригорка. Мы заприметили его еще в полете, когда обследовали маленький спутник с высоты. Всего таких выступов было шесть. Четыре помещались на равном расстоянии друг от друга вдоль экватора, два на полюсах. Напрашивалась догадка, что перед нами входы, ведущие внутрь металлической оболочки.

Я знаю, многие думают, будто бродить в космическом скафандре по планете с малым тяготением, без атмосферы — занятие чрезвычайно увлекательное. Эти люди ошибаются. Нужно столько всего помнить, делать столько проверок и принимать столько мер предосторожности, что тут уж не до романтики. Во всяком случае так обстоит дело со мной. Правда, на этот раз я был так возбужден, когда мы выбрались из шлюза, что не помнил абсолютно ничего.

Сила тяжести на «Пятерке» так мала, что ходить там нельзя. Связанные, как альпинисты, мы скользили по металлической равнине, используя отдачу реактивных пистолетов. На концах цепочки находились опытные космонавты Фултон и Грувс, и всякая опрометчивая инициатива тотчас тормозилась.

Через несколько минут мы добрались до цели — широкого, низкого купола около километра в окружности. А может быть, это огромный воздушный шлюз, способный принять целый космический корабль?.. Все равно мы сможем проникнуть внутрь только благодаря какой‑нибудь счастливой случайности — ведь механизмы, несомненно, давно испортились, да хоть бы и не испортились, нам с ними не справиться. Что может быть мучительнее: стоять на пороге величайшего археологического открытия и ощущать свою полнейшую беспомощность!

Мы обогнули примерно четверть окружности купола, когда увидели зияющее отверстие в металлической оболочке. Оно было невелико, метра два в поперечнике, и настолько правильной формы, что мы даже не сразу сообразили, что это такое. Потом я услышал в радиофоне голос Тони:

— А ведь это не искусственное отверстие. Мы обязаны им какому‑то метеориту.

— Не может быть! — возразил профессор Форстер. — Оно слишком правильное.

Тони стоял на своем.

— Большие метеориты всегда оставляют круглые отверстия, разве что удар был направлен по касательной. Посмотрите на края — сразу видно, что был взрыв. Вероятно, сам метеор вместе с оболочкой испарились и мы не найдем никаких осколков.

— Что ж, это вполне возможно, — вставил Кингсли. — Сколько стоит эта конструкция? Пять миллионов лет? Удивительно, что мы не нашли других кратеров.

— Возможно, вы угадали. — На радостях профессор даже не стал спорить. — Так или иначе, я войду первым.

— Хорошо, — сказал Кингсли; ему, как капитану, принадлежало последнее слово в таких вопросах. — Я вытравлю двадцать метров троса и сам сяду на краю, чтобы можно было поддерживать радиосвязь. А не то оболочка будет экранировать.

И профессор Форстер первым вошел внутрь «Пятерки» — честь, принадлежавшая ему по праву. А мы столпились около Кингсли, чтобы он мог нам передавать, что говорит профессор.

Форстер ушел недалеко. Как и следовало ожидать, внутри первой оболочки была вторая. Расстояние между ними позволяло стоять во весь рост, и, светя фонариком в разные стороны, он всюду видел ряды подпорок и стоек, но и только.

Прошло еще двадцать четыре томительных часа, прежде чем нам удалось проникнуть дальше. Помню, под конец я не выдержал и спросил профессора, как это он не догадался захватить взрывчатки. Профессор обиженно посмотрел на меня.

— Того, что есть на корабле, хватит, чтобы всех нас отправить на тот свет, — ответил он. — Но взрывать — значит рисковать что‑нибудь разрушить. Лучше постараемся придумать другой способ.

Вот это выдержка! Впрочем, я его понимал. Что такое лишний день, если ищешь уже двадцать лет?

Вход нашел — кто бы вы думали? — Билл Хоукинс. Возле северного полюса этой маленькой планеты он обнаружил громадную, метров сто в поперечнике пробоину. Метеорит пробил тут обе внешние оболочки. Правда, за ними оказалась еще третья, но благодаря одному из тех совпадений, которые случаются, если прождать несколько миллионов лет, в это отверстие угодил другой метеорит, поменьше, и пропорол ее. Третья пробоина была совсем небольшая, только‑только пролезть человеку в скафандре. Мы нырнули в нее один за другим.

Наверно, во всю жизнь мне не доведется испытать такого странного чувства, какое владело мной, когда я висел под этим исполинским сводом, будто паук под куполом собора Святого Петра. Мы знали, что нас окружает огромное пространство, но не знали, как оно велико, потому что спет фонарей не давал возможности судить о расстоянии. Здесь не было пыли, не было воздуха, поэтому лучи были попросту невидимы. Направишь луч на купол — светлый опал скользит все дальше, расплывается и наконец совсем пропадает. Посветишь «вниз» — видно какое‑то бледное пятно, но так далеко, что ничего не разобрать.

Под действием еле заметной силы тяжести мы медленно падали, пока нас не остановили тросы. Над собой я видел мерцающий кружок там, где мы входили; конечно, далековато, но все‑таки легче на душе.

Я раскачивался на тросе, во тьме кругов мерцали бледные звездочки — фонарики моих товарищей, и тут меня вдруг осенило. Забыв, что все радиофоны настроены на одну волну, я завопил:

— Профессор, по‑моему, это вовсе не планета! Это космический корабль.

И тут же смолк, чувствуя себя последним дураком. Секунду царила напряженная тишина, затем, она сменилась нестройным гулом — все заговорили разом. Тем не менее я разобрал голос профессора Форстера и сразу понял, что он удивлен и доволен.

— Совершенно верно, Джек. На этом корабле «культура X» прибыла в солнечную систему.

Кто‑то — кажется, Эрик Фултон — недоверчиво хмыкнул.

— Это фантастика! Корабль поперечником в тридцать километров!

— Уж вы‑то должны в этом разбираться, — заметил профессор неожиданно кротко. — Представьте себе, что какая‑то цивилизация задумала пересечь межзвездное пространство — как решить задачу? Только так: собрать в космосе управляемый планетоид, хотя бы на это ушло не одно столетие. Ведь надо обеспечить несколько поколений всем необходимым, поэтому корабль должен быть самостоятельным миром, отсюда такие размеры. Кто знает, сколько солнц они облетели, прежде чем нашли наше и кончились их поиски? Наверно, у них были и другие корабли, поменьше, чтобы спускаться на планеты, база же в это время оставалась где‑нибудь в космосе. Они выбрали эту орбиту вокруг самой большой планеты, где можно было спокойно оставить корабль на веки вечные — или до той поры, пока он не понадобится опять. Простейшая логика: если пустить базу вокруг солнца, со временем притяжение планет изменит ее орбиту настолько, что потом не отыщешь. Здесь же ничего подобного произойти не могло.

— Скажите, профессор, — спросил кто‑то, — вы все это знали еще до начала экспедиции?

— Предполагал… Такой вывод подсказывали все факты. Пятый спутник всегда отличался некоторыми странностями, но до сих пор на это как‑то не обращали внимания. Почему эта крохотная луна находится так близко от Юпитера, в семьдесят раз ближе, чем остальные малые спутники? С точки зрения астрономии это нелепо. А теперь довольно болтовни. Нас ждет работа.

И какая это была работа! На долю нашей семерки выпало величайшее археологическое открытие всех времен, и нам предстояло исследовать целый мир — пусть маленький, пусть искусственный, но все‑таки мир. Что мы могли сделать? Наскоро провести беглую разведку, ведь материала здесь было достаточно для поколений исследователей.

Прежде всего мы спустили в проем мощный прожектор, подвешенный на длинном кабеле, который соединял его с кораблем. Прожектор должен был не только освещать внутреннюю часть спутника (до сих пор не могу заставить себя называть «Пятерку» кораблем), но и служить нам маяком. Затем мы спустились вдоль кабеля до следующего яруса. При такой малой силе тяжести падение с высоты в один километр ничем не грозило; легкий толчок полностью погашался пружинящими шестами, которыми мы вооружились.

Не буду занимать место описанием всех чудес «Пятерки», и без того опубликовано достаточно снимков, карт и книг. (Кстати, следующим летом в издательстве «Сиджвик энд Джексон» выйдет моя книга.) Что мне хотелось бы, так это передать вам ощущения людей, которые первыми проникли в этот странный металлический мир. Но я, поверьте, просто не помню, что чувствовал, когда мы увидели первую входную шахту, словно накрытую исполинским грибом. Должно быть, случившееся чудо настолько поразило и взволновало меня, что частности просто забылись. Однако я помню, какое впечатление произвели на меня размеры конструкции. Этого никакие фотографии не могут передать. Создатели «Пятерки», уроженцы планеты с небольшим тяготением, были настоящие великаны, в четыре человеческих роста. Рядом с их сооружениями мы выглядели пигмеями.

В тот первый раз мы не проникли дальше верхних ярусов и не видели тех чудес науки, которые были открыты последующими экспедициями. Да нам и в жилых отсеках хватало работы; проживи мы несколько жизней, и то не управились бы со всем. По‑видимому, в прошлом внутренний шар освещался искусственным солнечным светом, источником которого была тройная защитная оболочка, но позволявшая атмосфере улетучиться в космос. На поверхности шара юпитеряне (так уж повелось называть представителей «культуры X») старательно воспроизвели условия покинутого ими мира. Вполне возможно, что у них были дожди и туманы, дни и ночи, сменялись времена года. Они взяли с собой в изгнание даже крохотное «море». Вода сохранилась, превратившись в ледяное поле шириной около трех километров. Говорят, как только будут заделаны пробоины в наружных оболочках, воду подвергнут электролизу и восстановят на «Пятерке» атмосферу.

Чем больше мы видели, тем больше нам нравились существа, в чьи владения мы вторглись впервые за пять миллионов лет. Они были великанами, они прилетели из другой солнечной системы, но в них было много человеческого. И бесконечно жаль, что наши цивилизации разминулись на какие‑то секунды, если мерить космическими масштабами.

Наверное, еще никому в истории археологии так не везло, как нам. Во‑первых, космический вакуум предохранил все от разрушения. Во‑вторых, юпитеряне — на это уж никак нельзя было рассчитывать, — принимаясь осваивать солнечную систему, оставили на корабле немало сокровищ. На поверхности внутреннего шара все выглядело так, как будто долгое путешествие корабля закончилось только вчера. Возможно, странники решили сберечь базу как святыню, как память о покинутой родине, а может быть, думали, что им эти вещи еще когда‑нибудь пригодятся.

Так или иначе, все сохранилось в первозданном виде. Иной раз даже страшно становилось. Фотографирую вместе с Биллом великолепную резьбу, и вдруг буквально душа сжимается от чувства какой‑то вневременности. И я пугливо озираюсь: кажется, вот‑вот в эти стрельчатые двери войдут великаны и возобновят прерванную на миг работу.

Мы открыли галерею искусств на четвертый день. Иначе не скажешь, это была именно галерея. Когда Грувс и Сирл после беглой разведки южного полушария доложили об этом открытии, мы решили сосредоточить там все наши силы. Ведь, как сказал кто‑то, в искусстве выражается душа народа. Мы надеялись найти там ответ на загадку «культуры X».

Постройка была громадной, даже для таких исполинов. Металлическая, как и все остальные постройки на «Пятерке», она, однако, не казалась бездушно практичной. Ее шпиль взметнулся вверх на половину расстояния до крыши этого мира, и издали, откуда не видно деталей, здание походило на готический собор. Некоторые авторы, сбитые с толку этим случайным сходством, называют это здание храмом, по мы не обнаружили никаких следов религии у юпитерян. Другое дело — Храм искусств, недаром это название укоренилось так прочно.

Приблизительно подсчитано, что в одном этом хранилище от десяти до двадцати миллионов экспонатов — лучших плодов долгой истории народа, который, вероятно, был намного старше человечества. Именно здесь я обнаружил небольшое круглое помещение, сперва показавшееся мне всего лишь местом пересечения шести радиальных коридоров. Я отправился на разведку один, нарушая приказ профессора, и теперь искал кратчайшего пути обратно, к своим товарищам. По сторонам беззвучно уходили назад темные стены, свет фонаря плясал по потолку впереди. Потолок был покрыт высеченными письменами, и я с таким вниманием изучал их в надежде обнаружить знакомые сочетания, что не замечал ничего вокруг. Вдруг я увидел статую и навел на нее фонарь.

Первое впечатление от великого произведения искусства всегда неповторимо. А тут еще оно усиливалось тем, какой предмет был изображен. Я первым из всех людей узнал, как выглядели юпитеряне, — да‑да, передо мной стоял юпитерянин, несомненно изваянный с натуры, изваянный рукой подлинного мастера.

Узкая змеиная голова была повернута ко мне, незрячие глаза смотрели прямо в мои. Верхние две руки, как бы выражая отрешенность, были прижаты к груди, две другие держали инструмент, назначение которого не разгадано до сих пор. Мощный хвост — видимо, он, как у кенгуру, служил опорой для тела — был распростерт по полу, подчеркивая впечатление покоя.

Ни лицом, ни телом он не походил на человека. Так, совсем отсутствовали ноздри, а на шее виднелось что‑то вроде жаберных щелей. И все‑таки эта фигура глубоко тронула меня. Я никогда не думал, что художник может так победить время, преодолеть барьер, разделяющий две культуры. «Не человек, но так человечен!» — сказал о скульптуре профессор Форстер. Конечно, многое отличало нас от творцов этого мира, но в главном мы были близки друг другу.

Мы ведь способны по морде собаки или лошади, отнюдь не родственных созданий, догадываться об их чувствах. Так и здесь мне казалось, что я понимаю чувства существа, которое стояло передо мной. Я видел мудрость, видел ту твердость, спокойную, уверенную силу, которой, например, проникнут знаменитый портрет дожа Лоредано кисти Джованни Беллини. Но угадывалась и печаль, печаль народа, который совершил безмерный подвиг — и понапрасну.

До сих пор остается загадкой, почему эта статуя оказалась единственным изображением юпитерянина. Вряд ли у столь просвещенного народа могли быть какие‑нибудь табу на этот счет. Возможно, мы узнаем, в чем дело, когда расшифруем надписи на стенах маленького зала.

Впрочем, назначение статуи и без того понятно. Ее поставили, чтобы она, одержав победу над временем, приветствовала здесь того, кто когда‑нибудь пройдет по следу ее творцов. Наверно, именно поэтому она сделана намного меньше натуральной величины. Видно, они уже тогда догадывались, что будущее принадлежит Земле или Венере, а это значит — существам, которые выглядели бы карликами рядом с юпитерянами. Они понимали, что физические размеры могут оказаться таким же барьером, как время.

Через несколько минут я отыскал своих товарищей и вместе с ними направился к кораблю, спеша рассказать про свое открытие профессору, который весьма неохотно оставил работу, чтобы немного отдохнуть, — все время, пока мы находились на «Пятерке», профессор Форстер спал не больше четырех часов в сутки. Когда мы выбрались из пробоины и вновь оказались под звездами, металлическую равнину заливал золотистый свет Юпитера.

— Вот так штука! — услышал я в радиофоне голос Билла. — Профессор передвинул корабль.

— Чепуха, — возразил я. — Он стоит там, где стоял.

Но тут я повернул голову и понял, почему Билл ошибся. К нам прибыли гости.

В двух‑трех километрах от нашего корабля стояла его вылитая копия — во всяком случае, так казалось моему неопытному глазу. Быстро пройдя через воздушный шлюз, мы обнаружили, что профессор, с припухшими от сна глазами, уже развлекает гостей. Их было трое, в том числе — к нашему удивлению и, честно говоря, удовольствию — одна прехорошенькая брюнетка.

— Познакомьтесь, — каким‑то тусклым голосом сказал профессор Форстер. — Это мистер Рэндольф Мейз. Автор научно‑популярных книг. А это… — Он повернулся к Мейзу: — Простите, я не разобрал фамилии…

— Мой пилот, Дональд Гопкинс… моя секретарша, Мериэн Митчелл.

Слову «секретарша» предшествовала короткая пауза, почти незаметная, однако вполне достаточная, чтобы в моем мозгу замигала сигнальная лампочка. Я не выдал своих чувств, однако Билл бросил на меня взгляд, который красноречивее всяких слов сказал; «Если ты думаешь то же, что я, мне за тебя стыдно».

Мейз был высокий, лысоватый, тощий мужчина, излучавший доброжелательность, без сомнения напускную, — защитная окраска человека, для которого дружеский тон был профессиональным приемом.

— Очевидно, это для вас такой же сюрприз, как и для меня, — произнес он с чрезмерным добродушием. — Никак не ожидал, что меня здесь кто‑то опередит. Я уже не говорю обо всем этом…

— Зачем вы сюда прилетели? — спросил Эштон, стараясь не показаться чересчур подозрительным.

— Я как раз объяснял профессору. Мериэн, дайте мне, пожалуйста, папку. Спасибо.

Достав из папки серию прекрасно выполненных картин на астрономические темы, он роздал их нам. Это были виды планет с их спутников, сюжет достаточной избитый.

— Вы, конечно, видели сколько угодно картин в этом роде, — продолжал Мейз. — Но эти не совсем обычны, им почти сто лет. Написал их художник по имени Чесли Боунстелл, они были напечатаны в «Лайфе» в 1944 году, задолго до начала межпланетных полетов. А теперь редакция «Лайф» поручила мне облететь солнечную систему и посмотреть, насколько фантазия художника была близка к правде. В сотую годовщину первой публикации репродукции опять появятся в журнале, а рядом будут фотографии с натуры. Хорошо придумано, верно?

В самом деле, неплохо. Но появление второй ракеты несколько осложняло дело… Что‑то думает об этом профессор? Тут я перевел взгляд на мисс Митчелл, которая скромно стояла в сторонке, и решил, что нет худа без добра.

Мы были бы только рады другим исследователям, если бы не вопрос о приоритете. Можно было наперед сказать, что Мейз израсходует здесь все свои пленки и полным ходом помчится обратно на Землю, махнув рукой на задание редакции. Как ему помешаешь — да и стоит ли? Широкая реклама, поддержка прессы нам только на пользу, но мы предпочли бы сами выбрать время и образ действия. Я спросил себя, можно ли считать профессора тактичным человеком, и решил, что беды не миновать.

Однако на первых порах дипломатические отношения развивались вполне удовлетворительно. Профессору пришла в голову отличная мысль — каждый из нас был прикреплен к кому‑то из группы Мейза и совмещал обязанности гида и надзирателя. И так как число исследователей удвоилось, работа пошла гораздо быстрее. Ведь в таких условиях опасно ходить в одиночку, и прежде это сильно замедляло дело.

На следующий день после прибытия Мейза профессор рассказал нам, какой политики он решил придерживаться.

— Надеюсь, обойдется без недоразумений, — сказал он, слегка хмурясь. — Что до меня, то пусть ходят, где хотят, и снимают, сколько хотят, только бы ничего не брали и не вернулись со своими снимками на Землю раньше нас.

— Не представляю себе, как мы им можем помешать, — возразил Эштон.

— Видите ли, я думал избежать этого, но пришлось сделать заявку на «Пятерку». Вчера вечером я радировал на Ганимед, и сейчас моя заявка, наверно, уже в Гааге.

— Но ведь заявки на астрономические тела не регистрируются. Мне казалось, этот вопрос был решен еще в прошлом веке, в связи с Луной.

Профессор лукаво улыбнулся.

— Вы забываете, речь идет не об астрономическом теле. В моей заявке речь идет о спасенном имуществе, и я сделал ее от имени Всемирной организации наук. Если Мейз что‑нибудь увезет с «Пятерки», это будет кража у ВОН. Завтра я очень мягко растолкую мистеру Мейзу, как обстоит дело, пока его еще не осенила какая‑нибудь блестящая идея.

Странно было думать о Пятом спутнике как о спасенном имуществе, и я заранее представлял себе, какие юридические споры разгорятся, когда мы вернемся домой. Но пока что ход профессора обеспечил нам определенные права, поэтому Мейз поостережется собирать сувениры — так мы оптимистически считали.

С помощью разных уловок я добился того, что несколько раз меня назначали напарником Мериэн, когда мы отправлялись обследовать «Пятерку». Мейз явно не имел ничего против этого, да и с чего бы ему возражать: космический скафандр — самая надежная охрана для молодой девушки, черт бы его побрал.

Разумеется, при первой возможности я сводил ее в галерею искусств и показал свою находку. Мериэн долго смотрела на статую, освещенную лучом моего фонаря.

— Как это прекрасно, — молвила она наконец. — И только представить себе, что она миллионы лет ждала здесь в темноте! Но ее надо как‑то назвать.

— Уже. Я назвал статую «Посланник».

— Почему?

— Понимаете, для меня это в самом деле посланник или гонец, если хотите, который донес до нас весть из прошлого. Ваятели знали, что рано или поздно кто‑нибудь явится.

— Пожалуй, вы правы. Посланник… Действительно, совсем неплохо. В этом есть что‑то благородное. И в то же время очень грустное. Вам не кажется?

Я убедился, что Мериэн очень умная женщина. Просто удивительно, как хорошо она меня понимала, с каким интересом рассматривала все, что я ей показывал. Но «Посланник» поразил ее воображение сильнее всего, она снова и снова возвращалась к нему.

— Знаете, Джек, — сказала она (кажется, на следующий день после того, как Мейз приходил посмотреть статую), — вы должны привезти это изваяние на Землю. Представляете себе, какая будет сенсация!

Я вздохнул.

— Профессор был бы рад, но в ней не меньше тонны. Горючего не хватит. Придется ей подождать до следующего раза.

На лице Мериэн отразилось удивление.

— Но ведь здесь предметы ничего не весят, — возразила она.

— Это совсем другое, — объяснил я. — Есть вес, и есть инерция. Инерция… Ну да неважно. Так или иначе, мы не можем увезти статую. Капитан Сирл наотрез отказывается.

— Как жаль, — сказала Мериэн.

Я вспомнил этот разговор только вечером накануне нашего отлета. Целый день мы трудились как заведенные, укладывая снаряжение (разумеется, часть мы оставили для будущих экспедиций). Все пленки были израсходованы. Как объявил Чарли Эштон, попадись нам теперь живой юпитерянин, мы не смогли бы запечатлеть этот факт. По‑моему, каждый из нас жаждал хотя бы небольшой передышки, чтобы на свободе разобраться в своих впечатлениях и прийти в себя от лобового столкновения с чужой культурой.

Корабль Мейза «Генри Люс» был тоже почти готов к отлету. Мы условились стартовать одновременно; это как нельзя лучше устраивало профессора — он не хотел бы оставлять Мейза на «Пятерке» одного.

Итак, все было готово, но тут, просматривая наши записи, я вдруг обнаружил, что не хватает шести экспонированных пленок. Тех, на которые мы сняли надписи в Храме искусств. Поразмыслив, я вспомнил, что эти пленки были вручены мне и что я аккуратно положил их на карниз в Храме, с тем чтобы забрать позже.

Старт еще не скоро, профессор и Эштон, наверстывая упущенное, крепко спят, почему бы мне не сбегать потихоньку за пленками? Я знал, что за пропажу мне намылят голову, а тут каких‑нибудь полчаса — и все будет в порядке. И я отправился в Храм искусств, на всякий случай предупредив Билла.

Прожектор, конечно, был убран, и внутри «Пятерки» царила гнетущая темнота. Но я оставил у входа сигнальный фонарь, прыгнул и падал, пока не увидел, что пора прервать свободное падение. Десять минут спустя я уже держал в руках забытые пленки.

Желание еще раз проститься с «Посланником» было только естественным. Кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем я увижу его вновь, а этот спокойно‑загадочный образ притягивал меня.

К сожалению, притягивал он не только меня. Пьедестал был пуст, статуя исчезла.

Конечно, я мог незаметно вернуться и никому ничего не говорить во избежание неприятных объяснений. Но я был так взбешен, что меньше всего думал об осторожности. Возвратившись на корабль, я тотчас разбудил профессора и доложил ему о случившемся.

Он сел на койке, протирая глаза, и произнес по адресу мистера Мейза и его спутников несколько слов, которых здесь лучше не воспроизводить.

— Одного не понимаю, — недоумевал Сирл, — как они ее вытащили. А может быть, не вытащили? Мы должны были заметить их.

— Там столько укромных уголков. А потом улучили минуту, когда никого из нас не было поблизости, и вынесли ее. Не так‑то просто это было сделать, даже при здешнем тяготении. — В голосе Эрика Фултона звучало явное восхищение.

— Сейчас не время обсуждать их уловки, — рявкнул профессор. — У нас есть пять часов на то, чтобы придумать какой‑нибудь план. Раньше они не взлетят, ведь мы только что прошли точку противостояния с Ганимедом. Я не ошибаюсь, Кингсли?

Сирл кивнул.

— Нет, лучше всего стартовать, когда мы окажемся по ту сторону Юпитера, — всякая другая траектория полета потребует слишком много горючего.

— Отлично. Значит, мы располагаем временем. У кого есть предложения?

Теперь, задним числом, мне иногда кажется, что мы поступили несколько странно и не совсем так, как приличествует цивилизованным людям. Всего два‑три месяца назад нам и в голову не пришло бы ничего похожего. Но мы предельно устали, и мы страшно рассердились, и к тому же вдалеке от остального человечества все выглядело как‑то иначе. Закон отсутствовал, оставалось только самим вершить правосудие…

— Можем мы помешать им взлететь? Например, повредить их двигатель? — спросил Билл.

Сирл наотрез отверг эту идею.

— Всему есть предел, — сказал он. — Не говоря уже о том, что Дон Гопкинс мой друг. Он мне никогда не простит, если я выведу из строя его корабль. Особенно если потом окажется, что поломку нельзя исправить.

— Украдем горючее, — лаконично посоветовал Грувс.

— Правильно! Видите, иллюминаторы темные, значит, все спят. Подключайся и откачивай.

— Прекрасная мысль! — вмешался я. — Но до их ракеты два километра. Какой у нас трубопровод? Сто метров наберется?

На мои слова не обратили ни малейшего внимания; все продолжали обсуждать идею Грувса. За пять минут технические вопросы были решены, оставалось только надеть скафандры и приступить к работе.

Записываясь в экспедицию профессора Форстера, я не подозревал, что когда‑нибудь окажусь в роли африканского Носильщика из древнего приключенческого романа и буду таскать груз на голове. И какой груз — одну шестую часть космического корабля! (От профессора Форстера, при его росте, проку было немного.) На Пятом спутнике корабль с полупустыми баками весил около двухсот килограммов. Мы подлезли под него, поднатужились — и оторвали его от площадки. Конечно, оторвали не сразу, ведь масса корабля оставалась неизменной. Затем мы потащили его вперед.

Все это оказалось несколько сложнее, чем мы думали, и идти пришлось довольно долго. Но вот наконец второй корабль стоит рядом с первым. На «Генри Люсе» ничего не заметили, экипаж крепко спал, полагая, что и мы спим не менее крепко.

Я слегка запыхался, но радовался, как школьник, когда Сирл и Фултон вытащили из нашего воздушного шлюза трубопровод и тихонько подсоединили его к бакам «Генри Люса».

— Прелесть этого плана в том, — объяснил мне Грувс, — что они не могут нам помешать, для этого надо выйти и отсоединить трубопровод. Мы выкачаем все за пять минут, а им нужно две с половиной минуты только на то, чтобы надеть скафандры.

Вдруг мне стало очень страшно.

— А если они запустят двигатели и попытаются взлететь?

— Тогда от нас всех останется мокрое место. Да нет, сперва они выйдут проверить, в чем дело. Ага, насосы заработали.

Трубопровод напрягся, как пожарный рукав под давлением, — значит, горючее начало поступать в наши баки. Мне казалось, что вот‑вот иллюминаторы «Генри Люса» озарятся светом и ошеломленный экипаж выскочит наружу, и я даже разочаровался, когда этого не произошло. Видно, крепко они спали, если даже не ощутили вибрации от работающих насосов. Но вот перекачка закончена, Сирл и Фултон осторожно убрали трубопровод и уложили его в шлюз. Все обошлось, и вид у нас был довольно глупый.

— Ну? — спросили мы у профессора.

— Вернемся на корабль, — ответил он, поразмыслив.

Мы сняли скафандры, кое‑как втиснулись в рубку, и профессор, сев к передатчику, отбил на ключе сигнал тревоги. После этого оставалось подождать несколько секунд, пока сработает автомат на корабле соседей.

Ожил телевизор, на нас испуганно глядел Мейз.

— А, Форстер! — буркнул он. — Что случилось?

— У нас — ничего, — ответил профессор бесстрастно. — А вот вы кое‑что потеряли. Поглядите на топливомер.

Экран опустел, а из динамика вырвались нестройные возгласы. Но вот опять показался Мейз — злой и не на шутку встревоженный.

— В чем дело? — сердито рявкнул он. — Вы к этому причастны?

Профессор дал ему покипеть, потом наконец ответил:

— Мне кажется, будет лучше, если вы придете к нам для переговоров. Тем более что идти вам недалеко.

Мейз слегка опешил, но тут же отчеканил:

— И приду!

Экран опять опустел.

— Придется ему пойти на попятный! — злорадно сказал Билл. — Другого выхода у него нет!

— Не так все это просто, — охладил его Фултон. — Если бы Мейз захотел, он не стал бы даже разговаривать с нами, а вызвал бы по радио заправщика с Ганимеда.

— А что ему это даст? Он потеряет несколько дней и уйму денег.

— Зато у него останется статуя. А деньги он вернет через суд.

Вспыхнула сигнальная лампочка шлюза, и в рубку втиснулся Мейз. Судя по его лицу, он успел все взвесить но дороге и настроился на мирный лад.

— Ну‑ну, — начал он добродушно. — Зачем вы затеяли всю эту чепуху?

— Вы отлично знаете зачем, — холодно ответил профессор. — Я же прямо объяснил вам, что с «Пятерки» ничего вывозить нельзя. Вы присвоили имущество, которое вам не принадлежит.

— Но послушайте! Кому оно принадлежит? Не станете же вы утверждать, что на этой планете все — ваша личная собственность?

— Это не планета — это корабль, а значит, тут приложим закон о спасенном имуществе.

— Весьма спорный вопрос. Вы не думаете, что лучше подождать, когда ваши претензии подтвердит суд?

Профессор держался весьма вежливо, но я видел, что это стоит ему огромных усилий.

— Вот что, мистер Мейз, — произнес он с зловещим спокойствием. — Вы забрали самую важную из сделанных нами находок. Я могу в какой‑то мере извинить ваш поступок, так как вам не понять археолога, вроде меня, и вы не отдаете себе отчета в том, что сделали. Верните статую, мы перекачаем вам горючее и забудем о случившемся.

Мейз задумчиво потер подбородок.

— Не понимаю, почему столько шума из‑за какой‑то статуи, ведь здесь много всякого добра.

И вот тут‑то профессор допустил промах.

— Вы рассуждаете, словно человек, который украл из Лувра «Монну Лизу» и полагает, что ее никто не хватится, раз кругом висит еще столько картин! Эта статуя настолько уникальна, что никакое произведение искусства на Земле не идет с ней в сравнение. Вот почему она должна быть возвращена.

Когда торгуешься, нельзя показывать, насколько ты заинтересован в заключении сделки. Я сразу заметил алчный огонек и глазах Мейза и сказал себе: «Ага! Он заартачится». Вспомнились слова Фултона насчет заправщика с Ганимеда.

— Дайте мне полчаса на размышление, — сказал Мейз, поворачиваясь к выходу.

— Пожалуйста, — сухо ответил профессор. — Но только полчаса, ни минуты больше.

Мейз все‑таки был далеко не глуп: не прошло и пяти минут, как его антенна медленно повернулась и нацелилась на Ганимед. Конечно, мы попытались перехватить разговор, но он работал с засекречивателем. Эти газетчики, как видно, не очень доверяют друг другу.

Ответ был передан через несколько минут и тоже засекречен. В ожидании дальнейших событий мы снова устроили военный совет. Профессор дошел до той стадии, когда человек идет напролом, ни с чем не считаясь. Сознание своей ошибки только прибавило ему ярости.

Очевидно, Мейз чего‑то опасался, потому что вернулся он с подкреплением. Его сопровождал пилот Дональд Гопкинс, который явно чувствовал себя неловко.

— Все улажено, профессор, — сообщил Мейз с торжеством. — На худой конец я смогу вернуться без вашей помощи, хотя это займет немного больше времени. Но я не отрицаю, что лучше договориться, это сбережет и время, и деньги. Вот мое последнее слово: вы возвращаете горючее, а я отдаю вам все остальные — э‑э — сувениры, которые собрал. Но «Мона Лиза» остается у меня, даже если я из‑за этого смогу попасть на Ганимед только на следующей неделе.

Сперва профессор изрек некоторое число проклятий, которые принято называть космическими, хотя, честное слово, они мало чем отличаются от земной ругани. Облегчив душу, он заговорил с недоброй учтивостью:

— Любезный мистер Мейз, вы отъявленный мошенник, и, следовательно, я не обязан с вами церемониться. Я готов применить силу, закон меня оправдает.

Мы заняли стратегические позиции у двери. На лице Мейза отразилась легкая тревога, совсем легкая.

— Оставьте эту мелодраму, — надменно произнес он. — Сейчас двадцать первый век, а не тысяча восьмисотые годы, и здесь не Дикий Запад.

— Дикий Запад — это тысяча восемьсот восьмидесятые годы, — поправил его педантичный Билл.

— Считайте себя арестованным, а мы пока решим, как поступить, — продолжал профессор. — Мистер Сирл, проводите его в кабину Б.

Мейз с нервным смешком прижался спиной к стене.

— Полно, профессор, это ребячество! Вы не можете задерживать меня против моей воли. — Он взглянул на капитана «Генри Люса», ища у него поддержки.

Дональд Гопкинс стряхнул с кителя незримую пылинку.

— Я не желаю вмешиваться во всякие свары, — произнес он в пространство.

Мейз злобно посмотрел на своего пилота и нехотя сдался. Мы снабдили его книгами и заперли.

Как только Мейза увели, профессор обратился к Гопкинсу, который завистливо глядел на наши топливомеры.

— Я не ошибусь, капитан, — вежливо сказал он, — если предположу, что вы не желаете быть соучастником махинаций вашего нанимателя.

— Я нейтрален. Мое дело — привести корабль сюда и обратно на Землю. Вы уж сами разбирайтесь.

— Спасибо. Мне кажется, мы друг друга отлично понимаем. Может быть, вы вернетесь на свой корабль и объясните ситуацию. Мы свяжемся с вами через несколько минут.

Капитан Гопкинс небрежной походкой направился к выходу. У двери он повернулся к Сирлу.

— Кстати, Кингсли, — бросил он. — Вы не думали о пытках? Будьте добры, известите меня, если решите к ним прибегнуть, — у меня есть кое‑какие забавные идеи.

С этими словами он вышел, оставив нас с нашим заложником.

Насколько я понимаю, профессор рассчитывал на прямой обмен. Но он не учел одной вещи, а именно характера Мериэн.

— Поделом Рэндольфу, — сказала она. — А впрочем, какая разница? На вашем корабле ему ничуть не хуже, чем у нас, и вы ничего не посмеете с ним сделать. Сообщите мне, когда он вам надоест.

Тупик! Мы явно перемудрили и ровным счетом ничего не добились. Мейз был в наших руках, но это нам ничего не дало.

Профессор мрачно смотрел в иллюминатор, повернувшись к нам спиной. Исполинский диск Юпитера словно опирался краем на горизонт, закрыв собой почти все небо.

— Нужно ее убедить, что мы не шутим, — сказал Форстер. Он повернулся ко мне. — Как по‑вашему, она по‑настоящему любит этого мерзавца?

— Гм… Кажется, да. Да, конечно.

Профессор задумался. Потом он обратился к Сирлу:

— Пойдемте ко мне. Я хочу с вами кое‑что обсудить.

Они отсутствовали довольно долго, когда же вернулись, на лицах обоих отражалось злорадное предвкушение чего‑то, а профессор держал в руке лист бумаги, исписанный цифрами. Подойдя к передатчику, он вызвал «Генри Люса».

— Слушаю. — Судя по тому, как быстро ответила Мериэн, она ждала нашего вызова. — Ну как, решили дать отбой? А то ведь это уже становится скучным.

Профессор сурово посмотрел на нее.

— Мисс Митчелл, — сказал он. — Вы, очевидно, не приняли наши слова всерьез. Поэтому я решил показать вам… гм… что мы не шутим. Я поставлю вашего шефа в такое положение, что ему очень захочется, чтобы вы поскорее его выручили.

— В самом деле? — бесстрастно осведомилась Мериэн, однако мне показалось, что я уловил в ее голосе оттенок тревоги.

— Наверно, вы не очень разбираетесь в небесной механике, — продолжал профессор елейным голосом. — Я угадал? Жаль, жаль. Впрочем, ваш пилот подтвердит вам все, что я сейчас скажу. Верно, мистер Гопкинс?

— Валяйте, — донесся сугубо нейтральный голос.

— Слушайте внимательно, мисс Митчелл. Позвольте сначала напомнить вам, что наше положение на этом спутнике не совсем обычно, даже опасно. Достаточно выглянуть в иллюминатор, чтобы убедиться — Юпитер совсем рядом. Нужно ли напоминать вам, что поле тяготения Юпитера намного превосходит гравитацию остальных планет? Вам понятно все это?

— Да, — подтвердила Мериэн уже не так хладнокровно. — Продолжайте.

— Отлично. Наш мирок совершает полный оборот вокруг Юпитера за двенадцать часов. Так вот, согласно известной теореме, телу, падающему с орбиты, нужно ноль целых сто семьдесят семь тысячных периода, чтобы достичь центра сил притяжения. Другими словами, тело, падающее отсюда на Юпитер, достигнет центра планеты приблизительно через два часа семь минут. Капитан Гопкинс, несомненно, может вам это подтвердить.

После некоторой паузы мы услышали голос Гопкинса:

— Я, конечно, не могу поручиться за абсолютную точность приведенных цифр, но думаю, что все верно. Если и есть ошибка, то небольшая.

— Превосходно, — продолжал профессор. — Вы, разумеется, понимаете, — он добродушно усмехнулся, — что падение к центру планеты — случай чисто теоретический. Если в самом деле бросить здесь какой‑нибудь предмет, он достигнет верхних слоев атмосферы Юпитера намного быстрее. Я надеюсь, вам не скучно меня слушать?

— Нет, — ответила Мериэн очень тихо.

— Чудесно. Тем более что капитан Сирл рассчитал для меня, сколько же на самом деле продлится падение. Получается час тридцать пять минут, с возможной ошибкой в две‑три минуты. Гарантировать абсолютную точность мы не можем, ха‑ха! Вы, несомненно, заметили, что поле тяготения нашего спутника чрезвычайно мало. Вторая космическая скорость составляет здесь всего около десяти метров в секунду. Бросьте какой‑нибудь предмет с такой скоростью, и он больше сюда не вернется. Верно, мистер Гопкинс?

— Совершенно верно.

— А теперь перейдем к делу. Сейчас мы думаем вывести мистера Мейза на прогулку. Как только он окажется точно под Юпитером, мы снимем с его скафандра реактивные пистолеты и… э… придадим мистеру Мейзу некое ускорение. Мы охотно догоним его на нашем корабле и подберем, как только вы передадите нам украденное вами имущество. Из моего объяснения, вы, конечно, поняли, что время играет тут очень важную роль. Час тридцать пять минут — удивительно короткий срок, не так ли?

— Профессор! — ахнул я. — Вы этого не сделаете!

— Помолчите! — рявкнул он. — Итак, мисс Митчелл, что вы на это скажете?

Лицо Мериэн отразило ужас, смешанный с недоверием.

— Это попросту блеф! — воскликнула она. — Я не верю, что вы это сделаете! Команда не позволит вам!

Профессор вздохнул.

— Очень жаль. Капитан Сирл, мистер Грувс, пожалуйста, сходите за арестованным и выполняйте мои указания.

— Есть, сэр, — торжественно ответил Сирл.

Мейз явно был испуган, но не думал уступать.

— Что вы еще задумали? — спросил он, когда ему дали его скафандр.

Сирл забрал его реактивные пистолеты.

— Одевайтесь, — распорядился он. — Мы идем гулять.

Только теперь я сообразил, что задумал профессор. Конечно, все это блеф, колоссальный блеф, он не бросит Мейза на Юпитер. Да если бы и захотел бросить, Сирл и Грувс на это не пойдут. Но ведь Мериэн раскусит обман, и мы сядем в лужу.

Убежать Мейз не мог; без реактивных пистолетов он был беспомощен. Сопровождающие взяли его под руки и потащили, будто привязной аэростат. Они тащили его к горизонту — и к Юпитеру.

Я посмотрел на соседний корабль и увидел, что Мериэн, стоя у иллюминатора, провожает взглядом удаляющееся трио. Профессор Форстер тоже заметил это.

— Надеюсь, мисс Митчелл, вы понимаете, что мои люди потащили не пустой скафандр. Позволю себе посоветовать вам вооружиться телескопом. Через минуту они скроются за горизонтом, но вы сможете увидеть мистера Мейза, когда он начнет… гм… восходить.

Динамик молчал. Казалось, томительному ожиданию не будет конца. Может быть, Мериэн задумала проверить решимость профессора?

Схватив бинокль, я направил его на небо над таким до нелепости близким горизонтом. И вдруг увидел крохотную вспышку света на желтом фоне исполинского диска Юпитера. Я быстро поправил фокус и различил три фигурки, поднимающиеся в космос. У меня на глазах они разделились: две притормозили ход пистолетами и начали падать обратно на «Пятерку», а третья продолжала лететь прямо к грозному небесному телу.

Я в ужасе повернулся к профессору.

— Они это сделали! Я думал, что это блеф!

— Мисс Митчелл, несомненно, тоже так думала, — холодно ответил профессор, адресуясь к микрофону. — Надеюсь, мне не надо вам объяснять, чем грозит промедление. Кажется, я уже говорил, что падение на Юпитер с нашей орбиты длится всего девяносто пять минут. Но вообще‑то хватит и сорока минут, потом будет поздно…

Он сделал выразительную паузу. Динамик молчал.

— А теперь, — продолжал профессор, — я выключаю приемник, чтобы избежать бесполезных споров. Разговор мы возобновим, только когда вы отдадите статую… И остальные предметы, о которых мистер Мейз столь неосмотрительно проговорился. Всего хорошего.

