Майкл Бонд

Огонь, подобный солнцу

Глава 1

Река с грохотом обрушилась на висячий бамбуковый мостик и, больно ударив по ногам, швырнула его на поручни. Дождь с ревом бил в лицо, заливая глаза и рот; ветер неистово трепал мост, веревочные поручни врезались в пальцы. Скользя босыми ногами по настилу, он стряхнул воду с лица и продвинулся чуть-чуть вперед. Он видел, как впереди мостик прыгал и отчаянно метался над черными, пенящимися волнами; его дальний конец, поднимаясь, устремлялся к вырубленной в скале тропе. Кружась в водовороте, проплыло дерево. Корни, словно когтями, вцепились ему в ногу. С грохотом упал в реку отколовшийся кусок скалы. Уж не повернуть ли назад? Он оглянулся; мостик резко дернулся.

Сквозь завесу хлеставшего дождя он увидел, как оставшиеся там, на тропе, беспомощно наблюдали за ним: Алекс и Пол подползли к краю скалы и пытались удержать трос мостика, Стил и Элиот сжались под блестевшими от дождя пончо, десяток полуголых непальцев-носильщиков сидели на корточках рядом с поклажей, Гоутин застыл чуть в стороне от других.

Мостик накренился, и он еще сильнее вцепился в него руками. Оглянувшись снова, он увидел ползущего к нему Алекса и, стараясь удержать равновесие, махнул ему, чтобы тот полз назад; но вдруг мостик перевернулся, вздыбившаяся река рванула его вниз, пальцы скользнули по бамбуковым бревнышкам; от ледяной воды заломило уши и кости, он судорожно пытался ухватиться за болтавшийся рядом конец троса, когда очередной порыв ветра оторвал его от моста.

«Еще не конец. Онемевшие пальцы скользят. Еще нет. Трос. На конце должен быть узел. Господи, рука. Да отпусти же. Еще немного. Боже, какая боль! Я не должен умереть. Рука скользит». Мостик дернулся вверх, и он пробкой вылетел из ледяного потока. «Господи, воздух. Как хорошо вздохнуть! Теперь подтянуться и перехватиться повыше. И держаться — держаться во что бы то ни стало».

«Руки ничего не чувствуют, нестерпимая боль. Не сдамся. Можно ухватиться вон там. Чуть ближе. Ну отпусти, пожалуйста. Еще не все. Господи, помоги, спаси меня. Кажется, ухватился. Теперь другой рукой, пальцами за деревяшку, теперь зубами, руку наверх, за мост. Подтянуться». С невероятным усилием он лег грудью на мостик, задыхаясь и жадно глотая воздух.

Сквозь грохот дождя и завывание ветра Пол что-то говорил ему прямо в ухо, однако он не слышал слов, а лишь чувствовал, что Пол рядом. Пол поволок его за руки по мостику к дальней стене каньона, потом вверх на узенькую тропку.

Казалось, дождь слегка поутих. Он прислонился спиной к скале, свесив ноги над обрывом, ничего не соображая, видя только змеиный водоворот гонимого ветром дождя над взбаламученной рекой. «Я умер. Это уже что-то другое. Да нет, Пол вернул меня. Любимый брат мой, Пол».

Ветер стих, и отчетливее послышался рев реки. Он осмотрел ссадины на руках и груди, попытался глубоко вздохнуть, но боль пронизала тело.

— Не ожидал такого, — выдавил он.

— Надо было вернуться, — голос Пола был хриплым.

— Испугался я страшно. — Он смотрел на реку, которая, как черная бездушная пантера, играла мускулами. — Она схватила меня.

— Кали Гандаки, — Пол плюнул в реку, — мать Ганга. Ты что, сумасшедший, Коэн? Стила хочешь переплюнуть?

Его собственный голос, казалось, доносился издалека, был больше похож на голос мальчика или старика.

— Почему она не забрала меня?

Положив руку ему на плечо, Пол поднялся.

— Потому что ты ей не нужен.

— В какой-то момент мне стало наплевать — я почти сдался. Но что-то удержало меня.

— Тело любит жизнь, вставай. — Пол протянул руку. — Я знаю, тебе больно. Пошли, это пройдет.

Коэн поднялся, чувствуя под пальцами босых ног край обрыва. Повернувшись, он улыбнулся, глядя на мужественные черты лица Пола, его воинственно очерченный нос, высокие черные скулы, классическую форму его головы на крепкой мускулистой шее.

— Надо было охладить Стила.

— У меня было желание его убить.

— Он, должно быть, чувствует это, — Коэн оторвал взгляд от реки.

— Все-таки он прилично платит!

Склонившись над обрывом, Пол размял икры.

— Это-то и держит нас в Непале.

— Нам надо быть потверже.

— Его ничем не проймешь. Это же безумие — бросаться вверх по реке в Чан-Шань. А мы пляшем под его дудку. — Пол выковыривал грязь между пальцами ноги.

— После Катманду он точно сбесился: как ночь, так он пытается выжать еще хоть несколько метров пути, затюкал непальцев, которые волокут по 80 фунтов, а сам идет налегке.

— Только со своими дурацкими камерами.

— Видишь ли, он живет в своем мире и в мире таких же, как он. Ведь когда смотришь виды Непала, перенесенные на пленку, заправленную в идиотскую коробочку, и ешь при этом мороженое, видишь не настоящий Непал, а призрачный.

— Кстати, знаешь, когда я в последний раз ел мороженое?

— Два года назад, как и я.

— Я ни капельки не скучал как по нему, так и по тому миру, — усмехнулся Коэн, — просто мы, наверное, не любим работать на кого бы то ни было.

— Дело не в работе.

Пальцем ноги Пол столкнул камень с обрыва. Неистово вращаясь, тот загремел вниз по скале и упал в реку, вспенив воду вокруг.

— Мерзкие типы этот Стил и Элиот. Тоска.

— Может, нам стоит их пожалеть? Мы не ведем их в Нирвану, а только до Мустанга и обратно. Потом они повезут свой целлулоидный Непал назад в Штаты.

Узкая полоска света на отвесных стенах каньона стала ярче; дождь теперь уже мягко моросил по серой несущейся реке. Наклонившись, Коэн стал стирать грязь с голых рук и ног промокшей майкой и обрывками джинсов, достал из кармана очки, попытался протереть их майкой и снова положил обратно. Он глубоко вздохнул, пытаясь улыбкой скрыть боль, вскарабкался футов на сто вверх по тропке и остановился там, где она, расширяясь, поворачивала и ползла вверх по скалистой стене.

Грохочущие свинцовые тучи рвались о края каньона; солнечный свет копьем вонзился в реку, окрасив ее в золотистый цвет, черные валуны заблестели. «Я все еще здесь. Как и ты, Кали. Как будто ничего и не изменилось». Он улыбнулся, глядя вниз на реку. «Каждый раз я испытываю разные чувства, но никогда ничего не меняется».

Он вернулся помочь Полу держать трос, потому что Алекс уже сполз с противоположного конца моста и подтягивался к его провисшей середине. Ветер и дождь уже стихли, Алекс без труда закончил переход, вскарабкался к ним на тропку, стряхнул капли дождя с волос и встал.

— Черт побери, ты еще жив? Просто не верится.

— Да я… — улыбнулся Коэн.

— Понятно. — Алекс сгреб его за плечи, как ребенка. — Не надо оправдываться, ничего не надо. — Легонько оттолкнув его к скале, Алекс шагнул вперед. — Пошли.

Коэн почувствовал, что краснеет.

— А они?

— Да наплевать на них, — прорвало Алекса. — Никогда так больше не делай, не попадайся на его удочку. Вот дерьмо!

Коэн попытался было оправдаться:

— Послушай, это моя жизнь, я знаю, что…

— Черта с два твоя! Мы тоже здесь завязаны, мы тоже взялись за то, чтобы довести этого подонка до Мустанга и обратно, он нам платит так же, как и тебе, и нам бы пришлось с недельку искать тебя, утопленника, в этой поганой, холодной речке — так что не надо говорить, что это только твоя жизнь! — Он мрачно взглянул на тот берег. — Мы подождем их в Баглине. И если Стил захочет, чтобы мы вели его дальше, пусть не погоняет!

Коэн улыбнулся, глядя на слипшиеся от грязи волосы на ногах Алекса.

— Может, подождем их здесь? А сегодня вечером отправим их прямо в Баглин?

Пол бросил ковырять болячки на руках.

— Это дешевый номер. Кому это надо?

Коэн устало смотрел на мутный поток.

— Да, это не совсем то, что мы ожидали. Стил и Элиот оказались даже дерьмовее, чем мы думали. Почему задниц оказывается больше, чем людей на земле? Ведь должно же быть по одной на каждого.

— Они чего-то боятся, — усмехнулся Алекс. — Их что-то подстегивает.

— Страх? Потрясающие картинки.

— Ну так что, оставляем их?

— А деньги? — Коэн кивнул в ту сторону, где Стил неуверенно ступал на успокоившийся мост. — Что мы будем делать в Непале без денег? А в следующем году? Мача Пукчаре и все прочее?

— И все-таки я не понимаю, — сказал Алекс, — почему они нам столько платят за дорогу в Мустанг?

— Ему, видать, здорово досталось от тех, кого он сначала нанял, расходы и все остальное. И вот, когда у него ничего не получилось, он направился к нам, или, как он говорит, посольство его к нам направило. И вот мы здесь. Сопровождаем это дерьмо в Мустанг. — Коэн сделал вид, будто его вырвало.

— Разве мы можем отказаться от таких денег?

Стил добрался до них. Дрожа, он шустро вскарабкался на тропку и прижался спиной к скале.

— Ты должен был подождать, Сэм. Я не понял — я думал…

— Пока ты думаешь, команда проиграет, — Коэн сплюнул в реку, — так говорил мой старый университетский тренер.

Алекс поднял камень и начал тереть его руками, как бы шлифуя.

— Ничего ты не думал, Стил. Потому что ты ничтожество, а ничтожества не думают. Но если ты еще хоть раз попробуешь давить на нас, я сброшу тебя в реку.

Клем Стил посмотрел на Коэна.

— Наверное, было жутко — этот дождь, ветер… Почему ты не вернулся?

— Мы тут раздумываем, Клем, работать ли нам на тебя дальше.

Стил пожал плечами и махнул Элиоту, который все еще был на том берегу реки.

— Как хотите. Но вы, наверное, понимаете, что, если мы остановимся здесь сейчас, я ничего не смогу вам заплатить.

— Клем, — вмешался Пол, — к чему пороть всю эту горячку?

Он посмотрел на каждого из них по очереди. «Как паук, — подумал Коэн, — в паутину которого попали три мухи». Стил улыбнулся.

— Вы знаете, что мы должны добраться до Чан-Шаня, пока вода в реке не поднялась. Значит, еще один переход в Баглине. А потом — просто приятное путешествие: все время под горку.

— Гоутин говорит, что мост в Чан-Шане снесло, — сказал Коэн, — нам придется переходить вброд у Баглина.

Стил потер ладони, начал было вставать, но, глянув вниз, опять сел.

— Я знаю, что вы, ребята, давно застряли здесь в Непале, а жизнь все идет. Вот я и приехал сюда, чтобы написать парочку рассказов о путешествиях, например, в Мустанг. Это же почти на границе с Тибетом, а там никто не бывал. Гималаи всегда казались чем-то далеким и таинственным для американцев, да и вообще для всех, кто живет на Западе. А где тайна, там деньги. И немалые. И, согласитесь, я плачу вам более чем достаточно.

— Да, — буркнул Алекс, — а в Мустанге ЦРУ готовит тибетских партизан. Где тайна, там опасность.

Стил оскалился в улыбке.

— Ты же американец, ты же воевал во Вьетнаме, бывший профессиональный футболист, альпинист и боишься какой-то опасности?

У Алекса начали раздуваться ноздри. Коэн положил ему руку на плечо. «Неужели я допущу, чтобы все сейчас рухнуло? Ну уж нет. Черт побери, мне нужны деньги».

— Давайте все это обсудим сегодня вечером, — улыбнулся он, — в Чан-Шане.

Стил улыбнулся ему в ответ.

— Сегодня утром ты говорил, что мы до темноты будем в Кагбени. Зачем же останавливаться в Чан-Шане? — Осторожно прижавшись спиной к скале, он похлопал Коэна по плечу. — Подумай сам, а?

— Да, Клем, конечно. — Коэн смотрел, как непальцы брели по мосту. «Тело думает, Стил, а не голова. Я не ты и никогда не смог бы стать таким, как ты. Тело вольно, оно быстро делает выбор, боится смерти и увечий, но это происходит в какой-то конкретный момент. Оно не боится последствий». Он расправил грудь, покрытую синяками. «Тогда зачем же я это делаю, когда что-то предостерегает меня? Слишком долго мы вместе, Стил, и эти твои замашки белого человека передаются, как зараза».

Когда носильщики, Гоутин и Элиот перешли реку, Коэн быстро повел их вверх по крутой, извилистой тропке туда, где полоска света расширялась над стенами каньона. Они выбрались наверх, на солнечный свет. Отсюда открывался вид на зеленые холмы, террасами поднимающиеся на север к рыжеватым высокогорным пастбищам яков, расположенным у подножия покрытой ледяными прожилками стены Гималаев.

В полдень они спустились к разбросанным окрестностям Баглина. Прорывающееся между стенами каньона солнце искрило лужи в мощеных двориках, от навоза и сырой соломы шел пар. Предупредительно закукарекал петух, и к ним устремились дети. Они глядели на путешественников своими темными глазами, в которых трудно было что-либо прочесть. Незаметно подошел Гоутин.

— Даджу, — сказал Коэн, — брат, вода в реке поднимается.

— Стил хочет переходить?

Коэн посмотрел через реку на хаотично разбросанные хижины Чан-Шаня.

— Ты переходил здесь вброд?

— Да, но не во время весеннего половодья. Здесь когда-то был мост.

— О чем это он? — вмешался в разговор Стил.

— О том, что перейти реку вброд скорее всего невозможно.

Стил переступил с ноги на ногу, чавкая в грязи подошвами.

— Это ведь последний трудный переход до Тшеле, верно? Давайте попробуем. Пока не поздно.

— Носильщики устали, — сказал Коэн, — хотят есть.

Стил не мигая, смотрел своими голубыми глазами.

— Боишься? — с веселой ехидцей спросил он.

— Конечно, — хмыкнул Коэн, — кто-то может утонуть, например, носильщик с грузом.

— Вода поднимается, Сэм. Ты что, хочешь, чтобы мы здесь с неделю проторчали.

— В Непале, — сказал Алекс, — ты зависишь от обстоятельств. Не пытайся их изменить.

— Это буддийская чушь, — бросил через плечо Стил, тяжело ступая вниз по тропинке, ведущей к песчаной отмели у самого берега.

— Если мы решили идти, то надо торопиться, — сказал Гоутин.

— Что он говорит? — Элиот дернул Коэна за локоть.

Коэн перевел, наблюдая за тем, как освещаемая солнцем дымка рассеивалась на фоне теперь уже затененных хижин Чан-Шаня у подножия противоположной стены каньона. Он спустился вниз по тропинке и по мокрой хрустящей гальке вошел в реку. Ноги тут же онемели, галька перекатывалась под пальцами. «Опять Стил давит на меня, ставит перед выбором. Почему? Он меня ненавидит? Потому что я свободен, а он повязан? Чем? Боже, какая холодная вода. Если переходить, лучше поспешить».

Пол потряс его за плечо и, наклонившись к нему, что-то кричал, Коэн разобрал только «слишком глубоко».

Слева от них, вниз по течению, река поворачивала на восток.

— Она перенесет нас! — крикнул Коэн. Пол улыбнулся, его тело под промокшей синей майкой казалось стальным, кожа от холода и воды стала угольного цвета. Он нырнул, и течение потащило его вниз по реке. Его голова как бы скользила по темной поверхности, руки мелькали, унося его к противоположной стене каньона.

Когда Пол добрался до того берега, Коэн вернулся к отмели, чтобы взять из груза моток нейлонового шнура и три витка желтого альпинистского троса. Он связал их и повесил моток себе на плечо, а затем, отыскав на мели обломок дерева, вновь полез в воду.

Пол вернулся вверх по течению и зашел в реку по грудь. Коэн обвязал обломок дерева нейлоновым шнуром и, держа моток в левой руке, бросил деревяшку на середину реки. Шнур понесло вниз; Пол, поймав его, стал тянуть на себя, а Коэн постепенно его отпускал. Выбравшись на противоположный берег, Пол привязал шнур к дереву. Коэн вновь выбрался на мель и натянул шнур, тоже привязав его к дереву.

Первым, перебирая руками по веревке, реку перешел Алекс, за ним — Стил и Элиот. Сделав из своих повязок петли и накинув их на плечи, один за другим переправились носильщики. Коэн отвязал веревку и, обвязав ею себя под мышками, вошел в воду. Дойдя до глубины, он нырнул. Алекс и Пол потянули его на другой берег.

В Чан-Шане царило уныние. Женщины молчаливо жались в дверях. Желтые собаки, горбатые, как гиены, бродили по каменистым улочкам. Тибетские лошади, запряженные в караван, сгрудившись и понурив в изнеможении головы с рыжими веревками вместо уздечек, стояли под мертвой смоковницей на деревенской площади; жилистые темнокожие мужчины с черными косичками и длинными саблями осматривали сбрую и копыта.

Стил и Элиот стояли в сторонке и разговаривали с двумя тибетцами из каравана.

— Сэм! — крикнул Стил, махнув рукой.

Коэн наклонился посмотреть, как один из тибетцев подтягивал подпругу на животе лошади. Она была мокрой и белой от пота.

— Ката джанахунча? — спросил он тибетца. — Куда вы идете?

Тибетец глянул на него из-под лошади.

— Мустанг.

— Сэм! — еще раз крикнул Стил.

— Что везете? — спросил Коэн тибетца.

— Еду нашим людям. — Тибетец встал, лошадь боком коснулась Коэна. — А тебе что за дело, белый человек?

— Я любознательный. — Коэн подошел к Стилу и Элиоту, стоявшим с двумя тибетцами. — Что это вы вдруг подружились с аборигенами?

— Эти двое немного знают английский, — он показал на двух крепких низкорослых мужчин, стоявших рядом. — Они уже переправлялись здесь. — Легонько толкнув Коэна плечом, он понизил голос. — Они говорят, там на пути могут быть грабители, приглашают идти вместе с ними.

— На Кали Гандаки нет грабителей, — усмехнулся Коэн.

— Они узнали об этом в Татопани. Думаю, было бы неплохо пойти с ними.

— А я так не думаю. Нам придется тащиться, подстраиваясь под них.

— Они же верхом.

Коэн вернулся к тому тибетцу, который стоял ближе и метал из ладони в рот тыквенные семечки.

— Кто вам сказал о грабителях? — спросил он на непали.

Тот улыбнулся. Шелуха от семечек налипла на мелких желтоватых зубах. Волосы пучками свисали с его небритого угловатого подбородка.

— Гурхи говорят, много бандитов на Кали на тропе Муктинат.

— А вы куда идете?

Тибетец сплюнул в сторону.

— Мустанг, — произнес он.

Коэн покачал головой.

— В каждой деревне будут проблемы с едой: нас слишком много.

— Это же великолепный материал для съемок. Мы для этого и приехали.

— Ты сказал нам, что хочешь попасть в Мустанг. Где-то достал разрешение; не знаю как, но достал. Мы договаривались только о том, чтобы проводить тебя туда и обратно.

— Сэм, у меня аппаратуры на тысячи долларов. Если с этими тибетцами нам будет безопаснее, надо соглашаться.

Коэн отошел и стал смотреть, как сквозь смоковницы искрилась река. «Какой же мерзавец этот Стил! Как и многие американцы, он считается только со своими желаниями. А мне-то что волноваться? Зачем я с ним спорю?» Он повернулся.

— Послушай, эти тибетцы везут оружие. Они только говорят, что направляются в Мустанг, а на самом деле — это цепочка ЦРУ в Тибет.

— Про это я уже слышал и узнавал в посольстве. Ерунда.

— Сколько ты в Непале, Стил?

— С месяц.

— А я карабкаюсь по Гималаям уже два года, как и Алекс с Полом. Да, ты мне за это платишь, но я не хочу связываться с контрабандистами и потерять визу.

— Грабители не нападают ни на торговцев оружием, ни на торговцев солью, кем эти парни, скорее всего, и являются. Ну же, Сэм, — Стил по-дружески шлепнул Коэна по плечу, — сделай одолжение. Мне здесь и так нелегко, я полностью завишу от вас, ребята. Разве я не заслужил хоть немного доверия? — Он улыбнулся. — Поговори, пожалуйста, с Алексом и Полом. А то эти парни скоро уходят.

— Носильщикам нужно поесть.

— Для этого не потребуется много времени.

Пол пожал плечами, когда Коэн спросил, хотят ли они идти с тибетцами.

— Я могу пойти и с пенсильванским оркестром, — сказал он.

Алекс же просто улыбнулся, кивнув в сторону тибетцев:

— Это все равно, что путешествовать с самой старушкой Кали.

— Да что они сделают? Сопрут твой швейцарский нож? — рассмеялся Пол.

— «Левис», старик! Стащат их прямо с твоей задницы.

— Кстати, — продолжал Пол, — ты помнишь того Габриэля из Шамони, который отправился с итальянцами в Даулагириш? Он предложил одному из тибетских партизан махнуть джинсы на китайские часы. Недель через шесть тот вернулся из Тибета с часами, которые все еще болтались на гниющей руке китайского солдата.

— Какая мерзость! Ну и что, Габриэль оставил себе часы?

— Думаю, да. Правда, ему пришлось повозиться, чтобы соскоблить кожу.

Алекса передернуло.

— Сплошное убийство. Чего они хотят этим добиться?

— А им плевать. Китайцы разбомбили их дома, поубивали детей, разрушили храмы. Далай-Ламу прогнали. Что бы ты делал на их месте?

Носильщики доели свой рис, сидя на корточках рядом с поклажей. Сдвинув повязки до самых бровей, они поднялись и сгрудились вокруг Гоутина в конце деревни. Один из двух тибетцев, разговаривавших со Стилом, подошел к Коэну с Алексом.

— Идем? — показав на тропку, спросил он по-английски.

Коэн ответил на непали:

— Там нет никаких бандитов.

Тибетец поднял брови.

— Гуркхи говорят… — Он пожал плечами и перешел на непали. — Вместе нам будет спокойнее, — поднял глаза, услышав скрип ботинок Стила.

— Какого черта вы ждете?

— Остынь, Стил, — Алекс ухмыльнулся, — а то мозги опухнут.

— Мы успеем в Кагбени еще до темноты.

— Сядь на вертолет, если так торопишься.

Стил добродушно потрепал Коэна по плечу.

— Давай поднатужимся.

— Ну что, Алекс, — спросил Коэн, — ты хочешь с ними?

Алекс поскреб недельную щетину на подбородке, положил руку Коэну на плечо и отвел его в сторону.

— Послушай, ты становишься занудой, Сэм. Что нам за дело до этих тибетцев? Если они так уж нужны Стилу, то ради Бога! — Он облизнул губу. — Ты понимаешь, что мы уже месяца три не были в Таиланде? Пятипалая Мэри мне слегка поднадоела, а после этого путешествия у нас будет достаточно денег, чтобы трахаться в Бангкоке до конца муссонов. Думай о бабах, и мы прорвемся.

Коэн слегка отстранил руку Алекса.

— У меня дурное предчувствие. Не могу объяснить.

— Ты хочешь плюнуть на Стила и вернуться в Катманду?

— Мы должны сделать то, на что согласились.

Алекс пожал плечами.

— Значит, мы не обращаем внимания на Стила с Элиотом, наслаждаемся горами еще пять недель и возвращаемся в Катманду богатенькими. — Нагнувшись, он стал подбирать голыши, потом встал и запустил их один за другим в реку. — Тебе не нравится Стил, потому что он напоминает тебе о Штатах.

— Кто его знает? — Коэн сжал плечо Алекса и вернулся к Стилу. — Пол и Гоутин пойдут впереди. Ты и Элиот — с тибетцами. Мы с Алексом — сзади.

Пол с Гоутином повели десятерых носильщиков из Чан-Шаня вверх по крутой тропке, Стил и Элиот шли позади с тибетцами и лошадьми. Алекс с Коэном ждали, лежа на краю скалистого обрыва. Алекс вытащил из-под майки кожаную сумку, достал из нее маленькую, изогнутую трубку и полиэтиленовый пакетик. Большим пальцем он затолкал в трубку щепотку ганджи и зажег ее восковой спичкой, которую затем щелчком бросил вниз. Коэн смотрел, как спичка, уменьшаясь, затрепыхалась, как перышко на ветру, и исчезла в несущейся Кали Гандаки. Алекс глубоко вдохнул и передал трубку.

— Помнишь, когда мы в последний раз были в Бангкоке, я встретил ту девицу у Великого Храма в нашу с тобой последнюю ночь?

— Я помню не одну, — хихикнул Коэн.

— Темноволосую, с золотистой грудью?

— Они все были темноволосыми и с золотистой грудью.

— Той ночью мы с ней трахнулись семь раз. — Алекс затянулся еще раз и подождал. — Я бы не прочь жениться на ней.

— Она уже приняла твое предложение?

— У меня было много женщин, Сэм, мы оба с тобой не чувствовали себя в этом отношении обделенными, но эта первая, которая показалась мне безупречной. Тебе знакомо слово «неповторимая»? Как оно бессмысленно!

— Это из-за рекламы; из-за нее слова теряют смысл.

— Так вот, она неповторима в изначальном смысле этого слова тем, что она заставила меня почувствовать. И дело не в том, как она трахалась, а в умиротворении, которое я обрел в себе, в мире. Я провел с ней шестнадцать часов. Ее глаза! Как она смотрела на меня — без боязни и смущения, — как она держала себя… — Алекс потряс головой. — У нее глубокое чувство собственного достоинства: не самомнение, а самоуважение, которого я еще не встречал. После всего, что я испытал, стоит ли возвращаться домой, чтобы жениться на американке? Я хочу жить и быть частью всего мира. Боже, я постоянно думаю о ней, пока иду. Последний раз мне было очень больно, и она сделала все одними губами.

— Ты просто что-то вбил себе в голову. Знаешь, со сколькими парнями она перетрахалась?

— С тысячей, наверное. А скольких девиц мы перетрахали в старое доброе время? Мне все равно. Нас ничего не разделяло. В ту ночь было так, как будто мы знали друг друга лет сорок. Даже если она никогда не полюбит меня, ее честь будет выше любви многих.

Коэн затянулся трубкой, они сидели рядом, и его плечо упиралось в плечо Алекса.

— Придется прогнать тебя с гор, — выдохнул он. — Я боюсь за коз. — Он потрепал его за шею и передал трубку. — Так ты почувствовал, как качнулась земля?

— С ней-то? Мы были в лодке, я не разобрал. А вот лодку мы здорово раскачали… — Алекс зажег потухшую трубку. — А ты не подумываешь жениться, обзавестись детьми?

— С меня хватит. В мире слишком много красивых женщин, чтобы жить с какой-нибудь одной.

Встав по ветру, Алекс помочился с обрыва.

— Чушь.

— Она умерла три года назад, Алекс. Для меня это прошедший этап.

— Может быть, ты и прав. — Алекс забрался на тропку. — Но тебе же не хватает заботы?

— Если бы я был женат, мне бы не хватало гор. — Коэн бросил последний взгляд на Чан-Шань. — С деньгами, которые мы заработаем на Стиле, мы сможем трахаться в Бангкоке до самой смерти, и еще на похороны останется.

Алекс протянул руку и постучал костяшками пальцев по голове Коэна.

— Чтобы не сглазить.

— Знаешь, когда я падал с того моста, — сказал Коэн, — я в какой-то момент почувствовал, что мне все равно — жить или умереть.

— Я и говорю, тебе чего-то не хватает. Как и мне. Ноль эмоций — вот что. Полу хорошо: у него есть Ким. Они любят друг друга, и она сейчас ждет его в Катманду. А у нас с тобой никого.

Алекс убрал трубку.

— С тех пор как я побывал во Вьетнаме, я все никак не вернусь оттуда. Сюда я как бы только заглядываю. А иногда и заглядывать не хочется. Ненавижу человекоживотных.

— Не мучай себя так. — Он обнял Алекса на ходу. — Расскажи-ка мне лучше о той женщине в Бангкоке. Может, я тоже захочу с ней потрахаться.

— Она и не притронется к тебе, Коэн.

— Знаешь, мне приходит мысль вернуться в Париж. Если я смог жить здесь, то смогу жить где угодно. Это ведь мой дом. — Коэн сорвал травинку и принялся ее жевать. — Ты действительно хочешь на ней жениться?

— Я хочу, чтобы она была рядом. Хочу видеть ее лицо каждое утро, хочу, чтобы у нас были дети. Хочу чувствовать ее тело, обнимать его.

— Может, и мне этого не хватает.

— Ты же знаешь, время лечит любые раны.

— Тебе лучше знать.

— В хвосте плохо плестись из-за того, что приходится месить ногами конское дерьмо.

— Я вырос в Монтане и точно знаю, что дерьма всегда больше на подъеме. Это один из семи неизменных законов Вселенной.

— Немудрено с такой тяжестью. Как во Вьетнаме.

— А что там?

— В основном М-16. Несколько гранатометов, значит, и гранаты где-то здесь, на какой-нибудь лошаденке. Под тряпкой не разберешь.

— Проклятое ЦРУ! Неужели им не надоело воевать?

— Война — выгодное дело. Самое выгодное. Тебе известен один из самых плохо хранимых секретов о Вьетнаме? Мы же влезли туда, чтобы защитить ЦРУ, одно из звеньев их наркобизнеса в Золотом Треугольнике.

— Нет, я этому не верю.

— Спроси любого парня, работавшего в «Эр Америка» — грузовом транспорте ЦРУ — в шестидесятых, и он расскажет тебе о тоннах героина, которые они ежемесячно вывозили из Лаоса, Камбоджи и Южного Вьетнама, — черт, да мы целые лодки этого дерьма сплавляли иногда с речной охраной по Меконгу. ЦРУ грузило все это на самолеты и отправляло в Штаты, чтобы там были подобрее и посговорчивее, а миллиарды вырученных долларов шли на уговоры Конгресса и генералов, когда те чему-то противились. — Алекс спихнул с тропинки камень. — Когда мы убрались из Вьетнама, ЦРУ потеряло один из своих основных финансовых источников, малыш.

— У тебя мания подозрительности, Алекс.

— Если и да, то она основывается на том, что я видел и знаю. — Алекс замедлил шаг, чтобы посмотреть вперед, туда, где тропинка сужалась, и начал забираться на скалу. — Здесь опасно, могут быть обвалы из-за дождя, да еще эти тяжело нагруженные лошади… После этого я полностью охладел к Штатам…

— После чего?

— После того как понял, что наше общество зиждется на войне, что мы не можем существовать ни экономически, ни психологически, если у нас нет объекта для ненависти.

— С этой целью мы изобрели коммунистов. Те, против кого я воевал во Вьетнаме, даже и не слыхали про коммунизм. Они просто защищали свою родину от агрессоров, как поступал бы на их месте любой американец.

— До них мы ненавидели немцев и япошек, еще раньше — испанцев, мексиканцев, а еще раньше — англичан. — Коэн остановился, чтобы вытащить колючку из ноги. — Когда-нибудь мы подружимся с русскими и возненавидим итальянцев и голландцев или самоанцев и мадагаскарцев.

— Брось это. Ненависть порождает еще большую ненависть, так же как и одна война — другую. Мы же здесь, в этих волшебных горах, а не в Штатах. Забудь о мерзавцах из Пентагона и о налогоплательщиках, что их кормят, и наслаждайся тем, что видишь.

— Я вижу, что у нас авария.

Коэн побежал вперед, увидев, что одна из лошадей, поскользнувшись на краю тропки, упала на колени, ее передняя и задняя ноги свешивались со скалы. Те, что были привязаны впереди и сзади нее, попятились от неожиданного рывка веревок. Лошадь дернулась и, в ужасе заржав, полетела в Кали. Две шедших сзади и одна из передних лошадей стали сползать с тропки вслед за ней. Увидев, что четвертая лошадь тоже соскользнула с края, один из тибетцев рванулся вперед и резким взмахом сабли отсек остальных.

Коэн и Алекс бросились с тропки к обрыву и прыгнули в реку. Какой-то тибетец упал вместе с лошадью, он кричал и махал руками, а река уносила его прочь, яростно кружа.

Коэн по отмели побежал к лошади, лежащей со сломанным хребтом поверх груза. Он дернул за повод, пытаясь вытащить ее голову из воды. С вытаращенными глазами и раздувающимися ноздрями лошадь судорожно дергала передними ногами. Обшивка груза лопнула, и сквозь струю воды он увидел черный блеск винтовок.

— Сэм! — крик Алекса был едва слышен сквозь рев Кали. Коэн увернулся от удара копыта и встал на колени, пытаясь взгромоздить голову лошади себе на плечо, босые ноги скользили по дну. — Сэм! — яростно размахивая руками, кричал Алекс. Он потряс головой, показывая на лошадь. Двое тибетцев осторожно спускались со скалы; остальные бежали вниз по тропке туда, где спрыгнули в воду Коэн и Алекс. Алекс опять позвал его. Коэн отпустил лошадь и, с трудом преодолевая течение реки, по колено в воде пошел вверх, туда, где возле лошади с перебитыми ногами стоял Алекс.

— Смотри-ка!

Нагнувшись, Коэн увидел какой-то серый металлический предмет менее трех футов в длину, похожий на насос или компрессор цилиндрической формы. Он лежал на отмели там, где лопнула обшивка груза. Алекс ползал в воде, пытаясь ощупать его сбоку и снизу.

— Что это? — крикнул Коэн.

— Бомба!

— О Господи! Сматывайся же оттуда! — Схватив Алекса за руку, он толкнул его к берегу.

Тот вырвался, упал в воду, затем встал и, подбежав к бомбе, опустился рядом с ней на колени.

— Алекс! — Вернувшись, Коэн стал его трясти. Река подсекла его ноги, он упал, и течение понесло его вниз. Колени бились о камни. Ему удалось встать, и он побрел против течения. Алекс бежал к берегу. Первый тибетец спрыгнул в воду и направился мимо него к середине реки. Алекс буквально выдернул Коэна на берег. — Если мы не убежим, нас прикончат. Там же детонатор!

— Что?

— Плутониевый детонатор для ядерной боеголовки.

Коэна бросило в дрожь. Он побежал за Алексом вверх по обрыву к тропке мимо мирно стоявших лошадей, которых держали под уздцы оставшиеся тибетцы. Стил и Элиот топтались между скалой и последней лошадью.

— Клем, — крикнул Алекс, — нужна веревка, чтобы вытащить лошадей.

Стил загородил тропинку.

— Там оружие?

— Кто его знает? — Алекс протиснулся мимо него.

Они добежали до носильщиков.

— Плохие люди, — задыхаясь, выпалил Алекс первому из них, показывая на тибетцев. — Они всех вас перебьют. Бросайте все и бегите в горы. Бегите!

Гоутин и Пол спешили к ним навстречу.

— Назад! — крикнул Алекс.

Тяжело дыша, Пол поднял свою огромную руку.

— Успокойся, малыш! Что происходит?

— Там детонатор для ядерной бомбы, — сказал Алекс, сдерживая дыхание, — остальное, наверное, на других лошадях.

— Кто сказал?

— Во Вьетнаме — в морской артиллерии — разбирал их с закрытыми глазами. Стил с ними заодно. Они убьют нас. Боже, мы погибли!

Пытаясь выбраться из реки, Стил махал тибетцам, стоявшим с лошадьми. Один из них выхватил саблю и полоснул ею по обшивке груза на одной из лошадей.

Впереди тропинка, извиваясь, убегала вверх по стене каньона, укрыться было негде. Позади — носильщики, проскользнув между лошадьми, уже бежали к изгибу каньона в сторону Чан-Шаня. Тибетец вытащил из поклажи винтовку.

Алекс втолкнул Коэна в узкое ущелье в стене каньона как раз в тот момент, когда снизу раздались частые резкие хлопки. Гоутин вскрикнул, Коэн попытался его схватить, но тот, откинувшись назад, упал с красными брызгами на лице. Алекс рухнул на тропинку, кровь обагрила ему грудь.

Коэн взвалил Алекса на плечо и нырнул в ущелье. Левой рукой он ухватился за скалу, правой сжимал тело Алекса, ноги дрожали, Пол толкал их вверх.

Глава 2

Ущелье упиралось в крутой откос, переходящий выше в скат, проделанный снежными лавинами и похожий на гигантский желоб. Коэн опустил тело Алекса и вытер запекшуюся на его груди кровь, обломки ребер торчали из розового мяса в том месте, где вышла пуля.

— Он мертв, Сэм, — словно издалека донесся до него голос Пола. — Надо идти.

С невидящими глазами он повернулся, готовый броситься вниз и убить их всех там же, на месте.

— Потом! — крикнул Пол, удерживая его и толкая к желобу, который круто поднимался вверх по стене каньона на север. Голоса тибетцев невидимо следовали за ними. Задыхаясь, Пол остановился на выступе и, схватив поддавшийся камень, резко повернулся.

В конце желоба появился тибетец, он быстро карабкался футах в двухстах от них.

— Бросай! — прошипел Коэн, ощупывая стену позади себя в поисках камня.

Показался еще один тибетец с винтовкой на плече, за ним — Элиот. Мелькнула рука Пола, и с силой брошенный камень размозжил Элиоту голову. Неестественно изогнувшись, тот полетел вниз. Через несколько секунд до них донесся глухой звук упавшего тела. По нижней части выступа забарабанили пули. Коэн и Пол прижались к стене. Бросившись назад к желобу, они стали карабкаться по нему вверх, пока не очутились на продуваемом ветром выступе на вершине каньона.

Пол опять бросил камень, но промахнулся.

— Окружают, — задыхаясь, сказал Коэн, — с обеих сторон.

— Они приведут лошадей. Порознь кому-нибудь из нас, может, удастся выбраться. — Пол говорил спокойно. — Я — через Торунгце и Брату, ты — назад по Кали в Покхару. — Он резко отпрянул, пуля, шлепнув по скале, со свистом отлетела в сторону. — Встретимся в Катманду у меня через пять дней.

Пули снова забарабанили по скале.

— Запасной вариант! — крикнул Коэн.

— Где?

— В «Серпенте», в Париже!

Он бросился бежать по краю скалы, затем вверх по заросшему кустарником оврагу, острые шипы, впиваясь, раздирали ему ноги. Он бежал через пастбище, сквозь кусты можжевельника, потом по руслу извилистого ручейка, вдоль бычьей тропы, уходящей на юг высоко над каньоном. Река мрачно поблескивала далеко внизу. На повороте тропки он оглянулся и в полумиле от себя увидел пять быстро приближавшихся фигур. Повернувшись, он пробежал еще несколько миль без остановки, но фигуры не отставали.

Над Джемосомом в реку с грохотом впадал широкий приток, пополняющийся водами с вершин гор, расположенных к востоку. Преграждая дорогу, поток заставил его бежать по темнеющему каньону; на западе таяли последние лучи солнца. Остановившись в нерешительности, он было устремился вниз к Кали Гандаки по тропке вдоль притока, но со страхом подумал, что часть тибетцев на лошадях могла уже оказаться там. Перейдя вброд ледяной поток, он под покровом темноты вскарабкался на противоположную стену каньона; позади снизу доносились голоса и звяканье винтовок.

Споткнувшись на вершине каньона, он упал. Ноги дрожали, легкие жадно ловили воздух, пульс молотом стучал в голове. Внизу пять теней пересекали белеющую стремнину притока. «Не могу оторваться». Он вновь бежал, проклиная свои сделавшиеся ватными ноги, падал на камни, силясь вспомнить годы занятий бегом, давшие ему все необходимое для восхождений: физическую закалку и силу воли, умение побеждать тогда, когда другие проигрывали. Ноги слабели с каждой милей, мысли путались. Он оглядывался все чаще и чаще. «Не могу оторваться. Я мертв. Все это сон. Мертв — и сам того не понимаю».

«Мертв — и сам того не понимаю», — задыхаясь, повторял он снова и снова, пока слова, как удары метронома, не зазвучали в ритм с его шагами, с его бегом по каменистым холмам.

Он ничего не видел при свете звезд, ничего не слышал сквозь шум стучавшей в висках крови. «Голову вниз, ладони на колени, вдох, выдох, вдох, выдох. Не обращай внимания на усталость, только вперед, не обращай внимания на боль, еще один шаг! Потом еще и еще один». Подняв голову и думая только о следующем шаге, он, спотыкаясь, продолжал бежать до тех пор, пока его дыхание не стало глубже, и в состоянии какой-то отрешенности от полного изнеможения он размеренно побежал на юг под холодным светом звезд.

Спустя несколько часов он остановился на обрыве над террасами рисовых полей, не видя ничего вокруг себя. Он побежал дальше медленнее, но все так же размеренно, полуночный воздух пронзал легкие, все мысли растворились в пульсирующей боли ног, рук и груди, и мысль-заклинание «я мертв и не понимаю, я мертв и не понимаю» было единственным, что он осознавал. Миль через десять он обогнул деревню, где, почуяв его, лениво залаяла собака. За деревней он напился прохладной воды на рисовом поле и свернул на юго-восток по бычьей тропе, идущей у подножия Гималаев к крутому горному хребту над каньоном Мристи Кхола.

Первый бледно-рубиновый свет зари окрасил восточные вершины гор, когда он, забравшись на четверть мили вверх по склону, добрался до кустов можжевельника, растущего из трещин в скале, и упал. Через несколько минут он очнулся и оглядел терпко пахнущие кусты в надежде увидеть Алекса, Пола и других, мирно храпящих рядом с ним в тесной, вонючей, сложенной из навоза бутти на обочине дороги.

Он протянул руку в темноту, чтобы успокоить Алекса. «Уходи дальше. Я всегда говорил тебе, чтобы ты уходил дальше». На мгновение возникла знакомая картина. Вот Алекс бежит с мячом по полю, обходя защитника и устремляясь к воротам. Его длинные быстрые ноги словно летят над подстриженной травой. Коэн видит его сквозь мелькание шлемов и взмахи рук, сильно и невероятно далеко бросает мяч, который, описав дугу на фоне позднего полуденного солнца, как по волшебству, падает в расставленные руки Алекса. «А теперь ты так далеко, что мне ни за что не найти тебя. Очень далеко. На краю света. Даже еще дальше. Птицы, трава, смех ребенка, любовь женщины — все ушло от тебя. Тебя, чуда Вселенной, больше нет. Они убили тебя. Они убьют всех нас».

«Галлюцинация. Схожу с ума. Немедленно приди в себя. Посмотри, все прекрасно». Он сел и огляделся, смолистый кипарис щекотал ему губы, колючие ветви окрашивались со стороны светлеющего востока. «Тебе больно, — сказал Пол. — Пойдем, это пройдет».

— Алекс, — прошептал он и потрогал землю, усыпанную сухими колючими иголками, — Алекс!

Это не сон. Уткнувшись лицом в колени, он обхватил руками ноги. Не сон.

— Пол! — простонал он, в кустах защебетала птица.

«Бомба. На пути к Тибету, на лошадях, как доисторическое орудие. Посылка ЦРУ? Кому сказать? Что же теперь делать? Не сдаваться. Опередить их. Ждать Пола. Сообщить в посольство. Пол, ты жив? О Господи, бедная Ким! Алекс, ради Бога, воскресни!»

Словно мотыльки в пламени, опять вспыхнули воспоминания.

— Не пропадай, — выразительно взглянув на Коэна, сказал Элиот во время их встречи как-то ранним весенним вечером.

— Никуда я не пропадаю, — парировал он, раздраженный явно требовательной интонацией.

— Через пару недель нас ждет одно путешествие, — сказал Стил, как всегда изобразив подобие улыбки. — Возможно, нам понадобится помощь. За хорошую плату.

— В Непале пять миллионов непальцев. Все, за исключением какой-нибудь сотни, голодают, — попытался уйти от разговора Коэн.

— Речь идет об опытных, проверенных проводниках, знающих все ходы и выходы, их дурацкий язык, умеющих подобрать носильщиков из шерпов.

— Югославы только что вернулись с Канченджунги. Спросите их.

Аккуратно подстриженным ногтем Стил поковырял в зубах.

— Мы предпочитаем своих, — сказал он.

— Что значит своих?

— Тех, кому мы можем доверять.

— Лучше полагаться на непальцев, чем на приехавших с Запада. — Коэн отвернулся.

С тех пор, казалось, прошли не недели, а всего лишь несколько дней. Он смутно чувствовал, что его хотят использовать, и все-таки ему было интересно узнать об их намерениях. Тогда он ушел от разговора, но вскоре они появились в его двухкомнатной лачуге недалеко от Кингз Пэлис Роуд. На этот раз Элиот был менее уклончив:

— Нам срочно нужны два американца, которые проводили бы нас до Мустанга, где мы хотим поснимать. Времени у нас мало, а у тех парней, на которых мы рассчитывали, неприятности. Хотите пойти?

— Туда же нельзя без пропуска.

— Мы как раз этим сейчас и занимаемся. Нам, возможно, захочется дойти до границы.

— Тибетской?

— Какой же еще?

— А дальше?

— Там посмотрим.

— И смотреть нечего, я знаю, что там без пропуска никуда нельзя.

— Пять кусков тебе, пять — твоему приятелю, — вмешался Стил. — А пропуск — наша забота.

— Какому приятелю?

— Твоему напарнику — как его? Власик, кажется?

— Алекс Власик. Это один из моих напарников. А другой — Пол Стинсон.

— Стинсон? Это тот, у которого белая подруга, да?

Коэн кивнул, улавливая насмешку в нарочитом растягивании слов.

— Ну и как он переносит здешний холод?

— Лучше, чем мы с вами. — Коэн посмотрел на открытую дверь. — По-моему, мы не те, кто вам нужен.

— Мы ошиблись. — Стил вышел стряхнуть пепел. — Мы не учли, что вы работаете втроем. В таком случае Стинсону тоже надо идти.

— И ему пять?

Стил помедлил.

— Мы могли бы сойтись на двенадцати на троих. По четыре каждому.

— Подозрительно большие деньги.

— Мы с этого хорошо поимеем. Публикации фотографий, статей в журналах, книги, — Стил попыхивал сигарой.

В тот же вечер Коэн пришел в обнесенный стеной сад и постучал в резную дверь под сандаловыми деревьями. Пол дал ему рисовой водки и тибетского хаша. Ким, сидя на подушках за козлоногим столиком, вязала свитер для своей племянницы в Орегоне.

— Как мне здешние холода? — Пол усмехнулся. — А кто этот парень?

— Техасец, — улыбнулся Коэн.

Когда они обсуждали это следующим утром в Глобе, Алекс выразился более определенно:

— Не нравится мне этот сукин сын.

— Который из них?

— Оба. — Алекс поднес ко рту кусочек ранго. — Но четыре куска мне бы не помешали.

— Я тоже не богат, — рассмеялся Пол.

Облизав пальцы, Алекс расправил лацканы своего домотканого шерпского жилета.

— Весь секрет в том, как лучше распорядиться богатством.

— Тогда я за то, чтобы мы согласились, — сказал Пол. — Чтобы мне тоже было чем распорядиться.

* * *

Коэн дрожал. Сырость расползалась вверх по горам; спина, колени и ноги замерзли. Звук шаркающих шагов, доносясь откуда-то с востока, становился все слышнее. Показался силуэт носильщика, согнувшегося под ношей. С рассветом их становилось больше, с тугими повязками у самых бровей, с поклажей, возвышающейся над головами.

До восхода кроме носильщиков и нескольких женщин, торопившихся на соседние рисовые поля, больше никто не проходил. Он соскреб ногтем засохшую на ранах кровь, встал, размял ноющие ноги и, спустившись на тропу, пустился бежать. Разогревшись, он побежал быстрее, представляя, как каждый из тех, мимо кого он пробегал, будет описывать его позже тибетцам, преследовавшим его на лошадях: «Хоу, один босой сагиб бежал на восток».

День выдался жарким, струйки пота, стекая, проделывали бороздки в грязи, прилипшей к груди. Он то и дело перебегал с тропки на тропку, выбирая наименее хоженные и стараясь сбить с толку тех немногих непальцев, которые кричали ему: «Ката джанахунча?» — «Куда направляешься?» — бросая им на ходу: «Индияма джанчу».

День клонился к закату, когда он, перейдя вброд Мристи Кхола, не сбавляя темпа, поднялся вверх по зигзагообразной тропе на восточной стороне каньона, остановившись спустя полчаса на его вершине, чтобы перевести дух. Сквозь раскаленный низким солнцем пыльный горный воздух краски казались размытыми, терялось ощущение глубины, однако было видно, как вдали, на противоположной стороне каньона, три всадника рысцой спускались по тропке, ведущей к реке. Как только они скрылись в каньоне, он свернул с тропинки и помчался вверх по каменистой дорожке в горы.

Когда оранжевый блин солнца опускался за низкие вершины Дхаулагири, он жадно пил чай, заваренный с молоком яка, в бутти на развилке дороги.

— Солнце садится, сагиб, — сказал хозяин бутти.

— Хоу.

— Ты останешься?

— Хуэна.

— Лучше не путешествовать в тот час, когда леопард выходит на охоту.

Коэн дал ему десять пенсов.

— К черту леопардов.

— Этот охотится не за козами, а за теми, кто их пасет.

— Далеко ли до следующей бутти?

— Тенсан Базар. Часа два.

* * *

Резкая боль пронзала мышцы ног. Он бежал по пружинящей земле между террасами рисовых полей, изумрудно поблескивавших в красных отблесках заката. На вершине заросшего деревьями холма он оглянулся назад. Сквозь мелькающие на фоне красного неба листья уходящий на запад пейзаж предстал перед ним розовато-серыми грядами гор и зелено-бордовыми долинами. Прохладный ветерок шелестел в ветвях, то доносился, то стихал звук плещущейся воды. Вдалеке на западе что-то двигалось: то ли возвращающийся домой крестьянин с двумя буйволами, то ли два всадника. Протерев рубашкой очки, он прищурился, тряхнул головой и посмотрел вокруг на покрытые кустарником горы, погружающиеся в темноту.

Вдруг внизу, в двух футах от него, мягко соскользнула на тропу самка леопарда и посмотрела на него своими зелеными глазами. Взмахнув хвостом, она грациозно потянулась, когти вонзились в землю, по спине пробежала дрожь. Она по-собачьи потрясла головой и, оглядевшись, рысцой направилась вверх.

Он стал лихорадочно искать дерево. Вокруг росли только низкорослые тощие рододендроны. Он бросился вниз по пологому склону холма, но тропинка затерялась в заросшем магнолиями овраге. «Мертв — и сам не понимаю». Он упал в ручей, разодрал руку, продираясь сквозь магнолии, и вскарабкался вверх, на другую сторону оврага. Шипы впивались в колени, огромный камень, вывернувшись из-под ноги, загремел вниз по склону. Прыжками миновав холм, леопард устремился в овраг.

Забравшись круче, он ринулся по уступу, пока тот не сузился до нескольких дюймов. Проскользнув между деревьев, леопард припал брюхом к земле на краю уступа, оскалился и облизал нос. Обнажились его огромные желтоватые зубы со сломанным верхним клыком. С прижатыми ушами и напружиненными мускулами, хищница, скользя, приближалась к Коэну, слюна шелковой ленточкой стекала из ее пасти. Он вдруг упал, защемив руку в трещине. Поджав брюхо, скребя желтыми когтями о камни, хищница мягко подползла ближе, почуяв запах крови, и бросилась на него, обдав горячим дыханием ногу.

Коэн никак не мог высвободить руку. Крадучись и сохраняя равновесие, леопард сделал еще шаг вперед. Теперь зверь был почти над ним, и сквозь шерсть на брюхе ему даже были видны розовые соски. Мелькнула когтистая лапа — он отпрянул, пытаясь увернуться, ноги судорожно искали опору. Она урчала, издавая отвратительные звуки где-то глубоко в утробе, в предвкушении удовольствия. Он сползал назад вниз; она вновь попыталась достать его когтями. Дернувшись в сторону, он свободной рукой нащупал трещину и подтянулся, выдернув руку из расселины. Выше оказалась еще одна трещина, потом наклонный выступ, перебирая руками по которому, он поднялся вверх по скале и выбрался на поросшую травой площадку. Хищница, оставшись внизу на краю обрыва, встала на задние лапы в поисках пути наверх.

Он переполз через площадку к краю обрыва, ухватился за торчащий корень и, раскачавшись, прыгнул на крутую стену горы, затем, перемахнув через вершину, оказался на грязном поле. За полем на фоне сумеречно-красного снега Мача Пукчаре маячили очертания черепичной крыши.

Расстояние в два футбольных поля. «Она настигает меня». Ноги шлепали, увязая в мягкой земле, дыхание — как раскаты грома в ушах, спину ломило от страха. Все как во сне — крыша не приближалась, леопард догонял сзади. Он перепрыгнул через забор и, очутившись во дворике, крикнул: «Намаете». Где-то вдалеке залаяла собака. Дверь оказалась распахнутой настежь. Он влетел в коридор — тусклый свет заплатами падал из открытых комнат.

Первая комната оказалась без двери. В следующей была толстая дверь с ржавым засовом, который закрылся от его удара. Воздуха не хватало, голова кружилась, он пересек комнату. Оконный проем выходил в сад, до земли было фута четыре. Качаясь, он вернулся к двери — засов заклинило, он вновь подбежал к окну и вылез через него на колючий кипарис, по которому добрался до уровня второго этажа. Вдруг хрустнули камни; леопард, перепрыгнув через стену, был уже во дворе.

Кипарис раскачивался под его тяжестью. С верхушки до окон второго этажа было довольно далеко. Пересекающая двор гибкая тень леопарда была похожа на акулу в темных водах. Раздался треск штукатурки в коридоре. Хищница прыгнула к окну, ее зеленые глаза горели. Содрогаясь от ужаса, он полез выше, но кипарис, качнувшись в сторону, сильно наклонился, и он, поспешно соскользнув на несколько веток вниз, оказался ближе к леопарду. Верхушка дерева выпрямилась.

Хищница выпрыгнула через окно во двор и, встав на задние лапы, вытянулась вверх вдоль ствола, ее когти драли кору. Ветки задрожали у него под ногами. Дерево дернулось в сторону. Он схватился за подоконник окна на втором этаже в тот момент, когда верхушка дерева наклонилась. Дерево сразу же выпрямилось, леопард зарычал и прыгнул к окну, когда он уже влезал в него. Когти полоснули по подоконнику, и леопард полетел вниз во двор.

Хищница вновь прыгнула вверх на кипарис. Он вырвал камень из оконного проема. Кипарис задрожал, когда она приготовилась к повторному прыжку на подоконник. Он швырнул камень, целясь прямо в зеленые глаза. Она заревела от неожиданного удара и полетела вниз. Ему удалось выдернуть еще один камень, который попал леопарду в шею, когда тот снова прыгнул на дерево.

Коридор. Другие комнаты без дверей. Сквозь зияющее окно виднелось поле и свет хижин у подножия Гималаев. Слышался лай собаки.

С лестницы долетел звук осыпающейся штукатурки — это хищница ворвалась в коридор. Вскрикнув, он едва успел запереть дверь, как она задрожала под ударами ее когтей. Он ринулся к окну, но она, опередив его, была уже внизу во дворе, бросилась на окно и, с визгом упав, вновь прыгнула на кипарис.

Она добралась почти до верхушки. Раздразненная, она смотрела на него своими ярко-зелеными глазами, горящими, как кусочки льда под водой, зелеными глазами дьявола, азартно-веселыми и безжалостными. Он бросил еще один камень, который с глухим стуком попал в ствол дерева. Она залезла еще выше, наклонив кипарис к окну, и в тот момент, когда она прыгнула на подоконник, он вылетел в коридор, захлопнув за собой дверь. Он услышал, как ее когти разносят дверь в щепки. Перепрыгивая через ступеньки, он бросился вниз и, перемахнув через стену, окружающую сад, что есть духу побежал к хижинам.

Глава 3

Ноги отяжелели от налипшей грязи. Он продолжал бежать в бесконечной расплывчатой тени, падающей от заброшенного дома. Леопард бесшумно настигал его. Ворвавшись во двор первой хижины, он отчаянно забарабанил в дверь. Собака на цепи, скуля, подбежала к нему.

— Хоу! — послышался сонный мужской голос.

— Откройте! Леопард!

— Кто там?

— Помогите! Леопард!

Сквозь щели в двери мелькнул свет. Собака визгливо зарычала.

— Это леопард, — раздался женский шепот. — Не открывай!

— Да нет же! — завопил Коэн. — Я убегаю от него.

— Уходи, Демон-Леопард, прочь! — крикнул мужчина. — Ты не проведешь меня, Демон-Леопард!

— Спасите! Бутти!

— Это не бутти! Бутти на дороге к Покхару.

Коэн оглянулся. Жалобно скуля, собака терлась об его колени. Он машинально почесал ей за ухом и снова забарабанил.

— Откройте, леопард!

— Бутти чайна! — взвизгнул мужчина. — Покхара-ко батома ча.

Собака зарычала, шагнув в темноту, потом, вернувшись, поскреблась в дверь, лизнула ему руку и завыла, тогда он побежал в гору мимо других хижин, из-под дверей и сквозь решетчатые окна которых пробивался свет и доносился детский, похожий на ласточкин, щебет. За ним молнией в темноте мелькнул леопард — он резко повернулся, чтобы встретить его. Взвизгнула собака, яростно зарычал леопард, звякнула цепь, послышался сдавленный звук булькающей крови в собачьей глотке. Восточная часть тропы от развилки уходила в сторону Покхары. Он стал барабанить в дверь последней хижины.

— Хоу?

— Бутта ча?

— Бутта ча. — Дверь открылась. В желтом свете лампы показалось небритое лицо хозяина бутти, его грязный помятый шлем.

— Хорошо, что ты один, сагиб. У меня сегодня полным-полно. — Он махнул рукой, показывая на полуголых носильщиков, сидящих на корточках в тускло освещенной комнате вокруг лампы с рисовым маслом. — Но не могу же я оставить тебя на съедение леопарду.

Захлопнув дверь, Коэн, тяжело дыша, прислонился к ней.

— В деревне меня назвали Демоном-Леопардом.

Хозяин внимательно посмотрел на него своими черными глазами.

— Кали может принимать человеческое обличье. Они испугались, что она — это ты.

Все еще не в силах отдышаться, Коэн устало опустился на пол.

— Лучше змея, чем леопард.

— Так говорится в пословице. — Хозяин бутти запер дверь на засов. — Неизвестно, что страшнее.

* * *

Скрестив ноги, он сел среди носильщиков в горьковато-сладком от тлеющего дерева и ганджи дыме. Их разговор стих из-за присутствия незнакомца. Хозяин бутти перевязал ему рану; миска с дхал бхатом, рисом и чечевицей стояла нетронутой у него на коленях. Тесная задымленная комната, истощенные и кисловато пахнущие носильщики, поблескивающие угли и дрожащий огонек лампы, грубые зерна из миски в его руке казались чем-то, не имеющим значения, чем-то нематериальным. Как человек в ожидании казни, он был далек как от реальности, так и от снов. «Мертв — и не понимаю». Остекленевшим взглядом он смотрел на носильщиков, они — на него.

Один за другим носильщики, заворачиваясь в мешковину, укладывались спать на жестком земляном полу. В комнате стихло, слышалось только их дыхание. Бесшумно от краев к центру очага гасли угли, пока в середине не остались два желтых глаза.

Обхватив колени руками, он стиснул их, чтобы остановить дрожь, до крови сжал зубами запястье. «Алекс мертв. И что бы я ни делал в бесконечной Вселенной времени, ничто не сможет оживить его. И Гоутин. Стил убил их. Стил и его бомба. Может, и Пола нет.

Я никогда не сдавался. Разве нет? Разве я когда-нибудь сдавался без боя? Как было просто в футболе, когда мы проигрывали, или с командами, заносившими меня в черный список из-за Вьетнама за то, что я сделал. Горы, на которые я не взошел. Но что сделал я, когда умерла Сильвия и мои старики? Сдался, удрал в Непал. Отказался от любви. Ушел от борьбы.

Война лишь символизирует нашу смерть. Только тот, чья душа мертва, может хотеть убивать, может лишить жизни другого.

Тогда и моя душа мертва. Потому что теперь я буду убивать. Крещенный смертью Алекса, я покончу со всеми убийцами. Сначала со Стилом, затем с теми, кто послал его, потом с теми, кто послал бомбу. С теми, кто сделал на заводе винтовку, убившую Алекса. Кали, Мать смерти, Дочь смерти — я клянусь тебе, что сделаю это. Демон-Леопард, помоги мне, за это я отдам тебе себя навсегда.

Я стану таким же, как они. Я буду убивать их. За тебя, Алекс. За тебя и два миллиона во Вьетнаме, за сестер и братьев в Бухенвальде и Дахау, за костры в Испании, за каждую жертву с начала отсчета времени».

* * *

Он отпер дверь и шагнул в причудливые тени, падающие от рододендронов. Деревня купалась в сером безмолвии под полуночным серпом луны. Серебристой проволокой тропа, петляя, уходила на северо-восток, поднимаясь в близлежащие горы, — дорога в Татопани. За этими горами поднимались более высокие и темные вершины, над которыми вспенивались облака. А над облаками возвышалась черная ледяная стена Гималаев, от нее в отдалении от всего мира устремлялись ввысь сверкающие пики, словно зубы, разрывающие черное пространство и стирающие звезды.

Величественный белый шпиль Мача Пукчаре воспевал надежду своей несравненной красотой, чистотой и ликованием, которые сейчас только раздражали его. Он внимательно смотрел на тропу в Татопани — на ней никого не было: ни пеших, ни наездников. «Нужно идти сейчас». Эта мысль вызвала у него острое чувство усталости, распространившейся дрожью по всему телу — от бедер вверх по спине к плечам. «Немного посплю и пойду».

Он вернулся в душную хижину, наполненную запахом кэрри, джута, ганджи и пота, и стал осторожно пробираться между спящими, стараясь не наступить ни на кого и никого не задеть.

— Ката тими джанчау? — шепотом спросил хозяин из угла рядом с зарешеченным окном. — Куда ты?

— Писаб гарна пардайчу, — отозвался Коэн.

— Лучше потерпеть, когда леопард охотится.

— Леопард вечером поужинал собакой. До завтра он сыт.

— Если он наполнил свое брюхо…

— Наверняка. Кто не предпочтет собаку человеку?

Коэн расправил мешковину и устроился в углублении на полу. Что-то стукнуло его по коленке, он приподнял мешковину. В него уперлась чья-то желтая мозолистая нога. Он оттолкнул ее своей.

Положив руки за голову, Коэн смотрел вверх на темный узор соломы и слушал размеренное дыхание носильщиков. «Надо было остаться с Полом. Пробираться через Торунгце тяжелее. Может, его уже и нет в живых». Он стиснул виски ладонями, стараясь избавиться от этой мысли, но она не уходила, и, как в кино, он вновь и вновь видел Алекса, падающего под градом пуль. Он сел, нагнувшись вперед, положил голову на колени, пытаясь подавить слова. «Надо было остаться с Полом. Может быть, Алекс ошибся. Может, это была не бомба, а какое-нибудь устройство, насос или еще что-нибудь?»

Он усмехнулся своей мысли принять желаемое за действительное. Как бы там ни было, эта штука оказалась достаточно серьезной, чтобы из-за нее убивать. Убить Алекса. Он сжался от представшей перед ним картины: пули, насквозь пробивающие грудь Алекса, его легкие, ребра.

«Кому вздумалось отправить бомбу в Тибет? Кто посылал оружие? ЦРУ? Во время гражданской войны в Китае оно принимало участие в подготовке Тибета как пристанища для частей национальной армии. А националисты под предводительством Чан Кайши ушли на Тайвань. Но для того, чтобы защитить себя с фланга, китайцы, несмотря на яростное сопротивление плохо вооруженной оппозиции, захватили Тибет в 1950-м. ЦРУ вскоре вновь оказалось при деле, вооружая тибетских партизан в их войне против китайских захватчиков. Но могло ли оно, стало бы оно посылать эту бомбу? Зачем? Циничное поощрение одной формы экспорта жестокости меркнет перед другой, еще более изощренной. Кто и где должен был собрать бомбу?» Он не находил ответов на эти вопросы и вертелся с боку на бок на жесткой земле, как бы пытаясь найти объяснение.

Прежде чем луна успела опуститься за западные горы, он вновь был на ногах. Рядом с дверью в блюдце с рисовым маслом слабо мерцал обрывок горящего веревочного фитиля. Перед ним, скрестив ноги, с бороздой, оставленной на лбу повязкой, сидел неприкасаемый.

— Что рано поднялся, отец? — шепотом спросил Коэн. Свернув мешковину, он достал из ботинка очки и протер их рубашкой.

— До жары ноша легче.

Неприкасаемый потушил фитиль и засунул его в лохмотья, болтающиеся на поясе.

— А это зачем?

— Огонь.

Неприкасаемый встал — его колени были костлявы, икры не толще запястий, кроме набедренной повязки на нем ничего не было.

— Когда я иду, я вижу его третьим глазом, — ответил он, указав на лоб.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Но мог бы. Зажги маленький огонек и сядь перед ним. Глядя на него, ни о чем не думай. Пусть себе горит, как придется. Потом, когда захочешь, он всегда будет перед тобой. Здесь. — Он опять дотронулся до бровей.

— Ну и что в этом хорошего?

— Даже такие, как ты, кому сопутствует удача, слепы на оба глаза. Только третьим глазом мы способны видеть непреходящий мир.

Внутренняя боль пронзила Коэна.

— Не говори, отец, что я удачлив.

Старик внимательно посмотрел в полумраке на лицо незнакомца.

— Удачливость — большая помеха мудрости.

Открыв дверь, он выволок на дорогу коромысло с наполненными керосином бидонами, присел на корточки, поправил повязку над бровями, наклонился вперед и, скосолапив ноги, встал — коромысло заскрипело.

— Когда я был молодым, мне казалось, что я понимаю этот мир, но на самом деле это было не так. Теперь я стар и вижу, что не понимаю и что это не имеет значения. Это ли не мудрость?

Поднялся хозяин бутти. Кашляя и сплевывая, он поджарил Коэну дуйта фул, два яйца в масле яка, в то время как носильщики, потирая свои тонкие паучьи руки, стояли перед тускло горящей печкой, ожидая своей очереди разогреть рис на завтрак.