Прошло десять томительных минут. Я потерял Мейза из виду и уже спрашивал себя, не пора ли связать профессора и помчаться вдогонку за его жертвой, пока мы еще не стали убийцами. Но ведь кораблем управляют те самые люди, которые своими руками совершили преступление. Я вконец растерялся.

Тут на «Генри Люсе» медленно открылся люк и показались две фигуры в скафандрах, поддерживавшие предмет наших раздоров.

— Полная капитуляция. — Профессор удовлетворенно вздохнул. — Несите сюда, — распорядился он по радио. — Я открою шлюз.

Он явно не торопился. Я все время поглядывал на часы — прошло уже пятнадцать минут. В воздушном шлюзе загремело, зазвенело, потом открылась дверь и вошел капитан Гопкинс. За ним следовала Мериэн, которой для полного сходства с Клитемнестрой не хватало только окровавленной секиры. Я боялся встретиться с ней взглядом, а профессор хоть бы что! Он прошел в шлюз, проверил, все ли возвращено, и вернулся, потирая руки.

— Ну, так, — весело сказал он. — А теперь присаживайтесь, выпьем и забудем это неприятное недоразумение.

— Вы с ума сошли! — возмущенно крикнул я, показывая на часы. — Он уже пролетел половину пути до Юпитера!

Профессор Форстер поглядел на меня с осуждением.

— Нетерпение — обычный порок юности, — произнес он. — Я не вижу никаких причин торопиться.

Тут впервые заговорила Мериэн; по ее лицу было видно, что она не на шутку испугана.

— Но ведь вы обещали, — прошептала она.

Профессор внезапно сдался. Последнее слово осталось за ним, и он вовсе не хотел продлевать пытку.

— Успокойтесь, мисс Митчелл, и вы, Джек, — Мейз в такой же безопасности, как и мы с вами. Его можно забрать в любую минуту.

— Значит, вы мне солгали?

— Ничуть. Все, что я вам говорил, — чистая правда. Только вы сделали неверный вывод. Когда я говорил вам, что тело, брошенное с нашей орбиты, упадет на Юпитер через девяносто пять минут, я — признаюсь, не без задней мысли — умолчал об одном важном условии. Надо было добавить: «Тело, находящееся в покое по отношению к Юпитеру». Ваш друг, мистер Мейз, летел по орбите вместе со спутником и с такой же скоростью, как спутник. Что‑то около двадцати шести километров в секунду, мисс Митчелл. Да, мы выбросили его с «Пятерки» по направлению к Юпитеру. Но скорость, которую мы ему сообщили, — пустяк, практически он продолжает лететь по прежней орбите. Он может приблизиться к Юпитеру — капитан Сирл все это высчитал — самое большое на сто километров. В конце витка, через двенадцать часов, он будет в той самой точке, откуда стартовал, без всякой помощи с нашей стороны.

Наступило долгое, очень долгое молчание. Лицо Мериэн выражало и досаду, и облегчение, и злость человека которого обвела вокруг пальца. Наконец она повернулась к капитану Гопкинсу.

— Вы, конечно, знали все это! Почему вы мне ничего не сказали?

Гопкинс укоризненно посмотрел на нее.

— Вы меня не спросили, — ответил он.

Мы забрали Мейза через час. Он улетел всего на двадцать километров, и нам ничего не стоило отыскать его по маячку на его скафандре. Его радиофон был выведен из строя, и теперь‑то я понял почему. Мейз был достаточно умен, чтобы сообразить, что ему ничего не грозит, и, если бы радио работало, он связался бы со своими и разоблачил наш обман. А впрочем, кто знает! Лично я на его месте предпочел бы дать отбой, хотя бы совершенно точно знал, что со мной ничего не случится. Сдается мне, ему там было очень одиноко…

Догнав Мейза на самом малом ходу, мы втащили его внутрь. К моему удивлению, он не устроил нам никакой сцены: то ли был слишком рад вернуться в нашу уютную кабину, то ли решил, что проиграл в честном бою и не стоит таить зла на победителя. Думаю, что второе вернее.

Ну вот, пожалуй, и все, если не считать, что на прощание мы еще раз натянули Мейзу нос. Ведь коммерческий груз на его корабле заметно уменьшился, значит, и горючего требовалось меньше, а излишки мы оставили себе. Это позволило нам увезти «Посланника» на Ганимед. Разумеется, профессор выписал Мейзу чек за горючее, все было вполне законно.

И еще один характерный эпизод, о котором я должен вам рассказать. В первый же день после того, как в Британском музее открылся новый отдел, я пошел туда посмотреть на «Посланника»: хотелось проверить, будет ли его воздействие на меня таким же сильным в новой обстановке. (Ну так вот: это было совсем не то, но все‑таки впечатление сильное, и отныне я весь музей воспринимаю как‑то иначе.) В зале было множество посетителей, и среди них я увидел Мейза и Мериэн.

Кончилось тем, что мы зашли в ресторан и очень приятно провели время за столиком. Надо отдать должное Мейзу, он не злопамятен. Вот только Мериэн меня огорчила.

Ей‑богу, не понимаю, что она в нем находит.

Пол Прюсс

АЛМАЗНАЯ ЛУНА

Venus Prime — 5

Пролог

Над всем северным полушарием Земли шел дождь. За сорок минут до того, как очередная серия «Сверхразума» должна была выйти в эфир и разлететься по всей Солнечной системе, сэр Рэндольф Мэйс появился в лондонском центре Британской вещательной корпорации. С его пальто от Burberry стекала вода, Мэйс отправился в ночь, чтобы настоять на внесении необходимых, с его токи зрения, правок в эту серию.

Срочно вызванный директор программы, он ужинал в своем клубе — через две улицы от центра, мокрый и разъяренный пытался урезонить межпланетную знаменитость:

— Сэр Рэндольф, вы же не серьезно. Готовый чип уже загружен в автомат.

Но Мэйс стоял на своем:

— Хочу обратить ваше внимание на раздел тридцать третий, параграфа второго нашего контракта, — он говорил так, словно подчеркивал ключевые слова. — В нем оговариваются суммы штрафов, которые должны быть выплачены Британской вещательной корпорацией в случае, если мне не будет предоставлен абсолютный и полный редакционный контроль над содержанием сериала.

Директор позволил своим старомодным очкам в стальной оправе соскользнуть на кончик длинного носа и уставился на собеседника:

— Но, согласно контракту, вы обязаны вовремя предоставлять готовый чип.

— Вы можете предъявить встречный иск. Тем не менее, если вы сравните суммы штрафов, которыми мы обменяемся, то вы убедитесь, что итог будет на много не в вашу пользу. Так что лучшим решением будет по‑быстрому внести правки, они все находятся на этом чипе.

Мэйс был худощавым человеком, говорил громко, жестикулируя своими огромными руками, подчеркивая каждое важное, на его взгляд, слово.

Директор поправил бифокальные очки:

— Ну… давай посмотрим.

Через пять минут Мэйс уже находился в роскошном монтажном кабинете, сидел, заглядывая через плечо спешно вызванного видеоредактора.

Редактор — бледный, худой молодой человек с блестящими каштановыми кудрями до плеч, потратив несколько минут на постукивание по клавишам тонкими пальцами, сказал:

— На первом старый чип, на втором новый, на тридцатом канале исправляешь звук, на третьем исправленный новый чип. Начинаем на счет два.

На плоском экране монитора появилось знакомое, величественное изображение облаков Юпитера, заполняющих экран, закручивающихся в замысловатый клубок желтого, оранжевого, красного и коричневого. А на переднем плане — Амальтея.

— Текст, — сказал редактору Мейс.

Тот снова постучал по клавишам и запись голоса Мейса заполнила обитую тканью комнату:

«Амальтея — луна Юпитера. Вот уже более года самый необычный объект в нашей Солнечной системе — и ключ к его центральной загадке».

Изображение увеличилось. Амальтея быстро приблизилась:

«Глыба льда неправильной формы: 250×146×128 км., причем ее длинная сторона всегда направлена на Юпитер. Период обращения вокруг своей оси совпадает с периодом ее обращения вокруг Юпитера — она всегда повернута к планете одной стороной, как Луна к Земле. Амальтея слишком мала, чтобы удерживать атмосферу».

И, как бы опровергая последние слова, Амальтея была окутана тонким туманом, который тянулся за ней, разорванный в клочья невидимым дождем жесткой радиации.

— Хорошая картинка, — заметил редактор.

Мэйс только хмыкнул. Именно это изображение и комментарии к нему, были причиной, по которой он настаивал на внесении правок в серию «Сверхразума» — это была засекреченная разведывательно‑спутниковая запись Комитета Космического Контроля, которую Мэйс получил менее чем за двадцать четыре часа до этого, методами, которые он не хотел обсуждать.

Редактор, имеющий большой опыт работы с новостными программами‑расследованиями, видимо о чем‑то догадался и больше ничего не сказал.

Все увеличивающееся изображение показывало на поверхности Амальтеи, под тонким туманом, сотни сверкающих гейзеров, извергающих материю в космос.

Голос за кадром продолжал:

«Ледяные гейзеры Амальтеи не имеют естественного объяснения».

— Переключитесь на первый, — сказал Мейс.

Изображение на экране сменилось, показав Амальтею, какой она была известна в прошлых столетиях — темно‑красный обломок скалы, покрытый несколькими большими пятнами льда и снега.

«С тех пор как в 20‑м веке были получены первые снимки, сделанные беспилотными космическими аппаратами, Амальтея считалась обычным спутником‑астероидом».

— На второй. — Командовал Мейс.

Теперь изображение на плоском экране было видом в глубине облаков Юпитера, записанным экспедицией Кон‑Тики в прошлом году. На центральном экране гигантское плавающее существо, похожее на одну из земных многоруких медуз, но на несколько порядков больше по размерам, спокойно бродило по облачным пастбищам. На боку его огромного газового мешка отчетливо виднелись странные знаки — шахматный узор радиопередатчика метрового диапазона.

Голос за кадром продолжал:

«Когда медузы, плавающие в облаках Юпитера, были потревожены исследовательским судном Кон‑Тики, они начали то, что некоторые называют "небесным хором"».

— Следующий файл на втором.

Появилось изображение цветной радиокарты облаков Юпитера, видимое с орбиты Амальтеи: концентрические круги ярко‑красных пятен, указывающих на источники радиоизлучения, разбросанные по более бледным линиям графика, как рябь на пруду.

«Шесть юпитерианских дней они пели свою песню по радио прямо в сторону Амальтеи, начиная с того момента, когда луна поднималась над их горизонтом, и останавливаясь, когда она опускалась. На седьмой день они отдыхали».

Снова поверхность Амальтеи вблизи: столб пены поднимается высоко над гладкой поверхностью. Отверстие гейзера было скрыто завитками тумана.

«Конечно, не случайно, что эти огромные гейзеры внезапно начали извергаться повсюду на Амальтее именно тогда, когда медузы начали петь. На данный момент Амальтея потеряла более трети своей общей массы».

— Давай запишем мое выступление, — произнес Мэйс.

За их недолгое совместное время работы Рэндольф Мэйс и редактор так приспособились друг к другу, что в один и тот же момент редактор ударил по последней клавише, а Мэйс заговорил.

Появилось изображение самого сэра Рэндольфа, аккуратно вставленное в нижний угол экрана — огромный белый гейзер, маячил позади него. Три года назад оно мало кому было известно — лицо, которое смотрело с экрана.

Когда‑то красивое, это лицо побледнело и осунулось от полувекового разочарования в человеческой природе, но в нем не было цинизма, и в пристальных серых глазах, под опущенными седыми бровями, пылала искра веры в Человека.

«Многие события, казалось бы, не связанные между собой, достигают кульминации на маленькой Амальтее — события, происходящие в таких отдаленных друг от друга местах, как адская поверхность Венеры, обратная сторона Луны, пустыни Марса — и не в последнюю очередь в роскошном поместье английской сельской местности Сомерсет. Эти и другие невероятные совпадения станут темой сегодняшней программы, завершением нашей серии».

Мейс и редактор синхронно произнесли стандартные слова: «Музыка. Титры». Редактор усмехнулся их одинаковым рефлексам. Музыка нарастала. Стандартные вступительные титры мелькали на экране, накладываясь на сцены из более ранних эпизодов «Сверхразума».

Оба мужчины встали. Редактор потянулся, чтобы снять напряжение с рук:

— Вы рассчитали время с точностью до десятой доли секунды, сэр, — удовлетворенно сказал он. — Я только передам это в мастер‑контроль. Мы выходим в эфир через семнадцать минут. Хотите посмотреть из диспетчерской?

— Нет, боюсь не смогу, у меня назначена другая встреча, — сказал Мэйс. — Спасибо за хорошую работу.

С этими словами он вышел из здания Британской вещательной корпорации в дождливую ночь, не сказав больше никому ни слова — как‑будто и в самом деле каждый день проделывал нечто подобное.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

К БЕРЕГУ

«БЕЗБРЕЖНОГО ОКЕАНА»

I

Утро того же дня на другом континенте Земли. Запись разговора Спарты, который она вела по сути сама с собой — с восемнадцатилетней Линдой, живущей глубоко в подсознании. Спарта живо представила себе, что Линда сидит перед ней на стуле и доброжелательно спрашивает, отвечает, шутит советует. Таким способом Спарта пыталась разобраться в себе, поправить свое пошатнувшееся психическое здоровье. Ее визави была идеальным психотерапевтом, хотя и отвечала ее голосом:

— Ты не уверена, в том, что ты человек. Почему? — Начинает разговор Линда.

— Они переделали меня. Я слышу то, что не может слышать ни один человек, вижу то, что не может видеть ни один человек. Анализирую вкус и запах веществ с невероятной точностью, определяя их молекулярную структуру. Вычисляю быстрее, чем любой человек. Интегрирую себя с компьютером. Они даже дали мне возможность управлять приборами на расстоянии, посылая сигналы в микроволновом диапазоне. Как я могу быть человеком? Правда, сигналы в микроволновом диапазоне теперь я посылать уже не могу — эту дрянь из моего живота вытащили. И зрение у меня стало обычным благодаря Стриафану. Но все же!?

— Но разве глухие, слепые, безногие парализованные люди, пользующиеся своими протезами, перестают быть людьми? Но на вопрос «осталась ли ты человеком?» ты только сама можешь ответить. Тут я тебе плохая помощница. Может тебе следует последовать совету поэта и сказать своей душе:

«Будь спокойна

Жди без надежды,

Ведь надеемся мы не на то, что нам следует.

Жди без любви,

Ведь любим мы тоже не то, что нам следует.

Жди без мысли,

Ведь ты не созрела для мысли».

Человек ты или уже нет, на это нельзя ответить логически или решив уравнение. Нужно жить и возможно ответ придет сам собой.

— Надеюсь это когда‑нибудь случится. Но у меня есть и другой вопрос. По какому праву они избрали меня послом к звездам. Императрицей последних дней? Будь я человеком, я бы отказалась. Жила бы с Блейком в настоящем доме, рожала детей, как все нормальные люди. Блейк любит меня.

— И ты любишь его.

— Но я же не человек.

— Ты уверена в этом?

— Да. Вот когда я была тобой — Линдой — я была человеком и могла иметь все это.

— В памяти эхом отдаются шаги, — продекламировала Линда, — по коридору, по которому мы не ходили… Извини, но Элиот здесь к месту. Послушай, это уже слишком — мы уже год решаем кто ты, Линда‑Эллен‑Спарта.

— Мне понятно твое нетерпение. Я сама хотела бы закончить это каким‑нибудь образом. Вот вчера я прогуливалась по скалам над рекой и подумала, что если бы вдруг случайно сорвалась и погибла… то не сильно бы расстроилась. Но ты не думай. Со мной все в порядке. Ничто из того, что нужно сделать, не останется незаконченным.

— Ты скучаешь по Блейку?

Спарта кивнула. И слезы навернулись ей на глаза.

— Тебе следует поговорить с матерью.

— Следует? Пять лет она позволяла мне верить, что умерла. Она пыталась отговорить моего отца говорить мне правду! — сердито сказала Спарта.

— Твое нежелание встретиться с ней лицом к лицу легко понять.

— Но ты же считаешь, что я должна.

— Нет, — Линда покачала головой, — не уверена. — На сегодня все вопросы?

— Нет. День только начался, их впереди еще много.

На этом запись по какой‑то причине прервалась.

II

На восточном побережье Северной Америки солнце то появлялось, то исчезало за облаками и опять начинался дождь. В три часа пополудни высокий мужчина в черном кожаном пальто поднялся на крыльцо каменного дома в лесу и постучал в дверь. Открыла женщина в шерстяной юбке и кожаных сапогах:

— Быстрей заходи, Кэп, а то простудишься.

Ари Надь была худощавой спортивной женщиной, ее седеющие черные волосы были коротко подстрижены. Она была одной из немногих, кто называл этого человека как угодно, только не Командором.

Вошедший стряхнул воду с пальто и повесил его на вешалку в коридоре, рядом с желтыми дождевиками из поликанвы и пуховыми парками. Затем прошел в длинную гостиную.

Дом был больше, чем казалось снаружи. Через окна в южном конце комнаты были видны затянутое тучами небо, лес и на горизонте низкие серо‑зеленые горы.

Украшенные резьбой потолочные балки. На них играют блики огня, горящего в камине. На дощатом полу лежат индейские ковры.

Командор подошел к камину и, греясь, протянул руки к огню.

Ари Надь вернулась с подносом в руках. На подносе стоял большой фарфоровый чайник и три чашки с блюдцами, одна чашка уже была полная. Женщина поставила поднос с чаем на низкий сосновый столик:

— Пожалуйста, черный чай.

— Спасибо.

Он взял с подноса чай и поставил на каминную полку, фарфоровое блюдце заскрежетало о камень.

— Откуда ты узнала, что я приду?

Его голос был таким низким и скрипучим, что казалось, ему больно говорить. С загорелой кожей и бледно‑голубыми глазами он мог бы сойти за лесоруба из северных лесов или рыболова‑проводника; на нем были выцветшие джинсы, а рукава клетчатой рубашки были закатаны, обнажая сильные руки.

— Йозеф сказал, я звонила в «Гранит». Думала вы вместе придете.

— Скоро будет, кое‑что доделывает.

Командор взял железные щипцы и принялся шевелить горящие поленья, пока они не затрещали от жара. Ари устроилась на кожаном диване, закутавшись в красно‑зеленое клетчатое одеяло.

— Включить запись, — послала она звуковую команду в сторону обшитой сосновыми панелями стены. Скрытая видеоплата развернулась в двухметровый квадратный экран, тонкий, как фольга, и сразу же засветилась:

— Добрый вечер, это Всемирная служба Би‑би‑си. Передаем последнюю серию цикла «Сверхразум», представленную сэром Рэндольфом Мэйсом.

Командор оторвал взгляд от огня и увидел на экране облака Юпитера. На переднем плане виднелась Амальтея.

— Амальтея — луна Юпитера. Вот уже более года самый необычный объект в нашей Солнечной системе — и ключ к ее центральной загадке, — послышался голос Рэндольфа Мэйса.

В отличие от большинства из сотен миллионов людей, смотревших «Сверхразум», которые надеялись, что Мэйс выяснит правду, какой бы она ни была, разгадает «главную загадку Солнечной системы» этой ночью, прямо у них на глазах, — эти двое в доме в лесу надеялись, что автору не удастся подойти к правде слишком близко.

— Хорошая картинка, — заметила Ари.

— Слышал об этом по пути сюда. Запись украли с монитора космического корабля на Ганимеде и передали Мэйсу.

— Кто‑то из Космического Совета?

— Мы это выясним. — Командор оставил размышления у камина и сел рядом с ней на кушетку, лицом к экрану.

Затем они молча наблюдали, как сэр Рэндольф произносит свой монолог: «…события, происходящие в таких отдаленных друг от друга местах, как адская поверхность Венеры, обратная сторона Луны, пустыни Марса — и не в последнюю очередь в роскошном поместье английской сельской местности Сомерсет. Эти и другие невероятные совпадения станут темой сегодняшней программы».

— О боже, — пробормотала Ари и крепче обхватила себя руками под одеялом. — Боюсь, он все‑таки втянет в это дело Линду. Откуда он все это знает. Он один из них?

— Вряд ли. С ними покончено. Это стало ясно, когда мы увидели, что случилось в доме Кингмана. И ведь он разглашает секреты, а они убивали, чтобы сохранить их. Вероятно, Мэйс уцепился за какую‑нибудь несчастную разочарованную душу, которая раскаялась и хочет все рассказать. Кто бы это ни был, ему нужен духовник получше.

— Никто ниже рыцарей и старейшин не мог связать Линду со «Знанием». — Голос Ари выдавал ее страх.

На экране исчезли вступительные титры. Финальная серия началась…

Сэр Рэндольф Мэйс был некогда малоизвестным Кембриджским историком. Титул ему присвоили не за его научные труды, а за щедрую благотворительность, — в юности, он отдал значительную часть полученного наследства своему колледжу. Известный лишь среди своих студентов, он стал звездой в одночасье, настоящей звездой эфира, благодаря тринадцатисерийному сериалу Би‑би‑си «В поисках человеческой расы».

Мейс двигался по обширным местам своего шоу, словно выслеживая неуловимую добычу, скользя на длинных, обтянутых вельветом ногах мимо колонн Карнака, вверх по бесконечным лестницам Калакмуля, через запутанный лабиринт Чатал‑Хююка.

Его огромные руки рубили воздух, а квадратная челюсть, взгромоздившись на шею черной водолазки, работала, произнося впечатляюще длинные и страстные фразы. Все это создавало чудесный путевой очерк, густо намазанный чем‑то вроде интеллектуального майонеза.

Мэйс, конечно, относился к себе вполне серьезно. Он был самоуверенным человеком и ставил себя один ряд с Арнольдом Тойнби и Освальдом Шпенглером.

По его мнению общества имели свои собственные жизненные циклы рождения, роста и смерти, подобно организмам. И подобно организмам, но с помощью быстрых культурных изменений, а не вялой биологической адаптации, общества эволюционировали, утверждал он. К чему именно эволюционировало человеческое общество, он оставлял этот вопрос открытым.

Историки и этнографы нападали на него за его примитивные идеи, за его сомнительные интерпретации фактов, за его расплывчатые определения, но дюжины выдающихся ученых, бормочущих себе под нос, было недостаточно, чтобы ослабить общественный энтузиазм.

Рэндольф Мэйс обладал почти гипнотическим воздействием на аудиторию, что с лихвой компенсировало все логические нестыковки.

Этот первый сериал выдержал многочисленные повторные показы и установил рекорд продаж видеокопий. Би‑би‑си умоляла его снимать еще. Мейс предложил концепцию «Сверхразума».

Это предложение заставило задуматься спонсоров Би‑би‑си, поскольку в нем Мэйс намеревался доказать, что возникновение и падение цивилизаций не были делом случайной эволюции. По его словам, руководил процессом высший разум, разум не человеческий, который был представлен на Земле древним, самым тайным культом.

Первая дюжина программ «Сверхразума» приводила доказательства существования культа, основываясь на древних глифах, резьбе и папирусных свитках, постройках древней архитектуры и повествованиях древних мифов. Это была хорошая история, убедительная для тех, кто хотел верить. Даже неверующих это забавляло и развлекало.

…Рэндольф Мейс был весьма расчетливый шоумен‑бизнесмен. Его зрители были вынуждены просидеть почти час, в течение которого Мэйс повторял все доказательства, которые он разработал в предыдущих сериях, — воспроизводя фрагменты предыдущих шоу; только скептический зритель заметил бы эту уловку. Наконец он дошел до сути.

Сегодняшняя серия выходила далеко за рамки древних текстов и артефактов. Она повествовала о «Великом Заговоре наших дней».

— Заговорщики называют свое общество «Свободный Дух» и еще дюжиной других имен, — заявил Мейс, появляясь крупным планом и жестикулируя. — Посмотрите! Эти люди почти наверняка являются членами этого общества.

Следующее изображение было статичным, снято фотокамерой: подтянутый, но стареющий английский джентльмен в твидовом костюме стоял перед массивным каменным домом с дробовиком в руке. Свободной рукой он поглаживал пышные усы летчика.

— Лорд Руперт Кингман, — наследник древнего Сент‑Джозеф‑Холла, директор дюжины фирм, включая «Садлерс Бэнк оф Дели», которого не видели уже три года…

Затем женщина с гладкими черными волосами и сильно накрашенными красными губами уставилась в камеру, сидя верхом на потном пони, которого держал под уздцы сикх в тюрбане.

— Холли Сингх, доктор медицины, доктор философии, руководитель отдела нейрофизиологии в центре Биологической медицины управления космосом, которая исчезла точно в то же время, что и Лорд Кингман…

Затем на экране появился высокий, мрачный мужчина с тонкими светлыми волосами, падающими на лоб.

— Профессор Альберс Мерк, известный ксеноархеолог, который пытался убить своего коллегу, профессора Дж. Форстера. Это ему не удалось, однако ему удалось уничтожить уникальные венерианские окаменелости, хранившиеся в Порт‑Геспере…

Затем экран показал двух спортивного вида светловолосых молодых людей в халатах, улыбающихся в камеру, на фоне приборных пультов.

— Астрономы Пит Гресс и Катрина Балакян покончили жизнь самоубийством, не сумев уничтожить радиотелескоп на базе Фарсайд на Луне…

Затем — коренастый мужчина с песочной стрижкой, в костюме в тонкую полоску: его застали хмурым, когда он садился в вертолет на крыше Манхэттена.

— Мистер Джон Ноубл, основатель и главный исполнительный директор фирмы «Noble Water Works». Исчез, считается пропавшим без вести. Его космоплан был использован при попытке кражи марсианской таблички из ратуши Лабиринт‑Сити на Марсе. При этом погибли два человека. Позже марсианская табличка была обнаружена на спутнике Марса, на Фобос ее…

Следующее изображение было не человеком, а космическим кораблем «Дорадус». Камера медленно дала панораму большего белого корабля, который находился конфискованный на околоземной орбите.

— Это «Дорадус», экипаж которого пытался забрать марсианскую табличку с Фобоса — СМИ называли его пиратским кораблем, но я утверждаю, что «Дорадус» на самом деле был военным кораблем «свободного духа», — хотя Космический совет утверждает, что кораблем никто не владел кроме банка «Садлерс Бэнк оф Дели». Напомню, что лорд Руперт Кингман являлся одним из директоров этого банка.

Когда на экране появилось следующее изображение, Ари положила руку на плечо Командора — то ли поддерживая, то ли ища поддержки.

— Инспектор Эллен Трой из Комитета Космического Контроля, — представил ее Мейс своим слушателям, хотя мало кто мог не узнать фотографию женщины. Не так давно она стала известной благодаря своим необыкновенным подвигам.

— Именно она спасла Форстера и Мерка от неминуемой гибели на поверхности Венеры. Именно она предотвратила разрушение базы Фарсайд и вырвала марсианскую табличку из рук «Дорадуса». Затем она тоже исчезла — чтобы снова появиться при обстоятельствах, которые никогда не объяснялись, в самый момент мятежа Кон‑Тики — только для того, чтобы снова исчезнуть Где она сейчас?

На экране снова появилось навязчивое изображение Амальтеи — в отраженном свете Юпитера она была окутана белесым туманом.

— Космический совет объявил абсолютный карантин в 50 000 километров от орбиты Амальтеи. Единственное исключение сделано для Дж. К. Р. Форстера, о котором мы уже так много слышали. Профессор сейчас находится на Ганимеде, завершает подготовку экспедиции на Амальтею — экспедиции, одобренной Космическим Советом всего за несколько месяцев до того, как этот спутник обнаружил свою своеобразную природу.

На экране опять крупный план сэра Рэндольфа. На мгновение он замолчал, словно собираясь с мыслями. Это был смелый актерский прием, демонстрирующий мастерство, фокусирующий внимание огромной аудитории на его следующих словах:

— А что, инспектор Эллен Трой тоже там, на Ганимеде, тоже часть плана Форстера?

Он понизил голос, как бы заставляя всех приблизиться ближе к экрану, его огромные руки обнимали воздух, приглашая всех стать его сообщниками.

— Неужели Амальтея — средоточие многовековых интриг «свободного духа»? Является ли могущественный Комитет Космического Контроля участником этого грандиозного заговора? Я верю в это, и хотя я не могу доказать этого сегодня вечером, — Мэйс отступил назад, выпрямляя свое худое тело, — я даю вам честное слово, что найду нить, связывающую эти события, которые я довел до вашего сведения. И сделав это, я открою эти древние тайны свету разума.

По экрану покатились финальные титры.

— Выключи, — громко произнесла Ари.

Изображение померкло, и видеоплата сложилась на обшитой панелями стене.

Дождь непрерывно стучал по крыше, кирпично‑красные угли крошились в камине.

Командор нарушил молчание:

— Немного разочаровывает.

— По крайней мере одно предположение его ошибочно — Эллен Трой нет на Амальтее.

По доскам крыльца заскрипели шаги. Командор встал, насторожившись. Ари отбросила халат и пошла открывать дверь.

III

Человек, вошедший в комнату, был в мокром твидовый костюме. Его редеющие седые волосы торчали мокрыми прядями, придавая ему вид птенца, только что вылупившегося из яйца. Он заключил Ари в объятия, она засмеялась и погладила его по мокрым волосам. Они хорошо смотрелись вместе, он в твидовом костюме, она во фланелевом. — И не скажешь, что были женаты уже несколько десятилетий.

— Чего‑нибудь согревающего, Йозеф? Мы пьем чай.

— Спасибо. Кэп рассказал тебе о моих приключениях?

— Не успел, мы смотрели разглагольствования Мейса, последнюю серию «Сверхразума». — Пояснил Командор.

— О нет, неужели я так поздно?

— Не волнуйся, посмотришь в записи, хотя смотреть там нечего.

Йозеф тяжело опустился на диван. Ари протянула ему чашку с чаем и уточнила:

— Смотреть там конечно нечего, ничего нового для тебя там нет. За исключением одного. Мейс связал Линду со «свободным духом». Да, еще — он отправляется к Амальтее на «Гелиосе».

— Ну, последнее вряд ли может иметь существенное значение. Половина репортеров Солнечной системы, похоже, уже там, — жаждут новостей.

Ари положила руку ему на колено:

— Расскажи мне о своем путешествии.

— Это было просто замечательно. — Глаза Йозефа восторженно загорелись. — Если бы я был ревнивцем, я бы завидовал тому, что Форстер пришел к своим великим открытиям без посторонней помощи. Он зажег меня своим энтузиазмом — я считаю, что он героическая фигура.

— Как это без посторонней помощи. — Не согласилась Ари. — Ты, Кип и я — наша помощь была решающей.

— Да, но у него не было такого знания, как у нас. Он сам расшифровал венерианские таблички, а затем марсианскую табличку и сделал вывод о природе Амальтеи.

— О ее предполагаемой природе, — уточнила Ари.

— И все это без помощи древних тайн, — настаивал Йозеф, — что подтверждает нашу веру в то, что истина не нуждается в тайнах.

Ари выглядела смущенной, но, как и Командор, ничего не сказала, не желая противоречить Йозефу.

— Но позвольте мне рассказать вам, что я видел, — продолжил Йозеф с прежним пылом.

Он поудобнее устроился на диванных подушках и начал говорить в непринужденной манере профессора, открывающего еженедельный семинар.

— То, что мы, жители Земли, называем Ганимедом, живущие там поэтически называют «Безбрежным Океаном», я бы добавил к этому названию эпитет «зимний», поскольку поверхность этой луны Юпитера почти полностью состоит из замерзшей воды. Город Ганимед местные называют также «Безбрежным Океаном» — это название написано над входными порталами на полудюжине языков.

Я почувствовал к себе неприятное внимание еще до того, как попал в город. — Только я прошел въездной контроль, как странный молодой азиат настойчиво поманил меня из‑за барьера. У него были монголоидные глаза, блестящие черные волосы, стянутые сзади в конский хвост, доходивший до пояса, и довольно дьявольские усы. В этом костюме, состоящем из туники, брюк и мягких сапог, он мог бы сойти за Тэмуджина — молодого Чингисхана. Я старался не обращать на него внимания, но как только я прошел через ворота, он последовал за мной сквозь толпу, пока я не повернулся к нему и громко не потребовал объяснений.

Он также громко, в расчете на окружающих, заявил, что является лучшим и наименее дорогим проводником, которого может найти незнакомец в «Безбрежном Океане», а по‑тихому, настойчивым шепотом приказал мне перестать привлекать к себе внимание.

Как вы уже догадались, это был Блейк. Его удивительная маскировка была необходима, потому что, как он живописно выразился, свора газетчиков загнала профессора Форстера и его коллег под землю, в логово. Блейк, единственный из них, кто говорит по‑китайски, и только он, и только в таком виде мог передвигаться по городу.

Я, конечно, считал, что мне не нужна маскировка — никто не имел ни малейшего представления, кто я и как сюда попал, поскольку Комитет Космического Контроля позаботился об этом.

Блейк взял мой багаж, который весил очень мало, потому что, хотя Ганимед больше Луны, он все же меньше Марса.

Городу меньше ста лет, но он выглядит таким же экзотическим и многолюдным, как Варанаси или Калькутта и вскоре мы затерялись в толпе. Пробираясь по коридорам, которые с каждым поворотом становились все уже, громче и вонючее, я старался не отставать от Блейка. Затем он подозвал велорикшу и что‑то шепнул поджарому парню, сидевшему за рулем. Блейк затолкал туда мои вещи, потом меня и сказал, что встретит меня там, где меня высадит такси. Мне не нужно ничего говорить водителю, так как плата за проезд уже оплачена.

Такси везло меня по коридорам, которые становились менее людными по мере того, как мы удалялись от коммерческих и жилых кварталов города. Последний долгий спуск по тусклому, холодному туннелю, стены которого, видимые сквозь пучки сверкающих труб, были покрыты льдом, а может быть и не покрыты, а просто были льдом. Место назначения — простая пластиковая дверь в простой пластиковой стене. Над дверью светится красный прямоугольный фонарь и все, ни какой таблички указывающей, что это за место. Как только я вылез из кабины вместе со своим багажом, парень помчался прочь, выдыхая перед собой облачка пара, стремясь поскорее укрыться от холода.

Несколько минут я дрожал в одиночестве, вглядываясь в огромные стальные коллекторы, образующие потолок и стены плохо освещенного туннеля. Наконец дверь открылась.

Блейк протянул мне тяжелую парку, я ее надел, защищаясь от холода, и он повел меня внутрь, — по щелкающим пластиковым сетчатым мосткам и лестницам, через другие двери, другие комнаты. Герметичные люки и герметичные дверные проемы предупреждали о возможном вакууме.

Через маленький люк мы попали в огромную трубу из блестящего металла, судя по виду, титанового сплава, и, поднявшись по ней, оказались в огромной пещере со стенами из черного льда. Мне вспомнились мокрые ледяные пещеры, те, в которые я входил во время альпийских походов моей юности. В отличие от тех пещер, эти ледяные стены не отражали свет, он полностью поглощался их замерзшими черными поверхностями.

И вдруг я понял, что пещера результат не естественных процессов, а образовалась под действием огня и перегретого пара. Мы находились внутри камеры отражения газов ракетных двигателей при наземных стартах. — Внутри стартового комплекса.

Высоко над нами герметичный купол закрывал вид на яркие звезды и Юпитер. Внутри купола, нависая над нашими головами, как грозовая туча из стали, находился юпитерианский буксир. Судно стояло на прочных стойках. Тройные сопла главных ракетных двигателей и три выпуклых сферических топливных бака. Прямо под ними расположились профессор Форстер и его команда, укутанные в теплые одежды.

Там были воздвигнуты каркасы из углеродистых стоек и досок, вокруг стояли столы для инструментов и стеллажи с электроникой, а кто‑то повесил на токарный станок большую печатную схему.

Когда Блейк подвел меня к ним, Форстер и его люди склонились над этой схемой, что‑то оживленно обсуждая. Форстер повернулся ко мне со свирепым видом, но я быстро понял, что он улыбается, а не гримасничает. Конечно, я был знаком с его голограммами, но видеть воочию, это совсем другое. Его лицо тридцатипятилетнего мужчины в расцвете сил — результат реставрации, которую ему сделали после покушения Мерка на его жизнь. Видно было, что среди присутствующих он пользуется авторитетом, рискну предположить, что его авторитет основывался главным образом на опыте, накопленном за несколько десятилетий работы с аспирантами.

Он представил мне всех членов своего экипажа так, как будто каждый из них был мифическим героем. Вот состав экипажа:

Джозефа Уолш, пилот, невозмутимая молодая женщина, откомандированная с катера Комитета Комического Контроля. Блейк с ней уже летал на Марс.

Ангус Мак‑Нил, инженер, проницательный и дородный парень, который изучал меня, как будто читал показания приборов в моей голове, насколько я помню он пережил трагедию на «Стар Куин».

Тони Гроувз, маленький смуглый штурман, который был в команде Спрингера в его коротком, славном рандеву с Плутоном.

Я торжественно пожал всем руки. Все они так же хорошо известны в своих кругах, как и Форстер в своих. Азиатов среди их не было, поэтому они были вынуждены не покидать лагерь, чтобы не раскрывать его местоположение акулам пера.

Йозеф сделал паузу в своем рассказе. Ари налила еще всем троим чаю. Йозеф задумчиво отхлебнул и продолжил:

— Лагерь Форстера в ледяной пещере напоминал военный лагерь, готовящийся к бою. Все вокруг была завалено припасами, оборудованием, едой, газовыми баллонами, приборами, большая часть предназначалась для прикрепляемого грузового отсека, еще лежащего на земле и раскрытого, как пустая жестянка из‑под сардин. Блейк показал мне, где я должен остановиться: это была хижина из пенопласта у стены, от которой отражались газы ракетных двигателей при стартах. Хижина была довольно теплая внутри, несмотря на ее примитивную внешность. Вскоре после этого рабочие огни потускнели, приближалась ночь.

Ужин состоялся в самой большой временной хижине. Все было чисто по европейски. Профессор Форстер угостил нас превосходным вином — из своих запасов. Ужин высветил остроумие Уолш и склонность Гроувза к спорам (узнав, что я психолог, он охотно полемизировал мне. Мы рассуждали о новейших теориях бессознательного. Выяснилось что он знал эту тему лучше, чем я, поскольку мы с тобой бросили ей заниматься, Ари, двадцать лет назад)

А у Мак‑Нила в голове оказался поразительный запас непристойных историй (этот человек в дополнении к к своим талантам инженера, имеет вкусы и повествовательные способности Боккаччо).

После ужина мы с Форстером отправились в его хижину. Там он достал бутылку Наполеона, превосходного надо сказать бренди, а я приступил к тому, ради чего я прилетел. — Достал голопроектор и показал ему то, что мы приготовили: выжимки «Знания».

Он смотрел без комментариев. Конечно у него имелся большой жизненный опыт ведения научных дискуссий, защиты своего академического приоритета. Тем не менее он выказал меньше удивления, чем я ожидал. Он сказал, что только‑что увиденное, лишь подтвердило правильность его видения и вызовет только небольшие изменения в плане экспедиции. Затем Форстер привел развернутое обоснование такого своего утверждения. Далее я изложу это обоснование от своего имени.

У Форстера были проблески истины еще до открытия марсианской таблички — задолго до того, как он сумел расшифровать ее значение, задолго до того, как стало возможным узнать что‑либо вообще о ее создателях, которых он сам впервые назвал Культурой Х.

Общепринятая теория — намеренно внедренная, как мы знаем, «Свободным Духом» — состояла в том, что Культура Икс возникла на Марсе и вымерла миллиард лет назад, когда закончилось короткое марсианское лето. Идеи Форстера были иными и гораздо более амбициозными: он был убежден, что Культура X проникла в Солнечную систему из межзвездного пространства. Тот факт, что никто больше не верил в это, раздражал его, хотя и не очень сильно, потому что он был одним из тех людей, которые чувствуют себя счастливыми, когда находятся в меньшинстве.

Когда он узнал, что робот горнодобывающей корпорации Иштар наткнулся на тайник инопланетян на Венере, он с большой энергией и самоотверженностью организовал экспедицию, чтобы исследовать и, если возможно, достать находки. Хотя миссия была прервана, и материальные артефакты все еще покоятся похороненными на Венере, он вернулся с записями.

Прошло меньше года, и он доказал, что венерианские таблички были переводами текстов, датируемых бронзовым веком Земли. Теперь он был убежден, что представители Культуры Икс побывали на всех внутренних планетах, возможно, пытались их колонизировать.

Вскоре после этого он смог применить свой перевод венерианских табличек к чтению марсианской таблички с ее ссылками на «облачных посланников» и «пробуждение в великом мире».

От себя хочу заметить, — таким образом, благодаря своим собственным исследованиям он перескочил через тысячелетия нашей накопленной тайны, мгновенно придя к очень существенной части «Знания».

Но логика подсказывала ему — и Кон‑Тики позже это доказал, — что облака Юпитера, «великого мира», не могли скрывать существ, способных изготовить материал, из которого были сделаны венерианские и марсианская таблички, не говоря уже о том, чтобы совершить великие дела, которые эта табличка увековечивает. Десятилетия исследований спутников Юпитера не обнаружили на них никаких следов присутствия инопланетян в прошлом.

Существовала, — сказал мне профессор Форстер, — единственная подсказка в необходимости более тщательного изучения одной из лун Юпитера: давно было замечено, что Амальтея излучает в космос почти на треть больше энергии, чем поглощает от Солнца и Юпитера вместе взятых. Предполагалось, что баланс должен сойтись, если учесть энергию от бомбардировки Амальтеи высокоэнергетическими заряженными частицами Юпитера, но Форстер произвел расчеты и установил, что это не так. Ему удалось при нашей поддержке организовать посылку экспедиции на Амальтею.

Когда медузы Юпитера запели свою песню, и на Амальтее заработали гейзеры, извергающие материю в космос, Форстер со свойственным ему упорством настоял на том, чтобы исследования продолжались, без внесения каких‑либо изменений. Однако по пути на Ганимед он некоторые изменения внес, и когда я встретился с ним три недели назад, он и его команда уже начали их осуществлять — тайно от начальства.

Ари не могла сдержать волнения:

— Но ты должен был его убедить, что любая попытка действовать на Амальтее без Линды приведет к катастрофе и все они, и Блейк Редфилд вместе с ними — обречены на смерть. Ты для этого и отправился на Ганимед, Йозеф! Неужели ты так легко позволил ему разубедить тебя? Ведь это ясно следует из документов «Знания».

— Я так и сказал профессору Форстеру, и он не стал отрицать силу доказательств, — спокойно ответил Йозеф. — Тем не менее он полон решимости идти вперед, с ней или без нее.

— Кэп, ты должен остановить его, — сказала она.

— Даже если бы я хотел…

— Если…? — Ари посмотрела на него в в изумлении.

— Ари, Космический совет вот‑вот будет вынужден отменить карантин Амальтеи, этого требуют люди из линейных департаментов ресурсов, на которых оказывают огромное давление Индоазиаты. — Он вздохнул. — Они объясняют это необходимостью экономить энергетические ресурсы и даже интересами фундаментальной науки. Но на самом деле они подсчитывают потерянные туристские доллары.

— Какое это имеет отношение к Форстеру? — требовательно спросила она.

— Отменят карантин и кто‑то сможет высадиться на Амальтею, опередить его. Поэтому, с Эллен или без нее — я имею в виду Линду — он должен высадиться на Амальтею.

— Мы бы предпочли, чтобы первым был Форстер, — сказал Йозеф. — Думаю, все мы на его месте так бы и поступили.

— Нет. — Ари не могла согласиться — Только не без нее.

— Но это… — Йозеф шумно откашлялся и оставил фразу незаконченной.

Командор договорил за него:

— Это ее дело, Ари. Не твое.

IV

Блейк Рэдфилд пробирался по многолюдным извилистым коридорам, мимо ларьков, торгующих резным нефритом и прозрачными резиновыми сандалиями разных цветов, мимо полок с дешевой электроникой, мимо стеллажей со свеже убитыми утками. Его толкали сзади, отталкивали локтями, преграждали ему путь — сильно, но без злого умысла, поскольку сильные толчки в этой ситуации были неудобны всем, так‑как гравитация здесь составляла несколько процентов Земной.

Люди сидели на полу, сбившись в кружок, бросали кости или играли в сянци. Возбужденно торговались перед аквариумами с живой форелью, горками ледяных моллюсков и грудами бледных, увядших овощей. Студенты и старики разглядывали настоящие бумажные книги через толстые очки без оправы и читали газеты, написанное там, для большинства евроамериканцев было неразборчивыми закорючками. Все говорили, говорили, говорили музыкальными голосами.

Обычно рыжеволосый, даже красивый, со свежим веснушчатым лицом, Блейк хорошо замаскировался, выглядя не столько как молодой Чингисхан, сколько как портовая крыса с Жемчужной реки. Он был наполовину китаец по материнской линии, наполовину ирландец, и хотя он знал не больше нескольких полезных фраз бирманского, тайского или любого из десятков других индокитайских языков, распространенных на Ганимеде, но зато он говорил на красноречивом мандаринском и выразительно земном кантонском — последний был любимым торговым языком большинства этнических китайцев, составлявших значительную часть неиндийского населения «Безбрежного Океана».

С низких потолков свисали бумажные транспаранты, которые трепетали от постоянно вращающихся вентиляторов, необходимых, чтобы очистить коридоры от запаха жарящейся в прогорклом масле свинины и других, менее приятных запахов. Владельцы ларьков соорудили навесы против мерцающего желтого света постоянного освещения; навесы беспрерывно колыхались, словно волны в беспокойном море ткани. Целью Блейка была подрядная фирма «Лим и сыновья», основанная в Сингапуре в 1946 году. Ее отделение открылось на Ганимеде еще в самом начале колонизации, поколения Лимов помогли освоить это место.

Офис фирмы располагался на пересечении двух оживленных коридоров недалеко от центра подземного города. За стеной из зеркального стекла с золотыми иероглифами здоровья и процветания клерки в очках и одеяниях с длинными рукавами старательно склонились над плоскими экранами.

Блейк вошел внутрь. — Автоматическая дверь, сначала отъехав, закрылась за ним и звуки улицы остались снаружи. Никто не обратил на него внимания. Он прошел по ковру к стойке администратора, и обратился к сидящему там клерку на литературном мандаринском:

— Меня зовут Редфилд. У меня назначена встреча с Люком Лимом на десять часов.

Клерк поморщился, мельком взглянув на Блейка, включил связь и сказал на быстром кантонском диалекте:

— Здесь белый парень, одетый как кули, говорит так, будто только что окончил курсы мандаринского. Говорит, что у него назначена встреча с Люком.

Ответ был достаточно громким и Блейк услышал:

— Посмотрим, что будет, если ты попросишь его подождать.

— Подождите, — сказал клерк по‑английски, даже не поднимая глаз.

Стульев для посетителей не было. Блейк подошел к стене и изучил висящие на ней яркие цветные фотографии, — несколько семейных портретов и панорамные виды всевозможных сооружений. На одной фотографии путаница труб растянулась на огромной площади льда. Как следовало из поясняющей подписи внизу, это была установка диссоциации, превращающая водяной лед в водород и кислород. На других фотографиях были ледяные шахты, винокурни, очистные сооружения, гидропонные фермы.

Блейку было интересно, какую роль «Лим и сыновья», сыграли в строительстве всего, что было на этих фотографиях. Об этом в пояснениях не было ни слова. Зрители могли предполагать все, что они пожелают. Вряд ли фирма «Лим и сыновья» была главным подрядчиком в любом из этих сооружений. Одна фотография особенно привлекла его внимание: на ней был большезубый «Ледяной Крот», прорезающий черный лед, сверля то, что, по‑видимому, было одним из первоначальных туннелей поселения, ставшего «Безбрежным Океаном».

В течение двадцати минут Блейк терпеливо охлаждал свои пятки. Наконец клерк включил связь и пробормотал: «все еще стоит здесь… нет, кажется, счастлив, как моллюск».

Прошло еще пять минут. В дальнем конце комнаты появился человек. Человек подошел к перегородке, протянул руку и сказал по‑английски:

— Люк Лим. Извините, мистер Редфилд. Непредвиденная задержка.

Лим был высок, чрезвычайно худ, с впалыми щеками и горящими глазами. На кончике его подбородка дюжина, или около того, очень длинных, очень черных волос умудрялись напоминать козлиную бородку. В отличие от волос на лице, волосы на его голове были густыми и блестящими, длинными и черными, свисающими до плеч. На большом и указательном пальцах правой руки у него были ногти длиной в дюйм, но ногти левой были коротко подстрижены. На нем были синие парусиновые рабочие штаны и рубашка с рисунком, напоминающим полосатый матрас.

— Нет проблем, — холодно ответил Блейк.

Любопытный парень, подумал Блейк: говорит по английски с ужасным акцентом, прямо из старинного фильма Джеки Чана; ногти не мандаринские, а явно для игры на двенадцатиструнной гитаре, а рабочая одежда наводит на мысль, что парень хочет представить себя человеком рабочего класса.

— Очень рад, что ты не очень торопишься, — сказал Лим.

— Ты хочешь мне что‑то показать?

— Да, — голос Лима внезапно стал низким и заговорщицким, а выражение лица хитрым. — Пошли.

Он демонстративно распахнул дверку перегородки и, приглашающе, махнул рукой.

Блейк последовал за ним в заднюю часть офиса. Низкий темный коридор. По обеим сторонам — небольшие тусклые комнаты заполненные работающими людьми.

Медленная поездка на большом грузовом лифте. Огромная искусственная пещера, вырезанная в древнем льду, незаконченная до конца — в полу была дыра для стока талой воды.

Посреди пещеры, слабо освещенной натриевыми лампами над головой, на паукообразном трейлере без бортов находилось что‑то большое, надежно закрытое синим брезентом.

— Вот, полюбуйся, — сказал Лим Блейку, не потрудившись отойти от лифта.

Две женщины средних лет, плотно закутанные в утепленные комбинезоны, оторвались от разобранного двигателя гусеницы машины, детали были разбросаны по льду.

— Один из выпрямителей в этой штуке все еще работает с перебоями, Люк, — сказала одна из женщин по‑кантонски. — Снабжение должно прислать замену сегодня.

— Как долго может продержаться этот? — Спросил ее Лим.

— Час или два. Потом он перегревается.

— Скажи снабженцу, чтобы он забыл об этом, — сказал Лим.

— Если ваш клиент хочет принять продукцию…

— Не обращай внимания на иностранца, возвращайся к работе, — прервал ее Лим, пар его дыхания клубился в оранжевом свете.

Блейк обошел трейлер и отпустил защелки креплений брезента к платформе. Он кружил вокруг установки, пока не свалил всю ткань на пол. Механизм на платформе представлял собой цилиндр, составленный из колец металлического сплава, укрепленный на гусеничной ходовой; его рабочий конец состоял из двух смещенных колес с широкими плоскими титановыми зубьями, каждая режущая кромка блестела тонкой пленкой алмаза.

«Ледяной Крот». Несмотря на свои внушительные размеры, это была всего лишь миниатюрная копия того, фотографию которого Блейк видел на стене приемной.

Блейк легко вскочил на платформу. Он вытащил из заднего кармана крохотный черный фонарик дающий яркий белый свет. Включил. Из кармана рубашки достал специальные увеличивающие очки. Надел. Долго ползал по машине, открывая каждую крышку, проверяя схемы и контрольные панели. Проверил состояние подшипников. Снял защитные панели и изучил обмотки и соединения больших двигателей.

Наконец он спрыгнул и подошел к Лиму.

— Никаких заметных неисправностей. Но он такой же старый, как и я, и часто используется. Ему по‑меньшей мере, лет тридцать.

— За ту цену, которую вы хотите заплатить, вы получаете даже лишнее.

— А где источник питания?

— За него нужно заплатить дополнительно.

— Когда кто‑то говорит мне «как новенький», мистер Лим, я не думаю, что он имеет в виду, аппарат выпущенный тридцать лет назад. Все модели последнего десятилетия, имеют встроенный источник питания.

— Ты берешь этого или нет?

— Только с блоком питания.

— Нет проблем. Плати дополнительно пятьсот кредитов.

Блейк перевел цифру в доллары:

— За такую сумму я могу купить новенький в Главном Поясе.

— Ты хочешь подождать три месяца? Оплатить доставку?

Блейк оставил риторический вопрос без ответа:

— Откуда мне знать, что эта штука не сломается, как только мы доставим ее на Амальтею?

— Дается гарантия.

— Что это значит?

— Мы пришлем кого‑нибудь. — Ремонт бесплатный.

Блейк, казалось, на мгновение задумался. Затем он сказал:

— Давайте проведем ему тест‑драйв.

Лим был явно недоволен:

— Знаешь, на этой неделе слишком много дел.

— Прямо сейчас. Мы расширим немного эту пещеру.

— Сейчас не сможем.

— Нет, сможем. Только поставим блок питания и управления, — он указал на разбросанные по полу детали машины.

Блейк нашел то, что нужно среди разбросанных деталей, поднял массивный, но легкий агрегат, запрыгнул на трейлер, поднял капот и с трудом поставил агрегат на место.

Женщины, которые и до этого не очень сосредоточено занимались своей работой, теперь открыто наблюдали за Блейком, одновременно, стараясь оставаться бесстрастными, бросали осторожные, изучающие взгляды на Лима. Тот сказал, довольно слабо протестуя:

— Ты не можешь просто брать и делать все что хочешь с нашим… оборудованием.

Блейк проигнорировал его. Он снял пару тяжелых прорезиненных кабелей с подпружиненной катушки на стене и засунул их плоские, обшитые медью головки в гнездо в задней части «крота». Затем он проскользнул в кабину и некоторое время возился с управлением. С воем тяжелых моторов машина ожила, ее красный предупреждающий маяк завертелся и замигал. Предупреждающий гудок гудел, когда он съезжал с трейлера. Блейк толкнул рычаги вперед, и «крот» двинулся к ледяной стене.

Лим ошеломлено наблюдал за всем этим, прежде чем встряхнуться и начать действовать.

— Эй! Погоди‑ка!

— Залезай, если едешь! — крикнул Блейк, замедляя движение машины, чтобы Лим смог вскарабкаться на борт машины и забраться в кабину. Дверь за ним закрылась. Блейк убедившись, что кабина герметична, толкнул рычаги вперед.

Трансформаторы пели, гигантские коронки на носу «крота» вращались. Блейк направил машину прямо в стену, и внезапно раздался скрежет и грохот. — Ледяная осколочная, непрозрачная метель за цилиндрическим стеклом кабины.

Внутри машины воздух был насыщен озоном. Цветные дисплеи на приборной панели показывали трехмерную карту положения машины, построенную на основе сохраненных данных и дополненную обратной связью от сейсмических колебаний, генерируемых вращающимся долотом. Пустота во льду, которую они расширяли, находилась на краю поселения, всего в двадцати метрах ниже поверхности, и примыкала к космопорту. На карте ярко‑красным цветом была выделена область под космопортом — надпись жирными буквами: ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА.

Машина двинулась вперед, содрогаясь и ныряя, огибая красный барьер, на максимальной скорости, которая для старой машины составляла приличные три километра в час. Невидимая для всадников река растаявшего льда текла из задней части машины и через туннель позади них, чтобы вылиться в канализацию.

— Смотри, куда прешь, — акцент Лима начал ослабевать. — Если мы пересечем эту черту, Космический Совет арестует нас.

— Я поверну здесь и пойду длинной дорогой назад. Давайте посмотрим, как он проработает час или чуть больше.

Блейк потянул вбок один из рычагов, машина накренилась, дергаясь и извиваясь.

— Эта штука дергается, как дикая лошадь, ей трудно управлять. Скажи, ты чувствуешь запах чего‑то горячего?

— Не поворачивай так резко, — встревоженно сказал Лим. — Нехорошо портить прекрасное оборудование.

На приборной панели загорелась лампочка, сначала тускло‑желтая, потом ярко‑оранжевая.

— Похоже, мы что‑то перегружаем, — спокойно заметил Блейк.

— Помедленнее, помедленнее! — крикнул Лим. — Застрянем!

— Ладно.

Блейк выпрямил машину и сбавил скорость бурения. Сигнальная лампочка перегрузки потускнела. — Расскажи мне еще раз об этой гарантии.

— Ты сам видишь, если не перегружать, то машина в очень хорошем состоянии. Если сломается, мы пришлем кого‑нибудь. — Ремонт бесплатный.

— Нет, вот что я тебе скажу: мы для гарантии заберем твоего механика, который хорошо разбирается в этой машине. Мы заберем этого человека и все, что он сочтет нужным, с собой, прямо сейчас. Вы платите за все, включая топливо.

Топливо в системе Юпитера было золотым. Из‑за мощнейшего гравитационного поля гигантской планеты расход топлива на рейс Ганимед‑Амальтея‑Ганимед был практически таким же, как на Земля‑Венера‑Земля.

Лим впился взглядом в лицо, находящееся в нескольких сантиметрах:

— Ты возможно сумасшедший, но не дурак.

Блейк улыбнулся:

— Кроме выпрямителя, что еще ваши механики нашли не так с этим ведром?

Лим удивленно фыркнул.

— Отвечай на мои вопросы, мистер Лим, или поищи другое место, куда можно сплавить этот антиквариат.

Застигнутый врасплох, Лим выглядел так, словно сейчас закатит истерику и откажется от сделки. Но затем улыбнулся.

— Аииии! Ну, ты лиса, — переиграл, твоя взяла.

— И можешь отбросить дурацкий акцент. Я не хочу думать, что ты смеешься надо мной.

— Эй, «дурацкий» это уж слишком. Но ничего, я понимаю твою точку зрения. Мои люди расскажут твоим все, что вы захотите узнать. Если что‑то нужно починить, мы это починим. — Лим откинулся на спинку сиденья, явно испытывая облегчение. — Но потом ты подписываешь. И мы забываем всю эту чепуху о гарантиях, механике и ракетном топливе.

— С моей стороны возражений нет, все в порядке, — сказал Блейк.

— Отвези меня обратно в офис. Ты можешь выписать мне чек и уехать.

— Включить в перечень источник питания?

Лим тяжело вздохнул, но на самом деле он, казалось, получал удовольствие от жесткой позиции Блейка:

— Белый дьявол беспощаден. Ладно, ты победил. Верни нас отсюда в целости и сохранности и я даже приглашу тебя на обед.

Поздно вечером того же дня Блейк вернулся в тайный лагерь экспедиции Форстера подо льдом.

Ракетные сопла корабля, который должен был доставить их на Амальтею, по‑прежнему нависали над лагерем. Форстер арендовал тяжелый буксир и назвал его «Майкл Вентрис» в честь своего героя, англичанина, который расшифровал минойскую линейную Б письменность и трагически погиб в возрасте тридцати четырех лет, вскоре после своего триумфа.

Неровный ледяной пол камеры отвода выхлопных газов, в которой расположилась экспедиция, был менее загроможден, чем несколько недель назад, когда профессор Надь нанес визит профессору Форстеру. На экспедицию отводился месяц и весь необходимый для этого груз был уже размещен в грузовом отсеке, а он сам закреплен на корпусе «Майкла Вентриса». Отсек для оборудования все еще был открыт и пуст, в нем спокойно поместится «Ледяной Крот» и еще останется свободное место.

Блейк постучал в дверь пенопластовой хижины Форстера:

— Это Блэйк.

— Входи, — Форстер оторвал взгляд от экрана компьютера и, проницательно посмотрев на Блейка, понял, что новости хорошие.

— Успех, я полагаю.

Оживленно‑радостное выражение лица Блейка слегка померкло — он не хотел, чтобы Форстер считал, что сделать это было легко. Ведь найти и взять в аренду исправного «Ледяного Крота» и сохранить поиски в разумной тайне было не так просто, чтобы успех можно было предположить заранее.

— Машина Лима справится, — признал Блейк.

— Были какие‑нибудь сложности?

— Лим пытался обмануть меня…

Форстер нахмурился.

— … а я попросил его стать нашим агентом.

— Что? Что ты сделал? — Одна из кустистых бровей Форстера взлетела вверх.

Блейк улыбнулся, последнюю фразу он произнес специально, чтобы отомстить Форстеру за его недооценку трудностей, спустить его с небес на землю:

— Мы немного поиграли в торг. Он играл по правилам, поэтому я решил довериться ему, чтобы он помог нам найти и «Изделие Б», как вы изволили это величать. У него уникальные связи в общине. Моя проблема в том, что, хотя я могу везде пройти, но никто не знает, кто я. Вот почему мне потребовалось так много времени на поиски «Машины А».

— Прости, если я был излишне уверен в успехе. — Форстер наконец‑то понял разочарование написанное на лице своего молодого коллеги. — На тебя лег тяжелый груз. Но уже скоро можно будет обнародовать наши лица и тебе станет легче.

— Вряд ли это можно будет сделать до самого дня старта, — сказал Блэйк, криво улыбаясь. — По словам моих информаторов на Ганимед прибывает на «Гелиосе» сам сэр Рэндольф Мэйс, под именем — Арнольд Тойнби.

Веселое выражение лица Форстера сменилось мрачным:

— О Боже.

V

После нескольких недель в космосе, огромный пассажирский лайнер «Гелиос», работающий на термоядерном топливе, с пылающими иллюминаторами и стеклянными галереями для прогулок, мягчайшим толчком выводил себя на парковочную орбиту вокруг Ганимеда.

А во вращающемся, для создания искусственной силы тяжести, салоне — праздник: пассажиры болтают друг с другом, пьют из высоких бокалов золотое шампанское, некоторые пьяно танцуют под музыку корабельного оркестра. Рэндольф Мэйс, находившийся на лайнере, был убежден в том, что никто не узнал его и даже не догадывается о его присутствии. Он путешествовал инкогнито, чтобы ничто не мешало ему за всем наблюдать.

И слушать. Изгиб пола салона, предназначенный для создания искусственной силы тяжести для удобства пассажиров — комфортной половины земного тяготения, также создавал хороший, квази‑параболический отражатель звуковых волн. Люди, стоявшие друг против друга в цилиндрической комнате (вверх ногами по отношению друг к другу) могли слышать разговоры друг друга с совершенной ясностью.

Рэндольф Мэйс запрокинул голову и посмотрел вверх на потрясающую молодую женщину, Марианну Митчелл, которая на мгновение осталась одна прямо над его головой. В нескольких метрах от нее находился молодой человек, Билл Хокинс. И по его поведению было видно, что он собирается с духом, намереваясь подойти к ней.

Она, несомненно, была самой красивой женщиной на корабле — стройная, темноволосая, зеленоглазая, с полными губами, блестящими от яркой красной помады. Со своей стороны, Хокинс тоже был довольно привлекателен, высокий и широкоплечий, с густыми светлыми волосами, гладко зачесанными назад, но ему не хватало уверенности. За все время рейса ему удалось лишь несколько раз поговорить с Марианной. Он покидал «Гелиос» на Ганимеде и сейчас нужно было решаться на попытку серьезного разговора, другого времени у него не будет.

На большом плоском экране показывался проплывающий внизу космопорт Ганимеда. Марианна рассматривала миниатюрные диспетчерские вышки, герметичные склады, мачты и тарелки связи, сферические топливные баки, порталы для шаттлов, курсирующих между поверхностью и межпланетными кораблями на орбите, — весь тот беспорядок, присущий любому космопорту. На Кейли или Фарсайде Луны картина была практически такой же.

Она печально вздохнула. — Похоже на Нью‑Джерси.

— Прошу прощения? — Билл Хокинс взял бутылку шампанского и два бокала у проходившего мимо официанта и, отделившись от группы завсегдатаев вечеринок, наконец направился к ней.

— Разговариваю сама с собой, — сказала Марианна.

— Не могу поверить, что мне так повезло, что ты стоишь одна.

— Ну, вот уже я и не одна.

Он видел, что ее веселость была неискренней. «О чем с ним говорить? Ну обменяемся жизненными историями и что дальше?». Беседа явно не не клеилась.

— Надо же. Мне что — уйти?

— Ну почему же. И прежде чем ты предложишь, — сказала она, глядя на шампанское, — отвечаю, что буду рада попробовать.

Хокинс налил (настоящий продукт из Франции, отличный «Roederer Brut») и протянул ей бокал.

— Твое здоровье, — сказала она и отпила половину бокала.

Потягивая свой, Хокинс вопросительно поднял бровь:

— Тебе не нравится вид из окна?

— Мы с таким же успехом могли любоваться на Ньюаркский шаттлпорт.

— Не могу согласиться. По мне так это просто изумительное зрелище. Самая большая луна в Солнечной системе. Площадь поверхности больше, чем у Африки.

— Я ожидала чего‑нибудь более экзотического. — Все так говорили.

Хокинс улыбнулся:

— Не надо спешить с выводами, вероятно все само интересное внутри.

Действительно, у Ганимеда была романтическая репутация. Не потому, что из всех крупных поселений Солнечной системы он был самым удаленным от Земли. Не из‑за странных пейзажей его древней, перезамерзшей коры. Не из‑за захватывающих видов на Юпитер и его спутники. Ганимед был экзотикой из‑за того, что с ним сделали люди.

— Когда они нас отпустят? — спросила Марианна, глотнув еще шампанского.

— Формальности всегда занимают несколько часов. Думаю, к утру мы будем внизу.

— Ну вот утра еще ждать. Тьфу.

Хокинс откашлялся:

— Ганимед может поначалу немного сбить с толку. Я, как уже освоившийся, с удовольствием покажу вам окрестности.

— Спасибо, Билл. — Она одарила его взглядом из‑под тяжелых век. — Но не нужно. Меня встречают.

На его лице, должно быть, отразилось большее разочарование, чем он предполагал, потому что Марианна почти извинялась:

— Я ничего о нем не знаю, кроме того что моя мать очень хочет произвести впечатление на его мать.

Марианна, двадцати двух лет от роду, впервые покинула поверхность Земли всего шесть недель назад. Как и большинство ее попутчиков, детей толстосумов, она совершала традиционное кругосветное путешествие по Солнечной системе. Это сомнительное удовольствие занимало почти год. Короткие остановки — Ганимед, база Сан‑Пабло в Главном Поясе астероидов, Марсианская станция, Лабиринт‑Сити и достопримечательности Марса, Порт‑Геспер, но большую часть времени путешествия занимало перемещение между этими пунктами в космосе.

Большинство из пассажиров лайнера были новоиспеченными выпускниками университетов и профессиональных школ, взявшими годичный отпуск, чтобы приобрести тонкий слой космополитического лака, прежде чем начать жизнь межпланетного банкира или биржевого брокера, или арт‑дилера, или богатого бездельника.

Марианна же, еще не нашла своего призвания. Любая специальность, которую она бралась изучать, становилась ей неинтересной уже к концу семестра. Она перепробовала их множество: юриспруденция, медицина, история искусства, языки древние и современные — все быстро ей надоедало. Семестр за семестром она начинала с пятерок и заканчивала полным провалом.

Ее мать, обладавшая, казалось бы, неисчерпаемым состоянием, но начинавшая отчаиваться в своем чаде, в конце концов убедила Марианну взять отпуск и посмотреть Мир. Возможно, где‑нибудь в Европе, Индонезии, Южной Америке или среди планет, спутников и космических станций что‑нибудь заинтересует ее дочь дольше, чем на месяц.

Марианна до этого полета провела год после своего двадцать первого дня рождения, скитаясь по Земле, приобретая одежду, сувениры и интеллектуально модных знакомых.

Марианна легко загоралась какой‑нибудь идеей и также быстро остывала к ней. Ей не хватало дисциплины, но она была одарена беспокойным умом и быстро подхватывала последние модные теории, среди которых идеи сэра Рэндольфа Мэйса занимали видное место.

— У этого парня есть имя? — спросил Хокинс.

— Блейк Редфилд.

Хокинс улыбнулся с облегчением, потому что знал, — у Редфилда была подруга, известная Эллен Трой:

— Блейк! Так это здорово, он же участник экспедиции профессора Форстера. Как и я.

— Что ж, могу вас обоих только поздравить. Так ты что, действительно работаешь на профессора Форстера? Ты мне этого раньше не говорил. — Глаза Марианны загорелись, от скуки не осталось и следа:

— Но, по‑моему, ты не похож на заговорщика, о которых недавно говорил сэр Рэндольф Мэйс.

— Заговорщик? О… только не это.

— Что?

— Неужели ты из тех, кто принимает Рэндольфа Мейса всерьез?

— Несколько миллионов людей принимают его всерьез. Включая некоторых очень умных. — Ее глаза обиженно расширились.

— Высшая духовная сущность, которая является обладателем сокровенного Знания, является Создателем и Опорой вселенной — правильно ли я его цитирую? — поинтересовался Билл.

— Ну … — Марианна замялась. — Зачем же Форстер собирается на Амальтею, если он в это не верит? — Требовательно спросила она.

— Это чисто исследовательская работа. И ничего больше. — Хокинс, защитил кандидатскую диссертацию по ксеноархеологии в Лондонском университете и подобные глупости его удивляли. — Ведь, Форстер получил грант и разрешение на экспедицию задолго до того, как Амальтея попала в новости. Что же касается этого дела о заговоре… Хокинс замялся, не зная, как закончить по‑деликатнее.

Марианна не знала, стоит ли обижаться. Собственного мнения у нее не было, она поддалась чужому, такому привлекательному. Она храбро сопротивлялась:

— Значит, ты считаешь, что «Свободного Духа» не существует? Что инопланетяне никогда не посещали солнечную систему?

— Ну, я же не полный дурак, не так ли? Едва ли шесть человек могут читать на языке Культуры X, я и Форстер в их числе, и мы не имеем ничего общего с Мэйсом и его теориями.

Тогда Марианна сдалась и допила остатки шампанского. Она молча изучала пустой фужер и хмурила брови.

Паника охватила Билла:

— Бог мой, я опять за свое, опять начал читать лекцию. Я всегда…

— Не волнуйся, все в порядке, — просто сказала она. — Тебе не следует пытаться быть тем, кем ты не являешься, а нужно просто быть самим собой.

— Послушай, Марианна… Если ты не возражаешь, давай мы вместе с тобой и Редфилдом поболтаем? Я имею в виду об Амальтее и Культуре Х … или о чем захочешь.

— Конечно. Спасибо, — сказала она с открытой и совершенно очаровательной улыбкой. — Мне бы этого хотелось… В бутылке еще что‑нибудь осталось? — Она помахала перед ним фужером.

Наблюдая за ними, Рэндольф Мэйс заметил, что Хокинс, вскоре исчерпал все, что мог сказать, и когда бутылка опустела, неловко удалился, предложив продолжить разговор с ней позже. Марианна задумчиво смотрела ему вслед, но не пыталась остановить.

Мейс тихонько хмыкнул, подслушанный разговор был весьма кстати.

VI

Подо льдом «Безбрежного Океана» время текло незаметно. Утро незаметно сменилось днем. Люк Лим, стараясь выполнить заказ Блейка, пропустил завтрак, а затем и ленч. Деньги, обещанные ему за эту покупку, были нужны ему позарез, но в животе уже урчало. И слава Богу, дело кажется двигалось к завершению. Перед его глазами обнаженная азиатка на настенном календаре стояла на коленях, наклонившись вперед с невинной улыбкой на накрашенных красным губах, и держала в руке чистый белый цветок лотоса, на золотом сердечке которого горели дата и время.

Услышав звуковой сигнал сработавшего аппарата, Лим отвел взгляд от календаря. Перекормленный блондин, потное лицо и бегающие глазки которого не вызывали большого доверия, схватил выплюнутую аппаратом бумагу, взглянул на нее, хмыкнул и передал Люку.

— Приятно иметь с вами дело, фон Фриш. — Люк встал и направился к двери.

— Интересно, чьи деньги и для кого покупка? — прозвучало ему вслед ворчание толстяка.

— К чему такие лишние вопросы?

— Но кто же в нашей маленькой деревне поверит, что «Лим и сыновья» нуждаются в подводной лодке только для того, чтобы выполнить муниципальный контракт на обслуживание водохранилища?

Лим вернулся к столу и вытащил из кармана, явно заготовленную заранее бумагу:

— Чтобы поверить во что‑то, нужно об этом узнать, не так ли? Давай сделаем так, чтобы этого не случилось. Это дополнительный, подписанный договор. Два процента от суммы сделки. Выплачу через месяц, если в коридорах не будет разговоров о продаже европейской субмарины.

— Твоя щедрость бесподобна, — сказал толстяк, скрывая удивление. — Будь уверен, все будет в лучшем виде.

Люк мотнул головой в сторону камеры видео‑наблюдения под потолком:

— Сотри запись.

— Да она не работает.

Люк, недоверчиво улыбаясь, хмыкнул и вышел.

Толстяк выждал для гарантии, некоторое время (а вдруг вернется), переписал запись с камеры видео‑наблюдения на флэшку и очистил память камеры. Он знал, кому можно продать эту информацию. Дополнительный договор будет соблюден — в коридорах никто ничего не узнает. А деньги никогда не бывают лишними. Риск, что Лим узнает об этом, минимальный. Толстяк включил защиту телефона от прослушивания и набрал номер.

— Это межпланетный отель «Ганимед». Чем мы можем вам помочь? — ответил робот‑оператор.

— Комнату сэра Рэндольфа Мейса.

— Соединяю.

Двухдневный карантин закончился. Марианна Митчелл и Билл Хокинс оказались прижатыми друг к другу в углу переполненного пассажирами лифта, спускающегося в самое сердце «Безбрежного Океана». Последние тридцать метров медленного спуска прошли в стеклянной трубе, проходящей через ось центрального купола города, в котором никогда не видели Солнца. И Марианна, разинув рот, уставилась на поразительную массу людей на полу далеко внизу.

В каждой из четырех стен были огромные, богато украшенные золотом, ворота. Толпа входила и выходила через них. И стены, и купол были выполнены «под камень» и находились в пещере вырезанной во льду. Когда кабина лифта опустилась ниже, стала видна огромная, замысловатая, богато расписанная мандала в тибетском стиле, покрывавшая внутреннюю поверхность купола.

— Из‑за толпы не видно пола, — сказал Хокинс, — но если бы вы могли, то увидели бы огромную Шри‑Янтру, выложенную плиткой.

— Что это?

— Средство для медитации. Внешний квадрат, внутренний Лотос, переплетающиеся треугольники в центре. Символ эволюции и просветления, символ мира, символ Шивы, символ богини‑прародительницы…

— Перестань, у меня голова идет кругом.

— …символ, которым довольны и буддисты, и индусы. — Договорил Билл. — Кстати, эта шахта лифта должна представлять Лингам в йони.

— Лингам?

— Еще один объект медитации. — Он смущенно кашлянул. — Но, мне почему‑то кажется, что если все эти люди и медитируют, то только в магазинах. Если потеряешься, направляйся к восточным воротам — вон к тем.

Хокинс едва успел вымолвить эти слова, как двери открылись и они оба очутились в толпе.

Марианна крепко держала Билла за руку, радуясь, что он знает, куда идет. Она никогда бы не нашла кафе, в котором ее должен был ждать Блейк Редфилд, без Хокинса.

Найдя нужное течение в людском потоке, молодые люди нырнули через восточные ворота в узкий проход, который вскоре раздвоился, а затем снова нужно было выбирать куда сворачивать. Это был сущий муравейник извилистых туннелей и проходов, забитых людьми. Улицы закручивались спиралями то вверх, то вниз, пересекались друг с другом, соединялись неожиданными и, казалось бы, случайными проулками. Марианна была просто подавлена такой массой народу и все желтые и коричневые лица.

После двадцати минут мучений они нашли нужные им «Проливы».

Внутри кафе была такая же теснота, как и в переулке. Воздух был насыщен сложными ароматами — острыми специями, горячим мясом, пареным рисом и другими, не поддающимися определению запахами. Блейк Редфилд сидел с кем‑то за столиком на четверых рядом с огромным, размером со стену, аквариумом.

— Вы Марианна? Очень приятно. — Блейк поднялся на ноги и представил их друг другу. — Люк Лим, Марианна, э‑э… Митчелл, Билл Хокинс. Спасибо, что помог Марианне, Билл. Ну, что же вы, садитесь.

То, как Люк Лим беспардонно разглядывал Марианну, очень не понравилось Биллу. Они с Лимом мгновенно почувствовали взаимную неприязнь.

— Послушай. — Обратился Блейк к Биллу. — Тебя ждет номер в межпланетный отеле. Можешь сидеть в нем, или в баре, или бродить по городу, но не думай найти кого‑нибудь из наших в нашем так называемом офисе. Форстер, когда будет нужно, тебя сам найдет.

Блейк даже не взглянул на Марианну за все время разговора.

— А мне нужно спешить. Мы уже поели. Обо мне не беспокойтесь, у нас Люком дела. Нам нужно обеспечить доставку, э‑э, первого предмета.

— Чего, чего?

— «Изделия А». — Услужливо уточнил Лим. — Мне заплачено, чтобы я так это называл. По крайней мере, на людях.

— А также проконтролировать доставку второго. — Закончил фразу Блейк.

— «Изделия Б». — Пояснил с умным видом Лим.

— К чему вся эта чертова секретность? — Удивился Хокинс.

— Приказ Форстера, — сказал Блейк. — И я считаю его правильным. Многие влиятельные силы хотят нам помешать и мы вынуждены действовать конфиденциально, скрываться. А в таком наряде я чертовски похож на неоновую вывеску. Но в моем обычном наряде, в котором я разгуливал последнее время, ни вы мисс Митчелл, ни Билл меня просто бы не узнали.

Марианна глянула на него: красивый, веснушчатый, рыжеволосый, американец, богато одетый — действительно белая ворона в этом обществе.

— В настоящее время наибольшую опасность для нас представляет сэр Рэндольф Мэйс. — Продолжал объяснять Блейк. — Кстати он прибыл с вами вместе на «Гелиосе». Вот — все пассажиры два дня находились в карантине, а он в номере межпланетного отеля. У Мэйса есть связи, осведомители, друзья в самых разных местах. Он знает таможенников, управляющих гостиницами, метрдотелей и все такое, у него есть деньги и он хорошо платит. Он чертовски хороший репортер‑расследователь. И мы имеем несчастье быть целью его охоты в данный момент.

Блейк встал, и беря со стола счет за обед, обратился к Биллу:

— Извини, но тебе придется позаботиться о Марианне на Ганимеде, я надеюсь ты не…

На щеках Марианны появились два ярко‑красных пятна:

— Что за ерунда? Я в состоянии сама о себе позаботиться.

— Марианна, — горячо сказал Хокинс, — я буду просто счастлив находиться в твоем обществе и даже у твоих ног.

— Ну вот и славно. Извини, Марианна, правда, но труба зовет. — И Блейк с Лимом направились к выходу. Последний не смог удержаться и бросил на Марианну последний раздевающий взгляд через плечо.

Хокинс смотрел им вслед:

— Поразительно! — Он казался искренне удивленным. — До сегодняшнего дня я и представить себе не мог, что Редфилд будет вести себя иначе, чем самым образцовым образом. Возможно, дела у него идут не очень хорошо — Форстер, кажется, вселил в него страх Божий.

— Да, он был конечно в самом деле очень таинственным. — Согласилась Марианна.

— Как в каком‑нибудь дешевом шпионском романе. — Билл все не мог успокоиться. — Когда на самом деле нет никакой тайны. Профессор просто планирует тщательное исследование Амальтеи. Я знаю, что он рассчитывал приобрести «Ледяного Крота» — горную машину, здесь на Ганимеде. Это, должно быть, Пункт А, или «Изделие А», ну прямо как дети. Знаешь, давай все‑таки что‑нибудь поедим.

Пока он изучал меню, Марианна сделав вид, что ей это тоже интересно, придвинулась к Хокинсу и позволила своему теплому бедру коснуться его бедра.

Если бы кто‑нибудь сказал Марианне, что она может когда‑нибудь увлечься интеллектуалом, она была бы шокирована. Ей всегда нравился другой тип мужчин. Но, Билл Хокинс был таким большим, сильным и симпатичным…

VII

Весь день, после встречи с Блейком Редфилдом и его странным местным другом, Хокинс и Марианна бродили по туннелям экзотического города, не обремененные маршрутом. Они посетили наиболее известные туристические достопримечательности — прогулялись по многолюдным ледяным садам, прокатились на сампане по дымящимся холодным каналам, вдоль которых выстроились туристические магазины. Хокинс рассказывал о мирах и о себе. О своем раннем желании стать полноценным ксеноархеологом, о поездках на Венеру и Марс, о своих занятиях под руководством профессора Форстера. История культуры X — практически белое пятно, сказал он ей. Одни ученые думают, что существа, которые написали найденные таблички, посетили Землю в Бронзовом веке, в то время как другие — что это случилось по крайней мере за миллиард лет до этого.

Язык культуры X является гораздо более трудным, чем представляется непрофессионалу в наши дни компьютерного перевода. Ибо компьютер переводит по правилам, которые в него запрограммированы, разные правила, основанные на разных предположениях, дают разные значения, и поэтому получаются совершенно разные тексты. Насколько программа Форстера приблизилась к языку культуры X, и особенно к его звукам, все это является предметом продолжающегося обсуждения.

— И что, Форстер принимает участие в этих обсуждениях? — Проницательно спросила Марианна.

Хокинс улыбнулся:

— Нет, конечно. Он считает дело закрытым.

Наступил вечер. Каким‑то чудом они оба остановились в одном и том же роскошном отеле. Марианна не давала Хокинсу закончить разговор ни к ужину, ни даже после.

— Пойдем со мной наверх, — сказала она, когда они поставили пустые кофейные чашки.

— Ну, конечно, я тебя провожу до…

— Да заткнись ты, Билл. Просто скажи «да» или «нет». — Она лукаво улыбнулась. — Я предпочитаю «да».

— Ну, конечно. — Он покраснел. — То есть. Да.

Комнаты отеля были маленькими, но роскошными, с грудами мягких хлопчатобумажных ковров, покрывавших тростниковые полы, с ширмами из сандалового дерева. Теплый желтый свет, приглушенный, проникал сквозь мириады отверстий в резьбе, словно узорчатые звезды. В тонкой сетке света, без одежды, с длинными, гладкими и мускулистыми конечностями, с блестящей темнотой, струящейся по волосам, сияющей в глазах и трогающей таинственные места ее тела, Марианна была так прекрасна, что Билл Хокинс на какое‑то время потерял дар речи.

Но много позже она снова начала задавать вопросы.

Ночь прошла в приступах взаимного допроса…

Неожиданное появление Мейса в межпланетном отеле «Ганимед» породило множество пересудов, но все быстро поняли, что он прибыл на «Гелиосе», где путешествовал скорее всего инкогнито и в гриме. Новость распространилась по всему сообществу моментально.

Подходившим к нему за автографами он, отвечая на вопросы, объяснял, что целью его прибытия является расследование деятельности профессора Дж. К.Р. Форстера на Амальтее. При этом он просил сообщать ему любую информацию о профессоре и его людях. Мэйс сделал пару попыток связаться с экспедицией Форстера, которая устроила официальную штаб‑квартиру в индийском квартале города, но на его телефонные звонки, всегда отвечал только офисный робот. Как Мейс узнал от своих знакомых из межпланетной прессы, Форстера и его людей никто не видел с момента их прибытия. Большинство репортеров пришли к выводу, что Форстера вообще нет на Ганимеде. Возможно, он находится на какой‑нибудь другой луне, например на Европе. Возможно, он уже на Амальтее.

Мейс это не обескуражило. Он знал, что люди располагающие информацией, ему обязательно позвонят…

— Сэр Рэндольф Мэйс? Это миссис Вонг, владелица кафе «Проливы». Если вы подойдете, я вам расскажу о интересной беседе людей профессора Форстера, состоявшейся в моем кофе…

— Миссис Вонг? — Мэйс смотрел на женщину в зеленом шелковом платье с высоким воротником.

Та раздавила наполовину выкуренную, испачканную губной помадой сигарету, в толстой стеклянной пепельнице на стойке. — Курение было редкой привычкой в искусственной среде Ганимеда, практически запрещенной, но миссис Вонг была полновластной хозяйкой в этих четырех стенах.

— Сэр! Для меня большая честь познакомиться с Вами, сэр Рэндольф Мэйс. Проходите, садитесь. Я прикажу принести чай. За чаем поговорим. Вы какой сорт предпочитаете?

— Дарджилинг.

В полуденный час в кафе было пусто, если не считать девушки, угрюмо мывшей пол. Миссис Вонг сказала что‑то по‑китайски девушке и подвела Мэйса к столу у стены, рядом с огромным, аквариумом. Он и самая уродливая рыба, которую он когда‑либо видел, уставились друг на друга.

Миссис Вонг зажгла еще одну сигарету, зажала ее между пальцами с дюймовыми ногтями, покрытыми красным лаком и откинувшись на спинку стула сказала:

— Они сидели прямо за этим столом, Редфилд, я знаю, что он работает на профессора, и Лим. Разговаривали по‑кантонски.