Небо на востоке зарделось, когда он, заплатив хозяину бутти пять рупий, спросил дорогу к Татопани и Кали Гандаки. Хозяин показал на линию, проходящую, словно проволока, на фоне обожженных, обветренных гор.

Отойдя на почтительное расстояние и скрывшись с глаз, Коэн тут же свернул с этой тропы на дорогу, петляющую между засаженными рисом полями, а ниже, за деревней, перешел на тропу, ведущую в Покхару. С вершины холма он посмотрел назад сквозь поднимающуюся дымку утреннего света, но лошадей не увидел и не заметил никакого движения.

К полудню он прошел уже миль тридцать, но не чувствовал усталости. На тропе было много босоногих носильщиков, шедших, согнувшись, с повязками на голове, и женщин в красных сари, откровенно разглядывавших его. Остановившись возле маленького придорожного храма, он стал жадно пить воду из источника в виде оскалившегося в улыбке каменного идола; безносый прокаженный безучастно наблюдал за ним из слившихся теней деревьев.

В долине за храмом, где вокруг поблескивавшей воды сгрудилось семь хижин, на него с лаем набросились собаки; дальше показался человек, шедший за плугом по крошечному рисовому полю. Тропинка змеей убегала из долины к усыпанным булыжниками и поросшим кустарником горам.

Забравшись на вершину горы, Коэн оглянулся. Как раз в этот момент на западной окраине долины появился какой-то всадник. Не слезая с лошади, он наклонился вперед и о чем-то разговаривал с прокаженным у храма. Коэн нырнул в колючий терновник, отполз футов на пятьдесят от тропы и, лежа спиной на земле, подлез под раскидистый куст. Собаки залаяли, когда всадник добрался до хижин. Вскоре цоканье подков по камням заглушило воробьиный щебет и возню в кустах. Протяжно и одиноко заревел буйвол. «Твик-твик» — отозвалась прятавшаяся в зарослях птица.

Вдруг полоска солнечного света скользнула по ветке над его лицом. Он попытался посмотреть вверх и осторожно повернул голову. Луч скользнул по ветке к нему, переливчато-зеленый, он был длиной с локоть и с граненой головкой. Желтый с черной щелью зрачка глаз моргнул — прозрачная пленка, на мгновение опустившись, исчезла. Змея. Она покачивалась над его лбом, петлей обвившись вокруг ветки, мелькая своим раздвоенным язычком.

Он затаил дыхание. Сухой кустарник сковал его грудь и ноги. Словно припухший, рот змеи был очерчен белыми округлыми губами, окаймленными блестящими чешуйками. Желтый, как топаз, глаз с черной полоской зрачка моргнул. Ее голова опускалась.

От пота резало глаза. Он боролся с желанием моргнуть. Было видно, как на змеиной шее бьется пульс. Послышалось ржание лошади. Раздался хруст щебня под ногами спешившегося всадника. Холодное тело змеи скользнуло по его лбу. Он вздрогнул от неожиданной боли над глазами.

До смерти только два шага. Не двигаться, чтобы замедлить кровообращение. Он куда-то летел по наполненному светом тоннелю. «Передо мной бородатое изможденное лицо, глаза, вбирающие всего меня. Я не чувствую страха. Я люблю Тебя, и мое сердце в согласии с Тобой. Быть может, я был далек от Тебя, но я никогда не переставал любить Тебя». Повсюду вокруг и внутри него плескалось теплое спокойное море. Мысли уходили.

Тихое щебетание продолжалось у него над ухом, словно плач ребенка, доносившийся откуда-то издалека, сквозь звуки сломанной музыкальной шкатулки. Звуки, приближаясь, становились отчетливее:

Стремлюсь к тебе

И не могу сдержаться,

И все, что я хочу, —

С тобою оставаться.

Удивительное ощущение умирания овладело им. Он был в теплой зимней квартире в Париже, звучала музыка, рядом сидела женщина. Сильвия. Это сон. Она грустно покачала головой.

— Удачливость, — беззвучно произнесла она, — препятствует мудрости.

Он открыл глаза.

Сквозь яркие листья виднелось синее кобальтовое небо. Кружась, с ветки спускался золотистый паучок. Музыка, удаляясь, стихала. Он осторожно дотронулся рукой до того места над глазом, где все еще чувствовалась боль. На пальцах осталась кровь, смешанная с потом. Щебет умолк.

Маленькая желтая птичка, подрагивая, лежала на спинке, алые перышки ее крыльев веером раскинулись на пожухлой листве.

Двухшаговая змея лежала на ее крыле и, двигаясь грациозными волнами над тельцем птички, напоминала мужчину на женщине во время любви. Коэн потер царапину на лбу, оставленную лапкой смертельно испуганной птички. Осторожно выбравшись из-под куста, он приподнялся и глянул в просвет между листьями. Всадником оказался крепко сложенный молодой неварец. Он ехал, прижимая к высокому седлу черный пластмассовый магнитофон. Вздрогнув, Коэн повернулся к змее.

Она широко разинула пасть над головой птички. Он выдернул камень из земли. Подняв его, он вспомнил мгновения своей только что пережитой смерти. Вернулось чувство единения, а с ним — и чувство благоговения перед жизнью. На рукаве он заметил желтое перышко, клинышком сходящееся к основанию. Положив его в карман, он отшвырнул камень.

Он осторожно пробрался сквозь кусты к тропе, внимательно осматривая каждую ветку, опасаясь змей. На обочине тропы он опустился на колени попить из тонкого ручейка. Над его отражением, загорелым и небритым, две бабочки, соединившись, спиралью взлетели в небо.

За следующей долиной тропа поворачивала на юго-запад, вверх к горному кряжу, а затем спускалась и уходила в пурпурно-тенистый лес, наполненный птичьими песнями и обезьяньим визгом. Путников стало меньше, и на спуске он выиграл время, остановившись лишь раз, чтобы напиться.

К наступлению сумерек он добрался до конца леса, где перед ним открылась долина с пасущимися на ней по колено в траве лошадьми, их хвосты казались красными в лучах заходящего солнца. Каменные домики окаймляли мощеный двор, перерезанный ручьем, журчание которого сливалось со звоном колокольчиков на лошадях и стихающим шепотом ветра в рододендронах.

Сгорбленная женщина в черном сари наблюдала за ним из сада.

— Намаете, бабушка, — обратился он к ней, — это дорога в Покхару?

— Хоу.

— Сколько дней идти?

Она подняла три скрюченных пальца, в другой руке у нее была дощечка, которой она направляла поток воды в сад.

— Если не будет обвалов, — уголки ее рта были сжаты морщинами. — Становится темно. Ты можешь переночевать в доме моего брата.

— Мне надо идти в Покхару сегодня ночью.

— Это невозможно. Не меньше трех дней.

Повернувшись, Коэн посмотрел на поля.

— Очень хорошие лошади.

— Моего брата.

— Мне нужна такая лошадь, чтобы ехать в Покхару.

— Эти лошади не спускаются с гор. — Она положила дощечку на место. Вода ушла в почву, обнажив блестящую гальку.

Приподняв подол сари, она перешла ручей и подвела его к двухэтажному каменному дому с открытым первым этажом, выходящим во двор. С балок свисали пучки травы и связки лука. В стороне, среди голых детей, поджав под себя ноги, сидел мужчина, держа в руке трубку без мундштука. Рядом, положив руку ему на колено, примостилась девочка с глазами-ониксами и кожей цвета красного дерева. Он поднялся и, опираясь на палку, вышел во двор.

— Ты направляешься в Покхару?

— Хоу.

— Река размывает тропу. — На месте одного глаза у него зияла полузакрытая впадина. — Утром я покажу тебе старый путь в Покхару.

— Мне нужно сегодня. Я бы хорошо заплатил за лошадь.

— Садись. Выпей чаю. — Пока хозяин говорил, дети разбежались. — Даже носильщики не ходят по этой тропе с тех пор, как Индия чинила ее.

— Почему?

— Два дня назад четверо упали в реку. Теперь их семьи будут голодать.

— У меня нет семьи.

Старик улыбнулся. Он зажег трубку и протянул ему.

— Как твое имя?

— Коэн. А твое?

— Хем, хотя оно мне надоело. Наверное, я назову себя как-нибудь по-другому.

Коэн медленно выдыхал дым, ощущая его вкус.

— Я бы изменил нечто большее, чем имя, Хем. Но сначала я бы хотел поговорить с тобой о лошадях.

— Они не продаются. — Он поворошил угли в костре прутом. — Утром мы поговорим о Покхаре. А сегодня моя дочь зарежет цыпленка для кэрри и ты сможешь переночевать в самой высокой части дома. — Он улыбнулся. — Там меньше клопов.

Коэн смотрел на темную воду ручейка, вкрадчиво скользящего через каменный двор. Его журчание напоминало звон множества крошечных колокольчиков. Сквозь переплетение листьев на веранде он взглянул на тропу, прорезающую занавес темноты на краю леса.

— Завтра в полдень мне нужно успеть на стальную птицу в Покхаре.

— Даже днем идти по тропе опасно. Ночью — невозможно.

— А старая дорога?

— Она длиннее, — Хем стряхнул пепел в огонь, — тебя кто-то ищет, Коэн?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты часто оглядываешься на тропу. Да и зачем идти в горы ночью?

Коэн встал и с удивлением уставился на фотографию на стене.

— Откуда у тебя эта картинка?

— Он был молодым королем одной далекой страны. Много лет назад один человек, похожий на тебя, дал мне его изображение. Его знали даже здесь, в этих горах, потому что он был справедлив и любил всех детей Господа. Вскоре после этого его убили. За его смерть еще не отомстили. Может, ты слышал про него?

— Его звали Кеннеди; он руководил моей страной. После его смерти моя страна пережила долгую и страшную войну. Эта боль еще не утихла.

— Войны — наказание народов, так же как боль и болезни — наказание людей.

Хем махнул рукой девочке с глазами-ониксами, перейдя ручей, вышел на луг и посвистел. Ближняя лошадь подняла голову, во рту у нее был пучок травы. Коэн пошел за ним к каменному сараю, откуда Хем вынес два одеяла.

— Мне нельзя оставаться.

— Это для лошадей. Или ты хочешь ехать без одеяла?

— Ты тоже поедешь?

— Ты один не найдешь.

Лошади подошли, кивая головами. Сделав петли, Хем перекинул уздечки из сыромятной кожи через уши крапчато-серой и гнедой лошадей, закрепил одеяла кожаными подпругами. Он повел их к ручью, неподкованные копыта стучали по камням. Сквозь фырканье пьющих лошадей Коэну было слышно, как за хижинами смеялись дети; издалека ветер доносил звук мельницы.

— Кто-то еще живет в этой долине?

— Там, где река подходит к деревьям. — Хем протянул ему шерстяную накидку и шлем. — В темноте со скрытым лицом ты сойдешь за четри.

Они запили чаем наскоро приготовленный дхал бхат и поехали по затененной долине. Добравшись до ее противоположного конца, Хем направил серую вдоль оросительного канала. Слева маячили неясные очертания хижин, то здесь то там мелькал свет лампы.

В течение нескольких часов они спускались по каньону Моди Кхола и, наконец, перешли реку по галечной отмели. Камни на дне, перекатываясь, стукались друг о друга. Затем они повернули на восток и поехали вдоль рисовых полей, окруженных каналами с водой, где звезды, отражаясь, мелькали, как блесны, между стеблями молодого риса. Натянув поводья, Хем придержал лошадь и показал на едва виднеющуюся кучку хижин.

— Бутти первого дня пути.

Они поднимались, пробираясь сквозь кедры и заросли можжевельника, сквозь потрепанный ветром кустарник и выше, по скале, изборожденной обледенелыми трещинами. Ветер уносил их голоса, стегал по лицу, словно пытаясь содрать кожу, выдувал воздух из легких, приковывал окоченелые пальцы к задубевшим поводьям, примораживал губы лошадей к железным удилам. Словно в оцепенении возвышались над ними острозубые скалы, уходящие вверх, в терзаемую ветром темноту, где звезды ярко мерцали холодным светом над более высокими, черно-ребристыми вершинами. Тяжело дыша, дрожащие лошади по брюхо проваливались в покрытый коркой снег, срываемый ветром и уносимый на запад звенящими осколками; месяц, похожий на бритву, выползал из-за отточенных ветром восточных гребней.

На противоположном склоне тропа пролегала по замерзшему руслу ручья, переходящего в узкую стремительную речку, а затем в бурный поток; лошади, скользя, то и дело оступались. Коэн и Хем спешились, их ноги вскоре онемели в ледяной воде, одежда задубела. Коэн почувствовал руку Хема на плече и сквозь грохот воды едва расслышал, что тот кричал ему:

— Вот здесь Индия чинила дорогу.

Вскоре в каньоне посветлело. Падая каскадами с обрыва, ручей, искрясь, бесшумно разбивался о скалу далеко внизу. Они проследовали вдоль гребня на запад к старой тропе и оказались среди низкорослых сосен, растущих клином над темной долиной.

— Здесь начинается опасность. — Хем схватил Коэна за плечо и указал на причудливый, залитый лунным светом выступ на черной скале. — Тропинка там узкая, обрыв высокий. Внизу в долине леопарды, лошади пугаются их. Они их сейчас чувствуют.

Хем спустился первым, ведя свою лошадь на поводу. Выступ скоро сузился до ширины тела, лошади терлись боками о скалу. Он становился все уже и уже. Лошади шли нерешительно, упираясь и нервничая. Стукнувшись локтем о скалу, Коэн задел камень. Секунд через десять он услышал, как тот щелкнул где-то далеко внизу, затем еще раз.

Он сделал вдох и расслабился. Гнедая фыркнула сзади, словно дрожа, пробормотала что-то. Снизу издалека донесся звук камня, долетевшего до дна. Хема не было видно. Стараясь не потерять равновесия и сильно натянув поводья, Коэн заставил гнедую идти вперед. Они перебрались через углубление в тропе, проточенное струйкой воды. Выступ стал еще более узким и скользким.

Через час они поравнялись с верхушками деревьев, растущих в долине. Там, где тропа впервые расширилась, Хем прошептал:

— Теперь нам надо быстро проскочить эту опасную долину, Коэн. Мы не будем ни останавливаться, ни разговаривать — пусть лошади скачут во весь опор.

Тропа исчезала под черным пологом. Ветви хлестали по лицам, их удары казались громче стука копыт по земле. Аромат сырой, подгнившей листвы и грибов, наполнявший лес, перебивался запахом пота и навоза, исходившим от лошадей. С силой сводя лопатки, Коэн пытался избавиться от ощущения пустоты между ними.

Глава 4

Свет луны скользнул по спине Хема и по крупу его лошади, затем упал на голову лошади Коэна, и он увидел ее торчащие вперед уши и ритмичное покачивание головы из стороны в сторону. Прежде чем свет успел перейти на его лицо и руки, он снова окунулся в темноту. Хем пронесся через другой клочок света, и его серебристый силуэт остался перед глазами Коэна, когда тот снова скрылся. Это странное ощущение казалось каким-то давно знакомым — всадники, скачущие в темноте по горам. Оно навело его на мысль о войне. «И я сейчас на войне. Только где он, мой враг, и кто он?»

Вскоре лес поредел, впереди между деревьями замаячил свет. Хем невозмутимо продолжал скакать. Пытаясь догнать его, Коэн подстегнул гнедую, но увидел, что это была лишь опушка, залитая лунным светом. Хем остановился.

— Бутти второго дня пути.

— А леопарды?

— Они позади. — Наклонившись вперед, Хем ласково потрепал крапчатую по холке. — Ты будешь в Покхаре еще до полудня.

Они съехали с тропы и обогнули опушку леса, ветки деревьев шуршали о бока лошадей.

С первым пением птиц они, выехав из леса, оказались на конусовидной обожженной скале, под которой виднелось крохотное, словно маленькое зеркальце, озерко, вбирающее в себя свет гаснущих звезд. Луна зашла. Когда красный свет зари разлился над восточными вершинами, они спустились со скалы в длинную долину с деревнями и фермами, с пением петуха и одиноким протяжным мычанием буйвола.

Ржавые часы в похожем на сарай здании аэровокзала в Покхаре показывали 11.35.

— Самолет в Катманду летит в полдень? — спросил Коэн гуркхи, сидевшего на ящике, расставив ноги, и отворотом своих брюк наводившего блеск на кривой кукри.

— Наверное, — солдат зевнул, взглянув на него через лезвие своей сабли.

Пройдя мимо заграждения, Коэн подошел к Хему и лошадям.

— Скоро.

— Я не вижу этой птицы.

— Она сейчас летит из Бхутвала.

— Это солдат сказал?

— Она летает каждый день.

Хем покачал головой.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, Коэн.

Коэн взглянул на поле.

— Я должен заплатить тебе за лошадей. И за твою помощь.

Хем улыбнулся, сощурив пустую глазницу.

— Я смотрел, когда ты говорил с солдатом. Никто не ищет тебя здесь.

— Это потому, что ты быстро довел меня сюда.

— Они бросили это, Коэн?

— Нет.

— Тогда перестань быть тем, за кем они охотятся. Твоя жизнь, она была хорошая? До того как они стали тебя преследовать?

Он смотрел, как ветер, беснуясь, кружил по полю пыль.

— Нет.

— Наша жизнь такая, каковы мы сами. Случайностей не бывает.

Коэн повернул голову, издалека доносился еле слышный звук.

— Птица летит. — Он достал из кармана пачку денег. — Мы не договорились о плате.

— Может быть, молодой король, что у меня на стене, был убит теми же, кто охотится за тобой.

— Хуэна. Не ими.

— Но такими же, как они? — Хем подтянул поводья. — Когда-нибудь у тебя будут жена и дети. Привези их через океан в мой дом. Здесь теплое солнце. Твои дети будут играть с моими внуками. Твоя жена будет сидеть с моей сестрой у ручья. А мы с тобой будем разговаривать. — Он сел на крапчатую. — Намаете!

— А лошади, Хем? Я же не заплатил тебе.

— Когда вернешься! — Потянув гнедую за собой, Хем поскакал через окраину Покхары к горам, его негнущаяся правая нога торчала немного вбок.

Сквозь гул снижавшегося самолета Коэн впервые обратил внимание на звуки Покхары: пыхтение рисовых мельниц, жалобное завывание пыльного ветра, скрежещущий визг лесопилки, гомон пробегающих мимо него босоногих школьников с тонкими книжонками, перетянутыми красной тесемкой.

По краям поля не было заметно никакого движения, кроме бегущей голодной собаки; никто не подъезжал со стороны города. Он глубоко вздохнул, усталость, навалившись ему на плечи, болью перешла в ноги, глаза резало от изнеможения и носящейся в воздухе пыли. «Сколько же я не спал? Как я могу измениться, если не знаю, кем я был? Когда тот, кем я был, умер?»

Самолет подпрыгнул, коснувшись земли. Среди его попутчиков вряд ли могли оказаться враги: трое тучных неварцев в красных шлемах, горец с четырьмя козами, две старухи в сари, беспрестанно перешептывавшиеся и кивавшие головами, подросток, то и дело задиравший манжету своей хлопчатобумажной рубашки, чтобы поглядеть на хромированные электронные часы с черным пластиковым ремешком. В самолете они расселись на скамьи по обеим сторонам фюзеляжа, с протянутой вдоль них из конца в конец веревкой, между ними посередине расположились козы и багаж. Убаюканный гудением пропеллеров, он впал в чуткий сон, пока самолет не повернул на юг у высокой стены Эвереста и, высоко задрав нос, не пошел на снижение, пролетая над краем долины Катманду, над запыленным крестьянином и телегой с запряженным в нее буйволом. Впереди показались коричневато-голубые очертания раскинувшегося на равнине города.

* * *

Приземистое здание аэропорта Катманду блестело в лучах полуденного солнца. Он вышел, затесавшись между неварцами, и, не сводя глаз с отражающих свет стекол аэропорта, пересек бетонированную площадку. Затем скользнул за машину-заправщика, перемахнул через ограду, протиснулся между двумя пыхтевшими автобусами, миновал стоянку машин и побежал дальше по дороге, ведущей в город.

Остановив проходившее такси, он доехал до центра Катманду, затем, то и дело оглядываясь, снова побежал. Протиснувшись сквозь толчею улиц, изобилующих запахами фекалий, кэрри и дыма, он свернул в узенький проулок на Шерпа, базар, подождал, убедившись в том, что его никто не преследует, пересек мощеную площадь, еще липкую от крови только что забитого буйвола, и тихо постучал в резную изъеденную червями дверь.

Женщина с жесткими, как проволока, волосами, одетая в красную блузку и кожаную юбку, улыбнулась, приглашая его войти, и, разложив подушки, предложила ему сесть возле огня.

— В доме еще чувствуется зима, Коэн. — Наклонившись, она заглянула за шерстяную занавеску в соседнюю комнату. — Сирэл, Коэн пришел.

Опустившись на колени, Коэн обнял подбежавшую к нему маленькую девчушку.

— А где Фу Дордже? — спросил он.

— На базаре, скоро придет. Ты ел?

— Нет, со вчерашнего дня. Я принес печальное известие.

Ее глаза сузились.

— Ты голоден?

— Хоу.

Сирэл принесла ему тушеного мяса, чай и глиняную чашку рисовой водки. Молча присев возле него, она положила руку ему на колено. Поев, он взял ее на руки и поправил косички.

— Ты сегодня такая тихая, снежинка.

— Ты тоже, Коэн-даджу.

— Хоу.

— Моя мама тоже молча сидит в другой комнате. Но я рада видеть тебя.

— И я тебя.

Неслышно вошел Фу Дордже. Сбросив накидку из овчины, он сел к огню напротив них.

— Я удивлен, что вижу тебя здесь, когда ты должен быть в Дхуала Химал.

— Все очень плохо, брат мой.

— Где твои друзья?

— Твоего брата Гоутина больше нет. Алекса тоже. Полу, может быть, удалось уйти.

Шерпа медленно скрестил ноги.

— Обвал, значит.

Его лицо с маленькими черными глазками оставалось невозмутимым. Он сделал знак Сирэл — она встала и быстро выбежала в соседнюю комнату.

— Над Чан-Шанем. Там, где тропа поворачивает на Муктинат…

— Но там нет опасности.

— Их убил Стил с какими-то тибетцами.

— Почему? — прошептал Фу Дордже.

— Потому что мы кое-что увидели.

— Увидели?

— Стил вовсе не собирался идти до Мустанга. В Баглине мы встретили тибетцев на лошадях. Стил захотел, чтобы мы пошли с ними по Кали Гандаки, опасаясь грабителей, как он сказал нам. На самом деле они везли в Тибет оружие, чтобы воевать с китайцами.

— Ну и что? Разве американцы не посылали по реке оружие тибетцам с тех пор, как китайцы впервые пришли в Тибет?

— Вот и Стил из этой компании, только скрывает. Стил с тибетцами везли на лошадях бомбу, разобранную по частям.

— Бомбу? А что это?

— Большой огонь, как солнце.

— Как же ты сразу не увидел этот большой огонь?

— Он был спрятан в металле. Потом бы они его выпустили на китайцев в каком-нибудь большом городе.

— Для чего?

— Он бы разрушил все дома, убил всех людей.

Фу Дордже недоверчиво покачал головой.

— В городе женщины, дети.

— Так уже было.

— Кто же это сделал?

— Американцы. Во время войны.

— Женщин и детей не убивают даже на войне. — Фу Дордже сплюнул в огонь, послышалось шипение. — Как тебе удалось уйти?

— Алекса и Гоутина они застрелили тут же…

— Как он умер?

— Мгновенно. Его тело упало в реку.

— А потом?

— Мы с Полом забрались на стену каньона и разделились. Он пошел вверх через горы к Торунгце.

— В той долине много тибетцев. — Поднявшись, Фу Дордже скрылся за занавеской.

Коэн снял очки и потер оставленный ими след на переносице. Фу Дордже вернулся.

— Моя семья поедет в деревню. Мы расскажем все жене Гоутина. Потом мы найдем Стила.

— Раньше я его найду, — покачал головой Коэн.

Фу Дордже взял его за руку.

— Ты здесь уже два года, ты стал нашим кровным братом. Ты не похож на других белых, которым мы носим кислород, палатки, еду, обувь и флаги, чтобы они устанавливали их на Вершине Мира. Ты не из тех, кто, взойдя с нашей помощью на гору, гордится только своей победой, хотя это возможно только благодаря нам. Ты танцевал на наших свадьбах и ходил в горы, как шерпа. Ты, так же как и многие из нас, говоришь на непали, и нам не обязательно говорить с тобой на нашем плохом английском. Но сейчас тебе лучше уехать из Гималаев домой.

— Я подожду здесь Стила и Пола.

Коэн надел очки и на какое-то мгновение его взгляд задержался на желто-коричневой стене, на которой рядом с красной холщовой сумкой висела кукри.

— А что, если тебе пойти к гуркхи?

— Бессмысленно. Я видел у Стила пропуск до Мустанга, пропуск, который невозможно достать. Он скажет, что мы попытались его ограбить и что мы убили Элиота. Стил — американец, достаточно влиятельный, чтобы раздобыть такой пропуск. Бомба и оружие тоже американские.

— А твои люди?

— Я сейчас пойду к ним.

— Я не хочу, чтобы твои люди наказывали Стила.

Фу Дордже откинулся назад.

— Стил лишь крупица снега на Аннапурне; я убью его за то, что он убил моего брата. Но он не туча, посылающая снег.

— Он может рассказать нам.

— Расскажет, если знает и если мы будем убивать его медленно. — Фу Дордже наклонился перешнуровать ботинки из грубой кожи. — А Пол?

— Если он жив, то доберется до Катманду дня через два.

Фу Дордже встал.

— Я должен собрать семью оплакивать моего брата. — Он вновь посмотрел на Коэна. — Это вся твоя одежда? А ботинки?

— Все наши вещи остались у носильщиков и где теперь — неизвестно. Эту накидку мне дал один одноглазый старик, благодаря которому мы за одну ночь преодолели трехдневный путь.

— Это четри.

— Хоу.

— Нельзя доверять людям из долины.

— Он с гор.

Он быстро прошел по задымленным улочкам, увешанным ярким тряпьем и загаженным человеческими испражнениями, за которые отчаянно дрались собаки, и вышел на широкий бульвар, заполненный мотоциклами, рикшами, грузовиками и автобусами. Впереди за деревьями, поникшими от жары и пыли, показались величественные ворота американского посольства, охраняемые двумя морскими пехотинцами. Он замедлил шаг. «Что я смогу сказать на своем родном языке своим соотечественникам? Как я смогу объяснить то, что с нами случилось?»

Однако, взглянув на лица морских пехотинцев с тяжелыми подбородками, на бежевый четырехдверный «додж», стоящий перед посольством, он почувствовал себя спокойнее и увереннее. Это было так давно. Ему вдруг вспомнилось лицо матери, усталое и морщинистое, каким он видел его в последний раз, потому что уже ничего нельзя было увидеть в закрытом гробу с обугленными останками жертв авиакатастрофы. Он сошел с тротуара, и лицо матери в его памяти помолодело, кожа была еще не высушена суровой Монтаной. Вот он бежит к ней, она опускается на колени — так же, как он всего час назад с Сирэл, — чтобы оградить его от нападок старших мальчишек в этой новой стране, потешавшихся над его еврейской внешностью и ирландским акцентом и подкреплявших свои насмешки кулаками. «Ну, Сэмми, и ты научишься давать им отпор, конечно же».

Он переходил улицу, пехотинцы уже заметили его. Как давно он не испытывал этого странного чувства — некой благодарности за то, что вновь может стать американцем, частью могущественной и привилегированной всемирной структуры. Быть под защитой. Мужественные честные лица. Есть кому рассказать обо всем. Дверь посольства открылась и из нее вышли двое мужчин: один в коричневатой куртке, другой — в костюме. Стил, одетый в куртку, увидел застывшего посреди улицы Коэна. Схватив за руку своего спутника, он что-то прокричал, показывая на него морским пехотинцам, которые, словно пробуждаясь ото сна, рыскали взглядами вокруг. Один уже снимал с плеча винтовку, а Коэн все стоял, словно приросший к дороге.

Человек в костюме уже пересек тротуар — рука за полой пиджака, с ним пехотинцы. Стил, отойдя к дверям посольства, кого-то оттуда звал. Человек в костюме крикнул: «Стой!» — когда Коэн ударом кулака свалил его на землю и отобрал пистолет. Увернувшись от черневшего дула винтовки одного из пехотинцев, он ударил его босой ногой в пах, другого — пистолетом по голове так, что его фуражка полетела через улицу.

Из дверей в сопровождении еще нескольких человек выскочил Стил. Он вдруг остановился, увидев надвигавшегося на него с пистолетом в руке Коэна. Нажимая на курок, Коэн стрелял, целясь прямо в ухоженное лицо с тонкими губами, которое, исказившись, резко дернулось назад. Стена посольства окрасилась кровью. Бросив пистолет, Коэн пустился бежать по улице, оставляя позади деревья, грузовики и дома, отделявшие его от случившегося.

* * *

Узкие мрачные улочки кишели высыпавшими на них к концу дня людьми, покосившиеся здания бросали причудливые тени. Никто, казалось, не замечал его; босой, потрепанный и грязный, он отличался от многочисленной тощей и полуголой толпы лишь своей отросшей за несколько дней щетиной, некоричневым цветом кожи и вьющимися рыжеватыми волосами. Он сидел с бутылкой холодного индийского пива в дальнем углу дешевого замызганного бара, настороженно всматриваясь в лица проходящих мимо дверей людей.

Сжав в кулаки дрожащие руки, он пытался подавить в себе стремление поскорее убежать от этого ужаса. «Просто бежать, бежать, как будто это простое действие может принести мне избавление. Теперь я точно погиб. Гуркхи ждут. Наблюдают и выжидают. На каждой дороге из города — ловушка. Господи, я больше боюсь гуркхи, чем своих соотечественников… В посольстве им не скажут про бомбу. Придумают что-нибудь другое». Дрожь успокоилась. «Надо действовать очень осторожно и наверняка. Словно вступая в игру в четвертой четверти после четырех пропущенных голов. Почти ничего нельзя сделать». Он на мгновение улыбнулся, глядя на свои руки, вспоминая слова Алекса: «В тебе самоуверенности гораздо больше, чем мозгов». «Кто теперь мне поверит? Сейчас, когда Стил и Элиот мертвы, как я смогу узнать, кто стоит за всем этим? Как я смогу узнать, откуда они, и расправиться с их друзьями? Плевать на атомную войну — она будет так или иначе. Божья кара. Но они убили Алекса…» В дверь просунулась голова гуркхи; разговаривая о чем-то с барменом, он пристально посмотрел в угол, где сидел Коэн, потом ушел. «Нет, неправда — мне все-таки не наплевать на бомбу. Но я уже давно ни на что не надеюсь. С тех пор как она умерла, я оставил все надежды. Разве нет?» Он, вглядываясь в темноту улицы, надел очки. Надо идти к Ким.

Холодный туман, спустившись с гор, распространился повсюду. Улицы почти опустели. В переулках царила тишина, нарушавшаяся только жужжанием редкого фонаря, бросавшего крупицы тусклого света на сырые, неровные, загаженные булыжники, горестным мычанием привязанного ранго или доносившимся издалека гулом мотора автобуса, преодолевавшего небольшой подъем.

Туман привел его в некоторое замешательство; он остановился и шагнул назад. Послышался звук гравия от приближавшихся шагов, затем кто-то остановился. Затаив дыхание, он прижался к стене. В ободке света уличного фонаря на углу быстро проскользнул силуэт с заплетенными волосами, в пестрой накидке и легких кожаных ботинках.

Шаги замерли. Ему было слышно глубокое и ровное дыхание человека. «Потерянный, как и я». Шаги послышались вновь. По стене прошуршала ткань. Она пересекла свет, оставляя за собой запах дыма и кислого молока. Дойдя до угла, тибетец остановился в нерешительности. Заслоняя глаза от света тусклой лампочки, он оглянулся на дорогу, которой пришел, и быстро зашагал по боковой улочке, пнув ногой камень, который загремел по сухому дерьму и упал в сточную канаву.

Держась подальше от света, Коэн направился в противоположную от тибетца сторону. Он побежал по узенькой улице, выходившей к площади, где, возвышаясь грудой на фоне опускавшихся кругами клочьев тумана, стоял громадный, похожий на пчелиный улей храм, украшенный ленточками и молитвенными флажками. Спрятавшись за кустом, он подождал. В течение пятнадцати минут никто не появился. Пройдя по другой, еще более узкой улочке, он вышел к проломленной белой стене, за которой среди деревьев в выложенном плиткой саду расположился маленький домик. Он долго выжидал, прежде чем тихо постучать в дверь.

* * *

Она открыла дверь с кухонным полотенцем в руках. Ее короткие янтарного цвета волосы были убраны под темно-бордовый неварский шарфик, на ней были порванные на одном колене джинсы и майка, подчеркивающая ее маленькую высокую грудь. Улыбка тут же улетучилась с ее лица.

— Сэм, ты ужасно выглядишь! Чем ты там занимался?

Он вошел, заперев за собой дверь. Те же тибетские ковры на стенах, те же старые серые доски низенького козлоногого столика, за ним — горкой сложенные у стены взбитые подушки. Знакомые плакаты — Биг Сюр, Сантана и «Фонтан» Бернини. («У Пола тело Давида Бернини», — как-то сказала она.) У кухонной двери тот же рисунок на шелке: уходящая спиралью ввысь гора с крошечной фигуркой старика, склонившегося у лесного озера под водопадом.

— Сменила бы ты картинки, Ким.

— Что случилось?

— Алекс погиб. Где Пол — я не знаю.

Она зажгла керосиновую лампу и поставила ее на середину стола, а сама села на его краешек.

— Как это произошло?

— Его застрелили Стил и какие-то тибетцы.

— Кого еще?

— Гоутина.

— Где Пол? — голос ее задрожал.

— Я не знаю. Мы разделились, чтобы было легче уйти от них. Он должен быть здесь через пару дней.

Она заплакала, откинувшись назад, стараясь сдержать рыдания.

— Ты сам этого хотел — я говорила тебе и его предупреждала! — Ее лицо покраснело, слезы текли по щекам, на своей руке он чувствовал ее острые ногти. — Будь он проклят, этот Мустанг! Как я его ненавижу, ненавижу, ненавижу! Господи, как я ненавижу это слово! Он бы был сейчас здесь, со мной! Он был бы со мной этой ночью! Мы бы как обычно поужинали, а потом говорили, читали, любили друг друга и были бы вместе. Это тебе, тебе понадобилось увести его в этот Мустанг! — Она в отчаянии дернула его руку. — Ты всегда все знаешь лучше других! Не так, что ли? Нет? Мужчинам всегда лучше знать. Что, нет?!

Она сидела на столе и плакала.

— А мы всегда страдаем. Разве не так? — Она посмотрела на него. — Негодяи! Ты помнишь, чтобы женщина кого-нибудь убивала? Скажи, помнишь?

Присев рядом с ней на край стола, он обнял ее за плечи, взял ее руку, мокрую от слез, и, гладя ее шею, рассказал все, что знал. Спустя некоторое время она встала и приготовила чай.

— Алекс был твоим другом задолго до того, как я его узнала. Твоим и Пола.

— Мне до сих пор кажется, что я еще увижу его, как будто ничего и не случилось.

Он отпил кисловатого чая и задержал глоток, чувствуя, как он обжигает ему рот.

— Я всегда учусь на собственных ошибках. Он любил горы. Это не твоя вина.

— Но я чувствовал, что что-то не так. Стил не договаривал. И все-таки я согласился.

Она утерла слезы рукой.

— Я умоляла Пола не ходить — у меня было предчувствие… Но разве он мог отказаться от Мустанга.

— Всем нам хотелось заработать. Деньги — это же как зараза. — Он притянул ее к себе. — Тебе придется уехать, Ким.

Она отстранилась от него.

— Я буду ждать Пола.

— Тебе лучше ждать его в Штатах. — Он взял ее лицо в свои ладони. — Пол сейчас опасен для тебя, как и я. Он убил Элиота. Они обвинят его в убийстве Алекса, а может, и Стила. Тебе надо куда-нибудь уехать и ждать там.

— Если ты опасен, то мне и с тобой лучше не видеться. В общем, я буду делать то, что и делала, пока он…

— Работать в школе?

— Да! Каждый день давать по девять уроков оборванным маленьким неварцам с кроткими голодными глазами, видеть их гнойные болячки, их слепоту, холеру. Господи, Сэм, да знаешь ли ты, сколько их умерло в этом году? Половина детей умирает, не дожив до пяти лет!

Он заглянул в ее карие глаза, покрасневшие от слез.

— Жизнь — это насмешка. Я всегда любил ее, но это — злая шутка. Ты влюбляешься в нее, а она, вильнув хвостом, исчезает, как шлюха. Она убивает людей, которых ты успел полюбить. Бог, кем бы он ни был, порядочный злодей.

— Бог посылает нам испытания, Сэм.

Коэн потер лицо, словно пытаясь прогнать усталость.

— Почему все лучшее умирает, а зло и уродство живут? У старика с Моди Кхола, который дал мне это пончо, в хижине на стене висит фотография Кеннеди. Где-то там, в горах Непала, где люди еще живут как в каменном веке, он знал и тоже любил его. Кеннеди больше нет, как нет и его замечательного брата, нет Мартина Лютера Кинга и Медгара Эверса, нет Мальколма Экса, а такой злой, уродливый малодушный обманщик, как Ричард Никсон, живет; продолжает жить и злобная кукла Барби с лицом Рональда Рейгана! Почему так?

Она начала наводить порядок в крошечной квадратной комнатке.

— Все могло бы быть иначе… — Ее взгляд упал на его ноги. — Тебе ведь холодно!

— Они наверняка следят за моей квартирой. Завтра они и сюда нагрянут. Мне надо уходить, тебе тоже.

— Я никуда отсюда не уйду, хоть убей.

— Это безумие! Иди к Райамаджи или еще куда-нибудь.

— Сам иди! Возьми что-нибудь из одежды Пола там, в спальне.

— Надеюсь, что им нужен только я. Тебе без меня, наверное, будет безопаснее. — Ему стоило невероятных усилий подавить в себе желание уткнуться лицом в руки. — Кажется, что все это происходит не со мной, а где-то далеко. Я умер, Ким, и все это время я был мертв.

Поднявшись на цыпочки, она поцеловала его.

— Одень что-нибудь. Поторопись!

* * *

В спальне на кровати лежала светлая ночная рубашка, с палки в углу свисали юбки и платья, на полу валялись скомканные белые трусики. Ножки кровати стояли в консервных банках с водой от клопов. Возле кровати — кожаный чемодан с одеждой, ее и Пола. Коэн нашел чистую майку, носки, рубашку и потертые джинсы. Под вешалкой стояли две пары альпинистских ботинок, пара великоватых ему кроссовок с изношенными носами. Сев на пол, он стал завязывать шнурки. Одежда сохраняла запах Пола. Голубые с белым кроссовки как бы подчеркивали его отсутствие, и это было невыносимо.

Он взглянул на себя в зеркало. «Я не ощущаю глубины каждой прожитой секунды жизни. В этом причина моих неудач. Вот поэтому я и умер, это мне и нужно изменить». Грубоватые черты его загорелого лица обострились, тонкие губы большого рта потрескались, неоднократно перебитый нос резко выделялся под сузившимися голубыми глазами с покрасневшими белками, темные волнистые волосы, спутавшись, слиплись от грязи и пота, рыжеватая борода росла по-юношески неравномерно. «Ты далеко не красавец, приятель», — сказал как-то Пол.

— Зато я белый.

— Да, — усмехнулся Пол. — Вот в этом-то и вся твоя беда.

На полке над изогнутым ледорубом лежал футбольный мяч, свиная кожа залоснилась от времени, шнуровка задубела от пота и бесчисленных ударов. Мяч привычно лег в руку, как бы став ее продолжением, знакомое ощущение шнуровки под пальцами. «Я помню, — словно обращаясь к Полу, сказал он, — когда одного лишь прикосновения к нему было достаточно, чтобы вызвать у меня чувство умиротворения». Он взял бритву Пола и, согрев на кухне воды, побрился. Выпил еще чаю, который принесла Ким, и поставил чашку в раковину.

— Пошли.

— Куда?

— В какой-нибудь пустой сад. Нужно немного поспать. Я так устал, что ничего не соображаю.

— Прости, Сэм, я была не в себе… Ты убил человека — это ужасно.

Он подошел к ней.

— Я бы еще тысячу раз убил его за то, что он сделал. Единственное, о чем я сожалею, что вынужден убегать и не могу открыто встретить их. Что сейчас я совсем не надеюсь, что мне кто-нибудь поверит. Дашь мне одеяло и спички?

Она принесла из спальни одеяло и коробок спичек с прыгающим тигром на этикетке. Он начал было рассказывать ей про леопарда, но умолк, подумав о Поле.

Ее губы снова задрожали.

— Я могу разминуться с ним, поэтому не буду рисковать. — Она попыталась изобразить улыбку. — Меня-то ведь никто не тронет.

— У нас есть запасной вариант на случай, если он опоздает, или же я не смогу дольше оставаться в Катманду. Бар Le Serpent d’Etoiles в Париже. Где мы обычно бывали.

— До меня.

— Если что-нибудь не так, встретимся там.

— Что-нибудь? — она потрясла головой. — Да ты спятил, Сэм. Уже все не так.

— Ты бы поспала, — он изобразил нечто похожее на улыбку. — Чтобы завтра ты смогла блистать красноречием перед своими грязнулями.

— Они чище меня, Сэм.

— Прости, я не хотел. — Он убрал волосы, прилипшие от слез к ее щеке. — Просто кажется, что все человеческие усилия напрасны…

— Они голодают; те, которые выживают, постоянно хотят есть. Их родители умирают, едва дожив до сорока. И все же они счастливее нас. Я вижу это по их глазам. Они благодарны только за благо жить.

— Это Божий дар, который мы растаптываем. — Он взял ее руку и, обняв за плечо, прижал к груди. Пламя лампы, качнувшись от легкого дуновения, выпрямилось. Где-то вдалеке от голода завыла собака.

Глава 5

Он развернул грубое колючее одеяло и сел, почесываясь от клопиных укусов. Серый прохладный воздух казался едким от дыма очагов и резкого запаха испражнений. «Добро пожаловать в экзотический Катманду», — пробормотал он, вспомнив самоанский пляж, темнокожую девушку в белом бикини с белой орхидеей в руке и ниже слова: «Первый день жизни».

Металлическое бряканье индийской мелодии жалобно доносилось из какого-то далекого радио, кудахтали куры, горестно кричал осел. У его изголовья лежала каменная глыба с высеченной на ней змеей, заглатывающей свой хвост. Вспомнив двухшаговую змею, он содрогнулся. «Я должен быть благодарен за то, что имею. За то, что мне не суждено было умереть там».

Пожелтевшие сандаловые листья плавали на поверхности грязной мелкой лужи; с ее дна вверх тянулись усики водорослей. По краю лужи муравьи проложили дорожку; он перешагнул через нее и посмотрел, как в пролетах между приземистыми хижинами и покосившимися стенами, наполняясь зарей, окрашивался туман. Прокричал петух. Услышав звон велосипеда на улочке за стеной, он быстро спрятался.

Свернув одеяло и засунув его между стеной и стволами магнолий, он стал затягивать шнурки на кроссовках Пола. Один шнурок лопнул, и ему пришлось перешнуровать. Забравшись на стену, он спрыгнул в проулок.

Мимо с лязганьем проехал рикша — в вязаной шапочке, тощий, тяжело дыша и шлепая мокрыми ногами по дороге, он тащил толстого неварца. Маленькая голая девочка присела на корточки, рядом нервно кружили собаки. Едва она встала, собаки бросились к желтоватой кучке, сбив ее с ног. Девочка поднялась и пошла, даже не заплакав.

Между осевшими хижинами женщины, одетые в тонкие сари, возились у очагов, от их закопченных, во вмятинах горшков распространялись запахи чатни, кэрри, чечевицы и чая. Туман скрывал дальние очертания и звуки, заглушая его собственные шаги. В этом мутном свете Катманду походил скорее на бескрайнюю деревню, чем на город. Его извилистые улочки, разветвляясь, то словно уводили из города, неожиданно открывая сельский ландшафт, то, развернувшись, возвращались обратно.

Сквозь завешенную шкурой дверь он нырнул в задымленную хижину. С балок свисали синеватые куски мяса и ломкие стебли трав. Смуглая приземистая женщина гремела горшками у низенькой печки.

— Намаете, даджу, — приветствовала она.

— Намаете, сестренка.

Двое мужчин в кожаных жилетах, не взглянув на него, продолжали пить чай, сидя за столом у незажженного очага. Другие столы были свободны, с них только что слетели потревоженные его приходом мухи.

— Так ты был в Гималаях, даджу?

— Да, две недели.

— А где твои друзья?

— Они там остались, я вернусь к ним.

— Жена чернокожего часто сюда приходит.

— Что у тебя сегодня, сестренка?

Она улыбнулась, обнажая золотой зуб.

— Есть бейси, яйца, рис и даже козлятина, но она недельной давности.

— А кофе?

— Тоже есть.

Прислонившись спиной к шероховатой стене, он смотрел, как грубое стекло единственного в хижине оконца, преломляя свет, придавало силуэтам прохожих неузнаваемые формы и цвета. Она принесла ему толстые куски бейси, буйволиное мясо в соусе кэрри с шалфеем, рис, чашку горячей воды, банку растворимого кофе и ржавую ложку.

Помешивая, он растворял темный порошок в воде, едва чувствуя его слабый кофейный аромат, весьма далекий от парижского. Конечно, это был не «экспресс-кофе» там, солнечным утром в кафе, где официант выметал каштановые листья, где стройная красивая женщина в коричневом трико, выйдя из метро, направлялась к его столику.

Она наклонилась поцеловать его, ее темные волосы кольцами опустились ему на грудь.

— Qu’ils sont salauds. Негодяи! Ils sont vaches, fils de putains, couillons — merde! Ils sont pas gentils.

Улыбнувшись, он поддержал стол, пока она садилась.

— Ты не получила эту роль?

— Si tu peux voir, the bête, собака, они отдали ее — посмотрел бы ты на нее! — швырнув сумку на стол, она начала рыться в ней в поисках расчески. — J’ai pas faim.

— Это потому, что ты взбудоражена, Сильвия. Выпей кофе с булочкой… Хорошо, что ты не получила эту роль.

— T’es fou?

— У меня есть кое-что поинтереснее.

— Mais je l’ai tant voulu! — Она замолчала, ее глаза цвета меди повлажнели, она придвинулась к нему. — Не люблю проигрывать. Я так хотела эту роль. Она была как раз для меня! — Она положила его руку на свою и поцеловала его пальцы. — Mais que je t’aime! И я никому не отдам тебя. Jamais, jamais, jamais. Я единственная, кому можно тебя любить. Так что это за прекрасная идея?

— Давай вернемся. У меня ничего не получится с европейским футболом — ногам не хватает проворства. И в Канаде я не смогу играть из-за своего плеча, но я смогу работать тренером. Я хочу вернуться в Канаду и тренировать. А может быть, теперь, когда Вьетнам закончился, меня перестанут бойкотировать в Штатах. Я люблю Париж, но должен признать, что у меня здесь ничего не выйдет.

— Не торопись, Сэмюэл. Тебе очень не хватает терпения!

— Давай вернемся в Квебек и там поженимся. Твой отец будет доволен. Мои старики прилетят из Монтаны — они познакомятся. — Он дотронулся кончиками пальцев до ее щечки, чувствуя тепло. — Надоело заниматься ерундой. Кроме тебя мне никто не нужен во всем белом свете. Футбол — только предлог. Что ты улыбаешься?

— Думаю, как отец будет рассказывать посетителям своего бара о том, что его дочь возвращается из Парижа домой в Квебек, чтобы выйти замуж. Ты прав, он бы очень обрадовался.

— Ну как, наелся? — раздался голос у его плеча.

— Хоу, я сыт, сестренка. Но мне нужно еще кое-что.

— Что же?

— «Вечный снег», что приходит с вашей земли.

Женщина засмеялась.

— Все чужестранцы только и думают о гашише! — Она убрала тарелку. — Скоро тот, кто тебе нужен, будет здесь.

Наблюдая за дверью, он выпил еще кофе. Комната наполнялась темнокожими людьми в накидках из овчины или грязных шерстяных одеял, их лица были обветрены и в шрамах, черные волосы за спиной заплетены в косички. Через стол к нему наклонился высокий худощавый мужчина.

— Я тот, кого ты ищешь.

— Кофе?

— Хоу.

По тому, как неуклюже он сел, было видно, что он не привык к скамейкам. Хозяйка принесла чашку горячей воды. Коэн размешал кофе в воде и подвинул ему чашку.

— «Вечный снег», — сказал Коэн, — как и многие другие прелести, приходит только с Тибета. — Нагнувшись, мужчина отпил. Коэн подождал, пока он выпрямился, и продолжал: — Я ищу того, у кого он есть.

— В каком количестве?

— Как можно больше.

— В…

Тибетец сделал характерное движение руками, пытаясь найти нужное слово на непали.

— …в обмен на что? — подсказал Коэн.

— Хоу. В обмен на что? — Подняв подбородок, мужчина пристально смотрел на Коэна черными щелками глаз, брови вопросительно изогнулись на лице с плоскими щеками, выступающим носом и ровной прорезью рта.

— Что больше всего ценится в Тибете?

— Это бедная страна… — Руками он попытался помочь себе выразиться.

— Сестренка, — позвал Коэн, — пожалуйста, принеси еще горячей воды для моего гостя. — Он зачерпнул еще кофе. — Но Тибет — храбрая страна.

— Храбрость сама по себе — ничто.

— Без храбрости жизнь — ничто.

— Трудно сражаться против танков и самолетов камнями.

Коэн молчал. Откуда-то из складки своей накидки-одеяла тибетец достал маленькую глиняную трубку и кожаный мешочек. Из мешочка он вытащил комок гашиша, наскреб немного порошка в трубку и положил ее на стол, затем он подошел к печке и вернулся, держа кончиками пальцев маленький уголек, положил его сверху на трубку и предложил ее Коэну.

Сладкий дым с привкусом дерева от уголька и запахом глины от трубки был очень крепким. Затянувшись после Коэна, тибетец наскреб в трубку еще гашиша. Оконце за его плечом искрилось, словно ледяное, как будто множество звездочек взметнувшегося на солнце снега. Коэн видел мужчин с косами на ссутуленных спинах, по их лицам со впалыми щеками было трудно что-либо прочесть. Он чувствовал себя, как первобытный человек, попавший в чужое племя. «Это те, кто убил Алекса. Те, кто убьет меня, как только узнают. Но именно они могут дать мне ключ к разгадке».

— Скоро я еду за океан, — сказал он. — Я бы купил «вечного снега» для своих друзей.

Бронзовые губы тибетца раздвинулись в улыбке:

— Как ты сказал на непали, «в обмен на что»?

Коэн не отвечал. За грязным, грубо сколоченным столом воцарилось многозначительное молчание. Он почувствовал, что, если даже он никогда не заговорит, ничего не изменится. Мухи облепили края его чашки; он безразлично смотрел на них.

— У моих друзей осталось много оружия с войны во Вьетнаме.

— Я не знаю об этой войне. Она еще идет сейчас?

— Она закончилась.

— Значит, твои друзья победили?

— Хуэна.

— Откуда же у них оружие, если они проиграли эту войну?

— Там было много оружия.

— Значит, оно плохое.

— Война была проиграна не из-за оружия. Большая страна напала на маленькую, но храбрую страну, как Китай на Тибет.

Тибетец недоверчиво махнул рукой, вспугнув со стола мух.

— Слишком уж у тебя все просто.

Коэн смотрел, как мухи снова рассаживались на столе.

— Но это правда.

— Ты хочешь взять «вечный снег» за океан в обмен на оружие?

— Хоу.

— У горного можжевельника много листьев. — Тибетец повертел свою чашку, его болезненно-тонкие ногти были в пятнах смолы. — Я только листик на дереве можжевельника в Гималаях. А не само дерево. А дерево — еще не гора. — Встав, он поправил на поясе длинный нож. — Вскоре я приду сюда, в «Глоб».

— Завтра слишком поздно.

— Вы, чужестранцы, не понимаете, что такое время.

— Нам надо договориться сейчас.

— Я буду говорить теперь с можжевельником. На нашем языке его имя означает «Бессмертный». Хочешь знать почему?

— Нет.

— Он был еще мальчиком, когда китайцы перерезали ему горло на Гунтхангле, на перевале Хай Плейнз. Но его кровь осталась в нем. Еще два раза его пытались убить пулями. Тем не менее он жив, а те, кто был против него, мертвы. С ним лучше быть откровенным.

— Не бойся.

— Бояться надо не мне, а тебе. — Тибетец шагнул за дверь, отодвинув шкуру и впустив в хижину солнечный свет и городской шум.

Коэн расплатился и, осторожно выглянув, внимательно осмотрел улицу. В многоголосой и разношерстной толпе он не заметил ничего подозрительного. Его внимание привлек резной балкон над расположенным по соседству магазинчиком; он заплатил хозяину десять рупий, чтобы тот пустил его посидеть там на теплом солнце, откуда он мог наблюдать за улицей, оставаясь незамеченным. «Да, если бы мы остались в Париже, Сильвия была бы жива. И Алекс, и Гоутин. Почему мне всегда чего-то не хватает?» Он положил голову на руки и вскоре задремал, то и дело просыпаясь, чтобы взглянуть на улицу.

Послышались шаги, и рядом с ним кто-то остановился. Он увидел кожаные ботинки, отделанные голубыми бусинами, выше — потертые джинсы, на поясе висел нож с костяной рукояткой. На кожаную рубашку спускались длинные косы с вплетенными в них разноцветными ленточками и украшенные бусинками. Сверху, в ореоле неба, на него смотрело хищное лицо.

Человек опустился на корточки, высокий тибетец стоял позади. «Бессмертный» был старше, с более узким лицом и глазами, почти скрытыми под черными бровями. Присев, он приподнял подбородок, открывая блестящий шрам на шее шириной с палец, протянувшийся от уха до уха.

— Ты говорил про оружие?

Они провели его по многолюдным раскаленным на солнце улицам к пыльной дороге, по обеим сторонам которой стояли обветшалые хижины. За ними возвышались лишенные всякой растительности холмы с раскинувшимся на них лагерем тибетских беженцев — белыми палатками, присланными Швейцарией и ООН в рамках помощи. Между ними, шныряя под животами привязанных лошадей, играли в войну черноглазые дети с камнями и палками вместо гранат и ружей.

Они долго кружили среди нескончаемых палаток, и он окончательно запутался. Какой-то мальчишка в кепке, украшенной бусинками, орудуя кукри, строгал щепки. Коэн вдруг понял, что он видел его десять минут назад.

— Вы меня уже достаточно запутали, — сказал он «Бессмертному». — Ведите меня к горе.

«Бессмертный» молчал, продолжая идти, наступая мягкими подошвами своих ботинок на общипанные колючие сорняки. Молодой, по пояс голый парень чистил косматого коня, рядом с ним на траве лежал автомат Калашникова. Ощутив внезапную боль внутри, Коэн узнал в нем одного из тибетцев, который был со Стилом на Кали Гандаки. Он поспешил укрыться за высоким тибетцем. «Бессмертный» продолжал невозмутимо вышагивать впереди, его нож с торчащей из футляра костяной рукояткой свободно раскачивался при ходьбе.

Приказав Коэну жестом войти в палатку, «Бессмертный» удалился. В душной палатке пахло жиром и раскаленным на солнце брезентом. Он посмотрел на вход. «Если тот парень с автоматом видел меня, я погиб. Уже ничего не сделаешь. Погиб. Конец. Я погиб. Меня разрежут живьем на кусочки и выбросят воронью. Спокойно. Бежать. Нет, спокойно». Он почувствовал внезапную слабость в теле, покрывшемся холодным потом. Закусив губу, он ждал.

У боковой стены палатки лежала доска, на ней спал ребенок. Мухи буквально гроздьями облепили глаза малыша. Скрестив ноги, Коэн сел на землю. Тибетец, не сводя с него глаз, опустился на корточки спиной к выходу. Коэн хотел было отогнать мух от лица ребенка, но потом раздумал. Вдруг полы палатки резко распахнулись и вошел «Бессмертный», за ним — какой-то старик.

— Это он? — Во взгляде его глаз, похожих на сардониксы, под едва заметными бровями совсем не чувствовалось тепла. Его лицо с крупными редкими зубами было покрыто шрамами. Под каштановой кожей его безволосых рук жгутами выделялись мышцы. Мочку уха оттягивала болтающаяся на ней серьга с камеей.

Коэн снял очки.

— «Бессмертный» сказал тебе…

— «Бессмертный» говорит сам за себя. Что за оружие?

— М-16, кое-какие пистолеты, гранаты.

— Где?

— В двух днях от Катманду.

— Ваше оружие в Индии?

— Почему ты думаешь, что в Индии?

— Где же еще, если в двух днях отсюда?

— Собираются воевать с Пакистаном. — Коэн резко взмахнул рукой; мухи сердито зажужжали над ребенком. — Я пришел заменить Стила.

— Кто это сказал?

— Наш босс.

— Стил на Кали Гандаки.

— Он убит в Катманду.

— Всего три недели назад мы дали американцам за оружие много «вечного снега». Почему нужно больше?

— Сейчас в Америке многие предпочитают дружить с Китаем. Но в нашей стране «вечный снег» ценится все больше, а его проще найти у вас.

Старик о чем-то поговорил с «Бессмертным» по-тибетски.

— Ты, — обратился он затем к Коэну, — принесешь нам что-нибудь из оружия. Мы должны посмотреть. А потом мы поговорим о плате. — Он почесал подбородок. — Много лет американцы привозили нам русское оружие, оно лучше. Почему теперь американское?

Коэн снял очки и протер их рубашкой.

— Когда идет дождь, на жажду не жалуются. Это то, что у нас есть.

Старик встал.

— Тогда через два дня.

— Через четыре. Два дня туда, два — обратно.

— Как Стил оказался в Катманду, если он должен быть с нашими людьми на Кали Гандаки?

— Потому что бомба разбилась. Он провалился и был убит.

— Что разбилось?

— Огонь, как солнце.

— Я не знаю такого.

— Бомба, чтобы убить китайцев.

— Я не слышал об этом. — Старик глянул на «Бессмертного», но тот покачал головой. — На Кали Гандаки должно было быть только оружие. Этот огонь вез Стил?

— Хоу. Она разбилась в каньоне под Муктинат. Кому из твоих людей это известно?

— Никому, если об этом не знаю я.

Старик опять взглянул на «Бессмертного».

Коэн встал.

— Ты знаешь новый адрес и имя человека, с кем ты теперь будешь иметь дело?

— С кем?

— Покажи мне прежний адрес.

«Бессмертный» вынырнул из палатки. Старик повернулся к Коэну.

— Мы подождем его на улице.

— Я останусь здесь. Лучше не обнаруживать себя.

Старик вернулся на свое место.

— Как хочешь. — «Бессмертный» вернулся с клочком бумаги. Старик повернулся к Коэну. — Я не могу показать тебе это без разрешения Стила.

— Теперь Стил уже ничего не может разрешить, а я не могу дать тебе новый адрес, пока ты не покажешь мне прежний.

— Почему?

Коэн счел возможным улыбнуться.

— Как я могу быть уверен, что ты именно тот, с кем следует иметь дело? — Он направился к выходу. — Не увидев прежнего адреса и имени, я не могу дать тебе нового, как и договариваться с тобой насчет оружия. — Он вышел на улицу, обесцвеченный солнцем пыльный воздух показался ему чуть ли не прохладным после душной палатки. Тибетца с «Калашниковым» уже не было. Судя по солнцу, где-то час: Пол уже мог добраться до Фу Дордже. «Узнав имя и адрес, мы могли бы достать их всех». Старик стоял перед ним.

— У тебя есть бумага?

— Для чего?

— По инструкции я должен дать тебе новый адрес в обмен на тот, что у тебя. — Кивком головы старик показал на рассыпанные по равнине белые палатки. — Китайцы украли земли моего народа. Они убивают наших детей, уничтожают наши дома, поля, храмы. Сжигают наши священные книги. Но они ни за что не победят нас. Мы никогда не сдадимся. — Он улыбнулся. — Было бы неразумно предать нас.

— Если ты боишься, что я это сделаю, нам незачем продолжать разговор.

— Я боюсь доверять кому-либо.

Помедлив, старик протянул Коэну клочок бумаги:

КОХЛЕР ИМПОРТ-ЭКСПОРТ

293 Фултон-стрит

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

США

Коэн порвал его.

— Я напишу новый. — На бумаге, которую принес высокий тибетец, он написал печатными буквами вымышленный адрес на Аппер Ист Сайд и протянул его старику. — Напиши это на конверте и отправь — к вам придут.

— Но через четыре дня ты вернешься. — Старик сделал знак высокому тибетцу, который достал из своего одеяла кожаный мешочек с гашишем и протянул его Коэну. — Это тебе на дорогу, — он оскалился в улыбке, затем крепко схватил Коэна за локоть. — Тебе известно, как мы поступаем с теми, кто нас предает? — Он ткнул пальцами Коэну под ребра. — Мы разрезаем здесь, залезаем рукой под ребра и сдавливаем бьющееся сердце. Не слишком быстро, немного отпускаем, потом сжимаем опять. Через некоторое время, несколько часов, а может, дней, мы раздавливаем его. Это мучительная смерть.

Коэн улыбнулся.

— От того, кто боится смерти, мало толку.

— Бывает так, что жизнь становится страшнее смерти, — ухмыльнулся старик.

Глава 6

Мухи ползали здесь, по-видимому, уже несколько часов. Некоторые из них увязали в засохшей крови, другие безнаказанно разгуливали по ее запекшейся корке, местами потемневшей почти до черноты. Сирэл лежала, неестественно изогнувшись, в середине комнаты. Ее глаза остекленели, шея была перерезана до окровавленно-белой кости. Позади нее, распластавшись вниз лицом, лежали ее родители, мальчик — под телом матери.

Пошатываясь, он вышел в другую комнату и упал на пол, ощутив на лице тепло еще не потухших углей очага. К горлу подступила тошнота, он попытался подавить ее; попав не в то горло, она душила его. Он сплюнул в очаг.

«Жизнь — насмешка, Сирэл. Она была бессмысленной. Нереальной. Ее вообще не было. Не плачь по ней. Лучше умереть. Смерть помогла тебе». Черные блестящие глаза Сирэл смотрели на него.

— Смерть помогла мне? — беззвучно спросили ее губы.

— Не верю! — закричал он и выбежал в другую комнату, высохшая кровь захрустела под ногами. Он поднял ее на руки — кровь издала чавкающий звук. Красная струйка брызнула из горла Сирэл. Положив ее, он опустился на колени около Фу Дордже и перерезал пестрый платок, которым был завязан его рот, потом кожаный ремешок, стягивающий его руки за спиной. Затем проделал то же с его женой.

Опомнившись, он обнаружил, что стоит на коленях, почти касаясь лбом пола, в позе человека, ожидающего казни. «Так и есть. Потому что это я убил их. Своим вчерашним приходом. Кто-то следил».

Он погладил косички Сирэл. «Когда, в какой момент они убили тебя? Когда я пил кофе с высоким тибетцем? Или когда я спокойно ел бейси и рис? Когда я нес всякую чушь в лагере беженцев? И притворялся, что я в опасности? Может, „Бессмертный“ смеялся про себя, глядя на меня, в то время, пока это совершалось? Да и знает ли он вообще? А этот нью-йоркский адрес — „Кохлер Импорт-Экспорт“ — настоящий? А может, они играют со мной? И Бог заодно с ними? Ждут, пока я выведу их на Пола? Чтобы потом убить нас обоих? Когда… Сирэл..?»

Ким! Пошатываясь, он поднялся, схватил со стены кукри и бросился на улицу, чуть не сбив двух женщин, сидевших на ступеньке.

— Намаете, сагиб! — смеясь, крикнула одна.

На шерпском базаре он выхватил велосипед у какого-то неварца, который что-то возмущенно прокричал, и помчался к школе, где работала Ким. Щупленький седеющий директор в белом шлеме, то и дело кланяясь, сообщил:

— Она ушла меньше часа назад с какими-то двумя, которые за ней пришли.

— Кто они?

— Люди с далеких гор.

Когда у велосипеда лопнула цепь, он бросился бежать по шумным улицам сквозь толпы народа, сшибая и расталкивая всех, кто попадался ему на пути. Калитка была приоткрыта, в доме — пусто.

— Ким! — закричал он, — Ким!

Она лежала вниз лицом под сандаловыми деревьями на резных старинных камнях, которые Пол притащил из разрушенного дворца Рана. Мухи уже собирались по краям все еще струящейся из ее горла крови. Ее запрокинутая голова с зияющей раной на шее раскачивалась из стороны в сторону, когда он внес ее в комнату и опустил под картиной со стариком и водопадом.

Мягкий свет заката упал на «Биг Сюр», осветив зеленоватый глянец Тихого океана и свежую зелень секвой, растущих на скалах. На улице послышались голоса. Он бережно положил ее на подушки и, перешагнув через козлоногий столик, подошел к окну. Какой-то ребенок, отскочив от окна, побежал к калитке, откуда с любопытством смотрели чьи-то лица.

Гуркхи в форме, казавшейся при тускневшем солнце горохово-зеленой, сверкнув эфесом, постучал своей кукри по калитке. Взгляд Коэна упал на джинсы, испачканные кровью Ким. Гуркхи уже стучал в дверь. Коэн метнулся в спальню. Опрокидывая вещи Ким, он схватил с полки футбольный мяч и ручку. Наспех написав на потертой свиной коже «Серпент — Пасха», он сунул мяч обратно на полку. В тот момент, когда гуркхи плечом распахнул дверь, Коэн выскочил с задней стороны дома и кинулся под сандаловые деревья мимо резных камней Раны и, поскользнувшись, упал в кровь Ким.

— Полицейский, он убегает! — завопил кто-то с дороги.

Перепрыгнув через стену, он оказался в небольшом загоне; старый тупорогий ранго поднялся и, покачиваясь, направился к нему; его кожаная мошонка, словно маятник, раскачивалась из стороны в сторону. Увернувшись от его рогов и прошлепав по навозной жиже, Коэн перемахнул через ворота на улицу, где, загораживая проход, стоял старик, торгующий кастрюлями, громоздившимися на деревянной раме, висевшей у него на плечах. Женщины в розовых сари, столпившись вокруг него, громко спорили. Улица была заполнена кричащими и жестикулирующими людьми. Врезавшись в толпу сгрудившихся женщин, он свалил жестянщика, который завопил сквозь грохот падавших кастрюль. За углом он метнулся вправо, за следующим — влево, понесся по улицам, забитым носильщиками, женщинами, детьми, собаками, на запад и, оставив позади центр города, повернул на север, к Покхаре.