— Кто этот Лим?

— Строительная компания «Лим и сыновья». Судя по их словам, Лим продал мистеру Редфилду их старого ледяного крота.

— Ледяной крот?

— Машина для проходки туннелей, специально разработанная для этих мест, где лед очень холодный, а гравитация очень низкая. Они говорили, что профессор покупает еще что‑то, какое‑то «Изделие Б». Потом пришли еще двое гостей. — Миссис Вонг убрала пальцем табачную крошку с кончика языка. — Мистер Хокинс, он, кажется, тоже работает у профессора, и молодая девушка по имени Марианна. Мистер Редфилд был не в настроении. Совсем не хотел разговаривать. Через несколько минут он ушел вместе с Лимом. Затем…

Она говорила еще долго и пространно, по‑видимому, набивая себе цену, но вскоре Мэйс понял, что получил от нее все, что она знала. Когда он покинул кафе, на столе у него за спиной осталась стопка потрепанных, старомодных бумажных долларов северного континента — купюрами в сотни и тысячи долларов, происхождение которых невозможно было отследить.

…Мейс не успел закрыть за собой дверь своей комнаты в отеле, как раздался телефонный звонок.

— Рэндольф Мэйс слушает.

— Сэр, звонит мистер фон Фриш из «Торгово‑промышленной инженерной компании». Соединить его с вами?

— Соединяйте.

Голос в трубке был искажен шифратором, экран оставался темным:

— Наконец‑то мы встретились, сэр Рэндольф.

— В нашем случае это довольно сильно сказано, Фриш… прошу прощения, мистер фон Фриш.

— Знаете. Мир суров сэр Рэндольф. Лучше перестраховаться.

— Какое у вас ко мне дело.

— Недавно я продал человеку, который планирует экспедицию на Амальтею довольно интересное имущество. Если это вас интересует, то мы должны встретиться.

— Ладно. Где и когда?

Договорившись о встрече, Мейс откинулся на спинку кровати и положил свои большие ноги на покрывало. Сцепив длинные пальцы за головой, он уставился в потолок и стал обдумывать свой следующий шаг. Хокинс и Марианна живут в этом же отеле. Что ж нужно вплотную заняться сладкой парочкой. Это может очень пригодиться.

На следующий день Мейс повидался с фон Фришем, узнал от того о покупке Форстером подводной лодки, стал еще на несколько тысяч долларов беднее и остаток дня провел в холле отеля, подписывая книги, салфетки и даже тут же оторванные кусочки нижнего белья, пока поток желающих получить автограф не иссяк. Все это время он следил за баром отеля, ему было нужно встретить Хокинса и Марианну, и желательно, чтобы они были вместе. Но только на следующий день к вечеру его желание исполнилось. Молодые люди вошли в бар, сели и заказали коктейли. Мейс выждал десять минут и быстро подошел:

— Доктор Уильям Хокинс? — Какая встреча, надеюсь вы представите мне свою спутницу.

Ожидаемый эффект неожиданного узнавания, неловкого вскакивания, замешательства, сумбурного «знакомьтесь, это мисс Митчелл э‑э Марианна…», фальшивого «я рад вас…», широко распахнутые восхищенные глаза девушки: «для меня большая честь…».

Когда обстановка слегка успокоилась, Марианна, в предвкушении чего‑то необычного, поинтересовалась:

— Билл сказал, что вы здесь, потому что подозреваете профессора Форстера в участии в заговоре, чтобы расследовать все обстоятельства экспедиции на Амальтею. Это так?

— Совершенно верно.

— Но Билл говорит, что ничего не предстоит, кроме археологических изысканий.

— Возможно, профессор не все рассказал Биллу, — предположил Мейс. — И боюсь, что мои взгляды на этот счет не совсем точно были изложены. Я обвиняю профессора Форстера не в участии в заговоре, а только в том, что он знает больше, чем говорит публике. Откровенно говоря, я подозреваю, что он открыл тайну, которую «свободный дух» ревностно охранял в течение многих веков.

— «Свободный Дух»! — Воскликнул Хокинс. — Вы это серьезно? Что может сказать какое‑то многовековое суеверие о небесном теле, которое было неизвестно до самого конца девятнадцатого века?

— Прежде чем я отвечу на этот вопрос, давай подумаем, почему подземные храмы культа «свободного духа» имеют на своих потолках изображение южного созвездия, ведь когда были построены самые ранние из них, никто в северном полушарии не знал конфигурации южного неба? И какие такие секреты пытались сохранить эти два астронома на Луне, когда пытались уничтожить радиотелескопы?

— Что пришельцы из созвездия Южный Крест, и они возвращаются, — глубокомысленно предположила Марианна.

— Ну, Марианна, — простонал Хокинс.

— Очень разумная гипотеза, — продолжил Мейс, — одна из нескольких. Уверяю всех, что никаких секретов не останется, когда я узнаю, что скрывает профессор.

— Нельзя открыть секрет, которого не существует.

— Доктор Хокинс, вы такой… прямолинейный человек. Можете ли вы предложить простое объяснение тому, что профессор Форстер приобрел маленького «Ледяного Крота», и европейскую подводную лодку — инструменты, использование которых лежит далеко за пределами заявленных целей исследования.

— А откуда вы… Впрочем пожалуйста. С тех пор, как профессором Форстером была подана заявка на экспедицию, были получены новые данные об Амальтее, геология ее недр…

— …может быть понята с помощью обычных сейсмографических методов, — перебил Мейс. — Нет, доктор Хокинс, профессору Форстеру нужно нечто большее, чем просто изучение поверхности Амальтеи или ее внутренностей. Он ищет что‑то… что‑то подо льдом.

— Ну конечно, — рассмеялся Хокинс. — Погребенную цивилизацию древних астронавтов с созвездия Южный Крест, не так ли? Весьма изобретательно, сэр Рэндольф. Возможно, вам следует снимать фантастическо‑приключенческие фильмы, а не документальные.

Этот смех был большой ошибкой Билла. — Он обидно высмеял кумира Марианны, принизил значимость звезды.

Рэндольф Мэйс был доволен, эта встреча дала ему даже больше, чем он рассчитывал. Во‑первых подтвердились ранее полученные сведения, а во‑вторых появились перспективы довольно привлекательные — Марианна, моложе его более чем на два десятка лет. Билл был конечно достаточно смышленым и красивым молодым человеком, но очень самоуверенным и, как это часто бывает с такими людьми, очень застенчивым. Он был уязвим и справиться с ним удалось в ходе дальнейшего длительного употребления чая и коктейлей.

В конце концов Хокинс, чтобы не растерять окончательно чувство собственного достоинства, вежливо распрощался и ушел, сославшись на назначенную встречу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ГАНИМЕД

VIII

Двумя неделями раньше. Комната санатория на Земле. На полированные доски пола и покрытые эмалью стены падает из окна свет, иногда он тускнеет когда облака пробегают перед солнцем. Спарта проводит сама с собой очередной сеанс психотерапии:

— Ты была права. Я не могу оставить Блейка и остальных, одних там барахтаться. Я, наверное, единственная, кто знает, что нужно делать.

— Что?

— Разве мы с тобой об этом не говорили? Прости, закрутилась, столько дел. Знаешь, я согласилась присоединиться к Форстеру. Быстрый катер доставит меня на Ганимед. Планеты занимают почти идеальное положение относительно друг друга. Полет займет чуть больше двух недель. Но есть кое‑какие… детали.

— Которые ты хочешь обсудить со мной.

— Это то, о чем мы не раз говорили раньше. о… человечности. Что это такое быть человеком.

— Я так понимаю, ты больше не чувствуешь, что те, кто изменил тебя, лишили тебя человечности?

— Я решила, что ничто из того, что делают со мной другие, не может лишить меня человечности, пока я могу чувствовать себя самостоятельной личностью, обладать независимой волей.

— Мы говорили о миссии, которую они запланировали для тебя.

— Миссия остается. — Спарта резко вздохнула. — Чтобы выполнить ее, мне потребуются некоторые изменения. Мне нужно восстановить способность видеть, микроскопически и телескопически, а также способность воспринимать инфракрасное излучение. И другие переделки, исходя из специфики среды, в которой придется работать, такие как…

Линда прервала ее, прежде чем она успела начать деловито перечислять их:

— Ты намерена изменить себя?

— Все приготовления сделаны, — Спарта казалась раздраженной, защищающейся. — Командор побеспокоился. Я ничего не сказала маме и папе… пока. Но я сделаю это, я решила твердо.

После долгого молчания Линда произнесла:

— Ты добилась существенного прогресса, я аплодирую и восхищаюсь твоим мужеством, ты решилась на эту труднейшую миссию. Ее другие пытались навязать тебе без твоего согласия. Но теперь никто тебя не заставляет ты идешь на это по своей воле. Ты справилась со своими беспочвенными страхами и почти решила фундаментальный вопрос, который в конечном итоге станет в будущем перед каждым человеком, конечно, если он обладает чувствительностью и воображением. Я беспокоюсь только о том, чтобы ты понимала, что не возможно добиться прогресса убегая.

— В смысле? — Требовательно спросила Спарта.

— Ты должна понять это сама. Ты это поймешь, ведь я не что иное, как ты.

Произнеся эти слова, похожие на пророчество Сивиллы, Линда вдруг исчезла.

Спарта уставилась на пустую комнату, потрясенная и немного обиженная. Потом она улыбнулась. Линда действительно была идеальным психотерапевтом, который знал, когда пора остановиться.

IX

Даже в наш век микроминиатюризации, искусственных белков, нуклеиновых кислот и наноинструментов некоторые радикальные процедуры все еще начинались и заканчивались скальпелем.

Спарту оперировали непрерывно, в течение сорока восьми часов. В сознание пришла она на операционном столе, застав врасплох хирургических сестер, которые заканчивали наводить окончательный порядок на ее грудной клетке.

Многочисленные факторы роста сделали свое дело быстро и снаружи: ее кожа была розовой и без шрамов, и внутри — с ее острым самосознанием Спарта следила за состоянием внутренних органов лучше контролирующих приборных систем.

Она лежала в отдельной палате клиники Космического Совета. Из окна небоскреба были видны поля водорослей, покрывавшие широкие воды от побережья Джерси до Бруклина, — тускло‑матово‑зеленые, как гороховый суп. Комбайны из нержавеющей стали лениво паслись на этом материале, превращая его в пищевые добавки для широких масс.

Прошло несколько суток. На утреннем осмотре врач поздравил ее с успешным окончанием лечения. Спарта надела свой мундир и стала ждать дальнейших событий.

В дверь палаты позвонили. На планшете было видно, что это пришел Командор.

— Открой. — Отдала она приказ двери.

Командор был в своей синей форме со знаками различия. Тонкие ряды лент, значки на воротнике, которые обозначали его принадлежность к Отделу Расследований. Отраженный солнечный свет делал жесткие глаза, которые изучали ее, еще более синими. Выражение его лица смягчилось.

— Ты хорошо выглядишь, Трой. Врачи говорят, что никаких осложнений. Вертолет уже ждет. Твои родители должны быть уже на пути в «Гранит». Пошли.

Их отношения изменились, хотя она по‑прежнему официально оставалась инспектором Трой из Комитета Космического Контроля, а он — ее боссом. Но она стала вести себя более независимо и делала вид, что ей совершенно безразлично, как к ней относится он и все остальные.

После тридцати пяти лет брака Йозеф Надь иногда вел себя по отношению к жене как юный студент, каким он был, когда они встретились. В те дни, встречаясь со своей возлюбленной под весенними деревьями в Будапеште, он обычно возил ее на мотоцикле. Сегодня он вызвал серый лимузин‑робот в их убежище в североамериканском лесу.

Йозеф ухаживал за Ари, пока она садилась и устраивалась на кожаных подушках, так же заботливо, как это было в юности, когда он арендовал на свое месячное содержание запряженный лошадьми кэб, чтобы свозить ее в театр. День был холодным и свежим, ярко светило солнце, на покрытых росой ветвях лежали четкие тени. Несколько минут машина катила по узкой мощеной дороге, петлявшей по весеннему лесу, прежде чем она заговорила:

— Значит, она наконец согласилась встретиться со мной.

— Это знак, Ари. Ее выздоровление было постепенным, но я думаю, что сейчас оно почти завершено.

— Она разговаривает с тобой. Ты знаешь что‑то, о чем не сказал мне?

— Мы говорим только о прошлом. О своих планах она не говорит ни слова.

— Это может означать только то, что она пришла в себя и понимает важность миссии на не возложенной. — Ари говорила слишком безапелляционно.

Йозеф посмотрел на нее с беспокойством:

— Возможно, тебе не стоит слишком на это надеяться. В конце концов, возможно, она собирается уйти, послать эту миссию ко всем чертям. Возможно, она просто чувствует, что должна сказать нам об этом лично.

— Ты в это не веришь.

— Я не хочу, чтобы кто‑то из вас пострадал.

Внезапно в ее голосе послышался гнев:

— Это твоя преувеличенная забота о ее чувствах, Йозеф, из‑за ее мы потеряли весь прошлый год.

— Мы должны договориться не спорить по этому вопросу, — спокойно сказал Йожеф. — Все равно мы не придем к согласию.

Его жена была его коллегой по работе большую часть их супружеской жизни; он рано научился отделять их стратегические разногласия от личных, но ей это никогда не удавалось.

— Я беспокоюсь за тебя, — сказал он. — А что, если ты узнаешь, что она не сделает того, чего ты от нее ждешь? А что, если ты откажешься принять ее такой, какая она есть?

— Если она принимает себя такой, какая она есть, как же я с ней могу не согласиться.

— Я удивляюсь, почему ты продолжаешь недооценивать нашу дочь, ведь она всегда удивляла нас.

Ари оставалась в душе все той же, слишком капризной, избалованной женщиной, в которую Юзеф влюбился четыре десятилетия назад, — но она была умна и справедлива, то, что сказал Юзеф, было правдой. Как бы ни раздражала Ари неортодоксальность дочери, Линда всегда удивляла их, даже когда шла наперекор желаниям родителей.

Перед ними замаячили железные ворота. Машина лишь слегка замедлила ход, когда ворота откатились на хорошо смазанных рельсах.

— Я скажу только одно: если она хочет, чтобы ее отпустили, ты должна отпустить ее не прекословя. Она должна заявить о своей независимости от твоей воли и самостоятельно решать свою судьбу.

— Этого я не приму, Йозеф, — строго сказала Ари.

Йозеф вздохнул. Его жена была одним из самых известных психологов в мире, но она была слепо предана принятой на себя задаче и разрывалась между ней и ее любовью к своим родным, которых она любила больше всего.

Белый вертолет без опознавательных знаков ждал на крыше здания Совета Миров, его турбины работали, издавая удивительно мало шума. Через несколько секунд после того, как Спарта и Командор поднялись на борт, воздушный корабль поднялся в небо и направился на север, по широкой долине реки Гудзон, оставляя позади сверкающие башни и мраморные бульвары Манхэттена.

Потянулись мягкие волны зелени — весна вступала в свои права. Вертолет развернулся и быстро пересек широкую реку, низко пикируя над деревьями, охранявшими вершины утесов. Перед ним открылась широкая лужайка, а на ней — массивный каменный дом. Бесшумный корабль приземлился прямо перед ним. Спарта и Командор вышли, за весь полет они не обменялись ни единым словом. Вертолет тут же улетел. Никаких записей об их посещении дома на Гудзоне не появится ни в одном банке данных.

Пока они шли по упругой траве, Спарта думала о месяцах, проведенных в этой гостинице. «Гранит» принадлежал «Саламандре» — ассоциации тех, которые когда‑то были среди пророков «свободного духа», а теперь стали их заклятыми врагами. «Саламандра» была против авторитарного, тайного руководства «свободного духа» и против его некоторых причудливых практик, но не против его основы — не против Знания. По необходимости «Саламандра» тоже была тайным обществом, ибо «свободный дух» считал членов «Саламандры» отступниками и убивал их безжалостно.

Обе организации нанесли друг другу множество смертельных ударов. Даже не зная имен сражающихся, Спарта была на передовой. Но в течение прошедшего года она самоустранилась от этой борьбы, пытаясь разобраться в самой себе.

— Я хотела, чтобы ты поверила, что мы мертвы. Это подвигло бы тебя еще с большей яростью сражаться против наших врагов, приближая нашу Цель. — Ари безмятежно сидела в кресле, словно на троне, сложив руки на коленях. Она искоса взглянула на Йозефа, который неподвижно сидел рядом на стуле с прямой спинкой.

— После всего, что со мной случилось, я даже не знаю… — Спарта замолчала, бесцельно зашагала по комнате, остановилась, глядя на корешки старых книг, стоящих на стеллаже библиотеки, избегая смотреть на своих родителей.

— Ты бы видела себя со стороны, — продолжила Ари. — Ты горела жаждой мести. Ты направила все свои необычайные силы на поиски и уничтожение врага. Ты думала, что делаешь это из‑за нас, но в процессе ты работала на нашу истинную Цель. — Она была взволнована, своими собственными словами. — Ты была великолепна, Линда. Я безмерно гордилась тобой.

Спарта стояла неподвижно, борясь с гневом, сдерживая резкие слова:

— Я чуть не умерла, пристрастившись к «Стриафану». Я бы и умерла, ничего не совершив, кроме нескольких убийств, если бы не Блейк.

— Да, нам не следовало заходить так далеко, — тихо сказал Йозеф.

Но Ари возразила ему:

— Она бы не умерла. И она бы не потеряла бы волю бороться дальше.

— Отец, когда ты пришел к нам в ту ночь, ты сказал, что мама сожалеет. Я тебе поверила.

— Он не должен был извиняться за меня, — вмешалась Ари. — Честно говоря, то что Йозеф сообщил тебе, что мы живы, он сделал вопреки моей воли. Я была против.

— И ты все еще не можешь простить его за это. Не так ли? — Не могла сдержаться Спарта.

Ари колебалась, но не долго. Когда она заговорила, ее тон был холоден:

— Ни для кого не секрет, что я считаю это серьезной ошибкой. Но еще не поздно это исправить, — сегодняшние технологии это позволяют.

Впервые Спарта посмотрела матери прямо в глаза:

— Ты называешь «свободный дух» врагами, но ты достойна быть одной из них. Цель оправдывает средства, не так ли?! Ты дала им свое разрешение, мать. Хуже того, ты помогла им создать из меня то, чем я была.

— Но задолго до этого я родила тебя.

Спарта вздрогнула:

— Ты хочешь сказать, что я твоя собственность?

Когда Ари на мгновение смутилась, Йозеф сказал:

— Она имеет в виду, что любила тебя и заботилась о тебе всю твою жизнь.

— Ты снова извиняешься за нее. — Спарте стоило немалых усилий, чтобы сдержаться. — Как ты можешь говорить обо мне, как об объекте? — сказала она матери. — Даже о любимом.

Ари сказала:

— Пожалуйста, будь благоразумна, это не то, что…

Спарта оборвала ее:

— Знаешь, я не хочу считать тебя… не хочу больше иметь с тобой ничего общего.

— Ты хочешь, чтобы я покаялась? Поверь мне, если бы я поняла, что ошибалась, то я бы это сделала, но я не могу каяться в том, что считаю правильным и я думаю, что в глубине души ты знаешь, что я права.

Когда Спарта отвернулась, ничего не ответив, Ари попробовала убедить ее снова. Конечно, Линда — чудесный ребенок, обладающий быстрым умом и здравыми инстинктами — не могла не видеть не только необходимость, но и величие эволюционного процесса, которому они все служили:

— Я люблю тебя, Линда. Я верю, что ты была избрана для величия.

— Избрана тобой, — устало произнесла Спарта. — Вот в чем дело.

— О, дорогая, ты была избрана не мной, не людьми. Я верю, что это сама история выбрала тебя. Ты — центр истории.

— Истории контролируемой Всесоздателем?

— Мы не используем это слово, — сказал Йозеф, — это их термин. Осознание твоей роли пришло когда тебе исполнилось семь лет и мы уже начали «Спарту».

Упомянутый проект обучения и оценки ресурсов способностей был основан Йозефом и Ари, чтобы доказать, что каждый обычный человек обладает множеством интеллектов, а не одним измеряемым IQ, и что при правильном образовании многие интеллекты могут быть развиты. Их собственная дочь была первым субъектом экспериментальной программы. Она в своем развитии подтверждала правильность их идей и подавала самые большие надежды.

— Сначала мы сомневались, думали, что принимаем желаемое за действительное. Но признаки были безошибочны, — тон Ари был мягким, призывая дочь понять ее. — Когда Лэрд пришел к нам, мы увидели, что не одни признаем твой потенциал.

— Итак. Значит кончилось тем, что вы отдали меня дьяволу.

— Я не слишком горда и признаю… — начала она тихо. Глянула на мужа, и тот кивнул. — Что мы допустили ошибки. Много серьезных ошибок, Линда, о которых мы сожалеем.

— Мама, ты все еще слепа к самой большой ошибке из всех. Как ты думаешь, почему я в конце концов согласилась встретиться с тобой? Как ты думаешь, что я скажу тебе сегодня?

Ари приподняла бровь.

— Ну, что ты все обдумала и пришла к правильным выводам. Что ты готова идти дальше.

— И, как ты думаешь, что нужно предпринять?

Это был тот самый вопрос, на который Ари лучше всего была готов ответить:

— Сначала, конечно, мы должны восстановить твои способности. Ты должна чувствовать и понимать химические сигналы, общаться непосредственно с помощью микроволн…

— Избавь меня от этого утомительного перечня. То что я пришла сказать вам, что я буду продолжать выполнять миссию. Это правда

Ари ничего не сказала, но глаза ее заблестели. Йозеф нервно откашлялся.

— Я откладывала эту встречу по… по многим причинам. Унижение этого момента, вероятно, удерживало меня больше всего, — взгляд Спарты скользнул вверх, и она откинула голову назад, как будто нашла что‑то интересное на потолке — она пыталась сдержать слезы, катящиеся по ее щекам. — Но я не ставлю свое нежелание столкнуться с невыносимо высокомерным отношением матери выше общего блага.

— Я едва ли…

— Не перебивай меня, мама. Я решила, что не могу оставить Блейка и остальных там барахтаться одних.

— Линда, что бы ты обо мне ни думала, я очень горжусь…

Снова Спарта оборвала ее:

— Ты понимаешь «Знание» не лучше, чем «свободный дух», мама. Вы с отцом — и Командор, и все остальные — не можете представить себе ничего более грандиозного, чем возвращение Всесоздателя. Вы даже не пытаетесь думать о том, что произойдет в результате этого, что это может означать. «Свободный дух» хочет сохранить это в тайне, сохранить рай для себя. Вы хотите сделать это достоянием всего человечества — на своих собственных условиях, конечно. Но вот что я вам скажу: все это дело гораздо сложнее и серьезнее, чем вы думаете.

Йозеф с любопытством разглядывал дочь, но улыбка Ари была покровительственной.

Спарта поймала ее взгляд. — Я зря трачу на тебя время, мама. Некоторые вещи станут тебе очевидными только задним числом.

— Твоя наглость не очень‑то тебе к лицу, дорогая, — тихо сказала Ари.

Спарта кивнула:

— Я назвала бы это признаком человечности. Не то чтобы моя личная человечность сейчас имела какое‑то значение. — Она сглотнула. — Любое вмешательство может серьезно поставить под угрозу миссию и мою жизнь. Я говорю, что никто из вас не понимает до конца «Знания». Ваше невежество — источник большой путаницы. Эта жуткая штука, которую мне подсунули под диафрагму… одно из ваших так называемых усовершенствований, из‑за которого я чуть не умерла: было совершенно бесполезно, медузы знали, как общаться. А некоторые необходимые вещи сделаны не были.

— Как бы то ни было, — холодно сказала Ари, — лучшие хирурги будут…

— Все, что нужно сделать, уже сделано. Я велела Командору проследить, чтобы ни отец, ни особенно вы не предпринимали никаких попыток связаться с хирургами. Моя жизнь принадлежит мне.

Ари вся напряглась:

— Линда, ты не можешь так со мной разговаривать. — ее руки соскользнули с колен, ногти впились в подлокотники кожаного кресла. — Моя роль в этих делах, как и твоя, четко определена.

— Мы с тобой больше не будем обсуждать эту тему, пока моя миссия не будет завершена. А теперь мне пора, если только у тебя нет ничего… что ты считаешь я должен знать.

Смущение Ари пересилило ее гнев, но она поняла, что сейчас спорить бесполезно. Может быть, позже… Она встала, поднялась со стула, словно с трона:

— Линда, пожалуйста, дорогая моя, что с тобой происходит?

В сознании Спарты сострадание и жестокость соперничали, чтобы дать ответ. Она сопротивлялась и тому, и другому. Расправив плечи, она повернулась спиной к родителям и быстро вышла из библиотеки.

X

Загорелся термоядерный факел и корабль, странно аэродинамичный для межпланетного корабля, разогнался на столбе невыносимо яркого огня, покинув орбиту Земли,

Во время двухнедельного перелета Спарта держалась особняком, мало общаясь с другим пассажиром и тремя членами команды. Она ела одна в своей маленькой каюте. Часами, каждый день, до седьмого пота занималась физическими упражнениями. Читала, смотрела видео. Из того, что она читала, лишь «Эпос о Гильгамеше» имел некоторое отношение к выполняемой ей миссии. А в «Повести о Гэндзи», осилив тысячу страниц, она окончательно увязла, несмотря на все свои сверхспособности.

На полпути ускорение сменилось замедлением. Наконец факел погас, и катер плавно скользнул на орбиту вокруг Ганимеда. Снова голубая лента и Золотая Звезда Комитета Космического Контроля опустились на спутник Юпитера.

Блейк настоял на том, чтобы поприветствовать ее лично. Он нанял «Кантаку», толстый круглый шаттл (на самом деле скоростной и маневренный) и занял место второго пилота. Парковочная орбита была достигнута менее чем за час.

Он думал о ней почти постоянно, о женщине, которую любил. Он не знал, любит ли его она. Когда они с ней расставались в последний раз, она дала ему понять, что ни в чем не уверена. Не уверена даже в том, что она вообще человек, и что это она с ним сейчас разговаривает, а не «Стриафан». Если человек так говорит, ему нельзя верить, даже если он твердо скажет «нет».

И вот теперь она сказала — прямо, но загадочно, это выглядело чем‑то большим, чем просто приятной шуткой, — что присоединяется к нему. Не к экспедиции, а к нему. Он больше ничего не хотел во времени и мирах. Да между ними так много странного и личного, принадлежащего к тому, что фактически стало их альтернативными вселенными, но он сейчас не знает, можно ли доверять ей или своему собственному желанию. Ведь она во время разговора предупредила его (или это было обещание?) что она изменилась.

«Кантака» вышел на орбиту. Из шлюза катера Комитета Космического Контроля выскользнула переходная труба и закрепилась к люку шаттла с громким стуком магнитов. Послышался шум всасываемого воздуха и стук насосов, выравнивающих давление. Затем с хлопком открылся внутренний люк. Эллен плыла в одиночестве, неся небольшую сумку. Такая маленькая, такая невесомая. Он почувствовал, как у него екнуло сердце.

— Ты хорошо выглядишь — сказала она с легкой улыбкой.

Он потянулся к ней. Объятия требуют осторожности в условиях микрогравитации, и ему пришлось держаться одной рукой за ремень безопасности. Это кажется, или она сопротивляется его прикосновениям? Ему хотелось закричать от страха. Разочарование захлестнуло его … затем он почувствовал, как ее скованность растаяла, и через мгновение она прижалась к нему, как будто он был единственным твердым предметом в водовороте мира.

— Разве он не придет? Ты одна? — спросил он.

— Он пока останется на катере.

Блейк рискнул отпустить ремень. Они медленно катались в воздухе мягкой каюты. Он едва услышал как она прошептала:

— Я и не подозревала, как мне нужно было прикоснуться к тебе.

Не говоря ни слова, он просто сильнее прижал ее к себе.

Их объятья прервал веселый возглас:

— Ну вы даете, ребята. Скажете когда будете готовы. — Маленькое смуглое женское лицо, лицо пилота, смотрело на них через люк летной палубы.

Спарта неохотно оторвалась от Блейка:

— Кто‑нибудь уже знает, что я здесь?

— Форстер созвал пресс‑конференцию. Он решил, что нет никакого смысла пытаться спрятать тебя. Дело в том, что Рэндольф Мэйс находится на Ганимеде уже больше месяца. Скандалит с Космическим Советом и Комитетом по культуре из‑за того, что Форстер не дает ему интервью.

— Значит…Форстер решил бросить меня на съедение гончим. — Спарта начала пристегиваться.

Блейк выглядел крайне смущенным:

— Всего одна пресс‑конференция.

— Тогда ничего не сделаешь. Он тоже там будет, не упустит случая.

— Ты одна справишься, — без особого энтузиазма крикнул он пилоту. — Я тебе там нужен?

— Не говори глупостей, — ответила та и плотно закрыла за собой дверь кабины.

Через минуту заработали ракетные двигатели. Блейк и Спарта, сидевшие бок о бок с ремнями безопасности бывшими в опасно ослабленном состоянии, не почувствовали никаких перегрузок, посадка была очень плавной, этому они были обязаны романтичному складу характера их пилота.

После дикой поездки на лунном баги с двумя пересадками, чтобы избежать любопытных глаз, Спарта оказалась в ледяной пещере, где «Майкл Вентрис» уже полностью был готов к взлету. Грузовой отсек корабля и отсек оборудования были опечатаны, а его баки дымились жидким топливом. Пещера была пуста, за исключением хижин маленького лагеря.

Спарту встретил экипаж. Она знала не только Форстера, но и Уолш, которая пилотировала катера, доставлявшие ее на Луну и Марс. А потом появился Мак‑Нил…

— Ангус, это действительно ты. — Она схватила крепкую руку инженера обеими руками и глянула ему в глаза. — Нашел себе капитана с большим винным погребом, не так ли?

Он ответил ей понимающим взглядом:

— Все еще занимаетесь инспектированием, инспектор?

— И за все эти годы так и не стала лейтенантом, ты это имеешь ввиду Мак‑Нил?

— Ну, что вы. Мне бы и в голову не пришло. Я очень рад вас видеть, каково бы ни было ваше звание.

Она отпустила его руку и обняла.

— И мне приятно работать с тобой.

Форстер устроил один из тех обильных обедов, которые делали их жизнь в ледяной пещере сносной. Спарта сидела между Форстером и Тони Гроувзом и узнала о Гроувзе больше, чем он сам о себе рассказал. Рассказывая ему стандартную версию о «счастливых» подвигах Эллен Трой, она изучала его холодным макрозумным глазом, ухом, натренированным в интонациях речи и своим сверх‑обонянием. Вывод был однозначным: неугомонный, смелый — можно доверять.

Другим новым лицом за столом был бедняга Билл Хокинс, который уныло сидел, погруженный в себя. Он поздоровался, сказал, что рад познакомиться, но Спарта подозревала, что, пять минут спустя, он не смог бы дать ее адекватного описания, настолько далеко отсюда находились его мысли. Когда он рано распрощался, Гроувз наклонился и сказал Спарте, излишне тихим голосом, то, что она уже подозревала:

— Любовная тоска. Беднягу бросили ради другого. Он слишком увлекся девушкой, и если верить его рассказам, то ему можно посочувствовать, — умница, красавица.

— Скоро ему будет не до этих мыслей, ‑ проворчал Фостер. — Теперь, когда инспектор присоединилась к нам, нет причин откладывать отлет.

Спарта делила с Блейком темную теплую хижину и узкую койку.

— Только подумай, — прошептала она, — через двадцать четыре часа это маленькое местечко будет сметено потоком огня… А может, и раньше.

Она заглушила его смех губами.

Они старательно искали нужную позу.

Спарта предупредила, поколебавшись:

— Знаешь, у меня есть места, где нужно быть осторожным.

— Я буду осторожен везде.

— Я серьезно. Вот, и вот… — Она показала ему оперированные места. — Они очень чувствительны.

— Хм. Ты мне все это объяснишь, или мне придется принять это на веру?

— Я все объясню. Позже.

Много позже Блейк сидел на краю койки, свесив ногу через край, и наблюдал за ней в свете единственного фонаря, почти полностью притушенного. Даже полностью обнаженное, длинноногое, с маленькой грудью тело, в этом эксцентричном свете, было просто человеческим, ничто не указывало на обратное.

Для ее чувствительного к инфракрасному излучению зрения, Блейк представлял гораздо более яркое изображение, потому что он светился жаром везде, где кровь текла по его венам. Она забавлялась, наблюдая, как тепло медленно перераспределяется по его телу.

— Хочешь спать? — спросила она.

— Нет, а ты?

— А я очень, просто смертельно устала. Ты хотел, чтобы я объяснила в чем я отличаюсь от остальных людей. Но это очень длинная история. Правда, кое‑что ты уже знаешь, но давай все же отложим этот разговор на потом.

В дальнем конце ледяной пещеры Билл Хокинс лежал один на своей койке и смотрел открытыми глазами в кромешную тьму. С прибытием инспектора Трой и, следовательно, с приближением старта «Вентриса» Форстер наконец вывел беднягу Хокинса из‑под яркого света прожекторов и спрятал вместе с остальными членами экспедиции. Ему стало немного легче, после того как он покинул отель «Ганимед», который теперь ассоциировался у него лишь с горькими воспоминаниями.

Он снова и снова прокручивал в голове те несколько часов, которые провел с Марианной, отмечая, что одни и те же события выглядят немного по‑другому каждый раз, когда он их анализирует. С каждым разом его поведение выглядело в его глазах все хуже и хуже.

Все началось на следующее утро после их первой ночи, когда она стала его любовницей. Она объявила ему, что отменила остаток своего грандиозного тура и при этом ее зеленые глаза прямо светились от радости. Он превратил ее улыбку в гнев своим неодобрением — он прочитал ей лекцию о расширении ее знаний о мирах и т. д. И что, в конце концов, она собиралась делать на Ганимеде без него? Она ответила, что как‑нибудь найдет себе занятие, пока он не вернется с Амальтеи. — В конце концов он сам говорил, что двух недель недостаточно, чтобы узнать Ганимед… У него хватило ума отступить, но только после того, как она обвинила его в том, что он говорит, как ее мамаша.

Дальше стало еще хуже. Хокинс был из тех, кто не соображает того, что не всегда стоит давать понять человеку, что он ошибается, говорит глупость. Например, что Венера когда‑то была кометой, или что древние инопланетные астронавты бульдозерами расчищали взлетно‑посадочные полосы в перуанской пустыне, и даже когда она делала другие мелкие ошибки, гораздо менее вопиющие. Возможно, она терпела это лечение дольше, чем следовало бы, поскольку остро осознавала разрозненность своего образования.

Но в конце концов ей это надоело и она стала бороться за свое самоуважение. А Хокинсу не повезло, что она решила опираться при этом на теорию сэра Рэндольфа Мэйса. В Мэйсе ее приводила в восторг его поистине необычайная эрудиция и яркая идея. А Хокинса возмущало в Мэйсе, то, что он факты, по отдельности неопровержимые, притягивая за уши, располагал таким образом, чтобы они подтверждали его теорию.

Чем больше она защищала Мэйса, тем больше Хокинс нападал на него. Разумеется, Хокинс всегда побеждал в спорах. Но, оглядываясь назад, казалось неизбежным, что Рэндольф Мэйс появится лично во время одного из их небольших дебатов.

Теперь Хокинс мог на досуге поразмышлять о своих победах, приведших к катастрофическому поражению.

XI

Огромный купол возвышался над полосатой ледяной равниной порта; большие изогнутые окна из черного стекла открывали панорамный вид. Через одно из них Рэндольф Мэйс лениво наблюдал за багги, несущимся по льду.

Мэйс стоял чуть в стороне от толпы журналистов, собравшихся, чтобы взять интервью у инспектора Эллен Трой и профессора Дж. Форстера. Его новая ассистентка, вытянув шею, уставилась на плотно закрытую дверь, откуда они должны были появиться.

— Разве мы не должны быть ближе? — Беспокоилась Марианна. — Они же будут здесь с минуты на минуту. Отсюда плохо видно.

— Позиция у нас хорошая — видно замечательно. Не суетись. — Отрезал Мейс, положив конец дискуссии. Говорил он своему воротнику, там был вколот микрофон, а слышала его Марианна с помощью шарика в ее ухе. К его удивлению, Марианна оказалась далеко не бесполезной; более того, она показала себя весьма искусной в организации поездок и встреч. И вообще была неплохим секретарем. Она даже не отказалась нести его багаж.

Профессор Форстер вошел через дверь первым, за ним последовали остальные члены его команды. Последней на помост поднялась инспектор Эллен Трой, одетая в голубую форму Комитета Космического Контроля.

— Доброе утро, леди и джентльмены, — начал Форстер. — Я хотел бы начать с …

Раздавшиеся крики не дали ему говорить:

— Почему ты избегаешь прессы, Форстер?

— Что ты прячешь?

— Трой! Инспектор Трой! Разве это не правда…

— Трой! …

…ты была заперта в психушке в течение последних двенадцати месяцев?

— …пыталась убить Говарда Фалькона и сорвать экспедицию Кон‑Тики?

Форстер закрыл рот с почти слышимым щелчком, вздернул подбородок и свирепо посмотрел из‑под рыжеватых бровей, ожидая, когда вопрошающие устанут. Наконец в какофонии наступило затишье.

— Я зачитаю краткое заявление, — сказал он, прочищая горло и рыча. — Вопросы потом.

Вновь раздались крики, но большинство репортеров, поняв, что Форстер будет продолжать игнорировать их, пока ему не дадут возможность прочитать подготовленное заявление, повернулись к своим товарищам и шикнули на них.

— Спасибо, — сказал Форстер в угрюмой и выжидательной тишине. — Позвольте представить вам участников экспедиции на Амальтею. Командир нашего корабля — пилот Джозефа Уолш, инженер Ангус Мак‑Нил, наш штурман Энтони Гроувз. Помогать мне в наземных операциях будут доктор Уильям Хокинс и мистер Блейк Редфилд. Инспектор Эллен Трой представляет Комитет Космического Контроля.

— Держу пари, она представляет гораздо более могучую организацию, — прошептал Мейс.

— Наша миссия двоякая, — продолжал Форстер. — Мы хотим уточнить геологическое строение этого спутника. В частности, мы надеемся понять некоторые постоянные аномалии Амальтеи. Дело в том, что Амальтея всегда излучала больше энергии, чем получала. Вот мы и хотим узнать, откуда берется это дополнительное тепло.

Этот вопрос стал более актуальным с тех пор, как Амальтея стала геологически активной. Теперь он излучает гораздо больше энергии, чем поглощает. Какой тепловой двигатель приводит в движение ледяные гейзеры? И наконец, конечно, мы надеемся выяснить, какая связь может существовать между недавними событиями на Амальтее и существами, называемыми медузами, которые живут в облаках Юпитера. — Он свирепо оглядел аудиторию нарочито скучающих репортеров. — Задавайте свои вопросы.

— Трой! Где ты провела последний год? — Раздался самый громкий крик. — Это правда, что в сумасшедшем доме?

Она взглянула на Форстера, и тот кивнул — мол отвечай.

— Я участвовала в расследовании, суть которого пока должна оставаться конфиденциальной.

— Да ладно тебе, — простонал мужчина, — это не…

— А как же инопланетяне, Форстер? Разве ты не собираешься на Амальтею, чтобы найти культуру Икс?

— Вы с Трой разговариваете с этими инопланетянами, не так ли?

— Ты утверждаешь, что экспедиция носит научный характер, но сэр Рэндольф Мэйс утверждает, что ты — часть заговора «свободного духа». Кто прав?

Ухмылка Форстера была дикой:

— Вы уверены, что правильно цитируете сэра Рэндольфа? Почему бы не спросить его? Он вон там, сзади.

Вся стая повернулась и уставилась на Мэйса, который пробормотал: «что же это такое?» — продолжая наводить фотокамеру на странное зрелище:

— Будь готова, дорогая, — обратился он к Марианне, — нам придется преподнести наш маленький сюрприз раньше, чем я рассчитывал.

— Что скажете, сэр Рэндольф? — обратилась к нему женщина‑репортер. — Вам кажется, что Форстер — один из них?

Рэндольф держал камеру в стороне, все еще направляя ее на газетчиков, наслаждаясь их возмущенным вниманием, и на команду «Майкла Вентриса на возвышении позади них:

— Я никогда не говорил, что ты участвуешь в заговоре, профессор, — весело воскликнул он, хищно улыбаясь, демонстрируя свои белые зубы. — Тем не менее ты знаешь нечто, известное «свободному духу» и неизвестное всем остальным. Скажи нам истинную причину, по которой ты едешь на Амальтею. Скажи нам, почему берешь «Ледяного Крота». Расскажите нам, почему берешь подводную лодку. Ледяной крот! Подводная лодка! К чему все это, Форстер?

— Что касается так называемого «свободного духа», сэр Рэндольф, то я понятия не имею, что это такое, — ухмылка Форстера была такой же свирепой, как у Мэйса, они могли бы быть парой враждующих бабуинов, спорящих о лидерстве в стае. — Но что касается Амальтеи, то, похоже, у тебя что‑то с ушами и ты не слышал того, что я только что сказал. — Амальтея выбрасывает свое вещество в космос через огромные струи водяного пара. Следовательно, эта луна должна состоять в основном из воды, часть из которой твердая — для чего ледяной крот является полезным исследовательским инструментом, а часть из нее жидкая, вот почему подводная лодка.

Джозефа Уолш наклонилась вперед, похлопала Форстера по плечу, Форстер помолчал, послушал что ему шепчет пилот, затем обратился к собравшимся:

— Мне сообщили, что уже начался предполетный отсчет времени, — сказал он с радостной злобой. — К сожалению, пресс‑конференция закончена. Спасибо за внимание.

Под яростные крики расстроенных газетчиков, в окружении охранников космопорта, защищающих отступление, экипаж Форстера покинул зал. Никто, кроме Спарты и самого Форстера, не сказал ни слова собравшимся журналистам. Тысячи вопросов остались без ответа.

Мэйс сорвал с себя коммуникатор:

— Он издевается надо мной.

Затем помолчав, немного подумав, обратился к своей помощнице:

— История на этом не заканчивается, но чтобы она продолжилась, потребуется немного… смелости. Марианна, ты готова рискнуть?

Глаза Марианны сияли преданностью и безрассудством.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«МАНТА»,

«ЛУННЫЙ КРУИЗ», И «СТАРЫЙ КРОТ»

XII

Все, свободные от вахты, собрались в кают‑компании «Майкла Вентриса» перед обзорными экранами. Юпитер заполнил все небо, катясь над головой с невероятной скоростью, пока корабль плавно согласовывал орбиты со своей яркой, быстро движущейся целью — Амальтеей.

То, что раньше виделось глыбой темной скалы длиной в 270 километров, испещренной несколькими снежными пятнами, теперь стало коротким эллипсоидом из сверкающего льда, его длинная ось была направлена прямо на крутящиеся оранжевые и желтые облака Юпитера. Сотни шлейфов пара усеивали поверхность льда, — небесная долина гейзеров.

Джозефа Уолш направила «Вентрис» в ту область космоса, где Амальтея защищала корабль от смертельной радиации Юпитера. Здесь, чуть больше года назад, находился «Гаруда», пока Говард Фалькон спускался в облака на аппарате «Кон‑Тики».

Джо Уолш подвела корабль так близко к поверхности, что Юпитер исчез с обзорных экранов, опустившись за близкий, резко изогнутый горизонт Амальтеи, а из главного люка было рукой подать до кромки тумана, окутывающего поверхность внизу.

После того, как корабль перестал двигаться, наблюдатели в кают‑компании заметили на обзорных экранах какие‑то, четко видимые сооружения — слишком равномерно расположенные, чтобы быть объектами случайного образовавшимися.

В кают‑компании собрался весь экипаж, кроме Уолш и Спарты, оставшейся на Ганимеде. До чего же самодовольный вид был у профессора Форстера, когда собравшиеся засыпали его вопросами. — «Профессор, вы уже знали об этом?».

— Скажем так, для меня это не такая большая неожиданность, как для вас. Космическому Совету удалось сохранить в тайне большую часть своих снимков. Лишь один из них каким‑то образом попал в руки Мэйса, но на том мало что было видно. А эти узоры, которые мы видим, вообще четко проявились лишь месяц назад. Мы первые, кому удалось рассмотреть их поближе. У кого‑нибудь есть идеи насчет того, на что мы смотрим?

Это были какие‑то сооружения на несколько метров возвышающиеся над поверхностью.

— Может быть Фалькон разбудил медуз, и они направили радиовзрыв прямо на Амальтею, а это приемники этого сигнала, радиоантенны? — Высказал предположение Блейк.

— Неужели это правда? — Резко спросил Хокинс. — Майс утверждал это, но Космический Совет не подтвердил.

— Это правда, Билл, — сказал Форстер. — Я покажу тебе свой анализ этого сигнала. Думаю, ты придешь к тому же выводу о его значении, что и я.

— К какому именно?

— Сообщение переводится — «они прибыли». Я думаю, что медузы объявили о прибытии гостей в облака Юпитера.

— Медузы! Запротестовал Хокинс. — Они ведь не разумны, не так ли? Разве они не простые животные?

— Ну во‑первых, это неизвестно, а во‑вторых, даже если это так, то ведь можно например научить попугая разным фокусам, которые он будет выполнять, получив определенный сигнал.

— Радиоантенны? — Включился в разговор Ангус Мак‑Нил, — с точки зрения инженера, судя по их виду, так оно и есть. Решетчатые антенны медуз и эти похоже работают на одинаковых длинах радиоволн. Интересно, почему их раньше никто не замечал?

— Еще год назад — до извержения гейзеров — Амальтея была покрыта красновато‑черной пылью, — сказал Форстер, — цвета углеродистого тела, богатого органикой, и, идеально подходящего, чтобы скрыть эти искусственные сооружения, а они находились полностью во льду, это сейчас он растаял.

— Значит, вы думаете, что они были намеренно замаскированы? — скептически спросил Тони Гроувз.

— Не знаю, — просто ответил Форстер. — Я полагаю, что слой грязи мог накапливаться в течение миллионов лет от случайных столкновений с метеоритами.

– Если идея состоит в том, чтобы предупредить какое‑то… присутствие на Амальтее о том, что гости прибыли на Юпитер. — Выразил сомнение Блейк. — Зачем прятать антенны, наоборот, пусть гости увидят все это и высаживаются на Амальтее, не побывав на Юпитере?

— Если только это присутствие, как ты его называешь, не хотело быть обнаруженным случайно, — сказал Форстер.

— Что это значит, как вас понять? — Недоумевал Хокинс.

— Еще год назад никто не знал, что в атмосфере Юпитера обитают медузы, — сказал ему Форстер, — несмотря на то, что за столетия туда было запущенно более трехсот роботов‑зондов. Поэтому можно предположить, что «присутствие» не хочет разговаривать с роботами или с дрессированными попугаями. Возможно, оно не хочет разговаривать и с существами, которые случайно бы наткнулись на эти знаки искусственного происхождения на поверхности Амальтеи. Возможно, это «присутствие» хочет говорить только с тем, кто точно знает, что он ищет.

— Например, с тем, кто нашел и расшифровал марсианскую табличку. — Язвительно предположил Хокинс.

Форстер лукаво улыбнулся:

— Марсианскую табличку или ее эквивалент.

— По словам сэра Рэндольфа‑кровавого‑Мэйса, «свободный дух» утверждает, что сохранил с древности такой эквивалент. — Хокинс едва не выплюнул эти слова. — Они называют это «Знанием».

— Я не принадлежу к свободному духу, Билл, и я не в сговоре с ними, — тихо сказал Форстер. — Что бы там ни утверждал Мейс.

Последовавшее неловкое молчание нарушил Блейк:

— Теперь наша очередь допрашивать вас, профессор. Что мы там ищем?

— Хороший вопрос. — Форстер помолчал, дергая себя за выбившуюся прядь в густой брови. — Ответить на него — суть нашей задачи. У меня есть свои представления, но на самом деле я ничего не знаю наверняка. Не больше, чем любой из вас, — добавил он, кивнув Биллу Хокинсу.

«Майкл Вентрис» производил облет Амальтеи. Его сверхпроводящий радиационной щит отклонял потоки заряженных частиц, обеспечивая нормальные условия для экипажа, тратя при этом большое количество энергии. Нашлось шесть гигантских радиоантенн, по одной на каждом полюсе длинной оси и четыре равномерно расположенных вокруг экватора. Такое расположение обеспечивало надежную связь с Юпитером в любое время суток.

Когда они благополучно припарковались в радиационной тени, Тони Гроувз, который отвечал за исследование, аккуратно подвел итоги: «друзья, в этой так называемой луне нет абсолютно ничего естественного».

Двенадцать часов спустя исследовательская группа — Блейк, Ангус Мак‑Нил и Билл Хокинс покинула шлюз и выплыла в тень Амальтеи. Мак‑Нил был назначен старшим. За тридцать лет космических путешествий он сталкивался и справлялся со множеством чрезвычайных ситуаций.

На поверхности они обнаружили под ногами пену чистого и тонкого водяного льда, его структура напоминала тальк. Гравитация Амальтеи была настолько микроскопической, что о ходьбе не могло быть и речи: все они были привязаны друг к другу, как альпинисты, и неслись по равнине при помощи своих ранцевых маневровых систем.

Из белого тумана перед ними вырисовывалось нечто, черное и паучье, покрытое сосульками, причудливо разбросанными во все стороны.

Бесспорно, это был искусственный объект — вполне возможно, радиоантенна, что казалось вполне вероятным, — но в деталях он был невыразимо чужероден. Огромная круглая установка представляла собой неглубокую чашеобразную решетку более километра в поперечнике, параболоид с центральной мачтой, заканчивающейся в центре.

Целый час они ползали, все рассматривая, пытаясь отколоть хотя бы кусочек, но материал напоминал неразрушимо прочный черный пластик, — ни винтов, ни болтов, ни заклепок.

Ангус Мак‑Нил указал на то, что если это антенна, то ее форма явно не предназначена для дальней космической связи, слишком она плоская. — И подумайте о том, — продолжил он, — что движет этими гейзерами, откуда берется эта энергия.

— Может быть, источник энергии вовсе не на Амальтее, — сказал Блейк.

— Что ты имеешь в виду, Блейк? — Раздался в шлемах голос профессора Форстера.

— Еще год назад Амальтея считалась твердым телом. Если жесткость была искусственной, а сигнал медузы каким‑то образом отключил эту штуковину, то теперь Амальтея чувствует приливные силы Юпитера и гейзеры, это результат их действия. Если Амальтея действительно состоит в основном из воды, то расширения и сжатия, когда она вращается вокруг Юпитера, достаточно, чтобы она начала кипеть…

…Позже на орбите, Блейк, оставив остальных спорить о том, как и с кем связываются антенны, направился в тесную, но хорошо оборудованную лабораторию корабля.

Ему все‑таки удалось с помощью лазерного резака и ионной ловушки добыть несколько молекул чужеродного материала. Спектрометрия ему не очень помогла: никаких экзотических элементов не обнаружилось. Что бы ни придавало этой структуре необычайную прочность и долговечность, это, несомненно, было связано с ее кристаллической структурой, но от нее остался лишь молекулярный хаос, когда Блейк взорвал ее своим лазером.

Он сдался и занялся изучением образцов льда, которые они собрали. Они были более… наводящими на размышления. Он вглядывался в показания приборов, мрачно качая головой, когда заметил, что Форстер наблюдает за ним из проема люка:

— Привет. Пришли посмотреть, как я вспоминаю институтский курс химии.

— Ну и как успехи? — Брови Форстера нахмурились.

— Успехи? Какие успехи — сплошь неудачи. Попытка определить возраст льда по этим кернам, которые мы взяли сегодня, оказалась безуспешной.

— А в чем проблема?

— Получаются сумасшедшие результаты. В кернах показания, отличаются друг от друга на несколько порядков. Может быть, я учился по неправильным учебникам, может быть, они были переведены с эскимосского или финно‑угорского или еще с какого‑нибудь.

— Почему бы не поверить приборам? Один образец старый, другой молодой.

— Речь идет не о старых и молодых, сэр, а о молодых и очень молодых. Большинство образцов датируют этот лед миллиардом лет. Сравните это со льдом с Ганимеда, Каллисто или Европы, который составляет солидные четыре‑пять миллиардов лет.

Голос Форстера звучал грубо, но в нем слышалась улыбка:

— Это значит, что Амальтея не была частью системы Юпитера. Возможно, ее поймали позже.

— Тогда это значит, что Амальтея не была частью Солнечной системы. — Блейк хмыкнул. — Прислушайтесь, я говорю словами Рэндольфа‑Крикуна‑Мэйса.

— А самый молодой образец?

— Где‑то между тысячью и десятью тысячами лет, сэр.

— Да, возраст, — сказал Форстер, уже открыто улыбаясь, — и откуда этот образец?

— Прямо под инопланетной антенной.

— Возможно, это будет интересное место для начала поисков. — Форстер тихо вздохнул. — Жаль, что Трой с нами нет. Может быть, у ее культа нашлось бы что сказать по этому поводу.

— Ей бы не понравилось, если бы вы назвали «свободный дух» ее культом, профессор.

— Тогда «саламандра», или как вы там себя называете. Профессор Надь пытался просветить меня, но, боюсь, мне так и не удалось разобраться.

— Кроме того, «Знание» едва ли является полным. Там Амальтея не упоминается, насколько мне известно, — сказал Блейк, стараясь уйти от темы тайных обществ.

— Но, как‑то так получается, что Трой всегда знает больше, чем это так называемое «Знание», может быть и в нашем случае это так. Поэтому жаль, что ее нет. Что она делает там, на Ганимеде?

— Простите, я знаю об этом не больше, чем вы.

— Хм, Ну… жаль. Что еще ты можешь показать мне, мой мальчик? — Форстер повернулся к лабораторному столу и постучал пальцем по маленькому плоскому экрану лазерного спектрометра.

В ходе дальнейшего, углубленного анализа полученных результатов они сошлись во мнении, что лед похож на замерзшую в вакууме морскую воду.

XIII

«Майкл Вентрис» осуществил мягкую посадку на Амальтею. Его три ноги погрузились глубоко в пенистую поверхность. В отсеке оборудования, освещенный рабочими лампами, «Ледяной Крот» был уже освобожден почти от всех креплений. Блейк и Форстер забрались в его кабину и пристегнулись. Рыжеволосый профессор заметно нервничал, вероятно он вспомнил о своей почти катастрофической экспедиции на Венеру.

— Ну, старина, как ты себя чувствуешь, — бормотал Блейк, — проводя тщательную предстартовую подготовку.

— У нас что очень «старый» крот, да? ‑ раздался по связи хриплый и веселый голос Джозефы Уолш.

— У этого «Старого Крота» силенок еще достаточно, — доложил Блейк, — проверка закончена, готов к старту.

Через несколько мгновений Уолш дала разрешение:

— У меня все в порядке, можете продолжать.

Блейк опустил прозрачный купол над их головами и запечатал его.

— Подтверждаю, атмосферное давление в норме, никаких заметных утечек.

На случай внезапной разгерметизации они были в мягких скафандрах, с открытыми лицевыми щитками шлемов.

— Тогда я вас больше не задерживаю, — сказала Уолш.

Двери отсека разошлись, послышался вой двигателя электрокрана. Крота очень медленно подняли из трюма и вынесли за пределы корабля. Наверху звезды, внизу белый туман, на горизонте красноватое сияние, невидимого за горизонтом Юпитера.

Вой прекратился. Послышался щелчок, и последний магнитный захват перестал держать. Затем раздался еще один щелчок — сработали пружины и мягко оттолкнули машину от корабля. Почти, но не совсем невесомая, массивная машина начала медленно падать носом вниз. Расчет был такой, чтобы очутиться рядом с антенной, потому что здесь пробы льда показывали возраст гораздо более молодой, чем в остальных местах Амальтеи.

Падение было долгим. Блейк и Форстер почувствовали легкий удар от столкновения с тонким льдом, снаружи внезапно появились сугробы. «Крот» зарылся в них почти по кабину.

Вверху позади них, едва видимые сквозь морозное окно, мерцали две белые фигуры, похожие на дородных ангелов, плывущих по черному небу — Хокинс и Гроувз, контролирующие правильность разматывания электрических кабелей, питающих «крота» от вспомогательных силовых установок «Вентриса».

— О'кей, можешь двигаться, — раздался по связи веселый голос Хокинса. Это был его второй выход в космическое пространство в скафандре и он чувствовал себя в нем настоящим спортсменом вакуума.

— Все в порядке, — подтвердила из рубки корабля Уолш.

— Поехали, — напряженным голосом скомандовал Форстер.

Блейк двинул рычаги вперед. Внизу, вращающиеся в противоположные стороны шарошки принялись за работу. Облако ледяных кристаллов окутало «крота». Первые десять‑двенадцать метров были пройдены быстро. Затем раздался визг — алмазно‑титановые лезвия врезались в старый, твердый лед. «Крот» направлялся прямо в сердце Амальтеи. Силовые кабели и кабели безопасности заскользили по льду к дыре и далее внутрь за «кротом».

Большой экран в центре пульта давал Блейку и Форстеру четкое трехмерное изображение того, где они находились и куда направлялись. Теперь, когда стало известно, что Амальтея состоит почти полностью изо льда, ответ на вопрос, почему она так быстро тает, откуда берется энергия для образования гейзеров, был только один. Ни какими естественными причинами объяснить это было нельзя. Внутри находится источник тепла и заработал он год назад.

Крот пробивался сквозь лед, который за ним плавился, превращался в пар и устремлялся вверх по гладко вырезанной шахте. На экране была видна четкая граница льда и воды, которая становилась все ближе.

Та же картина была наверху, на полетной палубе «Вентриса», на большом экране.

Через плечо Джозефы Уолш Тони Гроувз зачарованно наблюдал, как спускается крот, подходя к опасной, как ему казалось, черте. Вот вот это произойдет:

— Осторожнее, осторожнее, — непроизвольно вырвался у него напряженный шепот.

Уолш сделала вид, что согласна с ним:

— Навигатор призывает к осторожности, — передала она по связи.

Гроувз покраснел:

— Нет, я не хотел… мы не должны…

— Что с тобой, Тони?

— Такая глупость… глядя на экран, я на мгновение испугался… что, когда они пробьют лед, они могут упасть.

— Это не опасно, — она протянула руку и повернула изображение на 120 градусов. — Иногда это полезное напоминание, когда верх и низ не слишком важны.

— Ты смеешься надо мной, Джо, — слегка обиделся Гроувз.

Но мгновение спустя он воскликнул «О!» — на экране ледяной крот наконец‑то проколол кожу Амальтеи.

К сожалению, живой картинки не было: создатели «крота» не сочли нужным оснастить видео‑камерой машину, которая была предназначена для работы в твердом льду.

— Блейк. Профессор. Вы что‑нибудь видите? Расскажите нам, что вы видите — просила Уолш.

— Мы в воде, — голос профессора звучал весьма взволнованно. — Роятся вокруг нас. Жизнь. Вода полна этих…

Хокинс и Мак‑Нил, парящие неподалеку на поверхности, услышали донесения «крота» в своих скафандрах. Жизнь! — У Хокинса это сообщение разом выбило из головы все его мысли о Марианне Митчелл и Рэндольфе Мэйсе.

XIV

Рэндольф Мэйс сходил с ума от того, что он сидит на Ганимеде в то время, как на Амальтее делаются впечатляющие открытия. Об этом он постоянно давал понять Марианне. Но несмотря на это его ненормальное состояние, он все больше и больше притягивал ее к себе.

Это было удивительно. Ведь далеко не красавец, до Билла Хокинса ему далеко, и весьма не молод. Но его… грубый взгляд и, м‑м, стройное телосложение были довольно сексуальными, если подумать, а его ум…

Ей нравилось работать с ним. Она не возражала бы и против чего‑то большего, чем работа. Но он обращался с ней исключительно с профессиональной вежливостью. А она старалась быть ему весьма полезной, и преданной, как собачка…

Штаб‑квартира Космического Совета на Ганимеде. Мрачная, тесная комната в мрачном, куполообразном сооружении, скрытом от посторонних глаз среди производственных куполов и топливных баков в отдаленном углу космопорта — сооружении, чей непрезентабельный вид был отражением непростых отношений между Космическим Советом и Индоазиатскими общинами этой части космоса. Командор сидит на пружинном пластиковом диване, вытянув ноги и скрестив руки, а Спарта расхаживает по потертому кафельному полу. Создается впечатление, что они поменялись местами, что это Командор является младшим по званию. Спарта была настолько заинтригована театральным присутствием историка‑репортера, что решила послушаться интуиции и остаться на Ганимеде, — проследить за Мейсом.

— Зачем тебе возиться с Мэйсом? — Недоумевает Командор. — Он не сможет помешать Форстеру, не сможет добраться до Амальтеи. Мы держим его как нужно, под наблюдением.

— Он мне кажется слишком умным для вас. И поэтому прошу вас мне помочь. Работайте в открытую, занимайтесь этим фон Фришем, Люком Лимом, это отвлечет от меня внимание. Майс не должен подозревать, что я за ним наблюдаю. — Дает указания Спарта.

Командор ничего не сказал, только угрюмо уставился в стену.

— Это небольшое поселение, — продолжает она. — Достаточно одного любопытного человека, чтобы все пошло прахом. Мне конечно придется одеться как балийская танцовщица или что‑то в этом роде.

Он издал хриплый смешок:

— Ты будешь на каждой видеоплате в «Безбрежном Океане», если оденешься как танцовщица.

— Значит, буду тибетской монахиней. Я умею быть невидимой, Коммандор. — Твоя школа. А когда нужно ты доставишь меня на Амальтею.

На Ганимеде имелась электромагнитная пусковая установка, такая же, как и на Луне. длиннее, конечно, из‑за большей гравитации Ганимеда. В дополнение к грузовым перевозкам и обычным перевозкам на парковочную орбиту, ганимедская система предлагала то, что не могла предложить лунная — запускаемый аппарат осуществлял экскурсии по спутникам Юпитера. Капсула с пассажирами осуществляла их облет автоматически, по строго рассчитанной траектории и возвращалась на орбиту Ганимеда.

Удовольствие это было не из дешевых. И весь «Безбрежный Океан», все кинотеатры, рестораны и даже храмы, был заполонен рекламными роликами этого путешествия, изготовленными ведущими психологами. После их просмотра у человека возникало желание увидеть своими глазами самый большой действующий вулкан в Солнечной системе и прочие, захватывающие дух, чудеса.

Рэндольфу Мэйсу оставалось лишь чуть‑чуть помочь этой рекламе и у Марианны создалось впечатление, что это она сама предложила совершить этот полет…

… — Идет обратный отсчет.

Марианна и Мэйс, пристегнутые ремнями, лежат в тесной каюте четвертого «Лунного круиза» бок о бок в стандартных скафандрах. Перед глазами видео‑экран — широкий, заполняет все поле зрения. На корабле нет никаких приборов, кроме тех, что нужны для регулировки громкости и частоты переключения каналов, регулировки качества звука и изображения.

Капсула резко дернулась, Где‑то загудели механизмы, толкая капсулу вперед на магнитные рельсы. Они двигались через распределительную станцию, чтобы присоединиться к веренице других капсул, выстроившихся для запуска. Большинство из них везли грузы, предназначенные для отправки на орбитальные корабли, в то время как другие поднимались пустыми, поскольку на поверхность Ганимеда спускалось больше грузов, чем покидало его. Примерно раз в неделю отправлялась пара «Лунных Круизов» с туристами. Но экскурсии не проводились когда Ио был недоступен, потому что Ио с его вулканами был основной достопримечательностью.

— Одна минута до старта, — произнес успокаивающий голос в динамике. — Пожалуйста, ложитесь и расслабьтесь. Счастливого пути.

Средняя продолжительность полета составляла около шестидесяти часов в зависимости от маршрута. Чего не подчеркивали туроператоры, так это того, что очень немногие минуты этого времени будут проведены в непосредственной близости от осматриваемых небесных тел. Но видеоплеер предлагал программы на любой вкус, а шкафы были заполнены едой и напитками на любой вкус. Средство личной гигиены в задней части капсулы предлагало непревзойденный робомассаж. Или пассажир мог выбрать режим сна и с помощью точно отмеренных инъекций препарата проспать скучное время поездки.

— Тридцать секунд до старта, — сказал голос. — Пожалуйста, ложись и расслабься. Счастливого пути.

Когда прозвучали эти слова на экране было видно, что капсула направляется в казенную часть пусковой установки. На самом же деле, то что там показывалось, было записано заранее. Туроператоры считали, что лучше прокрутить запись идеального запуска, чем все это показывать в реальном времени, ведь иногда, хоть и редко, случались кое‑какие накладки, которые не стоит видеть туристам.

— Десять секунд до старта. Пожалуйста, ложитесь и расслабьтесь. Счастливого пути. Девять секунд, восемь, семь… Просто откиньтесь назад и полностью расслабьтесь, ваш тур вот‑вот начнется… три, два, один.

Ускорение ударило не кулаком, а перьевой подушкой, положенной им на животы которая превратилась сначала в мешок муки, потом в мешок цемента, а потом в слиток чугуна. Капсула бесшумно понеслась вперед с ускорением десять G. Катушки пусковой установки на экране стали невидимыми. Виден был только продольный рельс, на котором держались катушки, — единственная невероятно прямая лента сверкающего металла, направляющаяся за далекий горизонт к звездам. Ускорение пропало — слиток чугуна исчез. Последние несколько километров капсула двигалась с постоянной скоростью, подвергаясь корректировке, — здесь каждая отдельная капсула получала свою траекторию, или к парковочной орбите вблизи Ганимеда, или траекторию дальнего полета к Ио.

Эстакада все выше и выше поднималась над льдом на тонких подпорках. Она должна быть прямой и подпорки компенсировали кривизну поверхности Ганимеда. В мгновение ока все было кончено, — эстакада осталась позади. На экране были одни звезды.

— С тобой все в порядке? — спросил Мейс, и переключил канал видеоплеера на «маршрут».

Масштаб изображения был таким, что весь широкий экран занимал ледяной диск Ганимеда. Зеленая линия тянулась параллельно экватору, а вдоль нее ползла ярко‑синяя линия. Зеленая линия была их запланированным маршрутом, синяя линия была их фактическим следом, отслеживаемым наземными радарами и навигационными спутниками. Две линии в настоящее время следовали по одинаковой траектории, и если все будет нормально, они останутся такими на протяжении всего путешествия.

Мейс покрутил шкалу. Диск Ганимеда уменьшился до крошечного пятнышка в нижней правой части экрана, заполненного звездами. Большой диск Юпитера, реалистично украшенный полосами облаков, теперь доминировал в центре экрана. Вокруг него концентрическими кольцами располагались орбиты Амальтеи, Ио, Европы и самого Ганимеда. Каллисто на экране не было. Она была слишком похожа на Ганимед, чтобы представлять интерес. Только когда спутники были расположены так, что капсуле было легче и быстрее пролететь мимо Каллисто, направляясь к Ио, туристы могли оценить прелести Каллисто.

Зеленая линия описывала изящную петлю, которая устремлялась мимо Ио, круто огибала Юпитер, приближалась к Европе на обратном пути и, наконец, возвращалась на орбиту Ганимеда. Амальтеи на рисунке маршрута не было.

Учитывая большую начальную скорость капсулы, большая часть полета шла по инерции, лишь в некоторых ключевых точках ракетные двигатели капсулы корректировали ее орбиту.

Мейс рассматривал графику на видео‑экране. Марианна зевнула:

— Я пожалуй посплю. Разбуди меня, когда мы доберемся до Ио.

Его ответ неестественно запоздал.

— Хорошо, дорогая, — пробормотал он наконец.

Что‑то в его тоне привлекло ее внимание:

— Что ты замышляешь, Рэндольф?

Но снотворное уже текло в ее крови, и она провалилась в сон не услышав ответ.

XV

Столбы белого пара, вырывавшиеся из трещин во льду, создавали иллюзию огромной силы, но это было не так, хотя слабого давления ими оказываемого на огромные инопланетные антенны оказалось достаточно, чтобы отправить их куда‑то в космос, когда лед растаял под их фундаментами. Массивные конструкции освободились и улетели так легко, как будто они были семенами одуванчика на летнем ветру, и унесли с собой секрет их связи со звездами.

Блейк и Форстер лежали бок о бок в европейской субмарине.

Лежали ничком, головой вперед, в специальных креслах, которые могли поворачиваться вокруг горизонтальной оси. Номинально, это судно было двухместным, но еще третий пассажир в экстренном случае мог втиснуться в проход позади них. Следуя традиции давать имена своим средствам передвижения, они назвали судно «Манта», чем она хуже «Старого Крота»? Блейк лежал в кресле пилота.

Хокинс и Мак‑Нейл, держа субмарину за кончики крыльев, с помощью своих систем маневрирования скафандрами, направляли ее к шахте выполненной во льду «Старым Кротом». Его привязали рядом с шахтой, поблизости, на случай, если вода в шахте опять замерзнет и придется опять бурить. Туман был таким густым, что свет фонарей пробивал его всего метра на два и приходилось пробираться на ощупь, ориентируясь по коммуникационным кабелям, которые висели на стойках как гирлянды.

— Мы спускаемся, — сообщил по связи Блейк.

Уолш дала добро. Блейк обхватил гибкими крыльями подводную лодку, она стала размером меньше диаметра шахты. Хокинс и Мак‑Нейл осторожно засунули лодку в отверстие и сообщили ей начальный толчок. На глубине ста метров уже была вода, бурно кипящая поверхность, над которой постоянно замерзала дымящаяся ледяная корочка, которая раскалывалась и вновь формировалась.

Заработали ракетные двигатели и лодка быстро пошла вниз, в глубину. Когда радар показал отсутствие вокруг льда, крылья развернулись и сильными гребками лодка поплыла, выключив ракетные двигатели.

Белый свет быстро рассеивался в воде, густой от живых существ. Стремительные, кишащие стаи прозрачного криля были зыбкой завесой радуги в лучах прожекторов.

— Голодные маленькие дьяволы! — Восхитился Форстер. — Они точь‑в‑точь как криль. Смотри. Они объедают коврики из фиолетового вещества на нижней поверхности льда. Земные биологи назвали бы это водорослями. А миниатюрные медузы, целые тучи, питаются ими. На обратном пути возьмем несколько образцов.

— Если бы мы не знали, что находимся внутри одного из спутников Юпитера, — сказал Блейк, — можно было бы подумать, что мы в Северном Ледовитом океане. И что сейчас весна.

«Манта» плыла вверх ногами относительно центра Амальтеи, ее брюшные поверхности скользили всего в метре от ледяного потолка, покрытого фиолетовым ковром с копошащейся в нем, в свете прожекторов субмарины, живностью. От всего этого великолепия людей отделял лишь тонкий прозрачный полиглас корпуса лодки.

— Смотри, у нас новые гости, — сказал Форстер. — Нечто большее, чем все, что мы видели до сих пор. Похожи на кальмаров, целая куча. Давай туда.

Подводная лодка взмахнула крыльями перевернулась и направилась к огромной стае существ с множеством щупалец, похожих на торпеды, ни одно из эти существ не было больше человеческой руки. Но стая металась и вращалась, как единый организм. Каждое полупрозрачное серебристое животное сияло бирюзовыми бусинками биолюминесценции, а вместе они образовывали в темноте голубое знамя.

— Они ныряют, — сказал Блейк.

— Следуй за ними.

Блейк толкнул вперед рычаги управления и субмарина опустила свой прозрачный нос. Гибкие крылья колыхались, загоняя корабль все глубже в темноту.

«Манта» была подержанной субмариной, не такой старой, как «Старый «Крот», но изготовленной по старинным технологиям. Его пассажиры дышали нормальной для Земли смесью кислорода и азота. Субмарина перевозила жидкий азот в герметичных резервуарах, а кислород получала из воды. Этот механизм, обеспечивающий судно воздухом, обладал двумя недостатками. Первый, не очень существенный, состоял в том, что «жабрам» требовалось время, чтобы приспособить внутреннее рабочее давление к постоянно меняющемуся внешнему. А второй, очень расстраивающий Форстера, заключался в невозможности «жабр» работать в кипящей воде. Это обстоятельство исключало достижение их главной цели на этом аппарате. А эта цель, раскаленное ядро, было видно под ними, как Солнце с Земли, — слишком яркое, чтобы смотреть на него прямо, незащищенными глазами.

Блейк не мог угнаться за быстро снижающейся стаей кальмаров. Сигнальный гудок «манты» сработал прежде, чем он спустился на четыре километра: «не пытайтесь превысить текущую глубину, пока жаберный коллектор не будет подзаряжен», проинструктировал его приятный, но твердый голос робота.

Блейк перевел «Манту» на горизонтальный полет. Им ничего не оставалось, как ждать, пока искусственная смесь ферментов в жаберном коллекторе субмарины обогатится.

— Смотри, они возвращаются, — сказал Форстер.

Стая кальмаров, уже было пропавшая из виду, вновь появилась и, казалось, ждала их, кружась и мечась, на постоянной глубине почти в километре внизу.

— Голос Форстера прозвучал возбужденно, как у мальчишки:

— Тебе не приходит в голову, что они пытаются общаться с нами?

— Ничего особенного, — сказал Блейк, изображая скептика.

— Можете идти на глубину, — разрешила субмарина.

— Но температура за бортом опасно быстро поднимается, — предупредил Блейк.

А пульсирующая белая сфера находилась все еще на большом расстоянии.

— Ничего до предела еще далеко, — Форстер был само нетерпение.

Блейк толкнул рычаги управления — «Манта» отправилась в пике и в тот же миг стая нырнула, как бы приглашая их за собой…

XVI

Видеоплата капсулы показывала быстро приближающуюся планету в реальном времени, с таким же угловым размахом, как если бы они смотрели в люк собственными глазами. Было похоже на замерзший ад: полусфера, вздувшаяся горами оранжевой серы, затопленная красной серной лавой, обдуваемая ветрами, несшими желтую серную пыль, изрытая горевшими черными серными углями, покрытая белым серным инеем…

Уродство Ио было таким смелым и диким, его стихийные силы так нескромно выставлялись напоказ, что Марианна находила это почти возбуждающим.

Она была рада, что позволила Рэндольфу втянуть себя в это, в буквальном смысле законсервированное! — туристическое приключение. Марианна улыбнулась, отвела взгляд от красноватой луны и нежно посмотрела на суровое лицо Мэйса.

Его глаза были сосредоточены на ландшафте Ио, но было видно, что в мыслях он где‑то бесконечно далеко отсюда. Он был похож на дзенского монаха в трансе.

Голос робота завораживал:

«…четыре действующих вулкана видны в настоящее время из вашего «Лунного Круиза». Их шлейфы достигают более чем трехсот километров в высоту. Наиболее хорошо видимый находится в нижнем квадранте экрана. Для более впечатляющего зрелища настройте свою видеоплату на ультрафиолетовый спектр…»

Капсула приближалась к Ио так быстро, что изображение на экране прямо летело в лицо. «Гранд Каньон» на Земле, обзорная площадка, далекие виды холмов и гор. Внезапно гравий под ногой приходит в движение и Марианне кажется, что ее несет прямо в пропасть. — Та давняя картинка вспыхнула у нее в глазах и Марианну охватил дикий ужас:

— Рэндольф, мы падаем! Что‑то не так! Мы падаем прямо в него… в этот вулкан!

Мэйс подавил улыбку. Вывел на экран графику, заменив ей реальность на экране.

Зеленая линия намеченной траектории показывала, что они должны пройти на расстоянии трехсот километров от поверхности Ио. Синяя линия их реального положения ползла рядом с зеленой со скоростью несколько миллиметров в секунду, но они совпадали.

Сердце Марианны все еще колотилось, она не могла отдышаться.

— Да, мы падаем. Действительно, так можно сказать, — Мэйс был само спокойствие, — но мы падаем мимо вулкана, а не в него. Мимо Ио, а потом будем падать мимо Юпитера.

Он улыбнулся ей и эта теплая успокаивающая улыбка была именно тем, в чем она нуждалась сейчас по‑настоящему. Марианна изучала рисунок так, словно от этого зависела ее жизнь. Ее пульс замедлился, она чувствовала, как напряжение уходит.

— Мне очень жаль, Рэндольф, — сказала она слабым голосом.

— Не нужно извиняться. Такая быстро меняющаяся перспектива действительно пугает.

— Просто… это так реалистично, включи картинку, я постараюсь побороть свою… воображение.

Картина была впечатляющей. Захваченные гравитацией Ио, они неслись со скоростью 60 000 километров в час, — неподвижная поверхность неумолимо приближалась. Мышцы лица Марианны вновь напряглись, но она сдержалась и заставила себя смотреть.

Извержение вулкана было темным и текучим, как кровь, полупрозрачный холм мягкого красного цвета выползал наружу из темного жерла в его центре, распространяясь в стороны симметрично. Картина была почти сладострастной. Их капсула вонзилась в центр верхушки шлейфа. Затем все изогнулось и исчезло. Голос капсулы произнес:

— Видео‑программа не предусматривает дальнейший показ поверхности Ио. Если вы хотите продолжить, выберите режим «ручная настройка» на вашей видео‑консоли.

— Нет, спасибо, — тихо сказала Марианна.

— Все записывается, — сказал Мейс. — Мы можем посмотреть позже, если захочешь. Когда мы будем далеко.

— Рэндольф, — сказала она тихим, почти сердитым голосом, — неужели мы не можем снять эти дурацкие скафандры? Я хочу, чтобы ты обнял меня, — она, не дожидаясь его ответа, хлопнула по застежкам ремней безопасности и освободилась от своего кресла.

Он ничего не сказал, но последовал ее примеру. К тому времени, как он освободился от ремней безопасности, она уже была без скафандра. Вскоре они оба уже кувыркались в невесомости нагишом — темноволосая и гибкая молодая женщина, мускулистый, угловатый, явно пожилой мужчина. Слабый свет видео‑экрана освещал эту сцену.

Она не обратила внимания на слабый гул маневрирующей системы капсулы. Ей было не до этого. Но даже если бы обратила, все равно она не могла знать, что по программе полета корректировка курса в этой точке не предусмотрена.

С тех пор как Мэйс и Марианна отправились к Ио, Спарта неотлучно находилась в «Автоматизированном центре управления движением пространства Юпитера Космического Совета», чьи зеленые экраны отслеживали каждый корабль в пространстве Юпитера.

— Есть отклонение, — зафиксировала Спарта.

— О чем ты, инспектор? — недоумевала контролер — молодая немка. Ее белокурая короткая стрижка была такой же квадратной и блестящей, как эполеты на ее синей униформе. — Никаких изменений в траектории движения «Лунного Круиза» не видно.

«Это тебе не видно», — подумала Спарта, но лишь посоветовала продолжать наблюдать внимательнее, а сама сделала вызов Командору по своей личной связи.

— Неловкий момент, Эллен, — проворчал Командор.

— Извините, сэр. Что, застала тебя в сортире?

— Сорвала мне фиксацию контрабандной операции в доме фон Фриша. Теперь придется оставить это местным.

— У меня дело не терпящее промедления. Дай команду на катер, чтобы доставили меня на Амальтею.

— Хорошо, сделаю. Но может, все‑таки расскажешь, что происходит? Вдруг кто‑нибудь, из начальства, захочет знать?

— Похоже, Мэйс собирается что‑то предпринять.

— Что? Я буду через полчаса.

— Вам лучше остаться на Ганимеде, сэр. Прикрой наш тыл.

— Он рассмеялся. — Все, на что я годен в старости. — Его голос звучал необычно устало.

— Не унывайте, босс. Война еще не закончилась.

На борту «Лунного Круиза» время проходило в любовных играх.

— Ты спишь, — яростно прошептала Марианна.

Мейс открыл глаза:

— Напротив, дорогая, ты меня воодушевляешь.

— Надеюсь, ты не думаешь, что у нас все закончилось?

— О, я конечно… надеюсь, что нет. — Он помедлил. — Но я эгоист. Я люблю смешивать свои удовольствия.

— Звучит интересно. — Ее речь была чем‑то средним между мурлыканьем и рычанием.

— Знаешь, я хотел бы, чтобы мы не пропустили Европу, это очень интересно, займет всего около часа, — он поспешил продолжить, увидев холодное потрясение на ее лице, — а затем мы сможем насладиться с тобой, ни на что не отвлекаясь.

Выражение ее лица снова смягчилось. Он не отталкивал ее, но она понимала, что ей действительно придется принять во внимание его… зрелость:

— Хорошо, но давай не будем одеваться, здесь так уютно, зачем тратить время.

— Тебе не нужно, ты такая красивая, — он смотрел на нее, освещенную теплым светом обзорного экрана. На ее гладкую кожу, упругие изгибы и блестящие черные волосы, плавающие в невесомости. — Но, как представлю, каким выгляжу в твоих глазах. Нет я однозначно оденусь. — Он подхватил свои плавающие в воздухе штаны и начал натягивать их.

Марианна с минуту наблюдала за ним, потом выразительно вздохнула и потянулась за своим комбинезоном. Ее пыл остыл, и она больше ничего не говорила, пока полностью не оделась. Затем посмотрела на огромный профиль Юпитера на фоне звездного поля на видео‑экране, пригляделась внимательнее, и на лбу у нее образовалась крошечная морщинка:

— Рэндольф, ты сказал, что Европа через час. Разве ее не должно быть видно на экране?

— Ну да, конечно, — он вздрогнул, изучая экран. Юпитер был там, но ни одна из его лун не была видна. Не говоря ни слова, он переключил изображение на схему траектории полета.

— Боже мой, этого не может быть.

Вскоре после того, как они покинули Ио, синяя линия их пути в космосе неуклонно отклонялась от зеленой линии, намеченной для них. Они не направлялись к Европе, а двигались к огромной планете. Марианна смотрела на схему:

— Рэндольф, мы падаем прямо на Юпитер.

— Этого не произойдет, если я смогу добраться до схемы управления этой машиной. Все это, вероятно, довольно просто. Но… — Он запнулся, — …мы уже в радиационном поясе и даже если мне удастся изменить курс… радиация, очень большие дозы…

XVII

Амальтея. «Майкл Вентрис». Летная палуба. Прошел назначенный срок возвращения «Манты». Джозефа Уолш, Тони Гроувз, Ангус Мак‑Нил и Билл Хокинс все настороженные, серьезные, но не очень встревоженные, опасаться несчастья еще не приходилось. — Крайний срок был в два раза больше назначенного.

Внезапно по громкой связи прозвучал бесстрастный компьютерный голос: «Экстренный сигнал. Космический корабль терпит бедствие. Повторяю. Экстренный сигнал. Космический…

— Принято, — сообщила Уолш компьютеру. — Вывести графику на экран.

Большой видеоэкран показал карту Ближнего Космоса. На ней был показан несчастный корабль и намечен курс по которому он шел на столкновение с Амальтеей.

— На мой взгляд, часа через три он будет здесь, — оценил ситуацию Гроувз.

Уолш четко произнесла:

— Компьютер. Дать характеристики аварийного судна:

«Судно представляет собой автоматизированную туристическую капсулу, регистрационный номер АМТ 476, база на Ганимеде, на судне два пассажира: Митчелл Марианна и Мэйс Рэндольф».

Мак‑Нил и Гроувз переглянулись и с нездоровым любопытством посмотрели на Хокинса. По тому как он им ответил, было ясно, что он явно не одобряет такое их поведение:

— Только подумайте, они уже несколько часов находятся в радиационном поясе! В минимально защищенной… канистре. Нам повезет, если мы доберемся до них живыми!

— Ну Мэйс! Ну наглец, — восхитился Мак‑Нил.

— Что за чертовщину ты несешь? — не понял его Хокинс.

— Прекратите, джентльмены. Их надо спасать, — оборвала начинающуюся перебранку Уолш. — Хокинс, Мак‑Нил. Вы, ребята, отсоедините прикрепляемый грузовой отсек со всем содержимым и вообще максимально облегчите корабль — все ненужное за борт. А мы с тобой, Тони, займемся расчетами наших маневров.

— Каков твой план, Джо? — спросил Гроувз.

— Я думаю, если выбросить все лишнее, то нам должно хватить нашего запаса топлива, чтобы на максимальной скорости, не нахватав слишком много радиации, произвести спасательную операцию и вернуться сюда. Да, топливо мы израсходуем, но ничего, катер Комитета Космического Контроля заберет нас отсюда.