Остановившись на первом же холме, он посмотрел на дорогу впереди в надежде увидеть Пола. Позади в пыльной дымке, усеянной слабо мерцавшими огнями Катманду, на лошадях скакали гуркхи. По направлению к нему с грохотом двигался какой-то грузовик, высаживая гуркхи по двое на склоне горы. Он сполз с дороги в заросли магнолий. Свет фар скользнул по листьям; грузовик сбавил ход и, застучав клапанами, остановился.

Послышалось шуршание травы. Вытащив кукри из ножен, он затаил дыхание. На фоне городских огней внизу показались две фигуры. Одна из них заглянула в магнолии. Шаги стали удаляться. Он убрал кукри в ножны и выдохнул.

Мягкие шаги послышались сзади и спереди. Еще шаги — теперь уже слева и справа. Он вновь выдернул кукри, ее лезвие издало металлический шелест. Он стал продираться сквозь заросли магнолий, приминаемая трава, казалось, гремела в ушах. Согнувшись, зажав кукри зубами, опираясь на пальцы рук, он спускался вниз, сопровождаемый шорохом травы, похожим на шипение. Звездный свет отразился в клинке, впереди маячили два темных силуэта. Слева от него лощина, углубляясь, уходила вниз к равнине. Он бросил камешек, который застучал по стене каньона. Силуэты, перешептываясь, остановились; когда они немного отошли к ущелью, он обошел их. Хрустнула ветка — они заорали, и он, вскочив, уже бежал вниз по каменистому склону, затем по освещенному звездами широкому рисовому полю. Позади раздавалось шлепанье ног. Он бросился вверх по склону, через двор какой-то фермы. С пронзительным писком рассыпались в разные стороны цыплята, противно визжа, шарахнулась в сторону свинья. Запутавшись в веревке, которой она была привязана, Коэн упал в выгребную яму и распорол колено. Он тут же вскочил и побежал еще быстрее вверх к лесу, где испуганные птицы подняли гвалт высоко над головой.

Добравшись до фермы, гуркхи разбрелись по двору. Что-то крича, выскочил с фонарем хозяин, один из гуркхи ударил его по лицу. Послышался чей-то голос — тут же защелкали затворы винтовок. Запутавшись в зарослях, Коэн начал рубить их кукри, расчищая себе дорогу. Задыхаясь, хромая и падая, он пробирался вверх.

Склон за лесом на расстоянии полумили был голым: каждый кустик, каждый камень отчетливо просматривались на нем. И слева и справа лес переходил в горы, лишенные растительности. Первые гуркхи показались на краю леса; Коэн спрятал кукри в ножны и, перебирая руками, полез по вьющемуся стеблю на дерево.

Вокруг него опасливо чирикали птицы, ветки были скользкими от белеющего на них вонючего помета. Внизу гуркхи, разделившись по четыре, стали прочесывать опушку. Время от времени до него доносился голос офицера, отдававшего команды, и звуки кукри, секущих заросли лозы и молодых побегов.

Через час гуркхи, развернувшись цепью, стали подниматься по голому склону. Когда они отошли достаточно далеко от опушки, Коэн немного спустился. Птицы словно замерли. Он спустился еще ниже. Обхватив ногами сук, потер рубашкой Пола очки и стал внимательно наблюдать за опушкой.

В течение довольно долгого времени он не замечал никакого движения. Спустился еще ниже. Так и не увидев наблюдателей, оставленных гуркхи, он решил, что они будут следить за склоном, спускающимся к ферме. Соскользнул на землю. Ничего не шевельнулось, когда он прополз вверх по открытому холму за гуркхи и свернул на уходившую к западу тропинку.

Он прополз около полумили, затем встал и, прихрамывая, побежал по тропинке. В полночь Коэн пересек дальний западный край долины Катманду. Остановившись, он снял кроссовки Пола, которые были ему слишком велики, потер появившиеся волдыри мозолей и рваные края раны на колене, пытаясь успокоить обжигающую боль, и побежал дальше босиком. «Теперь я уже никогда не доберусь до Парижа. Никогда не расправлюсь с „Кохлер Импорт-Экспорт“ в Нью-Йорке. Больше не могу. Осталось около пятидесяти рупий — это семь долларов. Нужно было взять немного у Ким. О Боже, Ким, я не верю, что ты умерла! Что же я наделал, что я наделал…»

Мимо, как во сне, мелькали деревни и фермы. Лаяли собаки; какой-то мужчина крикнул: «Ката джане, даджу?» Испуганный бык шарахнулся с тропинки. В бесконечно длинной ночи лишь усиливалась боль в колене, холод казался нескончаемым. Наконец звезды потускнели.

Воздух наполнился пением птиц. Проявились очертания гор, извивающаяся тропинка была похожа на змею, плывущую по зелено-черным волнам. Над смутными очертаниями деревьев, будто озаряя курящиеся следы недавнего морского сражения, вспыхнул восток. Звезды мигали и гасли, похожие на уличные фонари. Они исчезали, словно сбитые один за другим самолеты, пока не погасла последняя. Вспыхнувшее над зубцами гор солнце тут же согрело его лицо, от дороги стал подниматься пар, над восточными склонами гор струилась прозрачная дымка.

Гималаи поднимались стеной, отгораживая север заснеженными кромками своих хребтов. Солнце сверкало на их черных гранитных срезах и на ослепительной белизне ледников и снежных равнин. Вскоре после восхода Коэн оказался в маленькой деревушке, куда неожиданно привела его тропинка. В бутти он попросил чая, риса и яиц. Хозяин бутти грустно покачал головой.

— Все куры передохли, сагиб. Но, — улыбаясь продолжал он, — у нас есть рис.

Пройдя еще миль десять, он добрался до дороги в Бхутвал и остановил ехавший к югу старый грузовик «форд».

— Ката джанахунча?

— Тхори джанчу, — сказал водитель, обнажая в щетинистой улыбке остатки зубов.

— Мне нужно к развилке дороги на Тхори. Подвезешь меня?

Водитель устало потер лоб.

— Десять рупий.

Коэн осторожно уселся на колючую подстилку из конского волоса, лежащую прямо на голых пружинах сиденья. Шофер толкнул рычаг — грузовик дернулся и медленно пополз вперед, постепенно набирая скорость. Из-за слишком громкого шума мотора разговаривать было невозможно; Коэн боролся с дремотой, в то время как грузовик с трудом взбирался на высушенные солнцем холмы. Шофер затормозил в том месте, где под голыми ветками деревьев убого ютились сложенные из навоза хижины и жестяные сараи.

— Полпути! — торжественно объявил он. Вокруг начали собираться дети с раздутыми животами. Они протягивали свои желтые ладошки и смотрели глазами, полными упрека. Коэн негодующе уставился на шофера.

— Отсюда до Бхутвала еще полдня.

Шофер спокойно разглядывал его. Морщинистые, похожие на обезьяньи пальцы свободно свешивались с руля. Рычаг скорости с сине-белым фордовским набалдашником подрагивал у его колена.

— Бхутвал будет совсем рядом, если ты добавишь еще немного рупий.

— Отдай мои десять рупий!

— Почему отдай? — оскорбился шофер.

— Если бы я был непальцем, ты бы с меня ничего не взял.

— Но ты же не непалец, — спокойно возразил шофер.

Коэн разжал кулаки. Он открутил набалдашник рычага и, выйдя из машины, бросил его за голые деревья. Описав дугу на фоне голубого неба, удаляющаяся точка, сверкнув на солнце, упала на рисовое поле.

На подъеме дороги за деревней он оглянулся. Позади безлюдных хижин одинокая фигура с повязкой на голове и в закатанных по колено брюках, нагнувшись, шарила в изумрудном рисовом поле, отражающем небо. Коэн устало потащился дальше. «Я становлюсь сам себе ненавистен. Приношу горе и смерть. Бедным и голодным. Лучшим из братьев моих».

Жара усиливалась. В каждой деревне дети встречали его протянутыми руками. Когда движение на дороге стало оживленнее, он перешел на тропинку, скрытую под пологом рододендронов. На краю крутой скалы он лег на маленькое плато, окаймленное смоковницами. Сплошное покрывало рододендронов внизу разрывалось лишь в местах пересечения извилистой дороги.

Положив кроссовки Пола вместо подушки, Коэн лежал в тени смоковницы, прижимая к груди кукри Фу Дордже. «Нет того, что должно быть. То, чего не должно быть, есть. Я невредим, но мертв. Должен быть живым, чтобы чувствовать. Никто из живых не чувствует того, что чувствую я». Он насторожился, услышав какое-то позвякивание — из леса за ним наблюдали три девочки в красных сари.

— Намаете, сагиб! — воскликнула самая высокая из них с остреньким личиком, подходя поближе. Она просительно протянула худенькую ручку.

— У меня ничего нет, — пробормотал он, жестом попросил их уйти и заснул.

* * *

Коэн очнулся от громкого гомона и визга. Он вскочил, весь мокрый от пота, язык распух. Полуденное солнце било прямо в глаза. Плато было четко разграничено на тень и свет. Послышался легкий стук капель по сухим листьям. Он взглянул вверх — капелька попала на уголок рта. Над головой зашевелились ветки смоковницы. Оттуда на него уставилась желтенькая, скуластая, с морщинками смышленая мордочка лемура. Лапка с длинными коготками раздвинула листву — рядом появилась ещё одна мордочка. По ветке с гомоном носились лемуры. Упало еще несколько капель с неприятным запахом. Он поковылял на опушку. Лемуры по веткам поскакали за ним. Бросив камень, он попал в одного. Тот с визгом полетел вниз и зацепился за нижнюю ветку. Остальные, оскалив зубы, пронзительно закричали.

Внизу на обочину дороги свернул мотоцикл. Исчезнув, он появился вновь, и вскоре, перекрывая крики лемуров, послышался шум его мотора. Он остановился на голом, залитом солнцем месте. Мотоциклист — блондин в серой ветровке — махнул рукой в ту сторону, где начинался лес. Три маленькие фигурки, одетые в красное, вышли на дорогу. Нагнувшись, мужчина достал что-то из кармана. Одна из красных фигурок показала рукой на плато. Перегнувшись через руль, он что-то положил ей в руку. Толкнув мотоцикл назад, он поставил его на подставку и скрылся в лесу.

Опушка заросла травой высотой по колено, раскачивающейся под легким дуновением ветерка. Деревья в лесу ловили плоскими широкими листьями солнечный свет; белые кружева кучевых облаков, догоняя друг друга, плыли над волнистыми зеленоватыми холмами. Лемуры затихли; самка с детенышем искоса поглядывала на Коэна.

Он юркнул в лес, шурша листвой, стараясь обходить заросли рододендронов, и прижался к земле, держа кукри на здоровом колене. Плавно кружась, упал лист. Пронзительно закричала птица. Стараясь идти спокойно, он двинулся вдоль склона холма.

По руке пробежал муравей. Снова раздался крик птицы. Снизу со стороны дороги донесся хруст сломанной ветки. Он подвигал ногой. Ни звука. Он перенес вперед свою больную ногу и поставил ее — хрустнула ветка. Он поднял ногу и переставил ее в другое место, стараясь дышать как можно тише. Над головой лемуры подняли невообразимый шум. Треск веток был похож на выстрелы; сверху летели брызги мочи. Крики обезьян эхом разносились по холмам. Визжа и перепрыгивая с дерева на дерево, лемуры преследовали его. Вдруг, футах в десяти от себя, Коэн увидел мужчину в серой ветровке с направленным на него пистолетом.

— Это что-то новое, — мужчина улыбнулся. — За лемурами с кукри.

— Они совсем обнаглели. Я уже собрался лезть за ними на дерево.

— Смотрите, как все просто, если вы правильно экипированы… — Он поднял пистолет и, подставив ладонь левой руки под запястье правой, выстрелил. Перевернувшись, лемур сквозь ветви полетел вниз и шлепнулся на потемневшие листья, — … для достижения нужного вам результата.

— Какого черта вы это сделали?

— Чтобы получить этот экземпляр, естественно. — Человек поддел ногой голову лемура. — Смерть во имя науки почетна, как вы думаете?

— Нет.

— Вы же собирались убить их только из-за того, что они вас обрызгали.

— Вряд ли у меня бы это получилось.

— Намерение — уже полдела, как говорила моя бабушка. — Глядя на него своими голубыми широко расставленными глазами, он протянул руку: — Сидней Стоу, из Лондона.

Его рука, мягкая и слабая, напоминала медузу. Коэн попытался улыбнуться:

— Что привело вас в Непал?

— Приматы. А вас?

— Так, решил проехаться.

— И куда же? — Стоя на коленях рядом с лемуром, Стоу ловко снимал со зверька шкурку. В лесу было тихо.

— Ну и напугали же вы меня своей пушкой, — сказал Коэн вместо ответа.

— А можете себе представить мое состояние, когда я вдруг наткнулся на американца с таким ножичком. Убрали бы вы его.

Коэн так и сделал:

— А что вас заставило подняться сюда?

— Встретил на дороге каких-то девочек. Спросил, не видели ли они где-нибудь здесь обезьян. Вот и все. — Стоу снял шкурку с окровавленной лапки. — Сначала я принял вас за любителя обезьян. Куда вы направляетесь?

— Любитель обезьян?

— Со времен Шаллера и Гудалла леса буквально наводнены серьезными молодыми американцами, будоражащими дикую природу. — Стоу улыбнулся, показывая свои неровные желтые зубы. — Давно в Непале?

— Приехал вчера, и мне здесь что-то не нравится.

— А почему?

— Никто не говорит по-английски. Да и этот ненавистный рис! Я собирался в Катманду, но решил вернуться на попутке в Дели. — Коэн посмотрел на свои заляпанные кровью брюки. — К тому же я упал и поранил колено. Дерьмовая страна.

— А я как раз из Катманду. С трудом выбрался оттуда. — Оторвавшись от шкурки, Стоу взглянул на Коэна. — Все дороги из города перекрыты. Гуркхи охотятся за каким-то американцем, который убил четырех шерп.

— Это что, порода овец?

— Я вижу, вы не шибко грамотны. — Стоу сдернул шкурку со спины лемура, розовая тушка лежала у его ног. — Раз вы — в Дели, то нам немного по пути, если вы не против проехаться на заднем сиденье моей Су.

— Су?

— Для вас «Судзуки». — Стоу нес шкурку лемура с болтающейся головой, держа ее подальше от брюк. Подойдя к мотоциклу, он запихнул ее в багажную сумку.

— Вы что, так и собираетесь ехать с пистолетом за пазухой? — спросил Коэн.

Бледно-голубые глаза мотоциклиста скользнули по Коэну. Коэн обратил внимание на его бесцветные волосы, редеющие надо лбом и закрывающие уши. На его лице были следы прыщей.

— А вдруг мне попадется другая особь, а? — Стоу забрался на сиденье. — Ставьте ноги сюда. — Взяв Коэна за руки, он прижал их к своему поясу, показывая, как надо держаться. — Безопасность прежде всего! — крикнул он. — Наклонитесь, как я, только и всего.

* * *

Рев мотора и ощущение скорости переполняли его. Подножия гор плавно спускались к Индийской равнине; в канавах тявкали костлявые собаки. Дети с голодными глазами и протянутыми ручонками бежали к ним. Постепенно горы отступали, и вскоре они добрались до иссушенного солнцем Тераи с еще более бедными деревнями, полями и детьми, даже слишком вялыми, чтобы попрошайничать.

— И где вы здесь собираетесь найти обезьян? — прокричал Коэн.

— Не слышно. Подождите, пока остановимся.

Сбавляя скорость и наклонившись в сторону, Стоу стал поворачивать. Из-за высокой колосистой травы впереди ничего не было видно. Там, где ее перешли буйволы, дорога была в скользких лепешках. Мотоцикл вдруг занесло — перелетев через грязную насыпь и перевернувшись, он упал в поле.

Коэн встал, потирая плечо. Рыжеватая земля, утыканная, словно гвоздями, желтыми колючками, вращалась перед глазами по наклонной плоскости, и он никак не мог остановить взгляд на мотоцикле, который, казалось, вращался вместе с землей. Качнувшись, Коэн сел, потом вновь поднялся.

Земля вращалась перед глазами уже медленнее. Мотоцикл лежал на боку, его переднее колесо еще крутилось. Коэн попытался подойти к нему.

Что-то похожее на снег блеснуло перед ним; он протянул руку, предчувствуя ощущение прохлады. Это оказалось чем-то скользким. Бумага, глянцевая. Еще два листа. Взглянув, он выронил их и побрел к мотоциклу, под которым лежал Стоу.

Одна из багажных сумок раскрылась, и ее содержимое высыпалось на землю. Стоу повертел головой.

— Убери его, а то он меня раздавит.

Колесо остановилось. Подняв мотоцикл, Коэн наклонился над англичанином.

— Вы можете идти?

— Не знаю. — Его лицо было все в грязи и царапинах. Он поднял голову. В распахнутой куртке Коэн увидел пистолет.

Коэн искал Алекса.

— Кажется, я в порядке, — сказал Стоу. — Проклятые буйволы!

Алекс убит. Но ведь он только что был здесь. Коэн посмотрел вокруг. Фотография. Фотография Алекса, она лежала на земле. Она выпала из сумки.

Стоу сел. Одернул куртку. Фотографии лежали позади него.

— Подожди! — сказал Коэн.

— А?

— У тебя кровь. Там, сзади. — Он провел Стоу по спине.

— Где?

— Здесь. — Из-за плеча Стоу Коэн попытался выхватить пистолет, пристегнутый у него под мышкой. Стоу с силой ударил его кулаком в лицо; увернувшись, Коэн попытался прижать его руку к земле. Стоу удалось высвободиться, и он кулаком ударил Коэна в пах. Рукой и коленом Коэн вновь придавил его руку к земле и тут же закричал от боли, почувствовав, как зубы Стоу вонзились ему в колено. Крутанув Стоу, он дважды ударил его кулаком в висок, тот ответил ему ударом головой в промежность. Сдерживая приступ тошноты, Коэн обхватил Стоу руками сзади и, выдернув пистолет, отпрыгнул.

— Вставай!

Стоу поднялся, вытирая рот.

— Ну это уж слишком.

Пятясь, Коэн отошел за мотоцикл. На него смотрел Алекс, такой, каким он был до Непала: коротко постриженный и без гималайского загара.

— Откуда у тебя эти фотографии?

Стоу посмотрел вниз, затем, подняв голову, улыбнулся:

— Гуркхи дали, только и всего.

— Гуркхи?

— Там, где они перегородили дорогу. Сказали, чтобы я был поосторожнее, потому что эти американцы убили шерп. И девушку-американку.

— Ну-ка, переверни две другие.

— Тебе не кажется, что это уж слишком…

— Быстро!

На фотографии Коэн увидел себя — и в этот момент Стоу прыгнул. Они повалились; Коэн поджал под себя колени и кувыркнулся. Ладонью он ощутил отдачу пистолета, раздался оглушительный выстрел. Стоу выгнулся, ноги его вытянулись, пятки заскребли землю, рука чуть приподнялась.

Коэн увидел свое отражение в застывшем глазу Стоу. Темная кровь сочилась из маленькой дырочки под подбородком. Он дотронулся пальцем ноги до его глаза. Глаз не моргал. Он собрал фотографии: свою, Алекса и Пола. Его фотография была та же, что и на паспорте.

Замычал бык. Это был ранго, бык, стоявший в поле, ярдах в пятидесяти от него. Коэн поднял мотоцикл. Фара был треснута, правая ручка руля и тормозной рычаг — погнуты. Ключ на месте. Коэн повернул его, чертыхаясь, когда мотоцикл, дернувшись, не завелся. Он переключил на нейтральную скорость и опять попробовал завести. На этот раз мотор заработал. Коэн проехал ярдов сто по дороге: коробка передач работала прекрасно.

Он вернулся и выключил двигатель. Снова наклонился над Стоу, прогнал муху с ноздри. «А может, ему действительно гуркхи дали фотографии? А я убил его. Какой же мерзостью я становлюсь. Подлец». Стараясь не касаться теплой крови, он залез в карманы куртки и вытащил бумажник и паспорт.

Лицо на фотографии в австралийском паспорте было то же, но имя — Дерек Уиллард, место рождения — Канберра. В бумажнике он нашел несколько сотен долларов, какие-то рупии, водительские права на два разных имени и два клочка бумаги. На одном было написано: «Этнология жизни приматов», на другом — «Бесс, у нее дома, 8 вечера, Кларет».

Коэн посмотрел на человека, для которого эти слова что-то значили. Его лицо стало восковым, пыль пленкой покрывала глаза. Муравьи бежали по краю все расширявшейся лужи крови, в которой плавали крупицы земли и травинки.

Ранго исчез. Вокруг не было ни куста, ни камня, за которым он мог бы скрыться.

— Я схожу с ума, — закричал Коэн. — Помоги мне, Господи. — С открытым ртом он молча уставился на пустынную землю.

Ранго появился снова. Он стоял и размеренно жевал, как и прежде, искоса поглядывая на него. Обойдя Стоу, Коэн заковылял к нему. Задрав хвост, бык шарахнулся в сторону и словно ушел под землю. Он дошел до края ямы, куда тот провалился. Вода заполняла следы его копыт. Ранго с белесыми струпьями на впалых боках раздраженно посмотрел на него. Он вернулся к телу Стоу и потащил его в яму. Протерев, он вложил пистолет ему в руку, присыпал землей тонкую дорожку крови и сел на мотоцикл.

Скорость принесла ощущение прохлады, перед глазами возникло лицо Пола. «Рано или поздно все проигрывают. Все умирают». Пол вертел футбольный мяч, который казался маленьким в его черной, словно гуталин, ладони. «Но нам не хочется думать об этом, не хочется думать о том, что мы проиграем».

За спускающейся дугой дорогой заблестела вода. Перед мостом стоял грузовик. Гуркхи в формах оливкового цвета перекрыли проезд.

Глава 7

Перед ним на дорогу выскочил гуркхи с винтовкой наперевес. Заглушив мотор, Коэн съехал на обочину и остановился. Наступив на покалеченную ногу, он от боли заскрипел зубами.

— Вы слишком быстро едете, — сказал гуркхи на ломаном английском.

— От неожиданности я чуть было не сшиб вас.

— Вы должны ехать медленнее перед границей. Впереди — Индия. Документы, пожалуйста.

Коэн протянул ему одно из водительских удостоверений австралийца.

— Разрешение есть?

— Простите?

— Ваше разрешение! — Гуркхи кивнул в сторону мотоцикла.

— Я купил его в Катманду. Парень не дал мне никакого разрешения.

— В Непале нельзя ездить без разрешения.

Коэн посмотрел за реку.

— Раксаул недалеко отсюда.

Гуркхи встал перед ним, преграждая дорогу:

— В Индии тоже нужны разрешения.

— Тогда я достану себе какое-нибудь в Калькутте.

Гуркхи отошел к грузовику и стал что-то говорить по рации. Стараясь услышать, о чем он говорит, Коэн придвинулся ближе. Двое других гуркхи подняли свои винтовки, давая ему понять, чтобы он отошел. Параллельно реке вдоль берега тянулась широкая полоса насыпи. Укрыться там негде, а по вспаханной земле быстро не поедешь.

Гуркхи сошел с подножки.

— При выезде из Непала вам не нужно разрешения.

Коэн улыбнулся. Гуркхи улыбнулся в ответ.

— Но для въезда в Индию нужно разрешение, так же как и для въезда в Непал.

— Я же сказал, я получу в Калькутте.

— Вам надо получить его в Катманду.

Коэн перевел взгляд на мутную реку и ржавый провисший мост через нее. Пустынная дорога за мостом словно покачивалась в жарком воздухе.

Громко зашумело радио.

— Минуту, — сказал гуркхи, Коэн кивнул и протянул ему руку. Изумленный гуркхи пожал ее и, повернувшись, полез в грузовик. В этот момент Коэн быстро сел на мотоцикл, повернул ключ и покатился вниз по склону мимо стоящего к нему спиной гуркхи. Переключив на вторую скорость, он отпустил сцепление. Мотор завелся; другой гуркхи, подняв винтовку, шагнул на середину моста. Поддав газу, вытянув вперед руку, Коэн оттолкнул его и вцепился в ревущий, подпрыгивающий на клепаном покрытии моста мотоцикл, мчавшийся все быстрее и быстрее к вогнутому куску неба за мостом. Сжавшись от жуткого пения пуль за спиной, он пронесся мимо индийского пропускного пункта с ошарашенным охранником и вылетел на плоскую высушенную солнцем равнину.

Стрелка спидометра дергалась, разбитая фара гремела, когда мотоцикл на всей скорости скакал по рытвинам и ухабам. Мимо мелькали телеграфные столбы; он смотрел на провода и как бы старался обогнать бесшумно бегущие по ним слова. Объехав стороной одну неказистую деревню, он решил отказаться от обходных путей и помчался напрямик, распугивая кур, собак и детей, по разложенному постиранному белью, покрыв его тонким слоем пыли. Лишь раз он остановился у заправки со сломанным счетчиком, где девушка с белыми невидящими глазами вручную управляла рычагом насоса.

«Через 23 дня, Пол. Пасха в Париже. Le Serpent d’Etoiles. Я буду там — а ты? Из Парижа сразу махнем через океан на Фултон-стрит, 293. „Кохлер Импорт-Экспорт“. Пока мы убегаем от них, Пол. Но это только пока».

Когда он добрался до Нью-Дели, уже стемнело. Тускло мерцали редкие фонари, аэропорт был скудно освещен. Он поставил мотоцикл на стоянку, когда на западе почернели последние грязные розовато-лиловые отблески дня.

* * *

До рейса «Эр Франс» в Париж оставалось два часа. На деньги Стоу он мог долететь до Афин и осталось бы еще несколько долларов на еду. «Там я смог бы спрятаться, пока не подойдет время встречи с Полом в Париже. Или до Югославии, лишь бы куда-нибудь подальше». По телефону-автомату в аэропорту он забронировал билеты на три фиктивных имени, затем купил в магазинах аэропорта бинты, йод, бритву, зубную щетку, ботинки и одежду. В туалете он промыл и осмотрел свое колено: рана была длинной, когда он раздвинул ее края, забелела кость коленной чашечки. Он полил ее йодом, забинтовал, быстро умылся, вытерся бумажными полотенцами, переоделся, побрился и выбросил одежду Пола в урну. Давно забытый им звук сливного бачка заставил его вздрогнуть. Доковыляв до мотоцикла, он высыпал содержимое сумок багажника в ящик для мусора, порвал водительские права и паспорт Стоу и три фотографии, выбросил их на ветер и поставил «Судзуки» с торчащим в нем ключом на стоянку.

— Ты здесь долго не пробудешь, — сказал он, похлопав его по баку.

За пять минут до отлета он купил билет до Афин. Самолет был полупустой. Он сел в хвосте у окна и устало откинулся в кресле. Самолет набрал скорость, увлекая его в обессиленное забытье.

* * *

Рядом с ним лежала Ким — любовница и жена его друга. «И моя сестра? Или это ты, Сирэл?» Она не отвечала; когда она повернулась, он увидел рваную, проходящую через все горло рану, желтовато-зеленая плоть кусками отделялась от скул, блестящие косички Сирэл остались у него в руках. В ужасе он вскочил на ноги, но тут же опустился из-за страшной боли в колене. «Я должен был заставить тебя уйти, Ким; я убил тебя. Никто никогда не поверит мне». Потрясенный, он посмотрел вокруг. Немногочисленные пассажиры мирно спали, раскинувшись в сиденьях полутемного салона; проползавшие мимо черные горы Афганистана казались при свете звезд тусклыми и безжизненными.

* * *

Когда самолет, задрожав, начал снижаться, он сразу проснулся, разбуженный загоревшимся в салоне светом. Под крылом самолета, заходившего на посадку над Тегераном, мелькали низенькие безлюдные хижины. Пассажиров вышло немного; к оставшимся прибавилось пять шиитов, оживленно переговаривавшихся, поддерживая, чтобы не наступить, полы своих полосатых халатов. Среди них был высокий худой мужчина с черными усами, в очках без оправы, с коричневатым шарфом, накинутым поверх голубого шерстяного костюма. Заработали моторы; самолет медленно отъехал от трапа. Коэн поудобнее устроился в своем кресле. Покачнувшись, самолет остановился. Двигатели смолкли; четверо в униформе подкатывали к самолету передвижной трап. Расстегнув ремни, он встал. Ближайший аварийный выход был впереди за крылом; хвостовая дверь — прямо позади него.

В этот момент дверь аэропорта распахнулась. Задев ее чемоданом, вышла молодая высокая женщина в сером костюме и пересекла бетонированную площадку. Ее золотисто-каштановые волосы заблестели в свете посадочных огней, когда она торопливо поднималась по трапу в самолет. Он снял очки и закрыл глаза.

И вновь рядом был Пол. Так близко, что, казалось, он мог бы дотронуться до него. Это было почти так же, как с Сильвией после того, как ее не стало. «Временами я словно мог дотянуться до нее. Сейчас я оставил тебя. Я не мог ждать тебя в Катманду, Пол. Они охотились за мной там повсюду, а потом и за пределами Катманду. Эти гуркхи — я мог вывести их на тебя, поэтому я свернул на юг, к Бхутвалу. Я увел их и сам ушел. Разве нет?»

«Тебе никогда не увидеть этот футбольный мяч. Ты погибнешь раньше, чем доберешься туда. За что же я убил этого любителя обезьян? Фотографии ему дали гуркхи». Коэн устало поежился. «Чушь собачья. Два водительских удостоверения на два разных лица, паспорт на другое имя. Я не должен терзаться сомнениями».

Он потер лицо руками. «Этот тип действительно преследовал меня. Почему же он не убил меня? Где его приятели? Конечно, на Фултон-стрит, 293, где же еще? Если их там нет, я буду искать их в ЦРУ в округе Колумбия, где бы то ни было, и убью их всех. Всех убийц. Еще двадцать три дня».

Женщина в сером костюме села через проход от него, одернув юбку на коленях. Когда он вновь обратил на нее внимание, она уже спала, подперев пальцем щеку. Ее кожа при желтом освещении салона казалась мраморно-белой, шикарные волосы ниспадали на плечи и грудь.

Во сне она почесала колено. Как мы далеки. Ее роскошный мир в гладких шелках, поблескивающий нейлоном, казался полной противоположностью его собственному. Кожаная сумочка цвета красного дерева покоилась у нее на коленях. Он смотрел то на сумочку, то на женщину, уставившись, словно непальский крестьянин. Вот сука, ей не о чем тревожиться.

Сняв очки, он потер переносицу, зашел в туалет, умылся миниатюрным розовым кусочком мыла «Эр Франс», протер очки и пригладил волосы. Чтобы успокоить боль в колене, он наскреб немного «вечного снега», который дал ему высокий тибетец, в глиняную трубку и, сев на крышку унитаза, уперся ногами в дверь, закурил.

Он посмотрел на коробку спичек с тигром, которая была у него в руках. Их держала Ким. Она зажигала ими печку по утрам, думая о Поле, хотела, чтобы он был дома, рядом с ней. Теперь он никогда не придет домой, а ее больше нет. «Господи, верни все как было. Все было так прекрасно, а я этого не понимал.

Не надо. Не думай ни о Сирэл, ни о Ким, не думай ни о ком. Только действуй. Время убивать и время умирать — вот как все должно быть. Только месть. Аз воздам, говорил Господь. К черту Господа! Теперь я буду только мстить, Господь. Аз воздам.

Схожу с ума. Схожу с ума, сам того не понимая. Надо собраться. Что дальше? Прежде всего не делать ошибок по пути от Афин до Парижа. Салоники, Скопье, Белград, Триест, Милан, Лозанна — я так уже ездил, только наоборот. Скоро ли полиция или ЦРУ засечет меня на этом рейсе?» Он спустил джинсы и посмотрел на красно-желтое пятно, проступавшее сквозь бинт. «С этим особо не помотаешься. Отсидеться в Афинах? На Крите? В Югославии? До Пасхи еще три недели — уйма времени до Парижа. Надо бы наложить шов, но рискованно».

Он подождал, пока дым рассеется, и, щелкнув замком, вышел в коридор. Перед ним стояла женщина, она пронзила его своими зелеными глазами.

— Мы уже успели набрать высоту, — сказала она.

Он промолчал; она вошла и захлопнула за собой дверь. Он на мгновение окунулся в ее французский запах, слыша сквозь тонкую перегородку шуршание ее одежды.

В самолете было тихо, свет в салоне выключен. Сосредоточенно наклонив голову, поджав под себя длинные ноги, женщина читала под желтым шариком своей лампочки номер «Дер Шпигель» в голубой обложке. Лампа золотила ее волосы, придавая им красноватый отблеск заката; время от времени женщина то накручивала на палец свободно свисающую прядь волос, то вновь разглаживала ее кончиками пальцев.

«Где ты сейчас, Пол? Сегодня — нет, вчера — ты мог добраться до Фу Дордже. Тибетский лагерь, это было вчера?

Если ты приехал из Покхары, ты прежде всего пошел к Фу Дордже. Увидеть этот ужас. Потом — к Ким. Они уже убрали ее тело?» Коэн представил себе Пола, стоящего перед ее трупом: на скулах под черной кожей играют желваки, его глаза, видящие, но все еще не верящие, поворот в темноту, осознание наказания за союз черного с белой. Сколько же старых ран, Пол? С начала исчисления времени?

Наблюдая за хрупкой луной в прозрачных облаках, он поковылял по ворсистому ковру тускло освещенного салона в туалет; став над унитазом, он затаил дыхание, чтобы не чувствовать запаха. Насколько это лучше делать на открытом воздухе, но не на высоте тридцать пять тысяч футов. Из зеркала на него мрачно смотрело его осунувшееся лицо. Шесть ночей почти не спать.

Вернувшись на свое место, он вновь посмотрел на женщину. «Чтоб ее! Не знает ни голода, ни боли. Вырядилась и сияет, как дерьмо в радуге. Лучше уж те, которых мы с Алексом трахали в Бангкоке, — ветки бамбука, плавая в мерзкой, воняющей крысами воде, шлепаются о кучи мусора; тесные влагалища, коричневые маленькие соски, глаза, которые никогда не отворачиваются. Язык скользит вверх по клитору сквозь шелковистые черные заросли.

Если бы Алекс женился на той шлюхе из Бангкока. Не помню ее. Пухленькие, немного раскосые загорелые детишки Алекса бегали бы сейчас босиком, играя с котятами».

Послышался шелест шелковой и нейлоновой одежды — женщина сменила позу. «Как она холодна. В ней не теплится ни искорки, готовой разгореться. Ни капли радости. Лицо ледяное. Четко очерченные, словно выточенные, черты, таящие опасность, как южный склон Мача Пукчаре. Жизнь — такой фарс. Красивые пахнут так же, когда умирают». Он нахмурился, увидев свое отражение в плексигласе иллюминатора.

«Какими мыслями занята эта головка? Думает, как бы подцепить какого-нибудь парня с „мерседесом“ и стофутовой яхтой. Два года я не видел хорошо одетых западных женщин. Таиландки выглядят лучше. Интересно, каково это быть на ее месте, в ее жемчужной коже, иметь такие нежные руки с изящными ногтями, такую грудь, такие длинные-длинные ноги и такую пустую западную головку?

За шесть ночей так мало сна. Коматозное состояние. Все, что соединяется, потом распадается. Молекулы и нации. Вселенные и плоть как мужчин, так и женщин. Распухшее колено напомнило о себе. ЦРУ уже напало на след. Уже ждут в Афинах. Я умру, так и не узнав, зачем жил».

Несмотря на боль в колене, он опять прошел вперед и посмотрел в окно. Луны уже не было. «Как холодно и одиноко умирать. Я теряю веру. Но вера — это привычка. В конце концов, что я боюсь потерять?»

* * *

Когда он вернулся к своему месту, женщина подняла на него глаза.

— Тоже не спится? — Мимолетная улыбка. — Это из-за вашей травки.

Ее глаза были зеленые и холодные, как айсберг. А может, голубые? Слегка раскосые, как у кошки. Голос хрипловатый и вместе с тем приятный, она говорила отрывисто, словно запыхавшись, в несколько театральной манере. Голос Вассара. Иисус защищает всех нас от Вассаровых голосов. На ее груди над ложбинкой сверкал бриллиантовый кулон в виде сердечка. Интересно, кто ей подарил это? И что он получил за это? Ответ известен.

— Это был гашиш — помогает уснуть.

— Поэтому вы и бродите? — Он пожал плечами. — Откуда вы? — спросила она.

— Из Таиланда, — собственный голос эхом отозвался в его голове, как будто у него заложило уши.

— По-моему, это веселее, чем Тегеран.

Он раздраженно потер колено.

— Тогда зачем было туда ездить?

— Хотела написать кое-что, но не вышло. Старый добрый шах, друг демократии, строит летний дворец, занимая пол-острова в Персидском заливе. Все это, конечно, держится в секрете, чтобы не расстраивать толпы голодающих иранцев… К тому же им не нравится, когда женщина занимается еще чем-нибудь, кроме производства детей и заботы о мужчинах.

— Вы журналистка?

— Внештатная. В основном пишу о политике. А вы?

— Скитаюсь.

Она улыбнулась.

— Должно быть, увлекательно. — Он заметил, что краешек ее верхнего зуба был отколот. — Меня всегда это притягивало. — Она закрыла «Дер Шпигель». — Чтобы быть свободным, нужны деньги.

— Деньги порабощают. В наихудшем смысле. — Откинувшись в кресле, он закрыл глаза.

Снова раздался ее голос.

— Уверена, что вы голодны. Я так да. Как кошка — пока не поем, не усну.

Пристальные зеленые глаза леопарда на выступе под Тенсан Базар. На кипарисе рядом с заброшенным дворцом Рана. «Ей бы тоже хорошо спалось, пока она меня переваривала бы».

— Какой сегодня день?

Она опустила глаза.

— Суббота, в Тегеране 3.20 утра. — Она встала и пошла вверх по дремлющему проходу, заглянула за шторку салона первого класса и через несколько секунд вернулась с четырьмя сандвичами в целлофане и двумя бутылками вина. Усевшись рядом, она принялась открывать бутылку. — Противоядие от печали и злобы, все заботы исчезают… — Понизив голос, она театрально продолжала: — «Хотя его отец и мать были мертвы и брат погиб на его глазах…» — Она деланно улыбнулась. — Это Гомер, о непенте — египетском снадобье.

— Откуда вы?.. — Потрясенный, он отвернулся.

— О, я специализировалась по классике, могу без остановки выдать сотни подобных строк — очень драматичных: «Посмотрите на меня, Фивейскую принцессу, последнюю дочь рода ваших царей. Смотрите, как я страдаю и от кого я принимаю страдания, потому что я не осмелилась преодолеть страх перед Небом!» Антигона на пороге смерти. — Она протянула ему стакан с вином. — Только иранец мог устоять перед Монтраше. Давай преодолеем страх перед Небом!

Он постарался придать своему лицу спокойное выражение.

— Кто вы?

— Кто я? Клэр Савич. Двадцать семь лет. До завтрашнего дня. Вот кто.

— Ну а завтра кем вы будете?

Она беззаботно рассмеялась.

— Завтра мне будет двадцать восемь. Так сколько вы были в Бангкоке?

— Откуда вы знаете? — Он осекся. «Прекрати. Перестань выдумывать».

— Вы же сами мне сказали, что были в Таиланде. Ну я и предположила Бангкок. Я права?

Он пытался разглядеть ее лицо, но света было недостаточно. Когда в каждой фразе слышится подвох, это признак сумасшествия.

— Да, я был в Бангкоке.

— Сколько?

— Три-четыре раза за последние два года.

— Гм. И не скучали по Штатам?

— Никогда.

— И я тоже. Я не была там четыре года — только наездами по необходимости. И если бы они вдруг исчезли с лица земли, я вряд ли заметила бы, хотя когда-то я была истинной патриоткой.

— Последнее время нам нечем гордиться.

— Ну а какой стране есть чем? Ой, как красиво! — воскликнула она и, откинув назад волосы и перегнувшись через него, посмотрела в иллюминатор, где шафрановый лунный свет окрасил крыло.

Глубоко вздохнув, он откинулся в своем кресле:

— Значит, вы — свободная журналистка, пишете и надеетесь, что людям это понравится?

— Не так все просто. Надо быть там, где происходит что-то интересное, или вскрывать подноготную, когда не случается чего-нибудь вроде землетрясений.

— Землетрясений?

— Известно, что все любят читать о смерти и страданиях других. Так что, я еду туда, где кровь. Но мне больше нравится копаться в политике, особенно закулисной.

— Ну и как вы это делаете?

— Получаю задания. Например, какому-нибудь журналу нужна статейка о политических убийствах, скажем в Индонезии. Они связываются со своими агентствами, и те смотрят, кто свободен где-нибудь поблизости. Иногда этим «кем-то» бываю я. Или я сама на них выхожу, если у меня что-то есть. Конечно, это не бог весть какие деньги, но зато не приходится каждое утро пять раз в неделю приходить на работу к девяти.

— А что за закулисная политика?

— НАТО, СЕАТО, война и экономика — все, что может вызвать у людей интерес.

— Зачем так цинично?

— От этого никуда не денешься. Журналисты смотрят не на то, что люди, в данном случае политики, говорят, а на то, что за этим кроется. Обычно они врут.

— Кто, политики или журналисты?

— Иногда и те и другие. Но чаще — политики, эти «государственные мужи». Хотя журналисты халтурят, довольствуясь официальными версиями, чтобы поскорее вернуться к стойке бара. Большинство из нас, как шлюхи: не вкладывают свою душу в то, что делают.

— А вы?

Она улыбнулась.

— Учусь интересоваться той правдой, что не выходит наружу. Беда в том, что правда бесконечно многоступенчата. На какой-то ступени человек совершает преступление, на другой он может оказаться героем, патриотом. На определенном этапе вы, оставив журналистику, начинаете заниматься искусством Корил Пикассо? Вымысел — высочайшая форма правды?

— Откуда мне знать.

— Куда вы теперь?

— Никуда, я имею в виду, мне никуда не надо. А вообще, в Афины.

— Вы там живете?

— Нет.

— Я тоже собираюсь там остановиться.

— Что-нибудь написать?

— Немного отдохнуть и отметить свой день рождения.

— А о чем будет ваша следующая статья?

Она поправила юбку на коленях, блузка четко обрисовала линию ее груди.

— Пока не знаю. В конце концов, вернусь в Брюссель и посмотрю, что мне предложит моя контора. Как странно вы смотрите, о чем вы думаете?

Он пожал плечами.

— Вспомнилась эта старая песня — «Электрическое привидение…»

— «Завывание в ее черепе»? Как странно, неужели я напомнила вам о ней?

— Я где-то похож на вас — смотрю на мир, как на нечто преходящее. — Он попытался выпрямить свою больную ногу. — А куда вы посылаете свои статьи?

— Зависит от актуальности и темы. — Закрутив крышку на пустой бутылке из-под вина, она засунула ее в карман переднего сиденья. — Если бы я узнала, что трехзвездочный ресторан в Париже выдает грибы за трюфели, я бы послала этот материал в «Гурме», «Ньюсуик» или «Тайм». А материал об очередной лжи в дипломатических кругах Вашингтона пошел бы в «Ле Монд» или в «Нейшн».

— А почему не в «Нью-Йорк таймс»?

— Беда наших газет заключается в том, что они самим своим существованием представляют «статус-кво», частью которого они сами являются. Газетами владеют те немногие, в чьих руках сосредоточено промышленное производство, так что тому немногому, что могло бы представлять угрозу для получения прибыли, дается серьезный и достаточный отпор.

— Ну а какими вы видите Штаты?

Она подумала.

— Я выросла не там и смотрю на Штаты глазами европейца — с беспокойством и недоверием. И когда я слежу за деятельностью госдепартамента и Министерства обороны, мне отнюдь не становится спокойнее.

— А получали ли вы когда-нибудь такой материал — как бы это назвать, — которого ни у кого еще не было?

— Только для одной газеты? Сенсационный? Этого все хотят. Но с меня хватит, хочется пожить спокойно. Конечно, у меня было несколько таких статей.

— Если кто-то дает вам информацию, как вы ее проверяете?

— Парадокс моей профессии заключается в том, что правда нематериальна. Все зависит от источников. В основном стараюсь навести справки у людей, которые могли бы подтвердить ту или иную информацию.

— А если это невозможно?

— Это как раз то, о чем я говорила несколько минут назад, — ступени правды. Часто то, что мы читаем в газетах, весьма далеко от истины. Правда прячется за каменной стеной.

— А о тайных службах не приходилось писать?

— Так, немного. А почему вы спрашиваете?

— Думаю, это интересно. Судя по тому, что я читал.

— Очень немногое из того, что именуется «разведданными», когда-либо всплывает на поверхность. Хотя бы разок удалось раскрыть что-нибудь эдакое! Заткнуть рот всем этим притворно-благочестивым политиканам с руками, испачканными кровью.

— Ну а предположим, что такой материал трудно подтвердить доказательствами?

— Тогда приходится использовать личные каналы и смотреть, что из этого получается. Но это легко блокировать. — Она расправила юбку. — Поэтому лучше иметь еще какой-нибудь источник — хотя бы одного человека, который мог бы подтвердить это.

— Как вы стали журналисткой?

— Отчасти благодаря своему отчиму. Ну и матери. Я как раз думала об этом сегодня, когда села в самолет. Иран — это такой фарс, что я даже усомнилась, не растрачиваю ли я свою жизнь впустую? Потерянное место этот Иран, духовная пустота. Народ без руководства, без направленности. Вы знали о том, что ЦРУ поставило у власти шаха? А о том, что в 1954-м оно скинуло демократично выбранное иранское правительство? Когда шаху дадут пинка — а люди ненавидят его, и мы не сможем поддерживать его вечно, — расплачиваться придется дорогой ценой… Так зачем же я описываю весь этот бред? Словно это что-то настоящее и имеющее какое-то значение. Кого интересует, что шах построит себе очередной дворец или получит еще толику американских долларов, чтобы ими же заплатить за покупку американских реактивных истребителей?

Она поскребла ногтем уголок рта.

— Мой отчим чем-то похож на этого шаха. Именно он сделал меня такой. Не в хорошем смысле и не своим примером. Хотя, может быть, даже и примером… Он показал мне, кем не надо быть.

— И кем же?

— Он страшно неискренний и сильно сомневающийся человек. Но его сомнения основаны на страхе.

— Ну и как это привело вас к журналистике?

— Сегодня мне вспомнился один случай. У них с матерью была ферма близ Немура. Когда я училась в Сорбонне, я жила на улице Данциг. В том районе была скотобойня. Ночью, лежа в постели, я часто слышала стук копыт по мостовой — это было еще до восстаний, до того как улицы были заасфальтированы, чтобы парижане не могли швырять булыжники в Се Эр Эс, — так вот, ночью я слышала стук копыт лошадей, которых вели на бойню. У меня тоже был конь на ферме, Улисс. Он жил со мной с детства. Его купил мой отец, когда был жив.

— А когда он умер?

— Он был полковником при Де Латре, его убили два года спустя после смерти Де Латра, под Дьен Бьен Фу. И вот однажды ночью — это вообще была какая-то необычная ночь в моей жизни во всех отношениях — мне приснилось, что Улисс был среди тех лошадей, которых вели на бойню. Я увидела во сне его освещенную уличными фонарями гриву — у него была длинная серебристая грива, — покачивающуюся при ходьбе. Через три недели, когда я приехала на ферму, Улисса уже не было. Мой отчим сказал, что он убежал и что его не смогли найти. Улисс был старый и почти слепой, он никогда никуда не убегал. Моя мать сидела рядом с отчимом и покорно молчала. Оказывается, он продал Улисса на бойню, потому что ревниво относился ко всему, что было связано с отцом. А моя мать ничего не сделала, чтобы помешать этому. У нее была своя политика — политика компромисса. Так я стала учиться понимать скрытый смысл слов и поступков. Это было моим первым шагом к журналистике.

Коэн смотрел в темноту под крылом самолета. «Что движет мной на пути к моей правде? Скажи мне, Ким. Скажи, Алекс».

— Чем же так необычна была та ночь?

— Я впервые провела ее с мальчиком. Психиатра это позабавило бы, а? — Она выпрямилась. — Должно быть, я опьянела.

— Почему?

— Слишком много болтаю. — Она поежилась. — Что-то холодно.

— Я возьму одеяло.

* * *

Они спали рядом, чувствуя тепло друг друга под тонким одеялом, в то время как самолет пересекал звездный купол над Малой Азией. Он проснулся. Ее плечо было рядом, ее волосы щекотали ему шею.

— Что ты собираешься делать в Афинах? — пробормотала она в полусне.

Он не ответил. Самолет снижался, погружаясь в рассвет, гасли рассыпанные огни Анатолии, и ярко-красные отблески озарили безмятежную зыбь Эгейского моря. «Еще двадцать два дня! Она бы мне поверила?» Сквозь иллюминатор он видел, как расползавшаяся дымка постепенно принимала очертания Афин. Город напоминал гигантского спрута, окутанного чернильными испарениями.

Глава 8

Со спрятанным под рубашкой кожаным мешочком тибетца он стоял, превозмогая боль, в очереди на таможенный контроль.

— Ты не боишься, что они найдут то, что ты прячешь?

— Тссс!

— Нет?

— Тихо!

— Я вижу, что ты относишься к тому типу мужчин, которым нужна послушная жена.

— Я вообще не хочу никакой жены.

— Ну-ну. Не всегда получается так, как хочется.

— У Вас нет багажа? — таможенник смотрел своими водянистыми испытующими глазами.

— Нет, — сказал Коэн.

— Сколько Вы пробудете в Греции?

— Несколько дней.

— У Вас есть на это деньги? — Взгляд таможенного инспектора скользнул по одежде Коэна. — Каждый иностранец, выезжающий в Грецию, должен иметь определенное количество денег на свое пребывание.

— У меня здесь есть друзья, которые дадут мне денег.

Инспектор снова взял паспорт Коэна.

— Вам придется подождать их здесь, у нас в офисе.

Она протиснулась вперед.

— Что случилось?

Инспектор мельком взглянул на нее.

— Вы вместе?

— Да. И у меня много денег. Хотите убедиться?

— Дайте ему пятьдесят долларов, тогда я пропущу его.

Коэн ждал, пока инспектор копался в ее белье и тетрадях. Она взяла его под руку, когда они вышли из здания аэропорта.

— Что у тебя с ногой?

Он вернул деньги.

— Растянул.

— Тогда тебе нельзя ходить. — Она сунула ему деньги назад. — Я голодна, как тигрица. Накорми меня завтраком.

— На твои деньги?

— Почему бы нет? Покорми меня. — Она окликнула такси и подержала дверь, пока он устраивался на заднем сиденье. — Для еврея у тебя слишком иезуитская душа.

— О?

— О? — передразнила она. — Так реагируют священники на исповеди: «Прости меня, отче, я согрешил». — «О?» — «Да, отче, я вступил в связь с девственницей». — «О?» — это ни о чем не говорит.

— А о чем это должно говорить?

— Ты еврей?

— Мой отец был евреем. Он умер, когда мне было шесть лет. А моя мать была ирландкой, католичкой. Вскоре после его смерти мы покинули Ирландию и поехали к родственникам в Штаты. Через несколько лет мать там вышла замуж за американца. Я рос католиком.

— А какой же ты теперь веры?

— И той и другой. А может, никакой!

— Это как в «кошки-мышки» или «палач и жертва». Уф! Мне бы этого не хотелось.

Рана на колене невыносимо ныла.

— Так кто ты? — с раздражением спросил он.

— Я? — Она рассмеялась. — Если ты сам ответишь на этот вопрос, я готова любить тебя вечно. Мне бы самой хотелось это знать. — Она смотрела на пробегающие мимо убогие окрестности Афин. — Может, я только учусь познавать.

— Мы все время учимся познавать, но так ничего до конца и не познаем.

* * *

Возле кафе перед отелем «Британия» в неподвижном, наполненном смогом воздухе пахло кофе, узо и булочками. Она бросила свой чемодан рядом со стулом.

— Здесь у них подают яичницу с беконом.

Положив свою больную ногу на стул, он пил узо, заказывая одну рюмку за другой. Она же наслаждалась яичницей, булочками, лепешками с лимоном, джемом, беконом, оливками, испанским омлетом и еще лепешками с беконом, запивая все каппучино из наполненных доверху чашек, которые оставляли на сером мраморном столе коричневые переплетенные круги.

Он пожевал кусочки льда и, поморщившись от боли, устроил поудобнее свою больную ногу.

— Я видел, как целая деревня неделю питалась меньшим, чем все это.

Она облизала вилку.

— Мне должно быть стыдно.

Он пожал плечами.

— Я сравниваю, а не осуждаю.

— Как сказал кто-то, если тебе нравится, то это хорошо, — улыбнулась она.

— Такая теория до добра не доведет.

— Так же, как и наоборот.

С улицы доносился шум машин и стук каблуков по тротуару. Он протер скатертью очки. «С каким бы удовольствием я прибил их одного за другим. Когда же я перешел черту между добром и злом? И что это за граница? Существуют ли вообще добро и зло?» Официант принес еще одну рюмку узо, и он выпил ее, не дожидаясь, пока тот отойдет.

— Принеси-ка лучше бутылку, — сказал он.

Она отодвинула свою тарелку.

— У тебя действительно болит нога?

Он приподнял бровь.

— Все меньше и меньше.

— Ну и что ты теперь собираешься делать? — Она вскинула голову.

— Что делать?

«Глупенькая, я жду Пола. Жду какого-нибудь знака, телеграммы, подсознательного сигнала, которого мне никогда не дождаться. Хоть бы что-нибудь дало мне знать, что ты жив, Пол, жив и идешь ко мне».

Она улыбнулась, теребя волосы.

— Да, именно теперь, когда ты выпил чуть ли не литр этого узо на завтрак и, насколько я понимаю, твоих денег едва хватит, чтобы добраться до Дельфы, не говоря уже о твоей больной ноге. Должна признаться, что я, как журналистка, сгораю от любопытства узнать, каковы же твои планы.

Он сдернул ногу со стула. Боли почти не чувствовалось.

— Ничего не планирую, а просто действую — вот и весь секрет.

— Секрет чего?

Он пожал плечами. Невероятная усталость, точно смог и уличный шум, придавила тело. Допив узо, он шлепнул себя по колену — стало намного лучше. Взяв ее ложку, он соскреб остатки сахара со дна ее кофейной чашечки и съел.

— Разве ты не голоден?

Он покачал головой, встал и тут же снова сел от резкой боли в ноге. «Что она хочет от меня?»

— Я пробуду в Афинах еще день-два, Клэр. Если я когда-нибудь буду в Брюсселе, я позвоню тебе.

— А почему бы тебе не позвонить мне здесь?

— Здесь?

— Конечно. Я еще не еду в Брюссель. Не в силах с тобой расстаться. — Она наклонилась вперед, положив руки на стол. — Смотри, ты же не можешь идти, у тебя нет денег.

— У меня здесь есть друзья.

— Давай возьмем такси и поедем к ним.

Сложив салфетку, она бросила ее на стол, собрала свои вещи и сделала знак официанту.

Ощущая пустоту внутри себя, он посмотрел на прядь волос, спускающуюся по ее щеке, и вдруг почувствовал внезапную благодарность, пораженный переменой в ее настроении. «Мне больно, Клэр, — подумал он. — Я заблудился в лабиринте, я всего боюсь, мне некуда пойти, не с кем поделиться».

— Не хочу больше обременять тебя, — сказал он.

— Я только подвезу тебя и уеду. Это же пустяк.

— Но у тебя наверняка есть другие дела…

— Да о чем мы говорим! Это же всего пять минут. Пошли!

Он кивнул. Голова у него кружилась, и он не без удовольствия посмотрел на ее плечи, когда она натягивала жакет.

— Ну хорошо.

Она улыбнулась.

— Я всегда боялась одиночества и часто выискивала людей просто, чтобы поговорить с ними ни о чем. Кажется, это было так давно. — Она отодвинула стул. — Не считай меня навязчивой, Сэм, что бы ты ни думал обо мне, ты видишь меня не такой, какая я на самом деле.

— Никто не может увидеть людей такими, какие они есть на самом деле.

Она провела завитком волос по подбородку.

— Если ты сейчас чувствуешь себя не настолько хорошо, чтобы ехать к своим друзьям, побудь у меня, пока твоя нога не перестанет болеть. Это недалеко отсюда, на Плаке. Конечно, там не Бог весть что.

Он покачал головой.

— Я не хотел бы себя чем бы то ни было связывать.

— Я тоже. Не надо было думать ничего такого.

— А я и не думал.

— Нет, думал. Словно я предлагала себя.

— Ты очень добра.

— Местные мужчины так навязчивы, а твое присутствие поможет держать их на расстоянии. — Она дотронулась до его руки. — Тебе случалось делать что-нибудь необычное в жизни? Согласись, довольно странно для людей, которые только что познакомились в самолете, вместе выходить и проводить время.

Коэн потянулся, пробуя наступить больной ногой.

— Трудно сказать.

— Будь молодцом! — Поправив воротник, она встала, держа в руке счет и деньги. — Поступай как хочешь.

* * *

Это была двухкомнатная квартира на четвертом этаже в обшарпанном доме на Плаке. Он облокотился на ржавые перила балкона. Ему были видны угол Эректиума и скаты крыши Парфенона.

— А как насчет того, что ты носишь в мешочке… — Подойдя к нему, она встала рядом: — Может, попробуем немножко?

— Гашиш?

— У тебя осталось еще что-то? Ты занимаешься контрабандой наркотиков?

Он пошел в комнату. Она стала снимать жакет. Он вновь обратил внимание на ее стройное гибкое тело, на ее полную грудь, которая обрисовалась сквозь блузку, когда она вешала жакет. Сев на кровать, он наскреб гашиша в трубку.

Садясь рядом, она нечаянно толкнула его, и он просыпал порошок себе на руки.

— Скорее! — Она подпрыгнула от нетерпения.

— Скорее не получится, когда ты прыгаешь рядом.

Она слегка подтолкнула его.

— Скорее же!

Он закурил трубку и передал ей. Она глубоко затянулась, ее нефритовые глаза расширились. Бриллиантовое сердечко на шее сверкнуло в солнечном лучике.

— О, я чувствую себя великолепной, — выдохнула она.

— Так оно и есть.

— Нет, нет. Я имела в виду только то, что мне становится прекрасно внутри.

— Я уверен, что…

— Да хватит тебе.

От узо и гашиша в голове шумело. Щемящая тоска не отступала. Комната качалась перед глазами. «Всех бы их перебил». Он закрыл лицо руками. Она встала и, пройдя через комнату, вышла на балкон. «Не надо ее впутывать». Он встал и медленно обошел кровать. «Надо поблагодарить и уйти. Она такая красивая. Не хорошенькая, а именно красивая. Господи, какие же у нее глаза! Просто жутко!»

Теплый воздух на балконе показался ему грязным и липким, как мутное масло. Стоит только набрать полные легкие этого воздуха и — смерть в Афинах.

— Я ухожу, Клэр, — сказал он.

Она резко повернулась, скрестив на груди руки.

— Возможно, это и разумно.

— Нет, это…

— Тебе этого не понять. — Глаза ее блеснули, верхняя губа на какое-то мгновение приоткрыла сколотый зуб. — Глядя на тебя, я все больше и больше убеждаюсь в том, что люди получают то, что заслуживают.

Резкая боль в ноге заставила его сесть.

— Это то, о чем говорил тот четри.

— Четри?

— Одноглазый. Представляешь, проделать трехдневный путь за одну ночь. — Он заставил себя подняться. «Проклятое колено. Чертово колено. Проклятые гуркхи. Случайностей не бывает, говорил одноглазый. Эта мысль все время не давала мне покоя. Все время не давала мне покоя».

Она села возле него.

— Что ты несешь?

— Если с тобой случается какое-то несчастье, на это должна быть причина… Просто так ничего не бывает.

Она провела рукой по его волосам.

— Ты все-таки хочешь идти?

С нарочитой бодростью он встал.

— Я еще как-нибудь зайду.

— Пока. — С улыбкой она протянула ему руку.

Он задержал ее в своей.

— Послушай, а может, я сначала приму ванну?

— Ванну? — рассмеялась она.

— Знаешь, как-то все не удавалось. Вот уже два года мечтаю о ней.

Сморщив нос, она фыркнула.

— Да нет, не в этом смысле. Я много купался в реках. А вот в ванне, с горячей водой… Хорошо бы промыть ногу.

— По-моему, ты говорил о лодыжке.

— Да, лодыжку.

Он повернулся, направляясь к ванной, но на пути стояла кровать. Сначала надо немного посидеть.

Она осторожно дотронулась до его ноги.

— Здесь?

— Нет, другая, — показал он.

— Это же колено, а не лодыжка.

— Да, действительно. — Он с трудом поднялся. — Пойду промою.

Она проводила его до ванной и, придерживая волосы, наклонилась, чтобы открыть кран. Вода с шумом полилась в ванну.

— Ты сам справишься?

— Как нельзя лучше.

После того как она закрыла дверь, он разделся. Сев на сиденье унитаза, он, скрипя от боли зубами, стал снимать бинт, отдирая его вместе с кусками желтой, местами почерневшей кожи. «Еще бы она не болела. Проклятая свинья». Очень медленно, осторожно, держа на весу больную ногу, он стал опускаться в горячую воду. Подождав, пока она немного остыла, он опустил ногу в воду и отключился.

* * *

— Ты в порядке, Сэм? — послышался из-за двери ее голос.

Он приподнялся.

— Немного разморило.

— Что-нибудь нужно?

Он подумал.

— Бинт и йод.

— Если нужны антибиотики, я схожу куплю, это рядом.

— Хорошо бы. — Он взял мыло и, стиснув зубы, стал осторожно промывать рану.

* * *

Стук двери и позвякивание ключей возвестили о ее возвращении.

— Все в порядке?

Он встал и вытащил затычку из ванны.

— Я уже выхожу, — накинув рубашку, он обернулся полотенцем и, хромая, вышел в комнату.

— Господи, — сказала она, увидев его колено.

— Это мне свинья подставила подножку.

Он открыл пузырек и, раздвинув края раны, залил ее йодом. На глазах выступили слезы. Она принесла ему две таблетки, пока он забинтовывал ногу.

— Полежи немного, — сказала она, откидывая покрывало.

* * *

Было темно и душно, не ощущалось ни малейшего дуновения. Откуда-то доносилось легкое дыхание. «Я ли это?» Он попытался приподняться, но тут же страшная боль напомнила ему о колене. «Проклятье, забыл о нем». В голове стучало. Как можно осторожнее он все-таки поднялся и сел. Дыхание слышалось совсем рядом с ним, от кого-то, лежавшего на кровати.

«Пол, я так счастлив, что ты увидел этот футбольный мяч. Ты приедешь в Париж. Через три недели. Я все правильно сделал. И Ким жива — я только что видел ее. О Ким, Ким, я так рад». Пошарив на столе рядом с кроватью, он щелкнул выключателем. «Господи! Это опять сон».

Клэр лежала на боку рядом с ним. Она была одета. Положив руку под голову, а другую — между коленей, накинув на себя плащ, она поджала от холода ноги. Ее рот был слегка приоткрыт, пряди волос разметались по лбу и щеке. На столике рядом с лампой — стакан с водой и таблетка.

Осторожно встав с кровати, он поковылял в ванную. «Нога лучше. Скоро смогу ходить». Возвращаясь к кровати, он наклонился и посмотрел на часы у нее на руке. 4.10. Утро?

Что-то пробормотав, она открыла глаза.

— Ты не спишь?

Он убрал волосы с ее губ.

— Долго я спал?

— Со вчерашнего дня. — Она натянула на себя плащ. — Извини, что все так…

— Так?

— Я здесь на кровати — больше негде. Боялась разбудить тебя.

— Ты не разбудила, — сказал он, но она уже спала. Вытащив из-под нее одеяло, он укрыл ее, забрался в постель на свою половину и, приняв приготовленную таблетку, снова уснул.

* * *

Пылинки равномерно кружились в лучах солнечного света, снизу доносились звуки улицы. Где-то звонили колокола, слышалось женское пение, гул далекого самолета.

— Клэр? — его голос прозвучал по-стариковски высоко и скрипуче.

Колено не разгибалось и очень болело. Он вновь перевязал его новым бинтом, лежавшим на комоде, оделся, умылся, побрился, хромая, вышел на балкон и сел на солнце.

Открылась дверь. Она вошла и бросила ему газету.

— «Гералдз оф трибьюлейшн». Это все, что мне удалось достать.

Воскресенье, первое апреля. До Пасхи три недели. Щурясь, он пробежал глазами по унылым заголовкам материалов о войне и политике, открыл спортивную страницу. «Сейчас не до футбола».

— Ты голоден? — ее лицо побледнело и осунулось.

— Ты не выспалась? Да, я проголодался.

— Ты можешь идти?

— С трудом.

— Обеденное время. Я умираю от голода.

* * *

— Что ты делала, — спросил он, когда они сидели в кафе, — пока я спал день и ночь?

Она немного помедлила с ответом, и он пожалел, что задал ей этот вопрос. У нее, может быть, есть парень.

— Днем я ненадолго уходила. Просто так, побродить. А в основном была дома — боялась, что ты проснешься и не поймешь, где находишься.

Он взял ее за руку, которая оказалась неожиданно твердой, кожа — сухой и шершавой.

— Спасибо.

Она сжала его руку.

— Ты бы сделал то же самое.

— Может, и нет. Последнее время у меня была ужасная жизнь.

— Ешь. Жизнь состоит из полос. Все образуется.

И действительно, когда он, сытый, сидел в парке на полуденном солнце, чувствуя, как внутри разливается теплота от выпитого кофе, раздражающая ноющая боль в ноге немного поутихла, а с ней и его страдания. «Может, Пол все-таки видел футбольный мяч». Он задремал, просыпаясь время от времени, мысленно пересчитывая оставшиеся дни. «Двадцать один день».

Он попытался представить себе, как будет добираться до Парижа. «Еще есть время. Пока не смогу из-за колена. Но и жить за ее счет тоже больше нельзя. Жаль, что я не могу ей все рассказать. Осталось двадцать три доллара. На доллар в день жуй — и в ус не дуй. Еще день. Да, еще один день, и я уйду».