Мак‑Нил перебил ее:

— А ты подумала о Блейке и Форстере, ведь мы не знаем, что с ними. Сколько мы будем отсутствовать, часов семь? Вдруг у них проблемы с системой жизнеобеспечения? Будем стараться спасать тех двоих и можем потерять наших товарищей.

Уолш провела рукой по своим коротко подстриженным рыжим волосам, она всегда так делала, когда ей приходилось принимать трудное решение:

— Кто может что‑нибудь предложить? Или что, будем бросать жребий?

— У меня есть одна идея, но прежде мне нужен телескоп, — заявил Гроувз.

Он пошел к пульту и настроил оптический телескоп в соответствии с компьютерными координатами приближающейся капсулы. Расплывчатое изображение капсулы с поясом топливных баков и единственным маленьким ракетным двигателем появилось на большом экране, на таком расстоянии она казалась неподвижной. Люди на летной палубе молча изучали изображение.

— Замечательно, — сказала Джо Уолш.

— Что это, случайность? Или невероятная удача? — поинтересовался Мак‑Нил.

— Думаю, на оба вопроса ответ будет отрицательным, — сухо заметил Гроувз.

— О чем это все кудахчут? — Не выдержал, ничего не понимающий Хокинс.

Мак‑Нил объяснил:

— Нам всем ясно, что Мэйс вывел из строя капсулу, имитируя несчастный случай, но сориентировал ее так, чтобы она находилась в идеальном положении для аварийной посадки. Ее двигатель расположен именно таким образом.

— Одну минуту, давай кое‑что посчитаем, — обратился Гроувз к Мак‑Нилу.

Они склонились над навигационной панелью, постукивая по клавишам: «…так их скорость относительно Амальтеи… сублимированный лед глубиной около десяти метров, так сколько это отнимет энергии, учитывая плотность снега… определяем перегрузку…». Проверив свои расчеты еще раз, пришли к выводу, который озвучил Мак‑Нил:

— Даже если не сработает их двигатель, удар для них окажется не смертельным. Должны выжить.

— Ладно, — сказала Уолш, — принимаю решение. Остаемся на месте.

— Будем надеяться, что они не свалятся прямо нам на голову, — Гроувз сделал вид, что пошутил.

Прошло три часа. Хокинс и Мак‑Нил в скафандрах были готовы оказать помощь терпящим бедствие.

Вспышка оранжевого света. Огромное облако пара. «Вентрис» закачался на своих трех опорах. Через несколько секунд Хокинс и Мак‑Нил вылетели из шлюза и понеслись сквозь туман к месту катастрофы.

Удар пришелся под углом, образовалась длинная, постепенно углубляющаяся борозда и в ее конце была видна капсула окутанная паром, быстро остывающая, но все еще светящаяся от удара. Лед растаял и испарился, туман рассеялся.

— Осторожно, не трогай, горячо, ты сожжешь свои перчатки, — крикнул Мак‑Нил.

— Что… о… — Хокинс отпрянул. — Они же там умирают!

— Возьми себя в руки, Билл. Если ты взорвешь люк, ты их прикончишь, им нечем будет дышать, если их скафандры повреждены.

В отчаянии Хокинс завис рядом с дымящейся капсулой и постучал по ее люку прикладом тяжелого лазерного бура, который захватил с собой. Ответа не было.

В шлемах раздался голос Уолш:

— Что там происходит, Ангус?

— Капсула, кажется, цела, но контакт с людьми внутри установить не удается.

— Что же нам делать? — В отчаянии воскликнул Билл Хокинс.

— Отсоедините двигатель и баки, остальное перенесите на «Вентрис» в отсек оборудования, — приказала Уолш.

К этому времени «Лунный Круиз» уже остыл до черноты, и поднимался туман. Они закрепили в нужных местах взрывные болты и отлетели в сторону. После того, как болты сработали, двое мужчин, при помощи маневровых двигателей своих скафандров, смогли заставить двигаться эту большую канистру.

Двери отсека оборудования большого корабля были широко распахнуты. Поскольку «Манта» все еще находилась где‑то под водой, а «Старый Крот» стоял на льду, внутри было более чем достаточно места для потрепанного «Лунного Круиза». Из тумана возникло странное летающее сборище — два астронавта в белых скафандрах, держащие между собой обгоревшие и почерневшие обломки. Гроувз покинул мостик и был рядом, в скафандре, чтобы помочь товарищам втащить капсулу в трюм. Моторы вращались в мертвой тишине, и трюм медленно закрывался. Щелкнули клапаны, и в трюм хлынул воздух, сначала незаметно, потом шепотом, потом шипящим крещендо.

Когда удалось открыть люк капсулы и Хокинс первым просунул голову внутрь. То он там нашел два совершенно обмякших тела. Их лица под шлемами были черными, а вытаращенные глаза полны крови.

XVIII

Ангус Мак‑Нил, выполняя обязанности врача, устанавливает две системы жизнеобеспечения в крошечном спортзале корабля, который одновременно служил клиникой. Билл Хокинс, все еще в скафандре, прилип к экрану монитора в кают‑компании, наблюдая за работой Мак‑Нила, пока Джо Уолш наконец не уговорила его снять скафандр и переодеться в свежую одежду.

Их циничная вера в то, что Мэйс все спланировал, что он точно знает, что делает, очевидно, оказалась неверной. Тормозного импульса капсулы не было. Хокинс не мог заставить себя волноваться за здоровье Мэйса, но Марианна, это совсем другое дело.

Блейк и профессор, ощутив удар от падения капсулы, решили вернуться и разобраться в ситуации. «Манта» выбралась на поверхность Амальтеи и, сквозь туман, используя ракетные двигатели и помощь, вышедшего их встречать Гроувза, направились к «Вентрису». Двери отсека оборудования большого корабля были широко распахнуты по их просьбе. Им удалось завести в них неуклюжий маленький импровизированный космический корабль.

Блейк и Форстер проходили через шлюз отсека оборудования, когда по внутренней связи прозвучало сообщение от корабельного компьютера:

«Катер CWSS 9 Комитета Космического Контроля находится на орбите над нами. Инспектор Эллен Трой просит разрешения подняться на борт».

— Разрешение даю. Рекомендуй инспектору воспользоваться главным воздушным шлюзом. — сказала Джо Уолш, стоя на летной палубе.

Через несколько минут перед ней появилась Спарта с шлемом в руке:

— В каком состоянии пострадавшие?

— В плохом. Вы удивительно вовремя. Необходимо как можно быстрее доставить их вашим катером в настоящее медицинское учреждение.

— В этом нет необходимости. Я беру на себя ответственность, Джо, за их здоровье. Если их можно спасти, я их спасу здесь. Терять время на перевозку нельзя. Катер я уже отправила обратно.

Внутри импровизированной клиники едва хватало места для обеих жертв аварии. Ремни не давали им уплыть с мест в условиях почти нулевой гравитации, хотя далеко они бы не улетели, запутавшись в паутине трубок и проводов, контролирующих сердечные ритмы, мозговые ритмы, работу легких, кровеносную систему, нервную систему, пищеварение, химический и гормональный баланс…

Вдобавок ко всем механическим повреждениям, Мейс и Митчелл получили громадную дозу радиоактивного излучения, от нахождения в слабо защищенной капсуле, которая в течение восьми часов пересекала радиационные пояса Юпитера. Это обстоятельство представляло большую проблему, чем сломанные кости, разорванная плоть или разорванные нервы.

Через трубки микроскопического диаметра предварительно приготовленные молекулы проникали в их тела и двигались по кровотоку, как аварийные машины. Некоторые из них были естественными биохимическими веществами, другие — крошечными искусственными структурами, «специально подобранными наноцитами», которые работали не с помощью щелчков, щипков и жужжания, а с помощью молниеносного катализа, комплексообразования и декомплексирования взаимосвязанных молекул.

Высунув из под ногтей иголки и вставив их в порты мониторов машины, Спарта уже шесть часов боролась за жизнь пациентов. Под ее лбом плотная ткань — глаза ее души, просматривала анализы, решая сложные уравнения, которые возникали перед ее мысленным взором. Время от времени, по нескольку раз в секунду, она вносила тонкие коррективы в химическую рецептуру.

Сигнальные лампы систем жизнеобеспечения загорелись желтым: дело шло на поправку — Спарта знала об этом еще до того, как об этом объявили лампочки. Она ушла в отведенную ей каюту и крепко уснула, потеряв сознание от усталости, сил не было даже раздеться.

Когда она проснулась, то увидела Блейка. Это была и его каюта.

Спарта была в той же бархатной черной тунике и брюках, как и во время их последней встречи на Ганимеде. В глазах Блейка она всегда выглядела сексуально, в чем бы она ни была одета. Она устало улыбнулась и начала снимать с себя одежду, в которой спала.

Обнаженная, она сидела на койке лицом к нему, сложив голые ноги в позе лотоса.

— Ты хотел, чтобы я объяснила в чем я отличаюсь от остальных людей. — Продолжила она разговор, который они начали на Ганимеде, возобновила его так, как будто он и не прерывался. — Речь пойдет о «Знании» и о том, что оно на самом деле означает.

— Я догадывался, что будет о чем‑то подобном. Ты же знаешь, я никогда не был инициирован. Я никогда не был членом ни «Свободного Духа» ни «Саламандры». Только благодаря твоим рассказам я знаю кое‑что об этом.

— Я часами расспрашивала отца, Командора и ребят из штаба, выясняя, что они знают о практиках «свободного духа», что они узнали о «Знании», как они интерпретируют то, что знают. Я попыталась понять, соответствует ли это моему собственному пониманию «Знания». Я многое узнала в этом году от них, но еще больше благодаря глубоким исследованиям моей собственной памяти. Меня никогда ни чему не учили, они запрограммировали все прямо в нейронах.

Для установления контакта с инопланетянами им нужен был супермен. Так называемый «император последних дней», который согласно Учению должен пожертвовать собой ради всеобщего блага, прежде всего конечно блага пророков «свободного духа». Блейк, к моему собственному удивлению, когда я проанализировала все, то пришла к выводу, что Всесоздатель действительно существует. И я думаю, что мы скоро встретимся. Только я не собираюсь жертвовать собой. Я исправила те ошибки, которые допустил «свободный дух» когда пытался сделать из меня «императрицу».

— Это суеверие, — произнес Блейк тихо, ему становилось все более и более не по себе от таких речей. — Мы все думаем, что найдем здесь остатки культуры Икс. Всесоздатель — это миф.

Блейк не смог сдержаться и продолжил:

— Это отголоски древних верований. Египетская, Месопотамская, греческая мифология полна намеков на это. Это есть у Геродота, в тех сказаниях о персидских волхвах — они были историческими адептами «Знания». И тексты Гермеса Трисмегиста — книги, которые якобы были жреческими откровениями древних египтян, но на самом деле были эллинистическими выдумками, состряпанными поклонниками Всесоздателя, чтобы сбить людей с толку. Но разве это не были просто чудесные фантазии, удивительно смутные и наводящие на размышления? Некоторые люди до сих пор верят в эту чушь! А так называемые великие религии, ведь они по сути поддерживают этот миф. Я думаю, что половина епископов ночью выполняли ритуалы «свободного духа».

Он замолчал, увидел, что она улыбается и рассмеялся, покачав головой:

— Прости. Ты должен быть знаешь больше подробностей, чем я.

— Не беспокойся. У меня нет никаких отношений со «свободным духом». Но я все же «императрица» и ты в этом скоро убедишься. — Улыбка Спарты была резкой, а глаза сверкали, как сапфиры.

Во время этого разговора Форстер собрал остальных в кают‑компании:

— Ангус, пожалуйста, расскажи нам, что ты нашел внутри капсулы.

Лицо инженера было суровым, как у полицейского на дознании.

— И системы связи, и системы ориентации были намеренно выведены из строя. Кто‑то, хорошо разбирающийся в астронавигации, перепрограммировал компьютер управления капсулой, чтобы она отклонилась от запланированной траектории при приближении к Ио, так чтобы встретиться с Амальтеей и совершить мягкую посадку. Здесь злоумышленник слегка ошибся и двигатель слишком поздно заработал на торможение, заработал когда они уже вошли в лед, так что это им принесло очень небольшую пользу.

Форстер обратился к пилоту:

— Джозефа, убедись, что у нас есть полные записи обо всем, что произошло. Особенно все, что нашел Ангус. Их необходимо обязательно сохранить.

— Есть, сэр. — Уолш была слишком большим дипломатом, чтобы выказать удивление. Все, что произошло, естественно было зарегистрировано. Этого требовали правила Совета по космическому контролю. Форстер, очевидно, опасался саботажа и не понимал, что практически это не возможно — автоматизированные системы корабля не позволят это сделать.

— По моему мнению, если бы план Мейса удался, он бы перепрограммировал свой компьютер, или, возможно, уничтожил его и заявил, что авария произошла из‑за неисправности. Он здесь только для того, чтобы шпионить за нами. — На мгновение профессор погрузился в свои мысли. Потом продолжил. — Позвольте мне услышать ваши комментарии.

— Они проснутся через час голодными, будут любопытны и полны жажды деятельности. И как нам быть с их любопытством? — поинтересовался Гроувз.

— Надеюсь, мы не будем держать их связанными? — Уточнил Мак‑Нил.

— Я хочу, чтобы вы четко поняли: никто из нас не должен вести себя иначе, чем в соответствии с высочайшими требованиями этики и космического права. — Форстер откашлялся. — Мы просто должны занять его чем‑нибудь, его и его подругу.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В САМОЕ СЕРДЦЕ БЕЗДНЫ

XIX

«Манта» опять вышла в подземное бурлящее море Амальтеи. За штурвалом Спарта, рядом с ней Форстер, а Блэйк втиснулся в тесное пространство позади них.

Целая стая люминесцентных «кальмаров», пульсирующая, как один организм, мельтешила под ними. Это сверкающее великолепие было похоже на почетный караул, выстроенный для встречи высокого гостя.

— Держу пари, — сказала Спарта, — что они ждут нас и что они расстроились, когда вы с Блейком в прошлый раз не последовали за ними.

Форстер поднял кустистую бровь в ее сторону:

— Ты, что, уверена в этом?

— Она права, сэр, прислушайтесь.

Следуя совету Блейка, Спарта отрегулировала громкость внешних телефонов.

— Я слушаю. Но я не биолог, это может быть и обычной стаей рыб, — нетерпеливые брови Форстера дернулись. — Хотя структура звука более четкая, четче, чем раньше. Не совсем регулярно, но с повторением элементов. Как вы думаете, это сигнал?

— Да, закодированный в писках и свистках, — подтвердила Спарта.

— И говорится то же самое, — сказал Блейк. — То же самое, что говорили медузы Юпитера, я имею в виду.

— Да, сэр, — вновь подтвердила Спарта. — Говорится то же самое. — «Они прибыли».

Форстер на мгновение задумался:

— Не буду спрашивать, откуда ты это знаешь, Трой…

— Ваш анализ подтвердит это. Когда вы изучите сделанные записи.

Форстер посмотрел на нее:

— Ты не все мне рассказала. Ты ведь все время знала, что мы здесь ищем, не так ли?

Спарта кивнула в знак согласия.

— И сегодня мы его найдем, — торжествующе заявил Форстер.

Она никак это не прокомментировала, сосредоточившись на управлении. «Манта следовала за сияющей стаей «кальмаров» к светлому ядру Амальтеи. Как и прежде, субмарина была вынуждена останавливаться, чтобы ее «жабры» приспособились к глубине, но, что удивительно, температура воды там где вели их «кальмары» для «жабр» была вполне приемлемой.

Вскоре они приблизились к ядру.

Ядро было везде ярким, но не везде горячим. Подплыв поближе, они увидели, что многочисленные потоки пузырьков, расходящиеся во все стороны, порождены сложными структурами — светящимися белыми башнями высотой в километр или более, усеивающими идеально зеркальный эллипсоид. Свет от раскаленных башен — ибо даже сквозь десятки километров воды они пылали ярче, чем нити накаливания, — отражался в изогнутой зеркальной поверхности; именно эти отражения, а также их источники издалека создавали впечатление единого светящегося объекта.

— Ты ведь знаешь, что мы нашли, правда, Трой?

— Я, да.

— А я, нет, — сказал Блэйк.

— Космический корабль, — сказал Форстер. — Космический корабль возрастом в миллиард лет. Он перенес культуру X с их звезды на нашу. Они припарковали его здесь, в радиационных поясах Юпитера, самой опасной части Солнечной системы за пределами оболочки самого Солнца. И они заключили его в ледяную оболочку, достаточно толстую, чтобы защитить его на столько времени, сколько потребуется. Они засеяли облака Юпитера жизнью и поколения за поколениями пассивно наблюдали за ними. Жизнь не эволюционировала, облачная экосистема была слишком проста для этого, но и никогда не подвергалась катастрофическим изменениям геологически активной планеты — пока прибытие Кон‑Тики не дало знать этой жизни, что мы эволюционировали до планетарного вида. Что мы прибыли. — Он замолчал, и на его старом‑молодом лице отразился почти мистический восторг. — А теперь корабль‑мир просыпается и сбрасывает свою ледяную оболочку.

Спарта, втайне забавляясь его риторикой, но внимательно следя за его настроением, тихо спросила:

— Как вы думаете, что будет дальше?

Форстер бросил на нее проницательный взгляд:

— Есть много вариантов, не так ли? Возможно, они выйдут, чтобы приветствовать нас. Возможно, они просто попрощаются, сделав то, ради чего пришли. А возможно, они все мертвы.

— А может быть, они принесут рай на Землю, — иронически заметил Блейк. — Полагаю, этому учит ваш культ?

— Это никогда не было моим культом, — сказал он. — И ее тоже.

Они замолчали, одного вида артефакта диаметром в тридцать километров было достаточно, чтобы даже Спарта, привыкшая к чудесам, стала задумчивой. Она своим инфракрасным зрением легко читала горячие и холодные конвекционные потоки, текущие в сияющем пространстве эллипсоида. Нагретые до кипения столбы воды, поднимавшиеся из светящихся башен, были отмечены целыми галактиками микроскопических пузырьков. Более холодная, более чистая вода спускалась вокруг них, питая водозаборы у основания башен.

Спарта отвела Манту подальше от жары, позволяя относительно прохладной воде нести субмарину вниз. Даже без чувствительного к температуре зрения она могла бы выбрать безопасный путь, просто следуя за стаей кальмаров. Около ядра было много таких стай, они кружили и кружили у подножий огромных башен, словно ныряли в жерла огненных котлов и вылетали из них, не получая вреда.

— Я хотел бы знать, что это за источник тепла, — произнес Форстер. — Ему пришлось перекрикивать гул и рев котлов. — Похоже, ядерная.

— Только не это, — возразил Блейк. — Приборы не обнаруживают нейтронов. Никаких гамма‑лучей. Каким бы ни был источник тепла, это не деление или синтез.

— Ладно, разберемся с этим позже. Сейчас нужно найти способ проникнуть внутрь.

— Возможно, наши друзья помогут нам, — сказала Спарта, направляясь следом за кальмарами.

Субмарина оказалась в нескольких метрах от сверкающей поверхности. На ней не было, ни заклепок, ни намека на шов, ни даже на какую‑нибудь неровность. Она была прекрасна. Они летели над ней с величественными взмахами крыльев, словно над пейзажем, покрытым алмазной пленкой. Горизонт изгибался мягко, а черно‑водяное небо было усеяно живыми, мечущимися звездами.

— А вдруг мы не сможем войти? — спросил Блейк.

Голос Форстера прозвучал нехарактерно для него, неуверенно:

— Трудно придумать более мучительную кару, я думаю.

Спарта промолчала, как‑будто знала, что все идет так, как и должно.

Следуя за стаей кальмаров, они оказались над широким низким куполом, диаметром не меньше километра. Огромные яркие башни стояли далеко вокруг.

Внизу, в центре безупречного купола, три подводника увидели первую брешь в идеальной поверхности космического корабля — круглое отверстие диаметром около двух метров.

— Слишком мало для «Манты», — удрученно сказал Форстер.

Спарта подвела «Манту» поближе. Внутри, на стенах туннеля в свете прожекторов субмарины были виды какие‑то узоры.

— Сомневаюсь, что метеорит проделал бы круглую дыру в этом материале, — сказала Спарта. — это то же самое вещество, что и марсианская табличка.

— Но посмотри на края, — сомневался Блейк. — Такое впечатление, что произошел какой‑то взрыв.

— Вряд ли. Этот узор выглядит слишком сложным, чтобы быть результатом взрыва. Не правда ли, инспектор. — По тону Форстера чувствовалось, что он просто жаждет услышать утвердительный ответ.

— Я думаю, это дверь для нас и она должна открываться, только надо понять как.

— Это дверь?! Дверь, которой миллиард лет?

Спарта кивнула:

— Скорее всего. А теперь помолчите. — Она изучила узоры, зафиксировала их в памяти, а затем, на какой‑то неуловимый момент впала в транс, в математическое пространство непостижимых измерений, куда не проникали никакие реальные ощущения, только чирикающие писки кальмаров, все еще отдающиеся эхом в ее голове. Глаз ее души произвел анализ и вычисления, и внезапно она поняла, как работает эта штука.

Она снова оказалась в странно освещенном подводном мире — частично ярком, частично темном, частично холодном, частично горячем. Манта покачивалась в темной воде.

Не говоря ни слова ни Блейку, ни профессору, Спарта манипулировала лапой «Манты» проводя чувствительными титановыми пальцами по сложной внутренней поверхности цилиндрического отверстия, расчесывая и поглаживая текстуры, которые по внешнему виду вполне могли быть расплавленным шлаком или драгоценными камнями, но на самом деле были чем‑то столь же простым и целенаправленным, как математическая константа, вроде числа Пи с сотней знаков после запятой.

— Что‑то происходит, — сказал профессор.

— Я ничего не вижу, — сказал Блейк. — И ничего не слышу.

— Я чувствую это… я имею в виду, каким‑то образом я чувствую это, — глаза Форстера расширились. — Смотрите, что это?

Купол над которым они парили становился все ярче и ярче, и внезапно его полированная металлическая поверхность стала прозрачной.

Форстер, Блейк и Спарта в изумлении смотрели сквозь совершенно прозрачный купол на светящееся огромное пространство, в десятки раз большее, чем самый большой собор Земли.

Купол под ними начал заметно таять, он становился все тоньше и тоньше, исчезая слой за слоем, все быстрее и быстрее, вплоть до последнего слоя молекул. За ним оказалась вода. Возникший водоворот втянул «Манту» внутрь. После этого все произошло в обратном порядке — слой за слоем. И огромный купол вновь стал цельным и непрозрачным. Последнее, что увидели трое в «Манте», когда субмарина закружилась в водовороте, была яркая стая кальмаров, разлетевшаяся во все стороны, словно метеоритный дождь.

Спарта быстро стабилизировала кружащуюся субмарину. Жуткая тишина. Грохот и рев остался снаружи. Гидрофоны субмарины улавливали лишь ритм собственного дыхания. Спарта взглянула на пульт:

— Давление снаружи быстро падает.

Форстер удивился:

— Для этого должны работать очень мощные насосы, а ничего не слышно.

— Я думаю, здесь тот же принцип, который позволил нам попасть сюда — все проходит на молекулярном уровне.

Манта, плавающая в центре огромной чаши, выглядела как гуппи в аквариуме размером с автомобиль. Стены и пол помещения светились бледно‑голубым светом. Его было достаточно, чтобы Спарта могла разглядеть изящную архитектуру свода. Она напомнила ей храм «свободного духа» в имении лорда Кингмана — то же созвездие Южный Крест в центре. В том храме самое ценное находилось под Южным Крестом. Она кивнула Форстеру:

— Сэр, вход должен находиться вон там.

Она направила Манту вниз, в голубую воду. Пол внизу был замысловатым, как коралловый риф, покрытый множеством металлических щупалец, изогнутых, как руки‑лучи морской звезды. В центре было темное отверстие. Спарта направила крошечную Манту к нему. Мгновение спустя они оказались в черной воде и продолжали опускаться все ниже и ниже. В лучах прожекторов не было видно ничего ни вверху, ни внизу.

— Я чувствую себя пауком, подвешенным под куполом Собора Святого Петра в Риме, — сказал Форстер, вглядываясь в темноту.

— Вот уж не знала, что вы религиозный человек, профессор. — произнесла серьезно Спарта, в душе смеясь.

— О, ну… это очень большое сооружение, вот и все, что я имел в виду.

— Конечно, и это именно то, что вы ожидали найти? Корабль, который принес культуру X в нашу Солнечную систему?

— Да. Я даже написал статью в научный журнал, которую, кажется, никто не читал, а если и читал, то со смехом. А это была довольно хорошая статья. Я утверждал, что если цивилизация захочет пересечь межзвездное пространство, то построит мобильный планетоид — корабль‑мир, как я его называл.

Видя, что Спарта слушает с интересом, он продолжил:

— Поскольку корабль должен быть самодостаточным миром, способным поддерживать своих обитателей в течение многих поколений, он должен быть таким большим, как… как этот. Интересно, сколько солнц они посетили, прежде чем нашли наше и поняли, что их поиски закончились? Знаете, я не думал, что это морские существа, — сказал Форстер, его мягкий голос был полон удивления. — Несмотря на все, с чем мы столкнулись, лед и море снаружи, полное жизни, мне никогда не приходило в голову, что они водные жители. Первой мыслью было, что корабль дал течь, что все они мертвы и что тающий лед наполнил их корабль‑мир водой.

— И что же заставило изменить ваше мнение?

— Ты сразу это поняла, — резко сказал он. — Давление и температура здесь подобны самым мелким морям Земли.

— Да. Также как и морям, которые когда‑то покрывали Марс и Венеру, — сказала Спарта. — Соляные миры — так их называет марсианская табличка. Было понятно, что это означало океанские миры, но мы не догадывались, насколько важны океаны для них. Океаны с правильным сочетанием питательных веществ, чтобы поддерживать их собственный вид.

«Манта» скользила в темной воде, ее бело‑голубые лучи выхватывали элементы конструкции и входы в лабиринты коридоров, входов было слишком много.

— По‑видимому, прошло слишком много миллионов лет. Снаружи все живо и работает. Здесь, внутри, все темно и пусто. — Сокрушался Форстер. — Скорее всего произошло вот что, получив сигнал от Медуз Юпитера, механизмы включились, согласно заложенной в них программе, и разбудили мириады животных от ледяного сна, а те сделали то, на что были запрограммированы их гены. Но здесь внутри, по‑видимому, кроме нас живых существ нет.

— Несмотря на это, — улыбнулась Спарта. — Это все же величайшая археологическая находка в истории, профессор. И надо торопиться, задействовать всех. В скафандрах здесь вполне можно работать.

XX

Я не хочу занимать здесь место еще одним описанием всех чудес Амальтеи. На эту тему уже накопилось достаточно документов, фотограмм, карт и научных изысканий — кстати, мой собственный трактат скоро будет опубликован издательством «Сиджвик, Рутледж и Анвин», — вместо этого я хотел бы дать вам некоторое представление о том, каково это — быть одним из первых людей, вступивших в этот странный Водный мир.

Билл Хокинс повернулся, устраиваясь поудобнее, и продолжил бормотать во сне свой монолог:

Я знаю, в это трудно поверить, что я просто не могу вспомнить, все свои чувства, когда европейская подводная лодка выбросила меня в темноту. Наверное, можно было бы сказать, что я был так взволнован и так ошеломлен всем этим чудом, что забыл обо всем остальном…

В своем сне Хокинс был великолепным оратором, учтивым и, конечно, скромным. Он говорил в переполненный лекционный зал, а через минуту это оказывалось небольшой гостиной с бородатыми мужчинами в вечерних костюмах, на столах географические карты — смутно воображаемый Клуб исследователей.

Конечно, я припоминаю свое ошеломление от огромности всего окружающего, этого невозможно ощутить рассматривая голограммы. Создатели этого корабля‑мира, пришедшие из мира вод, были гигантами, по крайней мере, в четыре раза больше людей, об этом можно было догадаться по размерам входов и коридоров. Мы были головастиками, извивающимися среди всего ими созданного.

Мы встретили несколько научных чудес на верхних уровнях и занялись их осмотром, оставляя нижние уровни более поздним экспедициям. Мы предполагали, что исследуем жилые помещения, диспетчерские и тому подобное, но архитектура была настолько странной, что мы никогда не были полностью уверены, на что смотрим. О, там было множество надписей, миллионы иероглифов, и я потратил большую часть своего времени, пытаясь расшифровать хотя бы их суть. Большинство из них было просто списками припасов или обозначениями на схемах непонятных устройств.

Там не было никаких изображений хозяев. Из марсианской таблички мы знали, что они не лишены тщеславия, но нигде они не оставили своих изображений…

Хокинс бормотал и ворчал. Во сне он смотрел в зеркало, исписанное тысячью чужих иероглифов, а за ними на него смотрело лицо, не его собственное. Лицо напоминало лицо женщины‑психиатра, с которой ему пришлось беседовать перед тем, как его приняли в экспедицию.

Я мог бы сказать, что был взволнован и ошеломлен всем этим чудом… но это было бы неточно.

Его сновидения становились суетливыми, слова неразборчивыми. Психиатр из сна скептически посмотрела на него.

На самом деле, в первый раз, когда инспектор Трой вытащила меня из тесной маленькой «Манты» в теплое жидкое нутро ядра Амальтеи, проявив при этом удивительную для такой хрупкой женщины силу, мой разум был настолько заполнен мыслями о Марианне, что я мало обращал внимания на окружающее. Перед моими глазами почему‑то возникла картина, как она и Мейс лежат в клинике перед пробуждением. Вот они просыпаются, а я вспоминаю как Марианна выглядела недавно…

Новое видение предстало перед ним во сне. Он громко застонал. Его глаза распахнулись в темноте. Сердце у него колотилось очень медленно, а на лбу выступили капельки пота. Он пошарил в мешочке на стене рядом с собой, нашел салфетку и тщательно вытер пот.

Хокинс никогда не сможет стереть из памяти ужасное, почерневшее, окровавленное лицо Марианны, лежащей без сознания внутри обломков «Лунного Круиза».

Но не прошло и двадцати четырех часов и все лопнувшие клетки были заменены, кровь исчезла с ее изуродованного лица, а кожа снова стала гладкой и свежей, как у десятилетнего ребенка. Красота Марианны ранила его сердце.

Хокинс делил крошечную каюту с профессором. — Жилищный кризис, появились трое новых членов команды. Но работа по исследованию корабля‑мира велась посменно, и на данный момент Хокинс был здесь один. Он знал, что не скоро снова заснет. Его сон был слишком ярким.

Он не задумывался (во всяком случае, сознательно) о том, что будет делать со своими впечатлениями о увиденном, когда вернется в цивилизацию. Существовали различные соглашения о конфиденциальности и контракты, которые он подписал перед тем, как подняться на борт, но ограничения действовали лишь до тех пора не будут опубликованы научные результаты экспедиции. Форстер пообещал, что не намерен откладывать публикацию и не намерен затыкать рот своей команде.

Хокинсу пришло в голову, что на мемуары тех, кто действительно был на месте этого величайшего в истории человечества события, будет большой спрос, в том числе и на его собственные. Конечно, близость Рэндольфа Мэйса побуждала мечтать о славе.

Может быть, его сон пытался ему что‑то сказать? Пока он все равно не заснет, не помешает начать делать кое‑какие личные заметки. Он потянулся за своим диктофоном, включил его и начал шептать. Он начал с того места, где кончился его сон.

Вот Мэйс и Марианна проснулись и заговорили с присутствующими. В основном говорил Мэйс. Поскольку в клинике было мало места, я наблюдал за разговором на мониторе в кают‑компании и это было хорошо, поскольку сомневаюсь, что смог бы удержать руки от горла Мэйса. Эта телевизионная персона довольно хорошо известна, но в жизни он выглядит гораздо хуже, чем на экране. — Высокий, довольно мертвенно‑бледный человек с редеющими волосами. В общении с другими добродушный. Но это добродушие поверхностное, чисто профессиональное. В глубине же души он плотояден.

— Полагаю, это такой же большой сюрприз для вас, как и для меня, — заявил Мэйс нам так, как будто он просто явился на обед чуть раньше оговоренного срока. — Я думаю, вы уже знаете, что это моя…

Была только малейшая пауза перед следующим словом Мейса, но это было более, чем достаточно, чтобы заставить меня покраснеть.

— …помощница, Марианна Митчелл.

— Мы, конечно вам рады, произнес профессор с невозмутимым лицом, срывая свою неискренность. — И что же случилось? Масса неприятностей, очевидно. Почему бы вам не рассказать нам об этом?

Мэйс начал рассказывать нам историю скромного героизма — о своих Геркулесовых усилиях наладить неисправную программу системы маневрирования капсулы, в надежде обеспечить мягкую посадку на Амальтею. Мы уже знали, что это ложь. И, без сомнения, Мэйс знал, что мы знаем, что он лжет, но он ничего не мог с этим поделать, так как прекрасно понимал, что бортовые самописцы фиксируют каждое его слово и что все, что он скажет, может быть использовано против него на неизбежном расследовании катастрофы Космическим Советом.

Профессор вежливо не перебивал его. Когда Мейс наконец выдохся, я ждал, что Форстер разоблачит его ложь, но вместо этого профессор сказал:

— К сожалению, мы не скоро вернемся на Ганимед, а Амальтея все еще находится на карантине, объявленном Космическим Советом. Так что, боюсь, вы застряли здесь с нами надолго.

Мэйс изо всех сил старался выглядеть подавленным этой новостью.

— Но когда и если вы будете в состоянии, мы будем рады любой помощи, которую вы и мисс Митчелл окажете нам, (вы можете себе представить мое потрясение, когда я услышал это), потому что, видите ли, сэр Рэндольф, мы недавно сделали совершенно необыкновенное открытие.

Я взглянул на Марианну, пристегнутую ремнями и системой жизнеобеспечения. Она была такая же голая, как в день своего рождения, — факт, о котором я бы не упомянул, если бы не мое острое осознание того, что Мэйс парил в том же виде рядом с ней. Что‑то атавистическое шевельнулось во мне. Мне захотелось прикрыть ее чем‑нибудь. Я решил завоевать ее вновь.

Хокинс сделал паузу, чтобы вытереть вспотевшее лицо, и затем продолжил нашептывать:

То, что говорил профессор, не соответствовало действительности. При любых других обстоятельствах, учитывая то, на что мы наткнулись, мы были бы рады дополнительной помощи, но сэр Рэндольф Мэйс был змеей, и профессор это знал. И оставался вопрос, как на законных основаниях отказать ему в доступе к связи.

Как только мы собрались в кают‑компании, вне пределов слышимости людей в клинике, Форстер сказал:

— Они могут идти, куда хотят, и записывать, что хотят. Но они ничего не заберут и ничего не передадут до того, как мы вернемся на Ганимед.

— Я не вижу, как мы сможем помешать, если он попытается починить рацию в своей капсуле? Тем более, что на самом деле, она не сломана. — Сказал Мак‑Нейл в своей обманчиво вялой манере и было понятно, что он что‑то замышляет.

— Об этом не может быть и речи, — с удовольствием ответил Форстер. — Я на тебя надеюсь. Он не сможет ее починить.

Я все еще терзался мыслями о Марианне, но в этот момент включился в разговор:

— Неужели мы даже не сообщим Ганимеду, что с ними случилось?

Фостер позволил себе намек на улыбку:

— Нет, Билл, я подозреваю, что у нас тоже произойдет сбой связи — такой же, как у капсулы сэра Рэндольфа. К сожалению, через день или два снимут карантин и мы больше не будем находиться под защитой Космического Совета. И если мы сумеем задержать вмешательство внешних сил, у нас будет возможность получше узнать наших гостей.

После этих слов в моей голове прозвенело: новые возможности — Марианна и я, и без связи с внешним миром…

Но Форстер еще не закончил, у него был еще один туз в рукаве.

— Но прежде чем мы потеряем связь с остальной Солнечной системой, я зарегистрирую заявку на Амальтею. Она поступит на Ганимед, а потом в Манхэттен, Страсбург и Гаагу, прежде чем Мэйс и его… хм… ассистент освободятся от медицинского снаряжения.

— Как вы можете это сделать, сэр? — Опять вмешался я. — Позвольте мне констатировать очевидное. — Космическое право запрещает частным лицам претендовать на астрономические тела.

Форстер одарил меня своей фирменной кривой ухмылкой, подняв одну кустистую бровь и опустив другую:

— Я подам заявку не на астрономическое тело, мистер Хокинс. Ядро Амальтеи — заброшенный космический корабль. От имени комиссии по культуре я подам заявку на его спасение. Если Мэйс попытается украсть какие‑нибудь сувениры, он украдет их у Совета Миров. Я объясню ему ситуацию, прежде чем у него появятся на этот счет какие‑нибудь блестящие идеи.

На этом разговор закончился. Последующие три дня профессор так усердно руководил нами, что я едва успел перекинуться с Марианной парой слов наедине.

Хокинс услышал стук люков и шипение газов. Смена уже началась. Было пора собираться на работу.

И у меня не было времени даже думать о ней. Исследования полностью захватили меня. А вчера днем мы нашли посла…

XXI

Внутреннее море Амальтеи кипело полное жизни и не хотелось думать, что пройдет немного времени и весь лед растает, и вся эта жизнь погибнет в вакууме.

Проникнув в корабль «Манта» легко скользила в воде, всегда находясь рядом с исследователями, облаченными в белые брезентовые скафандры, подсвечивая им своими прожекторами. Они были самыми удачливыми археологами в истории человечества — им удалось найти громадный космический корабль.

Корабль представлял собой как бы несколько сфер, тонких, как воздушный шар, вложенных одна в другую. Все пространство внутри было заполнено водой. Замороженный почти до абсолютного нуля в течение миллиарда лет, этот корабль‑большой‑как‑мир прекрасно сохранился.

Он казался совершенно пустынным, нигде не была заметно ни одного из тех существ, которые роилась в воде снаружи. Тысячи огромных камер производили впечатление естественных подводных образований, за исключением того, что в них не было жизни, но никто не мог сказать, что ее не будет прямо за следующим поворотом.

Находилось множество артефактов — орудий и инструментов, и то, что могло быть мебелью, и надписанные предметы простые и сложные, некоторые, назначение которых можно было угадать, некоторые сбивающие с толку… слишком много всего, чтобы несколько людей могли начать каталогизировать.

Форстер вместе со Спартой, пилотировавшей субмарину, обнаружил «художественную галерею» утром второго дня. Этот термин пришел ему на ум спонтанно, и действительно, лучшего названия для этого места нельзя было придумать, казалось, нельзя было ошибиться в его назначении.

— В этих отсеках мы можем надеяться найти ключ к душе культуры X. — Заявил Форстер.

Им потребовалось шесть драгоценных часов, чтобы перебазировать «Майкла Вентриса», поставив его на поверхности Амальтеи прямо над входом в корабль. Затем они использовали «Старого Крота» в последний раз, чтобы пробить еще одно отверстие в заметно более тонком льду.

Форстер разделил своих людей на три группы. Для археолога он был неплохим психологом, поэтому Мэйс, Марианна Митчелл и Хокинс попали в разные группы. Мак‑Нил и Гроувз всегда оставались на борту, один спал, другой бодрствовал. С ними по очереди оставались Мэйс или Марианна Митчелл. Внутри корабля‑мира, один человек всегда должен был оставаться в «Манте», в то время как двое других работали в скафандрах.

В первую смену работали Спарта, Хокинс и Форстер. Во вторую — Блейк, Уолш и Марианна или Мэйс. Это был хороший план, и он сработал — по крайней мере, в первые два дня.

Затем у «Вентриса» возникла проблема со сверхпроводящим радиационным экраном. Даже в тени Амальтеи щит был жизненно важен для их безопасности, и если бы он вышел из строя, потребовался бы их немедленный отлет на Ганимед — так что Уолш и Мак‑Нилу пришлось основательно потрудиться. А расписание Форстера пошло прахом и он набирал команды из тех, кто был достаточно свеж, чтобы работать.

Помещение, которое он называл «художественной галереей», было огромным даже по меркам расы, создавшей корабль‑мир. Как и другие конструкции корабля‑мира, оно было из того же блестящего материала, что и марсианская табличка. Пик самого высокого здания поднимался на половину расстояния между двумя внутренними уровнями — самое большое открытое пространство во всем корабле. Здание было гораздо выше Эйфелевой башни и напоминало Нотр‑Дам — контрфорсы и все остальное.

Сэр Рэндольф Мэйс настоял на том, чтобы назвать это здание «храмом искусства» и название прижилось.

После целого дня исследований Форстер пришел в восторг: «Опустошите лучшие музеи Земли, избавьте их от всех их законных, собственных сокровищ, а также от всей их злополучной, украденной добычи, и у вас не окажется такого количества предметов, которое находится здесь». По его приблизительной оценке, количество экспонатов в храме составляло от десяти до двадцати миллионов. Какую часть культурного разнообразия инопланетной цивилизации они представляли, естественно, никто не мог знать. А такое количество экспонатов указывало на то, что история исчезнувшей расы была намного длиннее, чем история людей на Земле.

Прошло еще два дня. Поскольку первоначальное расписание Форстера не работало, то Тони Гроувз находился в субмарине, а Билл Хокинс — в воде с Марианной. Первый раз после катастрофы он остался с ней наедине. Они болтали по гидрофону, не затрагивая щекотливые темы. Хокинс был благодарен ей за то, что она охотно с ним общалась. Работу, которую они выполняли, она освоила быстрее его.

Они фиксировали длинный фриз, изображавший океанское дно с богатым скоплением морских существ — сцена из природы похожая на коралловый риф у берегов Австралии. Рядом со многими растениями и животными были вырезаны слова — возможно названия. Хокинс их читал, пытался переводить, подсвечивал, чтобы лучше рассмотреть, фонарем, закрепленным у него на лбу, потому что прожектора «Манты» часто не хватало и не заметил, как заблудился. Свернул в проход налево, потом направо, а когда вернулся, как ему казалось назад, то не увидел ни «Манты, ни Марианны.

— Тони, ты где? Я тебя не вижу. — Ответа не последовало. Скафандры не были оснащены гидролокаторами, а гидрофоны плохо работали среди сильно отражающих поверхностей.

Хокинс не волновался: он не мог уйти слишком далеко. Но, после нескольких минут поисков, оказавшись в маленькой круглой комнате, из которой расходились в разные стороны шесть коридоров, он почувствовал первый укол беспокойства. В этот момент луч его фонаря упал на статую. Ее вид ошеломил Хокинса.

Хокинс был первым человеком, увидевшим, как на самом деле выглядит представитель культуры Х.

Два глаза безмятежно смотрели на него — глаза, сделанные из хрусталя, как греки делали глаза из бронзы Но эти глаза были в тридцати сантиметрах друг от друга, на лице, в три раза больше человеческого, на лице без носа и с ртом, который не был человеческим, возможно, вообще не был ртом, а скорее замысловатой складкой плоти.

В лице и теле не было ничего человеческого, но эта фигура глубоко тронула Хокинса, ибо художник удивительным образом преодолел барьеры времени и культуры. «Не человек, но все же человек» — подумалось Хокинсу. Почему‑то сразу было ясно, что это высокоинтеллектуальное создание. От лица существа исходила спокойная, уверенная сила, мудрость и власть. И еще там была печаль, печаль расы, которая сделала какое‑то колоссальное усилие и обнаружила, что все оказалось напрасным.

Хокинс завороженно парил перед существом, которое казалось закутанным в собственную плоть. Как у гигантского кальмара, над его лицом возвышалась высокая мантия, и он был опоясан щупальцами, но в отличие от кальмара его тело было длинным, узким эллипсоидом, его нижняя половина была снабжена мощными плавниками. Жабры отмечали его мантию шевронами; их водозабор находился над лицом, отдельно от кажущегося рта, венчая «лоб» существа, как диадема.

Хокинс подумал, что эта статуя установлена здесь специально, чтобы перекинуть мост через время, чтобы приветствовать любые существа, которые могут однажды войти в большой корабль.

— Билл, это чудесно, — послышался голос Марианны.

Вздрогнув, он сделал неуклюжую попытку повернуться. Она плыла всего в трех метрах позади него.

— Как ты оказалась здесь? — резко спросил он.

— Я заметила отблеск фонаря в этой стороне. Ты напугал меня до смерти. Я была совсем одна… наверно, целый час.

— Скорее пять минут, но я должен извиниться. Нам придется быть осторожнее. Я… боюсь, я просто увлекся.

Сияющий взгляд Марианны был прикован к статуе:

— Только подумай, что он ждал здесь, в темноте, все эти миллионы лет.

— Больше нескольких миллионов. По крайней мере, тысяча миллионов… миллиард, как вы говорите в Северной Америке.

— Мы должны дать ему имя. По‑моему, это что‑то вроде посланника, приветствующего нас. Те, кто сделал его, знали, что однажды кто‑то обязательно придет сюда и увидит. В нем есть что‑то благородное и что‑то очень печальное. — Она перевела восхищенный взгляд на Хокинса. — Разве ты не чувствуешь?

Он смотрел на нее, освещенную только отраженным светом их фонарей, и в этот момент он был убежден, что это самая красивая женщина, которую он когда‑либо встречал, и чувствовал знакомую, все усиливающуюся боль, там, где должно было быть его сердце.

— Посол, — сказала она. — Назовем его «Послом». Смотри какой у него интеллектуальный взгляд.

Хокинс, напомнив себе, где он находится, снова посмотрел на статую и обнаружил, что реакция Марианны на… посла была практически идентична его собственной.

— Билл, тебе не кажется, что мы должны забрать его с собой? — прошептала она. — Чтобы дать людям всего человечества некоторое представление о том, что мы действительно нашли здесь?

Ему не хотелось с ней спорить:

— Лучше обсудить это с профессором.

Марианна хорошо запомнила дорогу, поэтому они легко выбрались из лабиринта и нашли Тони Гроувза, который даже не успел как следует испугаться. До того как они с Марианной подплыли к «Манте», Билл Хокинс мельком увидел что‑то бледное в водной дали, быстро исчезнувшее.

Марианна и Мэйс разговаривали в коридоре «Вентриса», вокруг никого не было.

— Рэндольф! Объясни мне почему мы не можем забрать с собой эту удивительную статую.

Она заканчивала смену, снимая с себя мокрый скафандр, а он как раз пытался привести себя в сознание горячей чашкой кофе, которую Мак‑Нил предусмотрительно принес ему.

— Дело в том, Марианна, что Форстер утверждает, что она такая массивная, что даже если выкинуть за борт «Крота», «Манту» и наш «Лунный Круиз», то все равно у нас не хватит топлива. Но знаешь, я ему не верю, по‑моему, если не брать нашу капсулу, то топлива должно хватить.

— «Лунный Круиз», Почему Форстер так настаивает на том, чтобы забрать эту ужасную вещь с собой?

— Вендетта против меня, — прошептал Мэйс. — Я думаю, он хочет что‑то сделать с капсулой, так, чтобы я оказался виновным в ее катастрофе.

Марианна была искренне возмущена:

— Да как о смеет!?

Мейс пожал плечами:

— Хуже того. Я думаю он хочет скрыть от общественности, что найден величайший в истории артефакт. Подозреваю, что Форстер играет на стороне «свободного духа». Мы должны ему помешать, нужно сделать наши собственные голограммы посла и отправить их по узкой связи как можно скорее.

— Как мы сможем это сделать?

Мэйс вздохнула с облегчением, оттого что она перешла к практическим вопросам, прежде чем сообразить, что в его речи не все логически увязано.

— Пойдем со мной в спальные отсеки, — настойчиво прошептал он. — Там спокойно поговорим. Это смелое предприятие, но я верю, что оно осуществимо.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЮПИТЕР ПЯТЬ МИНУС ОДИН

XXII

На Ганимеде, немного ранее описанных событий…

Командор зашел в кафе миссис Вонг. Люк Лим сидел как обычно за столиком рядом с огромным, размером со стену, аквариумом в котором плавала большая, вся в наростах рыба. Было неясно, кто, китаец или рыба, выглядит уродливее. Командор слегка улыбнулся, подумав, что, возможно, Лима привлек этот стол, потому что рыба была еще уродливее, чем он.

— Люк Лим, это я тебе звонил.

— Надо же, узнал, а разве мы все ни на одно лицо? — Лим ухмыльнулся, обнажив огромные желтые зубы.

— Нет. Но давай пойдем в какое‑нибудь другое место. Миссис Вонг, сообщила Рэндольфу Мэйсу подробности твоих разговоров с Блейком Редфилдом. Вы были неосторожны. Не будем повторять ошибок.

Когда они вышли из ресторана, Лим предложил заглянуть к нему домой — неподалеку, он хотел взять гитару…

…Командор подозрительно оглядел комнаты Лима, ожидая всякого: стены были сплошь заставлены полками с книгами и журналами на смеси европейских и китайских языков, все — от восточной и западной классики до восточной и западной порнографии. Мебель ручной работы занимала почти все пространство комнаты, высокотехнологичные игрушки лежали в разных стадиях сборки в углах и на столе, который, видимо был и верстаком, и обеденным столом. Ярко‑красные и желтые плакаты на стенах призывали к независимости Ганимеда от Совета Миров. На них офицеры Космического Совета изображались головорезами в сапогах с выпученными круглыми глазами.

Выйдя от Лима, они купили шашлыки из свинины в соевом соусе и отправились в Ледяные Сады. Спустившись по скользким мокрым ступенькам на дно искусственного каньона, они сели на скамейку у дымящегося ручья. Вокруг из старого твердого льда были вырезаны гигантские скульптуры. Здесь был Киртимукха — свирепое лицо чудовища с огромными клыками и разинутой пастью, круглолицый Ганеша, с носом в виде хобота, кровожадная Кали и множество других сверхъестественных существ. Высота скульптур была не меньше пятнадцати метров. Между ними бродили туристы. А в вышине, на ледяном «небе», извивался, вырезанный, огромный дракон.

Лим наигрывал на гитаре, а Командор говорил своим низким голосом, который звучал как камни в прибое:

— Послушай, я решил с тобой поговорить, поскольку ты здесь занимался делами Форстера, Блейк доверял тебе. А он не мог ошибиться в человеке. Я хочу, чтобы ты подтвердил то, что нам уже известно.

Ты продал Форстеру «Крота» и организовал продажу европейской субмарины фон Фришем. Об этом через миссис Вонг и Фриша стало известно Рэндольфу Мэйсу. Фриш, вероятно, продал ему коды «Лунных Круизов». Мэйс и его помощница Митчелл отправились в стандартный круиз их капсула сошла с запрограммированного пути и оказалась на Амальтее. Я верно все излагаю?

Космический Совет опубликовал историю прикрытия, утверждая, что Мэйс и Митчелл в безопасности и восстанавливаются после незначительных травм.

Дело в том, что мы потеряли связь с экспедицией Форстера и не знаем, что там произошло. Как назло у меня под рукой нет моего скоростного катера, так уж случилось, а добираться до Амальтеи на одном из местных буксиров — на это уйдет два дня. Что ты обо всем этом думаешь?

Видишь ли, мне не хочется обращаться за помощью, просить буксир, к местным. Индоазиаты с Космическим Советом не очень‑то ладят. Похоже, они думают, что мы не что иное, как кучка голубоглазых расистов, которые заботятся в основном о Североконтинентальных интересах.

Лим смотрел прямо в голубые глаза Командора, мягко перебирая струны:

— Да, некоторые из наших иногда шептали мне на ухо подобные слова.

— Не стану утверждать, что это совершенно необоснованно. — Командор, обычно бесстрастный, не смог скрыть тревоги:

— Как ты считаешь, стоит бить тревогу?

— И так, что мы имеем. Сэр Рэндольф Мэйс — гордость Англии очутился в том месте, где вы, ребята, меньше всего хотите его видеть, и с ним сексуальная американская белая девушка. Командор, какую тайну об Амальтее ты пытаешься сохранить, я не знаю и знать не хочу. Но на твоем месте я бы побеспокоился о людях на Амальтее. Я получаю флюиды от Мэйса.

— Флюиды?

— Этот человек — тигр. Голодный.

На Амальтее, в тоже самое время…

— Эллен. Профессор. Пора уходить. Это место разваливается на куски над нашими головами.

Блейк пилотировал «Манту», сопровождая белую фигуру профессора в скафандре, тот ни как не мог оторваться от очередного шедевра «храма искусства».

— Скорее, сэр, или у нас будут неприятности.

— Хорошо, — последовал неохотный ответ. — Я поднимаюсь на борт. Где инспектор Трой?

— Я здесь, — голос Спарты донесся из глубины вод. — Я не собираюсь возвращаться с вами. Блейк, ты должен объяснить остальным. Я останусь здесь до конца перехода

— Повтори еще раз?

— Что ты говоришь, Трой? — Недоумевал Форстер. — Какой переход?

— Корабль скоро прольет свои воды.

— Но как ты будешь…?

— Профессор, немедленно поднимайтесь на борт, — строго сказал Блейк. — Я все объясню позже.

Блейк надел маску и нажал на клапан Вода хлынула внутрь «Манты», заполняя ее. Блейк нажал на другой, и кормовой люк субмарины распахнулся.

Форстер подплыл и забрался в субмарину. Насосы заработали, и воздух высокого давления начал вытеснять воду. Блейк снялл маску, Форстер расстегнул шлем. «Манта» взмахнула крыльями и направилась к шлюзу корабля‑мира.

Блейк попытался вызвать «Вентрис» по сонару:

— Мы возвращаемся, встречайте, «Вентрис», ты нас слышишь?

Но ответа не было. Он повернулся к профессору:

— Должно быть, они потеряли трос или вытащили его. Нам лучше поторопиться.

Манта уже была снаружи шлюза и, взмахивая крыльями, быстро поднималась к поверхности. Шлюз оставался открытым под ними. Блейк и Форстер увидели бурлящее море снаружи, наполненное красноватым опалесцирующим светом Юпитера, который сиял сквозь быстро теряющий свою структуру лед.

— Они прячутся внутрь! — Воскликнул Форстер. Несмотря на усталость, он все еще мог реагировать на новые чудеса.

«Манта» плыла вверх против набегающего потока светящихся морских существ, кальмаров, креветок, медуз и планктона. Миллионами они вливались в корабль.

— Они ведут себя так, словно знают, что делают, не так ли? — Заметил Блейк. — Получили сигнал и направляются в загоны для скота.

— Очень разумно, — сказал профессор. — И все же это чудо.

Проход через шахту был чреват риском, но субмарина пролетела сквозь нее чисто и пронеслась через кипящую границу между водой и вакуумом.

«Вентрис» находился в полукилометре от поверхности как порядочный космический корабль. «Манта» устремилась к нему, используя свои ракетные двигатели. Внизу, в трещинах льда открывались полосы черной воды, оттуда поднимались большие круглые пузыри, полные пара, и взрывались клубами тумана.

Отсек оборудования «Вентриса» был открыт, ярко светился на фоне звезд и был пуст — «Лунный Круиз» исчез. На призывы по связи по‑прежнему никто не отзывался.

— Что происходит? Профессор, лучше наденьте шлем. У нас впереди могут быть неприятности.

Блейк осторожно ввел «Манту» внутрь, сумев без проблем пристыковать субмарину. Пульт дистанционного управления работал — огромные двери тихо закрылись над субмариной. Отсек стал герметичным и в отсек хлынул воздух. Несколько мгновений спустя люк в центральный коридор «Вентриса» открылся, громко лязгнули его упоры.

Блейк снова позвал по связи:

— Джо? Ангус? Кто‑нибудь нас слышит? Что здесь происходит? — В ответ тишина.

Когда Блейк высунул голову из люка субмарины, что‑то коснулось обнаженной кожи его шеи. Он обернулся и увидел Рэндольфа Мэйса, скорчившегося на спине «Манты». В правой руке Мэйс держал инъектор в форме пистолета. Глаза Блейка закатились, он обмяк и через мгновение уже спал. А через пять минут спал и Форстер.

Мэйс летел на «Манте» сквозь туман над кипящим ледяным ландшафтом. Он выполнил большую часть того, что намеревался сделать; то, что осталось незавершенным, могло разрушить все остальное.

Инспектор Эллен Трой пропала! Ее не было ни на борту «Манты», ни на борту «Вентриса», где он усыпил газом всех остальных. Конечно, Редфилд и Форстер не оставили бы ее в воде без ее согласия! Что она задумала? Он должен узнать. С ней надо разобраться.

Управляя «Мантой» со сверхъестественным мастерством, так словно всю жизнь ее водил, он через шахту во льду направился шлюзу корабля‑мира. Шлюз оказался открыт. Это уже хорошо. Спарта могла быть только в одном месте. Мэйс готов был поспорить, что он знает, где она. В других местах ей делать просто нечего.

Черные извилистые коридоры… Вода, наполнена извивающимися существами, настолько густо, что видимости почти ни какой.

Вот и «храм искусства». Мэйс уже собирался надеть скафандр и пойти на поиски, когда ему показалось, что он увидел что‑то белое. Он погнал туда «Манту» на полной скорости. Округлые рельефные стены, причудливо освещенные белыми лучами прожекторов, скользили мимо крыльев субмарины с запасом всего в несколько сантиметров, но он все равно мчался вперед. Он вышел из‑за крутого поворота. Она возникла перед ним, отраженный свет от ее блестящего белого костюма ударил в глаза. Спарта беспомощно барахталась в темной воде, пытаясь уплыть от него. Он врезался в нее на полной скорости, почувствовал сильный удар о полигласовую сферу носа субмарины.

Мейс не мог развернуть «Манту» в узком коридоре, но через несколько метров вылетел в круглый зал, развернул субмарину и направился обратно. Вот она, вяло парящая в водоворотах. Стекло шлема наполовину непрозрачно, но он был уверен, что видит сквозь него ее поднятые вверх глаза. А под сердцем у нее была огромная, очень заметная рана, прорезавшая брезент и металл ее костюма. Крошечные пузырьки воздуха, серебристые в свете подводной лодки, все еще сочились из порванного скафандра.

Мейс усмехнулся про себя, проплывая мимо. Так это дело сделано, осталось сделать еще парочку…

Окутанный клубящимся туманом «Лунный Круиз» находился на орбите всего в километре от «Вентриса. Больше трех часов прошло с тех пор, как Мэйс оставил Марианну одну охранять его.

Он нашел ее в плохом настроении:

— Боже, Рэндольф, наконец‑то. Три часа! Я не знала, где ты, что происходит. Я чуть было не пошла туда, но… я не хотела все испортить.

— Молодец. Ты поступила совершенно правильно.

Она помедлила:

— С ними все в порядке? Они уже проснулись?

— Да, все живые и довольно разговорчивые. Как я и говорил, это был безобидный гипноз, действовавший недолго — ровно столько, чтобы мы с тобой смогли увести этот наш маленький дом подальше от них. У них даже нет признаков похмелья.

— Значит, они согласились?

Он опустил глаза и сосредоточился на снятии перчаток:

— Ну, если говорить коротко… — он победно глянул на нее. — Да! После довольно бурной дискуссии, во время которой я заверил Форстера, что мы с тобой дадим показания, что он держал нас без связи с внешним миром против нашей воли. Кончилось тем, что Форстер отдал мне субмарину.

Марианна вроде успокоилась:

— Хорошо. Давайте воспользуемся ей прямо сейчас. Давайте сделаем передачу. Как только это будет сделано, мы сможем вернуться к ним.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто. Они согласились, чтобы я сделал свои собственные фотограммы «Посла». И я сделал их, вот они, — он выудил фотограммы из внутреннего кармана рубашки и протянул ей. — Они согласились, чтобы мы пропустили изображения по узкому лучу. Но всего несколько минут назад, когда я разговаривал с кораблем они заявили, что их дальняя радиосвязь все еще не работает. Конечно это вранье. Но я этого ожидал и предпринял кое‑какие меры.

— О Боже, Рэндольф, что ты сделал?

— Не волнуйся, дорогая, просто статуи нет на прежнем месте. Я спрятал ее, чтобы быть уверенным, что после того, как наш отчет будет опубликован, ничто с «Послом» не случится. Ведь они могут статую… ну не знаю, что с ней сделать. И заявить, что ничего такого не было. А так мы сможем всегда предъявить саму вещь!

— Где ты его спрятал?

— Поскольку он находится внутри очень большого космического корабля, мне будет довольно трудно объяснить…

— Ладно не продолжай… — Марианна угрюмо уставилась в сторону, вытерла глаза, рассердилась, обнаружив там слезы. — Я даже и не знаю, что думать обо всем этом.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты говоришь одно. Они говорят, что … — она запнулась, — что‑то другое.

— Под «они» ты подразумеваешь молодого Хокинса, я полагаю.

Она пожала плечами, избегая его любопытного взгляда.

— Я не стану унижать его, — сказал Мэйс, изображая беспристрастность. — Я верю, что он честный молодой человек, хотя и глубоко заблуждающийся.

Марианна перевела на него взгляд своих темных глаз:

— Ты все это время стремился попасть сюда?

Я тебя не понимаю.

— Билл говорит, что ты, должно быть, поиграл с компьютером, с системой маневрирования этой капсулы. И испортил коммуникационное оборудование, так что мы не могли позвать на помощь.

— Неужели он все это сказал? Он что, штурман? Физик? Специалист по электронике?

— Он слышал это от Гроувза и других.

— Форстер и его люди скажут все, что угодно, лишь бы правда не вышла наружу. Я убежден, что все они — члены злой секты.

Марианна крепко обхватила себя ремнями безопасности, словно в память о том, что было стерто из ее сознания, об ужасных моментах падения на лед.

— Марианна…

— Молчи, Рэндольф, я пытаюсь думать.

Она уставилась на пустой экран, а он нервно выполнил ее требование.

— Ты сказал им, что спрятал статую?

— Да, конечно.

— И что они на это ответили?

— Что они могли сказать? Они просто отключили связь.

— Рэндольф, ты сказал мне, цитирую: глаза Солнечной системы устремлены на нас. Даже сейчас спасательный катер Космического Контроля стоит наготове, готовый прийти на помощь «Вентрису».

— Все верно.

— Я же говорю тебе, что не собираюсь сидеть здесь в этой вонючей консервной банке и ждать спасения. Если у тебя на руках так много карт, я хочу, чтобы ты начал их разыгрывать. Я хочу, чтобы ты сел на эту подводную лодку и связался с Форстером — или даже вернулся на «Вентрис», если будет необходимо, — и приступил к серьезному торгу. И я не хочу, чтобы ты возвращался сюда, пока не заключишь сделку.

Мейс спросил с непривычной робостью:

— Что помешает ему запереть меня и даже пытать каким‑нибудь изощренным способом?

Она посмотрела на него, впервые за их недолгие отношения, с оттенком презрения:

— На это я тебе скажу, Рэндольф, — от этого им не будет никакой пользы. Ты дал мне фотографии, а теперь нарисуешь мне карту, где именно находится статуя. Так что им придется убить нас обоих, напарник… разве не так бывает в старых фильмах?

Рэндольф Мэйс с трудом удержался от громкого смеха. Марианна попросила его сделать именно то, на что он надеялся. Если бы он сам написал для нее сценарий, она не смогла бы сказать лучше. Долгое время он молчал, делая вид, что обдумывает ее предложение. Затем сказал:

— Ты права. Им будет довольно трудно объяснить это Космическому Совету, не так ли?

Но это была ее идея, именно так она скажет — когда они вместе предстанут перед следствием, единственные выжившие из экспедиции Дж. К. Р. Форстера на Амальтею.

XXIII

Обнаженная Спарта поднялась из пены, как Афродита. Она перемещалась, держась за позаимствованный маневровый блок скафандра. Сквозь молочный туман и полный вакуум она направилась к «Вентрису». Ее кожа отражала рассеянный медный свет Юпитера. С кораблем было что‑то не так. Все его огни горели и было впечатление, что в нем никого нет…

…Спарта ощутила возвращение «Манты» в водах корабля‑мира и отправилась на разведку. В коридоре она наткнулась на свой скафандр, разбитый и порванный, последние пузырьки запаса кислорода сочились из зияющей дыры. Кто‑то, вообразив, что она находится внутри скафандра, весьма разумное предположение, — попытался убить ее.

Кого еще этот кто‑то попытался убить?

Спарта добралась до шлюза отсека оборудования «Вентриса» и вошла внутрь. Она оставила маневровый блок рядом с люком, но не потрудилась сбросить пузырящийся костюм из серебристой слизи, который плотно прилегал к ее коже. Сияя, как нимфа, она вряд ли показалась бы человеком любому случайному наблюдателю, когда пробиралась по пустым отсекам и коридорам корабля. Добравшись до модуля экипажа, она наткнулась на жуткую сцену. Джозефа Уолш обмякла в своем ускорительном кресле, а Ангус Мак‑Нил наполовину свесился со своего на другой стороне полетной палубы. Тони Гроувз лежал в своей каюте, которую ему пришлось делить с Рэндольфом Мэйсом, в спальном мешке. В каюте напротив Хокинс был в точно таком же положении. Блейк и профессор Форстер спокойно отдыхали на полу кают‑компании, похоже, они дружески играли в шахматы. Спарта никогда не видела, чтобы Форстер играл в шахматы.

Мэйс и Марианна Митчелл исчезли вместе с «Лунном Круизом», на котором они так драматично сюда прибыли.

Все находившиеся в «Вентрисе», были живы, их жизненные показатели были в норме — ровное дыхание, нормальное сердцебиение и все остальное, — но они были сильно накачаны анестетиком.

Спарта наклонилась, чтобы впитать образцы их дыхания через тонкую мембрану, которая изолировала ее от внешнего мира. Она позволила запаху наркотика проникнуть сквозь защитную слизь — его химическая формула проявилась на внутреннем экране ее сознания. Это был безобидный наркотик из тех, что быстро выводится из организма, не оставляя следа. В конце концов они все проснутся, проспав крепко, наверное, два или три витка вокруг Юпитера, даже без похмелья.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы проверить состояние корабля. Первая аномалия была очевидна: радиационный щит снова отключился, после того как Уолш и Мак‑Нил поклялись, что починили его навсегда. Но на первый взгляд все остальное было в порядке.

Контактные шипы выскользнули из‑под ее ногтей, прокалывая блестящую пленку, покрывавшую ее. Она вставила шипы в порты главного компьютера и позволила покалывающей информации течь прямо в ее мозг.

Ничего необычного здесь не было видно и не было слышно, но среди данных чувствовался странный аромат — что‑то не то, что‑то металлическое, медно‑кислое, как будто едкий запах калия в запахе печеного хлеба.

Так, так, в системе управления маневрированием все как обычно, вот только эта мельчайшая утечка в клапане… тонкая струйка топлива, выходящая под давлением через три внешних сопла, расположенных на корпусе так, что «Вентрис» медленно перемещается в радиационный пояс Юпитера.

Как только они окажутся в этом поясе, без радиационного щита, всего пара оборотов вокруг Юпитера погубит всю команду. Даже со всеми их антирадиологическими препаратами, к тому времени, когда они проснутся, у них не будет шансов на спасение.

Спарте нужно было все делать быстро. Сначала она исправила позиционные проблемы корабля. Затем она направилась в клинику и открыла хорошо оснащенный аптечный шкаф. Она навещала спящих членов экипажа, вводя каждому дозу препарата, достаточную, чтобы они благополучно проснулись — примерно на день раньше, чем планировал умный диверсант.

Рэндольф Мэйс подлетел на «Манте» к «Вентрису». Тот, казалось, находился не совсем в том месте, где ожидалось, но судить о таких вещах на глаз было невозможно. Корабли и субмарина вращались вокруг Юпитера по постоянно меняющимся орбитам, а Амальтея кипела, превращаясь в ничто, в нескольких метрах под ними.

Он вплыл в отсек оборудования через двери‑раскладушки. Они оставались открытыми, как он их и оставил, припарковал «Манту» и осторожно выбрался из нее. Осторожно прошел через двери внутреннего воздушного шлюза, закрыл его за собой, чтобы не нарушить положение вещей внутри. При этом, скафандр он свой не снял и не разгерметизировал. Не то чтобы он боялся команды — они спокойно спали, скорее всего вечным сном. Но береженого и бог бережет.

Мэйс плыл по коридору, слыша только свое собственное усиленное дыхание.

Спальный отсек. Хокинс в спальном мешке лежит без сознания, Тони Гроувз — на месте.

Кают‑компания. Форстер и Редфилд были там, где он их оставил — склонились над шахматной доской.

Полетная палуба. Уолш неподвижно лежит в своем кресле, Мак‑Нил — в своем. На приборной консоли ничего не изменилось с того момента, как он ее оставил.

Над полетной палубой располагались складские помещения и баки с топливом маневровой системы, а также верхний люк, которым экспедиция пользовалась редко, предпочитая более удобный шлюз через отсек оборудования. Мэйс не был беспечным человеком — он проверил и эти места. Там по‑прежнему никого не было.

Он двинулся вниз по кораблю, мимо спящих людей. Все было на своих местах. За свою жизнь Мэйс набросал множество загадочных сценариев, но ни один не был более совершенным, чем этот. Показания Марианны… все вещественные доказательства… каждая деталь подтвердит его особую версию правды.

Он почти добрался до конца коридора, когда почувствовал чье‑то присутствие, мелькнувшую тень вдоль стены коридора. Кто‑то стоит сзади? Он развернулся…

— Почему бы вам не рассказать, сэр Рэндольф, — Форстер сильно ткнул его указательным пальцем, толстым, как крикетная бита, — о том, почему вы решили отравить нас всех газом, о том, почему вы выводили из строя коммуникационные системы, о том, что стало с вашей… с мисс Митчелл?

Тесное для стольких людей помещение космического корабля. Вокруг Мэйса люди, которых он отравил газом. Все они. Все они понимали, что он не собирается говорить правду, и что его целью было записать свою версию на корабельные самописцы (теперь, когда они, очевидно, снова заработали) и потянуть время.

— Вы отключали связь, профессор, — громко сказал он, — а не я. Мы с Марианной приняли все меры, какие сочли необходимыми для побега.

— Сбежать, каким образом?

— Мы установили контакт с Космическим Советом. Они уже в пути.

— Вы связались с ними по радио из своей капсулы? — Выпалил Билл Хокинс. Он забыл или просто это было ему не известно, что первое правило переговоров — не выказывать удивления.

— Да, ценой огромных усилий мне удалось починить коммуникационное оборудование капсулы, — сказал Мейс, широко улыбаясь. — Но на твоем месте я бы не пытался связаться с Марианной. Она без ума от меня. Я проинструктировал ее отвечать только на мой голос. Так что нам здесь придется прийти к соглашению.

— Неужели кто‑нибудь здесь думает, что она действительно любит этого мерзавца? — Билл так энергично откинул с глаз свои светлые волосы, что проплыл через всю комнату.

— Билл, — смущенно пробормотала Джозефа Уолш, — давай оставим эту тему на потом, что скажешь?

Хокинс в отчаянии отвернулся, не в силах вынести невозмутимого самодовольства Мэйса. Хокинс не мог знать, что под его спокойной внешностью скрывается отчаяние. Неужели это сделала Трой? Ведь он убил ее!

Форстер тем временем изучал своего противника:

— Ну вот, ты снова здесь, с нами. Так что мы просто позовем мисс Митчелл и… будем держать вас обоих в плену, как ты выразился, пока не вернемся на Ганимед, или пока не прибудет космический корабль. В зависимости от того, что наступит раньше. Тогда пусть бюрократия сама во всем разбирается.

— Прекрасно. Тогда вы, конечно, никогда больше не найдете «Посла».

Брови Форстера взлетели вверх:

— Не найдем «Посла»?

— После того, как я сделал фотограмму, я переместил статую.

Мэйс сделал паузу, достаточную для того, чтобы новость как следует осознали:

— О, я преувеличиваю. Возможно, ты найдешь его, если у тебя будет достаточно времени. Но уверяю тебя, это будет нелегко.

— Скажи на милость, какой в этом смысл? — Вежливо осведомился Форстер.

— Моя оценка ситуации не изменилась со времени нашего последнего разговора, профессор, — сказал Мейс. — Вы незаконно держите меня и мою коллегу, мисс Митчелл, без связи с внешним миром. — Все, что я сделал, было самозащитой. Я хочу лишь сообщить всему человечеству новость об этом необычайном открытии. Я утверждаю, что это мое право.

Форстер медленно покраснел. — Сэр Рэндольф, — язвительно сказал он, — вы не только собирались совершить убийство, но и отъявленный мошенник, и поэтому у меня не будет никаких угрызений совести, за то, что я с тобой сделаю.

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — Весело осведомился Мейс.

— Я расскажу тебе вкратце, потом. Тони. Блэйк. Ты, Билл. Пойдем со мной.

Они собрались в коридоре, за дверью шлюза, ведущего в отсек оборудования.

— Я хочу пойти с Блейком, — горячо сказал Хокинс, выслушав план Форстера. — Нет причин, по которым я не могу пойти.

— Есть, Билл, кое‑какие, я тебе сейчас объясню. Я понимаю твои чувства. Но если ты сделаешь то, что я предлагаю, у тебя будет гораздо больше шансов… получить то, что ты хочешь.

И получилось, что Блейк отправился один.

Блейк подвел «Манту» на расстояние в полдюжины метров от одинокого «Лунного Круиза». Подготовившись к этому событию, Блейк был в герметичном скафандре, оставив люк «Манты» открытым, выскользнул из нее и осторожно двинулся сквозь белую мглу к обгоревшей черной капсуле. На мгновение он ощутил прилив сочувствия к одинокой молодой женщине внутри, которая, несмотря на уверения Мэйса, ничего не видела, ничего не слышала, не знала, что ее капсула даже сейчас дрейфует из узкой и быстро уменьшающейся зоны радиационной безопасности.

Мэйс, должно быть, так и планировал, подумал Блейк — он хотел дать ей поджариться. чтобы не оставлять свидетелей.

Он прикрепил акустический соединитель к корпусу.

— Марианна, это Блейк. Ты меня слышишь?

— Кто это? — Ее голос был полон мужества и страха.

— Блейк Редфилд. Поскольку ваша связь отключена, я здесь в качестве посредника для переговоров, я думаю, ты так бы это назвала. То, что ты будешь говорить, будет слышно на «Вентрисе».

— Где ты?

— Прямо снаружи. Я прикрепил акустический соединитель к вашему корпусу. Он передаст сигнал через радиолинию «Манты» на «Вентрис».

— Что ты собираешься делать? Где Рэндольф?

— Я ничего не собираюсь делать. Участь сэра Рэндольфа ты обсудишь с профессором Форстером.

— Я не скажу, где статуя, — с вызовом сказала она.

— Об этом тебе придется поговорить с профессором. Я возвращаюсь на субмарину.

— Мисс Митчелл, вы меня слышите? — Громкий голос Форстера ворвался в разговор. — Сэр Рэндольф рассказал, что он сделал, и изложил свою точку зрения. Все мы твердо убеждены, что все эти… сложности совершенно излишни. Мы относились к вам как к коллегам и до сих пор относимся к вам как к коллегам. Мы требуем только, чтобы сэр Рэндольф соблюдал самые элементарные правила поведения ученого и этики.

— Значит ли это, что вы готовы все отменить? — Спросила Марианна. — Надеюсь, что так. Мне становится так… скучно.

— Мисс Митчелл, я хотел бы, чтобы вы дали Редфилду разрешение отбуксировать вашу капсулу обратно на «Вентрис». Очень скоро нам, возможно, придется переместить наш корабль. Я беспокоюсь о вашей безопасности.

— Я не скажу, где статуя, — сказала она. — Раз Рэндольф не говорит.

— Он не готов к этому, — сказал профессор.

— Ну… — ее вздох был еле слышен, — что ж тогда поделаешь.

— Очевидно, вы не принимаете меня всерьез, — сурово сказал Форстер. — Поэтому я вынужден устроить довольно резкую демонстрацию — чтобы показать, что я, по крайней мере, серьезен. Чтобы добиться своего, сэр Рэндольф подверг вас и всех нас крайней опасности. Теперь наша очередь подвергнуть его ей.

— Что вы имеете в виду? — спросила она. Она старалась говорить бесстрастно, но в ее голосе явно слышалось опасение.

— Я не уверен, что вы хорошо разбираетесь в небесной механике, но если ваш бортовой компьютер вообще работает, я уверен, что он подтвердит то, что я собираюсь вам сказать.

— Просто скажите, что вы имеете в виду, пожалуйста.

— Я пытаюсь разъяснить вам наше любопытное и даже шаткое положение. Если бы ваш видеоплан работал — увы, еще один недостаток, за который вы могли бы спросить с сэра Рэндольфа, когда увидите его в следующий раз, — вам достаточно было бы взглянуть на него, чтобы напомнить себе, насколько мы близки к Юпитеру. И вряд ли мне нужно напоминать вам, что Юпитер обладает самым сильным гравитационным полем из всех планет.

Она на мгновение замолчала. Потом сказала:

— Продолжайте.

Он уловил резкость в ее голосе и продолжил уже менее снисходительно:

— Ты, мы и то, что осталось от Амальтеи, обойдем вокруг Юпитера чуть больше чем за двенадцать часов. Хорошо известная теорема гласит, что если тело падает с орбиты в центр притяжения, то для этого потребуется точка один семь семь периода. Другими словами, все, что упадет отсюда на Юпитер, достигнет центра планеты чуть более чем за два часа. Как я уже говорил, ваш компьютер, если он работает, подтвердит это.

Последовала долгая пауза, прежде чем Марианна снова сказала: «продолжай», голосом, который казался лишенным всякого выражения.

— Падение к центру Юпитера — это, конечно, теория. Все, что упадет с нашей высоты, достигнет верхних слоев атмосферы Юпитера за значительно меньшее время.

Когда она не сразу ответила, Форстер добавил немного злобно:

— Надеюсь, я вам не надоел? Мы рассчитали фактическое время, и оно составляет около часа и тридцати пяти минут. Вы работали с нами достаточно долго, мисс Митчелл, чтобы заметить, что по мере того, как масса Амальтеи испаряется, а она сжимается под нами, то, что и изначально было ее слабым гравитационным полем, стало еще значительно слабее. Компьютер говорит нам, что скорость убегания сейчас составляет всего около десяти метров в секунду. Все, что выбрасывается с такой скоростью, никогда не вернется. Думаю, вам это понятно.

— Да, конечно. — В ее голосе не слышалось нетерпения, потому что она соображала быстро и, возможно, уже поняла, куда клонит Форстер.

— Я перейду к делу. Мы предлагаем сэру Рэндольфу совершить небольшой выход в открытый космос, пока он не достигнет положения непосредственно над Юпитером. Мы отключим маневровый блок его скафандра. Мы будем иметь возможность привести его в действие, но он нет. Мы собираемся, э‑э, позволить ему медленно падать. Мы будем готовы забрать его с помощью «Вентриса», как только вы дадите нам подробные указания о местонахождении статуи, которые, по заверению самого сэра Рэндольфа, у вас есть.

Марианна колебалась, и затем она сказала:

— Я хочу поговорить с Рэндольфом.

— Простите, но это невозможно.

Блейк, прислушиваясь, подумал, что нетерпение Форстера было слишком очевидным — это был критический момент.

— Билл на летной палубе? — спросила она очень тихо.

— Хокинс? Мм, на самом деле, да…

— Дайте мне поговорить с ним.

— Ну, если вы… если вы хотите.

Хокинс вышел на связь. Его голос был полон вины и страха:

— Я возражал, Марианна. Я подам официальный протест, обещаю. Но Форстер непреклонен. Он…

Форстер сердито оборвал его:

— Довольно, Хокинс. И больше никаких отступлений, мисс Митчелл. После того, что я вам рассказал, я уверен, вы понимаете, что время жизненно важно. Час и тридцать пять минут пролетят довольно быстро, но если бы вы могли наблюдать за тем, что происходит с Амальтеей, вы бы согласились, что у нас есть гораздо больше времени, чтобы проверить любую информацию, которую вы решите нам дать.

— Это блеф, — сказала Марианна.

Блейк встревожился. Все шло не по плану.

Потом она продолжила:

— Я не верю, что ты сделаешь что‑то подобное. Твоя команда тебе не позволит.

Блейк расслабился.

Она пыталась передать жесткость и то, как она это делала было достойно похвалы, но все же в ее словах смешались ужас и недоверие.

Профессор выразительно вздохнул:

— Очень жаль. Мистер Мак‑Нил, мистер Гроувз, пожалуйста, возьмите пленника и действуйте, как вам приказано.

На заднем плане послышалось торжественное «Есть, сэр» Мак‑Нила.

— Что ты сейчас делаешь? — Спросила Марианна.

— Сэр Рэндольф и его друзья собираются на небольшую прогулку. — Жаль, что ты не видишь этого сама. — ответил Форстер.

Реплика Блейка — он взволнованно вмешался:

— Профессор, что мешает Марианне думать, что все это — колоссальный блеф? Она хорошо узнала вас за эти несколько дней — в конце концов, вы спасли ей жизнь, и она не верит, что вы действительно убьете этого парня, бросив его на Юпитер. И даже если бы вы это приказали, она знает Ангуса и Тони — и, вероятно, не верит, что они способны этот приказ выполнить.

Марианна молчала.

— Ну, — продолжал Блейк, — она, вероятно, считает, что видит нас насквозь, и мы выглядим очень глупо.

— Что ты предлагаешь? — Спросил Форстер.

— Я думаю, мы должны позволить ей выйти из этой консервной банки и посмотреть самой. Она знает, что мы не заинтересованы в том, чтобы схватить ее — если бы мы были заинтересованы, я бы уже отбуксировал ее обратно к «Вентрису». И она никогда бы этого не узнала.

На то, чтобы осознать это предложение, ушло около четырех секунд — чуть больше, чем потребовалось Марианне, чтобы запечатать шлем. Все взрывные болты люка капсулы разом сорвало, и квадратный люк полетел кувырком прямо в небо. Сама массивная капсула отскочила и медленно поплыла назад. Марианна выбралась из открытого люка.

Очевидно, она уже решила, что «Лунный Круиз» — бесполезный пережиток прошлого. Новая игра будет разыгрываться здесь, в вакууме; кто бы ни выиграл или проиграл, кто бы ни вернулся домой, он вернется домой на «Вентрисе», если не на космическом катере.

Она огляделась, заметив спиральную пуповину, соединяющую капсулу с «Мантой», — связь. «Манта» дрейфовала в нескольких метрах от нее, лицо Блейка было видно сквозь сферу, но она едва удостоила его взглядом. В дали блестел над светящимся туманом «Майкл Вентрис». Огромный изгиб Юпитера окрашивал завитки тумана в мясисто‑розовый цвет.

Три белые фигурки как раз выходили из открытого отсека «Вентриса».

— Она снаружи, профессор, — сказал Блейк.

— Теперь, когда вы не защищены в капсуле, мисс Митчелл, вы слышите меня в своем скафандре?

— Да.

— Если вы воспользуетесь увеличительным щитком на шлеме скафандра, то сможете убедиться, что Ангус и Тони не тащат между собой пустой скафандр. Через минуту они скроются за горизонтом, но вы сможете увидеть сэра Рэндольфа, когда он начнет… э‑э… опускаться.

Марианна ничего не ответила, но протянула руку и натянула забрало на лицевой щиток.

Время, кажется, остановилось. Эфир молчал. Форстер ничего не говорил. Марианна молча смотрела в небо. Блейк лежал в Манте и молча изучал свои ногти, намеренно избегая любопытного взгляда Марианны.

Она хранила молчание. Неужели она ждала, как далеко зайдет профессор?

Размытый горизонт Амальтеи был до смешного близок. Марианна сделала едва заметный непроизвольный жест, нарушивший ее равновесие, она увидела, как выхлопные газы маневровых систем Мак‑Нила и Гроувза прочертили тонкие прямые линии на оранжевом фоне Юпитера. Она быстро приспособилась, как раз вовремя, чтобы увидеть три фигуры.

Пока она смотрела, они разошлись. Двое из них замедлили ход и направились назад. Другой продолжал беспомощно опускаться к зловещей громаде Юпитера.

— Он умрет, — прошептала она. — Вы бросили его в радиационный пояс.

Форстер ничего не сказал. — Возможно, он не расслышал и Блейк взял на себя смелость развеять этот ужас:

— Об этом мы позаботимся на корабле. У нас есть ферменты, чтобы удалить мертвые клетки, восстановить поврежденные. Вы знаете по собственному опыту, что даже двенадцатичасовое воздействие не убьет вас, если вовремя начать лечение.

— Двенадцать часов…

— Да, — сказал Блейк. — И Мэйс знал это, когда направил вас обоих сюда через радиационные пояса. Он рассчитывал, что мы спасем вам жизнь. И мы это сделали.

Почти сразу же Блейк пожалел о своих словах. Сейчас было не время уменьшать ее симпатию к Мэйсу.