* * *

Они шли по шумным улицам, она держала его под руку. Остановившись у открытого магазинчика, где на маленьком столике лежали горкой сложенные вышитые рубашки, она выбрала одну из них и приложила к нему.

— Твой гардероб несколько страдает однообразием.

Он потянул ее за руку.

— Не надо мне ничего покупать. Успокойся!

— Может, чтобы быть спокойной, мне и нужно тебе что-нибудь купить. Ты что, испугался?

— Чего?

— Ну вот ты опять за свои иезуитские замашки — отвечаешь вопросом на вопрос. Кого — меня, их?..

— Их?

— Ну тех, с кем ты воевал всю ночь. Ты хороший человек, но ты издерган, боишься… Я могу…

Он усмехнулся.

— Так, теперь ты в роли психиатра.

— Прекрати! Мне нужно знать все, чтобы помочь тебе.

— Чтобы потом продать материал «только для одной газеты»?

— Ну и ну. — Она покачала головой. — Я вижу, ты можешь быть порядочным говнюком, если постараешься, — такой мой вывод тоже делает меня психиатром в твоих глазах?

— Мне все равно, кем это тебя делает.

— Я не такая, как кажусь. Хотя кажусь я тебе, а не себе.

В комнате было тихо, прохладнее, чем на улице. Она села на кровать, не снимая жакета. Он подсел к ней.

— Мало удовольствия от такого гостя, как я.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда?

Она разгладила складку на колене.

— В акклиматизации. — Она поднялась. — Пойду приму душ.

Пройдя в ванную, она закрыла за собой дверь. Послышалось шуршание ее одежды, шум воды из крана. Он вышел на балкон, затем медленно поднялся по пожарной лестнице на крышу, где полуденный свет тускнел от грязного дыхания города.

Перед ним на вершине холма расточал свое поблекшее былое великолепие Акрополь. Из вентиляционных труб эхом разносились смех и звуки радио, с улицы доносились детские голоса, слышались беготня и неравномерный гул моторов. Над полуразрушенными колоннами на вершине холма быстро удалялся самолет.

Он думал о предстоявшем ему перелете, о долгих милях пути. «Когда? Стоит появиться в Париже раньше, и я — мертвец: прежде всего они будут искать там. Я попал в их лабиринт, где только им известны все выходы».

«А если рассказать ей? Не надо ее впутывать. Может быть, она смогла бы чем-то помочь? Как бы там ни было, не стоит рисковать и ехать в Париж раньше времени. „Кохлер Импорт-Экспорт“? ЦРУ сейчас злорадно сидит в засаде, зная, что мне известен адрес. Интересно, рассказали ли им тибетцы? Лучше дождаться Пола. В любом случае у меня нет денег, чтобы добраться до Фултон-стрит. Так, может, украсть? Просто смешно — с такой ногой. Забавно, что кража уже не кажется мне чем-то порочным, а просто неразумным с точки зрения тактики. Моя нравственность расползается, как старая рубашка. Старая изношенная рубашка.

Лучше всего сейчас затаиться где-нибудь в укромном уголке этого лабиринта. Пусть заживет колено. Потом, когда придет время, встретиться в Париже с Полом, вместе мы найдем выход. И потом уже мы будем охотиться за ними, мы загоним их в лабиринт, и тогда они будут в роли жертв».

В вентиляционной трубе заорала кошка. Он посмотрел вниз. Окно ванной приоткрыто, видны вытянутые в пенистой воде ноги Клэр. Одна, лениво приподнявшись, показалась из воды. Рука скользнула вниз, зачерпывая воду и поливая ею бедро. Он тут же ощутил, как в нем запульсировала кровь.

Сев на парапет, он стал наблюдать, как вокруг Парфенона двигались, словно муравьи, маленькие точки. Клэр поднялась к нему, взбивая мокрые волосы на жарком воздухе.

— Душ не работает.

— Греческий водопровод. — Он повернулся к ней. — Ты пахнешь орхидеями.

— А как они пахнут?

— Не знаю. Но если они пахнут, то, должно быть, как ты.

Она обняла его.

— Пора обедать. Греческий ягненок — пища богов. Оливки и рецина.

— У тебя всегда такой аппетит?

— Да, на все!

* * *

В ресторане было прохладно и пахло специями. Открытые до пола окна выходили в мощенный булыжниками переулок.

— Да здравствует краси! — сказала Клэр, взбалтывая красное вино в бокале. От него отблески заходящего солнца играли на тростниковом потолке. — Вино и кровь.

— Дары Бога.

— Жизнь так чудесна, что создать ее вряд ли было бы под силу одному только Богу. К тому же еще и сексуально несостоятельному, — хихикнула она. — Несмотря на все его старания, ему даже злодейства не очень-то удаются.

С наступлением темноты булыжники Плаки стал заливать бледный свет восходящей луны. Они свернули наверх к Акрополю. Приземистые кубические здания при свете фонарей бросали прямоугольные тени.

Дорогу преградили стальные ворота. Сквозь прутья тускло виднелись колонны Эректиума. Лунный свет высвечивал хаос Парфенона. Прохладный ветерок, пронизывая оливковые деревья, раскачивал скрипучую калитку. Она тихонько толкнула ее. «Открыто!»

Лунный свет белой лавой стекал по мраморным ступеням. Оливы шелестели молодой листвой, тень от которой падала на пропилеи. Слева внизу располагался Эректиум. Под подбородком богини, где-то далеко в городе, промелькнул огонек «скорой помощи».

Проход между колоннами Парфенона и стеной был испещрен полосками лунного света, от камней веяло прохладой. Она потерлась подбородком о его руку.

— Время слишком быстротечно.

— Почему?

Она прикоснулась губами к его пальцу.

— Мы здесь… так неожиданно. Время просачивается сквозь пальцы. Я просто чувствую это.

— Оно никогда не останавливается.

— Иногда оно убегает как-то все сразу. — Пристроившись на камне рядом с ним, она провела пальцем по его губам. — Хорошо, что мы не торопимся?

— Мне и некуда, Клэр.

— В этом-то и вся прелесть. Все закончится прежде, чем мы успеем понять.

Он притянул ее к себе, его руки скользнули по ее телу, поднимая платье и наслаждаясь нежностью ее кожи. Она подсунула сцепленные пальцы ему под голову. Он ощутил трепет ее живота, лежа под шелковым душистым шатром ее волос, все дальше погружаясь в ее волшебно-сладостные глубины, во все то, что было за пределами воспоминаний.

Она еще долго лежала на нем, лаская языком его губы и целуя его глаза.

Ее спина была гибкой, упругой и гладкой на ощупь, ягодицы — маленькими и крепкими, он чувствовал влажные завитки волос между ног.

Она соскользнула с него, луна мягко осветила ее голый живот.

— Не где-нибудь, а в храме Девы.

— Какой девы?

— Глупенький, «парфенос» значит дева. Не только вы, католики, все выдумали. — Она расстегнула рубашку Коэна и стала целовать его грудь, пощипывая волосы вокруг сосков.

Он сидел, прислонившись к колонне, она — перед ним, в том небольшом пространстве, где властвовали его руки. Убрав ее волосы, он прикоснулся губами к ее уху: «Tu portes une petite perle à chaque oreille».

— Как нежно это звучит — лучше, чем по-английски.

— У тебя маленькие жемчужины в ушах. Не так ли?

Внизу сверкали Афины — аксиома, полная бесценных загадок. Tod und Verklarung. Возрожденные из мертвых, преображенные. Налицо — алхимия: любовь превратила глину в плоть. Он почувствовал, как пульс земли бьется в унисон с его собственным. Колонна за спиной стала как бы частью его самого, как бы его собственной костью. И через нее его мироощущение разрасталось и охватило сначала гору, город у ее подножия, пульсирующий изгиб земли и, наконец, пространство, в котором они двигались.

«На какое-то мгновение я забыл. Отчаянную тоску, злобу, ненависть. Это сделала любовь, любовь помогла мне избавиться от них. Как много можно забыть, если любишь. Я не должен любить». Он погладил ее руку и сказал:

— Как-то очень давно я проснулся в блаженном состоянии. В тот день мне ничего не нужно было делать — просто жить. У меня не было никаких планов. Планы убивают, равно как и желания. Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного — это была абсолютная радость пустоты.

— Вот что сказал Монтень: «Je ne trace aucune ligne certaine, ni droite, ni courbe».[1] — Она подбросила камешек, он застучал по мрамору. — Вот поэтому ты и куришь свой гашиш?

— Он избавляет меня от программ, политики… помогает ценить простое и обыденное, ориентироваться в мирской суете.

— Мне тоже. Но, возводя обыденное во что-то необычное, не сводит ли это одновременно и необычное к обыденному?

— Конечно. Но то лучше наркотика.

Скользнув вниз, она села рядом и легко коснулась его.

— Я помогаю тебе ориентироваться в мирской суете?

— Когда раздеваешься.

— Ну конечно же, я давным-давно тебя знаю. Просто немножко отвыкла и оказалась не в курсе последних событий. Чем же ты, интересно, занимался последнее время?

— Ничем хорошим.

— Ничто хорошее не остается безнаказанным, как сказал какой-то мудрец.

Стараясь не опираться на колено, он опустился ниже и стал целовать ее живот там, где начинались золотистые колечки волос, его язык скользил по складке у начала бедра и дальше, в обволакивающее тепло, влажные завитки, в ее пьянящую глубину. Она прогнулась, чувствуя проникновение его языка. Его руки скользнули вниз, пальцы ощутили нежное тепло кожи. Раздвинув ноги Клэр, он сначала едва касался ее кончиком языка, проникая все глубже и настойчивее, пока не почувствовал, как ее ногти больно вонзились ему в спину, и она, задрожав, выдохнула, сдвинула ноги и, изогнувшись, прижалась к нему.

— Боже, какое ощущение, — простонала она.

— К какому из богов ты обращаешься?

— Все-таки ты — иезуит. Иезуитский еврей. — Она начала целовать его шею, плечо, твердый мускулистый живот, затем опустилась вниз по бедру, стараясь не задеть колено. Ее руки обвили его. От нежного прикосновения ее пальцев он почувствовал новый прилив страсти, затем влажную упругость ее губ и движения языка. Ее волосы мягко гладили его бедра. Его рука скользнула вниз, во влажное тепло ее промежности. Другой рукой он ласкал грудь Клэр под шерстяным пуловером. Отпрянув, она касалась его лишь губами, втягивая его в себя и нежно лаская языком.

Она поцеловала его в грудь.

— У меня никогда не возникало желания проглотить. А сейчас мне вдруг захотелось.

Он обнял ее и, слившись с ней воедино, потерял ощущение границы между своим и ее телом. «Я не должен любить».

* * *

Луна уже клонилась к западу, когда они вышли за ворота и прикрыли за собой калитку. На тихих улицах то там то здесь встречались парочки, слышалось шуршание крыс в переулках и фырканье ослика за забором. Комната показалась душной и тесной после простора Акрополя; заниматься любовью в этих стенах — двух зеленых и двух персикового цвета — было не так волнующе экзотично.

Пока она спала, он встал и тихонько вышел на крышу. На улице заорал кот, за ним — другой. «Мальчиком я, бывало, сажал двух муравьев на кончики пальцев и держал близко друг к другу, пока между ними не завязывалась драка — так начиналась война между двумя муравейниками, в результате которой на песке оказывалось бесчисленное множество муравьиных трупиков». Он смотрел на величавые колонны видневшегося за крышами Парфенона, разрушенного народом, который воевал, и восстановленного народом, который жил в мире. «К какому же из них принадлежу я?»

Он почувствовал изнеможение. Он представил Клэр такой, какой он ее оставил, — лежащей на правом боку, руки под подбородком, с рассыпавшимися по подушке волосами; простыни плавно вздымаются в такт ее дыханию.

«Три недели. Может быть, она знает кого-нибудь из „Le Monde“. Если Пол доберется до Парижа… Мы отправимся прямо в Нью-Йорк, „Кохлер Импорт-Экспорт“. Но если Пола уже нет в живых, если он лежит где-нибудь под снегами Гималаев? Или в какой-нибудь грязной лачуге? Тогда я погиб, и меня поглотит бескрайняя Вселенная. Фу Дордже, его семья, Ким, любитель обезьян — я буду повинен в смерти всех этих людей. И еще в смерти Алекса с Гоутином и Элиота, и тибетца на Кали Гандаки — где же конец всему этому?» Его взгляд вернулся к ослепительному величию Парфенона. «Вот полная мера того, что мне предопределено судьбой, цена моего провала. Изгнанник, преследуемый повсюду, отлученный от церкви, лишенный права защиты, мое появление везде связано с риском. Сможет ли она мне поверить?»

* * *

На рассвете они бродили по остывшим за ночь дымным улицам в поисках кофе по-турецки и булочек; вернувшись опять легли и, недолго позанимавшись любовью, уснули, затем снова занимались любовью, в изнеможении погружаясь друг в друга, и снова спали.

Их разбудил звон церковных колоколов. Она наблюдала, как он перевязывал колено.

— Все еще болит, да?

Сначала отрицательно покачав головой, он затем кивнул: «Да».

— Один из моих брюссельских друзей живет сейчас неподалеку отсюда, — сказала она, облачаясь в джинсы и шелковую блузку. — На диком пляже на Крите. — Втянув живот, она застегнула джинсы. — Поехали туда на несколько дней, погреемся на солнышке, пока не заживет?

Забинтовав колено, он попробовал встать на ногу. Она наблюдала за ним в зеркало, слегка откинув голову назад и расчесывая волосы.

— Мне надо идти, — сказал он.

Тряхнув головой, она откинула волосы.

— Так иди.

— Однако я не хочу — меня уже тянет назад.

— Куда назад? — она бросила щетку в сумочку, нагнувшись, вытянула бордовый шелковый шарфик из своего чемодана и повязала его вокруг шеи.

— Назад в жизнь. С тобой я забываю о случившемся, начинаю чувствовать жизнь.

Задрав ногу, она застегнула ремешок босоножки с высоким каблуком.

— Ты был во Вьетнаме — там, наверное, было что-то ужасное, что ты не в силах забыть? — Она подсела к нему. — Это естественно: нужно время, чтобы забыть.

Он поцеловал ее в кончик носа. Только плоть — поры, кости и смерть — вот что мы из себя представляем. Глаза ее были далекими, но не холодными; казалось, она размышляла над чем-то тяготившим ее и неизвестном ему. Он чувствовал ее стройное гибкое тело. «Такое прекрасное и небезгрешное, такое недолговечное и любящее — вот от чего я отказался».

— Это нечто большее, чем просто страх, — сказал он, — этого нельзя забыть, и это делает жизнь насмешкой.

— О, так это интересно? — улыбнулась она. — Ну расскажи же мне! — Она села на кровать и усадила его рядом. — Вы интригуете меня, Сэм Коэн! — Она коснулась языком его губ. — Давай рассказывай сейчас же!

Его охватило полное безразличие. Вдруг вместо лица Клэр он увидел перед собой лицо Ким. Что это — предостережение? «Смотри, Бог испытывает нас», — сказала Ким.

— Я попробую, — ответил он.

— Ну вот и отлично! — она уселась поудобнее. — Если это что-нибудь стоящее, мы разделим гонорар пополам и долгие месяцы только и будем заниматься развратом и бешеной любовью в Марокко!

Он сдержал улыбку.

— Это жуткая история, Клэр. Выслушав ее, ты уже не сможешь оставаться такой же, если поверишь мне.

— Неужели моя жизнь была такой уж замечательной? Рассказывай!

— Но то, что я предлагаю тебе, не сделает ее лучше.

* * *

Он закончил. Она сидела неподвижно, с опущенной головой, сжав коленями руки. Он почувствовал себя морской ракушкой, выброшенной из воды в пустыню. Вот-вот пыльный воздух Афин подхватит его и унесет прочь. Ее очарование вдруг разом исчезло; остались только нетерпеливая резкость и цинизм. Как будто они были женаты долгие годы и только сейчас признались друг другу в том, что все эти годы они играли. Хромая, он вышел на балкон и зажмурился от ослепительного света. Когда он вернулся, она взяла со стула свою сумочку.

— Пойду пройдусь, — сказала она.

— Ты не поверила мне.

— Поверила, — ее глухой голос показался ему загробным, — возможно, да. А какие у тебя основания мне…

Он взял ключ с туалетного столика.

— Можно мне с тобой?

* * *

Пестро одетые прохожие задевали и толкали их на уличных базарах. Она вошла за ним под прохладные своды церкви. Коленопреклоненные фигуры что-то бормотали перед алтарями, худой мужчина зажег жертвенную свечу, его измученное заботами лицо озарилось.

— Все это, — сказала она, когда они выходили из церкви, — преходящее, как во сне.

— Это хуже, чем сон. Пробуждение не наступает.

«Какое-то странное подчинение ей, — думал он, — заставляет меня идти туда, куда я вовсе не собирался, но будто повинуясь своему собственному выбору. Я хочу идти своей дорогой. Зря я ей рассказал».

— Ну и что ты собираешься делать? — прокричала она в уличной толкотне, — стать бунтарем-одиночкой, одиноким героем? В реальной жизни героев съедают живьем. Тебе это известно? А может, ты все забудешь, как будто ничего и не случилось?

— Мне нужно встретиться в Париже с моим другом. А там посмотрим.

— А если его уже нет, как ты сам предположил?

Он пожал плечами.

— Посмотрим.

— На что посмотрим?

— Как и когда все это разоблачить. — Он избегал ее взгляда. — Прежде всего меня волнует месть, а не огласка. Мне теперь наплевать на будущее — его нет.

— Ну и к чему тебя все это приведет? Кроме гибели? — Она потрясла его за руку, заставляя смотреть ей в лицо. — Ты хочешь уйти от меня? Так я тебе не дам!

— Ты не сможешь удержать меня!

— Вот уж смогу! Как у тебя хватает смелости заявлять, что я смогу и что не смогу?

— Ты все еще не веришь мне. — Он высвободил руку. — Я посижу в Синтагме, подумаю, как быть дальше, и вернусь около двух.

Она отступила.

— Что ж, тогда чао, — повернувшись, она стала проталкиваться сквозь толпу.

* * *

Хмурый и опустошенный, он поковылял к Синтагме. Падавшие на площадь тени напоминали трупы. Он заказал раки и медленно с отвращением цедил его. Наконец встал и бросил на столик несколько монет. «Не надо перекладывать это на нее. Она поможет, если я дам ей это сделать. Более безопасного места, чем Крит, и не найти. Надо затаиться в лабиринте».

Он вернулся в отель. Комната все еще сохраняла ее запах, но ее вещей не было. На кровати лежала вышитая рубашка. Быстро спустившись в вестибюль, он позвонил в авиакомпанию. Там он узнал, что она заказала билет на рейс «Олимпик», вылетающий в Париж и Нью-Йорк через сорок минут.

Десять минут ушло на то, чтобы поймать такси. Здоровенный грузовик перегородил улочку; он никак не мог развернуться из-за скопившихся сзади машин. Выскочив из автомобиля, таксист стал нажимать на сигнал грузовика, будоража улицу хриплыми звуками. Прибежал небритый мужчина в короткой грязной майке и что-то завопил, потрясая кулаками. Взвыли гудки сигналов стоящих позади машин. Небритый наконец влез в свой грузовик и со злобным видом укатил. Коэн раздраженно откинулся на сиденье. Идущие впереди машины скапливались за изрыгавшими черные клубы дыма автобусами; такси нервно металось из переулка в переулок, пытаясь выбраться из этой толчеи.

Перед въездом в аэропорт движение стало замедляться, пока окончательно не остановилось. Встав на передний бампер, таксист посмотрел вперед. «Disti chima!» — крикнул он, изобразив кулаками столкновение, и жестом предложил Коэну выйти.

Впереди сквозь неровную завесу выхлопных газов он различил серебристый продолговатый контур лежавшей на боку автоцистерны. Сзади завыла сирена.

— Аэропорт — сколько километров?

Таксист поднял четыре пальца.

— К черту, — вздохнул Коэн. Он сел обратно в машину. «К черту ее. Зато теперь полно времени, чтобы махнуть в Югославию. Пересидеть там пару недель и рвануть в Париж. Денег нет, но что-нибудь придумаем. Когда-нибудь найду ее в Брюсселе». Он покачал головой. «Не обманывай себя».

Он поскреб ногтями по вытертому сиденью. «У любой случайности, — говорил Хем, держа под узды лошадей у циклонного заграждения в Покхаре, — есть своя закономерность». Ему вдруг захотелось увидеть одноглазого Хема, с его спокойным молчаливым согласием с чем-то более глубоким в жизни. «Более глубоким, чем что? Чем обычная суета? Как я сам отличу это более глубокое от обычного?»

Машины впереди зашевелились. Мотор такси хрипло загудел. Сколько времени прошло с тех пор, как женский голос сказал по телефону: «Через сорок минут, сэр»?

Они объехали перевернутый грузовик с правой стороны. Из-под хромированного кузова грузовика виднелось наполовину смятое такси. На тротуаре в луже крови, смешанной с мазутом, лежал пассажир. Полицейский прикрывал его лицо куском материи, но Коэн успел заметить остановившийся взгляд худого, показавшегося знакомым лица, почти узнал очертания рта под тонкими подстриженными усиками.

«Я узнаю мертвецов, потому что они мне близки. Хоть я его никогда и не знал, я словно увидел в нем свою смерть, смерть каждого. Попался в лабиринте. Без единого выхода».

Взвизгнув тормозами, такси резко остановилось у аэропорта «Олимпик».

— С вас две сотни драхм, — сказал таксист.

Он порылся в карманах. Его несколько долларов остались в комнате под матрацем рядом с мешочком гашиша. При нем была всего сотня драхм. Взяв их, водитель протянул руку за остальными.

— Подожди! — Коэн показал рукой: — Стой здесь.

— Еще сотню драхм! — таксист выжидательно пошевелил пальцами. Вдалеке раздался гул самолета. Какая-то женщина гремела по тротуару чемоданом. В здании аэропорта что-то громко вещал динамик.

— Я вернусь, — сказал Коэн. Таксист отрицательно покачал головой. Тогда Коэн вытащил свой паспорт и протянул его водителю. — Жди здесь! — он показал рукой. Таксист кивнул.

Он торопливо захромал в здание аэропорта, пробираясь сквозь толпу пассажиров, споткнулся о пуделя на поводке, хозяин рявкнул на него. Там он узнал, что самолет «Олимпик» взлетел семь минут назад. Он машинально побрел к выходу, пытаясь увидеть ее в толпе. Вернувшись обратно, он обнаружил, что такси уехало.

Глава 9

В Афины он возвращался на мусоровозе. Небритый тучный шофер размашисто жестикулировал, от него пахло луком. Грузовик трясся по улицам, гремя арбузными и тыквенными корками в кузове.

Коэн невпопад кивал головой. Он вышел на перекрестке, где его подобрал серый «мерседес». Седовласый владелец в сером в полоску костюме свободно говорил по-английски.

— «Одос Аполлонос»? Это необычный дом на Плаке. Я подвезу вас. — Машина легко тронулась с места. — Вы уже бывали здесь, в Греции?

— Один раз.

— Большинство из нас живет в своих маленьких уголках и никогда не видит мир. Путешествовать чудесно, раскрываешь глаза.

* * *

Солнце уже спряталось за фасады; «Одос Аполлонос» был окутан запахами готовившейся пищи. Вдруг на него налетела хозяйка, тряся своими розовыми кулаками. «Вон! Вон!» — кричала она.

Кивнув, он протиснулся мимо нее, хромая, поднялся по лестнице и открыл дверь в номер. Клэр сидела возле окна и читала.

— Я думал, ты уехала.

— Я вернулась. — Она закрыла книгу. — Хотя и не знаю почему.

— Я думал, ты уехала, — повторил он. Войдя в ванную, он поскользнулся. — Почему пол мокрый? — он сел напротив нее на кровать.

— Когда я вернулась, я услышала шум душа. Я обрадовалась, подумав, что это ты, разделась и зашла в ванную, но там оказался водопроводчик, который пришел ремонтировать душ; от неожиданности он упал и растянул ногу. Теперь он собирается подать в суд на хозяйку, и она сказала, чтобы мы выметались. — Она засмеялась, покусывая палец.

— Так почему ты вернулась?

— Я же сказала, не знаю. Тебе обязательно нужно знать почему?

— Я ездил в аэропорт, хотел остановить тебя. Мне никогда раньше не приходилось этого делать.

— Чего, — рассмеялась она, — ездить в аэропорт?

— Хватит! Я никогда ни за кем не бегал, не пытался удержать женщину, если та собиралась уйти.

— О, Сэм, — встав, она обняла его. — Трудно тебе, должно быть, жилось.

Он тоже встал, вытащил из-под матраца гашиш и деньги.

— Я потерял свой паспорт.

— Сэм! Где?

— Таксист украл. Ты видела аварию?

— Да, я видела этот ужас, когда возвращалась. Это, наверное, случилось после того, как я проехала туда. Сэм, что же ты будешь делать?

— Я только сейчас вспомнил того, кто попал в аварию.

— Кого?

— Тот труп, что лежал рядом с такси. Он летел с нами. Вошел в самолет перед тобой в Тегеране. — Он сел, колено пульсировало. — А почему он ехал за тобой?

Она опустилась перед ним на колени.

— Я не знаю. Поехали скорее! Поехали на Крит, спрячемся — здесь опасно. Сейчас у тебя нет паспорта! Как ты сможешь скрыться?

— Почему здесь опасно?

— Разве ты не видишь? Может, я трясусь и надумываю, но я боюсь, боюсь за тебя. Ты говорил, что еще есть время — так зачем же голодать в Югославии? Никто не будет следить за нами, если мы поедем на Крит, у нас будет время раздобыть новые документы, что-нибудь придумать. А потом мы полетим в Париж, прямо перед Пасхой. Я прошу тебя.

* * *

Держась за перила, они стояли на мокрой корме парохода и смотрели, как темневшие контуры Греции погружались в море. Дрожа, она прильнула к его плечу.

— Все так ужасно.

Он ласково взял ее за подбородок.

— Ты замерзла. Пойдем в каюту.

— Ты оставайся — тебе же здесь нравится, — она повернулась навстречу ветру. — Я что-то неважно себя чувствую.

— Морская болезнь?

— Переутомилась, наверное. Столько всего случилось сегодня. — Она скрылась за дверью.

* * *

Он бродил по мокрым палубам, нагибаясь под мерно раскачивавшимися спасательными шлюпками. На подветренной стороне он немного покурил. Глядя на фосфоресцирующий след, тянувшийся за кормой, он снова возвращался мыслями к жертве аварии. «Конечно, он не преследовал меня. Случайность? Кто он — коммивояжер, чиновник, араб, еврей, грек? Он мог быть кем угодно. Что побудило его пересечь выветренные просторы Персии, чтобы найти смерть в Афинах?»

Смерть этого человека с черными усиками в очках без оправы была как-то странно предопределена. «Или же лабиринт судьбы слишком уж запутан. И мне, без сомнения, суждено найти какой-то выход, а смерти — подождать». Он прочертил пальцем линию по мокрым перилам. «Моя собственная смерть, спешащая мне навстречу, точно так же предопределена. Как и большинство людей, я ничего не имею против смерти, пока она где-то далеко».

Локтями он ощущал вибрацию парохода от работы двигателя, передававшуюся через перила. Над ним, занимая полнеба, простирался Орион, бесцельно собирая звезды, миры в свои руки. «Сколько же зимних ночей я наблюдал за твоей охотой в темноте под тявканье койотов на уступах Биг Хоул и крики сов в дуплах?» Ему вспомнилось широкое звездное небо Монтаны, и он опустил голову на руки.

Переменившийся ветер пронизал его до костей. «Судьба слишком сложна для понимания. До всего, что произошло в Непале, понимание не казалось мне таким существенным, раз все обречено на неудачу, и не стоило попусту тратить на это время. Разве это не разумно? А теперь я вынужден тратить на это время, зная, что меня ждет неудача». Усталый и измученный, с ноющей ногой, он поковылял по наклонной палубе. «Еще двадцать дней». Он представил ее теплое тело, укутанное в одеяло до подбородка. «Пусть мои враги ищут меня в другом месте».

* * *

Они причалили в Ираклионе на рассвете.

— Я возьму напрокат машину, — сказала она, когда они сидели в порту в кафе, пропитанном запахом узо и сигаретного дыма, — и съезжу в банк. Давай встретимся здесь в десять?

Солнечные лучи отражались от гальки на пляже, расположенном к западу от города. Вдоль воды вышагивали чайки и кулики. Мужчина в закатанных штанах вел запряженного в тележку осла через ручей, оставшийся после прилива. Разувшись, Коэн тоже вошел в воду, колено свело от холода. С западной стороны к нему приближалась маленькая фигурка.

Он остановился, собираясь перепрыгнуть через камни. Фигуркой оказалась молодая пухленькая женщина в синих джинсах, с рыжеватыми, развевавшимися на ветру волосами.

— Привет! — крикнула она, подходя. — Вы американец?

— Австралиец.

— Меня зовут Баджи. Я из Канады. — На ее круглом лице появилась улыбка. — Откуда из Австралии?

Он пожал плечами.

— Из Сиднея.

— Как вас зовут?

— Клайд, — неуверенно ответил он.

— Я где-то уже видела вас. — Она искоса смотрела на него снизу вверх. — Вас по телевидению не показывали?

— Меня? Никогда.

— Где-то я вас видела. Вы — спортсмен, да? Ну конечно. — Она закивала головой. — У меня хорошая память на лица.

Он криво усмехнулся.

— У меня и трусов-то спортивных никогда не было.

— У меня хорошая память на лица. Я здесь с группой в отеле «Европа». В основном янки, но есть три канадца, и один — французского происхождения. А ты не очень-то разговорчив!

— Просто слишком рано.

— На пляже хорошо спать. Я покажу, где тут тепло и сухо.

— Нет, спасибо.

— Здесь хорошо — море, этот город, горы. — Она подморгнула. — Лежи на пляже, Клайд. Полезно для сердца.

Она побрела на восток, и, когда Коэн вновь посмотрел в ее сторону, она была уже размером с птичек, бродивших у воды. Ее размытые следы шли параллельно колее, оставленной тележкой с ослом. Они тянулись, сливаясь в одну линию и исчезая в прибрежном утреннем тумане.

«Это Баджи навела их на меня». Приближаясь к дюнам, гуркхи стали окружать его. Блестели их «энфилды». Он проснулся; во рту было сухо. Солнце уже поднялось высоко. Стараясь не обращать внимания на боль в колене, он торопливо зашагал по плотному песку вдоль берега, распугивая птиц. Клэр в кафе не было. Часы с отколотым куском камня на площади показывали без двадцати минут одиннадцать, боковые улочки были наполовину в тени. Он увидел ее сквозь стеклянную витрину аптеки, она стояла с телефонной трубкой в руке, другая рука — на талии. Ее глаза широко раскрылись; она отвернулась, кивнув головой, и повесила трубку.

— Ты опоздал.

— Я уснул на пляже. Кому ты звонила?

— Получала инструктаж.

* * *

Они мчались в белом «пежо» по окраине Ираклиона. Она сидела за рулем. Мимо мелькали белые бордюрные камни, бородатые козлы провожали их своими раскосыми миндалевидными глазами. Они выехали из города на природу, переливавшуюся всеми красками весны.

— Ты довольно хорошо водишь для женщины.

«А ты все проворонил».

Он улыбнулся и вытащил из кармана рубашки недокуренный прошлым вечером дурно пахнущий и комковатый гашиш, под действием которого погрузился в цветастую пестроту Крита, его пылающую желтизну, груды зелени, кобальтовую синеву воздуха и моря, коричнево-колючую землю, серость гранита и вулканов. Он словно летел среди побеленных известкой домов, похожих на одиноко стоявших коров среди разбросанных валунов, среди чуждых, древних, но взывавших к жизни ароматов, среди дымчатых панорам склонов гор и стремительно падавших вниз долин, едва заметных тропок под сгорбленным, много повидавшим кустарником. «И всего этого я тоже был лишен».

Колену от солнечного тепла становилось лучше. «Она права — здесь хорошо. Пусть пока все забудется. Хотя что я надеюсь забыть? Гибель и смерть? Это никогда не кончится, так же как страх и преследование. Это пожизненный приговор. Смертный приговор». Он посмотрел на нее.

— Ты была замужем?

Она притормозила на повороте.

— Две недели. — Он ничего не сказал на это, и она продолжила: — Мы познакомились, когда он приехал из Вьетнама в отпуск. Я была знакома с ним до свадьбы десять дней. Пять дней мы были вместе, а потом он уехал, и так уже просрочив свой отпуск. Его сразу послали в Кхе Санг. Он погиб через три дня после того, как попал туда, от разрыва американского снаряда.

Коэн смотрел на проносившийся мимо пейзаж, похожий на дешевые декорации к какому-то фильму.

— Ты никогда не говорила об этом.

— Эта цепочка — все, что осталось у меня от него… да еще кое-какие воспоминания, которые все больше становятся для меня похожими на выдумку, хотя я и продолжаю всегда думать о нем, по привычке, наверное. Недавно я вдруг поняла, что он погиб ни за что. Как будто Тима просто взяли с пятьюдесятью тысячами других парней и, поставив к стенке, расстреляли. — Она повернулась. — А ты там был?

— Я? Никогда. Меня от всего этого переполняла ненависть. Я отказался: вьетнамцы ведь не угрожали моей стране. Я потерял работу и вынужден был ехать в Канаду. Я чувствовал горькое разочарование по поводу всего этого, разочарование в Штатах.

— А какую работу ты потерял?

— Футбол. Я только заключил контракт после колледжа. Получил травму и пропустил сезон. Попал под призыв. Я был вне себя от того, что мы напали на такую крошечную страну, и я отказался идти. Из команды меня выкинули — тогда все спортсмены, кроме Мухаммеда Али, просто с ума посходили из-за этой войны. Я поехал в Канаду, немного поиграл там и опять покалечился. Мне пришлось оставить спорт. Пару лет назад я собирался вернуться, стать тренером, но так ничего и не получилось.

— Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Ты разговаривал как-то во сне; ты довольно далеко ушел от этого. А что это за девушка из Парижа?

— Она из Квебека. Что я еще говорил?

— Да ничего такого. Но мне было достаточно, чтобы понять, через что тебе пришлось пройти.

— Она погибла в авиакатастрофе вместе с моей мамой и отчимом. Они прилетели за ней на своем самолете в Монреаль, чтобы потом лететь в Квебек на нашу свадьбу. Внезапно началась буря…

Машина вильнула, когда она потянулась за трубкой.

— Жизнь ужасна, Сэм.

Он пожал плечами.

— Она устанавливает свои правила. Нам остается только следовать им.

— Подходящий пейзаж. В нем есть что-то зловещее, пугающее. — Она вернула трубку. — Здесь Тезей убил Минотавра. В лабиринте.

— Опять классика?

— Тезей бы погиб, если бы не Ариадна, дочь Солнца. Она пошла против воли своего народа, чтобы помочь ему убить Минотавра и выбраться из лабиринта. А потом он ушел и бросил ее.

— Кажется, это ты сказала, что ни один хороший поступок не остается безнаказанным.

— Ты почти ходил по его могиле. В Акрополе, в тени храма Девы, — помнишь? — Облизнув губы, она улыбнулась. — Так что ты собираешься делать?

— Где?

— Здесь, в лабиринте. Против Минотавра. Пробираясь в темноте в самой его середине. — Она поймала его взгляд своими кошачьими глазами.

— Что ты так криво улыбаешься?

— Ну скажи.

— Кто его знает? Разумнее было бы не приближаться к нему. Я усвоил это из футбола. Когда думаешь вслух, ты ставишь себя в равные с ним условия и обнаруживаешь себя. Я бы больше полагался на инстинкт.

— Футбол примитивен.

— Иногда это — только чувство, радость действия, которому ты бессознательно отдаешься полностью.

— Ну это уже романтика.

— Ну и что? Что плохого в романтике? Это нечто волшебное, безотчетное, во что ты погружаешься, отдаваясь игре, а потом словно просыпаешься и удивляешься, где же ты был. Кто-то однажды сказал, что если ангелы есть, то потеря плоти — их величайшее сожаление. Так вот, в момент между началом прохода и его завершением время останавливается. Благодаря футболу я ощутил этот мир безвременья… райское состоит из плоти, и только из нее. Небеса не имеют ничего общего с ангелами.

Внизу возникла Сития — маленькая долина, плотно окруженная горами, белые мачты судов и яхт словно тянулись вдоль побережья. В кафе у причала они съели осьминога, запивая рециной. Около мальчика, ловившего с причала рыбу, стоял белый пеликан. Мальчик снял с крючка серебристую извивающуюся рыбку и бросил ее в широко раскрытый клюв птицы.

Клэр показала бокалом в их сторону.

— Лев уживается с ягненком.

— Но никто не уживается с рыбкой.

— Ты видишь только мрачную сторону.

— Я на стороне мальчика. — Он разлил остатки вина в бокалы. — Ну, а теперь куда?

— Мой друг Этьен сказал мне, что от Ситии час езды. Это на восточном побережье острова, место называется Ви.

— Этьен?

— Да, архитектор из Брюсселя. Он скупает там землю, хочет устроить курорт.

— Забавное это слово, «курорт».

* * *

В Ви была всего одна улица с кучкой тихих беленьких домиков. Повернув на север, они съехали на колею, оставленную телегой, по машине зашуршал чертополох. Домик располагался в поросшей кустарником долине, переходившей на востоке в пляж, окаймленный пальмами и ограниченный с боков обвалившимися утесами. Волны с шумом разбивались о покатую гладь песка.

Домик состоял из одной комнаты с дверью и двумя узкими окнами в тоненьких стенах. В комнате были умывальник, кровать, стол и печка с кисловато пахнувшей золой. Она обняла его. «Убежище!»

* * *

Огонь из пальмовых листьев и колючек согревал хижину чисто символически — стены оставались сырыми. Восточный ветер хлопал дверью, висевшей на ремнях, свистел сквозь солому, хлестал пальмы и кидался на волны, с грохотом обрушивая их на берег.

— Пусть это не кончается никогда, никогда, никогда! — Она уютно устроилась под ним, серебряная цепочка с бриллиантовым сердечком сбилась на ее шее.

«Хоть раз, — подумал он, — хоть бы раз ничего не висело надо мной ни в душе, ни извне». Он взъерошил ее волосы. Они были такими мягкими, шелковистыми, что он даже усомнился, настоящие ли они. Он дернул.

— Ой!

Он не мог насмотреться в ее глаза — лазурно-зеленые озера, темные и прозрачные в полумраке, спокойные и ищущие, широко раскрытые и неморгающие. Он почувствовал, как их бедра соединились в единое целое, плоть не разъединяла их, а напротив, помогала слиянию, вытянулся, прижавшись к ней так плотно, как только мог, соприкасаясь с ней каждой частичкой своего тела, словно желая вывернуться наизнанку в стремлении укрыть, полностью окутать ее.

Кожа ее ноги была упругой и атласной, подняв ее, он скользнул в промежность, чувствуя ее раскрытые губы, влажные и полные желания. Слегка изогнувшись, она прижалась к нему своим пушистым бугорком. Он вжался в нее — она, вздрогнув, немного отпрянула.

— Ты слишком большой, — прошептала она. Она провела ногой по его бедру; он ощущал упругость ее груди.

— В тебе так тесно, так приятно. — Он неглубоко погрузился в нее, делая вращательные движения и время от времени выскальзывая, чтобы ласкать мягкую припухлость над ложбинкой. Приподняв талию, она резко уперлась своим лобком в его, впившись в его рот своими губами и лаская его языком.

Он перевернул ее на спину — ее другая нога обвила его — и проник в нее, раскрывавшуюся навстречу ему все больше и больше. Он почувствовал, как словно проваливается в нее, ощущая на себе скольжение ее губ.

— Ты внутри такая горячая.

— Это из-за тебя.

Она задрожала, прижимаясь к нему всем телом, а он входил в нее все глубже, и ему казалось это бесконечностью. Он сделал обратное движение, слегка приподнявшись, она не отпускала и вновь увлекала его в себя. И они закружились в водовороте, летя сквозь жгучую радость к мягкой тишине, похожей на залитый теплым солнцем цветущий луг.

Очнувшись, он почувствовал ее рядом, ощущая своим телом ее плечи, бедра, ноги. На мочке ее уха возле жемчужинки блестела капелька пота. Она потерлась об него.

— Мне нравится твое тело. Такое мускулистое и стройное. Мягкая сталь.

Слова, мысли и прекрасные чувства, словно хоровод, кружились в нем: «Как два диких существа, мы наткнулись друг на друга, испытав при этом доверие, а не страх». Он думал о смерти с умиротворением, почти дружелюбно.

Он гладил изгиб ее бедер, зарывался в локоны ее волос, нежно, словно она могла переломиться, целовал ее шею, спускался к груди, такой полной и упругой и одновременно такой нежной и чувствительной к его губам. Она приподнялась на локте, откинула назад волосы, грудь слегка подпрыгнула при этом. Он вновь ощутил сильный прилив желания, наклонившись и поцеловав ее живот, провел языком между ее ног. Она приподняла его голову.

— Ты собираешься затрахать меня до смерти.

— Это наоборот бессмертие.

Она сонно поцеловала его.

— Это прекрасно.

— Это самое прекрасное в жизни, потому что это продолжает ее.

— Мне все равно, мне просто это нравится.

— Даже без размножения это самое прекрасное, потому что дает духовное продолжение, это…

Она провела языком по его груди, животу, взяла губами его пенис, и он оказался у нее во рту так глубоко, что почти касался горла, кончики ее пальцев нежно дотрагивались до него. Его рука скользнула вниз, но она, отстранив ее, поднялась на колени между его ног, ее волосы свисали ему на талию, ее губы скользили вверх-вниз, ее язык обволакивал его, он чувствовал прикосновение ее зубов, она слегка покусывала его, увлекая его к разливу, к жгучей радости, оставившей его тело ноющим и обессиленным.

Она легла рядом с ним, целуя его шею.

— Я хочу рассказать тебе все, но нет времени. И никогда не будет.

— Мы сделаем так, что будет.

— Нет, мы не сможем. Это дозволено только богам.

* * *

Перед закатом ветер стих. Коэн спустился по протоптанной тропинке на берег. Земля здесь была усеяна следами коз и их испражнениями. На пляже под ногами хрустели стебли пальм, а их кроны раскинулись над головой, словно зеленые солнца на фоне холодного неба. Песок был еще теплым; он сел у подернутой рябью дюны, чувствуя необъяснимую потерянность. Нахлынувшая белой пеной вода почти достала до его ног. Разувшись и сняв носки, он смотрел, как она струилась между пальцев.

«Сколько же раз каждый день я пытался понять все, что произошло? Одна смерть за другой, бомба, этот австралиец со шкуркой лемура и мотоциклом — все это какая-то бессмыслица. И она тоже не может это понять. Но хоть верит». Песок струился между пальцев.

Со склона донесся стук камней. На тропинке, брякая колокольчиком, появилась коза, за ней — другие, позади прыгали козлята, они начали копаться своими носами в сухих пальмовых листьях на берегу.

Тыкая впереди себя сучковатой палкой, по тропке спускался седовласый старик в свободной накидке из козьей шкуры. У него были костлявые ноги с тощими икрами. Не говоря ни слова, он пошел по берегу и, сев на корточки рядом с Коэном, устремил свой взор на море. Легкий ветер шевелил пучки его пожелтевшей бороды.

— Vroxi. — Он показал на небо.

Коэн непонимающе пожал плечами.

Пастух удивленно-насмешливо посмотрел на него, как будто Коэн не понял простой шутки. Он извлек из своей шкуры-накидки завернутый в тряпку кусок хлеба и, отломив ломоть, предложил Коэну. Крошащийся хлеб отдавал содой. Он отщипнул также и немного козьего сыра, сухого, с привкусом оливок.

— Tedesco? — спросил он.

Коэн покачал головой.

Пастух, улыбнувшись, обнажил обломки прокуренных зубов.

— Bambino, Benghazi. — Он показал на себя, потом вытянул руку на уровне пояса. Кивком головы он указал на Коэна. — Americano, bene?

Коэн покачал головой. Пастух пожал плечом. По металлически-серому с белой каймой небу плыло похожее на акулу облако. Пощипывая траву, козы стали забираться на северные утесы. Уперевшись палкой в песок, пастух поднялся. Желтые ногти на ногах торчали из его веревочных сандалий, как когти.

— La pioggia, stasera, — сказал он и засеменил за козами, подняв палку на плечо.

Коэн взглянул на море. «Почему же любитель обезьян не стал меня убивать? Надеялся, что выведу его на Пола? Зачем надо было убивать Ким или Фу Дордже, или Сирэл? Чтобы заставить их замолчать? Наказать? За что наказать?»

Коэн забрался по тропинке наверх. Долина была окутана предвечерней тишиной. Тускневший кустарник поднимался вверх и покрывал зазубренные высоты. На севере над одинокой низкорослой сосной на вершине горы кружил казавшийся крошечным ястреб. Девятнадцать дней.

* * *

«Пежо» нигде не было видно. В домике было дымно и тепло, в очаге краснели угли, пол подметен, но Клэр отсутствовала. Ее одежда висела на стене возле кровати. Он притронулся рукой к телесного цвета бюстгальтеру, сохранявшему ее запах, затем сорвал горсть виноградин с грозди, лежавшей на столе, и выглянул в окно.

Взяв с собой трубку тибетца, он направился на север по следу телеги. Грязные тучи собирались над голыми зубьями горных вершин. Тропа разделялась на несколько более мелких козьих тропок, каменистых и усыпанных козьим пометом. Пикируя друг на друга в теплых потоках воздуха, над горами резвились два ворона. Боль в колене никак не проходила, он шел до тех пор, пока она не стала нестерпимой.

Когда он вернулся, «пежо» уже стоял в кустах. Струившийся из трубы дым уходил куда-то в глубь острова.

— Я боялась, что ты уже превратился в козу, — сказала она, отходя от ручного насоса возле раковины и направляясь к столу с пучком шпината в руке.

— Куда ты ездила?

— В Ви, но там ничего не оказалось из еды. Оттуда махнула в Ситию.

— У нас же есть еда.

— Я забыла про зелень для салата.

— Я смотрел на океан…

— Да? Ну и что же он поделывает?

— …и старался понять, зачем мы здесь.

— Мы разве еще не решили зачем? — Она взяла его за руки, пальцы были холодными и мокрыми. — То, что мы имеем, так непродолжительно.

— Зачем ты приехала сюда?

Она села на кровать рядом с ним. На столе под шпинатом начала собираться вода. Она стала обрывать листья.

— Если бы ты знал, как бессмысленны твои вопросы…

— Как ты думаешь, зачем я здесь?

— Чтобы скрыться, затаиться.

— От кого?

— От них. — Подойдя, она обняла его за шею, стараясь не касаться мокрыми ладонями. — Я лучше побуду с тобой, чем займусь сейчас чем-нибудь другим. Поэтому я и здесь. А не для того, чтобы написать что-нибудь. И даже не потому, что тебе страшно и я хочу быть с тобой. — Она вытерла руки. — Со мной что-то происходит, о чем ты даже не догадываешься.

— Что, например?

— Моя жизнь полностью меняется. Я теряю все, чего мне обычно хотелось. — Она вытряхнула маслины из белого бумажного пакета в салат. — Цель, лишенная смысла, все эти годы с тех пор, как… — Она выдохнула. — С тех пор, как Тим погиб. Многое произошло в Африке, Таиланде. Я была глупа, и теперь мне тяжело. — Она вышла, закрыв за собой дверь.

Он взял из салата маслину, обгрыз ее до косточки и, выйдя на улицу, подсел к Клэр на каменную стену. Ему была видна только часть ее лица. Красноватые отблески заката подчеркивали жесткие линии ее скул. Он невольно представил ее мертвой, а это лицо разлагавшимся в земле.

— Так что там, в Африке?

— Там я узнала, что такое отчаяние.

— Как?

— Меня обманули. Один человек погиб. — Она потерлась подбородком о его плечо. — Только потом я узнала, кем он был, в отличие от того, кем мне его представляли. Я не в состоянии это забыть. Его лицо преследует меня. В прошлом месяце я провела ночь с мужчиной — так, короткое увлечение от одиночества. Ночью он разбудил меня: я кричала во сне имя того, погибшего. — Она усмехнулась. — Он приревновал меня. — Подняв руку, она показала ему крошечную, похожую на стеклышко капельку воды среди золотистых волос на руке. — Дождь.

— По-моему, пастух пытался мне сказать об этом.

— Ты уверен?

— Я не понял его, за исключением одного-двух слов на итальянском. Он выучил его в Ливии, когда был еще bambino.

— Bambino. Как интересно и непонятно.

— Все непонятно, Клэр.

После полуночи дождь разыгрался не на шутку, он барабанил по листьям пальм и хлестал по соломе. Тени свечей плясали на стенах. Проснувшись, он захотел ее, и она с готовностью приняла его, издавая глухой стон. Ее волосы разметались по его плечам, она лизала языком его рот, шею, зубы и губы, увлекая его в свою великолепную узкую глубину. Ее губы, скользя по нему, целовали его, и он погружался в нее быстро и страстно, все более и более порывисто и в то же время нежно, потому что ее тело было подготовлено ее страстным желанием, которому не было предела. Он двигался все резче, полностью сознавая ее сексуальное великолепие. Ее прекрасные волосы обвивали его, он чувствовал, как в него упиралась ее грудь, ставшая еще более упругой от наслаждения, чувствовал на своей груди ее атласные округлые контуры, ее живот подрагивал, пот скопился в пупочной ямке, светлые завитки ее волос смешивались с его темными волосами каждый раз, когда их тела соединялись.

И вновь, когда она спала рядом с ним, он не чувствовал границы между их телами. При пламени свечи ее щека, казалось, светилась, как фарфор, ее дыхание было легким и размеренным, как у ребенка, ее ресницы — густые, как лес. Он задул свечу. «Почему любовь к ней освобождает меня от страха? Как получается, что я на какой-то момент все забываю. Куда девается боль? Куда уходят мертвецы? Куда уходит моя собственная смерть? Скоро мы расстанемся, я уеду в Париж. А она и все это останется только в памяти. Как Ким, как Сирэл, и никогда не вернется. Еще восемнадцать дней. Пол, где ты теперь?» Вытянувшись вдоль ее теплой наготы на узкой неровной кровати, он слушал, как дождь рвался к ним в бескрайней ночи.

* * *

Гранатовый рассвет застал их на берегу моря. У воды валялись водоросли, обрывки каната, щепки от какого-то судна с синими арабскими буквами, запутавшийся в рыбацких сетях дохлый баклан. В доме он вскипятил на огне очага воду для кофе и козье молоко, которым они собирались запивать хлеб и свежие липкие египетские финики, и наскреб на шатком столике гашиш в трубку.

— Знаешь, я все думала, — сказала она, — как лучше дать ход тому, что ты мне рассказал. С максимальным эффектом и минимальным риском.

— Никто этому не поверит.

— Поверят, когда с ними будет все кончено. Я смогу доказать.

— Как?

— Твой друг — когда он должен быть в Париже?

— Через пару недель.

— Подождем. Мы опубликуем статью — будет много шума — и вынудим их преследовать нас. А когда они начнут преследовать, это-то все и докажет.

— Докажет что, что мы мертвы?

— Нет, с нами все будет в порядке. Я это устрою. Вся эта история с бомбой могла бы предстать в ином свете, когда люди увидели бы наконец, какому они подвергаются риску, что ЦРУ — кучка кретинов-убийц, насколько лживы Штаты, насколько отвратительна политика…

— Они эндемичны. — Он открыл дверь. — Не хочешь пройтись?

— Посмотри, что у меня есть. — Она держала книжку в мягкой синей обложке. — Ты знал «…aucun art ne saurait être vraiment notre s’il ne rendait à l’événement sa brutale fraîcheur, son ambiguité, son imprévisibilité, au temps son cours, au monde son opacité, menaçante et somptueuse…»

— Как ты можешь читать эту чушь?

— Это мысли одного человека, описанные предельно откровенно.

— Ты уверена? — нахмурившись, он посмотрел на синюю книжку. — Ты просто всегда что-то напускала на себя, так же как в самолете из Тегерана.

Она засмеялась.

— Это ты о чем?

— Да хотя бы о том, что я знаю французский. Ты ни разу не спрашивала, и я не обронил ни одного французского слова.

— Ну а почему бы тебе его не знать? Возможно, я только догадывалась. Но, дорогой мой, я же наполовину француженка — так почему же я должна предполагать, что ты говоришь только по-английски?

— Кое-кто из моих учителей мог бы сказать, что я не говорю. — Все еще хмурый, он побрел по козьей тропке к морю, уже высохший песок в углублениях и ямках был теплым. Он закурил и сразу почувствовал, как какое-то, ни с чем не сравнимое ощущение медленно, по каплям, распространяется по телу, напружинивает мышцы, вселяет веру в способность понять самое непостижимое. Под лучами солнца на вибрировавшем от накатывавшихся волн песке царило умиротворение.

«Я просто раздражен, и мне дерьмово. Скоро надо ехать». Он очнулся от трели колокольчиков; по песку зашуршали шаги пастуха. Коэн прикрыл ладонью трубку. Пастух, присев на корточки, сморщил нос.

— Giorno.

— Fumare? — Коэн отнял руку с трубкой.

— Si.

Не говоря ни слова, они оба смотрели на море. От старика пахло козами, потом, солнцем и смесью мяты, полыни и вереска. В шуме моря чувствовалось что-то гипнотическое.

— Due tedesci — amici, — старик толкнул Коэна под локоть. — Perche con boomboom? — сказал он и, приставив воображаемое ружье к плечу, направил его в сторону моря.

— Dove?

— В Ви.

— Chi, amici?

— Chi? Vostri. — Он притронулся к руке Коэна. — Vostri.

— Non sono miei amici, tedesci.

— Amici con la signora…

Коэн откинулся на теплый песок. Упоминание о двух вооруженных немцах с женами было чем-то новым и неожиданным.

— Turisti, — сказал он.

Пожав плечом, пастух потянулся к трубке. Коэн зажег ее, наблюдая, как кроншнеп сквозь гребешок волны взлетел в небо. Старик выпустил дым.

— Non sono turisti. — Он вновь поднял воображаемое ружье.

Коэн выпрямился.

— Due tedesci, con due signore, allora.

Пастух покачал головой и ткнул пальцем в песок.

— Ви, — сказал он.

— Si.

Старик отставил палец на несколько дюймов к западу.

— Qui voi ed io. — Ткнув еще раз пальцем, он сделал вторую дырку в песке и показал на себя и Коэна. Рядом со второй дыркой он сделал третью. — Vostra signora. — Он показал на хижину.

— Si.

— Allora, due tedesci. — Он провел пальцем к западу и ткнул им в песок. — Con boomboom. — Показал на горы. — Amici con vostra signora.

Коэн кивнул и почувствовал, как легкий холодок пробежал по спине. Ему очень хотелось повернуться и взглянуть назад. Пастух показал ему жестом, что трубка погасла. Коэн зажег ее; старик затянулся и вернул ее.

— Perché boomboom?

— Cacciare, — ответил Коэн, тщетно пытаясь вспомнить, как по-итальянски «заяц», он наконец не нашел ничего другого, как показать руками заячьи уши.

— Lapide.

Глаза пастуха на мгновение расширились.

— Non si preoccupi, — улыбнулся Коэн. — Domani.

— Domani, — словно эхо отозвался старик. Коэн долго смотрел, как старик забирался вслед за козами на гору; сначала вершина скрыла его ноги, затем тело, пока, наконец, не осталась одна его седовласая голова, белевшая в лучах солнца.

Он сел, прислонившись спиной к стволу пальмы, листья которой, как зонт, защищали от солнца, и глядел на кружившееся на ветерке пушистое перышко, стараясь сохранять спокойствие. «Значит, Клэр не ездила в Ситию — она встречалась в горах с двумя немцами, у них было оружие. А что было еще, чего не видел пастух? Какой же я невероятный болван. Как сказал „Неприкасаемый“, я слеп на оба глаза». Пробежав под пальмами, он поднялся вверх. «Сука, сука, сука. Смертоносная женщина. Женщина-смерть. Кали. Ты сейчас умрешь».

* * *

Она загорала с книгой Сартра в руках, прислонившись к белой, выходившей на юг стене хижины, и глядела на раскинувшиеся перед ней горы.

— Ты, должно быть, опять проголодался, — улыбнулась она. Капельки пота блестели у нее на лбу чуть ниже волос.

Ее ноги были янтарными от солнца, а выше начиналась скрываемая юбкой прохладная белизна ее бедер. «Надо затащить ее внутрь, чтобы не было видно. Я заставлю ее говорить. Вот сука!»

— Иди сюда, в дом, — проговорил он.

Она быстро встала.

— Мне и здесь хорошо.

Порывшись, он нашел свой бумажник, пересчитал деньги и тут же забыл, сколько их было.

— Что ты там делаешь? — крикнула она.

Он взял из шкафчика нож.

— Хочу пообедать. А где хлеб?

— В так называемом буфете.

— Что-то не могу найти. Иди сюда!

— Ты что, слепой?

Он бросился к двери и увидел, что она направилась к «пежо».

— Иди сюда! — заорал он.

— Я проедусь.

— Я с тобой. — Сунув нож в задний карман, он вышел из дома и взглянул на горы.

— Ты много ворчишь — я поеду одна.

— Ты даже не поцелуешь меня?

Она открыла дверцу, сверкнувшую на ярком дневном свете.

— Не забудь про ленч.

— Куда ты?

— Подальше от этих вонючих коз, — она была за открытой дверцей «пежо». — Чао, Тезей.

Дав задний ход, она съехала по тропинке со следами телеги в заросли и, развернувшись, быстро поехала по направлению к Ви. «Теперь надо действовать быстро, или мне конец. Надо было убить ее. Но тогда они убили бы меня, и я бы не встретился с Полом». Он бросил быстрый взгляд на поросшие кустарником темные зловещие горы. «Где же вы? В кустах? На тропинке? На скалах?»

Ветер в лицо. На скалах — никого. За спиной — страх. Ожидание пули. И еще эта страшная боль. Безысходность. «Господи, скорее в лес. Там безопаснее. Надо пройти берегом. Они пристрелят меня. Но здесь оставаться нельзя. Они убьют меня».

Он вышел из-под пальм на солнце. Блестели волны. Ослепительно белел песок. «Никого. Или я просто не вижу. Нельзя показывать страх». Он старался идти по берегу легко и неторопливо. Никакого страха. Просто небольшая прогулка. Превозмогая боль, он опустился на колени и поднял плоский камень. Грохочущий шум заставил его вздрогнуть, он выронил голыш. Сделав усилие над собой, он вновь поднял его и запустил в море. Шлепнувшись о первую же волну, голыш исчез в воде.

«Какой горячий песок. Они следят за мной, ведут меня. Палец уже на курке — вот сейчас! Выстрел! Господи, это же волна. От страха перехватило дыхание. Песок словно суп, невозможно идти. Бежать — нет, Боже, только не бежать!»

Под ногами темные, мокрые, пахнущие водорослями и обросшие ракушками прохладные камни. Он побежал по ним по извилистой козьей тропке вверх на скалу.

Глава 10

«Страшная боль в колене. Сколько я смогу пройти? Они догоняют меня. Сейчас они уже близко. Вот миновали домик, идут по берегу. Бегут. Через камни, поднимаются на скалу. Настигнут через считанные минуты».

Высоко наверху виднелась освещенная солнцем глыба. Придерживая рукой колено, он, спотыкаясь, поднимался по козьей тропе. Она вдруг нырнула куда-то вниз, и он от неожиданности покатился, хватаясь за траву и вырывая ее с корнями. Зацепившись за корень, он вывихнул руку и растянул мышцы, в рот набилась грязь. Кое-как подтянувшись на вывихнутой руке, он взобрался на скалу. «Боже, вот они уже здесь». Извиваясь, он вполз на выступ, поднял руку, кое-как вправил ее, кусая губы от боли, и стал пробираться по узкому уступу вверх по ущелью. «Вот они, приближаются».

Выбравшись наконец из ущелья, он миновал гребень горы и, хромая, выбежал на луг, утыканный дубами. Он поднялся вверх по высохшему водопаду и обогнул плоский холм. Несколько раз он падал в ямы, обдирая колени и ладони, расцарапывая ноги о чертополох. «Все, больше не могу идти. Конец».

Солнце скрылось за черными тучами. Море и небо потускнели, подул сырой ветер. На юге — горы, похожие на груды камней, словно разрушенный дом великана, черные отвесные скалы, мрачный кустарник со зловещими, шелестящими на ветру листьями. «Где вы? Там, где на север уходит в море узкая каменистая коса? Или там, на западе, где над тревожными горами взметнулись серые тени? Какая-то птичка спрыгнула с ветки дуба, и ее тут же снесло порывом ветра к западу — или вы уже здесь? Всех вас мне не убить. Да и чем?»

Стиснув зубы от боли, он побежал на запад, раздирая о колючки ноги и тело. «Надо во что бы то ни стало добраться до хребта. Ни за что не останавливаться. Надо их опередить. Мне всегда это удавалось. Как бы ни было больно».

Спотыкаясь и падая, он каждый раз заставлял себя подняться и бежать еще быстрее. «Они тоже бегут. Надо следить, чтобы они вдруг не появились впереди, где-нибудь там, на дороге». Он бежал уже около часа, но хребет так и не приближался. И вдруг ему показалось, что из-под земли выросла костлявая согнутая спина, преграждавшая дорогу ветру. Что за наваждение? Он рухнул на землю. «Досчитаю до ста и пойду дальше. Раз, два…»

В воздухе сильно пахло полынью, песчаный берег был похож на подернутую рябью водную гладь. «Двадцать один, двадцать два…» Дождь шел косой дымчатой завесой, сквозь которую светило солнце. «Сорок семь, сорок восемь, сорок девять…» Он подпрыгнул от какого-то звука, но это оказался крик охотившегося сокола… «Семьдесят три, семьдесят четыре… Ты умрешь, я тебе обещаю. Танцуй на трупах, танцуй, Кали, — ты тоже умрешь, их плоть еще на твоих зубах… Семьдесят один, семьдесят… Это я уже считал — я затащу тебя в твой же ад и не выпущу оттуда, пока ты от него же не умрешь… Девяносто семь, девяносто восемь…» Он с трудом поднялся на ноги и побрел дальше под холодным колючим дождем.

Ближе к закату дождь стал стихать. На вершине горы он увидел каменную стену и припал к ней, плача от боли. «Почему я плачу — по ней или от боли? Из-за того, что все рушится? Из-за собственной глупости и детских ошибок? По мертвым? По смерти?»

За стеной вдруг послышался крик петуха. Подтянувшись, он пытался разглядеть, что было за ней. Последние лучи солнечного света, скользя по морю, сходились к западу и исчезали там за облаками. Дувший с востока ветер доносил запах чабреца, олеандра и сырого лишайника. За стеной склон горного кряжа переходил в зеленую долину, в центре которой стояла пожелтевшая церковь с пристроенными к ней с дальней стороны двухъярусными кельями. Словно бородавки выбивались из-под ее терракотовой черепичной крыши пучки травы. В пустынном дворе у входа копались в земле куры, к ближайшей стене примыкал дряхлый крытый соломой хлев, в грязной овчарне жалось несколько мокрых овец. Из двора размытая дорога, извиваясь, уходила на юг, куда-то в горы.

«Вот моя защита, моя неприступная крепость, мое убежище. Доберутся они до меня здесь? Или я в безопасности?»

Никого не было видно в галерее с колоннами, никто не загонял тихих овец на ночь в хлев. Ни огонька в маленьких окошках с толстыми стеклами; не звонил вечерний колокол на разрушенной колокольне. Вновь закричал петух, и его безумное пение эхом отозвалось в долине. Из каменной трубы на дальнем конце хлева появилось едва заметное облачко дыма и тут же рассеялось в тускневшем свете.

Скользя по каменистому скату, он скатился вниз и пересек скотный двор; тощие рыжие цыплята, как свита, семенили перед ним. Дверь в торце хлева была приоткрыта; из щели выбивался дымок, внутри что-то тускло мерцало. Он постучал. Послышался скрежет ножек стула о камень, затем — шарканье ног. В открытой двери показалась сморщенная старуха с мутными глазами и с пучками седых волос на подбородке. Перекрестясь, она отпрянула назад. На ней была черная рубаха, ее белые волосы, перевязанные закопченным платком, спускались на плечи. В костлявой руке она держала наполовину ощипанную курицу, голова курицы с остекленевшим, словно мраморным, выпученным глазом болталась из стороны в сторону. Коэн жестом попросил еды и ночлега. Тряся курицей, старуха попыталась закрыть дверь, но Коэн всунул ногу в щель и не давал двери закрыться. Снова перекрестившись, старуха отошла. Коэн посмотрел на себя: брюки в крови, руки и грудь измазаны грязью и изодраны колючками, в ботинках хлюпала кровь с дождевой водой. В это время послышались чьи-то неторопливые шаги, перед ним появился испачканный сажей сгорбленный человек. Коэн повторил свою просьбу.

«Сития», — прошептал горбун, показывая на запад в сторону долины. Коэн кивнул головой, показал рукой на тучи и, порывшись в карманах, вытащил оттуда горсть монет. Горбун отошел.

— Падре? — спросил Коэн, посмотрев на церковь.

Горбун провел его через двери в просторный неуютный баптистерий. Стоявший перед нефом дубовый стол украшала единственная свеча. Ее дрожащее пламя освещало тарелку, вилку, нож и белую салфетку. Ветерок из двери донес спертый запах ладана и вонь сырого камня и гнилого дерева.

Дощатая лестница за баптистерием, поднимаясь, вела из галереи к ряду пустых келий. В первой на деревянной койке лежали какие-то скрученные в мотки сухие колючки и покрытая каплями дождя икона. Он стал подниматься на второй ярус. Здесь ему встретился молодой священник с бородой в поношенной рясе, с висящим на груди серебряным крестом. В третий раз Коэн повторил свою просьбу. Священник нахмурился и покачал головой. Он что-то быстро заговорил, из чего Коэн понял только слово «Сития».

— Vroxi, — ответил Коэн, вспомнив, что именно так сказал пастух, показывая на небо. Вновь донесся крик петуха, приглушенный стенами церкви. Закатав штанину, Коэн показал священнику свою рану и достал из кармана монеты. Священник перекрестился.

«В трудное время, — шептал Коэн, — он укроет меня от беды в своем храме». Однако священник, непонимающе покачав головой, стал подниматься по лестнице. До Коэна долетели брошенные им через плечо слова «Сития» и «трианта хилиометра».

Волоча свою больную ногу, Коэн побрел по грязной дороге в темневшие горы. «Тридцать километров по дороге — это двадцать миль, а сколько через заросли? Господь — мой свет и мое спасение, кого мне бояться? Господь — утешение жизни, он укроет меня в своем храме, даже если против меня будет вестись война, я не оставлю веры. Сохрани мне жизнь и спаси меня — о Боже, избавь Израиль от страдания».

* * *

Луч света заскользил по склону, выхватывая из темноты отдельные кусты, словно часовых, уснувших на посту. Он кинулся прочь с дороги, свет скользнул над ним сзади, упал на дорогу, поднялся по дальнему склону и вернулся, освещая своей желтизной остроконечные листья. Послышался стук камней о металл.

Вспыхнув вновь, свет направился в его сторону. Донесся гул мотора и хруст щебня — машина, поднявшись на вершину гребня, покатилась вниз по дороге к церкви. Она была светлая и длинная, мотор удерживал ее при спуске. Вскоре она скрылась за бугром в долине, где стояла церковь. Воцарилась ночная тьма; он ждал, когда его глаза привыкнут к темноте, вздрогнув от робкого щебетания птицы.

Он сполз с дороги в кусты. Свет фар вновь пронзил темноту над горным хребтом, машина поехала медленнее, перед ней мелькали какие-то темные тени. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что это. Это были мужские фигуры, бежавшие перед машиной. Нагнув головы, они внимательно разглядывали дорогу. Шатаясь, он поднялся, но тут же потерял сознание от резкой боли. Он очнулся и почувствовал, что лежит на колючках. «Земля, такая близкая, родная. И эти кусты — я не чувствую никакой боли. Так же будет и перед концом?»

На дороге послышались голоса, луч света снова запрыгал по кустам. «Они видят меня? Английский — они говорят по-английски! Помогите, спасите меня! Нет! Не шевелись!»

«Здесь!» Значит, кто-то идет. «Сэм!» — они зовут — «Сэм!» Они идут на помощь. Он вырвался из колючек и, шатаясь, встал на ноги.

— Сэм Коэн, ты здесь? — это был глухой мужской голос, казавшийся в ночи замогильным, как голос мертвеца. — Сэм, тебе нужна помощь! Мы здесь, чтобы спасти тебя!

«Господь, мое спасение, мой свет, моя крепость…» Поскользнувшись, он схватился за колючки. Свет на мгновение ослепил его; он упал, заслонив глаза руками, а из темноты вдруг раздался страшный грохот. Воздух словно раскалился от свиста и жужжания, летели комья земли, в ушах — звон пуль, ударяющихся о камни, треск разлетающихся в щепки ветвей, частые звонкие хлопки выстрелов, уносившиеся в горы.

— Это он! — раздался чей-то крик. — Вот он! Готов!

— Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, — отозвался другой голос.

Какая тишина. Слышен шорох одежды о ветви. Луч света прощупывал темноту, словно медицинский зонд. «Спаси меня, ягненка, приготовленного в жертву». Каких невероятных усилий стоит проползти сквозь колючий кустарник. Каждый скрученный листик, каждый стебелек над головой ярко освещен.

Топот бегущих ног, хруст сучьев, голоса повсюду. Вот русло ручейка — высохшего, ползти, как загнанный зверь, по этой каменистой, шершавой земле. Голос ярдах в пятидесяти:

— Крови нет. Не видно крови.

— И здесь нет, — ответил другой голос. — Здесь тоже нет.

Опять послышался замогильный низкий бас, несколько дальше, но громче, словно шел со всех сторон:

— Разделитесь и прочешите как следует все вокруг. Он едва держался на ногах, как сказал священник. Мне нужно, чтобы вы его сейчас взяли.

«Спокойно, нужно двигаться, все просто. Руку — вперед, нащупать какой-нибудь камень или корень, чтобы уцепиться. Подтянуться, подтащить тяжелое тело, больную ногу. Теперь поменять руки. О Господи, вывихнутое плечо — тогда вытянуть другую руку и опять подтянуться». Голоса приближались. «Надо найти камень или хоть что-нибудь. Убить их. В кусты, на козью тропу. Они не заметят ее. Господи, шаги сзади».

— Ну и что там, Тони?

— Ничего, кроме старого оврага.

— Зиг умотал за собаками. Будет часам к двум.

— Откуда?

— Из Анкары самолетом. К утру все будет кончено.

— Не нашел следов крови?

— Черт. Нет. Наверное, промахнулся.

— Наверняка он упал после первого выстрела.

— Далеко было…

— Да. — Тихий смех. — Нужен прибор ночного видения. — Удаляясь, голоса затихали в овраге.

«Собаки? Собаки в два часа ночи? Все будет кончено к утру. Моя последняя ночь. Не останавливайся, трус несчастный. Жалкий, с трясущимися поджилками, наложивший в штаны сосунок. Как ты смеешь просить Бога о помощи?! Ты, lache-froussardpoltron-trouillard, не смеешь просить никого! Надейся только на себя». Он вдруг вспомнил хамоватую улыбку Алекса: «Либо твое тело — друг и помогает тебе, либо — наоборот». «Будь моим другом! Вынеси, спаси меня».

Козья тропа уводила его все дальше и дальше в заросли кустов. Маленький подъем, он ощутил на плечах легкое прикосновение капелек дождя. «Теперь собакам будет проще — влажный запах. Сзади в полумиле слышны голоса. Они ждут собак». Зажав зубами палку, чтобы не закричать от боли, он заставил себя бежать вниз по длинному, поросшему кустарником склону на север, к морю.

Небо расчистилось, на море появился дрожащий свет луны. Справа на воде мелькал буй. Ветер, переменившись, подул с запада и потеплел. «Сейчас два? Где же собаки?»

Потянуло запахом холодных пенистых волн, послышался шум их ударов о камни, ощущалась дрожь земли. «В море они потеряют мой след, подумают, что я утонул». Он повернул на восток, чтобы увести собак назад к церкви, и сделал большой неровный круг.

Снизу доносился шум моря. Он пытался разглядеть его со скалы. «Далеко?» От каждого глухого наката волн с обрыва сыпались камни. Он протянул руку вперед и опустил ее вниз: пустота.

Вдалеке послышался лай — «или это ветер?» Он стал осторожно сползать со скалы, нога застряла в кустах. Теперь — вниз по этому обрыву, к морю. «Это собаки, я уже отчетливо слышу их лай. Скорее, надо спуститься чуть пониже». Спуск становился круче. «Вон там, где блестит что-то белое, и есть море. Неужели еще так далеко? Господи, какая крутизна. Собаки идут четко по следу. Здесь отвесная скала. Мне не спуститься».

Вдруг раздалось рычание. С грохотом покатились вниз камни. Из кустов над ним выскочила собака, подалась вперед и, наклонив морду, часто дыша и капая слюной, заскрежетала зубами. «Успокойся, малыш, не надо рычать — они услышат тебя. Сжалься надо мной!» Собака, рыча, бросилась на него, стараясь вцепиться в горло, и сшибла его с ног. Он отполз к самому краю и увидел собачью морду уже прямо над собой. Свесив ноги, он оттолкнулся от обрыва и, выгибаясь и вращаясь, стремительно полетел сквозь холодную черноту вниз и с шумом упал в море. Захлебываясь и от испуга отчаянно работая руками, он быстро поплыл прочь, на запад. Волны, разбивавшиеся о скалы, пенились белой полосой слева от него.

«Море! Как хорошо! Какое оно свежее, чистое и холодное. Только плыть, плыть бесконечно. И жить».

Проклятое плечо. Оно вот-вот выскочит из сустава. Он поплыл медленнее, но волны, обхватив его, начали сносить к берегу. «Не надо сопротивляться», — сказал он сам себе. Однако скалы приближались, и уже было слышно, как волны с грохотом разбивались о них. Он вновь заработал руками и поплыл на запад, пока не добрался туда, где волны были не такими свирепыми. Они вынесли его к каменистой бухточке. Выбравшись на мель, он стал оглядывать горы, волны мягко и ласково скользили по его плечам.

«Огни — на той скале, откуда я прыгнул». Поднявшись, он побежал по мелководью на запад, прочь от огней.

Спустя какое-то время он наткнулся на озерко, оставленное приливом и пополнявшееся горным ручьем. Припав к нему, он стал жадно пить холодную солоноватую воду, затем встал и, переведя дух, начал взбираться по руслу ручья, стараясь держать руки и ноги в воде. Через четверть мили русло почти сравнялось с долиной, заросшей буйной травой и благоухавшей ароматами цветов. На небе ярко светила луна. Он рухнул на землю. «Десять минут отдыха и опять бежать».

* * *

Он очнулся, услышав вдруг какой-то хруст, что-то скользнуло за ветку и затаилось в ожидании. «Вот камень размером с кулак». Он ощутил в руке его тяжесть. «Убью».

Что-то остановилось, затем приблизилось, снова хрустнув веткой. «Так, осторожно, что это — собака?» Он тихо встал и замахнулся камнем. «Умри же со мной». Выше по склону застучали камни, и все стихло. «Опять?»

На пунцовом фоне рассвета была видна осторожно приближавшаяся неясная тень. До него донеслось вкрадчивое журчание ручья, далекий хохот чайки, шум моря. Наступало раннее утро. «Умри со мной».

В росистом воздухе витал аромат ясенца. С востока дул легкий ветерок. «Ни о чем не сожалею». Тень подкрадывалась ближе; он швырнул камень и, поняв, что во что-то попал, упал на землю и покатился, пытаясь увернуться от выстрелов, которые почему-то не прозвучали. Отовсюду послышался топот ног, треск веток. Внизу на склоне горы заблеяла овца. Сверху отозвалась другая, третья. Стук камней — на фоне краснеющего горизонта показались силуэты торопливо семенивших мимо овец. Только теперь он ощутил боль в губе и, разжав зубы, отпустил ее, чувствуя привкус крови.

Он пробрался сквозь мокрые кусты к тому месту, где лежал ягненок, его задняя нога еще дергалась. Там, где брошенный им булыжник размозжил ягненку голову, виднелась желеобразная, пенистая жижа. Футах в десяти боком стояла овца. «От меня исходит только зло».

Восток окрасился в голубой цвет с красным отливом, который вскоре порыжел, затем пожелтел и, наконец, стал белым. Он шел на запад, сквозь заросли, пока перед ним не вырос горный кряж, отделявший его от Ситии. Дорога бледной нитью пролегала по освещенному первыми лучами солнца кустарнику. Он взобрался на вершину кряжа и осмотрелся.

Сития расположилась на берегу у самого моря. Ее дома, раскиданные кучками вдоль впадавшей в море реки, были похожи сверху на игральные кости. Желтые цветы кустарников сверкали, словно светлячки. Солнце грело его грудь и лицо; запахи полыни, мяты, кардамона и ясенца доносились и кружились вокруг него легким ветерком. Он увидел, как грузовик спускался по крутой дороге, ведущей к дальней окраине города. Мальчишка с кувшином молока остановился и помочился на стену. Владелец магазина подметал тротуар перед своей лавкой. Морской офицер в синем свитере и черной фуражке решительно шагал по пристани к покачивавшемуся на волнах лихтеру. Дальше, в туманной бухте, стояло на якоре грузовое судно с обвисшими парусами. «Я еще жив, Пол. Теперь осталось семнадцать дней».

Белый пыльный «мерседес» скатился с горы в город. Из него вышел высокий мужчина в красном берете и направился к зданию почты. Дверь ее оказалась запертой; взглянув на часы, мужчина посмотрел вверх на гору, потом перешел на другую сторону улицы и скрылся из вида. Коэн забрался поглубже в кусты.

Через какое-то время мужчина в берете появился снова. Он подошел к старухе, одетой в черное, и, нагнувшись, что-то сказал ей. Затем поцеловал ее в обе щеки, зашел в магазин и вышел оттуда с бумажным пакетом. В этот момент жалюзи на окнах почты поднялись. Мужчина, вытащив из кармана письмо, скрылся за дверью. Выйдя, он сел в машину и уехал.

Пробило восемь, где-то жалобно заблеяла коза. Белый «мерседес» вновь спустился с горы. На этот раз он был уже чище, и Коэн понял, что это была другая машина. Она остановилась за красным «датсуном-пикапом» под платанами на стоянке на городской площади. Из пикапа вышли трое и, наклонившись, заглянули в окна «мерседеса». Из него вылез полный лысый мужчина, чтобы поговорить с ними, еще четверо оставались в машине.

Гудок грузового судна эхом прокатился по бухте. Толстяк потрогал рукой за плечо одного из них и, прикрывая другой рукой глаза, посмотрел на горный кряж, где прятался Коэн. Сверив часы, а это было видно Коэну, мужчины вернулись к «датсуну». В кузове пикапа, помахивая хвостами, стояли четыре собаки: три черных с подпалинами и одна совсем черная. «Датсун» выехал из города в восточном направлении. Толстяк пересек площадь и вошел в приземистое здание полиции с синей табличкой над входом.

Красный «датсун», сверкая в лучах раннего солнца, остановился на расстоянии около мили от Ситии, на дороге, ведущей в горы. Коэн бросился бежать по склону в противоположную от города сторону, чтобы скрыться из поля зрения тех, кто был в машине, а потом лощиной спустился к морю.

С берега грузовое судно было почти полностью скрыто плотным туманом, прочно осевшим в бухте. Хромая, он побежал по берегу на восток, огибая каменистый мыс.

Судно, словно отделенное от воды туманом, стояло напротив мыса. Мимо катились волны с искрившимися гребешками и темно-зелеными впадинами между ними. Сняв ботинки и связав их шнурками, он повесил их на шею, бумажник с очками положил в карманы рубашки. Когда он вошел в холодную соленую воду, колено пронзила острая боль. Он поплыл на северо-запад, чуть-чуть левее грузового судна; с каждым вздохом горло захлестывали холодные волны. Течение сносило его к берегу, и расстояние до судна не уменьшалось.

Он повернул на север и поплыл навстречу волнам. Берег еле-еле стал уходить от него. Это было видно и по удалявшейся корявой сосне, которая виднелась где-то там наверху, на белом фоне далекого облака. Он нырнул, затем вынырнул и глубоко вдохнул, хлебнув холодной соленой воды. Его опять отнесло на восток от судна. Вдруг ноги почувствовали дно, оно уходило к мысу.

Стоя на мели, он определил направление ветра и опять поплыл на север. Плечо ныло, легкие горели от горько-соленой воды и недостатка воздуха. Каждый раз, когда он пытался отдохнуть, волны тащили его вниз и относили к берегу. Жадно глотая воздух, он перевернулся на спину; серое небо кружилось над ним, белые гребешки волн захлестывали лицо. Снова перевернувшись на живот, он почувствовал, что вывихнул руку, и поплыл по-собачьи, гребя одной рукой, волоча другую. Вода попадала в нос и в горло, волны со всех сторон загораживали горизонт.

Он подныривал под них, отталкиваясь ногами, как лягушка, выныривая после каждого толчка, чтобы набрать воздух. Туман покачивался, словно занавес, корабль то появлялся, то пропадал из виду. Течение тащило его на север в открытое море, судно, ускользая, отдалялось, берег — тоже.

Глава 11

В промежутке между ударами волн он вправил руку в сустав и вновь поплыл, отчаянно борясь с течением, пока впереди не вырос, возвышаясь над ним, правый, обращенный к морю борт корабля. На его корме он разобрал обрывки словно написанных мелом по ржавчине слов: «ЯЗЕМСКИЙ» и «МБУЛ». Отнесенный волной, он яростно заработал руками и поплыл к носу судна и якорной цепи, вокруг которой пенилась вода.

Кто-то прошел по правому борту корабля и остановился на корме в том месте, где вместо сломанных поручней был натянут трос. Волны стали относить Коэна к корме; он ухватился за цепь якоря. Она оказалась в мазуте, была изъедена ржавчиной и невероятно холодная.

С левого борта донесся лязг металла, послышались голоса. Коэн нырнул, вода над головой была мутно-зеленой словно подо льдом. Перебирая руками, он стал забираться по якорной цепи на правый борт судна. Руки онемели, но он продолжал лезть, зажимая цепь ногами. Когда он был футах в десяти от поручней, с мостика раздался голос, с кормы прямо над ним ему ответил другой. Он вцепился в цепь, не решаясь прыгнуть обратно в море.

Глухо гудели гребные винты, поднимая грязную пену у киля. Наконец его голова поравнялась с палубой; над ним ветер раскачивал канатный поручень. Палуба задрожала, когда якорная цепь, дернувшись, поползла вверх. Послышались чьи-то шаги. Он ухватился за край палубы, ноги соскользнули с цепи, был слышен ее скрежет. Перебирая руками, он ухватился за приподнятый выступ кормы. Наверху над ним кто-то спорил, слышалась арабская и греческая речь. С шумным всплеском якорь появился на поверхности воды и, с лязгом поднявшись выше, гулко стукнулся о борт корабля. Лебедка, взвизгнув, остановилась. Спорившие голоса, удаляясь, стихли.

Он ждал до тех пор, пока ждать уже не было сил, но все еще ждал. Море раскачивалось под ним, словно в экстазе, облизывая корму и притягивая его взгляд. Он собрал все свои оставшиеся силы, чтобы не смотреть вниз, чтобы преодолеть мучительную боль в плече и унять безудержную дрожь, грозившую ему падением с покрытого хлопьями ржавчины выступа кормы.

Мимо поплыл город, раскинувшийся у подножия зеленых гранитных гор с покачивавшимися на волнах у берега лодками. Были видны фигуры стоявших на причале людей. Один из них, толстый и высокий, показывал в сторону грузового судна. Коэн, качаясь, стал передвигаться вдоль правого борта, обдирая грудью ржавчину с написанным по ней белилами названием корабля. Перемахнув через борт на корму, он спрятался под кожух установленного на ней подъемного крана. У левого борта между мостиком и кормой висела покрытая брезентом спасательная шлюпка с написанными на ее корме словами «ПЕТР ВЯЗЕМСКИЙ» и «СТАМБУЛ». Рывком ослабив брезент в двух местах там, где он крепился к поручням, он протиснулся под него в затхлое тепло.

* * *

Сквозь дыру в брезенте прыгнул леопард; а он, пролетев через заросли лозы, упал в зыбучий песок. Леопард хитро посмотрел на него, улыбаясь мордой лемура. Зыбкая трясина засасывала его; извиваясь змеей, леопард полз за ним. Коэн проснулся, ударившись головой о сиденье спасательной шлюпки, с трудом различая что-либо в бледном унылом свете.

Желтый солнечный круг выглядел сквозь брезент золотым слитком; в небольшом, лишенном воздуха пространстве стояла вонь свинцовых белил и старой парусины. Он нашел какую-то ржавую кружку и, выпив половину ее содержимого, снова уснул.

Было темно. Дрожа, он приподнялся. Колено пульсировало. Слышался плеск моря и ровный глуховатый шум двигателей. Он поднял свисавший край брезента. «Двигаемся на запад. Завтра останется шестнадцать дней, Пол. Все ближе время нашей встречи. Но, черт, куда же меня несет?» В белой кромке берега угадывался, как ему показалось, далекий мыс Крита. В рассеянном свете звезд смутно вырисовывались очертания гор. На западе, прямо по курсу корабля, словно в ожидании, застыло тусклое скопление огоньков. Ираклион?

Примерно через час он снова рискнул выглянуть из своего укрытия. Перед носом корабля по склонам гор разливались огни города, исчерченного белыми трассирующими полосками света снующих взад-вперед машин.

«Ждут ли меня здесь те, кто охотился за мной в Ситии? Этот толстяк в „мерседесе“? Может быть, он к этому не имеет никакого отношения. Чей голос, отдававший приказы, я слышал прошлой ночью: „Мне нужно, чтобы вы его сейчас взяли“? Может, Клэр со своими приятелями из ЦРУ все еще рыщут по кустам. Или думают, что я утонул, упав с той скалы. Нет. Эти в „датсуне“ искали меня и утром». Заработав громче, машины затем сбавили ход. Корабль затрясся, раскачивая спасательную шлюпку. Огни приближались, они бросали свет на колыхавшиеся на черных валиках волн какие-то обломки и нефтяные разводы.

Каменная пристань Ираклиона выгибалась навстречу им, посередине порта, как позвонки, стояли сгорбленные, бросавшие бледный свет фонари. Судно причалило под блестевшими шкафутами более крупных грузовых кораблей. Послышались голоса, стук шагов, потом все стихло. «Можно вылезать? А куда? Опасно и вылезать, и оставаться». Машины, остановившись, замолчали. Волны равномерно шелестели по дну. Сквозь брезент стал проникать холодный туман. Он попытался накрыться рубашкой.

«Она выгибалась, — вспомнил он, — в моих руках, как кошка, мурлыча где-то в глубине, когда оргазм волнами накатывался на нее, увлекая и меня в свой головокружительный водоворот. Это она со Стилом и любителем обезьян убила Алекса. И я убью ее». Он крутился в своем убежище, изнемогая от холода.

* * *

Утро возвестило о себе стальным туманом и запахами кофе и дыма. На причалах громыхали грузовики. Со скрипом гудели краны; со всех сторон доносился топот ног по железу и крики команд. Что-то громоздкое и тяжелое выгружалось из заднего трюма, часто слышались раздраженные крики. Он постоянно растирал тело, пытаясь хоть как-то согреться. «Увези меня, корабль, далеко-далеко — и я свободен; никто и не искал меня; они подумали, что я утонул! Теперь они думают, что меня уже нет, и перестанут искать. Я свободен!»

Вскоре солнце начало припекать своим белым пламенем, и спасательная шлюпка под брезентом превратилась в парилку. И вот Ираклион уже позади, свежий морской ветерок проникал в приоткрытую щель. Чайки над головой криками указывали курс. Равномерно пыхтели машины; нос корабля с шумом рассекал волны. Невозможно было не думать о еде.

* * *

Дневная жара сменилась вечерней промозглостью, затем ночным холодом. Не в состоянии уснуть от боли, холода и голода, он вспоминал все лучшие блюда, которые ему доводилось есть, смакуя нюансы каждого из них. Он попытался сосчитать всех женщин, с которыми спал, начав с испуганных и нервных студенток, стараясь вспомнить каждую по имени, их кожу и фигуры, их лица в момент страсти.

Его тело напряглось, прилив крови согревал его. Он почувствовал сожаление по каждой жизни, к которой прикасался, по каждой женщине, с которой был близок; имена многих он теперь не мог вспомнить, некоторых забыл вообще, а ведь каждая тогда казалась ему такой любимой, если бы он только знал… И грустно было думать, что и он тоже многими забыт и больше не существует для них, разве что только в случайных обрывках воспоминаний. Все же как близки они были друг другу в экстазе любви, обоюдном наслаждении в те моменты, когда рушились все преграды и возникало ощущение чего-то необъяснимого, становившегося почти осязаемым и ставшего недосягаемым теперь.

Его вновь начал пробирать холод. От боли в колене его начало лихорадить. «Куда я плыву? Ощущение голода и дрожь усилились. Какой сейчас день? Сколько осталось до Пасхи? Шестнадцать? Или, может, пятнадцать?»

Он уснул, дрожь разбудила его. Темнота. Он опять заснул и опять проснулся в темноте. Топот ног на палубе. Голоса. Шлюпку тряхнуло. Веревки ослабли; свет фонаря заметался по брезенту. Попав в глаза, луч ослепил его. Раздался чей-то окрик. Свет словно пронзил его, он поднялся. Чьи-то сильные руки, схватив его за запясться, выволокли из шлюпки и крепко прижали к борту. Кто-то небритый, едва различимый из-за слепившего его света, злобно рычал. Он почувствовал брызги слюны на лице, чей-то палец уткнулся ему в грудь.

Толкая, они потащили его к одному из трапов. Капитан в синем свитере и черной фуражке появился в проходе, сонно почесывая шею. Он рявкнул на команду.

— Я сказал им, чтобы они выкинули тебя за борт! — заорал он.

— Мне кажется, это уж слишком.

— Ну, а на черта ты мне нужен?

— Извините, но я не собираюсь делать ничего плохого.

— Ты теперь долго ничего плохого не сделаешь… — Его шрам побелел. — …в алжирской тюрьме.

— Дайте мне, пожалуйста, какую-нибудь работу. Мне нужно в Африку… к девушке.

— Сначала я заставлю тебя работать, а потом вышвырну за борт.

— Мне так далеко не доплыть.

— Почему ты выбрал мой корабль? — капитан был небрит, с горящими, глубоко посаженными глазами под густыми выступающими бровями, с узким лицом, похожим на нос корабля, с зубами, хищно загнутыми внутрь. — Как ты попал на мой корабль?

— Вплавь, — неохотно произнес Коэн, — забрался по якорной цепи.

Капитан потер лицо руками и взглянул на часы.

— Из-за какого-то проклятого хиппи мне пришлось встать в два часа ночи. — Он что-то проворчал, обращаясь к двум матросам, державшим Коэна.

Те провели его по проходу, спустились на два лестничных пролета, миновали камбуз, где запах пищи буквально парализовал его. Остановив матросов, Коэн показал на рот, но они подтолкнули его вперед.

В конце прохода оказалось подсобное помещение. Он успел увидеть ведра, швабры, раковину, коробки с пластиковыми баночками. Они втолкнули его внутрь и захлопнули дверь. Щелкнул засов.

В помещении стояла жуткая вонь. Отпихнув ведро в сторону, он сел. Через какое-то время послышались приближавшиеся шаги и звук отпираемого засова. Матрос протянул ему чашку турецкого кофе и кусок черного хлеба, намазанного каким-то жиром. Дверь снова закрылась.

Пролившийся кофе обжег пальцы. Он с жадностью набросился на хлеб, проглотил остатки кофе и вылизал гущу. На ощупь пробравшись к железной раковине, он стал пить теплую, пропахшую трюмом воду.

Утром уже другие матросы отвели его к капитану. Тот сидел с чашкой кофе за неубранным столом и курил.

— Ну, как тебе каюта?

— Да лучше, чем шлюпка.

Капитан затушил сигарету.

— Что нам с тобой делать?

— Дайте мне работу.

— У тебя есть деньги?

— Около двадцати долларов.

— Долго тебе придется сидеть в тюрьме с твоими двадцатью долларами. — Капитан снова закурил, выпуская клубы дыма.

— Вы направляетесь в Алжир?

— А тебе что за дело?

— Мне бы тоже туда надо. Вы откуда?

— Этот корабль из Стамбула.

— Вы турки?

— Они, — капитан махнул рукой в сторону двух матросов, молча наблюдавших за происходящим из прохода.

— Петр Вяземский — это турецкое имя?

— Какое это имеет значение… — капитан улыбнулся, поджав губы, — …для тебя, в алжирской тюрьме?

— Это ваше имя?

— Ну ты и болван. Ты думаешь, что мы не читаем Шекспира, Байрона, Хемингуэя? — он выпустил дым.

— Он — писатель?

— Мне хочется рыдать от повального невежества! Король поэзии — вот кто он был! Тебе нравится Пушкин? Так он — ничто. Ты думаешь, Евтушенко — поэт? Смех!

Коэн вдыхал гнилой запах корабля. Будто все александрийские крысы решили отправиться на нем в плавание. Желтоватые ошметки, закручиваясь, свисали с лопнувших пузырей краски на потолке.

— Я читал других, — сказал он.

— Кого?

— Анну Ахматову, Михаила…

— Коммунисты. Продажные поэты.

— А Набоков?

— Он ужасен. Но и он уехал из России.

— Значит, и вы уехали, а почему?

Вновь поджав губы, капитан кисло ухмыльнулся.

— Из-за здоровья. — Допив кофе, он стукнул чашкой по столу. — Что мне с тобой делать?

— Я готов делать все, что скажете, — мыть, чистить…

— Ты бы стал начищать эту старую развалину? — капитан, поднявшись, с грохотом приставил стул к столу и крикнул кому-то на палубе. — Это Дмитрий, — сказал он Коэну. — Он даст тебе поесть. Потом приходи на мостик, найди меня. Я — Андрей. Я скажу, что тебе делать.

— Не могли бы вы сначала сказать, какой сегодня день?

— Какой день? — он разразился скороговоркой славянских звуков, обращаясь к Дмитрию. — Он говорит, что суббота. Так вот, будешь хорошо работать, попадешь в Алжир, плохо — в алжирскую тюрьму. Усек?

— Усек.

Толстый, волосатый, сплошь покрытый татуировкой Дмитрий дал ему большую тарелку риса с маленькими кусочками баранины, черный хлеб и турецкий кофе. «Суббота. Еще две недели и один день». Когда он расправился с едой, Дмитрий взял у него тарелку и положил еще.

Открытый мостик обдувало холодным морским воздухом. Рядом с Андреем стоял какой-то бородатый великан.

— Это Исом, — заявил Андрей, — он покажет тебе работу.

Исом, так же как и Дмитрий, не проронив ни одного слова, повел Коэна по лабиринту покрытых ржавчиной проходов и коридоров к уже знакомой подсобке со швабрами. Жестами Исом показал Коэну, что ему предстоит вымыть проходы, камбуз, кают-компанию и каюты матросов, расположенные палубой выше.

Коэн яростно скреб полы, волоча больную ногу. Когда склянки возвестили о наступлении полудня, он закончил все, кроме матросских кают. Их он почистил позже и сообщил об этом Исому. Тот, встав на колено, провел по полу пальцем. Затем показал ему на иллюминаторы вдоль палубы, вонючие уборные и стены кают-компании. Эту работу Коэн закончил к обеду.

— Неплохо, — буркнул Андрей. — Исом покажет, где ты будешь спать. А завтра — снова за работу.

— Хорошо, — сказал Коэн.

Колено и плечо невыносимо ныли, но живот чуть не лопался от грубой пищи, приготовленной Дмитрием. На душе было спокойно. «Целый день я был слишком занят, чтобы вспомнить о своих страхах. Еще четырнадцать дней! Теперь ЦРУ потеряло меня. Я прорвусь, Пол». Он сидел в полудреме в сырой кают-компании, где матросы играли в карты и пили кофе. Они приглашали поиграть и его, но он никак не мог постичь суть игры. Хромая, он поднялся на верхнюю палубу.

Воздух показался ему резким и чистым после переполненной кают-компании. Чайки сопровождали судно, плывущее в стремительно надвигавшуюся темноту. Как же они голодны, если летят за нами от самого Ираклиона! Приятный запах сосны доносился из переднего трюма. Он стоял на носу корабля, держась за поручни, ветер дул ему прямо в лицо. Луны еще не было, Млечный путь четкой белой полосой опоясывал небо, на котором мягко светились звезды, отражаясь в волнистой глади искрящегося моря.

* * *

Заполненный работой быстро прошел следующий день. За обедом Андрей сказал:

— Завтра в это время будем в Алжире. Ты встретишься со своей девушкой. Она где?

Коэн собрался с мыслями.

— В Марокко.

— Сердечный друг, ты нездорова, — запел Андрей. — Оставь меня, я влюблена. — Исом загоготал, глядя на Коэна, который почему-то покраснел. Андрей, мягко улыбнувшись, похлопал Коэна по руке. — Любовь — хорошая штука. Если бы все в мире любили, было бы хорошо.

— Однако это не так. И поэтому нет мира.

— На моем родном языке одно слово «мир» означает и мир-спокойствие, и мир-планету, Вселенную. Но я больше не считаю Россию своей страной. У меня турецкий паспорт. — Андрей выпустил дым. — У меня не осталось любви к России, но с миром покончит Америка. Сейчас каждый третий доллар в мире — треть всех денег — тратится на войны, на то, чтобы убивать людей. — Он ехидно улыбнулся. — Это хорошо? Теперь в любой день — раз, и начнется война, самая последняя!

— Как вы думаете, ее можно предотвратить, эту последнюю войну?

— Предотвратить? Ни за что. У мира — и в том, и в другом значении этого слова — нет никаких шансов.

Коэн пожал плечами.

— Вы бы хотели вернуться?

— В Россию? Мой отец вернулся. Мы жили тогда в Стамбуле, но ему захотелось получить то, что было зарыто перед тем, как наша семья уехала из Петрограда.

— А что было зарыто?

— Моя семья была богатой до гражданской войны, у нас было поместье в березовой роще под названием «Таинственная завеса». Это слова Вяземского: «Куда бы ни проник мой взор, весь мир покрыт таинственной завесой». Но большевики сожгли его дотла.

— Он нашел, что было зарыто?

— Он так и не вернулся. Они, наверное, расстреляли его или сослали в Сибирь. В пожизненную ссылку. — Он похлопал Коэна по руке. — Так что, когда я говорил об алжирской тюрьме, я просто валял дурака. Я бы ни за что никого не отправил в тюрьму. Не говоря уж о тебе. — Он улыбнулся. — Но если будешь плохо работать, вышвырнем тебя за борт.

— Скажите мне одну вещь, — попросил Коэн, улыбнувшись в ответ.

— Какую?

— Как вы меня нашли?

— Не мы — ты нас нашел, забыл?

— Нет, я имею в виду в шлюпке?

— А, так ты сам себя выдал.

— Как?

— Как сказать schnarchen? — Андрей громко хрюкнул носом.

— Чихать?

— Нет. Schnarchen. — Он опять хрюкнул, закрыв глаза.

— Храпеть?

— Да, — рассмеялся Андрей. — Ты так громко храпел, что тебя можно было услышать на Крите.

* * *

Пока матросы играли в карты, Коэн удалился на корму и смотрел, как клиновидный кильватер, исчезая сзади, вновь появлялся на освещенной звездами волнистой поверхности моря. «Еще тринадцать дней!» Он извлек из кармана тибетскую трубку и, затолкав в нее большим пальцем щепотку гашиша, закурил, загородив огонек спиной. Дымок потянулся за оставляемым кораблем следом. Звезды качались на волнах. Корабль умиротворенно гудел, словно по-стариковски дружелюбно ворчал. Над гребешками волн на востоке появился бледный малиново-желтый ореол поднимающейся луны. Вдруг что-то грузное навалилось на поручни рядом с ним. От неожиданности он чуть не уронил трубку в море.

Исом протянул руку. Коэн дал ему трубку. Тот жестом попросил спичек, прикурил и сделал долгий выдох в темноту. Толкнув слегка Коэна плечом, он показал налево. Далеко на юге он разглядел равномерно мигавший огонек. Маяк был похож на звезду, то и дело скрывавшуюся за гребешками волн.

— Бизерта.

Докурив трубку до конца, Исом вытряс ее, постучав о поручень. Коэн вновь набил ее, и они снова молча курили.

Исом рассмеялся. Коэн вопросительно посмотрел на него, но ответа не последовало. Исом опять начал смеяться. Он потряс головой, словно желая сказать, чтобы Коэн не обращал на него внимания.

Он хохотал все громче. Коэн убрал трубку в карман. Взрывы гортанного смеха Исома были похожи на рыдания, от которых его тело, содрогаясь, перегибалось через поручни.

Похлопав Исома по трясущемуся плечу, Коэн отошел на противоположный край палубы.

Приступ смеха затих, у мостика его не было слышно вообще, и сутулый силуэт Исома был едва различим на фоне черного поблескивающего горизонта.

Прислонившись к спасательной шлюпке, Коэн вспомнил часы, проведенные в ней. «Как много я сделал неверных шагов. Но я выжил, я доберусь до Парижа. Он когда-то был моим домом, где все было дорого сердцу — экспресс-кофе под листвой платанов в уличных кафе, красное вино и мягкий хлеб, темноглазые девочки со стройными ножками на Елисейских полях. А теперь это — смерть. И для Пола тоже. И для наших врагов».

* * *

В красноватой дымке уходящего дня Алжир встретил их громыханием барж, ревом моторов, выхлопами грузовиков, непрерывными сигналами, сиренами, свистками, гудками, звуками радио и бьющегося о камень моря. По бульварам вдоль причалов с грохотом проносились машины. Выше на холмах раскинулся мигающий огнями город с бледными фасадами, напоминавшими хаотично слепленную мозаику. С пропуском и пригоршней динаров, которые дал ему на прощанье Андрей, Коэн быстро прошел таможню, поел кус-куса в кафе со столами, накрытыми голубыми скатертями, нашел комнату и погрузился в глубокий сон.

Вдруг за окном раздался крик. Вскочив с постели, он спрятался за дверь. В коридоре стояла тишина. За покрытым паутиной окном уже занималась заря, окрашивая море всеми оттенками зеленого и пурпурного цветов. Крик повторился; дрожащий и молящий, он раздавался сверху и сзади. На улице он увидел бородатого мужчину в серой галабее, который, наклонив голову, стоял на коленях. Усмехнувшись своей недогадливости, Коэн сел на кровать, слушая, как муэдзины призывали город к первой молитве.

Почесывая голову и шаркая ногами, он направился через холл к туалету. Туалет представлял собой просто дырку в полу с белыми керамическими следами для ног по обе стороны. Мощной струёй он сбил сидящего слева от дыры таракана прямо в вонючий Стикс. «Значит, день будет удачным», — решил он.

* * *

Столик, за который он сел в кафе, стоял почти на тротуаре. За узенькой, мощенной булыжником улицей, заполненной женщинами в белых одеяниях и паранджах, ослами и тарахтящими грузовиками, город резко обрывался, словно погружаясь в море. Не без труда он отыскал маленького рыжеватого «Петра Вяземского», все еще стоявшего среди своих более крупных и ярких собратьев; кран, похожий на черного богомола, вытаскивал сосновые бревна из трюма, словно белые внутренности из живота.

«Может, меня тоже выпотрошили. Выпустили кишки. И я не замечаю, что мертв. Онемел. Смерть лишает ощущения существования, а я еще этого не лишен. Хотя я был бы не против небытия. Нет страха, почти безразличие».

«Двенадцать дней! Кораблем во Францию? Что безопаснее: торчать здесь, где меня никто не ищет, или во Франции, где я как дома, но меня будут искать?»

В оживавшем утреннем тепле, пахнущем лимонами и соляркой, с его яркой белизной и людским разноголосьем, его больше наполняло свежее и острое чувство свободы, нежели страха, раздражения или сожаления. «Я жив — и я счастлив, что живу. Даже несмотря на то, что тех, кого я любил, больше нет». Рябая старуха в лохмотьях протянула к нему свои скрюченные подагрой руки и широко улыбнулась, когда он вытащил из кармана несколько динаров. Темнокожие мальчишки гоняли по улочке старый мяч. Прихрамывая, Коэн перехватил мяч и ловко повел его по камням — мальчишки со смехом и криками побежали вдогонку. Он дал им догнать себя и вновь обвел их. Шумно восторгаясь его мастерством, мальчишки в конце концов схватили руками его за локоть, чтобы забрать у него мяч. Каково же было их разочарование, когда Коэн, морщась от боли, отошел в сторону и показал, что не собирается продолжать больше игру. Безногий мальчишка, отталкиваясь руками, катился на доске с колесами. Из-за угла вылез облезлый кот, и мальчишки, забыв про мяч, стали кидаться в него камнями — кот поспешил скрыться. Потом мальчишки переключились на голодную собаку, рывшуюся в мусоре. Она, жалобно повизгивая, тут же удрала, поджав хвост между костлявых ног. Какой-то мужчина, перевозивший холодильник на велосипеде, наклонившись, высморкался на тротуар, его перегнала красивая темноглазая женщина в прозрачной парандже. Старуха, тащившая на спине завернутые в одеяло доски, наклонилась, чтобы достать мокрую горбушку хлеба из сточной канавы.

«Другой мир. Может, здесь действительно безопаснее. Потом в Марокко, оттуда в Испанию и в Париж. Они не ждут, что я поеду этим путем. Господи, и зачем я вообще рассказал Клэр про Пола?!»

Пройдя по галдящим рынкам и узким, шириной в размах руки улочкам, увешанным выстиранным бельем и наполненным бесчисленным множеством незнакомых ему запахов специй, он выбрался на главный проспект, уходивший на запад в сторону Орана. Его согласился подвезти водитель дребезжащего, нагруженного картошкой фургончика-«пежо», который пыхтел, с трудом забираясь на первые прибрежные горы, и лихо скатывался вниз по их склонам.

Его пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, белели от напряжения каждый раз, когда автомобиль бросало из стороны в сторону на резких поворотах узкой извилистой дороги. Он смотрел в окно без стекла на проносившийся алжирский пейзаж и невольно думал: не случится ли так, что он, не попав в лапы к своим врагам, погибнет вместе с этим водителем в дорожной аварии?

Но шофер не был похож на самоубийцу: его толстая физиономия то и дело фыркала от смеха, тело, уютно развалившись на сиденье, собралось складками, точно мешок картошки. Он говорил на примитивном французском с резким акцентом, дополняя смысл сказанного жестами, в которых, отрываясь от баранки, участвовали обе руки и голова, поворачивавшаяся вместе с туловищем в сторону слушателя. Эти манеры производили на Коэна жутковатое впечатление, особенно когда они стремительно неслись вниз по склонам. Их диалог возобновлялся лишь на подъемах, когда грохот перекатывавшихся картофелин немного сглаживал наиболее эмоциональные моменты.

В местечке под названием Типаса фургончик свернул на юг и направился в сторону далеких распаханных полей. Коэн вылез у разрушенной виллы с проломленной стеной, увитой лозами. Покрытые пылью куры, собаки и дети наблюдали за ним из соседних трущоб. Он купил в лавке бутылку алжирского красного, кусок белого сыра и хлеб. На одном из прилавков вперемешку с выцветшими открытками стояли книги; он машинально прочел одно из названий.

— Какое отношение Камю имел к свадьбам? — спросил он у владельца лавки.

— В ней не только о свадьбах, — ответил тот, старательно подбирая французские слова. — Там и об этом месте… sa qualité ancienne. Les ruines…

— А где это?

— По дороге к морю.

Взяв книгу с полки, Коэн похлопал по обложке, стряхивая с нее пыль:

— Я собираюсь в Марокко, жениться — может, мне стоит ее прочесть?

— В некотором смысле она вряд ли окажется полезной. — Уголки его рта опустились. — Чтобы посмотреть на развалины, можно пройти через сад этой виллы.

— На вилле никто не живет?

— Со времен революции. Их всех поставили к стене и расстреляли из пулемета.

— Всю семью?

Хозяин протянул сдачу. «Pieds noirs».

— И детей?

— Конечно. — Он внимательно посмотрел на Коэна старческими темными глазами. — Сейчас это кажется грустным. Но тогда? Мой сын ведь тоже погиб в той войне. Ему было четырнадцать. Так вы не возьмете ее, Noces?

— Мне нужно скопить деньги на свадьбу.

— Вы первый, кто обратил на нее внимание за все эти годы. — Хозяин протянул ему через прилавок книгу. — Возьмите.

* * *

Маленькая черноухая собачонка побежала за Коэном через дорогу, сквозь скрытую листвой калитку, в заросший сад. Из окон торчали осколки разбитого стекла. Он нырнул под ярко-пурпурные бугенвилии. Их стебли, извиваясь, словно змеи, переползали через осевшие стены; переплетенные ветви и пятнисто-зеленые, как змеиная кожа, листья образовывали тенистый прохладный свод над головой. Он пошел по тропинке через луг, спускавшийся к морю. Остатки колонн возвышались над желтыми деревьями. Насыщенный запахом полыни и шалфея воздух переполнил грудь. Тропинки с растущими по обеим сторонам дикими розами, усыпанные козьим пометом, петляли среди груд разбитого мрамора.

Он поднял кусок размером с ладонь. На нем виднелись четыре бороздки дюймовой ширины, гладкие, как стекло. Поверхность между ними была слегка шершавой; кое-где яркая белизна потемнела, обнажив необработанный мрамор. В одной из бороздок была трещина, доходившая до ее половины и похожая на реку, текущую по широкой долине; от нее, словно притоки, разбегались мелкие трещинки.

Проводя пальцами по бороздкам, он попытался ощутить дыхание прошлого, представить человека, который их когда-то высек. «Я чувствую вкус оливкового масла, хлеба, испеченного из пшеницы, росшей на склонах Джебел Атлас, который он ел, то прохладное прикосновение моря к телу, которое он ощущал. Как складывалась его судьба? Его детей, возлюбленных, надежд? Любил ли он свой труд или же был рабом — Сизифом? Что принесла ему его борьба и к чему она привела?»

Хромая, Коэн вышел на освещенную солнцем часть антаблемента, в центре которой, как великан, рос огромный, похожий на холм куст с зеленоватыми скрученными листьями. Он сел. Ветер доносил запах полевых цветов и соли, жужжание пчел и мягкий шелест листьев о камень. Одинокие колонны, как ребра динозавра, торчали на фоне черного вулканического берега и синего моря, ограниченного белой каймой прибоя и облаков. С моря, словно перенося в воздухе его синеву, дул свежий ветер. Он шелестел страницами Noces и ерошил его волосы. «C’est dans la mesure où je me sépare du monde», — говорилось в книге, — «que j’ai peur de la mort…» «Только выделяя себя из всего мира, я начинаю страшиться смерти: значит, смерть является частью мира. Без смерти — жизнь ничто».

«А бомба? Это Кали, Смерть. Забыть про нее — значит отделиться от мира, прятаться от страха, как непальские крестьяне, когда за ними охотится людоед. Лучше уж выйти и загнать его. Но крестьяне не верят, что людоед — это бомба, и, если я скажу им об этом, они засмеют меня, назовут глупцом и оставят меня на погибель. В то время как людоед будет подбираться все ближе и ближе».

Он выпил кислого вина. «Так долго я не знал покоя. Здесь, in vitro, в эти минуты, несмотря ни на что, мне хорошо. Я заявляю об этом солнцу и тебе, синее море, мне хорошо. Именно сейчас, в эти мгновения. Не в те, что предшествовали, и не в те, что настанут».

Обследовав кусты, появилась собачонка, помахивая колечком хвоста. Коэн почесал ей за ухом и попытался вытащить репей из шерсти. Заскулив, она отпрянула. «Я не похож на тебя, mon vieux, не могу довольствоваться лишь тем, что существую. Что тебе до мира, придуманного людьми?» Он дал ей хлеба и сыра; съев сыр, она куда-то утащила хлеб.

До него донеслось тарахтение мотора. «Машина на дороге? Рыбацкая лодка? Уже все начинает казаться подозрительным. Успокойся». Что-то блеснуло далеко в небе на востоке, потом ближе, над фиолетовыми скалами, над качавшимися на ветру бугенвилиями. Вдоль берега против ветра летел самолет.

«Не шевелиться. Если начну прятаться, они заметят меня. Надо вести себя естественно. Они уже близко». Он нырнул под карниз, когда самолет проскользнул низко над головой. Сбавив скорость, самолет сделал вираж за скалистым мысом на западе и полетел обратно. «Им видно меня с этой стороны». Он вполз на животе под приземистый куст. Накренившись, самолет стал кружить, темные очки пилота поблескивали на солнце, второй пилот внимательно смотрел вниз.

Затем, набрав высоту, самолет улетел на восток в сторону Алжира. Он быстро выполз из-под куста и встал, массируя руками колено. Какой-то араб наблюдал за ним, сидя на осле. Затем толкнул осла коленями, и тот засеменил через кусты прочь, тени колонн скользнули по спине старика.

«Бежать. Но куда? Бежать, только бежать. Куда-нибудь. Кто укроет меня?» Задыхаясь и спотыкаясь, он устремился к вилле, под ногами захрустело стекло. «Нет, не сюда».

Возле лавки четверо мужчин пытались завести старый «пежо-403». Он поковылял к ним.

— Vous parlez français?

Они уставились на него. Наконец один, улыбнувшись, сказал:

— P’tit peu.

— J’ai tombé, je suis blessé — ne peux pas marcher — Je peux aller avec vous?

На лице появилась смущенная улыбка.

— Je ne comprends.

Он повторил то же самое медленнее:

— Я упал и ушиб ногу. Вы не подвезете меня?

Один из них понял.

— Оран — Nous allons à Oran.

«Они едут в Оран».

— Je peux y aller — avec vous?

Пожав плечами и обменявшись с приятелями несколькими словами по-арабски, он улыбнулся:

— Pourquoi pas?

Они поехали на запад к Тене, затем по зеленым горам в сторону Джельфы. Они были молоды, жизнерадостны и беспечны. Они то и дело порывались заговорить с ним, используя свой весьма небогатый запас французских слов. Это отвлекало их от пения довольно скверных арабских песен и смеха. Каждая очередная песня или разговор вызывали у них новый взрыв хохота. На закате они остановили машину на обочине и, встав на колени, помолились Мекке; проехав еще несколько минут, они остановились в каком-то городке под кронами пальм у темных ворот приземистого дома.

— La femme, — сказал один из них, показывая пять пальцев. — Cinquante dinars.

Сказав «нет», Коэн растянулся на заднем сиденье. Они вернулись через полчаса. Их песни и болтовня стали еще более громкими и жизнерадостными, чем прежде. Один из них повернулся к нему. В слабом свете автомобильных приборов блеснули выступившие в уголках его глаз слезы от смеха.

— Жаль, что ты étranger, — вздохнул он, — что ты не понимать.

Через окно Коэн смотрел на белевшую впереди пустыню.

— Да, — ответил он, — жалко.

Глава 12

— Не часто нам случается видеть иностранцев в «Елисейских полях». — Полковник поднял свой стакан. — Мы несколько не похожи на нашего тезку, не правда ли?

— Вкусно, — невозмутимо сказал Коэн, глядя через шаткий столик, на котором стояла его тарелка с мясом, на входивших в дверь солдат.

— Американец? — полковник смешно приподнял брови.

— Ирландец.

— Вы хорошо говорите по-французски. Но с американским акцентом.

— Я учился в Гренобле.

— О! Я бы подумал, что в Париже.

Бар продолжал наполняться солдатами, одни из которых с любопытством рассматривали его, другие смотрели на своего командира.

— Вам он нравится? — спросил полковник, показав своим стаканом на Noces, лежавшую на столе.

— Да.

— Почти друг. Мало у нас было таких даже в то время.

Коэн следил за солдатами и раздумывал о путях к отступлению. Их слишком много и стоят слишком тесно друг к другу. Задняя дверь? Он не осмеливался повернуться, чтобы взглянуть на нее.

— А вы ее читали?

— Нет, но я читал La Peste, в ней события разворачиваются именно здесь, в этом месте. — Поставив свой стакан на стол, он уселся на стуле напротив Коэна. — В Оране бушует страшная эпидемия. Все умирают. Может, и справедливо. Один врач борется с чумой до конца, не поддаваясь страху. И, что, возможно, тоже справедливо, он остается в живых.

Почувствовав что-то на ноге, Коэн посмотрел вниз. По плинтусу побежал желтый таракан размером с его большой палец.

— И жизнь становится наказанием, ниспосланным на выживших?

Полковник усмехнулся. Он что-то сказал по-арабски солдатам, собравшимся позади него. С безразличным видом они разошлись: четверо, сняв с плеча винтовки, устроились у двери, остальные сгрудились вокруг стойки бара. Полковник посмотрел на Коэна.

— Так откуда же ты?

— Откуда? А почему вы спрашиваете?

— Мало кто из иностранцев приезжает в Алжир. После трагедии в Мюнхене в прошлом году наши границы трудно пересечь. — Полковник сдвинул свою фуражку на затылок, обнажая иссиня-черные кудри. — Где ты пересек границу?

— Я приехал из Марокко.

— Ah, vraiment? — Полковник как-то немного осел на своем стуле. — Фашистская страна. Король и еще несколько человек ездят на «мерседесах». А миллионы голодают. Скоро мы будем воевать. Vraiment. — Он выпрямился. — Так, значит, ты едешь из Марокко?

— Vraiment. А какая разница? — Коэн почувствовал, как внутри у него все сжалось; вино обожгло горло.

— Граница закрыта. Normalement, ее невозможно перейти. — Пальцы полковника поигрывали по стакану. — Так где же ты перешел границу?

Коэн зевнул, прикрывая рот.

— Не помню. Какой-то маленький сонный городишко.

— Ага. Разве мы похожи на страну сонных городишек? Это, должно быть, Таурирт, Надор или Сиди-Бель-Аббес?

— Не могу вспомнить. Может, Надор.

— Друг мой. — Черные глаза полковника сверкнули из-под густых бровей. — Надор находится в Марокко, в сотне километров от нашей границы.

— Наверное, я так и шел.

— Значит, ты шел с юга? Но ты не слишком загорел в Хамаде — в пустыне.

Коэн пожал плечами. Между столом и солдатами, стоявшими у стойки бара, было футов двадцать; до тех четырех, расположившихся у двери, — еще футов десять. «Задняя дверь исключается. Не убежать. Кончено, Пол. Ты остаешься один».

— Так тебе понравилось в Надоре? Как пустыня? — Лицо полковника с аристократическими чертами было бронзовым от экваториального солнца, у него был узкий нос с морщинкой на переносице, подвижный, изящно очерченный рот выглядел почти дружелюбно.

— Да.

Полковник грустно покачал головой.

— Надор — на побережье, неподалеку от испанской колонии Мелилла. И не надо переходить никакую Хамаду. — Он тяжело вздохнул. — Так что мне придется посмотреть твой паспорт.

— Почему? — Коэн подался вперед. — Что вы морочите мне голову. Я — гость в вашей стране, не умею читать по-арабски. Merde de Dieu — для меня все названия похожи одно на другое!

— По визе в паспорте мы узнаем название твоей сонной деревушки.

— Я получал визу во Франции!

— Но там наверняка должен стоять штамп твоего сонного городка!

— Он у моих друзей дома, вместе с моими вещами. Это они привезли меня сюда в «пежо» из Марокко.

Приподняв брови, полковник понимающе кивнул и, допив свой стакан, встал.

— Тебе взять? Это чай.

Коэн покачал головой и, отодвинув тарелку, сунул Noces за пазуху. Поговорив о чем-то с солдатами у стойки бара, полковник вернулся со стаканом.

— Нам надо поговорить.

— Но мне пора идти.

— Я расскажу тебе одну интересную историю, — сказал полковник, подняв вверх палец и подвигаясь ближе к столу. — Лет двадцать назад, когда началась наша революция, я учился в Алжире, намеревался изучить культуру и языки разных народов. Я был твердо уверен, что человечество — единое целое. Наши различия… лишь в непонимании. — Он поискал в нагрудном кармане сигарету. — На каникулы я вернулся в Гхардайю. Но не нашел там ни своего дома, ни семьи. Так же как и соседей. — Посмотрев на спичку в руке, он бросил ее на пол и затоптал ногой. — Французские бомбы. Некого было хоронить. Я вступил в Маки. — Он махнул рукой, разгоняя дым. — С тех пор я — солдат.

— Значит, гибель вашей семьи сделала из вас убийцу?

— Я не убиваю ни женщин, ни детей, ни их семьи. Только мужчин, других убийц с оружием.

— Зачем вы все это мне рассказываете?

— Теперь о другой стране, о «великой» стране, такой, как Франция, которая сбрасывает бомбы на женщин и детей — в Азии, например, — а еще они охотятся за такими, как ты. Они не объясняют почему, и мне любопытно знать: ты что, тоже солдат в своем роде?

Коэн засмеялся.

— За мной, слава Богу, никто не охотится. Я просто путешествую и вряд ли похож на солдата.

— Как хорошо. Это намного безопаснее. — Полковник сморщил свой орлиный нос. — А скажи мне, что такого мог сделать молодой американец, что его страна преследует его? С такой необычайной ожесточенностью и настойчивостью.

— Откуда мне знать, раз я не американец. Возможно, он совершил какое-то преступление.

— Да, ты же ирландец, так ведь? — сощурив глаза от дыма, полковник докурил сигарету и бросил ее в стакан с остатками чая. — Кеннеди ведь тоже был ирландцем. Его до сих пор любят в Алжире. — Он надел свою фуражку. — Когда алжирская революция начала побеждать, французы закричали о помощи, взывая к американцам. Страшное было время! Да, мы побеждали, но все умирали. А те, кто остался в живых, потеряли братьев или сестер. Погибло больше миллиона молодых; vraiment мы бы не смогли дольше воевать. И вот тогда Кеннеди сказал французам «нет» — Алжир должен быть свободным! Как часто я потом думал… А, mon ami?

— О чем?

— Кто они и почему убили его.

— Я до сих пор не понимаю.

— Я так и думал. Во многих странах Европы, Латинской Америки, Африки те, кто работает в разведке, поговаривают, что он был убит вашим ЦРУ.

— В Ирландии нет ЦРУ.

— Верно. Но тем не менее люди из того же ЦРУ теперь охотятся за неким Сэмюэлем Коэном — наполовину евреем, рожденным в Ирландии, — и утверждают, что в последний раз его, прибывшего в Алжир на корабле, видели неподалеку от Типасы.

Коэн подавил зевок.

— Все это очень интересно, но я должен идти.

— Подожди, есть еще кое-что. Я возьму чай. — Полковник отнес свой стакан к стойке бара и, улыбаясь чему-то, задержался в толпе своих солдат. Только теперь Коэн расслышал окружавшие его звуки: смешки солдат, гнусавое завывание арабской музыки из автомата, стук бильярдных шаров. «К чему вся эта игра? Пора заканчивать. Зачем ждать, пока я сломаюсь или побегу? Чтобы солдаты пристрелили меня?»

— К чему весь этот разговор? — спросил Коэн, когда полковник вернулся.

— Que c’est compliqué, la vie! Да так! Смерть Кеннеди и его брата, казалось бы, ушли в прошлое. Но это все еще продолжает оставаться трагедией для людей во всем мире. С тех пор ваша страна скатывается в пропасть, становится врагом мира и справедливости, врагом свободы и эволюции. А эволюция, mon ami, это — жизнь! — Полковник снова закурил. — Сколько детей убила Америка во Вьетнаме? Сотни тысяч? Миллион? Как много малышей было убито французами во время нашей революции… Ты знаешь, друг мой, что больше умирает детей, чем мужчин? — Пепел сигареты упал на край стола, полковник собрал его в ладонь и высыпал в пепельницу. — Вот почему я не верю в Бога — никакой Бог не позволил бы случиться тому, что мне довелось увидеть.

С наступлением позднего вечера в баре стихло; за мутными окнами клочья тумана, похожие на призраки, сливаясь воедино, рассеивались по улице.

— Было бы гораздо лучше, — сказал полковник, — если бы вместо меня выжил хотя бы один ребенок. После нашей победы я обнаружил, что все потерял. С тех пор я никогда не хотел иметь детей — чтобы не ждать, пока на них посыпятся бомбы.

— Бомбы?

— Вы, американцы, великие и могучие, уверены, что будете смеяться последними. Но ты понимаешь, mon vieux, что когда-нибудь упадет последняя бомба, самая последняя? Интересно, чьей она будет, русской или вашей?

— Я ирландец.

— Конечно, совсем забыл; мысли разбредаются. Да, те времена уже прошли, но вот я остаюсь один — и все всплывает перед глазами. Иногда я возвращаюсь в Гхардайю — этого не следует делать, но тем не менее — и вижу, что те годы и вовсе никуда не уходили. Они все еще здесь. Во мне, внутри! — Он резким движением потушил сигарету. — Mon ami, время — это фикция. — Улыбаясь, он подался вперед. — Так почему же американцы преследуют тебя?

Коэн оглянулся по сторонам. Он вдруг почувствовал себя бездомным не только потому, что сидел в этом грязном чужом портовом баре с резкой арабской речью, завывающей музыкой, с незнакомыми запахами военной формы, мяты, кефты, пота, морского тумана и грязи, с грубыми солдатами и коварно-дружелюбным полковником. Бездомным не только потому, что был в Оране — городе La Peste, или в Алжире, где христиане, изначально преследуя мусульман, затем сами бежали от них. И не только потому, что находился на засушливом, ласкаемом морем и терзаемом пустыней краю Африки вдали от страны, некогда любимой им и теперь охотившейся за ним. «Нет, — понял он, — я чувствую себя бездомным среди людей — чужим и одиноким». Он улыбнулся полковнику.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы беспокоитесь обо мне. Если бы я был тем самым человеком, я бы мог предположить, что они охотятся за мной, потому что я, сам того не желая, стал невольным участником их секретной операции против народа другой страны и они убили всех моих друзей. Но я — турист, путешественник, étranger, и единственное, что я хочу, это — спокойно проехать через вашу страну.

— Но ты, mon ami, étranger и слишком здесь заметен. Почему бы тебе не поехать куда-нибудь в другое место, где говорят на знакомом тебе языке и где ты не будешь выделяться?

— Я бы подумал, что там они тоже будут охотиться за мной, и еще настойчивее.

— Где ты остановишься сегодня?

— В гостинице.

Полковник посмотрел на часы.

— Дело к полуночи. Гостиницы закрыты. — Сняв фуражку, он теребил ее пальцами. — Ты — гость в моей стране, и я приглашаю тебя в дом своего дяди.

— Спасибо за любезность. Однако — нет.

— Vraiment, это было бы безопаснее. Если ты будешь шататься по улицам, тебя могут принять за того американца. Ваше ЦРУ широко пользуется услугами наших преступных элементов — торговцев наркотиками, проституток и тому подобных, — кажется, они называют это «взаимодействие с частным предпринимательством». — Полковник со стуком поставил стакан. — Поскольку ты похож на этого… как его… Сэма Коэна, тебе бы лучше им не показываться. — Он встал. — Ирландцы — отличные солдаты. «Дикие гуси», вас так называли? Ты окажешь честь моему дяде, если остановишься в его доме.

Коэн тоже поднялся, колено пронзила боль.

— Благодарю вас. Я с удовольствием переночую у вас на полу.

Полковник усмехнулся.

— Мусульмане с гостями так не обращаются. — Он ненадолго задержался с солдатами, затем, открыв дверь, пропустил Коэна вперед. На лицах солдат, сгрудившихся у стойки бара, промелькнула улыбка.

* * *

Они шли по мокрым извилистым улицам к центру города. Машин не было, по пути им попалось всего несколько прохожих. Был слышен только скрип ботинок полковника.

— Когда я ночью хожу по этим улицам, в воспоминаниях вновь оживают сирены, пули, пластиковые бомбы. Я вновь вижу трупы, кровавые дыры в стенах. Вот здесь, — рукой он показал на угол улицы, где в темноте поблескивали мокрые от тумана булыжники со скопившимися между ними грязью, черными гнилыми банановыми очистками, козьим пометом, обрывками пластика и песком, — здесь погиб мой самый близкий друг. Он был экономистом, в двадцать два года знал пять языков. Он был калекой и мог передвигаться только на костылях. За неделю до того, как все кончилось, французы поставили его к стене и застрелили. В конце они расстреливали всех, всех подряд. Сколько бы раз я ни проходил мимо этого угла, я всегда искал его и спрашивал себя: за что, за что, за что? Может, ты знаешь, за что?

Это место, видимо, служило туалетом мужчинам и собакам, белая стена была рябой от дыр и напоминала застывшую лаву. В самом центре на уровне груди бетон был похож на изгрызенный крысами хлеб.

— Она выдержала тысячи пуль. Где кровь всех тех юношей, кто умер у этой стены? Где то, ради чего она была пролита?

— Революционеры так не говорят.

— А я никогда не был революционером. Я воевал, потому что французы убили мою семью и миллион моих соотечественников. Но я верю в революцию.

— Я тоже.

Полковник приостановился.

— Да?

— Мир делится на тех немногих, кто сыт, и на многих, кто голодает. И эти немногие не откажутся от своих стремлений ради того, чтобы поделиться с голодными. Поскольку правительства демократов падки на деньги, они легко становятся не чем иным, как средством защиты богатых от бедных.

— Ты имеешь в виду Америку?

— В данный момент, да. Но и не только ее. В России, несомненно, то же самое.

— Конечно. — Развернувшись, полковник пошел дальше. — Как война все упрощает! Жизнь или смерть. — Полковник тяжело вздохнул. — Потом эта простота легко утрачивается. Слова теряют смысл.

— Я не верю словам.

Они свернули в темную немощеную улочку, в конце которой тускло светился подъезд высокого бетонного здания. Двери лифта были открыты, внутри пахло мочой.

— Моего дяди нет, — сказал полковник, — он уехал в Константин.

* * *

Квартира была большая, хорошо обставленная во французском колониальном стиле, с арабскими коврами. К аромату благовоний примешивался легкий запах требовавших ремонта канализационных труб. За окнами в капельках тумана мерцал ночной город.

— Я не знаю твоего имени.

— Джо.

— Пойдем, Джо, выпьем с тобой по стаканчику вина. — Когда они сели за маленький, покрытый пятнами столик в тесной кухне, он схватил Коэна за руку. — Я бы что угодно сделал ради мира.

При свете загаженной мухами кухонной лампочки Коэн обратил внимание на мутноватые глаза, черную щетину, неприятный запах изо рта, пожелтевшую нижнюю рубашку с выбивавшимися из-под ворота завитками волос.

— Мир — это ведь только слово, — сказал он, — оно ничего не значит само по себе.

Полковник, снова закурив, соскреб с губы прилипший табак.

— Еще мальчиком я как-то вечером учил французский, лежа перед камином. Моя мать что-то вязала, отец чинил седло для осла, а трое моих младших братьев играли возле меня. Вдруг мое внимание привлекла одна из страниц словаря. Там были разные слова: ложка, зеркало, дерево, и среди них было слово mort, как будто смерть была чем-то обыденным, вроде зеркала или ложки, и не более того. — Он выпустил дым вверх, стараясь не попасть Коэну в лицо. — Вот тогда-то я и понял, что значение в любом языке имеют только два слова: жизнь и смерть.

Он убрал вино и сполоснул в раковине стаканы. Затем проводил Коэна в комнату с плюшевыми занавесками и двуспальной кроватью, покрытой бархатным одеялом, и, тяжело ступая, вышел в коридор.

Отодвинув занавеску, Коэн посмотрел в окно на тихий город. По дороге в тускло падавшем свете фонаря прошел нищий с джутовым мешком через плечо. За ним вдоль бордюра в сточную канаву прошмыгнула крыса. Издалека донесся гудок парохода.

Дверь распахнулась. В длинной пожелтевшей нижней рубахе вошел полковник. Пройдя через комнату, он забрался в кровать. Стоявший в противоположном углу Коэн направился к двери.

— Я, так понимаю, сплю не здесь, — сказал он.

— Здесь, со мной. Ты что, боишься?

— Это не в моем духе. — Коэн почувствовал, как его лицо вспыхнуло от гнева. С ярко-красной подушки в оборках ему ласково улыбалась смуглая физиономия.

— На самом деле в этом нет ничего особенного, — сказал полковник.