В трубке раздался голос Форстера:

— Надеюсь, мне не нужно напоминать вам о срочности ситуации. Как я уже сказал, время падения с нашей орбиты в верхние слои атмосферы Юпитера составляет около девяноста пяти минут. Но, конечно, если подождать хотя бы половину этого времени…будет слишком поздно.

Марианна парила в пространстве, подбоченясь, запрокинув голову, и Блейк подумал, что даже в явной тоске, в громоздком скафандре, она являет собой воплощение достоинства и естественной грации. Наблюдая за ней, Блейк вздохнул. Ему стало жаль ее и Билла Хокинса. Вспомнилось: «любовь зла, полюбишь и козла».

XXIV

Глубоко в самых темных водах корабля‑мира Спарта плыла без света, скользя сквозь холод, сильная, как дельфин, скользкая и быстрая, как рыба.

Чтобы видеть, ей не нужен был свет в так называемом видимом спектре, поскольку она могла легко видеть инфракрасное излучение кристаллических тканей огромного корабля. Повсюду колонны и стены передавали вибрирующее тепло от его невидимого внутреннего сердца. Теплый свет пульсировал вокруг нее с глубоким биением этого сердца.

Даже в видимом спектре во́ды были буквально живыми — вокруг нее сверкали галактики крошечных живых огоньков, щедрость Амальтеи, животные синего, фиолетового и поразительно оранжевого цветов.

Спарта была с ними единым целым, не обремененная брезентом и металлом, не нуждавшаяся в баллонах с кислородом. Когда она двигалась обнаженная сквозь воду, темные щели открывались по обе стороны ее груди, от адамова яблока до крыльев ключиц. Вода пульсировала через них, лепестки плоти раскрывались. — Жабры, синевато‑белая кожа.

Хотя она провела гораздо больше часов, исследуя чужой корабль, чем все остальные члены команды Форстера вместе взятые, даже она видела не больше, чем малую часть его. Миллионы (по крайней мере миллионы) разумных существ когда‑то населяли эти пустые гроты и коридоры. Миллионы и миллионы других животных и растений, триллионы и триллионы одноклеточных существ, бесчисленных, как звезды в галактиках, заполняли бесчисленные ниши этого водного мира.

У Спарты сложилось более‑менее ясное представление о том, какими были разумные существа, чем занимались, но она была далека от понимания того, как они это делали.

С каждой минутой, плывя в темноте, она узнавала все больше. Разноцветный планктон, личинки, медузы, даже анемоны, покрывавшие стены в некоторых частях корабля, пели ритмичную песню, закодированную в биении их желудков и сердец, биении их щупалец и крыльев.

Экосистема корабля‑мира была, столь же скоординированной и целеустремленной, как и сам корабль. Корабль‑мир был сделан не только из титана, алюминия и стали, но и из кальция, фосфора, углерода, азота, водорода и кислорода, а также из сорока или пятидесяти других элементов, собранных в бесчисленные разновидности молекул, в белках, кислотах и жирах, некоторые из них были простыми, как газы, некоторые из них были огромными и вплетенными друг в друга за пределами непосредственного понимания. Здесь были знакомые формы: ДНК, РНК, АТФ, гемоглобин, кератин, карбонат кальция и так далее, известные на Земле. И были молекулы, доселе невиданные, но казавшиеся здесь вполне обычными, и логичными. Здесь было все, что нужно живому существу, чтобы натянуть на себя плащ, полный жизни, блестящий костюм из слизистой, достаточно прочной, чтобы выдержать глубину или вакуум. Или ходить голышом по теплому мелководью.

Спарта вдыхала этих тварей, пока плыла, и съела их немало, — вот откуда она все это знала. Они не возражали, по отдельности у них не было разума. Пробовала их на вкус и нюхала — и, автоматически, на экране ее сознания появлялись целые массивы химических формул. Она сохраняла всю информацию, которую могла анализировать, но анализировать она могла далеко не все, поскольку ее методы анализа почти полностью зависели от стереохимии, от соответствия вкусовых рецепторов и обонятельных сенсоров формам молекул, представленных им, — в плотной ткани глаза ее души, где все можно было сортировать и сравнивать только с тем, что было известно.

Так она узнавала корабль‑мир. Но таким образом нельзя было узнать его назначение, его организацию.

Команды профессора Форстера прошли по двум осям, экваториальной и полярной, составили карты двух узких конусообразных областей, на картах было показано, что корабль состоит из оболочек, одна внутри другой. Форстер представлял корабль в виде вложенных друг в друга эллипсоидных шаров. Но Спарта уже знала, что корабль был одновременно и проще, и сложнее — он был больше похож на спираль, на раковину наутилуса.

Она никогда не приближалась ближе пятнадцати километров к центру корабля, хотя ее тело было приспособлено к любым возможным давлениям и температурам, как у морских львов или больших китов. Она встроила в себя механизмы сердца и кровеносных сосудов, которые были ей необходимы для подачи кислорода в мозг и другие органы на глубине. Она была уверена, что двигатель всего, что произошло с тех пор, как экспедиция «Кон‑Тики» вошла в облака Юпитера, был сосредоточен именно там. Сила, которая расплавила Амальтею, и разум, который приказал воскресить жизнь корабля, были сосредоточены там. Потенциал того, что было еще впереди, был сосредоточен там.

Не то чтобы у нее не было времени совершить это путешествие. Но что‑то удерживало ее вдали от этого места. Она снова и снова возвращалась в комнату в «храме искусства», где «Посол» покоился в стазисе. Ее влекло к огромной статуе не только естественное любопытство и восхищение ею, но и ожидание.

Тхоувинтха находился один в поющей тьме на протяжении ста тысяч кругов солнца, не видя снов.

Не тьма рассеялась первой, это произошло позже. Первое, что случилось, было то, что цельность мира очутилась на краю — ибо пришло время.

Было слышно, как бьется огромное сердце. Тхоувинтха был далек от бодрствования и даже не был жив, как живы мириады существ, но цельность мира сформировала способ познания самого себя: его великое сердце билось, и Тхоувинтха, не обладая сознанием, знал, что оно бьется.

Мир вел счет своего времени.

Последовал сигнал снаружи и затем сигнал изнутри. Тхоувинтха был способом мира вести счет своего времени, и, пока мир существовал, Тхоувинтха вел ему счет.

Тьма начала рассеиваться. Глаза Тхоувинтха стали прозрачными для света, который просачивался из стен мира и бился вместе с его сердцем. Стены не были черными, хотя свет от них не распространялся далеко в воде. Ярче звезд на небе были мириады существ, наполнявших сладкие воды.

Тхоувинтха не двигался и не нуждался в движении, а только ждал и наслаждался восхитительными водами. Все нужное для жизни растворилось в воде. В водах была жизнь и память о жизни.

Мир просыпался, как и было задумано: в этом была радость, как и было предсказано первым посещением. Самые опасные циклы Солнца, которых не без основания боялись пришедшие, ибо, увидев положение вещей в естественных мирах, они были погружены в печаль, были благополучно перенесены мириадами существ. Теперь прибыли их представители, как и было намечено. Все было хорошо.

Они прибыли. Их запах был в воде, вполне приемлемый запах, действительно прекрасный запах, но не такой, как было предсказано первым посещением. Ибо эти существа не дышали водой.

Неважно. Природа этих существ — мыслящих абстрактно, создателей машин и живых существ, рассказчиков — была открыта вторым посещением. Удивительным для Тхоувинтха было то, как мало их было. В воде их было так мало! У них было так мало разнообразия!

Их было меньше, чем пучок щупалец.

Где же их большие корабли? Почему мириады существ естественных миров не пришли тысячами и миллионами, чтобы занять подготовленные для них пространства? Ибо мир был приведен в порядок для них, когда стало ясно, что великая работа потерпела неудачу, что естественные миры должны потерпеть неудачу. Правда второе посещение утверждало, что еще есть надежда, что все еще будет хорошо, что они придут, развив в себе способность к абстрактному мышлению, не только к созданию машин, но и к творчеству, к рассказыванию историй, без чего было бы немыслимо вести их вперед… но момент настал. Мир проснулся и скоро придет в движение. Если это все, что нужно, то так оно и должно быть.

В воде неподалеку Тхоувинтха попробовал одну из них, ту, что приходила чаще всего. По биению трех сердец, по метке времени Тхоувинтха понял, что пришло время обменяться историями.

Проведя долгие часы в одиночестве в искрящейся жизнью темноте, Спарта начала глубже понимать то место, которое «Знание» играло в мифах и легендах бронзового века. От «Знания» произошло много современных религий. Теперь стало понятно, почему многие исторические герои провели так много времени под водой, почему Книга Бытия описывала небо и землю в начале как «бесформенные и пустые; и тьма была на лице бездны», и почему «Дух Божий двигался по лицу вод».

Спарта мерцала белым светом в коридорах храма искусства, где стены светились самым теплым светом, а туманности сияющей жизни роились наиболее густо. Она вплыла во внутреннюю комнату. «Посол» покоился на своем пьедестале, не меняясь, не давая никакого видимого намека на жизнь, не говоря уже о пробуждении сознания. Но по вкусу воды она поняла, что это не так. Кислоты, которые омывали его клетки в стазисе, вытекали из его системы.

Она парила перед «Послом» в воде, ее короткие прямые волосы, лишенные цвета, мягко покачивались в колеблющемся потоке, ее жабры открывались и закрывались так же грациозно, как колыхание водорослей в медленном морском приливе.

— Вы проснулись? — Она выдувала воздух, позаимствованный из жабр, накопленный в легких, через рот и нос и издавала щелчки глубоко в горле, говоря на языке, известном тем, кто реконструировал его как язык культуры Х.

Одинокий щелчок эхом отозвался в воде вокруг нее:

— Да.

— Как вас зовут?

— Мы — живой мир.

— Как вы хотите, чтобы к вам обращались?

В ответ раздались глухие удары, словно под водой ударили в деревянные гонги:

— В этом теле форма обращения — Тхоувинтха.

— Ты — Тауинтха? — Объем тела Спарты был в четыре раза меньше, чем у «Посла» — как она ни старалась, ей не удавалось точно воспроизвести звучание имени.

— Вы можете называть нас Товинта. Мы не называли бы себя так, но мы понимаем, что у вас другое впечатление… другое строение. Как вас зовут?

— Мы, все представители моего вида, — называем себя людьми. В этом теле большинство тех, кто меня знает, называют меня Эллен Трой. Другие зовут меня Линда Надь. Я называю себя Спартой.

— Мы будем называть вас обозначенным.

— Почему вы меня так называете?

— Вы похожи на других людей, которые пришли сюда, и на тех, кого мы наблюдали раньше, но также отличаетесь. Вы научились делать себя более похожими на нас. Вы могли обучиться этому только у обозначенных: поэтому будем называть вас обозначенным.

— Пожалуйста, объясните подробнее. — Спарта издала нетерпеливую череду щелчков и шипений. — Я хочу знать ваше впечатление.

— Мы расскажем друг другу много историй. Мы расскажем вам как можно больше о том, что произошло до нашего последнего визита. Вы расскажете нам обо всем, что произошло с тех пор.

С каждой фразой вода текла в мантию посла и вытекала из нее; жизнь струилась по его телу.

— Позже будет больше времени. Но сейчас у нас мало времени. А где остальные?

— Они находятся на нашем корабле в ближайшем космосе.

— Значит, вы хотите, чтобы их уничтожили. — Бесстрастное «лицо» посла не выражало ни малейшего намека на одобрение или неодобрение, когда «Посол» незаметно выплыл из сверкающего пьедестала и гнезда извивающихся микротрубочек, прикреплявших его к кораблю. — вы хотите пойти с нами один.

— Нет! — Гулкий щелчок. — Они не должны пострадать.

— Все должны прийти сюда. У нас мало времени. Очень скоро времени не останется.

— Я скажу им, если вы расскажете мне, как это сделать.

— Пойдем, и я расскажу вам, как.

Первой вошла в открытый отсек «Вентриса» Марианна, за ней Блейк. После того как отсек был закрыт, она стянула с головы шлем и направилась по коридору к переполненной кают‑компании.

Марианна прибыла с огнем в сердце и огнем в глазах, и ей нужен был только окровавленный топор, чтобы соответствовать роли Клитемнестры. Однако ее первые слова были обращены не к Форстеру, который выжидающе стоял перед ней, а к Биллу Хокинсу.

— Ты мог бы остановить их, — сердито сказала она. — Или, по крайней мере, опытаться. Ты что, хотел, чтобы он умер.

Он посмотрел в эти огненные глаза.

— Нет, Марианна, не хотел. И он этого не хотел.

— Потому я сдалась, — сказала она. — Если бы я не заставила его сказать мне, где он спрятал статую, он пошел бы на смерть за свои принципы. Он вел себя как Мэ… по взрослому. Но ты Билл…

— У вас будет много времени для взаимных обвинений позже, мисс Митчелл. — Форстер прервал ее прежде, чем она произнесла более жесткие слова. — Сейчас нам нужно уладить кое‑какие дела.

— Вот, — сказала она и подтолкнула к нему блокнот. На нем был грубый набросок — карта участка «храма искусства» с крестиком, отмечающим место. — Это лучшее, что я смогла сделать.

— Так, прекрасно, — сказал Форстер, взглянув на рисунок и передав его Блейку. — Блейк, я полагаю, ты можешь позаботиться об этом.

— Да, сэр, — Блейк взял блокнот и немедленно покинул летную палубу.

— Ну вот, теперь с этим покончено, — Форстер подошел к пустому дивану и наклонился, роясь в холщовом мешке под консолью. Он достал стеклянную бутылку с облупившимися этикетками, наполненную темно‑янтарной жидкостью. Один из его заветных «Наполеонов». — Почему бы нам не расслабиться и не выпить, чтобы забыть все эти неприятности?

— Выпить? — Возмущение Марианны было почти осязаемым. Она указала на дисплей времени на пульте позади Форстера. — Ты что, с ума сошел? Рэндольф, должно быть, уже на полпути к Юпитеру!

Профессор Форстер неодобрительно посмотрел на нее:

— Недостаток терпения — распространенный недостаток молодых, — сказал он, и это прозвучало странно, учитывая его юношескую внешность. — Я не вижу причин для поспешных действий.

Марианна покраснела, но так же быстро снова побледнела — настоящий страх временно отодвинул ее гнев. — Ты обещал, — прошептала она.

На лице Билла Хокинса тревога сменилась угрозой:

— Профессор, вы сказали мне… Ну, я не вижу смысла продолжать.

Видя их волнение, Форстер понял, что, возможно, зашел слишком далеко, в конце концов, это была всего лишь шутка.

— Я могу сказать вам сразу, мисс Митчелл, — Билл уже знает, и именно поэтому он справедливо сердится на меня, — что Рэндольфу Мэйсу грозит не больше опасности, чем нам. Мы можем пойти и забрать его, когда захотим.

— Значит, ты мне солгал?

— Нет, конечно, нет. Мэйс неоднократно лгал тебе, но то, что я сказала, было правдой. Просто, ты сделала неверные выводы из моих слов. Билл тоже так думал, пока я ему не объяснил — его возмущение по поводу вас с Мэйсом было вполне искренним, и я сомневаюсь, что мы смогли бы его сдержать, если бы не убедили его, что говорим правду.

— Что именно? — Спросила она и добавила с шипением: если ты был готов зарезать этого своекорыстного быка.

Форстер невольно вздрогнул:

— Да, ну… когда я сказал, что тело упадет отсюда на Юпитер за девяносто пять минут, я опустил (не случайно, признаюсь) довольно важную фразу. Мне следовало бы добавить: «тело, покоящееся относительно Юпитера». Но мы не пребываем в покое по отношению к Юпитеру. Сэр Рэндольф разделяет нашу орбитальную скорость, которая составляет около двадцати семи километров в секунду.

Она уже догадывалась, что Форстер скажет дальше, сила ее гнева была слегка ослаблена. И лучшее, что она могла сделать, это показать свое презрение к его самодовольству:

— К черту ваши цифры. Не могли бы вы, ради Бога, перейти к делу?

— М‑м‑м, да, как скажешь. — Удивительно, но сейчас он выглядел почти смущенным. — Мы отбросили его подальше от Амальтеи, к Юпитеру. Но дополнительная скорость, которую мы ему дали, была обычной, он все еще движется практически по той же орбите, что и раньше. Самое большее, что он может сделать, говорит компьютер, это опуститься примерно на сто километров. Через один оборот, двенадцать часов или около того, он вернется туда, откуда начал, если мы вообще ничего не будем предпринимать.

Марианна встретилась взглядом с профессором. Для двух других наблюдателей на летной палубе, Уолш и Хокинса, смысл этого обмена взглядами не вызывал сомнений: Форстеру было стыдно за себя, но он держался вызывающе, потому что считал, что то, что он сделал, было нужно сделать, Марианна испытывала облегчение, но и разочарование и досаду от того, что ее обманули.

— Вот почему ты не позволил мне поговорить с ним, — сказала она. — Рэндольф достаточно умен, чтобы понять, что ему ничто не угрожает. Он бы мне так и сказал.

— Да, именно поэтому я и не позволил тебе поговорить с ним, — признался Форстер. — Что касается его искушенности в орбитальной механике, то я сам тебя об этом предупреждал. Сэр Рэндольф был настолько уверен в своих способностях, что без малейших угрызений совести рисковал вашей жизнью.

Она повернулась к Хокинсу:

— Ты знал.

Хокинс твердо ответил ей обвиняющим взглядом:

— Чего профессор не сказал тебе, Марианна, так это того, что Мейс пытался убить нас всех. И сделал тебя своей сообщницей. Вы двое не вырубили нас всего на несколько минут, вы нас здорово отравили газом и направили корабль в радиационный пояс.

Кровь отхлынула от ее лица, но она сказала:

— Радиационные эффекты излечимы. — Это прозвучало с большим вызовом, чем она чувствовала. — Об этом я знаю не понаслышке.

— Для этого нужно, чтобы кто‑то не спал, чтобы ввести лекарство. Вы вдвоем дали нам такую дозу, что мы долго бы оставались без сознания, слишком долго, чтобы спасти себя после пробуждения. Он оставил тебя в живых, чтобы ты подтвердила его версию — но сделал все, чтобы ты не долго оставалась свидетелем.

Марианна уставилась на Хокинса, и лицо ее медленно исказилось от ужаса. Она перевела дрожащий взгляд на профессора:

— Тогда… зачем ему понадобилось прятать статую?

— Он, конечно, этого и не делал, — сказал Форстер. — Я отдал твою карту Блейку, чтобы он запечатал ее вместе с остальными уликами против него. Мэйс рассказал тебе запутанную историю, чтобы ты отослала его обратно к нам на «Вентрис». Ты бы подтвердила на следствии, что это была твоя идея, Марианна. Ты — виновная сторона, невиновный сэр Рэндольф Мэйс никогда бы не сделал этого сам. По крайней мере, так он сказал бы Космическому Совету.

— Если ты об этом знал, зачем ты все это затеял, все это представление со мной? — Спросила Марианна.

— Чтобы ты тоже знала, — тихо сказал Форстер.

XXV

— А вот и мы, сэр Рэндольф, ты нас слышишь?

— Да.

Мак‑Нил и Гроувз приблизились к Мэйсу через час после того, как Форстер приказал им забрать его. Он был всего в двадцати километрах ниже, и они без особых проблем обнаружили его, отследив радиомаяк на его скафандре, который они оставили действующим, когда отключили двигательную установку его скафандра.

— В конце концов, тебе не пришлось долго ждать. Митчелл слишком ценит твою жизнь — сказал Гроувз.

— Да, ну… добросердечный человек. Весьма способная. Надо отдать ей должное.

— Боюсь, ее вера в тебя несколько поубавилась.

Мэйс промолчал.

Тони Гроувзу, который неплохо разбирался в людях, показалось, что сэр Рэндольф Мэйс, сломался, уж очень он вяло себя вел на обратном пути, и штурману пришло в голову, что нужно предложить профессору именно сейчас как следует допросить Мэйса. Возможно, историк‑журналист был готов признать свое поражение.

Они пикировали на полной скорости к спутнику. Облик Амальтеи изменился. Ледяная ее оболочка растаяла, горячая вода мгновенно выкипела. Пар медленно поднимался и вот‑вот должно было показаться то, что они знали, было там, но не могли видеть своими собственными глазами до сих пор, — зеркальный космический корабль, мир, который был космическим кораблем. Алмазная Луна.

В этот момент в их скафандр ворвался голос Джо Уолш:

— Ангус, Тони, возвращайтесь сюда как можно быстрее. У нас чрезвычайная ситуация.

— В чем дело, Джо?

— Выкладывайтесь по полной, ребята. Пустите в ход маневровый двигатель мистера Мэйса, если нужно. Похоже, район вот‑вот станет критическим, если наши информаторы знают, о чем, черт возьми, они говорят.

Полетная палуба «Вентриса»

— …привести «Вентрис» в экваториальный трюм корабля‑мира. Я не уверена, но думаю, что у вас есть только около двадцати минут, чтобы сделать это, — доносился тихий голос Спарты из динамиков.

— Двадцать минут! — тихо воскликнула Марианна. Она огляделась вокруг, как будто кто‑то мог спасти ситуацию. Но Форстер и капитан смотрели на пустой видеоэкран так, словно, сосредоточившись, могли увидеть на нем Спарту. Хокинс жевал губу, беспомощно глядя на Марианну. Даже Блейк, чьим обычным импульсом в чрезвычайных ситуациях было выйти и взорвать что‑нибудь, стоял мрачно и бездействовал.

— Здесь еще нет Мак‑Нила и Гроувза, инспектор Трой.

— Мэйс? — послышался голос Спарты.

— Да, он с ними.

— Связь есть?

— Я только что приказала им двигаться со всей возможной скоростью, но они находятся примерно в пятнадцати минутах от нашего нынешнего положения.

На мостике «Вентриса» на мгновение воцарилась тишина, затем из динамика снова раздался голос Спарты:

— Вам придется направиться в трюм без них, им придется это сделать самостоятельно.

— У них для этого топлива… — начала Марианна.

Голос Спарты продолжал:

— Похоже, у меня здесь нет никакой свободы действий. Мое ощущение ситуации таково, — корабль‑мир находится в автоматическом режиме. Отсчет пошел и точка невозврата пройдена.

— Но, инспектор…

— Извините, сэр, позвольте мне, — прервала Уолш Форстера с дипломатической твердостью, вежливо, но было видно, что возражений она не потерпит, — я отправлю корабль в путь, предупрежу людей. А вы с инспектором можете продолжать спор.

Уолш деловито связалась с компьютером «Вентриса» — запустить корабль без помощи инженера оказалось несколько сложнее, чем обычно, и запрограммировала его на курс к экватору «Алмазной Луны».

— Сэр пристегнитесь. Блейк, займи кресло инженера. Мисс Митчелл, мистер Хокинс, спуститесь вниз, займите предстартовое положение.

Мгновение спустя маневрирующие ракеты взорвались, как гаубицы, достаточно сильно и громко, чтобы у них у всех разболелась голова. «Вентрис» резко ринулся, к черной дыре, которая уже открывалась в боку сверкающего корабля‑мира.

Мак‑Нил посмотрел на Гроувза. Уолш только что закончила инструктаж:

— Что скажешь, господин навигатор?

— Ну, господин инженер, я только что провел довольно предварительную оценку на рукаве, — он постучал по коробке компьютера, расположенного на предплечье скафандра, — у нас затруднительное положение. Совершить предложенный маневр можно, но при том запасе топлива, который у нас есть, мы прибудем, немного поздновато.

— Можешь, что‑нибудь предложить?

Гроувз в своем скафандре заметно пожал плечами:

— Предлагаю вылететь и надеяться, что кто‑нибудь что‑нибудь придумает, прежде чем у нас кончится бензин.

Мак‑Нил искоса взглянул на пленника:

— Полагаю, вам следует проголосовать, Мэйс. Не то чтобы, конечно, мы обязательно это учтем.

Мейс сказал:

— Не важно. Мне нечего добавить.

Затем они включили двигатели скафандров и нырнули к «Алмазной Луне».

«Вентрис» вошел в огромный купол, первоначально исследованный Форстером и Трой на подводной лодке «Манта». Его пространство, похожее на собор, было филигранью из чернил и серебра, начерченной тонкой стальной иглой — ибо теперь он был полон вакуума, а не воды, и его замысловатая архитектура была сурово освещена льющимся юпитерианским светом.

С пола поднялся пучок блестящих механизмов, гибких и живых. Щупальца, схватили «Вентрис», втянули его внутрь, повернули его носом к «Северному плюсу». — Рыба, попала в лапы анемона.

«Вентрис» был расположен параллельно продольной оси корабля‑мира. На летной палубе слабая гравитация притягивала людей к передней стене, а не к полу, но сила была очень слабой.

— Уолш, у «Манты» хватит топлива, чтобы добраться к ребятам, — сказал Блейк. — Я могу взять с собой еще два скафандра, выехать на «Манте» туда, там бросить ее, использовать газ своего и дополнительных скафандров, чтобы помочь им дойти.

— Извини, Блейк, — коротко сказала Уолш. — Ты израсходуешь газ своего скафандра и дополнительных, только подстраиваясь под их траекторию.

— Я настаиваю на попытке, — сказал Блейк со всем гневным достоинством, на которое был способен.

— Зачем приносить четыре жертвы вместо трех. — Если бы был хоть малейший шанс… — Уолш застыла. Двое из ее давних спутников, ее старейших друзей, были среди тех, кого она собиралась бросить. — Если хочешь, проверь расчеты. Докажи мне обратное.

Форстер, молчал пристегнутый ремнями к кушетке, оставаясь в стороне от спора. Теперь он поднял печальный взгляд на Блейка:

— Делай, как говорит капитан, Блейк. Сделай расчет, убрав массу Мэйса в расчетах.

Уолш молча смотрела на Блейка. Она просила его взять на себя это бремя.

— Простите, Джо, профессор, — прошептал Блейк. — Не скажу, что мне было бы жаль, если бы они сами сделали такой выбор. Но…

Уолш повернулась к пульту и вручную ввела цифры в компьютер. Расчеты были сделаны, потенциальные траектории были графически показаны.

Уолш и остальные уставились на экран.

— Что ж, — сказала она, — Будем надеяться, что, когда эта мысль придет им в голову, они будут менее брезгливы, чем… чем я.

— О чем ты говоришь? — Спросила Марианна. В этот момент они с Биллом Хокинсом поднялись на летную палубу.

Форстер не смотрел на нее, но заговорил громко и решительно:

— С топливом Мэйса, но без его массы, у Мак‑Нила и Гроувза есть шанс вернуться сюда раньше крайнего срока, названного инспектором Трой.

— Быстро тающий шанс, — проворчала Уолш.

Марианна проанализировала сказанное:

— Вы хотите посоветовать им отказаться от Рэндольфа?

— Я бы хотел, чтобы они это сделали. — Форстер посмотрел ей прямо в глаза. — Но я сомневаюсь, что они это сделают.

Марианна могла бы выразить возмущение или ужас. Но она этого не сделала.

— Мы только что миновали точку невозврата, приятель, — сказал Тони Гроувз, направляясь к Юпитеру.

— То есть, если никто не придет нам на помощь, мы будем плыть вечно, — сказал Мак‑Нил.

— Боюсь, что так.

Мгновение в их скафандрах звучала лишь статика Юпитера; затем заговорил Мэйс:

— В моем скафандре есть топливо. Просто избавьтесь от меня. Возможно, вы еще сможете спастись.

— Обычно так не делают, — сказал Гроувз.

— А ты, конечно, из тех, кто всегда поступает как обычно, — ехидно заметил Мэйс.

— Я думаю, он пытается спровоцировать нас, Ангус, — сказал Гроувз.

— Это ему не поможет. Это просто дежавю для меня, — сказал Мак‑Нил. — «Убей этого странного неудобного парня, и, возможно, проживешь немного дольше». Попробуй это потом пережить.

Гровс прищелкнул языком:

— Слушай, то, что ты сказал, это был каламбур?

Они плыли в космосе, ракеты их скафандров толкали их к «Алмазной Луне», которая теперь почти заполнила небо. Они знали, что у них не будет возможности остановиться или даже повернуть, как только они достигнут ее.

— Откровенно говоря, — сказал Мейс, — мне все равно, останетесь ли вы оба живы. Я хотел бы сделать заявление перед смертью.

— Мы слушаем, — сказал Мак‑Нил.

— Только я хочу, чтобы это слышали не только вы двое… Форстер, я полагаю. Эта женщина, Трой, или как она там себя теперь называет.

Мак‑Нил включил свой скафандр:

— Вы все еще не можете нас забрать, профессор?

Ответ прозвучал так ясно, как‑будто Форстер оказался в скафандре рядом с ними:

— Я слушал ваш разговор, Ангус. Сэр Рэндольф, повторите, что вы хотите сделать.

— Я тоже вас слушаю, сэр Рэндольф, — голос Спарты был так же отчетлив, как и Форстера.

Мейс глубоко вздохнул, глубоко вдохнув холодный воздух скафандра:

— Меня зовут не Рэндольф Мэйс, — начал он. — Вы можете знать меня под другими именами. Уильям Лэрд. Жан‑Жак Леке. Мое имя не имеет значения.

— Правильно, твое имя не имеет значения, — сказала Спарта. — Ты думал, что убил моих родителей. Ты думал, что создал меня. Но все, что ты сделал, не имело никакого успеха, мистер Немо.

Продолжайте, — поспешно сказал Форстер.

— Ну, слушай, — устало сказал Мейс. — Проклятая женщина права: я теперь никто. Но мы, пророки, не были сумасшедшими. Мы сохранили «Знание», «Знание», которое сделало эту женщину такой, какая она сейчас есть… «Знание», которое привело всех нас в это место. Мы совершали ужасные преступления во имя «Знания». Может быть, вам покажется странным, что я так откровенно признаюсь в этом. Обычно считается, большинство людей так думают, что преступник не может обладать совестью. Убийца невинных, который убивает из пулемета тех кого никогда не видел раньше, ничего о них не знал, такой неумолимый убийца, не может обладать совестью. Это жалкая ошибка.

В то время, когда Мейс летел сквозь пространство, произнося свой жуткий монолог, всех троих слегка разнесло в разные стороны. В их скафандрах закончилось топливо и они уже на протяжении нескольких сотен метров просто дрейфовали, беспорядочно поворачивались, иногда глядя друг на друга, иногда глядя в пустое пространство, или на зеркальную поверхность того, что было Амальтеей, или в устрашающий облачный котел Юпитера. В стороне от направления их движения увеличивалась сверкающая громада корабля‑мира.

— Мы, пророки, хорошо знали, что делаем. Мы жалели тех, кем жертвовали. Древние первобытные люди, которые молились за души съеденных ими оленей, были не более набожны, чем мы.

Мы совершали ужасные преступления и совесть нас не мучила, также как и тех пророков, кто жил до нас на протяжении тысячелетий. Мы верили, что в конце концов история и судьба человечества оправдают нас и все человечество благословит нас.

Никто не живет вечно, и если несколько (или даже очень много) невинных погибнут, но, благодаря их гибели, рай наступит гораздо раньше, то это буде оправдано — многие другие от этого выиграют в будущем.

И вот, во имя «Знания», чтобы поторопить день, когда Всесоздаель‑Панкреатор вернется, мы предприняли еще одну попытку создать императора последних дней. — Мы создали ее.

Или, как настойчиво напоминают мне мои коллеги и современники, я создал ее. Но я не могу взять на себя всю ответственность. Ее родители — эти хитрые, лживые венгры, продали ее мне.

Под моим руководством было сделано несколько модификаций. Первой была эта девчонка, но она отказалась сотрудничать, утверждая, что понимает «Знание» лучше, чем рыцари и старейшины. Жаль, что мне не удалось избавиться от своей неудачи.

После ее побега прошло всего несколько лет, прежде чем стало ясно, что семь тысяч лет «Знания» были, мягко говоря, неполными. Венерианские таблички показали, что наши переводы были ошибочными, особенно наш перевод марсианской таблички. Сигнала с родного мира Панкреатора в созвездии Южный Крест не будет. «Дорадус», наш козырь в предстоящей борьбе, был бездарно потерян этим дураком Кингманом.

А эта чудовищная женщина пошла дальше, нападала на нас в наших самых тайных убежищах — я сам был на волосок от смерти от ее рук. Говарду Фалькону, который должен был стать новым императором, не удалось пробудить Панкреатора на Юпитере — так называемый «мир богов» был там всего лишь миром животных. Никто из нас не предвидел значения Амальтеи. В «Знании» об этом не было ни слова. Наши планы и наша гордость были повержены в прах.

Мы, рыцари и старейшины пророков (те из нас, кто выжил) вконец потеряли мужество. Мы столкнулись с горькой истиной, что все, ради чего мы работали и во что верили, было ошибкой. Ложное «Знание» не давало нам никаких привилегий. Если Рай и пришел бы на Землю, мы не были бы среди избранных.

Я отказался вступать в самоубийственный договор с остальными пророками. Они от души проклинали меня, но я, по крайней мере, оказал им услугу, развеяв их прах в космосе.

Я решил сделать три вещи. Посмотреть на лицо Панкреатора. Убить эту ужасную женщину, которую помог создать. И умереть. С этой целью я создал полезную личность сэра Рэндольфа Мэйса и сделал все, о чем вы знаете и можете догадаться.

Я видел Панкреатора. Его вы называете «Послом», — это существо, к которому меня подготовили семь тысяч лет моей традиции. Я даже был готов к неизбежному разочарованию. Он, или она, или что бы это ни было, — это не уродливое существо, но и не бог.

Наконец Мэйс замолчал. Они трое находились не более чем в полукилометре от все еще зияющего отверстия экваториального трюма, в котором обосновался «Вентрис», но не могли ни остановиться ни повернуть, а продолжали двигаться мимо.

Мэйс не удержался и добавил последнее, ненужное замечание:

— Мои надежды на месть тоже не оправдались. Но по крайней мере, третий пункт моей программы, будет выполнен — я умру.

— Ты ошибаешься, Немо. Ты не умрешь. — Спарта рассмеялась низким горловым смехом. — У «Посла» есть имя — Товинта. Товинта — это многое, в том числе и пилот этого корабля, но не то, что ты называешь Панкреатором.

Через секунду, после того как трое мужчин это услышали, из полости огромного трюма корабля‑мира появились три почти невидимых тонких серебристых щупальца. Они двигались безошибочно, с быстротой гремучих змей, словно обладая собственным восприятием и умом.

— А‑а… полегче там! — Мак‑Нил вскрикнул, когда одно из щупалец зацепило его за ногу и дернуло.

— Упс! — Воскликнул Гровс почти в тот же миг — радостно, как мальчишка, щупальце схватило его за руку.

Мейс только удивленно хмыкнул, когда третье щупальце обвилось вокруг его талии.

Серебристые волокна не сразу натянулись, они вылетали из трюма быстрее, чем леска, спущенная с катушки. Разница в скорости между кораблем и людьми была громадной, и умные щупальца корабля не собирались расчленять свою добычу, ликвидируя эту разницу сразу. Но в пределах трехсот метров люди уже на мгновение замерли относительно корабля и затем корабль начал их втягивать.

В их скафандрах раздался спокойный голос Спарты:

— Вас посадят в шлюз «Вентриса», он открыт. У вас будет очень мало времени, чтобы подготовиться к ускорению, самое большее несколько секунд. Не останавливайтесь, чтобы снять скафандры, просто идите в кают‑компанию и ложитесь на пол. Я не могу сказать, сколько G у нас будет. Любая ваша задержка будет опасной.

Щупальца, казалось, очень точно знали, какое ускорение и замедление может выдержать человеческое тело без серьезных травм. Они потянули сильно и быстро, застыли в нескольких десятках метров от купола и втащили людей внутрь, когда купол уже начал снова срастаться. Он захлопнулся, лишь только их шлемы оказались под ним.

Вентрис казался до смешного крошечным там, лежа внутри километрового шлюза. Через несколько секунд похожие на хлысты щупальца протолкнули людей через открытый отсек оборудования «Вентриса» — первый, второй, третий, и щупальца исчезли. Даже Рэндольф Мэйс, который совсем недавно произнес свою собственную похоронную речь, поспешил через двойные люки в поисках ровного места, чтобы лечь.

Мир пришел в движение еще до того, как они опустились на колени. Но Спарта, которая, несомненно, знала, что делает, торопя их, преувеличила устрашающие возможности культуры X. Инопланетный корабль (эллипсоид длиной в тридцать километров заполненный водой) не мог развить мгновенно ускорение даже в одно G.

Невероятный столб огня, вырвавшийся из его «Северного полюса», направленного прямо на Юпитер, начал двигать корабль‑мир медленно, и в кают‑компании «Вентриса» ускорение не ощущалось. Ангус Мак‑Нил встал, чтобы устроиться поудобнее, расстегнул шлем и, отбросив его в сторону, стал выбираться из скафандра.

Это было явно преждевременно. Мак‑Нил откинул верхнюю половину скафандра, — корабль‑мир разогнался до одного G. Скафандр оказался на полпути вниз к полу. — Ускорение достигло пяти G, и Мак‑Нила опрокинуло на мягкий пол.

Голос Спарты раздался в шлемах Тони Гроувза и человека, назвавшегося Рэндольфом Мэйсом:

— Мне дали понять, что ускорение будет увеличиваться еще пять минут, а затем прекратится. К тому времени мы уже будем на пути к месту назначения.

Гроувз, штурман, выдавил вопрос из своей обмякшей груди:

— Где это может быть, инспектор?

— Я не знаю. Однако, как я понимаю, мы все‑таки встретимся с Панкреатором сэра Рэндольфа.

На мостике корабля‑мира — это место исследователи приняли за художественную галерею, маленькая Спарта и большая Товинта изучали живые, сверкающие фрески и таким образом намечали свой курс. Они плыли близко друг к другу, кружась и скользя в водах, общаясь, как будто знали друг друга миллиард лет и танцевали, празднуя свое долгожданное воссоединение.

Но даже когда она танцевала с инопланетянином, событие, которое она представляла себе бесчисленное количество раз в своих снах, она думала о Блейке, своей истинной паре…

Блейк задумчиво сидел в трюме «Вентриса», ощущая себя сильно постаревшим. И он действительно изменился. Стал похож на взрослого, понимающего свою ответственность. — За всю эту поездку он не нашел повода что‑нибудь взорвать.

Эпилог

На базе Ганимед отслеживали все эти события. Был приготовлен космический корабль, скрипучий старый буксир, чтобы попытаться спасти экспедицию Форстера, которая не выходила на связь (теперь все это знали) и несомненно, терпела бедствие.

Но сверкание серебристого яйца застало всех наблюдателей врасплох. На Ганимеде, на Земле, на всех обитаемых мирах было видно, как заработали титанические двигатели. Все увидели, как гигантский корабль шевельнулся в объятиях могучего Юпитера. Все были уверены, что он направится за пределы Солнечной системы, к самым далеким звездам. Но, десятки раз перепроверив показания компьютеров, с большим удивлением наблюдатели вынуждены были наконец убедиться, что это не так.

На Ганимеде Командор наблюдал за происходящим с мрачным выражением. Слишком поздно он выследил последнего из пророков, последнего крота в филиале Космического Совета «Безбрежного Океана». Что бы ни говорили ему эти жалкие заговорщики‑пенсионеры «свободного духа», все это уже не имело никакого значения.

На Земле Ари и Йозеф наблюдали за этим зрелищем. Слезы текли из глаз Ари, слезы радости из‑за того, что это случилось, и что ее дочь помогла этому случиться. И слезы гнева — из‑за того, что сама Ари никак не повлияла на это событие.

То, что осталось от Амальтеи, ее сверкающее ядро, корабль‑мир, Алмазная Луна, не направлялось куда‑то в созвездие Южного Креста. Корабль‑мир направлялся к Земле.

Content

Артур Кларк, Пол Прюсс
Венера Прайм

Артур Кларк ДВОЕ В КОСМОСЕ

Пол Прюсс РАЗРУШАЮЩЕЕ НАПРЯЖЕНИЕ Venus Prime — 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЛИСА И ЕЖИК

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «СЕМЬ СТОЛПОВ МУДРОСТИ»

5

6

7

8

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ РАЗРЫВНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ

9

10

11

12

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ВОПРОС ЧЕСТИ

13

14

15

16

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ШУМНОЕ ВЕСЕЛЬЕ

17

18

19

20

Эпилог

Артур Кларк ВТОРОЙ МАЛЬСТРЕМ

Пол Прюсс ВОДОВОРОТ Venus Prime — 2

Пролог

1

2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СЛЕДЫ ПОТЕРЯННЫХ ВО ВРЕМЕНИ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ТАЙНЫ ДРЕВНИХ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПРОБЛЕМЫ ТРЕХ СОПЕРНИЧАЮЩИХ СТОРОН

1

2

3

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ МАЛЬСТРЕМ

1

2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

1

2

3

4

ЭПИЛОГ

Артур Кларк ПРЯТКИ

Пол Прюсс ПРЯТКИ Venus Prime — 3

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВХОД В ЛАБИРИНТ

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛЮДИ УМИРАЮЩИЕ В СТЕКЛЯННЫХ ДОМАХ

V

VI

VII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЧЕРЕЗ ЗАМЕРЗАЮЩИЕ ПЕСКИ

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ФИШКА ПРОТТА

XIV

XV

XVI

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ПРЯТКИ

XVII

XVIII

XIX

XX

Эпилог

Артур Кларк ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Пол Прюсс ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ Venus Prime — 4

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КРУШЕНИЕ КОРОЛЕВЫ

I

II

III

IV

V

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗНАК САЛАМАНДРЫ

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ КАРНАВАЛ ЖИВОТНЫХ

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ МИР БОГОВ

XVII

XVIII

XVIV

XX

XXI

XXII

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Эпилог

Артур Кларк ЮПИТЕР ПЯТЬ

Пол Прюсс АЛМАЗНАЯ ЛУНА Venus Prime — 5

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ К БЕРЕГУ «БЕЗБРЕЖНОГО ОКЕАНА»

I

II

III

IV

V

VI

VII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ГАНИМЕД

VIII

IX

X

XI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «МАНТА», «ЛУННЫЙ КРУИЗ», И «СТАРЫЙ КРОТ»

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ В САМОЕ СЕРДЦЕ БЕЗДНЫ

XIX

XX

XXI

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ЮПИТЕР ПЯТЬ МИНУС ОДИН

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Эпилог