— Это не по мне. — Натягивая рубашку, Коэн вышел в темный коридор и наткнулся на столик с цветком, который с грохотом упал на пол.

— Ладно, оставайся здесь. — Полковник соскочил с кровати. — Я буду спать в другом месте.

С нижнего этажа послышались сердитые крики. Коэн наклонился, чтобы поднять цветок; его очки выскользнули из кармана и упали. Он пошарил по полу руками и почувствовал на пальцах что-то липкое.

— Бесполезно. Здесь нет гостиниц, — послышался голос полковника. Он щелкнул выключателем, зажег свет, набросил на себя лиловый халат и прошел в гостиную. — Тебя схватят, mon ami. И на этом все закончится.

Коэн подошел к двери. Полковник встал сзади него.

— Посмотри, что у меня есть.

Взявшись за ручку двери, Коэн обернулся и увидел направленный на него маленький никелированный пистолет. Едва сдерживая раздражение, Коэн вздохнул, прикидывая расстояние между ними.

— Не валяй дурака. Я убил стольких, что не знаю, каким ты можешь быть по счету.

— Неужели вы убьете человека за то, что он не хочет с вами спать?

— Может, присядем? — Полковник указал дулом в сторону кухни. — Я уберу это. — Он включил на кухне свет. — Я бы хотел кое-что узнать. — Подойдя босиком к раковине, он достал стаканы, из которых они пили вино, и поставил их вместе с бутылкой на стол.

— Что вы хотите? — Коэн раздраженно вертел в руках очки. Одно стекло треснуло пополам, в трещину набилась грязь.

— Хочу услышать, что с тобой произошло. Моего дядю — хозяина этой квартиры — однажды спасло сиюминутное предупреждение. При французах он работал инженером на государственном заводе; когда французы стали уходить, они созвали весь алжирский персонал под предлогом обсудить передачу управления заводом в руки алжирцев. Это происходило в большой комнате. Там собрались все арабы, когда-либо работавшие на этом предприятии, все, кто был знаком с трубопроводами и электрокоммуникациями. В последний момент один из французов — друг моего дяди — предупредил его криком, и он успел нырнуть под стол как раз в тот момент, когда ворвавшиеся французские солдаты стали поливать всех из пулеметов… Мой дядя, заваленный трупами своих товарищей по работе, пролежал под тем столом пять часов. Потом ему удалось выползти через окно и пробраться домой, минуя французские патрули, которые стреляли в любого, кто попадался им на улице. Его жена пережила два ужасных потрясения: сначала, когда ей сказали, что он мертв, и потом, когда она открыла дверь и увидела его всего в крови, забрызганного мозгами убитых. — Полковник усмехнулся. — Французы сожгли все планы, чертежи и копии. Долгие месяцы в Оране ничего не работало и никто из оставшихся в живых не мог ничего исправить. — Он подался вперед вместе со стулом. — Может, и тебе есть, о чем предупредить?

— Кто меня послушает?

— Немногие. А вдруг ты умрешь раньше, чем расскажешь?

— Сначала я расскажу все своему другу. Он сделает это за меня. — Коэн встал. — Мне можно идти?

— Подожди. — Выйдя из кухни, он вернулся с белой шелковой рубашкой в руках. — Это подарок.

Коэн посмотрел на старый халат полковника, на выглядывавшую из-под него грязную нижнюю рубашку.

— Не надо.

— Тогда иди.

Он быстро спустился по лестнице, опасаясь услышать шум лифта или шаги за спиной. Уличный воздух был напоен ароматами гиацинтов, лимонов и моря, время от времени чувствовались зловонные запахи канализации. «Двенадцать дней, Пол. Я все еще с тобой».

Его шаги гулко раздавались по тротуару. Огни порта мигали за завесой тумана. Когда он проходил через прибрежный бульвар, ему бросилось в глаза, что окна «Елисейских полей» все еще светились. Повернувшись к ним спиной, он перелез через противоциклонное заграждение. Между двух складов возвышалась груда старых автомобильных покрышек, в центре он разглядел одну, достаточно большую, чтобы на ней можно было растянуться. «Воистину, отдавая, мы обретаем. Это сказал святой Франциск. Тогда, может, получая, мы отдаем. А я становлюсь кем-то несуществующим для всех, кроме себя, тем, кто довольствуется объедками, кого нет, и кому больше ничего не надо».

Положив под голову Noces, он лег на потертую резину среди крысиного помета и, с отвращением вдыхая вонь маслянистой грязи, заснул.

* * *

Один раз он проснулся, чтобы смахнуть с уголка рта таракана, и снова уснул. Ему приснилось, что он лежит в густом лесу. Из темноты к нему подобрался медведь и, встав на дыбы, навис над ним. От боли и ужаса он закричал. Полоснув по нему, медведь исчез. Он с трудом приподнялся, держась за грудь, — шаги, удаляясь вдоль стен склада, растворились в тишине. Шею жгло, она была липкой. Бумажника не было. Он пошарил в грязи под покрышками, встал и, прищурившись, стал вглядываться в темноту. Ему был слышен лишь плеск волн о сваи и доносившееся издали одинокое тарахтение грузовика на подъеме. Пот струился по животу, собираясь у пояса широкой, темной и липкой полосой. Он потер шею — боль прорезала горло и грудь. Он сел и почувствовал дурноту.

Боль исходила от глубокой раны на шее через все правое плечо. Кровь сочилась сквозь пальцы и, стекая по руке, капала на землю. Взяв в здоровую руку кусок доски, он побрел по проходу между стенами склада, пытаясь уловить звук шагов или дыхания, или шороха одежды.

Глава 13

Нагруженные поддоны громоздились над ним, как заброшенные дома, сквозь них тянуло холодом и запахами сырой парусины, просмоленного дерева и мазута. Пройдя немного вперед, он вновь прислушался — ни звука. Дойдя до бульвара, он остановился. Сквозь волнистый туман мерцали огоньки «Елисейских полей». Вернувшись к покрышкам, он обыскал все вокруг, но бумажник и тибетский мешочек с «вечным снегом» бесследно исчезли.

Кровь текла уже не так сильно. Надо было бы взять рубашку. Отбросив обломок доски в сторону, он пересек бульвар. Светящиеся часы в окошке бензоколонки показывали 3.35. Вновь почувствовав дурноту, он присел на ступеньку перед дверью. Клочья тумана покачивались, как вуаль на ветру, на фоне портовых огней. Жирная крыса, выскочив из темноты, обнюхала его ногу и убежала. Осторожно поднявшись, левой рукой он вытащил содержимое правого кармана. Семь динаров. Совсем ничего.

Хлопнула дверь, из «Елисейских полей» вышел человек в белой фуражке. Пошатываясь, Коэн прошел между мокрых столиков, прикрепленных цепью к тротуару, и заглянул в мутное окно. Темноволосый парнишка тер шваброй пол. Дверь была открыта. Теплый воздух окутал его, словно одеялом. Едва держась на ногах, Коэн двинулся через зал к пареньку. Вдруг все закружилось перед глазами; пол разом взлетел и ударил его в лицо. Мальчик склонился над ним.

— Vous êtes blessé, — сказал он.

— J’ai tombé. — Выпив принесенную парнишкой воду, Коэн сел. Ладонь была мокрой, подняв ее, он посмотрел на грязные разводы. Он вытер ее о джинсы и поднялся на корточки.

— Что случилось? — спросил паренек.

— J’ai tombé, — повторил Коэн. — Я упал и поранил шею.

У парня были рыжеватые с крапинками глаза. Поднявшись, Коэн подошел к стойке.

— Ты не сделаешь мне кофе?

— Aussi un cognac, peut-être?

Зал больше не кружился. Вкус кофе с бренди приятно обволакивал язык. Мальчик, молча склонившись со шваброй над ведром, по пояс отражался в зеркале бара. Сев за стойку, Коэн смотрел на свои динары. Закончив уборку, мальчик унес ведро и швабру.

— Ça va mieux? — сказал он.

— Да, получше.

— Ты американец?

— Oui.

— De quelle partie?

Коэн слишком устал, чтобы соврать.

— Монтана.

— Это горы? Рядом с Нью-Йорком?

— Далеко.

— Когда-нибудь я поеду в Нью-Йорк. Хочешь сэндвичи? Хлеб вчерашний — свежий привозят в семь. Я все равно его выкину. Любишь паштет?

— Он тоже вчерашний?

Парнишка улыбнулся.

— Это бесплатно. Ты упал, поскользнувшись на мокром полу.

— Не потому, что он был мокрым.

Мальчик сделал еще кофе, сэндвич и оставил бутылку коньяка рядом со стаканом Коэна на стойке.

— Ты пойдешь к врачу?

— Нет.

— Ты любишь музыку? — Мальчик бросил монету в музыкальный автомат. — Когда я приеду в Нью-Йорк, я буду слушать эту песню, «Земляничные поляны», — она там популярна, n’est-ce pas?

— Не знаю. — Увидев, что мальчик расстроился, Коэн добавил. — Я там два года не был.

— Аллах! Ты так долго не был дома! Мой брат девять месяцев во Франции; он очень хочет приехать.

— Почему же он тогда не едет?

— Он получает там много денег, сюда присылает. Он работает, как и я, в баре в Лионе. Ему здорово повезло.

— Повезло?

— Получить такую работу. — Паренек убрал тарелку Коэна и налил ему еще бренди. — Когда ты поедешь назад в Америку?

— Это дорого.

— Для тебя-то это просто, — рассмеялся мальчик, — ты — американец. Лучше всего в мире — быть американцем.

Скрипнула дверь. Старик в тюрбане и коричневой потрепанной галабее прошлепал по полу.

— Абдул, салям, — сказал мальчик.

Посмотрев на Коэна своими черными глазами, он кивнул мальчику.

— Салям, Хассим.

Коэн сидел в полудреме, пока старик шумно и торопливо глотал свой кофе. Вошел матрос, он с улыбкой бросил в мальчика свой берет. Стоя у автомата, они о чем-то говорили по-арабски. Коэн боролся с сильным желанием уронить голову на стойку. Он уже забыл, что ему только что сказал мальчик.

— Tu peux me faire un autre? — окликнул он, поднимая свою чашку.

За окнами кафе ночь отступала перед предрассветным туманом. Женщина в белом переходила улицу, держа на голове черный мешок.

— До чего хорошо путешествовать, — сказал мальчик.

— Тебе здесь не нравится?

— Эта страна, как и моя семья: хорошая, но бедная. Кроме работы и сна мне бы хотелось еще чего-нибудь. И этот постоянный голод.

Коэн кивком показал на хлеб, сыр и паштет за прилавком.

— Тебе что, не хватает?

— Этого-то хватает. Но постоянно недостает многого другого. Мы слышим об Америке, Париже.

— В Америке то же самое, даже еще хуже.

— Ты шутишь. В Америке у всех есть машины, n’est-ce pas?

— У некоторых даже по две-три.

— Так, значит, они счастливы.

— Многие, возможно, несчастнее тебя.

— Там у каждого свой дом?

— У многих. У некоторых по два и больше.

Парнишка рассмеялся.

— Так они очень счастливы.

— Ты собираешься во Францию?

— Как и мой брат, я проберусь на корабль.

— Тебя поймают. Так случилось со мной на пути из Греции. — Коэн рассказал ему про «Петра Вяземского». Мальчик не сводил с него своих хитроватых глаз с желтыми искорками. — Но они дали мне работу, — добавил Коэн.

— А теперь? — Парнишка вопросительно поднял брови.

— Теперь, как видишь, мне плохо.

— А деньги?

— Украли. — Коэн показал на лежавшие перед ним на стойке динары. — Это все, что у меня осталось.

— Alors, ты так же беден, как я.

Вошел насупленный полицейский и, постукивая пальцами по столу, стал ждать, пока мальчик приготовит ему кофе с молоком. Он пристально смотрел на Коэна, вытирая усы после каждого глотка. Облокотившись на стойку как можно естественнее, Коэн старался прикрыть испачканную кровью рубашку.

— Он спрашивал о тебе, — доверительно сообщил паренек после того, как полицейский ушел. — Я сказал ему, что ты — мой друг с нью-йоркских гор. — Наклонившись к нему ближе, мальчик спросил: — Ты опять собираешься сесть на корабль, да?

— Возможно.

— Я с тобой.

— Ты слишком молод, Хассим.

— Мне девятнадцать. Я покажу тебе mon certificat.

— Что-то не верится.

Перегнувшись через стойку, мальчик зашептал, хотя кроме них в кафе никого не было.

— Каждое утро в десять часов в Марсель отправляется paquebot. Мы можем остановиться у моего брата в Лионе. Он найдет мне работу. Я скопил около сотни динаров.

Коэн старался унять дрожь.

— Во Франции, — сказал он, — все очень дорого. И холодно. Возьми что-нибудь теплое. И еду, — добавил он, вспомнив спасательную шлюпку на «Петре Вяземском».

Дрожащий крик муэдзина эхом разнесся по едва начинавшей светлеть улице. Какой-то старик, опустив на землю узел, встал на колени лицом к востоку.

Извинившись, паренек скрылся за шторой, украшенной бусинками, в конце бара.

— Мы сможем уйти в семь, — сказал он, вернувшись, — я приготовлю тебе завтрак. Oeufs plats. Все американцы любят яичницу.

В семь появился хозяин, постоянно подергивавший усы. Десять минут спустя Коэн с мальчиком вышли из кафе и окунулись в сырую свежесть утра. Их карманы были набиты хлебом и паштетом.

— Я попросил его, чтобы он заплатил мне за работу до сегодняшнего вечера. — Парнишка улыбнулся. — Я сказал ему, что хочу купить велосипед.

— Alors?

— Да он знает, что на свои деньги я не смогу купить велосипед.

* * *

В воздухе витал запах моря, помоев и пристани. Мальчик жил в замазанном штукатуркой доме над берегом моря.

— Мама будет плакать, — сказал он.

Коэн остался ждать на улице. Боль в груди становилась одуряюще невыносимой, она распространялась по всему телу, наполняла его и вызывала приступы мучительной тошноты при каждом вздохе. «Я не боюсь просить Господа, — подумал он, — я молюсь, чтобы мы добрались до Франции. Я молю Его». Мальчик спустился, протягивая ему плащ и клочок бумаги, на котором было написано что-то по-арабски.

— Это пропуск в порт, старый, еще моего брата. У меня тоже есть.

— Они меня заметят.

— Неважно. Корабли может разгружать кто угодно. Подними воротник, вот так, повыше. Опусти голову, когда будешь показывать пропуск.

Действительно, дежурный в будке не обратил никакого внимания. Они вошли в порт. Вдоль причалов, покрытых пятнами масла и мазута, стояли грузовые суда, зиявшие открытыми люками. С их мачт свисали разные флаги. Чайки жалобно кричали над головой или стоически плавали в затхлой воде. Мужчины в изношенных джеллабах ждали у покрытых брезентом поддонов.

Paquebot был старым и ржавым. Несколько человек поднимались на него по переднему трапу. Мужчина в голубой рубашке проверял билеты. Задний трап не был закреплен цепью. Наверху, облокотившись на поручни, курил матрос.

— Подожди-ка. — Мальчик показал туда, где в средней части судна прямо над ватерлинией была открыта дверь. Из нее высунулся человек в черной вязаной шапочке и плюнул в воду. Устремившаяся было к белому пятнышку плевка чайка взмыла опять вверх.

— Там же нет трапа.

— Можно прыгнуть!

Paquebot качнуло волной, трапы заскрежетали о пристань.

Вдоль всей набережной тянулся склад, в центре цепочкой выстроились машины и грузовые фургоны. От склада вниз спускалась лестница, ведущая в темный коридор под пристанью. Мальчик зажег спичку. За коридором со стороны моря располагались отсеки. Войдя в один из них, мальчик открыл засов стальной двери.

— Merde, — прошептал он. — Палец.

При свете гаснущей спички Коэн увидел капли крови на полу.

— Теперь мы оба бедные и раненые, — сказал он.

Мальчик толкнул дверь. Перед ними был черный корпус paquebot, его дверь — справа от них. Спотыкаясь в темноте, они перешли в соседний отсек. Засов на двери не поддавался.

— Надо было взять больше спичек, — прошептал мальчик.

Заржавевшая дверь следующего отсека тоже не открывалась. Они нашли какую-то железяку, вставили ее между дверью и стеной. Дверь поддалась. Они вновь увидели корпус paquebot, на этот раз открытая дверь оказалась левее. Наверху раздался свисток. Они услышали топот ног, бежавших по переднему трапу. При помощи той же железяки им удалось открыть и дверь среднего отсека.

Борт корабля, словно стена каньона, уходил под наклоном вверх к узкой полоске света. Трапы раскачивались, прогибаясь, как провода электропередач, на фоне яркого неба. Прыгнув, мальчик ухватился за ржавый порожек двери, одна нога повисла. Оглянувшись, он посмотрел на Коэна из темноты дверного проема.

— Avancez, — прошептал он. — Vite!

Коэн взглянул наверх. На трапах никого не было. Прыгнув к двери, он ухватился за петлю и оказался по колено в воде среди масляных разводов, грудь прорезало болью. Мальчик втащил его в полумрак.

— C’est ça, — проговорил он, часто дыша.

Ступени уходили вверх, в темноту. Пахло маслом, снизу доносилось пыхтение машин. Коэн чертыхнулся, почувствовав струившуюся по руке кровь. В темноте они стали на ощупь пробираться вглубь по шаткому узкому мостику. Мальчик зажег спичку, осветив металлическую решетку мостика. Коэн с досадой заметил, что его мокрый шнурок развязался. Облупленные стены были усеяны тараканами, как каплями дождя, от внезапного света их усики зашевелились.

Из-за перегородки с нижней палубы время от времени доносились голоса. Мальчик подался назад. Сделав шаг, чтобы обойти его, Коэн не удержался и упал с мостика. Он гулко стукнулся головой о перегородку.

Мальчик попытался поднять его. Нужно было что-то предпринять, но Коэну никак не удавалось понять, что нужно было сделать. Ему в плечо вцепились чьи-то когти; он с силой пытался оторвать их, но там ничего не оказалось. «Может, меня застрелили», — подумал он, бессмысленно хихикнув.

Вдруг на него обрушился поток яркого света и шум голосов. «Я слышу смех Исома». Боль в плече усилилась, когда кто-то поднял его. Свет замер в молчании. «J’ai attrapé son rire». Он засмеялся. «C’est fatal».

Темные злые лица, возникавшие из резкого света, словно долбили по нему, повторяя, «T’es fou, toi? T’es fou, toi?»

— Je m’en fous, moi, — ответил он.

— Il est malade. — Откуда-то издалека до него донесся голос мальчика. Их подтолкнули друг к другу. Боль резанула словно лезвие, в глазах прояснилось.

— Господи, tu m’as blessé, — сказал Коэн, увидев перед собой чье-то бородатое лицо с толстыми губами. — Посмотри, у меня кровь.

Ему были видны смутные очертания труб, удалявшихся куда-то внутрь. Он стукнулся плечом о перегородку, когда его вытолкнули на мостик. В открытой двери блеснула вода в радужных разводах. Внизу что-то громко говорил мальчик.

Матросы держали их на палубе до тех пор, пока появившийся бежевый «лендровер», сигналя и лавируя между грузами, не остановился у переднего трапа. Четверо солдат, подбежав к ним, надели на них наручники. Один из них, сказав что-то по-арабски в сторону Коэна, подозвал остальных.

— Он понял, что ты — не алжирец, — сказал мальчик. В этот момент солдат с размаху ударил его по лицу.

* * *

«Лендровер» подбрасывало на рытвинах набережной, каждый толчок вызывал новый приступ невыносимой боли в плече. Город, раскинувшийся на горе, то исчезал перед ним словно в тумане, то вновь появлялся, поблескивая, как разбитый бокал. «Ничто не соответствует действительности», — подумал Коэн и улыбнулся. Миновав бульвар, они свернули на запад. Мимо проносились автобусы, грузовики и такси. Их резко бросило влево, когда «лендровер», объехав ограничительный столб, повернул на сужавшуюся дорогу, закрытую с обеих сторон противоциклонными ограждениями.

Подталкиваемый солдатами, он поднялся по расшатанным ступенькам в какой-то офис. С прокуренного портрета на него смотрело чье-то усатое лицо. Окно с решеткой выходило во двор, где, держа руки на голове, маршировало несколько человек.

— Все кончено, — сказал он. Дохлые мухи валялись на подоконнике и на полу под окном. Некоторые, слабо жужжа, бились о стекло; одна, пролетая, коснулась его руки.

В центре комнаты стоял стол со складным стулом. Он прислонился к столу. Стол качнулся, одна из его ножек подкосилась. Он сел на стул. Все вдруг пропало. Рядом с ним, облокотившись на поручни «Петра Вяземского», стоял Исом. Глядя ему в лицо, Исом что-то говорил по-арабски, но он никак не мог понять. А может, по-русски? Чернобородый Исом, увеличиваясь в размерах, превратился в медведя, который полоснул его когтями. Исом кивнул в сторону окна.

— Иди, — он показал подбородком, — иди туда.

Коэн подошел к окну. Маршировавших охранял солдат с автоматом. Один из них на мгновение поднял голову, и в его глазах Коэн как бы понял причину смеха Исома: ужасное безразличие вселенной к чьей-то личной боли.

Скрипнула дверь. Коэн с трудом повернулся. Уже знакомый ему полковник стоял в дверях с папкой в руке, улыбаясь из-под тонких усиков.

— Ну как, тебе понравилось в гостинице?

— Я не собирался в Алжир — я приехал сюда на «пежо-403». Я хотел поехать во Францию, но у меня украли деньги. И паспорт с визой.

— С визой, которую тебе поставили в твоем маленьком сонном городишке? Que c’est triste. А твои Noces?

— Я не собирался жениться.

— Где ты взял плащ?

— У друга.

— Ты взял такую рвань, отказавшись от моей рубашки?

— Он не наставлял на меня пистолет.

— За то же, что и я тебе предлагал?

Коэн почувствовал, как вляпался ногой во что-то липкое. От подступившей дурноты он прислонился к подоконнику.

Полковник подхватил его, распахнул плащ и рубашку у него на груди, посмотрел на рану и указал на стул.

— Садись. — Он положил руки на стол. — Ну что, сдать тебя им?

— Кому?

— Притворяешься, что не понимаешь? Тогда я так и сделаю.

— Тогда мне конец, — прямо сказал Коэн.

Полковник провел своим тонким пальцем вдоль раны, затем вытер его об рубашку Коэна.

— Увы, должен разочаровать тебя, это не смертельно. Но, — улыбнулся он, — мы вынуждены отправить тебя домой.

— Как я уже сказал…

— Зачем врать мне? Я запрашивал Францию. Ты — простой матрос — их не интересуешь. Да, твой акцент — ты, говоришь, из Гренобля? Какой к черту Гренобль?! Ты из Тулона. Джо? К черту Джо. Ты — ничтожество по имени Люк Сегер, вшивый матросишко! — Полковник с отвращением покачал головой. — Может, врач отдаст должное твоей храбрости, но не велика честь. — Он задержался в дверях. — Мы возвращаем твои документы и деньги — и настаиваем, чтобы ты немедленно покинул Алжир, или ты предстанешь перед судом за нарушение режима военного порта и за попытку passage clandestin.

Затем он вызвал сутулого юношу в очках, который проворными пальцами обследовал рану и, улыбнувшись, произнес не более трех слов.

— Рана глубокая, — перевел полковник, — но он подтвердил мою убежденность в том, что она не смертельна. Тебе, наверное, окажут помощь во Франции? — Вошел солдат с какими-то бумажками. — По закону мы отправляем безбилетников в их страну. Ты немедленно отбываешь на paquebot в Марсель. — Полковник взглянул на часы. — В твоем распоряжении двадцать минут.

Солдат протянул Коэну французское удостоверение личности. В нем лежали сто- и пятидесятифранковые банкноты. Полковник подал ему ручку и желтый бланк.

— Распишись, — сказал он, — в получении своих ценностей. Поставь свое имя, месье Сегер. — Полковник улыбнулся. — Ты удивлен, что мы поймали тех, кто на тебя напал? И что у них все еще были твои документы и деньги?

Сдерживая тошноту, Коэн заскрипел зубами:

— Пожалуйста. Скажите, кто они! Они убили моих друзей… всех.

— Чушь. Забудь прошлое, стань другим человеком и тебе больше не придется их бояться. — Он улыбнулся, слегка наклонив голову. — Держись подальше от пристаней по ночам.

— Нет, я имею в виду…

— Я понимаю. — Полковник подтолкнул Коэна к двери. — Твое судно скоро отправляется.

— А Хассим?

— C’est un Arabe. Он будет отвечать по закону. — Полковник махнул рукой в сторону тюремного двора. — Тебе повезло, что ты француз и подлежишь депортации. — Солдат потянул Коэна за руку. Боль взлетела по руке к шее.

— Он же ребенок!

— Забудь о нем. И не пытайся с ним связаться. — Полковник показал на солдат. — Я приказал им стрелять, если ты вздумаешь бежать.

Коэн повернулся.

— Мне жаль, что с рубашкой так вышло.

— С рубашкой? — Полковник улыбнулся солдатам. — Я не знаю ни о какой рубашке.

* * *

Подпрыгивая на выбоинах набережной, «лендровер» подъехал туда, где был пришвартован paquebot, под кормой которого уже вспенивалась вода.

— Billet, quatrième, — сказал солдат клерку, закрывавшему калитку, которая вела к тому месту, где был передний трап.

— Опоздали, — пробормотал Коэн.

— Деньги? — сказал клерк.

Коэн протянул ему сто франков. Тот дал сдачу и, наклонившись с причала к воде, крикнул кому-то внизу. Paquebot был ярдах в двухстах от берега, он разворачивался носом на север, из труб валил дым, вода бурлила под винтами.

Клерк повел их по лестнице вниз под причал. Чиркнув спичкой, он осветил коридор с его многочисленными отсеками. Он открыл одну из дверей. В ворвавшемся в отсек ярком дневном свете Коэн увидел темные пятна на бетоне там, где мальчик поранил палец.

К двери подплыла плоскодонка; солдат показал на нее. «Depêche-toi». Ткнув Коэна прикладом в спину, он толкнул его в лодку. Ее качнуло, и Коэн плюхнулся на сиденье. Один из солдат, смеясь, отдал ему честь.

Лодка стукнулась о корпус корабля. Из открывшейся двери спустилась веревочная лестница. Видневшиеся наверху у поручней головы людей были похожи на маленькие кружочки. Держась одной рукой, Коэн поднялся по лестнице. Матросы втащили его в дверь.

— Спасибо! — крикнул он, но лодка уже отплыла, фыркая мотором во вспененной судном воде.

— Билет? — равнодушно спросил матрос. — Quatrième? — презрительно хмыкнул он. — Là-bas, — и указал вниз. Другой матрос провел Коэна по грязному трапу к дощатой двери в переборке и, открыв ее ключом, втолкнул туда Коэна.

— Это для животных, — сказал он и запер дверь.

Коэн оказался в широком помещении с низким потолком. Спертый сырой воздух своей вонью напоминал скотобойню. Горячие железные стены неравномерно вибрировали. Впереди в болезненно-желтом свете покачивались какие-то фигуры.

Глава 14

Он сделал три шага в глубь трюма. Оказавшись по щиколотку в мерзкой холодной воде, он отпрянул обратно к лестнице. Послышался женский смех.

— Ты не ошибся, mon brave, — крикнула женщина, — это не первый класс.

Вода тихо плескалась из стороны в сторону в такт покачивавшемуся корпусу судна. По ней плавали кучки соломы вперемешку с темными разбухшими шариками. Откуда-то из дальнего конца донеслись вопли и затем — пронзительный хохот. Коэн сел на лестницу.

— Не располагайся там, — сказала та же женщина. — Это запасной выход на случай пожара или если понадобится вдруг покинуть корабль.

— А где же тогда мне сесть?

— Спроси хозяина. Может, он облагодетельствует тебя таким же стулом, как у меня, и всего за десять франков.

Из темноты появился сутулый араб в нижней рубахе и кальсонах, закатанных по колено. От его костлявых ног по воде под соломой расходились маленькие волны. Он улыбнулся; из уголка его рта стекала слюна.

— Тебе повезло, — сказал он, выставив челюсть и, шатая зуб, затолкал его поглубже в десну. Он повел Коэна по проходу между рядами стульев. Везде сидели арабы — старые, молодые, с детьми, цеплявшимися за стулья. Чем дальше они уходили от света вглубь, тем больше пространство вокруг наполнялось гортанной арабской речью, воплями детей, плеском воды о ножки стульев. Вновь до него донесся взрыв хохота.

«Он, видать, заразился от Исома», подумал Коэн.

— Немножко далековато, — сказал хозяин, — но тебе повезло — это последний стул. С тебя десять франков.

Порывшись левой рукой в кармане, Коэн вытащил оттуда монеты. Одна из них с всплеском упала ему под ноги. Присев на корточки, Коэн пытался отыскать ее в холодной жиже. Раздался отчаянный крик. Коэн от неожиданности подпрыгнул и опять уронил монету. Крик постепенно стих, сменившись тишиной. Он вновь подобрал монету.

— Кто это?

Хозяин почесал ладонь.

— Один из пассажиров. Уезжает из дома работать во Францию, всякому свое время.

— А почему ты смеешься?

— А что такого? Неужели жизнь такая уж серьезная? Вот смотри, какое у тебя хорошее место — как в цирке. Слышно, как испражняются слоны. — Взяв Коэна за локоть, хозяин подвел его к складному парусиновому стулу и, громко шагая по воде, удалился во мрак.

* * *

Он проснулся, весь дрожа. Одежда казалась холодной и тесной, словно он из нее вырос. Боль от удара головой о дверь переборки эхом стучала в висках. Плечо жутко ныло, но боль казалась какой-то чужой и словно не имела к нему отношения. Перед глазами мелькали лица, как лошадки на карусели: полковник, Хассим, Исом, мать, вытирающая натруженные руки о фартук в цветочек.

— Все хорошие люди умирают, — сказал им Коэн.

— Все умирают, — с улыбкой отвечали они. До него долетел дикий смех. Коэн почувствовал, как в нем начала подниматься чудовищной силы волна — она вдруг словно взорвалась, и по его щекам потекли слезы. Боль резко прервала эти ощущения.

«Это же Исом». Он потер лицо и удивился, каким шершавым оно стало. С треском вырвавшийся шлепок наполнил темноту мерзким сладковатым запахом. Звук стал стихать, но слышалось неравномерное шмяканье чего-то о солому. Затаив дыхание, он старался не дышать до тех пор, пока у него не застучало в голове, но запах не проходил. «Одиннадцать дней, Пол! Надо действовать спокойно, не торопясь. Остался последний отрезок. Почти все».

Убаюканный шумом машин, он спал и видел покрытый льдом гранит горных кряжей, расщепленных зелеными реками с плывшими по их прозрачным водам белыми лепестками кизила. Подобно лодкам, лепестки, подхваченные течением, кружились на золотистом от слюды мелководье в гибком переплетении водорослей. Маленькие рыбешки, шевеля красными жабрами, прятались за разбросанными валунами. Он с благоговением наклонился попить. Из воды на него смотрело отражение оленя с ясными карими глазами, в которых он увидел свое собственное миниатюрное лицо. Он отпрянул. Клэр с убранными кверху волосами сидела на затонувшем бревне.

— Ты можешь утонуть, — сказала она, распуская волосы и расстегивая блузку, пока не показалось ее бриллиантовое сердечко, сверкавшее, как маяк.

— Я видел его, — сказал он, — это берег Африки.

— Это был проходивший корабль.

— Исом сказал…

— Глупый ты — веришь лжи, не веришь правде. Жизнь действительно слишком сложна для тебя.

Ее уже не было. По нему шелестели листья ясеня. Он ждал прохладного дуновения ветра, но его все не было. Его шею щекотал листик. Он поднес его к свету. Его усики шевелились, ножки упирались в палец Коэну.

Он бросил его в воду и стал стряхивать с себя остальных тараканов. Они карабкались вверх по его штанинам, добираясь до воротника. Вода была усыпана соломой, за которую тараканы цеплялись, как матросы за обломки потерпевшего крушение корабля.

Раковина была привинчена в углу у переборки. Он подошел к ней и увидел мужчину, пившего из крана. Закончив пить, тот задрал вверх галабею и помочился в раковину. Проходя мимо, мужчина кивнул Коэну. По раковине скатывались капли мочи и, когда Коэн открыл кран, они вместе с брызгами воды полетели вверх. Вода с привкусом дохлой рыбы и старых котлов напоминала ему о подсобке на «Петре Вяземском». Его стошнило в раковину, он выпил еще воды и его опять вырвало.

Стряхнув со своего стула тараканов, он сел, но тут же вскочил и, расстегнув джинсы, присел на корточки среди плавающей соломы рядом с клеткой со слонами. «Ерунда, пройдет». Вытеревшись мокрой соломой, Коэн натянул джинсы. За клеткой плакал чей-то ребенок.

Рядом кто-то скулил. Он зажег спичку. За прутьями клетки он увидел обезьян, жавшихся друг к другу в воде, доходившей им до ляжек. При свете спички их глаза сверкнули рубинами. В центре клетки маленькая обезьянка цеплялась, как он понял, за труп взрослой обезьяны, темневшей на середине клетки. «Возьмите ее, — прошептал он им. — Возьмите малышку!»

Из других клеток вновь донесся до него громкий звук и плеск слоновьих испражнений. От каждого покачивания судна вода в трюме накатывалась волнами на обезьянку, накрывала ее с головой и отрывала от трупа. Каждый раз она с визгом шлепала по воде и, нащупав труп, вновь карабкалась на него. Коэн стукнул руками по прутьям, но замок не поддавался. Он вернулся к своему стулу и вырвал из парусины одну из распорок. Подойдя к клетке, он просунул ее между прутьев. Обезьяны завизжали. Малышке никак не удавалось держать голову над водой, ее вновь смывало с трупа, но она опять карабкалась назад. «Вот, — прошипел Коэн. — Держи!»

Обезьянка, нащупав труп, в очередной раз забралась на него. Коэн протянул распорку. Спичка упала в воду. Распорка ткнула обезьянку в ребра; взвизгнув, она спрыгнула с трупа, отчаянно колотя по воде своими крошечными лапками и широко разевая рот. Просовывая на ощупь распорку, Коэн бросил ее, чтобы зажечь другую спичку. Обезьянка скрылась под водой в футе от трупа: волна захлестнула ее. «Держите ее!» — закричал Коэн другим обезьянам. Он забарабанил кулаками по прутьям, поднял распорку, бросил ее, но она, не долетев, утонула. Спичка погасла. «Хозяин», — позвал Коэн, тряся клетку. Он опять зажег спичку. Труп тихо покачивался на воде; другие обезьяны, сидя по бокам клетки, смотрели на него, их глаза поблескивали темно-красным цветом.

Вытащив свой стул из-под воды, он сел. Его кулаки горели от ударов по прутьям. Вокруг разнесся смех обезьян. «Они ее поймали», — подумал он и уснул.

* * *

Перед ним вверх ногами спускался огромный паук, его коричневые лапы, извиваясь, шевелились на фоне оранжевого брюха. Что-то коснулось его плеча, и он подпрыгнул от боли. Шипя и раскачиваясь, паук подбирался к нему.

Чья-то рука осторожно потрясла его. Какие-то другие коричневые ноги, обвив оранжевое паучье брюхо, содрали с него шкуру. Шкура упала Коэну на колени. Тело под шкурой было тоже оранжевым, но светлее и зубчатым. Ноги разорвали его и поднесли кусочек ему ко рту.

Его губы вдруг почувствовали сладость апельсина и брызги сока. На него смотрело лицо хозяина.

— Ты говорил сам с собой, — сказал он. Отломив еще дольку, он запихнул ее Коэну в рот.

Время то шло, то останавливалось; разобрать было невозможно. Казалось, он вновь и вновь видел один и тот же сон: Сильвия, повернув голову, смотрела на него, у нее в руке был апельсин, часть лица была скрыта темными волосами. Она спрашивала: «T’en veux plus?» Но, как только он собирался ответить, сон исчезал, и он так и не знал, что бы он ответил. «Может, мне только приснилось, что я видел этот сон много раз, а на самом деле это было лишь однажды. Я схожу с ума, начинаю забывать то, что видел во сне».

Еще дважды он, шлепая по воде, подходил к раковине попить и множество раз вновь присаживался в углу у клетки со слонами. Его постоянно будил хохот обезьян, не давая вспомнить то, что ему нужно.

* * *

Донеслись голоса, раздался топот ног по воде. Арабы столпились у двери, негромко болтали женщины. Гул вибрации судна стих. Он пересек трюм и стал подниматься за последним арабом по крутой лестнице к яркому прямоугольнику, оказавшемуся дверью, выходившей к трапу, за которым показалась блестящая голубизна Марселя.

* * *

Прислонившись к фонарному столбу в конце причала, он пересчитал остававшиеся у него деньги. От того, что ему дал полковник, осталось пятьдесят три франка; еще ненужные теперь уже динары, всученные ему Хассимом через стойку бара в «Елисейских полях», и несколько сантимов. Потрясающе, какими незначительными казались когда-то эти сантимы — плоские, невесомые кусочки олова, — как бы молча подтверждавшие свою бесполезность. Теперь эта маленькая горстка у него в руке обрела вес. «Свобода, равенство, братство» — было написано на них.

Канбьер, прямая как пушечный ствол улица, вела от старого порта строго на север. В первом переулке был открытый рынок. Он выбрал банан.

— Пятнадцать сантимов, — сказала женщина в платке. Он положил его обратно. — И прихвати с собой своих тараканов, — крикнула она вслед.

На другой улице в арабском магазине он купил два банана за десять сантимов и, присев на корточки, с жадностью проглотил их.

— Где тут какая-нибудь дешевая гостиница? — спросил он хозяина магазина.

— Французская или арабская?

— Чтобы было где поспать.

— Улица Тюбанов, через два квартала отсюда. Если окажетесь на Провиданс, — крикнул вдогонку араб, — значит, прошли мимо.

Мрачные фасады домов на улице Тюбанов выходили на узкий тротуар; в сточных канавах шуршала бумага. Какая-то старуха выметала веником на улицу блестевшие осколки стекла.

— Доброе утро, бабушка, — сказал он. — Вы не знаете, кто тут сдает дешевую комнату?

Она посмотрела на него снизу вверх, не выпуская веника из крючковатых пальцев. На ее подбородке торчала бородавка размером с наперсток.

— Ты мне не внук. Его не встретишь на этой улице среди шлюх и арабов, и от него не несет дохлой рыбой. Убирайся! — Она потрясла веником.

— Если ваш внук так же исходит дерьмом, то он наверняка похож на вас.

Коэн со смехом увернулся от вонючего веника. Пройдя дальше по улице, он увидел кусок картона, болтавшегося в окне: «Chambre meublée — à tout confort». Дверь открыла худощавая женщина в черном.

— Сколько стоит комната со всеми удобствами?

— Десять франков в день, пятьдесят в неделю.

Чтобы добраться до номера, понадобилось с риском для жизни миновать четыре лестничных пролета. Перила выглядели соблазнительно, но не внушали доверия, ступени с окантованными жестью краями ходили под ногами ходуном. Дверь, судя по всему, была недавно проломлена, и к ней наискосок были приколочены три доски.

Комната имела Г-образную форму; в ней стояли кровать, комод и приделанная между ними разбитая раковина. Сквозь паутину в окне с четырьмя стеклами на потрескавшуюся фанеру комода падал свет. Матрац был рваный и покрытый пятнами.

— А где одеяла?

— Залог — десять франков за каждое.

Он попробовал открыть кран. Потекла коричневатая вода.

— Это не питьевая. Я приношу по бутылке каждый день, — сказала хозяйка, указывая на пыльную бутылку из-под вина, валявшуюся на полу возле кровати. — За каждую дополнительную бутылку по пять сантимов.

— Я поселюсь здесь на неделю, если вы забросите сюда одеяла.

— У вас есть документы? Вы не похожи на француза. Вы должны зарегистрироваться внизу. В комнате никакой еды. Туалет в коридоре. Туалетной бумагой не пользоваться — от нее засоряется унитаз. И никаких драк.

— Поверьте, мне не с кем драться.

— Я не верю никому, кто так говорит.

Он проснулся в сумерках, в голове стучало от голода и жара. Опустошив бутылку с водой, он включил свет и смотрел на облупившуюся краску. Через окно с улицы долетал шум голосов и машин. С запада, окрашенного багрянцем заката, сквозь разбитое стекло туалета до него долетал звон вечерних колоколов.

«Что же я видел во сне? Господи, очутиться бы сейчас в Монтане. Апрель, снег сошел с обращенных к югу лугов Тобако Руте, с них сбегают быстрые, переливающиеся всеми цветами радуги холодные ручьи. Появляется первая блестящая трава, молодая зелень пробивается на верхушках деревьев, разворачиваются нежные листики осины, ивы уже одеты в листву, вдоль ручьев величественно, как индейцы племени „черноногих“, стоят тополя с зелеными макушками, лоси щиплют ярко-зеленую траву на проталинах, слышен легкий частый топот койотов по прошлогодней листве».

Он посмотрел в окно. «Монтана — это безмолвие. Право на тишину принадлежит не человеку, оно целиком и полностью является неотъемлемой частью жизни природы. Еще и поэтому я уехал из Монтаны: я не мог смотреть, как она гибнет. Я уже не мог вернуться туда, где в прохладе высоких сосен мы гонялись за солнечно-золотистыми лосями и где теперь на месте спиленных деревьев остались одни пни и обожженная солнцем, изрытая бульдозерами земля. А сенаторы, конгрессмены, лесничие и лесорубы делят национальное лесное богатство, как наркомафия сферы влияния в Бронксе… Когда-то Монтана была щедрым даром Господа всему миру, Его самым ценным и любимым украшением… Почему же мир такой? Нет, почему мы, люди, такие, какие есть? Когда же мы станем другими?»

Он разложил свои деньги на комоде. Восемь франков и двадцать один сантим. Открыв в раковине воду, он разделся и стал умываться. Из раны в ноге выделялся желтый гной с тошнотворным запахом. Устав от мучительного напряжения, он повалился на кровать. Через некоторое время он встал и хлопнул себя по здоровому колену. «Мне нужно поесть. До Парижа еще десять дней».

Он шел по темневшей улице. Какая-то женщина смотрела на него из дверей, кошка, зашипев, спряталась за контейнер с отходами. Проехал грузовик, «А. Триместр, мясо и сало» — было написано краской на его двери. В арабском кафе на углу он съел бифштекс с картошкой за три с половиной франка. Конина была жесткой, но сочной, и он проглотил ее в одно мгновение.

— У вас есть какая-нибудь работа? — спросил он сурового на вид хозяина.

— Ален, — позвал он, положив руки на фартук.

В кухонном окне появилась неровно постриженная голова с заплаканными глазами.

— Oui, — сказал он.

— Вот этот ищет работу.

— Voilà, — ответил Ален. — Мы все ищем.

Медленно, как старик, Коэн брел по улице Тюбанов.

— Allô, mon mec, — послышался голос из темноты двери дома, где была ее комната. Он поднял глаза в надежде увидеть высокую консьержку. — Хочешь развлечься? — спросила женщина. Она была темной и полноватой, под платьем вырисовывалась ее обвисшая грудь.

— Я педераст, — сказал он и проскользнул мимо нее в полутемный холл.

Когда он добрался до площадки пятого этажа, с грохотом распахнулась одна из дверей. Из нее вылетел и растянулся на полу человек в одежде матроса. Его берет, прокатившись по площадке, запрыгал вниз по лестнице. Человек поднял голову.

— Дешевая шлюха, — сказал он и тут же завопил от удара обутой в ботинок ногой прямо под ребра.

— Убирайся вон, гомик! — Женщина перевела гневный взгляд на Коэна. — Ты что, тоже считаешь, что я должна вернуть ему деньги, если у него ничего не получается?

— Я думаю, что он просто ненормальный, если у него ничего не получается с тобой. Я покажу ему, как это делается.

— Только сначала заплати так же, как и он, — пятьдесят франков, — фыркнула она и опять пнула матроса; тот покатился дальше.

— А что, если я одолжу у тебя пятьдесят франков, — предложил Коэн. Она была хрупкой и симпатичной, на плечи спускались черные волосы, сквозь блузку вырисовывалась ее высокая грудь, зеленая юбка с разрезом подчеркивала длину и прелесть ее ног, обутых в сапожки. — Завтра мне дадут работу, — добавил он.

— Вот завтра и приходи ко мне. — Она перешагнула через матроса, но тот схватил ее за ногу.

— Отпусти меня или я позову собаку.

— Даже у собаки на тебя не встал бы!

— Послушай, полегче, — сказал Коэн. — Это моя сестра.

Матрос сел, поскреб свои жидкие рыжеватые кудельки, поискал вокруг глазами свой берет, встал и рыгнул.

— Твоя сестра — лесбиянка, — произнес он, расстегивая гульфик.

Коэн нанес ему левой рукой короткий легкий удар, и матрос, опрокинувшись назад, словно становясь в стойку на руках, медленно загрохотал вниз по лестнице. Его ноги взлетели вверх, и, перевернувшись через голову, он рухнул у стены лестничной клетки четвертого этажа.

— Ты что, убил его? — прошептала она. — Черт, только этого еще не хватало.

Матрос сел и его вырвало.

— Подонок, — она плюнула, — гомосек, ублюдок. Maricón!

Спустившись по лестнице, Коэн склонился над матросом.

— Эй, ты дверь найдешь?

— В чем там дело? — раздался голос снизу.

— Madre! Это консьержка, — зашипела она, — заставь его встать!

— Что там происходит? — Крик консьержки слышался уже этажом выше.

— Ты найдешь дверь? — повторил Коэн.

— Я хочу получить свои деньги.

— С этим кончено.

— Что происходит? — вопила консьержка.

— Сейчас я расскажу, — матрос встал, но, поскользнувшись в своей блевотине, полетел на заднице вниз по лестнице, подминая под собой консьержку.

— Убирайтесь! Вон! — завизжала та, извиваясь под ним и пытаясь выбраться. — О Господи, какая вонь, как от тебя несет! — Она торопливо вытерлась. — Все вон! — завопила она.

— Я же только что пришел, — сказал Коэн.

— Все равно вон!

— Я даже знать его не знаю, — добавила девица.

— Ты — salope, putain, шлюха, проститутка… — Консьержка прервалась, чтобы перевести дыхание.

— Я же ничего не сделала!

— Это я виноват, — сказал Коэн. — Он, видите ли, мой брат. Мы часто вздорим.

— Вон. Все вон. Мне плевать, кто вы там. Вон! Вон!

— Тогда верните деньги.

— Никаких денег.

— Я заплатил за неделю. Пятьдесят франков. У меня больше нет.

Консьержка спихнула матроса вниз по лестнице.

— Десять минут. — Она взглянула на несуществующие часы на руке. — Потом я вызываю полицию.

— Они арестуют тебя за кражу моих денег! — крикнул Коэн.

— И моих, — отозвался матрос.

— Она сделает это. Она позовет полицейских, — сказала девушка.

Она вбежала к себе в комнату и крикнула: «Лобо! Ко мне». Захлопнув дверь своей комнаты, Коэн, как ошарашенный, уставился на кровать с одеялом, уже знакомые раковину с комодом. «Когда летишь вниз, — пробормотал он, — трудно остановиться». Складывать было нечего. «Еще десять дней без еды, без денег. И некуда податься. О, Господи, приюти меня». Уходя, он заглянул в открытую дверь комнаты девушки. Она бросала на кровать свои платья. Восточноевропейская овчарка с острыми ушами настороженно смотрела на него с порога.

— Куда ты пойдешь? — спросил он.

— Кто его знает? В другую такую же дыру, как и эта, с такой же гранд-дамой в виде консьержки, где найдется такой же добрый самаритянин, благодаря которому меня опять точно так же вышвырнут вон.

— Он оскорбил тебя.

Она махнула рукой.

— Вот что называется оскорблением — когда тебя вот так вышвыривают. Мне надо работать, а не переезжать с места на место.

— Мне тоже придется уходить. Она взяла все мои деньги.

— И правильно сделала. — Она запихивала свои платья, белье, зеркальце и щетку в картонный саквояж. — И поделом тебе. Чтобы не совал свой член куда не надо!

Она догнала его на улице и пошла рядом, немного склонившись набок под тяжестью своего чемоданчика. Лобо неотступно трусил сзади.

— Что же ты будешь делать? — спросила она.

— Спать на улице, питаться крысами.

— К ним нужно много крепкого вина. Какого-нибудь испанского.

— У тебя есть такое на примете?

— Sangre de Toro, пошли!

Глава 15

Улица Тюбанов пульсировала движением: сверкали неоновые лампы, сновали машины, молодые, полные страсти глаза многозначительно смотрели на них. Он шел, хромая, превозмогая боль; она дважды останавливалась, дожидаясь его, размахивая чемоданчиком и постукивая каблуком по тротуару. Они поднялись по темной лестнице, и она, звеня браслетами, постучала в дверь в конце полутемного коридора.

— Кто там? — Послышался мужской голос.

— Полиция. Открывай. — Она вновь постучала. — Открывай, salaud!

— Это можешь быть только ты, Мария.

Прикрыв дверь, чтобы снять цепочку, мужчина вновь открыл ее.

— Проститутки говорят, что они — полицейские, а все полицейские — проститутки. Трудно разобраться.

— Только это и заставляет тебя шевелиться, Леон.

Леон бросил взгляд на чемоданчик, затем — на Коэна.

— Хочешь сбежать?

— Этот благородный рыцарь спас меня от матроса, и благодаря ему меня вышвырнули вон.

Леон усмехнулся.

— Ну и что, мне наградить его медалью?

— Дай нам переночевать. Завтра я подыщу какое-нибудь жилье.

— У тебя есть работа на сегодняшний вечер?

— Ты хочешь, чтобы я их сюда приволокла?

— Нет уж, не надо.

— А что?

Закусив верхнюю губу, Леон показал на полуразвалившуюся плетеную кушетку.

— Ложе для новобрачных там. Если собака укусит меня, ей — конец.

— Да она умрет от укуса.

— Хорошо, что ты это помнишь.

— Дай нам какого-нибудь вина.

— На кухне, — Леон посмотрел на Коэна. — Ты откуда?

— Из Тулона.

— Ты ведь не француз.

— Я сейчас живу в Тулоне.

— Путешествуешь ради удовольствия? — Усмехнувшись, он посмотрел на одежду Коэна. — Пушка есть?

— Нет.

— Хорошо. Здесь оружие запрещено. У тебя есть работа?

— Я что-нибудь подыщу. Я уже говорил Марии, что я…

— Без вранья. Только без вранья. А деньги у тебя есть?

— Все взяла консьержка, выставив нас на улицу.

— И сколько же она взяла?

— Пятьдесят франков.

— Откуда ты приехал?

— Из Орана.

— В Марселе плоховато с работой.

Мария поставила бутылку вина на корзину рядом с кушеткой. Она постучала рукой по полу. Собака, подойдя к ней, повернулась и улеглась.

— Ты будешь, Леон? — Она разливала вино в стаканы.

— Нет.

— Вот, — сказала она Коэну. — «Бычья кровь»!

Вино было густым и почти черным. Она вновь наполнила его стакан.

— За Андалузию!

— К черту Андалузию, — сказал Леон.

— И к черту Корсику, — отозвалась она.

Почувствовав дурноту, Коэн опустился на кушетку.

— Вино не такое уж крепкое, — заметил Леон.

— Американцы ничего не понимают в вине, — ответила Мария.

— Вам крупно повезло, что я оказался здесь, — сказал Леон, набрасывая на плечи кожаную куртку.

— Я бы могла пойти к Мамету.

— Держись от Мамета подальше. — Он открыл цепочку на двери. — Закройте за мной.

Мария села на кушетку рядом с Коэном.

— Я не могу так рано уснуть. — Встав, она поправила юбку. — Тебе надо побриться, — она фыркнула. — Иди в ванную и побрейся. И прими душ.

— И ты со мной.

— За пятьдесят франков.

— У меня есть более интересное предложение.

— Нет ничего более интересного. Отправляйся.

Ощущение сильной струи горячей воды казалось чем-то нереальным, реальным было лишь жжение, вызываемое ею в колене и плече. Он побрился левой рукой бритвой Леона. Она вошла и, подобрав юбку, присела на унитаз.

— Ты стал лучше пахнуть, — сказала она. — Что это?

— Меня порезали.

— Ого! Загноилось. — Она встала и спустила воду. — Тебе бы надо пойти в больницу. Монашки же оказывают помощь бесплатно. — Она провела пальцем вдоль покрасневшей раны. — Это тебя какой-нибудь матрос пырнул за то, что ты защищал честную девушку?

— Меня ограбили.

— Я не представляю тебя с деньгами. Мне надо держаться от тебя подальше. Тебе бы завтра сходить к монашкам.

— Мне уже лучше.

— Монашки не кусаются. Чего ты боишься?

Он скользнул левой рукой ей под юбку.

— Боюсь, что у тебя со мной ничего не получится. — Я не занимаюсь этим просто так, ради удовольствия.

— Иногда надо.

Она ущипнула его за подбородок.

— Это — работа, mi calentorro. Она кормит нас с Лобо.

— В Марселе наверняка найдется и другая работа.

— Для меня, уехавшей из Испании из-за нищеты?

— Так зачем же ты приехала?

— Благодаря этой работе я каждый месяц посылаю деньги в Андалузию.

— А Леон?

— А как ты думаешь? Смогла бы я работать на улице без chulo? Без Леона или кого-нибудь еще? Он — мой патрон, он защищает меня.

— От чего?

— А ты не понимаешь? Тогда ты действительно бестолковый. — Она тряхнула головой, направляясь в холл. — Оденься, холодно.

— Скажи мне.

Он последовал за ней.

— En verdad, ты и вправду глупый. Majadero! — Ее браслеты позвякивали. — Тебя ограбили. Ты подрался с этим болваном матросом и тебя вышвырнули на улицу. Ты потерял деньги. И ты не понимаешь, для чего мне нужен Леон. Да тебе самому нужен кто-нибудь вроде Леона!

Он оделся. Его одежда пропахла корабельным трюмом.

— Qué desgracia! — Простонала она. — Тебе ни за что не найти работу в таком виде. А что ты умеешь делать?

— Все, за что платят.

— Ага! А еще меня спрашиваешь.

Он взял ее за руку.

— Я не спрашиваю. Я благодарен тебе за приют.

— Это Леон тебя приютил. — Подбоченясь, она внимательно осмотрела его. — Он неравнодушен к таким, как ты — bobos. «A los bobos se les aperece la Madre de Dios», — говорят у нас в Андалузии — дуракам везет. Тем не менее мне с моим «везением» надо быть очень осмотрительной! Так что, может быть, Леон и для тебя что-нибудь найдет.

— Чем же я могу быть ему полезен?

Она взглянула на него из-под ресниц.

— Как же ты наивен! Mignon! Ты мог бы работать мальчиком у него. — Она ущипнула его за подбородок. — Если ты будешь работать на Леона, я кое-что получу за то, что привела тебя, и я с тобой поделюсь.

— Что же я буду делать?

— Как ты думаешь, mi calentorro? — Она потрясла браслетами. — Леон бы приодел тебя, и ты бы обслуживал старых гомиков из Сиотат и Кассис.

— Не получится.

— Теперь настала моя очередь спросить, почему?

— Мне почему-то нравятся женщины, а не мужчины.

— Дырка и есть дырка.

— Одна, на мой взгляд, естественнее, чем другая.

Она положила ему руку между ног.

— В постели я бы могла довести тебя до экстаза одним только ртом. Ты бы ведь не сопротивлялся?

— Вряд ли.

— И ты бы, наверное, сделал то же самое для меня, да? — Она села поудобнее. — Так в чем же разница?

— Между чем?

— Pues! Ты не слишком сообразителен! Между мужчиной и женщиной?

— С мужчиной я бы не стал этим заниматься.

— У тех и других одно и то же.

— А ты бы стала заниматься этим с женщиной?

— Меня пока не просили. Но думаю, да. Это — работа, такая же, как ремонтировать дорогу, водить автобус, быть президентом.

— А мужчины тебя не волнуют?

— Когда я была девочкой, да. После того как у меня будет достаточно денег, я вернусь в Андалузию, найду себе хорошего мужа. Может, тогда…

— Сколько тебе лет, Мария?

— Восемнадцать.

— Когда ты приехала в Марсель?

— Уже восемь месяцев назад. А тебе сколько?

— Двадцать семь.

— А выглядишь моложе меня, calentorro.

— А мог бы я еще что-нибудь делать для Леона?

— Он боится — Qué cómico! — Она отнесла винную бутылку на кухню. — Слышишь? Это Леон. С кем-то еще.

Войдя, Леон ущипнул ее за ухо.

— Не открывай цепочку, пока не узнаешь, кто там.

— Я узнаю тебя по запаху. Издалека.

Вслед за Леоном в комнату вошла худенькая девушка лет шестнадцати с каштановыми волосами. Она оценивающе посмотрела на Коэна и Марию и, откинув волосы назад, сбросила с плеч черный плащ.

— Это моя новая cocotte Тереза, — улыбнувшись, сказал Леон.

— Мы не особенно заняты, — ответила Мария.

— А некоторые из нас и вовсе не заняты, не так ли, chérie, — парировал Леон. Он повернулся к Терезе. — Раздевайся.

— Ты уже поимел меня. И ничего не разобрал?

— Раздевайся.

Девушка сердито глянула на Коэна. У нее были большие светло-карие глаза с длинными ресницами. Уголки ее изящного рта были опущены вниз. «Zut!» Расстегнув блузку, она скинула ее с плеч. Бюстгальтера на ней не было, ее груди были маленькие и круглые, как персики, посередине, в атласной ложбинке, сверкало маленькое золотое распятие. Она выскользнула из своих красных туфель, расстегнутая юбка, соскользнув вниз, упала к ее ногам. Поддев пальцами свои серебристые трусики, она сняла их и отбросила пальцем ноги в сторону. Она тряхнула головой, и ее волосы, словно блестящий коричневой водопад, упали вниз, доходя почти до талии.

— Voilà, — она улыбнулась. — Достаточно?

— Qué puta! — Мария презрительно усмехнулась. — Она слишком худа.

— Иди туда, Тереза, — сказал Леон, показывая на Коэна.

Она подошла. От нее исходил таинственно-сладковатый запах. Сквозь пушистый треугольник виднелись розовые губы.

— Пусть он ее опробует, — сказал Леон. — Цветочек, я даю тебе за него пятьдесят франков. — Наклонившись, он вложил деньги в ее записную книжку.

— Но она еще совсем юная, — возразил Коэн.

— Сделай так, чтобы ему было хорошо, Тереза, — сказал Леон, — если ты не хочешь вернуться на Маноск.

— Нет, — Коэн встал.

— Дорогой благородный рыцарь, — зашептал Леон, — тебе же, кажется, нужна работа, а? Должен же я тебя проверить. Так не упускай случая. — Он прошел в холл. — Я лягу спать. Проследи, чтобы они сделали свое дело, Мария.

— Если и я не усну, — проворчала она.

Леон кинул из спальни на пол одеяло.

— Кому-то из вас придется спать на них. Утром определишь ее куда-нибудь, Мария.

— На улице д’Исоар есть детский садик.

— Полегче, Мария. Ты ведь тоже была когда-то молодой.

— Но не таким скелетом, как она.

— Мне бы надо было тебя сфотографировать, когда ты только приехала из своей благословенной Андалузии.

Мария улыбнулась, глядя на Коэна.

— А ты уже так быстро собрался? Скоренько поднял la pistola? Дай же девочке поработать.

— Не нравится мне все это.

— А ты думаешь проституткам нравится?

Тереза с отрешенным видом уже расстегивала ему рубашку. Увидев его рану, она помедлила, потом стащила с него брюки и принялась целовать и работать языком.

Он убрал волосы с ее груди. Маленькие коричневые соски были мягкими; он ласкал их, пока они не сделались упругими. Ее волосы щекотали ему живот; он провел руками по изгибу ее талии, чувствуя плавный переход к бедрам.

— Какая у тебя нежная кожа, Тереза.

— Такой меня создал Господь.

Он скользнул пальцами по пушистому каштану внизу живота, опускаясь ниже по шелковистой коже ее ног, мягче и теплее, чем дамаск, и еще более гладкой. Он не мог миновать ложбинку между ее ног; осторожно раздвинув спутанные волосы, он провел по ней пальцами. Встав над ним на колени, она начала раскачивать головой, едва касаясь спускавшимися волосами его пениса. Подавшись вперед, она слегка уперлась в него своей ложбинкой и стала водить по нему губами, отодвигаясь каждый раз, когда он хотел проникнуть в нее.

Обхватив рукой бедра, он приподнял ее так, что мог слегка скользить по ее раскрывшимся губам, чувствуя, как они влажнеют от этого мягкого трения. Она вздохнула, закусив губу, когда он опустил ее на себя, и начала, слегка приподнимаясь, вращать бедрами, медленно пропуская его все глубже и глубже, пока он с силой не проник в самые ее глубины, и она, вздрогнув от боли, не дернулась вверх.

— Быстрее, — выдохнул он, — я не могу остановиться.

Приподнявшись, она продолжала круговые движения, отталкивая его каждый раз, когда он устремлялся вглубь, дразня его снова и снова, втягивая свой плоский, как у школьницы, живот при каждой его попытке. Волосы, свисая как вуаль, прикрывали ее грудь с поблескивавшим на ней крестиком. Взгляд — по-прежнему отрешенный, пока он, охваченный оргазмом, не ворвался в нее. Порывисто выдохнув, она сползла с него.

— T’as une cigarette? — спросила она Марию.

— Non.

Она повернулась к Коэну; он покачал головой.

— Merde. Где здесь туалет?

— Средняя дверь в холле. Не разбуди Леона.

— Судя по тому, как он трахается, он до Пасхи не проснется. — Тереза прошла через холл, от верхней лампы на ее худые щеки падала тень.

— Когда я только встретила Леона, — зевнув, сказала Мария, — он трахал меня четыре раза подряд. Сказал, что я подаю надежды.

— Странно все это.

— Стоит посмотреть, как это у нее получится.

Коэн вытянулся на грубом одеяле. Тереза, свернувшись комочком, легла к нему спиной. Они укрылись другим одеялом и, словно соскользнув по склону усталости, быстро погрузились в темноту.

Он проснулся, когда Тереза переступала через него.

— У меня что-то с мочевым пузырем, — сказала она, возвращаясь; из туалета доносилось журчание воды. — Это оттого, что я спала на холодному полу.

— Мне жаль, что все так вчера получилось.

Она фыркнула.

— С чего это?

— Мало удовольствия, когда это так происходит.

— Жизнь не всегда такая, как хочется. — Она засопела.

Ему не спалось. «А вдруг у меня ничего не выйдет и весь этот ужас окажется бессмысленным? Все эти смерти забудутся, и о них так никто и не узнает. Если за мной так охотятся, то удалось ли Полу убежать?»

* * *

Утреннее солнце проникло сквозь пыльные окна; комната наполнилась уличным шумом.

— Ну теперь ты трахнешься со мной? — спросил Коэн Марию, когда они, сидя в кафе на углу, пили кофе с булочками.

— Ты только об этом и думаешь.

— У тебя же должен быть возлюбленный.

— Леону это не нравится.

— А ты всегда делаешь то, что ему нравится?

— Конечно. — Она приподняла бровь. — Он защищает меня от полиции, от мафии.

— Как же он тебя защищает от полицейских?

— А ты не знаешь? — Она вытерла губы рукой. — Они завозят наркотики, а он распространяет их. Всем это известно. — Она по-детски улыбнулась. — Ты слишком любопытен.

— Дурацкая привычка.

— С Леоном она может оказаться роковой.

— Это, знаешь, как в пословице: «У кошки девять жизней, но губит ее любопытство». Как-то я сунул нос туда, куда не многим следует соваться. В результате погибло семь моих друзей. Один еще, может быть, жив. Я — девятый. Все мои беды от любопытства.

— У нас в Андалузии нет такой пословицы. — Тряхнув головой, она откинула волосы назад. — И все-таки тебе везет.

— Мне так и говорят.

— Но ты такой наивный. Сейчас тебе себя жалко, ты весь в себе, как мальчик, впервые переспавший с женщиной. Сама невинность, как будто с тобой никогда ничего не случалось в жизни.

Он наклонился к ней через столик, стараясь перекричать шум автобуса.

— Слишком много всего произошло со мной.

— Да ну! Ты просто играешь в бедность. Когда тебе это надоест, ты вернешься в Америку, сядешь в свою машину и тебе не надо будет заботиться о еде. Ты знаешь, мой брат в Андалузии молится, чтобы у него не было детей: боится, что они возненавидят его так же, как он ненавидит нашего отца.

— А он ненавидит его?

— Claro que sí! Потому что благодаря ему он узнал голод и нищету Андалузии. Когда я была маленькой, calentorro, я просила по средам милостыню на рынке или по воскресеньям, сидя на бетонных ступеньках перед церковью, а богато одетая благочестивая публика обходила меня, грязную маленькую цыганку, словно крысу, раздавленную на тротуаре.

— Ты думаешь, что я не слишком много страдал?

— Ты страдал? Ха! Страдания — это роскошь. Страдают даже богатые. Я имею в виду то, когда каждый день настолько труден, что многим не под силу пережить это. — Она схватила его за руку. — Я не на тебя сержусь, calentorro, а на то время. — Она оттянула свой свитер кончиками пальцев. — Посмотри — теперь у меня чистая одежда, еда. — Показав на свои блестящие черные волосы, она улыбнулась. — Нет вшей! — Она облокотилась на стол, стукнув по нему браслетами. — Мне не надо ходить пешком — я могу сесть на автобус! И никто из моей семьи больше не голодает. Si! Впервые на моей памяти. — Она положила ногу на ногу, задев при этом стол. — А ты выдумываешь трудности, когда Леон хочет помочь тебе.

Он внимательно рассматривал ее полное прелести юное лицо: нос с миниатюрной впадинкой переносицы, заканчивавшийся тонко очерченными ноздрями, широко расставленные мавританские глаза цвета спелых маслин на смуглой коже, сверкающие зубы, плавно изогнутые черные брови, аккуратные, точно вылепленные раковины, уши, прикрытые блестящими волосами, изящная, по-цыгански слегка выступавшая вперед нижняя челюсть придавали ей беспредельно доступный и вместе с тем необъяснимо загадочный вид. Произнося слова, она шевелила губами своего маленького ротика так, словно искала косточки в виноградинках.

— Ты не слушаешь, — сказала она.

— Ты подробно описала, как мне здорово повезло.

— Alors, ты согласен или нет?

— Конечно нет.

— Почему?

Он взял ее за руку.

— Мария, я благодарю тебя за ночлег. Через день-два я должен уехать. Знаешь, в Африке один тип пытался принудить меня спать с ним, и мне пришлось ночевать в порту. Там-то меня ограбили и порезали. Кроме того, мне все здесь кажется пошлым.

— Пошлым? — Она засмеялась. — На мой взгляд, пошлость — это когда клиент лезет мне языком в ухо. Я тут же с ним прощаюсь.

— Почему?

— Просто мне не нравится этот звук.

Он смотрел на нее со все большим уважением и восхищением.

— Ты тоже невинна, моя сестра милосердия.

— Тогда мы оба спасены, — сказала она, скорчив недовольную гримасу.

* * *

Ее новое жилище находилось на бульваре д’Атен в широко раскинувшемся здании. Его украшали потрескавшиеся парапеты и змееподобные горгульи с мордами улыбающихся львов. Окна открывались на улицу, подоконник был снаружи усеян голубиным пометом, уже затвердевшим и пожелтевшим от ржавчины. Комната была квадратной, с туалетом за пунцовой портьерой, горбатой кроватью, уныло стоявшей в углу, ржавой раковиной на железных ножках и краном с холодной водой. Пол был покрыт серым линолеумом. Комната Терезы за тонкой перегородкой не многим отличалась от этой.

Он облокотился на подоконник и вдыхал выхлопные газы и кисловато-свежий аромат пекарни на углу бульвара Де ля Либерте. Внизу кто-то возился с обшарпанным «паккардом», издававшим время от времени звуки, похожие на лягушачье кваканье.

«Скрыться бы куда-нибудь подальше от всего этого». Он вздрогнул, почувствовав, что Мария незаметно подошла к нему и встала рядом. Она слегка толкнула его под локоть.

— Chouette, ну как? Вечерком я дам тебе несколько су и выпровожу погулять до двух часов.

В середине дня Тереза привела в квартиру двух клиентов с железнодорожной станции; через стенку до него долетали их частое дыхание и сопение, пока они развлекались с ней. Когда они ушли, он постучал к ней в дверь. Она сидела на кровати, скрестив ноги, и курила.

— Ça va? — спросил он.

— Oui. Думаешь, мне не справиться с двумя толстяками-аптекарями из Арля?

— Я слышал, как ты кричала.

Она показала свернутую бумажку.

— И заработала десять франков чаевых. — Она стряхнула пепел с волос на лобке. — Мужчины такие глупые.

— Мне показалось, что ты кричала всерьез.

Она откинулась назад и, разведя колени в стороны, прислонилась к стене спиной.

— Я бы еще сильнее крикнула, но рот был занят.

— Ну и как это на вкус?

— Попробуй сам. Как застоявшееся молоко, которое кошка уже пить не будет, — хихикнула она. — Это не так романтично.

* * *

Когда спустилась темнота, Коэн еще бродил по неприветливым улицам. «Еще девять дней». Потом он зашел в кафе и сел в дальний угол, пристроив поудобнее свою больную ногу, и не спеша потягивал дешевый коньяк. Он наблюдал за молодыми охотниками и охотницами за развлечениями, за жаждущими телами, за лицами с красными намалеванными губами, обнажавшими в самодовольных улыбках свои зубы.

Танец жизни. Картина средневековья. Эти мужчины и женщины за соседними столиками — не что иное, как просто скелеты, занятые оживленной беседой: один держит костлявый палец у своей челюсти, другой как бы невзначай гладит бедро сидящего рядом трупа. На их черепах с зияющими глазницами улыбки, их крепкие сверкающие зубы торчат из безъязыких челюстей. Она в коротком голубом платье, вырисовываются ее стройные бедра с белеющим между ними просветом — у нее костлявый таз и изогнутый позвоночник с торчащими позвонками, ее изящные ноги — из обнажившихся хрящей. Заключи меня в объятия, дорогой мой, прижми меня, гремя костями своих рук о мои ребра!

* * *

Он зашел в кино, а когда вышел, уже не мог вспомнить фильм, который только что посмотрел, — что-то о любви и автогонках. «Каждый фильм должен быть о бомбе, почему же этого нет? Почему же об этом ежедневно не кричат заголовки всех газет в мире? Каждый день, месяц за месяцем, год за годом, пока ни одной бомбы не останется на свете? Почему же происходит это формальное соучастие, любовное заигрывание со смертью? Неужели мы так боимся Кали, что не решаемся вслух произносить ее имя? Или это последняя стадия отчаяния, когда из-за собственной трусости мы не можем защитить жизнь? Так, может, мы уже мертвы?

Тогда я не хочу быть одним из вас — я другой породы и из другого мира. Может, вы и правы, что живете так беспечно, но вы не выглядите счастливыми, вы не кажетесь живыми. Я, со всеми своими страхами, роковой осведомленностью, мрачными предчувствиями, — живее вас. Возможно, это благодаря своим страхам и тому, что мне довелось узнать. Благодаря своему договору с Кали. Когда-то я тоже был таким же мертвецом, как вы. А теперь я живу».

Он случайно заглянул в тихий бар под названием «La Cáseme». Там было почти темно и почти пусто. Из музыкального автомата звучала «L’amour est comme un jour» двое тощих мужчин танцевали в темном углу, «Ça s’en va, ça s’en va…» Первый попавшийся ему стул оказался ненадежным, и он пересел на другой.

— Это проверка, — сказал бармен. — Те, кто сначала садятся на него, сразу видно — новички.

Рядом подсел какой-то паренек.

— Un whisky, Морис, — сказал он бармену. — Сюда не приходят просто так, — повернулся он к Коэну.

— Да?

— Это как на исповеди. Когда я принимаю решение, каждый мой шаг обдуман. И я не просто поддаюсь и иду сюда, повинуясь какой-то силе.

— Ну что же плохого в твоем решении?

— Просто все иначе, когда это происходит сознательно.

— Так что же в этом плохого?

— А что вообще плохо? — Юноша вопросительно вскинул руки ладонями вверх.

Коэн подвигал своим стаканом, оставляя на стойке маленькие мокрые круги.

— Убивать, приносить несчастья — вот что плохо.

Юноша рассмеялся.

— Некоторые родители предпочли бы иметь детей убийц, а не гомосексуалистов.

— Каждому свое, — улыбнулся Коэн и, попрощавшись кивком головы, вышел.

* * *

Движение на улице Де Ром стихло: лишь изредка мелькали «ситроены» и «мерседесы», в которых сидели люди с холеными недоступными лицами, изысканно одетые и весьма самоуверенные. В витрине ювелирного магазина на срезанной шее манекена висела золотая цепочка — ее блеск казался особенно вызывающим и манящим. Из темного переулка, мяукнув, показалась тощая кошка. Присев на корточки, он позвал ее, но она не подошла.

Из-под двери Марии выбивался свет. Немного подождав, он постучал.

— Mi calentorro, — улыбнулась она, открывая дверь. В ее комнате стоял теплый запах вина и марихуаны, кровать со сбитыми простынями была влажной от пота. — Что интересного видел?

— Мне там тоскливо.

— Sí?

— Все хотят развлечься. А мне так одиноко.

— Поэтому они и стараются держаться вместе. А я люблю одиночек, los solitarios, — таких, как ты. — Она взяла бутылку вина, стоявшую возле кровати. — Хочешь? Кто-то из клиентов оставил.

— Это Nuits St. Georges.

— Maldito sea! Это не то что испанское вино. — Она закурила сигарету с марихуаной и передала ему. — Плоть и кровь.

* * *

Марихуана и вино принесли ему умиротворение и некоторую отрешенность. Лицо Марии казалось спокойным и беззаботным. Окутывавший его дым был похож на приподнимавшуюся вуаль. Она откинула волосы назад; под глазами, словно нарисованные тушью, были темные круги.

— А эта работа, — спросил он, — она тебя устраивает?

— Это для начала.

— Начала чего?

— Не хочу жить, как другие, — без денег, но с сопливыми детьми и мужем, который считает: раз он мужик, он имеет право трахать тебя каждую ночь и есть по три раза в день. — Зевнув, она встала и начала расстегивать блузку. — Устала.

Он смотрел на ее смуглый живот, видневшийся из расстегнутой блузки, у него перехватило горло.

— Ты хочешь спать одна?

Она бросила блузку на стул и начала расстегивать юбку.

— Я сегодня отработала семь раз, и один из них был довольно бурный. У меня все болит; больше мне не надо никаких мужчин. — Забравшись в постель, она широко раскинула руки. — И все-таки, ложись со мной, mi calentorro. Погрей меня.

Он вытянулся рядом с ней на убогой скрипучей кровати. Ее тело казалось длинным, но на самом деле головой она едва доставала ему до плеча.

— Скоро, mi calentorro, я доставлю тебе большое удовольствие.

— Ты уже спасла мне жизнь, сестра милосердия. — Он поцеловал ее в гладкий лоб. — И тебе больше ничего не надо для меня делать.

Она уютно прижалась к нему.

— У тебя есть сестра?

— Была. В некотором роде.

— Как ее зовут?

— Она умерла.

Она немного помолчала.

— Как ее звали?

— Ким. — Он лежал рядом с чувством невыразимой грусти и в то же время испытывая успокоение от ее близости в ночной тишине Марселя, на этом маленьком живом островке — ее кровати. Рядом на полу, мирно похрапывая, спал Лобо.

* * *

Он проснулся в десять от звона церковных колоколов, жужжания мух, бившихся о стекло, и от струившегося на пол солнечного света. Сквозь верхние створки окна в комнату безжалостно и беспрепятственно врывалась синева. Марии уже не было; из его кармана торчали вложенные туда двадцать франков.

Сидя в кафе «Вольтер», он смотрел на отражение солнца в его чашке кофе с молоком и на сахарной корочке булки. Не задумываясь, он потратил два франка на Le Méridional и стал читать, щурясь от солнечных лучей. Он вдруг захохотал так громко, что привлек пристальное внимание сидевшей за соседним столиком пары.

— Здесь комиксы, — объяснил он, улыбаясь.

Мужчина промокнул свои седеющие усы бумажной салфеткой.

— Комиксов на первой странице не бывает. Что же вас так рассмешило?

— Ах, месье, — Коэн поднял газету, — здесь Помпиду et sa cocotte, la France… Никсон, как размалеванная шлюха, несет чушь своим соотечественникам. — Он потряс газетой. — Здесь нет ничего настоящего! Настоящая правда укрывается, как свернувшаяся змея. А это — настоящие комиксы.

Мужчина потушил сигарету в блюдце.

— Зачем же тогда это читать?

— Потому что я, как и ты, дружок, хочу посмеяться.

— Ну что ж, смейтесь. — Поднявшись, он одел маленькую черную шляпу и пошел, уводя свою женщину.

Солнце неистово скользило по фасадам домов на противоположной стороне улицы Лафайет. Молодая листва сверкала, как изумруды. «Еще семь дней, малыш. Я прорвусь». Коэн вдыхал воздух с выхлопами и песчинками, доносившийся время от времени запах моря, кисловатый хлебный и нежный кофейный ароматы. Он ковылял по зеленевшим улицам под отрывистый стук высоких каблуков по потрескавшимся тротуарам и шелест покрышек по мостовой. Зайдя на почту, он написал несколько строк Хассиму, спрашивая его о новостях и обещая скоро прислать ему поручительство и билет до Марселя, и отправил свое послание на адрес «Елисейских полей». Измученный, обессиленный, он вернулся в комнату Марии и тут же уснул.

Она разбудила его, когда уже было время обеда.

— Тебе пора на вечернюю прогулку, mi calentorro.

Он сел, потягиваясь.

— Знаешь, с каждым днем я чувствую себя лучше.

Она толкнула его.

— Быстренько с кровати! Она мне скоро понадобится. Лобо, ко мне. Лижи его, пока он не встанет!

* * *

Его скитания по улицам прошли быстро. В два он постучал в ее дверь.

— Ça va? — спросила она.

— Sí. Toi?

— Легкая ночь. Я заработала всего триста.

Она протянула ему бутылку вина, когда он сел возле нее на кровать.

— Одному просто хотелось посмотреть, он посмотрел и смотался.

— Не плачь. Лучше займись тогда мной.

Она сморщила нос.

— Мне на самом деле не хочется.

Он поцеловал ее нежную кожу у виска.

— Я буду тебе должен с процентами. — Взяв ее руку, он стал целовать ее пальцы. — Какая маленькая ручка и какие тоненькие пальчики. Одолжи мне денег, и я быстро их тебе верну.

Она лениво сняла с себя одежду и, кинув ее на стул, залезла в кровать, наблюдая, как он раздевается.

— Иди, mi calentorro, иди сюда, — шептала она, обвивая его руками и раздвигая ноги, — не теряй времени, ничего не надо — просто так. Иди ко мне!

Неуклюже, забыв про нежность и точно обезумев, он набросился на нее, стал целовать ее между ног, ощущая кисловато-металлический привкус.

— Не надо, — сказала она, — дай мне…

— Молчи. — Приподняв ее за бедра, он вошел в нее сзади, лаская пальцами ее клитор.

— Полегче, — выдохнула она, — а то я возьму с тебя двойную плату.

Отпустив ее, он тут же проник вновь. Она застонала.

— Не притворяйся, — задыхаясь, прошептал он.

Она выгнулась в оргазме, впиваясь в него ногтями; над ее грудью было видно биение пульса. Когда они легли рядом, он чувствовал, как у него закружилась голова.

Приподнявшись, она поцеловала его.

— С тобой, calentorro, мне незачем притворяться: ты же не клиент. — Она прикоснулась к его мягкому пенису. — Посмотрите-ка на le petit, — улыбнулась она, — а рвется в бой с высоко поднятой головой.

Глава 16

— Просыпайся же! Сегодня Вербное воскресенье.

— Ну и что?

— Ну и что? Как ты можешь задавать такой вопрос?! Пора в церковь.

— А я уже больше не католик.

— Все равно надо. Бог нужен даже евреям.

Забравшись поглубже в постель, он погладил пальцем по ее животу.

— А я и не еврей. Плевать и на тех, и на других.

Она перекрестилась, ее соски качнулись.

— Пойдем внимать Господу!

* * *

Дневной свет серой амброй проникал сквозь высокие окна собора.

— Мудрость великолепна и неувядаема, — нараспев говорил священник. — Она легко постигается теми, кто любит ее, ее легко найти тем, кто ищет ее. — На алтарь падал холодный бледно-лиловый свет. Сидя на жесткой скамье, Коэн все время менял позу — колено болело. — Встающий с зарей будет вознагражден, ибо он найдет мудрость у ворот дома своего. Но мудро ли то, — продолжал свою проповедь священник, — что женщины, оставляя детей одних дома, уходят на работу? Мудрость ли то, что молодежь шатается по улицам допоздна, одурманивая себя наркотиками, прелюбодействует, насмехаясь над родителями и над церковью? Жизнь в грехе, порнография, проституция, начинаясь с дома, заканчивается на улице!

— Как ты можешь слушать эту чушь? — Коэн толкнул Марию.

— Тише!

Во время причастия она встала и схватила его за руку.

— Пойдем!

— Иди, — хмыкнул он, — а я еще не исповедовался.

— Господу известны твои грехи.

— А мне — его.

Однако он послушался ее, сам не зная почему, и пошел рядом с ней по проходу, склонив голову, расслабленно опустив скрещенные руки, стараясь подавить в себе до боли знакомое чувство близившегося конца. Успокаивающие звуки органа, высокое нежное пение детского хора, тихая вереница прихожан, приближавшийся монотонный голос священника: «Le Corps de Dieu… Le Corps de Dieu» — все оказывало какое-то гипнотическое действие, словно увлекая его в давно знакомые ощущения, в почти забытое состояние безразличия. «Смерть, которую я избежал, казалась неизбежной. Невероятно». Он оказался перед священником.

Тот поднес ему кусочек хлеба: тело Господне.

— Аминь.

Он почувствовал, как корочка размякла во рту, и прихрамывая медленно отошел. Свет вокруг него стал ярче, к глазам подступили слезы. Он видел перед собой черные блестящие волосы Марии и шел за ней по проходу. «Как долго я был мертв. И как хорошо быть живым. Сейчас, в этот момент — хоть потом я буду отрицать, — я верю, что это тело Господне, что это Бог, это Он. Как бы там ни было. Несмотря ни на что».

Он тихо прошел вдоль скамьи вслед за Марией. Голова ее была опущена, руки прижаты к груди. «О чем бы ты ни молила, Мария, я молюсь за то же. Молю Бога, Иегову, чтобы он взял тебя под свое покровительство и заботу, чтобы защитил тебя, сестра милосердия. Хранил тебя и заботился о тебе».

* * *

Они вышли из собора. Мария сжала его руку.

— Не вини Господа.

— За что — за весь этот бред о грехе и порнографии? За то, что этот священник распинался о сексе в то время, как наш мир — на грани самоуничтожения?

— Silencio, mi calentorro! Бог не отвечает за каждого глупого священника. Бог не имеет ничего общего с церковью.

— Зачем же тогда туда ходить?

— Чтобы побыть с Господом, получить от него пищу.

Он поцеловал ее в лоб, и вдохнул естественный запах ее волос.

— Меня Господь оставляет голодным.

— Это потому, что ты живешь, не заботясь о душе, о духовной жизни. А именно от нее возникает желание общаться с Богом! — Взяв его под руку, она увела его от собора. — Сегодня, mi calentorro, я бы хотела оказаться в Андалузии, там так много всего для души.

— Я бы тоже, хотя ни разу там не был.

— О! Это горы с острыми, как львиные зубы, вершинами, высоко вознесшиеся скалы, море, морской ветер. Голубые горы, голубое небо. А солнце такое яркое, что даже оливки кажутся голубыми. Как мне хочется сейчас в горы. Здесь есть какие-то неподалеку. Поедешь со мной? Мы возьмем Léon’s bagnole.

Через полчаса они уже были за городом. У Экса они повернули на восток к подножиям Мон-Сен-Виктуара. Вдоль дороги мелькали голые камни и низкорослые сосны.

— Солнце у меня в крови, — сказала она. — Горы приближают меня к нему, и мне хорошо.

— А так тебе плохо?

— Отчасти — да. Как и большинству людей. Смотри — вон там на вершине горы крест.

Он усмехнулся:

— Знаешь, сегодня я впервые за долгое время побывал в церкви.

— Это нехорошо, mi calentorro, надо ходить каждый день или хоть раз в неделю.

— Если Бог и есть, то я не думаю, что Он вообще нас замечает.

— Ты слишком хочешь быть заметным. Мы должны благодарить Господа лишь за то, что живем. Он ничем нам не обязан и не должен замечать нас. — Она похлопала его по ноге. — Бог создает нас, чтобы распространить свою жизнь, чтобы в нем жили миллиарды наших маленьких жизней, расширяя его собственную. Если мы не живем полной и глубокой жизнью, насколько это в наших силах, неудивительно, что Ему становится скучно и Он забывает про нас!

— Для проститутки, Мария, ты слишком много философствуешь.

— Escucha, mi calentorro — порой в хорошем публичном доме святого больше, чем в самых величественных храмах мира!

Они остановились перед запрудой, в ряби ее бледной синевы отражалась белая гора. Она повесила сумку с едой через плечо.

— Скорей! Я ждать не буду.

Серебристая гора поблескивала от жары, воздух светился вокруг нее, как ореол. Среди фарфоровых вершин парил ястреб. Она бежала впереди среди зеленых дубов, диких груш и сосен, через поля пунцовых маков, красных и желтых буквиц, потом села, запыхавшись, в тени развесистого боярышника, вцепившегося корнями в окаменелую землю.

— Qu’est-ce que c’est, les Brigades Mobiles?

Коэн прочел надпись на расщепленной дощечке, прибитой к дубу:

Ste. de beaureceuil

CHASSE GARDÉE

par les

BRIGADES MOBILES

de la FÉDÉRATION

— Я не знаю. На ней написано, что охота запрещена; наверное, какими-то отрядами Национальной гвардии.

— Плевать на них с их пушками. Вот мята. Понюхай. Как похоже на Андалузию!

— Все красивое похоже на Андалузию? — Коэн потрогал тонкий лиловый чертополох.

Она вскочила.

— Поймай меня, если сможешь.

Ржавый крест на вершине горы вздрагивал от ветра. Он возвышался над волнистой зеленью гор и их белыми вершинами. Ветер налетал на Коэна и Марию, хватал их за рукава и трепал волосы. Они пошли на восток вдоль горного хребта, который поднимался известняковыми складками, похожими на белый позвоночник какого-то доисторического животного, к небольшой впадине, уютно расположившейся над белыми ребрами скал. Темные островки лепились на крутом горном склоне, поросшем далеко внизу дубами и соснами, а еще ниже, в котловинах, — были усыпаны белевшими валунами.

Она села, скрестив ноги. Прислонившись спиной к скале, Мария открыла сумку.

— Я думала о твоем будущем.

— Так значит, у меня оно есть?

Она передала ему вино.

— Как твоя рана?

— Уже не так болит.

— Как быстро у тебя все заживает.

— Мне хорошо эти последние несколько дней.

— Странный ты, calentorro. Свалился откуда-то из космоса, не хочешь делиться своим прошлым. И завтра уходишь.

— А мое будущее?

— Здесь ты был бы в безопасности.

— Горы никогда не бывают безопасными. — Он вздрогнул, услышав, как внизу, в каньонах, словно беспорядочный фейерверк, раздались хлопки винтовочных выстрелов. — Это наверняка Les Brigades Mobiles. — Он прислонился к скале. — Учебные стрельбы.

— В Марселе тебе было бы безопасно. Ты мог бы переправлять наркотики для Леона, познакомиться с девочками или мальчиками на Cote d’ Azur, все, что угодно… Леон защищает все, что ему принадлежит. — Она отпила из бутылки немного вина и передала ему. Он прижался к ней, сидя спиной к скале. — Un sandwich pâté, — сказала она.

Смешно, как иногда самые простейшие слова вдруг обретают наибольший смысл: еда, женщина, солнце. Разреженный воздух подчеркивал вкус красного вина на языке.

— Но ты же не останешься.

Вытащив из кармана рубашки сигарету с марихуаной, она закурила и передала ему.

— Я мог бы когда-нибудь вернуться.

— Зачем же?

— Мне нравится здесь. Мне нравишься ты. — Он растянулся на тепловатой беловатой земле рядом с ней, вдыхая запах ее голубой хлопчатобумажной рубашки. Он поцеловал ее в шею у расстегнутого воротника.

— Американцы все такие примитивные? — Она поводила подбородком по его щеке. — Я бы могла там разбогатеть. — Она нежно поцеловала его и отодвинулась. — Неудобно. — Повернувшись на бок, она скользнула пальцами под его рубашку, подняла ее, обнажив его грудь, и поцеловала. — Твоя рана действительно лучше.

Наслаждаясь его поцелуем, она нежно водила языком по его зубам, под губой, он чувствовал ее ногти на шее. Когда он расстегнул ее блузку, она откинулась назад и легла на свои черные волосы, щуря глаза от солнца.

— Ты вернешься?

— На Сен-Виктуар?

— Не дразни меня.

В лучах солнца и от яркого, словно фаянсового неба ее выгибавшееся тело было нежно-белым. Запах примятых кустов и известняковой пыли сливался в его ноздрях с исходившим от нее ароматом жасмина и мускуса. Он бесконечно погружался в нее, ощущая на себе ее тесные горячие объятия, ее ноги, крепко обхватившие его.

— Dios, — стонала она. — Dios mío. — Ее голова металась в белой, как мел, пыли.

Потом они сидели, прислонившись друг к другу и глядя на громоздившиеся скалы и зеленые кряжи. Она отпила из бутылки, капли красного вина упали ей между ног рядом с черными завитками.

— Sangre de Toro, — сказал он, вытирая их своим пальцем.

— Buena suerte, — сказала она. — Пролитая кровь быка во время корриды — хороший знак.

Лобо поднялся и заскулил рядом с ними. Коэн машинально потрепал его по жесткой шерсти. Все, казалось, встало на свои места. Окружавший их пейзаж — смесь синевы, изумрудной зелени, аквамарина и известняка — казался спокойным и безопасным. «Да, мне действительно жаль уезжать».

— Как же любовь все меняет, — сказал он.

Она вздохнула, ее грудь коснулась его локтя. «Я буду любить ее всегда, — подумал он, — такую, какая она есть. Любовь — не романтика. Важно любить, а не быть любимым, это дар, который мы обретаем, отдавая». Прохладный ветерок, играя ее волосами, щекотал ими его щеку и, словно совершая обряд, купал их наготу в аромате тимьяна и можжевельника. В далекой зеленой долине замок с красной крышей будто покачивался в жарком воздухе. С одной из скал внизу стремительно взлетели ласточки и со щебетом пронеслись мимо. Лобо заскулил.

— Ему хочется поиграть, — сказала она.

Коэн вытащил острый яркий камешек, который упирался ему в колено. Он был цвета морской волны и походил на лужицу затвердевшей краски, в которой отражалось миниатюрное солнце.

— Словно солнце далеко-далеко. — Он показал ей крошечное отражение.

— Но солнце и правда далеко, — сказала она.

— Это не здешний камень.

— Это el jade. Я не знаю, как это по-французски.

— Так же. — Она дернулась вперед, чтобы подхватить камешек, когда он выскользнул у него из пальцев. Вдруг ее голова взорвалась, обрызгивая его кровью и мозгами, тело рухнуло на него. Вторая пуля щелкнула над его головой и, пронзительно жужжа, как шершень, отлетела к горе.

— Господи! — закричал он, прижимая ее. — Господи!

По его лицу и рукам лилась кровь. От следующей пули белые осколки полетели ему в глаза. Он переполз через ее тело и подполз к краю впадины. Перед его глазами кружилась разможженная голова Марии. Камни со стуком покатились вниз по склону. Вокруг нее с рычанием ползал Лобо.

Он прыгнул вниз, рассекая воздух голыми ногами, скользя по скале, пока пальцы ног не застряли в какой-то расщелине. Внизу была пустота. Он ухватился за торчавший из скалы куст. Темно-коричневая кора сползала, обнажая желтые, как ящерицы, ветки. «Господи! Останови это, Господи!»

Пульс гулко стучал в висках. Отпустив куст, он стал карабкаться по уступу, рукой вслепую пытался нащупать над головой, за что можно было ухватиться. Уступ заканчивался вертикальной трещиной. Футов через десять он продолжался, уходя из виду за изгибом скалы. Коэн ничего не видел, рукой он вытер с глаз кровь и слезы.

Послышалось рычание Лобо. Глянув вверх, он потерял опору: скала пошатнулась. Он вцепился ногтями в едва ощутимую выемку и посмотрел вниз: он висел на выступе скалы, обрывавшемся под его голыми ногами.

Камни с треском посыпались по отвесному склону вниз и справа. Попятившись назад к кусту, он бросился к трещине, но остановился у самого ее края. Камешки, уменьшаясь, стремительно улетали и терялись в гулкой пустоте. Он бросился через трещину, не обращая внимания на пустоту внизу и не ощущая острых ударов отскакивавших от уступа камней по его голым ногам. Опять прогремел выстрел. Нога сорвалась с уступа, но ему кое-как удалось уцепиться пальцами. Уступ крошился точно пирог, падавшие куски били его по колену. Мимо головы просвистела пуля. Под ногами — ничего, рука цепляется за камни. Ему удалось нащупать какую-то зазубрину, он подтянулся, потом — еще две, он продвинулся дальше, царапая ноги о скалу. Во впадине раздался чей-то крик и рычание Лобо. Последовал выстрел уже из другой винтовки. Лобо взвизгнул. Болтаясь в пустоте, Коэн, перебирая руками, продвигался по уступу. Уступ становился шире, кончики пальцев больше не натыкались на скалу.

Очередная пуля едва не задела голову. Подтянувшись на уступ, он нырнул за выступавшую часть скалы. Нависавший скат в виде желоба преграждал ему путь, ниже — пустота. Весь скат был в бороздках от воды, в трещинах по краям росла трава. За ним скала была отвесной и гладкой. Сверху и снизу доносились голоса. Под нависшей скалой было темно. Они занимались любовью; у нее не было головы…

Он сделал шаг в пустоту желоба. Левая нога коснулась мокрого камня на противоположной стороне желоба. Изогнувшись, он перенес туда и левую руку. Не отрывая правой ноги от уступа, он подвинул ее к краю, постепенно перенося тяжесть тела на левую руку, упиравшуюся в скользкую дальнюю стену желоба. Нащупав опору в ближней мокрой стене правой рукой, он спустил в желоб правую ногу и повис, развернувшись лицом к пропасти, упираясь руками и пальцами ног в скользкую вертикальную скалу.

Голоса гремели, отражаясь от гор. Не обращая на них внимания, он стал осторожно, прижимаясь спиной к скале, подниматься вверх по желобу, поочередно упираясь руками и ногами. Мокрая скала пахла гнилью и поблескивала водорослями. Ноги дрожали. Шаги приближались с обеих сторон. Он стал карабкаться быстрее и, соскользнув вниз, уперся в каменные стены. Он опять оказался там, откуда начал подъем, ободранные ступни и ладони казались ватными. Дрожь в коленях не унималась.

Подножия гор в тысяче футов под ним закачались и поплыли. Шаги остановились у трещины на выступе и за скалой с желобом.

— Ist er abgestürzt? — донесся крик.

— Vielleicht, — ответил ему другой снизу.

Выступ был рядом. Он сжался в желоб, ноги еле держались, затылком он почти касался какой-то дыры. Он взглянул на крохотные кряжи в тысяче футов внизу. «Много о чем передумаю, до того как разобьюсь».

Развернувшись, он попытался ухватиться за скользкую скалу, но пальцы соскальзывали. Цепляясь ногтями, он все-таки ухватился за край сначала одной рукой, затем — другой и, подтянувшись, наконец влез в дыру. Сквозь желоб со скользкими каменными стенами и, казалось, бескрайнюю пустую бездну ему была видна крошечная панорама лежащих внизу лесов и гор.

С уступа время от времени раздавался чей-то голос. Он отвечал на вопросы, доносившиеся снизу. Он прополз еще немного вверх по дыре и, свернувшись калачиком, дрожа, устроился в трещине холодного, как лед, камня, положив голову на руки. Его щека была мокрой от кислой известковой воды. «Бог мой, — простонал он. — Что я такого сделал?»

Голоса то стихали, то возвращались и удалялись вновь. Ветер усиливался, он шелестел в листве далеких деревьев, в нависшей над желобом траве. Солнце скатывалось к горам, окрашивая их склоны красно-коричневым, а вершины — красным цветом.

Глава 17

«Надо остановиться. Господи, ни шагу дальше. Каждое движение вселяет все больший страх. Надо остаться здесь, пусть они сами придут ко мне. Надо кончать это.

Внизу, в желобе, — темная страшная пустота. Как-то в Афинах я чуть не прыгнул с крыши, но там было не так высоко, чтобы разбиться насмерть. Не наверняка. Однако при мысли о смерти стало как-то теплее. Вот что делает бомба — начинаешь воспринимать ужас, как что-то обыденное. Коченею. Нельзя.

Мария, чтобы вернуть тебя, я бы тысячу раз умер в мучениях. На каждом шагу я убиваю невинных. Фу Дордже, Сирэл, Ким. Капитан Андрей, где ты сейчас? Все, кого бы я ни коснулся, обращаются в прах. Как хорошо было бы сейчас прыгнуть в эту темноту, но не могу бросить тебя, Пол. Пока я не буду уверен, что тебя нет в живых. Еще семь дней! Я в ловушке здесь, в этой горе».

* * *

Он вновь осторожно спустился к краю дыры. Струйка воды замерзла в затененном желобе. Какое-то время не было слышно никаких голосов. «Но теперь, когда желоб покрылся льдом, я не смогу спуститься по этой трубе. Пока солнце не растопит лед, я здесь как в ловушке. До завтрашнего утра. К этому времени они уже закончат поиски моего тела под скалой и опять будут искать меня здесь. Я в ловушке».

Было холодно, как в могиле. Он стал растирать ноги, они настолько онемели, что ничего не чувствовали. От боли невозможно было пошевелить плечом, со лба капал холодный пот.

Извиваясь всем телом, он пополз вверх по дыре и стукнулся в темноте обо что-то головой. Было похоже, что дыра заканчивалась вертикальной трещиной между двумя параллельно нависавшими над желобом скатами. Нащупав в темноте холодные скользкие края скатов, он повис под трещиной, ноги болтались в пустоте. «Сюда, вниз», — манила темнота.

Вдруг раздался резкий звук, похожий на взрыв. Темные силуэты метнулись в лицо, послышался шум крыльев и свист. Его пальцы скользили, темнота тянула вниз. Он повис на двух замерзших пальцах. Летучие мыши с шумом и визгом, хлопая крыльями по скале, проносились мимо. Задыхаясь, он продолжал висеть, ожидая невесомого момента падения, другой рукой он пытался хоть как-то зацепиться за гладкий камень, неистово перебирая ногами в поисках опоры. Пальцы слабели; он пытался дотянуться ногой до стенки дыры, но ему это не удавалось. Ощупывая скалу, словно слепой, он нашел тоненькую зазубрину, стал медленно поднимать ногу, пока пальцы ноги не зацепились за нее, затем с силой оттолкнулся вверх и ощутил, как его плечи оказались зажатыми в трещине. Она была слишком маленькой; нога соскользнула, рукой не за что было ухватиться, ноги отчаянно болтались, не находя опоры; пальцы поползли вниз, но зацепились за край трещины, и он повис, раскачиваясь в воздухе.

«Нет страха смерти. В любой момент. Просто отпустить руки. Вот и все. Но я не отпущу. Нельзя смотреть вниз. Пошевелить пальцем. Найти зацепку. Как болит плечо. Вот какая-то трещинка. Можно зацепиться ногтем. Теперь другим. Некуда.

Теперь другой рукой. Забыть про плечо. Подтянуться. Хоть на дюйм. Еще. Дальше. Боже, как больно. Что-то торчит. Скользко держаться. Соскальзывает. Скорее другой рукой на дюйм выше. Зачем я это делаю? Умереть и все — терять нечего.

Еще трещинка. Уцепиться кончиком пальца. Повиснуть. Теперь другой рукой. О, Мария! Здесь не за что держаться. Выше. Тоже ничего. Палец немеет от боли. Плечо заклинило. Надо заставить. Вот трещина, можно держаться. Вверх и в нее. В сторону — не застревать». Задыхаясь и дрожа, он подождал секунд десять, скала сжала его со всех сторон, полнейшая темнота, ледяная гора давит на живот и спину. Выбрался — но куда? «О, Мария!» От трещины исходил запах старой водосточной трубы и мусора, оставленного гнить в снегу.

«Еще выше. Выгнуться. Ноги чувствуют опору. Оттолкнуться ими. Снова ухватиться. Подтянуться. Ради тебя, Мария. Ради тебя, Пол».

Из вертикальной трещина превратилась в наклонную, сужавшуюся, как ледяная воронка с ребристыми стенками, похожими на нарезной ствол. В течение нескольких часов он заставлял себя подниматься вверх по этой трубе, не раз останавливаясь, чтобы перевести дыхание, не в состоянии вдохнуть полной грудью из-за сдавливавшей его скалы. Гроб. Могила. «Так вот как это будет, — подумал он про себя. — Навсегда».

Воронка сужалась, стискивая его плечи; он стукнул по ней кулаком, протолкнул плечо и застрял. Он передохнул, слизывая воду с камня. «Неделю поголодать, и я пролезу. Но у меня нет недели». Вновь и вновь он протискивался между шершавыми стенками, извиваясь и изгибаясь по извилистой воронке, выбравшись наконец в пространство, не больше багажника легковой машины. Сквозь трещину наверху шел ледяной воздух. Эта трещина, казалось, служила входом в очередной узкий проход между параллельными скалистыми стенами. Он просунул туда голову, затем руку и плечо, подождал, переводя дыхание, и пролез вверх футов на сто, пока она не стала еще уже.

Камень имел привкус слюды и мха. Ноги и живот были ободраны и задеревенели от холода. Выдохнув изо всех сил, он протиснулся сквозь трещину и оказался в несколько большем пространстве. Здесь дуло сильнее, из пролома наверху струя воздуха била прямо в шею. Холодный воздух отдавал сыростью. Пальцы соскользнули, и он упал на пол пещеры. Он ощупал ее, но не смог найти ни источника сквозняка, ни другого выхода.

Пролом был чуть больше его головы, камень наверху — толщиной в четыре дюйма. Он пальцами нащупал выемку в полу, разгреб грязь и, вытащив кусок известняка, принялся левой рукой бить им по пролому.

Известняк крошился. Он нашел третий и тоже разбил его на мелкие кусочки. Но крошились и края пролома. Через час, разбив все найденные им на полу куски известняка, он начал колотить по пролому кулаком. Дыра расширилась и он, отталкиваясь локтями, протиснулся в другую пещеру, круглую, немного повыше предыдущей, где так же дуло сверху. Сквозь эту дыру он пролез в какую-то трубу, поднимавшуюся перпендикулярно вверх. Бесконечно долго, как казалось ему, пробираясь по этой трубе, он вдруг вздрогнул, увидев на скале неясные очертания чьей-то руки. С рычанием обнажив когти, какое-то темное, холодное, крепкое тело налетело на него — он в ужасе отбросил его и, соскальзывая по трубе вниз, почувствовал вонь животного. Полоснув его когтями, оно шустро вскарабкалось куда-то наверх и затихло. Он дрожал и чертыхался. «Это барсук. Проклятый барсук. Так значит, здесь где-то есть выход. Барсук, ты где?» Он вновь немного продвинулся вперед; кроме отдаленного шипения ничего не было слышно.

В трубе становилось светлее, но она сужалась. Он стукнулся головой о стенку. Протянув руку в поисках опоры, он ничего не обнаружил, пальцы ощутили дуновение ветра и сырость. Он высунул голову и увидел неглубокую долину, покрытую снегом; над головой сияли звезды. Ветер доносил запах молодой травы и снега.

В стороне был виден Орион, похожий на умиравшего воина; судя по его расположению над горизонтом, до рассвета оставалось часа три. Выбравшись из трубы, Коэн побежал по глубокому снегу к краю долины. Белые вершины Мон-Сен-Виктуара волнистой линией уходили на запад. Над горизонтом как раз под кинжалом Ориона возвышался крест.

Дрожащий, с замерзшими ногами, он быстро побежал вдоль хребта к распятию. Там гора круто уходила вниз, на скалах поблескивал сверкавший под звездами снег. Внизу, в седловине, на расстоянии пятисот футов, среди каменных глыб мерцал красно-желтый свет костра.

Спотыкаясь окоченевшими ногами, он начал спускаться вниз по обледенелой горе к подрагивавшему на ветру огню. Увидев в свете костра двух сидевших сгорбленных людей, он остановился. Один из них встал и начал подниматься в его сторону. Коэн прижался к сугробу; человек, выдернув из снега ветку сухого можжевельника, вернулся к костру. Его следы тенью темнели на снегу; другие такие же тени тянулись от костра через седловину.

Человек, разломав можжевельник и бросив несколько веток в костер, присел перед ним на корточки. Коэн отыскал в снегу большой острый камень. Скрываясь за булыжниками и кустами, он осторожно приблизился. Потрескивавшие ветки можжевельника бросали отблески пламени на снег и лицо того, кто сидел на корточках. Другой, сидевший спиной к Коэну, не двигался.

Похоже, никого больше не было. Сидевший на корточках человек несколько раз вставал и, поворачиваясь спиной к костру, похлопывал себя по ляжкам. Коэн ударил себя по окоченевшим ногам, вполз назад на склон и, повернув на север, пошел вдоль хребта. Затем он свернул на восток, чтобы пройти ниже седловины. Миновав костер, он начал подниматься на гребень. Свет пламени скользил по верхушкам каменных глыб.

Неожиданно раздался хруст снега, и кто-то бросился на него. Отпрыгнув в сторону, Коэн что есть силы ударил камнем ему в лицо. Тот с глухим рычанием увернулся; второй страшный удар камнем пришелся ему по голове. Навалившись на него, Коэн зажал ему рот. Незнакомец пытался кричать, Коэн стукнув его еще несколько раз по виску, потом стал бить камнем по позвоночнику у шеи до тех пор, пока тот, дернувшись, не затих. Коэн тихо встал и огляделся, затем, нагнувшись, ударил незнакомца еще несколько раз по виску, пока снег не почернел от крови.

Не в силах сдержать дрожь, он стащил с незнакомца куртку и брюки и натянул их на себя. Посмотрев в сторону костра, он вновь наклонился к незнакомцу и снял с него ботинки с носками. Он посмотрел на труп. «Ничтожнейший из моих братьев». Он хотел было ударить по оскаленным зубам трупа, но сдержал себя, опасаясь лишнего шума.

В карманах незнакомца он нашел несколько гильз, бумажник, паспорт и перочинный нож. Открыв его, он пополз к костру. Того, кто сидел на корточках, не было; сгорбленная фигура у костра не двигалась. Был ли убитый тем, кого он видел сидевшим на корточках? Или, может, он убил часового, а тот, кто сидел на корточках, бродит вокруг в темноте, пытаясь подобраться сзади?

Быстро сделав круг, он подошел к гребню над костром. Звезды угасали, ветер стихал. Свежие следы тянулись от костра к нижнему краю седловины. Сидевший возле огня встал, вытянув руки, потянулся и посмотрел на склон туда, куда вели свежие следы. Коэн быстро спрятался за камень. Человек похлопал себя по плечам, потер шею и поднял винтовку. Нога Коэна застряла между двух валунов; он присел на корточки, чтобы высвободить ее, нож выпал и исчез в снегу. Обжигая руку снегом, Коэн пытался на ощупь найти нож между камнями, человек был от него уже футах в шести и начал поворачиваться.

Одеревеневшими пальцами Коэн наконец нащупал нож и встал, но оказалось, что у него в руках не нож, а осколки камня. Он снова резко присел.

Человек еще стоял к нему боком, и его силуэт вырисовывался на фоне освещенного костром снега. Он поднял винтовку и передернул затвор. Нож застрял между камней; Коэн схватил его, но не мог вытащить с ним руку. Он снова выронил его и никак не мог найти окоченевшими пальцами. Человек откашлялся. Нащупав наконец нож, Коэн прыгнул ему на спину, рванул назад голову и приставил нож к горлу. Тот выронил винтовку, схватил Коэна за руку и, извиваясь, пытался подняться. Придавив его коленом, Коэн чуть-чуть приподнял его голову и сильнее прижал лезвие.

— Хочешь умереть?

Человек заскреб ногами по снегу. Коэн повернул рукоятку ножа. Тот вскрикнул и укусил руку Коэна, зажавшую ему рот. Стиснув его еще сильнее, Коэн немного отпустил нож. Он почувствовал тепло и понял, что рука стала мокрой от крови.

— Где остальные?

— Was?

— Les autres — où sont-ils?

— Nicht spreche.

Коэн приставил нож к глазу и надавил. Тот застонал.

— Говори, или я убью тебя, — сказал Коэн.

— Ты все равно убьешь.

— Ты не тот, кто мне нужен.

— А кто тебе нужен?

— Твой босс.

— Я не знаю.

— Кто еще здесь?

— Никого.

Коэн ткнул ножом; тот судорожно всхлипнул.

— Не ври, — сказал Коэн, — кто еще здесь?

— Только Дитер. Он у скалы.

Коэн перенес лезвие к другому глазу.

— Ты еще не все усвоил?

— Я не знаю где.

— А где он был?

— Здесь, у костра.

— Сколько вас?

— Только мы. Остальные не успели.

— А где они?

— Кто?

— Остальные.

— В Экс-ан-Провансе.

— Где?

— Я не… Нет!

— Где?

— В гостинице «Метрополь».

— Сколько их там?

— Один.

— Кто?

— Морт.

— Где он?

— Толстяк. Теперь ты убьешь меня?

— Не убью, если все расскажешь.

— Все равно убьешь.

— Говори и я отпущу тебя. Клянусь Девой Марией. — Коэн опять приставил нож к горлу.

Человек чуть перевел дух.

— Ты клянешься Девой? Ты католик?

— Да. Почему вы стреляли в нас?

— Это Дитер.

— Где Дитер?

— Он ушел, не знаю. Он должен быть здесь, у костра.

— А вчера сколько вас было?

— Только Дитер, который стрелял, и я.

— Почему он стрелял?

— Морт приказал ехать за вами. Вы уехали на машине из Марселя. Мы — за вами. У запруды связались с Мортом. Он сказал, что поедет в Экс. Он велел стрелять, если ты будешь уходить.

— Кто рассказал ему обо мне?

— Ему сообщили из Орана. А потом он разговаривал с человеком в Марселе.

— Кто он?

— Корсиканец.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем убивать нас?

— Морт обещал десять тысяч марок. За одно убийство это много. — Человек попытался дернуться, но Коэн крепко держал его.

— Вы спрашивали, за что? — повторил Коэн.

— Морт никогда не объясняет.

— На кого вы работаете?

— Я уже сказал, на Морта.

— Постоянно?

— Я занимаюсь наркотиками. Отсюда — в Кёльн. Никому плохого не делаю.

— Что за наркотики?

— Из Стамбула.

— Какие?

— Только гашиш.

— А героин?

— О нет, никогда.

— Кто такой Морт?

— Я же сказал, толстяк, американец. Я не знаю, как его еще зовут.

— Где он сейчас?

— Я же сказал, в гостинице «Метрополь». — Он дрожал, лежа в своей собственной крови.

— Кто убил Марию?

— Was? Мария?

— Девушку, вчера.

— О, это Дитер. Он целился в тебя, но она неожиданно выпрыгнула.

— Тогда собаку убил ты.

— Нет, тоже Дитер.

— Выстрелы были из разного оружия.

Он подумал: «Мне пришлось убить собаку. Она стала кусать меня. Я не хотел».

Коэн вспомнил про Непал; с чего все и началось.

— Кто такой Стил?

— Я не слышал этого имени.

— А Клэр? Клэр Савич?

— К сожалению, не знаю. — Он помолчал. — Теперь ты меня убьешь?

— Теперь я тебя убью. — С этими словами Коэн воткнул нож, с силой повернув его в горле корчившегося и визжавшего немца. Встав, он плюнул в снег. — Я становлюсь похожим на вас. Палач и жертва. Католик и еврей.

Он взял у убитого паспорт, бумажник, коробку с патронами и ключи от машины. Рядом в снегу он нашел винтовку Дитера и бросил затвор за скалу. Проверив магазин «маннлихера» с оптическим прицелом, брошенный вторым немцем, он зарядил дополнительную обойму и быстро забрался на гору к той самой впадине.

Все оказалось запорошенным снегом; ушло немало времени, чтобы отыскать под белым покровом при все еще тусклом свете замерзший труп Марии. Ее ноги застыли в согнутом положении, разможженная голова была неестественно запрокинута набок, что говорило о сломанных шейных позвонках. Бросив «маннлихер», он стряхнул снег с ее лица, но от него ничего не осталось. Он прижал ее к себе. Ее окоченевшие конечности торчали в стороны, его слезы оставляли на ее обледеневшей груди маленькие темные пятнышки. Споткнувшись о труп Лобо, он подтащил ее к краю впадины, вырыл из-под снега свою одежду, ботинки и очки и оделся. Оставив куртку Дитера, он сбросил остальные его вещи вниз со скалы. В последний раз окинув взглядом хребты и вершины гор в розоватой дымке предутреннего света, он побежал по тропинке.

«Фиат» Леона не заводился. Он рывком открыл капот. Провода зажигания были оборваны. Забравшись на валун, он посмотрел на дорогу от запруды. Ярдах в двухстах под ветками дуба поблескивала слегка припорошенная снегом красная дверца.

Это была «альфа» с римскими номерами. От открыл дверцу ключами немца, которые подошли и к зажиганию, однако никак не мог найти, где открывался багажник. Он немного постоял, раздумывая, куда бы спрятать «маннлихер». Наконец, он кинул его на откидное сиденье, прикрыв курткой Дитера, дал задний ход, въехал на дорогу и подкатил к «фиату». Дрожа от холода и страха, он поменял номера и быстро поехал в сторону Экса. Из-за подъема неожиданно вынырнул черный «ситроен». Он затормозил, наклонился носом вперед и замигал фарами. Коэн пытался найти переключатель света. «Ситроен» приближался, съезжая на обочину.

Из него вышел тучный мужчина и поднял в приветствии пухлую руку. Переключив скорость, Коэн направил машину прямо на него.

Толстяк вскочил на крышу «ситроена» и выхватил из плаща пистолет. Рядом, над ухом Коэна, прогремел выстрел, осколки стекла вылетели на улицу. Прогрохотали еще два выстрела, прежде чем Коэн успел миновать подъем и, скрывшись за ним, был уже вне досягаемости. «Альфу» начало заносить, руль вибрировал в такт шлепанью пробитого левого колеса.

Коэн остановился у поворота дороги и, достав «маннлихер», прыгнул через стену камней в растущие рядом с дорогой дубы. «Ситроен» с ревом преодолел подъем и, резко затормозив, тоже остановился. Коэн увидел его расплывчатые очертания сквозь крест оптического прицела и щелкнул предохранителем.

Толстяк напоминал медведя, он бежал к противоположной стороне дороги. Коэн выстрелил, пуля просвистела сквозь дубы. Тогда он бросился через дорогу и нырнул под раскидистые ветви. Снега было мало; листья хрустели под ногами.

Коэн задыхался. Раздававшееся в чистом воздухе пение птицы было похоже на звуки флейты. Царапнув коготками кору, маленький дрозд скользнул вниз по стволу. Издалека донесся какой-то свист, напоминающий сигнал поезда. Он ощутил легкое прикосновение стремительно падавшего, как легкий камешек под воду, листика. Он поставил прицел на тройку. Ветер шуршал листвой. Ему захотелось чихнуть, но он сдержался. Желание чихнуть подступило вновь, отвернувшись, он едва подавил его. Толстяк пробежал вверх по дороге и нырнул за дерево. Раздалось карканье вороны, его подхватила другая. Плотнее прижав винтовку к плечу, Коэн навел прицел на дерево, за которым скрылся толстяк. «Это тот, кого я видел в Ситии, тот, кто спустил на меня собак, тот, кто ехал в „мерседесе“. Немец назвал его Мортом». Хрустнул лист, дорога была залита солнцем. Коэн прищурился. «Он вынуждает меня смотреть против солнца».

Он выстрелил и, нагнув голову, бросился к дубам. Спина ныла в ожидании пули. Остановившись, он затаил дыхание и прислушался, пытаясь взглянуть на себя глазами Морта. «Я упустил возможность попасть с первого раза. Морт думает, что я испугался, и ждет, что я побегу. Надо ранить его, схватить и заставить говорить. Скоро ли подоспеют остальные?»

Спускаясь по склону к югу, сосны перемешивались с дубами в зеленой долине, по дну которой среди блестящих камней, высоких огненных ломоносов и кремовых тополей тек ручей. Над ломоносами возвышалась одинокая сосна, ее раскидистые ветви склонялись под тяжестью шишек.

Перепрыгнув через ручей, Коэн ринулся к ломоносам и стал продираться сквозь них к сосне. От коры сильно пахло смолой и теплыми иголками. Он влез на дерево, чтобы укрыться от прямого попадания, сел на сук и стал водить прицелом по переливчатой листве ломоносов, по стволам тополей, между росшими на горе дубами и боярышником.

Морт бежал вдоль ручья, шум воды заглушал звук его шагов. Поблескивала его лысина, коричневый костюм был измят. Коэн поймал его в прицел, но тот успел скрыться за ветвями дуба. Затем он вновь показался на склоне холма под ломоносами. Коэн ждал, пока он доберется до вершины, чтобы выстрелить ему в ногу. Пот резал глаза, застилая прицел. «Скоро ли появятся остальные?»

Морт нырнул в ломоносы. Коэн резко опустил винтовку. В прицеле была видна лишь завеса листвы. Морт приближался на расстояние пистолетного выстрела, но все еще был укрыт ломоносами и листьями тополей. Коэн проверил магазин. Оставалось два патрона. Он сунул руку в карман за второй обоймой, но ее не было. Чертыхаясь, он проверил другие карманы и взглянул вниз под дерево.

Дернулась ветка, вспорхнул воробей. Он откорректировал прицел, поставив сначала снова на тройку, затем на четверку и на шестерку, уперся в сук и стал раздвигать стволом колючие иголки. Он напряженно вглядывался в узор листьев, пытаясь угадать нужное направление. Краем глаза он заметил, как под сплетением ветвей мелькнуло что-то зелено-коричневое. В прицеле на шестерке он видел, как мухи светлыми точками мелькали над ковром листвы, но ничего коричневого там уже не было.

Он снова отыскал коричневое пятно, но уже ближе, и стал следить за его продвижением. Приближаясь в переплетавшихся ломоносах, оно становилось более отчетливым. Где-то внизу на склоне закуковала кукушка. Затем в прицеле мелькнуло что-то розовое. Он попытался поймать через прицел то, что мелькнуло, но ему это не удавалось. Поставив прицел на тройку, он наконец нашел, что искал. Это было что-то бледное с чем-то черным наверху, прикрытое зеленью. Оно остановилось.

Это оказался палец руки, державшейся за стебель ломоноса. Черным был камень в золотой оправе. Остальных пальцев видно не было. Рука обхватила стебель, и он отчетливо увидел, что других пальцев и не было — только обрубки. Рука скрылась. Облокотившись на сук, он нашел просвет в листве перед пальцем с перстнем. Куковала кукушка. Пульс колоколом раздавался в голове. С дороги донесся шум останавливавшейся машины. «Но Морт слишком близко, не могу спуститься». Вновь набрав скорость, машина укатила по дороге.

Под ломоносами появились какие-то темные очертания. Прицелившись, он медленно, очень медленно нажал на курок. Оглушительный грохот «маннлихера» расколол тишину, разлетевшись эхом по горам и отбросив его назад к стволу дерева. Раздался треск ломоносов — и все стихло. На фоне смолкавшего за Сен-Виктуаром эха выстрела наперебой закаркали две вороны. Он передернул затвор. Верхняя кромка ломоносов зашелестела. Уловив движение, он выстрелил еще раз. Бурый заяц, прыгая из стороны в сторону вверх по склону, исчез среди дубов. Спустившись с сосны, он рванулся к дубам и, добежав до вершины холма, бросился по хрустящим листьям к дороге.

Глава 18

Он промчался мимо «ситроена», схватил в «альфе» патроны, кинулся назад в дубы и перезарядил «маннлихер». Всматриваясь в ломоносы, он прошел вдоль ручья, затем сполз вниз по склону. Грязные следы с брызгами крови вели в заросли куманики; он осторожно двинулся в ту сторону. С дороги донесся шум заводившегося «ситроена». Подпрыгнув, он бросился туда; мотор загудел, но, когда он добежал до дороги, машины уже не было. На гравийной обочине в лучах утреннего солнца блестела лужица крови.

Он кинул «маннлихер» на заднее сиденье «альфы». Покрышка была разорвана в клочья. Шум машины заставил его спрятаться за деревья, но это был всего лишь «рено» со стариком за рулем. Коэн опять рванул багажник «альфы», но он никак не открывался. Он прыгнул в машину, вцепился в руль и поехал на скорости, какую только она могла развить. Проехав с километр, он свернул на проселочную дорогу и заглушил мотор.

Замка на багажнике не было. Он налег на крышку, но она не поднималась. Он попробовал откинуть заднее сиденье; оно не поддавалось. Замок был вделан в рамку дверцы водителя; он вставил туда один из ключей Дитера, и багажник распахнулся. Под двумя чемоданами из искусственной кожи он нашел запасное колесо и домкрат.

В кафе на окраине Экса он смыл с лица грязь и засохшую кровь Марии, поел и спросил, как проехать к гостинице «Метрополь». Отодвинув в сторону поднос, официант внимательно посмотрел на него и сказал:

— Здесь такой нет, месье.

— Должна быть… Может, «Метрополитен»?

— Ничего похожего. А это не «Рой Рене»?

— Вероятно, я ошибся, — резко сказал Коэн и, поднявшись, бросил несколько взятых у Дитера франков на стол. «Надо было взять его живым, надо было подождать». Он припарковал «альфу» на одной из тихих улочек с цветущими платанами на фоне высоких жилых домов, опустил разбитое стекло, поставил чемоданы на заднее сиденье и, положив «маннлихер» в багажник, запер его. Нацарапав ключами на темно-вишневом капоте «A bas les riches», а на багажнике «Vive la P.C.», он поехал в центр города.

Неподалеку от железнодорожного вокзала он нашел неприметную, захудалую автомастерскую.

— Можете это закрасить? — сердито и с раздражением спросил он веснушчатого мастера с квадратной челюстью, показывая на капот и багажник.

— Я этим здесь и занимаюсь, — ответил тот, вытирая руки тряпкой.

— На это я и надеялся.

— Что надежда: утешение для дураков и отрава для умных? Я тоже их не люблю, этих коммунистов.

— Еще и стекло разбито.

— Надо подсчитать. — Мастер что-то нацарапал в блокноте. — Вам это обойдется в тысячу двести пятьдесят. Вместе с окном.

— А краску подберете?

Послюнявив палец, мастер потер им по капоту.

— Эта уже старая, свежая будет видна. — Он потер подбородок. — Мы, конечно, попытаемся сгладить.

— А если покрасить всю, сколько?

— Таким же цветом, месье?

— Моей подруге не нравится этот цвет. Она бы хотела серебристый.

— С женщинами всегда так. Этот дороже всего. Может, белый или серый? Это бы стоило тысячу восемьсот, а серебристая — две тысячи сто.

— А черная?

— Столько же, сколько и белая.

— Тогда в черный. Когда будет готово?

— Если срочно, то через три дня.

— Мне нужно завтра.

— Тогда — тысяча девятьсот, завтра к пяти часам.

* * *

Он дал мастеру только ключ от зажигания. Сняв комнату неподалеку от вокзала, он осмотрел содержимое двух чемоданов, но не нашел там ничего, кроме французской и итальянской одежды и туалетных принадлежностей. На вокзале он купил карту с обозначением всех гостиниц Экса. К полудню он уже знал, что ни в одной из них нет и не было клиента, соответствовавшего описанию Морта.

Пройдя через прохладный полумрак собора, он подошел к галерее. На ее противоположной стороне была дверь, ведущая на лестницу, по которой он поднялся к окну, выходившему на крышу склепа. Он вылез в окно и добрался по скользкой рыжей черепице до стены нефа, оттуда по узкой лестнице до крыши, вверх по ее крутому скату, вперед по коньку до квадратной колокольни с горгульями. С узкой каменной дорожки у основания колокольни хорошо просматривался весь город, сам же он при этом мог оставаться незамеченным. Пригревшись на солнце на желтом камне, он вскоре уснул.

Гулкий звон колоколов раздался вокруг него. Он сел и потер лицо. Внизу на улице Гастон де Саппорта сновали люди. Словно игрушечные солдатики они входили и выходили из дверей собора. «Что ищете вы?» Никто из солдатиков не поднял своей крошечной головы, чтобы ответить на его вопрос. Ему вспомнились слова алжирского полковника: «После того что я видел, как я могу верить в Бога?» и Клэр: «Ревнивый, к тому же сексуально несостоятельный». «Да, Бог в Библии говорит: „Делай, как я велю, а не так, как я делаю“. Говорит: „Прощай“, а сам все учитывает и ждет. Но месть человека еще страшнее, чем возмездие Бога».

У него в карманах было пять с лишним тысяч марок и семьсот франков, найденные им в чемоданах, и еще около двухсот франков из бумажников Дитера и его напарника. Пообедав с каким-то безразличием в скромном кафе, он вернулся к себе в комнату и еще раз безуспешно осмотрел чемоданы. Проснувшись на рассвете, он почувствовал себя разбитым и невыспавшимся. После очередных безрезультатных поисков по гостиницам Экса он сел с мрачным видом в саду гостиницы «Де Терм». На деревьях щебетали птицы; за толстыми древними стенами сада город гудел, как улей.

Он усмехнулся, вспомнив, как Клэр в шутку сказала: «Ни один добрый поступок не остается безнаказанным». Там, в залитом лунным светом Парфеноне, среди лившегося рекой красноречия эти слова содержали в себе горький вкус правды. Так же, как и бомба, Нобелевские премии рассеянным профессорам — выдающееся открытие, грозящее уничтожить всех нас. Так же, как и мое послание с предложением помощи Хассиму, гибель Марии. Какой же я смертоносный идиот! Мне все кажется, что я чему-то учусь, но получается, что задним умом.

Они шли за мной по следам в Оран и «Елисейские поля», значит, они вышли на капитана Андрея. Или, может, они просто проверили все крупные порты? Неужели они убили и Андрея, и алжирского полковника? За сколько Леон продал меня?

Надо представить себя на месте своих врагов. Они потеряли меня; что теперь они предпримут?

Махнув официанту рукой, он попросил еще «экспресс-кофе». «Исходя из того, что им известно, они будут просто ждать, что я сам к ним приду. Но я могу вскоре встретиться с Полом, и мы вместе можем разоблачить их. До Пасхи пять дней. Ты придешь, Пол? Но, если ты жив, почему же Морт приказал немцам стрелять?

Три недели убегаю и до сих пор не знаю от кого. Не знаю, кто убил моих друзей. Нет, знаю: это — ЦРУ: Морт, Клэр, Стил, Элиот. Но кто же они?

Смогу ли я разоблачить их? Они скажут, что во всем виноват я. Была ли эта бомба единственной, переправляемой в Тибет? Или там уже сейчас есть еще бомбы? Их переправили в Китай? И они вот-вот взорвутся? Если так, то чего же ЦРУ ждет?

Как это нелепо, когда тебя преследует правительство твоей собственной страны. Когда ты ничего не сделал. А если бы они перестали меня преследовать, я бы успокоился? Смог бы? Смог бы забыть про ЦРУ, Стила и тех, кто убил людей, которых я люблю — невинных людей? Не думаю.

Сегодня вторник. Остается пять дней. Если Пол доберется до Парижа, мы сможем разоблачить их вместе. А кто нам поверит? Долго ли мы проживем после того, как все расскажем? А если Пол не придет?

Одни вопросы. Но если Пол не придет — если его нет в живых, — тогда я поеду в Нью-Йорк на Фултон-стрит. Пока я попробую выследить Морта здесь, в Эксе. До Парижа еще есть время.

Зачем? Затем, что я — мертвец, в котором жизнь поддерживается искусственно. Месть — единственное, что меня питает». Легкий ветерок коснулся волос на его руке. «Сильнее всех из них я ненавижу Клэр, но на самом деле я ненавижу себя самого, свою детскую доверчивость, непостижимую наивность, с которой я позволил ей обмануть меня. Если бы не пастух… Становимся ли мы мудрее, перенося такие страдания? Если так, то это не стоит того, этот тайный язык мудрости, передаваемый из поколения в поколение. Насколько было бы лучше сидеть на теплой травке у ручья с форелью, не испытывая ни страха, ни вины».

Как это сказал Хем, щуря свой единственный глаз, стоя за противоциклонным заграждением в аэропорту Покхары: «Перестань быть тем, кого они ищут».

Коэн улыбнулся и встал, оставив на столе деньги. «Спасибо тебе, Дитер, за ланч», — подумал он. Женщина за соседним столиком смотрела на него, теребя кончиками пальцев свои короткие кудряшки. Он подмигнул ей. Она тут же уставилась в свою тарелку. Пройдя дальше по Кур Секстюс, он вошел в парикмахерскую. Маленький суетливый парикмахер посмотрел на него.

— У меня проблема, — сказал Коэн.

— Вы не одиноки в этом отношении.

— Видите ли, моей девушке не нравится моя внешность.

— Люди редко бывают довольны тем, что имеют. Для меня это не ново. Что бы я без этого делал?

— Она говорит, что может полюбить только блондина.

— Это не сложно; и скоро она будет счастлива.

— Возможно. И я хочу, чтобы она полюбила меня.

— Это уже нечто иное. — Парикмахер осветлил Коэну волосы и накрутил их на горячие бигуди. — Вы будете неотразимы.

— По-моему, очень даже отразимым, — пробормотала немолодая дама, сидевшая в ожидании своей очереди с журналом на коленях.

— Как вам известно, мадам, — ответил Коэн, — любовь не знает границ. А иначе, зачем же вы пришли сюда маскировать свою седину?

— Когда я выгляжу моложе, я чувствую себя моложе. Когда я чувствую себя моложе, я дольше живу. Вам пока нет нужды об этом волноваться.

— Всех, в принципе, волнует одно и то же, — отозвался парикмахер, — раскрыть то, что у них внутри.

— И мужчин?

— Они более тщеславны, хотят невозможного. Par exemple, всего два дня назад вошел мужчина и очень настойчиво просил его постричь. Но у него не было волос.

Коэн пожал плечами.

Как можно постричь то, чего нет?

— У него было всего несколько свисавших здесь прядок. — Парикмахер показал на виски Коэна. — И тем не менее он — этот толстенный американец — следил за каждым волоском, который я отрезал.

— Чем меньше, тем ценнее.

— Но, если так, почему же мы не ценим доброту и великодушие?

— А каков он был, этот американец?

— Просто огромный. Но не жирный, а крепкий…

— И где он остановился?

— В гостинице «Де Терм».

— А вы не знаете его имени?

— Этого я не знаю, но моя жена, которая там работает, убирает его номер. — Парикмахер отвлекся, обращаясь к вошедшей маленькой, ярко одетой женщине. — А, мадам Петрак, как видите, я скоро освобожусь.

Женщина сердито взглянула на Коэна.

— Мне назначено на час.

Парикмахер кивнул на часы.

— Еще без двадцати.

— Вы не успеете.

— Определенно успею. С этим джентльменом уже все. А леди, насколько я понимаю, хочет просто покраситься?

— Exactemant. — Дама начала складывать журнал.

Коэн расплатился.

— А в каком номере живет этот американец?

— Я не консьерж. — Парикмахер со стуком захлопнул ящик кассы. — Я очень занят. Это не долго, мадам Петрак.

— Кажется, я знаю его, — не отставал Коэн. — Он еще здесь?

— Апартаменты «Мирабо». Слушаю вас, мадам.

* * *

Купив в салоне мужской одежды синие джинсы, голубую рубашку, бежевую вельветовую куртку и кроссовки, он переоделся. Засунув куртку Дитера и свою старую одежду, а также вышитую рубашку, купленную в Афинах, в урну, он вошел через заднюю дверь гостиницы «Де Терм».

Поднявшись на третий этаж, он остановился в конце коридора и, глядя на дверь апартаментов «Мирабо», почувствовал, как в карманах повлажнели его ладони. В зеркале напротив каждое его движение передразнивал кудрявый блондин в плотно облегающей французской одежде.

Широкий, устланный красным ковром коридор был пуст, если не считать тележки горничной и кадок с пальмами. Поднявшись на четвертый этаж, он подошел к окну, выходящему на веранду апартаментов. По краям веранды стояли ящики с кипарисами. На белом металлическом столике возле шезлонга стояла пустая коньячная рюмка. Город окутывала дымка, сквозь которую неясно вырисовывались крыши домов, шпили, темнели горы.

Он спустился в гардероб для персонала, накинул на себя белый пиджак официанта и, вернувшись назад, громко постучал в дверь апартаментов. Ответа не последовало, дверь никто не открыл. Спрятав пиджак, он спустился к портье. Тот же клерк, которого он уже дважды расспрашивал накануне, поднял на него глаза и, судя по всему, не узнал его.

— Мой приятель в апартаментах «Мирабо» почему-то не отвечает.

— Он уехал, месье.

— Надо же? Он оставил у меня фотоаппарат. Он наверняка оставил адрес, по которому его можно найти.

Пока портье смотрел в ящике с ключами, Коэн изучал лежавшую перед ним вверх ногами книгу регистрации. В графе «Мирабо» было лишь одно слово: «Гослин».

— Ничего, — сказал портье.

Выйдя из гостиницы, Коэн вновь зашел в нее через заднюю дверь. На третьем этаже было по-прежнему пусто. Тележка горничной стояла через три двери от апартаментов «Мирабо».

Он встал за поворотом коридора и ждал, пока горничная не постучала в дверь апартаментов. Не дождавшись ответа, она достала связку ключей и открыла дверь.

Досчитав до пятидесяти, он подошел к двери.

— Мадам, — крикнул он, входя. Она стаскивала с кровати простыни.

— Мадам, — повторил он, задыхаясь, — это ваш муж работает в парикмахерской на Кур Секстюс?

Она уставилась на него непонимающими коровьими глазами.

— C’est moi.

— Alors, идите быстрее. Там что-то случилось.

Она выронила простыню.

— Quel accident? Шарль!

— Ничего страшного, но поторопитесь!

Всхлипывая, она выбежала из номера. Отсчитывая секунды: «одна, две, три, четыре…» — он порылся в столе. Ничего, кроме рекламных проспектов. «Семь, восемь…» — в туалете тоже ничего. Пустая бутылка из-под ликера на тумбочке рядом с кроватью. «Пятнадцать, шестнадцать…» — в ванной, в мусорной корзине — книжка. «Двадцать четыре, двадцать пять…» — схватив книжку и бутылку, он спустился по лестнице и выскочил на задний двор.

Пол-литровая бутылка из темно-коричневого стекла была немецкой. На липкой этикетке он прочитал, «Belchengeist, Schwarzwälder Hausbrennerei, Munstertal». В книжке под названием «Семь девственниц за одну ночь» он не нашел ни подчеркнутых абзацев, никакой записки между страниц. На странице с загнутым уголком он прочел: «Рыдая, она неистово умоляла, просила, упрашивала, ползала на коленях, цепляясь ногтями за его рукав: „Только не трогай мою сестренку!“ Но, грубо отпихнув ее обнаженное тело, он встал перед молоденькой девушкой, сжавшейся в комок и прижимавшей к своей едва наметившейся груди разорванную рубашонку; ужас застыл в ее глазах. „Иди сюда“, — усмехнулся он, сдергивая рубашку».

У черного хода гостиницы стояла машина, из которой выгружали куски красного мяса. Один кусок упал; мальчик в белой куртке, оглянувшись, стряхнул с него песок и поволок на кухню. С грохотом задом подъехал мусоровоз, чтобы вобрать в себя содержимое бачков с отходами.

Рядом с университетом Коэн купил немецко-французский словарь и карту Германии. В кафе у фонтана он попытался перевести то, что было написано на этикетке бутылки. «Geist» означало дух, ум или разум, однако он не мог найти значение слова «Belchen». Даже со словарем смысл того, что было написано на этикетке, приклеенной с другой стороны бутылки: «Jeder, der recht froh gestimmt, gem den Belchengeist mal nimmt…», тоже был ему непонятен. «Schwarzwald», однако, переводилось как «черный лес», и находился он, судя по карте, в юго-западной части Германии, в пятистах километрах от Кёльна. В центре Шварцвальда было написано слово «Belchen», за которым следовала цифра 1414.

* * *

— Вам надо было оставить мне ключ от багажника, — сказал мастер автомастерской. — А так, я не смог закрасить красные края; так что, они остались видны.

— Са va. Моей девушке все равно.

— Ради этой женщины вы решили все поменять? — Он кивнул на волосы Коэна.

— У меня есть брат-близнец. Я боюсь, как бы она не переспала с ним по ошибке.

— Она получила бы двойное удовольствие, — сказал мастер.

Коэн заплатил ему и, оставив теперь уже черную блестящую «альфу» в переулке недалеко от вокзала, позвонил в гостиницу «Де Терм».

— Это Гослин, — сказал он по-английски.

— Да, мистер Гослин?

— На мое имя есть что-нибудь?

— Нет, месье.

— Хорошо. Кажется, в воскресенье я заказывал разговор из своего номера. Мне опять нужно позвонить туда, но я потерял номер.

— Un moment. Я посмотрю в книге. — В замолчавшей трубке раздавалось жужжание. — Алло, месье Гослин? В воскресенье вы звонили в Германию, в Ноенвег. Вам нужен этот номер?

— Да.

— Alors, c’est 5-1243.

В кафе на площади Де ля Либерасьон он заказал арманьяк и развернул карту Германии. Пробило семь; на влажных гулких улицах пахло ранними цветами и бензином. По навесу застучали капельки дождя.

Ноенвег был в четырех километрах южнее Белхена — горы высотой в 1414 метров. Чувство какого-то спокойного удовлетворения охватило его. Он еще заказал арманьяк. Свет подфарников скользнул по мокрым камням; на парапетах сидели нахохлившиеся грачи и голуби; скворцы и вьюрки суетились в ветвях платанов. Откуда-то взятая строка всплыла в его памяти: «В самое сердце огня, в безмолвие», но он не мог вспомнить, откуда это. Вдыхая теплый чистый запах дождя, он начал продумывать свой маршрут до Ноенвега.

* * *

За соседним столиком одиноко сидела женщина со спутанными волосами, покачивая головой в такт мелодии, которую наигрывал сидевший на тротуаре под дождем гитарист. Большинство расположившихся за другими столиками читали вечерние газеты и как бы не замечали эту женщину, почесывавшуюся и напевавшую себе что-то под нос.

Она была в грязном, рваном, поношенном платье, лицо и руки чем-то измазаны. Пробормотав что-то бессвязное по-итальянски, она замолчала, затем, тряхнув своими сальными волосами, вновь запела, повернулась и посмотрела на него своими широко раскрытыми глазами.

— Я знаю твою судьбу.

— Non, merci.

Она кокетливо улыбнулась, обнажив обломки коричневатых зубов, торчавших из десен кофейного цвета.

— Когда знаешь будущее, меньше теряешь.

Он вернулся к своим мыслям. Усилившийся дождь струйками растекался по тротуару. Она поманила его рукой.

— Многих опасностей можно избежать, если знать о них заранее. На некоторые вопросы есть ответы.

Он допил арманьяк и, вытащив из кармана деньги, отсчитал несколько монет на стол.

— Сколько ты хочешь?

— Пять новеньких франков. — Сев напротив, она собрала монеты со стола. — Для начала я вижу, что ты не хочешь слушать. — Она взяла его руку. — Твоими поступками руководит сердце, оно у тебя сильное. — Она посмотрела в его раскрытую ладонь. — От любви ты перенес много боли. Впрочем, как и все. Любовь может быть губительнее ненависти, хотя она придает тебе больше сил. Ты глубоко запрятал свое сердце, вот здесь, видишь? Ты заблуждаешься, но у тебя хватит силы преодолеть это.

— А будущее?

— Пустое. Я не верю в него.

— В мое будущее?

— В линию жизни. Я держала руки молодых парней, убитых в бою, так же, как и твою. И видела длинную линию жизни на их ладонях. Это ни о чем не говорит. — Она облизнула верхнюю губу. — Ожидания обкрадывают жизнь. Не рассчитывай на них.

— Так у меня короткая линия жизни?

— Ты ничего не хочешь слушать. — Она повернула его руку. — Ты умрешь, как только перестанешь жить.

— И за это я должен платить пять франков?

Она резко встала и задвинула свой стул.

— Держи, — она кинула его монеты на стол. — Я возвращаю тебе твою судьбу. — Она пошла от столика к столику, спрашивая: «Не желаете ли узнать свою судьбу?» Люди, не отвечая, смотрели в свои газеты. Через несколько минут она скрылась в бисерной завесе дождя за тентом.

* * *

Он ехал по мокрым блестящим улицам, пока не увидел другую черную «альфу». Он поменял номера, открыл окно с противоположной от водителя стороны и достал из ящика страховое и регистрационное свидетельства. Он закрыл окошко и, убедившись в том, что не оставил следов, поехал по автомагистрали на север к Лиону.

* * *

В шесть утра он выехал из Лиона и переложил «маннлихер» под заднее сиденье. Еще не было восьми, когда он миновал Безансон, а около полудня остановился заправиться недалеко от границы, у Мюлуза. Немецкий контрольный пост был у дороги на восточном берегу Рейна.

— Значит, месье Сегер, — сказал таможенник, — вы взяли эту машину у некоего месье Жака Бонневилля в Эксе?

— Это мой друг, он прилетит самолетом на следующей неделе и встретит меня в Мюнхене.

— D’accord. Но я должен посмотреть ваши водительские права.

— Мне сказали, что они мне не понадобятся. Видите ли, я потерял их, и мне должны прислать из Тулона новые.

— Кто сказал, что они не понадобятся?

— В немецком консульстве в Марселе.

— Они ввели вас в заблуждение. — Руки офицера лежали на ремне рядом с пистолетом. — В Германии вам необходимо иметь водительские права.

— У меня же есть.

— Вы должны иметь их при себе. Вам придется вернуться во Францию и получить временные.

Коэн вновь пересек реку в обратном направлении в сторону Франции. Офицер на французском контрольном пункте тоже спросил у него права. Коэн повторил свою версию.

— Но вы же не француз?

— Моя семья из Тулона, но большую часть своей жизни я прожил в Канаде.

— У вас есть канадский паспорт?

— Нет, я же французский подданный.

— Очень жаль, месье Сегер, но во Франции нельзя ездить без документов. Вам придется оставить машину здесь и доехать до Мюлуза на автобусе, там вы получите временные права.

На часах в контрольном пункте было без десяти минут час. Коэн подождал рейсового автобуса, который пришел в 1.30, и в три был в Мюлузе. Понадобилось еще полчаса, чтобы разыскать контору, где, просидев в очереди до 4.30, он узнал, что никакой Люк Сегер, родившийся 12 февраля 1949 года в Тулоне, нигде не значился.

В одном из баров рабочего квартала он нашел рыжего веснушчатого подростка по имени Альфонс, у которого было водительское удостоверение. Следующим автобусом они отправились к границе. Там уже заступила другая смена.

— Это мой друг, у которого я оставлю машину, пока не получу новые водительские права, — сказал Коэн.

На обратном пути в Мюлуз он заплатил Альфонсу.

— Хочешь еще двести франков?

— Смотря за что.

— Нужно съездить в Германию.

— Меня могут арестовать. Четыреста.

— У меня только триста.

— Тогда триста пятьдесят и обратный билет на автобус.

В наступившей темноте они переехали через Базельский мост. Цепочка стоп-сигналов вела к немецкому контрольному пункту. На противоположном берегу виднелись темные силуэты деревьев, под мостом чернела вода. Северный ветер дул в лицо. Двадцать минут спустя он высадил Альфонса у автостанции, затем снял номер в гостинице на задворках Лераха.

— Вам это знакомо? — спросил он бармена в гостинице.

Тот поднял ликерную бутылку Морта к свету.

— Из Белхена? Это знаменитая гора. Вы можете проехать к ее вершине из Шенау. Летом там работает гостиница.

— У вас здесь это продается?

— Впервые вижу.

Коэн ел и потягивал пиво, в то время как на развернутом барменом над кассой экране корчились в любви две голые женщины и мужчина. В противоположном углу бара кто-то храпел, запрокинув голову назад. Над столиком Коэна склонилась грудь официантки.

— Sie englisch?

— Nein. Français.

Она улыбнулась.

— T’es seul? Solitaire? — Она немного приспустила свое трико, демонстрируя влажные светлые колечки волос. Коэн отрицательно покачал головой.

Когда он выпил пиво, фильм закончился, и официантка, поднявшись на стойку бара, под веселую музыка занялась стриптизом, обнажая жирные складки на животе вокруг пупка. В соседней кабинке какой-то мужчина, размахивая красными большими руками, говорил по-французски:

— На прошлой неделе мой брат оставил свою машину на стоянке в Цюрихе. Ночью у него появилось какое-то дурное предчувствие. Он оделся, вышел и перепарковал свою машину в другом месте. В ту же ночь дом рядом с новой стоянкой сгорел и его машина тоже.

Его собеседник сдавленно фыркнул от смеха.

— Ясновидец.

— Четыреста пятидесятая модель. Пятьдесят тысяч марок.

— Но у него же есть страховка?

— Он потерял свое удостоверение, и страховка накрылась.

* * *

Дождь моросил по маленьким квадратным стеклам окон в номере Коэна. Выключив свет, он зажег свечу на туалетном столике. Свет от ее пламени подрагивал на потолке, мягко обволакивая комнату. Над батареей пожелтевшие от тепла обои отклеивались, обнажая предыдущий слой старых обоев с расплывчатыми цветочными полями, заходящими краями друг на друга. «До Пасхи четыре дня». Капли дождя падали на золу камина.

К рассвету дождь перестал, чистые булыжники мостовой блестели. Он поехал на северо-восток в горы, поросшие темными елями и пихтами. В низинах цвели ивы, вокруг их стволов трава сверкала изумрудной зеленью. Вода искрилась в долинах, окаймленных по краям каменными стенами, в дренажных ямах она струями неслась вниз по покрытым иголками склонам среди толстых хвойных деревьев.

Дорога пересекала седловину и уходила вниз между двумя черными хребтами, разделенными ручьем. Она убегала вслед за ручьем к долине, где лес редел и белые с черным коровы паслись на крутом склоне над вытянутыми узкими домиками. Над коровами деревья вновь смыкались, устремляясь вверх к высокой голой вершине.

На трапециевидной площади Ноенвега с фонтаном посередине друг против друга стояли две гостиницы. Магазин, выходивший витриной на площадь, был закрыт. Большинство из располагавшихся вокруг пятнадцати домов имело сараи и обнесенные забором скотные дворы. Из-за забора выглядывали куры. Где-то пронзительно и отчаянно визжала свинья.

Несколько часов он ездил по горе, осматривая деревни с крытыми шифером домиками среди елей. Вдали едва виднелась поросшая травой скалистая вершина. В середине дня он поехал от Шенау к вершине. Там, где деревья не пропускали солнце, дорога еще блестела от дождя. Гостиница на вершине была закрыта, рядом с ней находилась пустая автостоянка. Ветер раскачивал кресла подъемника, гонял снег вокруг гостиницы. Со всех сторон его окружала суровая панорама льда, скал и вечной зелени. В долинах искрилась вода, холодное небо разрезали следы самолетов. На южном горизонте поверхность земли была разорвана желтым хребтом Альп. Это было слишком похоже на Непал; вернувшись с грустным видом к машине, он немного проехал вниз по горе до того места, где кончался снег и, свернув на восток, поехал по изборожденной колеями дороге вдоль лесистого хребта. Спрятав «альфу» за кучей сваленных бульдозером пней, он спустился пешком к Ноенвегу.

На краю фонтана стоял белый петух; под ним в песке копошились три рыжие курицы. Магазин уже был открыт, из его окна на него внимательно смотрела одетая в комбинезон женщина. В одной из гостиниц он заказал сэндвич, пиво и, немножко поколебавшись, попросил телефонную книгу. Как он и предполагал, номер, который он узнал в гостинице «Де Терм», в книге отсутствовал. Он подумал, не спросить ли про Морта, но решил, что это было бы слишком рискованно.

Около магазина остановилась автоцистерна. Женщина в комбинезоне выносила бидоны с молоком, и шофер переливал их в цистерну. Морщинистый мужичок в сморщенной шапочке с розовощеким мальчиком гнали через площадь мычавших коров. Расплющивая кучи свежего навоза, подъехал школьный автобус. Дети высыпали из автобуса и, весело щебеча, разбежались.

Коэн пошел из города на восток, забрался по густо поросшему елями склону до того места, откуда просматривалась долина. Он наблюдал за ней до темноты, потом, поднявшись к «альфе», поехал во Фрайбург. Там он купил бинокль, пообедал и снял комнату. «Завтра пятница. Последняя попытка. Затем Париж. Наш запасной вариант встречи в „Серпан д’Этуаль“. У меня такое предчувствие, что тебе удастся туда добраться, Пол». Еще не рассвело, когда он вернулся к горе над Ноенвегом. Оставив «альфу» за пнями и спрятав ключ под колесо, он спустился к своему месту наблюдения.

* * *

Городок покоился в тишине между горами. Открылось окно, в бинокле промелькнула рука, раздвинувшая шторы. У бетонного края фонтана подняла лапку собака. Фермер в желтом рабочем комбинезоне ссыпал зерно из белого пластмассового ведра в кормушку за сараем; коричневые утки и белые гуси, крякая и гогоча сгрудились у кормушки. Опустив ведро и уперев руки в бока, фермер наблюдал, как они растаскивали корм.

В разгар дня перед магазином остановился черный «ситроен». Из него выпрыгнул Морт и быстро поднялся по ступеням, его правая рука была на перевязи. Через несколько минут он появился с пластиковым пакетом, помахал женщине в комбинезоне и уселся в «ситроен».

При выезде из городка «ситроен» свернул в сторону горы, проехал вверх через пастбище мимо пятнистых коров, пересек ручей, доехал до последнего лесного поворота и остановился около дома, возвышавшегося на верхнем краю пастбища. Морт вошел в дом, эхо захлопнутой им дверцы машины разнеслось по долине.

Дрожа от волнения и негодования, Коэн побежал через лес вверх, пока не оказался над домом. Свернув на запад, он бросился вниз через ельник и остановился ярдах в ста от стоявшего внизу у задней части дома «ситроена». Там же стояли серебристый «мерседес» и желтый «гольф». Клонившееся к западу солнце светило ему в глаза и бросало отблески в бинокль. Пастбище, затененное на западе вдоль кромки леса с темневшими протоптанными скотом тропинками, было освещено красноватым светом.

В бинокль дом казался самым обыкновенным: прямоугольные кушетки с неяркой клетчатой обивкой, светлые стены, аквариум без рыбок, растение с остроконечными листьями. В линзах мелькнул чей-то силуэт — мужские грудь и руки, серый костюм, волосы на руках. Коэн углубился в лес и стал спускаться по его восточной кромке, пока не нашел такого места, откуда можно было наблюдать за большими окнами, выходившими на долину. Скрипнув, открылась входная дверь, и на крыльцо вышел человек в сером костюме. Он был среднего роста, довольно смуглый и наполовину лысый. Положив ладони на перила, он смотрел на долину. К нему подошел Морт со стаканом пива в левой руке. Человек в сером костюме взял стакан, одобрительно приподняв бровь. Морт что-то сказал, и тот засмеялся, показывая стаканом в сторону Ноенвега.

Из дома вышли еще двое с пивом. Они были моложе и одеты в свободные брюки с пуловерами. Один из них протянул Морту пиво. Коэн наводил резкость, пока в бинокле с необыкновенной четкостью не возник рисунок в елочку на сером костюме. В Ноенвеге пробило пять часов. Человек в сером костюме бросил быстрый взгляд в сторону Коэна и, отвернувшись, стал опять показывать на долину, положив руку Морту на плечо. Морт засмеялся, его красные щеки раздувались вокруг маленького круглого рта. Через несколько минут он, пригнувшись, вошел в дом.

Остальные допивали пиво. Вертя на единственном пальце ключи от машины, появился Морт. Он отдал их одному из тех, кто был помоложе, тот кивнул и посмотрел на часы. Все четверо спустились по лестнице, сели в серебристый «мерседес» и поехали с горы вниз, в затененную долину. Машина мигнула стоп-сигналом, притормозив перед площадью, затем исчезла, повернув за горы в сторону Мюллхайма.

* * *

Дом находился в тени. Ближе всего лес подступал к нему с западной стороны. Коэн обошел дом так, чтобы можно было посмотреть в окна с той стороны. Он подумал было вернуться к «альфе» за «маннлихером», но решил, что это будет слишком долго. Пригнувшись, он подбежал к дому и присел, прижавшись к фундаменту. Отдышавшись, он встал и заглянул в окно. В тускло освещенной комнате стояли кушетки. Дверь в глубине была приоткрыта. Где-то на столе серебристым цветом абажура светилась лампа. Окно было закрыто. Юркнув за угол, он пробежал мимо «ситроена», пахнувшего теплой резиной и краской. Задняя дверь дома оказалась запертой; окно над раковиной легко открылось. Отступив, он еще раз посмотрел на долину, теперь уже усыпанную огнями.

Раковина была заполнена пустыми стаканами с запахом пива. Он проскользнул в окно: линолеум скрипнул, когда он спрыгнул на пол. На кушетке лежала газета. Две спальни, запах сырости из ванной. Женская одежда в шкафчике, слабый раздражающий запах. За окном гостиной бесшумно мерцал городок. Красные стоп-сигналы грузовика неслись за лучами его фар через гору у Мюллхайма.

Кроме ножей и смешанного запаха ржавчины, мыла и крысиного яда под раковиной, на кухне ничего не было. Появившийся на потолке какой-то отблеск вскоре исчез. Он побежал в гостиную. Два пятнышка света, мелькнув вверх по горе, сверкнули ему в глаза.

Задняя дверь не открывалась. Кинув бинокль на сушилку для посуды, он подергал ручку двери, пытаясь нащупать засов. Свет скользнул вверх по стене. Забравшись на раковину, он вылез через окно и бросился в лес.

Свет фар приближался. Выругавшись, он побежал назад к дому, но споткнулся от неожиданно хлынувшего на него яркого света. Забравшись на ступеньки, он просунул в окно руку за биноклем и нечаянно уронил его на пол. Фары осветили окна. Упав на пол, он схватил бинокль и, наступая на стаканы в раковине, выбрался через окно на улицу и бросился к деревьям.

Сквозь тяжелые удары пульса в голове он слышал рев изрядно поработавшего мотора машины, которая двигалась слева направо вдоль склона. Фары осветили дорогу, пересекавшую склон. Их свет, неравномерно падая на лес, придавал деревьям несколько смущенный и испуганный вид. Коробка передач заскрежетала, когда лучи фар, помедлив, скользнули вниз и замерли на коричневом домике среди деревьев. Залаяла собака. Громко хлопнула дверца грузовика. Собака успокоилась. Окна домика засветились.

Он снова влез в окно и открыл холодильник, чтобы осветить кухню. В ящике он нашел спички, закрыл холодильник и, войдя в гостиную, чиркнул спичкой. Вдруг вспыхнул свет.

— Тебе не следовало сюда соваться, Сэм.

Ослепленный светом, он повернулся.

— Я убью тебя! — улыбнулась Клэр, направляя на него короткоствольное ружье.

Глава 19

Клэр держала палец на курке.

— Все-таки ты явно глуп! Где Пол?

— Предполагается, что я должен отвечать? Ну и кого ты теперь ублажаешь? Толстяка?

— Не двигайся! Ладно, можешь не говорить о Поле. Боже, они уже здесь.

— Пол убит?

— Они не могут его найти.

На крыльце загрохотали шаги. В дверь вломился запыхавшийся Морт, его лоб блестел от пота.

— Святой Августин из Марселя! — оскалился он в улыбке. — Молодец! — кивнул он Клэр.

— Этот грузовик чуть все не испортил, — сказала она. — Я видела, что у него было что-то в руке — оказалось, этот дурацкий бинокль, — но я-то думала, что это пистолет, и ждала, пока он его куда-нибудь положит, чтобы мне не пришлось его убивать. Потом эти фары, и он в одно мгновение выскочил через окно. Я думала, что вы возьмете его там, на улице. Поэтому я…

— Так он решил броситься в окно?

— Потом он через него влез назад. Я ждала, пока он зажжет спичку — ты бы видел его лицо!

Часто дыша, вбежал один из двух парней.

— Это он, Морт?

— Да.

Парень ударил Коэна коленом в пах.

— Это тебе за Дитера. — От резкой боли Коэн согнулся пополам и тут же получил удар коленом в подбородок.

— За Вилли.

— Не торопись, Тим, — остановил его Морт.

— Он гомик, — сказала она. — Не ломайте его пока.

Тим прижал Коэна к стене и, схватив рукой за подбородок, вперился в него глазами.

— Я разорву этого гомика на мелкие кусочки. — Коэн плюнул ему в лицо, и Тим снова ударил его коленом. Коэн увернулся так, что удар пришелся ему по бедру.

Она хихикнула.

— Я ему кое-что отрежу и заставлю съесть.

— Он что, тебя тем же кормил? — рассмеялся Тим, вытирая лицо.

Вбежал второй парень.

— Все чисто — он один.

— От самого Экса следить за каждым его шагом! — пробасил Морт, — так утомительно иметь дело с кретинами. Давай наручники, Тим.

Обхватив Коэна своими потными руками, Тим защелкнул у него за спиной наручники.

— Отведи его в спальню, Руби, — сказал Морт, — и пристегни его своей парой браслетов к кровати.

Положив ружье на кушетку, она взяла Коэна за руку.

— Не сюда, — потряс головой Морт. — Наверх. Там нам будет лучше разговаривать.

Тим опустил подвесную лестницу. Подталкивая Коэна, она поднялась с ним наверх и, пройдя по мансарде к лампочке, зажгла ее. Они пристегнули его наручниками к стойке, прикрепив к ней и его ноги. Здоровой рукой Морт распахнул рубашку Коэна и посмотрел на ножевую рану. От него несло пивом и потом.

— Какая-то шлюха тебя поцарапала?

С улицы донесся шум подъехавшего «мерседеса». По лестнице поднялся человек в сером костюме, он был меньше ростом, чем казался в бинокль.

— Ты еще не звонил? — спросил он.

— Еще нет, Лу, — ответил Морт.

— Я сам позвоню, — сказал Лу и спустился вниз.

Подтащив какой-то деревянный ящик, Морт поставил его перед Коэном.

— Давай сюда машину, Руби, — сказал он.

Она вернулась с портативным магнитофоном с длинным шнуром, который Тим повесил на гвоздь, торчавший в стене. Морт начал говорить в микрофон:

— Красная Собака, первый допрос подозреваемого Сэмюела К.Коэна, 20.42, пятница, 20 апреля, Ноенвег, Федеративная Республика Германия. Перекрути назад, Тим.

Тим воспроизвел запись.

— Сделай немного погромче, — сказал Морт. Затем с улыбкой обратился к Коэну: — Ну что, сынок, с чего мы начнем?

Коэн пожал плечами. Теперь, когда все было кончено, он испытывал непреодолимое желание разрыдаться, упасть им на грудь и молить о пощаде, понимании. «Если бы я только знал…»

Морт сочувственно кивнул.

— Меня тоже это тяготило. — Он взглянул на него. — Сэм, давай поговорим с тобой начистоту. Ты сейчас здесь, у нас — и я должен сказать тебе со всей откровенностью, что многие затаили на тебя большую обиду. Но, может быть, вместе мы сможем во всем разобраться, а?

Коэн облизал пересохшие губы и спросил:

— Ты американец?

— Да, — ответил Морт. — И я, и Тим, и Джек, и Лу, который сейчас внизу. И Руби, с которой ты уже знаком.

— Тогда почему же вы убили моих друзей? Тоже американцев! Невинных людей, ни за что?

— Ничто никогда не делается просто так. Бывают иногда ошибки, ты вон тоже что понаделал, но это же не значит, что все кончено.

Коэн засмеялся.

— Конечно же, это конец, жирная ты свинья. Неужели ты думаешь, что я настолько глуп?

Клэр тоже засмеялась.

— Ты очень глуп, Сэм.

Коэн ухмыльнулся. Теперь, когда все было кончено, от этой обреченности его охватило чувство какого-то нелепого безрассудства.

— Сначала ты все честно расскажи, — сказал он Морту.

Морт подвинул ящик чуть ближе.

— Давным-давно ты и твои друзья решили немного подзаработать на стороне. Подожди, подожди, не перебивай! — Он поднял руку. — Выслушай меня. — Вздохнув, он продолжал: — Я знаю, кто ты — ты отказался служить стране, которая тебя приняла, ты — экспатриант, не испытывающий любви к той стране, которая приютила тебя, иммигранта, но я не понимаю, зачем тебе понадобилось устраивать всю эту возню?

— А тебе не приходило в голову, что, если бы я меньше любил свою страну, мне было бы наплевать, чем она занимается? И не сам я влез в эту, как ты изволил выразиться, «возню», а вы ее устроили.

— Понятно. — Морт качнулся на своем ящике. — Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что ты, Пол и Алекс случайно влипли в эту вашу авантюру? Совсем как тот парень, которого взяли в аэропорту «Кеннеди» с десятью фунтами героина и который сказал, что не знает, как это оказалось у него в чемодане?

Коэн опустил голову с выражением отвращения на лице.

— Что с тобой говорить, тратить последние часы своей жизни на такое дерьмо, как ты?

Морт возмутился.

— Последние часы твоей жизни! Помилуй! Мы — официальные представители американского правительства — мы не убиваем людей направо и налево в немецких мансардах. Даже несмотря на то, что ты и убийца, зачем же нам уподобляться тебе.

Коэн молчал, уставившись во что-то невидимое за слабо освещенными стропилами.

— Так что ты там говорил, Сэм? — продолжал Морт. Он подтянул вверх штанины брюк там, где их стрелки разгладились на его огромных согнутых коленях. — Ты не хочешь нам рассказать о своих приключениях? Кажется, Лекбир Эль Хебиб просил тебя о том же в Оране? Хотел послушать. — Морт ухмыльнулся. — Помнишь его — алжирского полковника?

Коэн перевел взгляд из темноты на него.

— Что вы с ним сделали? — «Я словно чума. Все, с кем сталкивает меня судьба, умирают».

— Сделали с ним? Ничего. Мы просто немного побеседовали так же, как и с капитаном Андреем, который был сначала отнюдь не приветлив. Но потом изменился.

— Вы убили его? — Собственный голос показался Коэну голосом за кадром в каком-то кино из детства — голосом, не принадлежащим конкретно никому.

Морт изобразил деланно-ласковую улыбку.

— Ты начитался романов. Никого мы не убивали. Но Андрей так расстроился, когда узнал, кто ты есть на самом деле, что покончил с собой. И я его понимаю. Да, много невинных людей от тебя пострадало, а?

— Вы мерзавцы, убийцы! — закричал Коэн, дернувшись в наручниках. Смолкнув, он бессильно обмяк и опустился у стойки. — Господи, что я сделал?

В мансарде стало тихо; глядя на него с усмешкой, Морт достал левой рукой носовой платок и вытер им шею. По лестнице поднялся Лу.

— Капельмейстер говорит «браво».

— А как там доктор Шварц? — спросил Морт.

— Его взяли.

— Где?

— Я не спрашивал, Морт. Он в капелле.

Морт спрятал платок.

— Ну ладно, приятель, — обратился он к Коэну, — поднимайся. Ты хорошо сыграл, но мне надо работать. Сейчас мне от тебя нужно узнать, с какой целью ты переправлял оружие в Тибет. Я хочу, чтобы ты мне назвал свои связи в Непале, откуда оружие и имена всех, с кем ты работал. Ну, давай!

Коэн вытаращился на него.

— Ты что, спятил?

Морт сочувственно улыбнулся.

— Только спятив, можно было этим заниматься, это — да. Тебе нужны были деньги?

— Я ничего не делал! Стил нанял нас проводить его до Мустанга — я еще ждал, пока он покажет мне разрешение, — и он показал! И мы повели его по Кали Гандаки, втроем за двенадцать кусков, и…

— Это большие деньги, Сэм. Никто бы никому не заплатил двенадцать тысяч за путешествие по Кали Гандаки.

— Мы и подумали, что он ненормальный. Но мы были рады получить эти деньги. На Кали Гандаки мы присоединились к тибетскому каравану — на этом настоял Стил, — и в тот же день четыре их лошади…

— Ты раньше не видел этих тибетцев?

— Нет. И в тот же день…

— Любопытно. А некоторые из них, включая их главного, заявили, что ты предлагал им купить у тебя оружие. Или, точнее, обменять на гашиш.

— Это было потом.

— Потом? Значит, ты все-таки пытался продать оружие? И переправить в Штаты наркотики?

— Да нет же — я все это просто придумал специально, чтобы выведать об операциях Стила.

— И что же ты выведал?

— Ничего. Тибетцы сказали, что они не имеют понятия о бомбе.

— О какой бомбе?

Коэн вздохнул.

— О той, что Стил и Элиот переправляли в Тибет.

Морт покачал головой.

— Ты пытаешься ввести меня в заблуждение, Сэм. А вот что было на самом деле: тебя с твоими дружками поймали, когда вы переправляли оружие в Тибет; вы убили американского государственного служащего Роджера Элиота, когда он с Клемом Стилом пытался задержать вас на Кали Гандаки. Тогда был убит один из твоих компаньонов, Алекс Власик, и еще какой-то непалец, чье имя есть в деле. Но…

— Гоутин. Его звали Гоутин. Стил или кто-то из ваших тибетцев убил его.

— Гоутин — неважно! Но вам с Полом Стинсоном удалось уйти. Потом ты убил в Катманду Клема Стила — не где-нибудь, а перед американским посольством, но он успел рассказать нам, что случилось на Кали Гандаки. Потом, — продолжал Морт, поджимая губы, — ты убил в Катманду всех, кто мог бы нам помочь тебя найти: американскую девушку, Ким Давидофф, и четырех непальцев — родственников того убитого непальца Гоулунга, или как там его. Убегая из Непала, ты, по-моему, убил еще и британского зоолога лишь для того, чтобы заполучить его мотоцикл, который позже нашли в аэропорту Нью-Дели. Мы вышли на тебя с помощью вот Руби, в Афинах, чуть было не взяли тебя на Крите, но ты ушел — ловко у тебя получается, — и к тому времени, как мы нашли тебя в Алжире, ты успел уплыть в Марсель. Через французские каналы мы напали на твой след в публичном доме на бульваре д’Атен, но ты сбежал, прихватив с собой одну из проституток. Двое наших людей зажали тебя в горах; ты застрелил девчонку, испанскую девушку — так что теперь агенты Франко тоже охотятся за тобой, — и затем, вернувшись ночью, размозжил голову одному немецкому агенту и перерезал горло другому. Я точно все изложил?

Морт защипнул свои губы большим и указательным пальцами левой руки.

— Потом ты попытался убить меня, государственного служащего США, ранил меня в лесу неподалеку от Экс-ан-Прованса. На машине убитых тобой немецких агентов, на которой ты сменил номера, ты приехал в Германию, где мы, наконец, и поймали тебя. — Морт откинулся. — Настоящий детектив.

Коэн расслабил руки, боль, причиняемая наручниками, стала стихать. «Значит, вот как это будет звучать в их изложении. Если до этого вообще дойдет. Все, что я ни делал, было впустую и ни к чему не приведет». Он поднял голову.

— Так что тебе надо от меня, толстяк? Ведь ты должен что-то хотеть, иначе бы ты уже убил меня.

— Для начала мне бы хотелось понять, что тобой руководило.

— Скажи, зачем вы посылали атомную бомбу в Тибет?

Отряхнув колени, Морт встал.

— Фантазируешь. Чтобы оправдать то, что ты натворил. Ни один человек в мире тебе бы не поверил. Даже Пол не несет такого!

— Пол?

— Да, разве ты не слышал, что сказал Лу? Пол, по кличке доктор Шварц, — там, у нас в офисе. Он поет совсем другое.

Коэн уперся взглядом в темноту, во рту и в глазах он ощущал сухость, в ушах — страшное жужжание. «Как я должен себя чувствовать, когда мир рухнул, когда умирает, как последний ребенок, последняя надежда. Я ничего не чувствую. Меня даже не волнует, что мне все равно.

Перед неотвратимостью смерти в памяти воскресает все хорошее, что было в моей жизни: мать с ее голубыми глазами; отец, державший меня на одном колене, а талмуд на другом, учивший меня тому, что я давно забыл, но с чем все еще живу. Отчим, здоровый и сильный, крепкий, как истоптанные лошадьми носы его ботинок, белеющие, похожие на колючую проволоку шрамы на его смуглых волосатых руках, человек, учивший меня, как чего-то добиться в этой новой стране. Сильвия, отдавшая мне всю себя до того, как уже нечего было отдавать. Алекс, терзаемый болью Вьетнама. Ким, кроткая сестра, верившая в великодушие Бога. Андрей, который „никого бы никогда не отправил в тюрьму“, который не знал, где могила его отца. Грустный полковник в Оране, который хотел подарить мне свою лучшую рубашку и, когда я отказался от нее, подарил мне свободу. Мария, сестра милосердия, которую я увел на смерть в ее восемнадцать. Мой брат Пол, томящийся сейчас в какой-то грязной камере пыток в руках белых, убивших его любимую женщину и сделавших нашу страну такой, какая она есть».

Почувствовав, как кто-то толкнул его, он поднял глаза. Перед ним стоял Морт.

— Говори. Если тебе есть, что сказать, чтобы облегчить свою участь, мы готовы проявить снисходительность.

— Что вы хотите услышать?

— Поведай нам свою историю — заодно и Пола.

— А может, вы его не взяли.

— Да взяли, взяли. Поэтому ты нам больше не нужен, так ведь, Лу?

— В Капелле он не нужен. Но они хотят знать, кому он проболтался.

— Так кому ты это рассказывал? — Морт терпеливо улыбался. — Давай свяжем оборванные концы, ладно?

— Морт, эта бомба будет концом всему, даже тебе. Разве у тебя нет детей? Ни у кого из вас нет детей? — Коэн обвел их глазами. — Что же это, настолько важное, ради чего стоит все уничтожить?

— По-моему, он вошел в роль, Морт, — фыркнул Лу.

— Да, — вздохнул Морт. — Давай поможем ему выйти из нее. — Он подошел к лестнице. — Тим! Твоя очередь!

Втащив вверх по лестнице чемодан, Тим открыл его: в нем находилось нечто среднее между содержимым докторской медицинской сумки и набором электрика.

— Будем фильтровать твою искренность, — осклабился Тим, — или выжимать чистую правду?

— У нас не так много времени, — сказала Клэр. — Если он проболтался кому-нибудь — а у него слишком длинный язык, — нам нужно действовать быстро.

Тим расстегнул боковой карман чемодана, достал ампулу с какой-то жидкостью и наполнил длинный шприц.

— Что это? — спросил Коэн.

— Ну скажем, маленький ледокол, — ответил Тим, закатывая Коэну рукав, — помогает общению между малознакомыми людьми. — Он воткнул иглу.

— Он боится лекарств, — ухмыльнулась Клэр.

— Пусть говорит правду, тогда нечего будет бояться.

Морт взглянул на часы.

— У нас есть полчаса, чтобы перекусить в городе. Джек, останешься с Руби. Мы тебе что-нибудь принесем.

— К черту эту немецкую еду, — ответил Джек.

Она подошла к Коэну и посмотрела ему в глаза. Какой зловещей казалась она ему теперь, хотя не трудно было вспомнить, чем она так притягивала его тогда: своей белой, словно светящейся, кожей, высокими точёными скулами, янтарными глазами с пушистыми ресницами, белым клинышком со сверкавшим на нем бриллиантовым сердечком, сходившимся от шеи к грушевидным формам ее грудей, вырисовывавшихся под блузкой. На белках ее глаз виднелись красные прожилки.

— Я спущусь, Джек, — сказала она. — А ты не трогай его, просто присмотри за ним.

Она спустилась вниз. Усевшись на ящик, Джек ковырял в носу. Коэн пытался побороть постепенно овладевавшее им чувство беспомощности. «Это оттого, что у меня ничего не вышло? Или оттого, что я вижу ее? Или это уже наркотики?» Он попытался вспомнить свои первые ощущения от их действия. Но это оказалось уже за пределами воспоминаний.

Он поборол желание посмеяться над Джеком. Эти люди уже не казались ему такими плохими. Разве Морт не говорил: мы все американцы? Может, он сам виноват в том, что не хочет помочь. Что-то врезалось ему в запястья; он потянул, пытаясь избавиться от этого, но ничего не получилось.

— Джек, — позвал он. Прозвучало как-то невнятно, как с перепоя. Нужно почетче. — Джек?

— А?

— Ты не поможешь мне? Что-то врезается в руки.

— Охотно. — Джек встал, его лицо было в тени. — Я отвлеку тебя от этого. — Он сильно ударил Коэна в промежность. Коэн хотел было согнуться, но не смог из-за наручников, державших его руки. Жуткая боль пронзила его. Он выгнулся. Джек достал из чемодана какую-то черную палку. — Я здорово играл в бейсбол. Перебивал мячом левую стойку на четыреста двадцать футов. Знаешь как?

Коэн пытался сосредоточиться.

— Немного похоже на апперкот, вот и вся хитрость. Смотри.

Палка со свистом врезалась Коэну в ребра, послышался треск сломавшейся ручки. Он не мог кричать; не мог вдохнуть воздух, обрушившийся на него красными волнами. Подняв сломанную палку, Джек бил его по голове, плечам, ребрам, ногам. Кто-то кричал. Он попытался закрыть рот, заставить его замолчать, но крик не смолкал. Удары прекратились. Голос был не его. Его вырвало кровью.

Она держала сломанную палку. Она кричала на Джека. Он не мог разобрать слов. Джек тряс головой, глядя в сторону. Она залепила ему звонкую пощечину.

Она продолжала орать, и Джек спустился вниз. Он принес кофейник с теплой водой, полотенце и умыл Коэну лицо, стирая с рубашки кровь.

— Скотина, — повторяла она, — кретин, ублюдок!

— Он сам напросился, — промямлил Джек.

— Сначала он должен нам ответить. А потом делай что хочешь, кретин! Кретин! — Повторяя это слово, она будто бы успокаивалась и наконец села на ящик, подергивая себя за волосы. Коэн сплюнул. — Прибери на полу, Джек, — сказала она.

* * *

Комната меняла цвета. Вместо стены позади нее падал искрившийся всеми цветами радуги водопад. Он закрыл глаза, но разноцветный поток продолжал падать вниз и под сомкнутыми веками. Голоса. Перед ним стоял похожий на огромный воздушный шар Морт.

— Знаешь, что сделал Джек? — пытался сказать Коэн, но слова ему не давались.

Она что-то говорила Морту. Джека не было видно. На него пристально смотрел человек с волосатыми руками. Лицо было сморщенным, как у старой обезьяны. Коэн посмотрел вниз, пытаясь сдержать приступ тошноты. Половицы расходились, словно рельсы на разъезде. Слой пыли на них кое-где прерывался влажными пятнами. Вокруг шляпок гвоздей виднелись следы ударов молотка.

Морт бы ему помог. Он видел это. Надо было быть просто откровенным, чтобы угодить ему. Он искренне старался найти в себе то, что могло бы понадобиться Морту.

— Руби, принеси ему воды, — сказал Морт. Вода текла изо рта по подбородку. Морт уселся на ящик. — Продолжение допроса подозреваемого Самюеля Коэна, 22.57, тот же состав, то же место и дата, — проговорил он и потянулся. — Как ты сюда добрался?

— Я доехал на машине Дитера до Базеля. — Коэн улыбнулся. Морт не улыбался. — Я сказал что-то не так? — Его голос, казалось, исходил не из горла, а раздавался откуда-то с макушки.

— Нет-нет. Продолжай.

Коэн вспомнил про Альфонса. Он обещал мальчишке ничего не говорить про него, но нужно было помочь Морту.

— Со мной был Альфонс.

— А это еще кто?

— Не знаю. Он просто был здесь.

— Где, черт побери?

— В этом… городке рядом с границей, где они задержали машину. Не могу вспомнить.

— Базель? Гейнфельден? Зэкинген?

Он силился помочь Морту. И наконец радостно произнес: «Мюлуз!» Но Морта не обрадовало и это. Может, он просто притворяется, что ему нужна помощь. Он пытался вспомнить, кто такой Морт и откуда он взялся.

— Не могу вспомнить, кто ты, — пробормотал он.

Морт снял пиджак. Он распахнул рубашку. Его огромное лоснящееся плечо было замотано чем-то белым.

— Твоя работа, — сказал он, — я знаю, что ты не хотел, но ты ранил меня.

Коэн остолбенел. «Как же я мог ранить Морта?»

— Я постараюсь это исправить, — сказал он.

Морт обрадовался.

— С кем ты говорил в Эксе?

— Со многими! — Ради Морта он вспомнит их всех.

Морт, казалось, опять расстроился.

— Ты говорил им о том, что произошло на горе?

— А что произошло?

— На Сен-Виктуаре. Ты убил девушку.

Перед глазами Коэна возникла безголовая кукла. Из шеи, как из крана, текла кровь.

— Я?

— Испанскую цыганку, проститутку, — впрочем, это неважно, — голос Морта звучал успокаивающе. — Ты кому-нибудь об этом рассказывал?

Стропила закачались в нарастающей жаре. Жара была просто ощущаемой, она словно двигалась, стремительно стекая волнами с крыши на пол и, поднимаясь равномерными толчками, обволакивала стропила. Теперь уже и стропила ходили ходуном, словно рычаги; пол начал вздуваться, половицы с треском выгибались вверх. Краснота, пробивавшаяся между половицами, охватила его ноги. Он пытался кричать.

— Что такое? — участливо спросил Морт.

— Огонь!

— Огонь?

— Пол горит.

Взглянув вниз, Морт кивнул.

— Кому ты рассказывал о Непале?

— О Непале?

— О том, чем вы с Полом там занимались и как вас наказали. Будет лучше, если ты расскажешь об этом, и ты сможешь увидеться с Полом.

— Я увижу Пола? Где он?

— Он сейчас у наших друзей. Он очень сердит. Ведь ты должен был с ним встретиться.

— Но еще рано!

— Он сказал, что время уже прошло, а тебя не было. Я надеюсь, он простит тебя.

— Но время еще не подошло, еще рано. — По лицу Коэна потекли слезы.

— Ну, расскажи мне. Я попытаюсь ему объяснить.

Морт стоял, объятый пламенем, но это, казалось, ничуть не пугало его. «Если бы я был таким, как он», — подумал Коэн.

— Это было в горах на Кали Гандаки, — начал он, — после того как мы убежали.

Огонь поднимался все выше, но Морт не отступал.

— Вы должны были встретиться в Непале?

— В Катманду, но я не мог оставаться. — Жара уже подступила к горлу, он отвернул голову. — Я оставил на всякий случай ему записку. Серпент…

— Змея? — Морт словно плавал перед ним в море огня, их глаза встретились.

— Потушите! — закричал Коэн. — Потушите огонь! — Пламя сомкнулось у Морта над головой.

Перед ним стояла она. Языки пламени окружали ее со всех сторон, но она казалась спокойной. Ее прикосновение было шершавым, как наждачная бумага.

— Скажи мне, когда все расчистится у тебя перед глазами, — проговорила она и исчезла в огне. Он корчился, стараясь не вдыхать раскаленный воздух, пытался вырваться из того, что крепко держало его, до тех пор пока уже не мог вынести боли в груди и руках.

Сквозь огненную завесу он видел ее, сидевшую на ящике. В глазах прояснилось. Он отчетливо видел ее. Жара гудела в ушах. В голове промелькнули только что пережитые мгновения. Она держала воду. Пламя стихало.

Все стало отчетливым: родинка на ее шее, ее сломанный зуб, гвоздь, наполовину забитый в балку, нить накала в лампочке. Эта нить была желтой, а теперь, белая и неподвижная, вдруг заплясала в своем море, в своей вселенной света. Эхом загремела по половицам, медленнее, глуше. Зажужжал гвоздь, оставаясь от скорости вращения неподвижным.

— Он вырубился до утра, — сказала она, — Джек все испортил.

— Я придушу этого гаденыша, — прорычал Морт.

— Нет-нет, нам еще нужно узнать…

— Да я имею в виду Джека. — Здоровой рукой он погладил ее по волосам. — Жалко стало, а, Руби?

Она подошла к лестнице.

— Я хочу, чтобы он пожил. — Она зло рассмеялась. — Какое-то время.

Морт выключил магнитофон.

— Освободи ему руки, Тим, чтобы он мог лечь. Пристегни одну ногу к стойке. Вы с Джеком будете дежурить по очереди. Как хотите. Если он уйдет или кто-нибудь из вас что-нибудь с ним сделает, я убью обоих.

Чернота спустилась всепрощающим покрывалом. До завтра еще целая вечность, а может, оно никогда не наступит.

* * *

Он почувствовал, как кто-то тихо сел рядом.

— Это ты, — произнес он.

Хем не ответил. Белая с коричневыми пятнышками птичка опустилась рядом с ними.

— Ты навеки связан со своей жертвой, — сказал Хем. — Когда тебе было одиннадцать лет, ты подстрелил ее в Монтане. Она хочет знать, какая острая необходимость заставила тебя лишить ее жизни. Ты был голоден?

— Нет.

— Она пришла напомнить тебе, что ты не выполнил свою задачу, Коэн. Любое живое существо — большая ценность. Твоя задача состоит в том, чтобы оберегать жизнь, ценить добро, бороться со злом. Это то, что ты делаешь сейчас — хотя тебе и кажется, что ты проиграл. С твоей смертью умрет и борьба со злом, защита добра и самой жизни! Исполни волю Бога, Коэн, который желает только добра, а не зла.

Он проснулся в жутко угнетенном состоянии. Голова болела и кружилась. Язык выбивал дробь по зубам. Половицы под ним были чудовищно тяжелыми. Каждый вздох причинял боль. Он пытался затаить дыхание, но от этого боль еще больше усиливалась. Ему удалось разомкнуть веки.

Джек в полудреме сидел на ящике под светом все еще горевшей лампочки. Снизу долетал стук тарелок и обрывки разговора. Джек встал и потер лицо. По лестнице кто-то поднялся. Коэн попытался повернуть голову. Приблизились блестящие ботинки. Раздался голос Морта.

— Поднимите его.

Джек рывком прислонил его к стойке и пристегнул к ней сзади наручниками руки. Морт уселся на ящик.

— Включай, Джек. Продолжение беседы с тем же подозреваемым, то же место, тот же состав, суббота, 21 апреля, 7.15. — Хрипло откашлявшись, он прочистил горло. — Руби, ты не принесешь мне кофе?

Что-то напевая, она поднялась в мансарду.

— Ты помнишь, — спросил Морт Коэна, — детскую игру под названием «Двадцать вопросов»? Мы сейчас в нее поиграем. Если у тебя хорошо получится, ты будешь зверем и день хорошо кончится для тебя, если нет — ты будешь овощем, а вскоре — только удобрением. Начнем с простого. Где ты должен был встретиться с Полом?

— Спроси у него.

— Уже спросили, и он нам сказал. Теперь мы спрашиваем тебя. Ну разве не стыдно, если кто-нибудь из вас врет?

— Вы собираетесь его убить?

— От наших рук он не умрет. Как и ты, если будешь отвечать. Подумай об этом: жизнь на чаше весов, и у тебя есть выбор.

— Мы не договаривались о встрече. Последний раз я видел его, когда он направлялся на север по тропе в Мустанг.

Морт почесал нос.

— Давай сюда Тима.

— Если нам придется опять накачивать его, это все испортит, — покачала головой Клэр.

— Живо.

Вошел небритый и лохматый Тим.

— Подсоединяй провода.

Пока Тим прикреплял провода зажимами из нержавеющей стали к пальцам и ушам Коэна, Морт крутил диски с циферблатами на небольшом пульте, который он извлек из чемодана.

— У нас еще останется девятнадцать вопросов после того, как ты ответишь на этот, — сказал он, — так где вы должны были встретиться?

— Значит, у вас его нет, так ведь, жирная сволочь?

Резкая вспышка пламени пронзила болью лицо и руки. Выгибая спину, извиваясь, словно пытаясь уйти от мучений, он умолял, обещал говорить, но пытка продолжалась. Язык душил его, он ничего не видел. Боль ушла.

— Так где же? — прошептал Морт.

— Нигде.

Боль вернулась, нестерпимая, нескончаемая. Прошло довольно много времени, прежде чем он смог говорить.

— Я не могу это вынести, — сказал он, — я расскажу вам все что угодно.

— Место встречи, сынок. Пол говорит, ты не пришел туда, в это змеиное место.

— Вранье. Еще рано.

— А когда же?

— Спроси у него. — Истошный вопль вырвался из его горла, когда раскаленная белизна стала пожирать его кости, выжигая глаза и мозги. — Виноват, — задыхаясь проговорил он.

— Когда и где?

Он перевел дух.

— Время еще не пришло, — повторил он, — да, мы должны встретиться примерно через неделю, наверное.

— Наверное?

— Какое сегодня число?

— Двадцать первое, апрель.

— Мы точно не договаривались, последняя неделя апреля, если с кем-то из нас вдруг что-то случится.

— Где?

— Если я скажу, вы его убьете.

— Ну нет, что ты. Если Пол лжет, мы, конечно, рассердимся на него, но ничего с ним не сделаем.

— Тогда зачем вы убили моих друзей?

— Мы не убивали их, сынок. — Морт подвинул ящик поближе и положил руку Коэну на колено.

— Мы боремся с безжалостным врагом, с террористами, которые ни перед чем не остановятся, ни перед чем. Мы те, кто хочет спасти тебя. Ты запутался, но мы все-таки поможем тебе, ведь мы все американцы. Если бы мы вовремя узнали, нам, может быть, удалось бы спасти твоих друзей.

Откинувшись на ящике, он вздохнул.

— Понятно, что ты боишься после всего, что тебе пришлось перенести. Давай, наконец, разберемся и закончим с этим вопросом о вашей встрече. Так где вы должны встретиться?

— В Колорадо.

— Где?

— На юге Карбондейла. Трудно объяснить.

— Попробуй.

— В горах, в известном нам обоим месте, где мы были несколько лет назад. Я бы мог показать на карте.

— Это Германия, сынок. У нас здесь нет сейчас карты Колорадо.

— Если найдете, я покажу вам это место.

Морт отошел посовещаться. Тим спустился по лестнице. Морт сел на ящик.

— Опиши его.

— Там сотни квадратных миль, я даже не знаю, как называется та дорога — просто грунтовая дорога — она проходит там рядом. Затем надо либо пройти, либо проехать на лошади.

— А при чем тут «змея»?

— Мы так называем маленькое плато. Там полно змеевика — колорадского нефрита.

— Почему вы выбрали такое дурацкое место?

— Потому что его трудно найти. Пол должен помнить.

— Я поговорю с ним.

— Сдается мне, у вас его нет. Иначе вы бы убили меня, разве нет, толстая морда?

— Запомни хорошенько, Сэм, — спокойно сказала Клэр, — мы никого не убивали. Я должна была оградить тебя от опасностей, но мне это не удалось.

— Пошла ты…

Морт укоризненно покачал головой.

— Пока Тим ищет карту, давай уточним кое-что из твоего прошлого. Сколько вы знакомы с Полом?

— С колледжа.

— Насколько я помню, вы вместе играли в футбол.

— Мы были в одной команде.

— Так же, как и мы. Мы теперь тоже в твоей команде, Сэм.

— Да.

— Кем вы были в команде?

— Я был полузащитником, он — защитником. А так мы были друзьями. Мы не играли в паре; он не был принимающим.

— Как Алекс?

— Нет, не как Алекс. С Алексом мы играли в паре почти каждый день много лет.

— Тебе не хватает его, да?

Морт похлопал Коэна по ноге.

— Мне жаль, что все так случилось, Сэм. Поверь мне, я знаю, знаю… — Он откашлялся. — А скажи мне, насколько ты знаешь Пола, он не из тех, кто и нашим и вашим, когда дело принимает крутой оборот?

— Его всегда тянуло к невозможному. И когда-нибудь он еще плюнет на твою могилу.

На этот раз он был готов к боли, но от этого не стало легче. Казалось, не могло быть больнее, но было больнее. Боль словно дробила каждую терзаемую клеточку, погружая его в удушливый пылающий океан. «Это только боль», — сказал он себе и попытался представить, как индейцы племени «Черноногих» смеялись в лицо своим мучителям, но от этого ему стало только хуже, он понимал, что и это может убить его, и жаждал смерти.

— У тебя от этого встает, что ли? — еле ворочая языком, прошептал он Морту. — Присоедини проводок к моему пенису — может, ты так кончишь! — Морт повернул ручку реостата. Все заполнила боль, боль, только боль, но он все не умирал. Боль поднимала его все выше и выше, пока он не оказался один на плато, где ни разу не был.

Она начала стихать. Он уставился на Клэр.

— Пусть каждое мгновение твоей жизни ты будешь чувствовать то, что чувствовал твой муж в первые мгновения смерти. — Она побледнела и едва заметно качнула головой. — Пусть это будет твоим единственным ощущением, особенно если это — вранье.

— Достаточно, Морт! — сказала она. — Ты угробишь его.

Все вокруг закружилось, набирая скорость и засасывая его в какой-то бешеный вихрь.

Ее рот двигался. Слова, словно шипение змеи, долетали до его ушей. Позади нее проходила линия, темная внизу и белая сверху. Холмики деревьев на горизонте. Трава колышется на ветру, октябрьский воздух покалывает ноздри. На песчаной земле лежала лосиная нога с вытертой шерстью, похожая на деревянный горбыль.

— Пройдет, — сказала нога, — все пройдет.

Постепенно жара усилилась. Время смешалось; этот день длился недели, а может, он так и не наступил. Они приходили, трясли листами бумаги, задавали ему вопросы, на которые он не отвечал; они уходили.

* * *

Он проснулся от жажды. В горле слышалось слабое потрескивание, похожее на шорох мыши в опилках. Джек маячил в дальнем конце комнаты.

Клэр обмакнула носовой платок в стакан с водой и отжала его на пол. Капли бусинками раскатились по пыли. Она приложила платок к его губам. Он жадно впился в него. Тогда она поднесла к его губам стакан, и вода мгновенно испарилась у него в горле.

Время выжидало. Она то садилась на ящик, то расхаживала по комнате. Он досчитал удары пульса в голове до тысячи, затем еще и еще; все это время образы, воспоминания беспорядочно проносились в голове.

«Я — здесь, и теперь мне все ясно. Я понимаю, что все, что я когда-либо делал, привело меня к этому моменту: вот результат моей жизни. Я расплачиваюсь за какую-то чудовищную вину, которой так и не осознал: за смерть птички-зуйка, за смерть всего живого. Всем нам приходится расплачиваться. Сейчас я умру в их руках. Но я умру по своим правилам, не по их».

Пол направлялся к нему через тень, падавшую от стены стадиона; в последних лучах заходящего солнца загорались первые огни; позади из рупоров раздавался рев голосов; чьи-то руки хлопали его по плечам. Пол улыбался ему.

— Там все было ясно, — сказал Пол, — было просто.

— Ты победил, Пол.

— Это игра. Мы вместе или проигрываем, или выигрываем. — Пол взял мяч, который он только что перехватил, и изящным движением бросил его высоко на трибуны.

* * *

Жажда расползалась внутри, как раковая опухоль; грудь горела при каждом вздохе. В глазах лопались кровеносные сосуды. Все плясало перед ним, как калейдоскоп образов, событий, иллюзий. Какие-то люди садились на ящик, их сменяли другие.

Мансарда наполнилась прохладой. На ящике сидел Джек. Через некоторое время появился Морт, и они подсоединили тонкие электроды между зубов Коэна, затем к его мошонке, снова задавали ему вопросы, пропускали через него ток и опять ушли ни с чем. До него донесся шум отъезжающего «мерседеса». Джек поскреб небритый подбородок. Клэр поднялась по лестнице. На ней был замшевый жакет. В руках поблескивало иссиня-черное маленькое ружье. Коэн напрягся в ожидании смерти. «Вот сейчас. Вороненый ствол с двумя черными дырками. Из него вылетит сталь, разнесет мне голову, раздробит глаза. Последний вздох. Сейчас. Только не в глаза. Еще один вздох. Сильвия, или это ты, Мария: я люблю вас обеих. Еще один миг… отец — я почти не помню его…»

Джек медленно поворачивается на ящике.

— Хватит нам с ним возиться, Руби.

Джек начинает вставать. «Вот сейчас!» Грудь вздымается. «Я вижу всех в это мгновение». Раздался оглушительный грохот. Отлетев с ящика в сторону, Джек покатился по полу, оставляя красные арбузные пятна. Коэн прижался спиной к стойке. «Ты не сможешь убить нас всех».

Она погладила его по лицу.

— Боже, Сэм, прости меня. — Он отшатнулся.

Опустившись на колени, она освободила его ноги, затем склонилась над телом Джека и вытащила из кармана его брюк ключи. Под ее туфлями хлюпнула свежая кровь. Она сняла с рук Коэна наручники.

Он упал. Она подняла его.

— Через полчаса они вернутся и убьют нас обоих. Я не смогу нести тебя. Надо бежать! — Она повела его вниз по лестнице.

— Куда?

— В лес — спрячемся там! — Просунув руки Коэна в рукава куртки, она натянула ее ему на плечи. — Скорее, милый, бежим!

— Очки…

— Черт с ними.

— Машина.

— Нельзя — ключи у Морта.

— Нет, «альфа». Она в лесу!

— Покажи где!

Он бежал по склону рядом с ней в сгущавшихся сумерках. «Что это? Уже после смерти?» Он рывком остановил ее. «Отец — мне надо поговорить…»

— Сэм! Сэм! — Она целовала его, обнимая и плача, — все уже позади, мы убегаем — ты спасен.

— Я хотел сказать отцу…

— Быстрее! — закричала она.

— Уже не помню, что я должен был ему сказать… — Далеко внизу, словно тиара на фоне черноты, засветились огни. — Ноенвег! — проговорил он.

— Они сейчас там обедают с теми, кто приехал по твою душу из Франкфурта. — Она втолкнула его вверх по колючему скользкому склону на узенькую дорожку.

— Это здесь?

Он попытался нащупать руками следы колес на хвойном настиле.

— Может быть. — Он схватил ее. — Что с Полом?

— Он не у них! Они так и не поймали его. Скорее, уже двадцать минут! — Обхватив его за талию, она почти несла его.

Дорожка уперлась в деревья. «Выше». Он бросился вверх по склону, теперь уже бегом. Ничто уже для него не имело значения: ни боль, ни измождение, ни даже страх. «Я буду там завтра, Пол».

Глава 20

Дождь разливался по ветровому стеклу, как волны по палубе. Тени ветвей острыми стрелами вонзались в дорогу с обеих сторон. «Альфа» гудела, как корабль, ощущение движения то захватывало его, то отпускало, то вновь захватывало.

* * *

«Сегодня — тот самый день!» Коэн сидел в высокой траве около разваленной груды камней, они жались к земле в тепле и зелени. Дубы цеплялись за них своими потрепанными обнажившимися корнями. Там, где из земли торчали остатки стены замка, ему были видны в узкий оконный проем разбросанные повсюду камни. Из трещин в стене пробивались розовые и желтые маргаритки. Вокруг них жужжал коричневый мотылек с неясными очертаниями крылышек. Он метнулся вверх, вниз и превратился в колибри размером с ноготь его большого пальца.

Внизу между холмами поблескивала черная «альфа», невидимая с проселочной дороги, по которой одинокий велосипедист, налегая на педали, забирался на пологий склон. Коэн спустился по гранитным ступенькам, где жирные черные муравьи торопливо перебирались через усы земляники. Клэр сидела, прислонившись к южной стене, под meurtrière, и пила из бутылки вино.

— Да здравствует krasi, — сказала она, — с Пасхой!

— Так ты Руби или Клэр?

— Выбирай, что тебе больше нравится.

— Я выберу настоящее.

— Такого нет. Для тебя я была Клэр. А обычно — Руби.

Разморенный на солнце, он сел рядом с ней и заснул.

Солнце уже уползло за разрушенную стену. Она слегка толкнула его, в ее руке был хлеб с чем-то белым.

— Козий сыр из деревни, — сказала она, показывая вниз на просвет в горах с видневшейся в нем бледно-оранжевой черепицей. — Не налегай на вино. Я больше не потащу тебя.

— Тебе уже приходилось?

— Ты трижды отключался, пока мы добрались от дома до машины.

— Когда?

— Вчера вечером, в Белхене. Мы в двух часах езды от Парижа.

Кряхтя, он развернулся к солнцу и лег затылком на теплый гладкий камень. Над полуразвалившейся стеной синело безоблачное небо.

— Я останусь здесь.

— Тебе нужно отдохнуть; в городе мы сможем затеряться. Здесь же мы заметны. И полиция разыскивает нас.

— Полиция все время меня разыскивает. Мне плевать.

— Если бы я это знала, я бы предоставила тебя им.

— Кому это «им»?

Она достала из складки на джинсах крошку и отправила ее в рот.

— У нас будет время поговорить обо всем этом в Париже. — Потянув его вверх, она заставила его подняться и взяла под руку. Они спустились к «альфе»; она резко выехала задом на узкую тропинку, по бокам машины зашуршала трава. Перед деревней машина сбавила скорость, а затем быстро понеслась по длинной дороге, над которой смыкались одевавшиеся в молодую листву деревья. Вдоль обочины стремительно проносились их побеленные стволы.

Он проснулся от грохота грузовиков и приглушенного гула мотора сбавлявшей скорость «альфы».

— Где мы?

— Южная автомагистраль, Орли. С запада слишком рискованно.

* * *

Париж ошеломлял своими толпами, обилием машин, одеждой, аллеями деревьев, колоннами и яркими фасадами домов. Парк де Монтсури сверкал невообразимыми цветами. Бульвар Сен-Мишель рябил мелькавшими силуэтами людей: девушек на шпильках в пестрых платьях; молодых людей в темных костюмах, обменивавшихся торопливыми рукопожатиями возле уличных кафе в тени листвы; семей, возвращавшихся из церкви с дочерьми во всем белом. Аромат сдобного свежевыпеченного хлеба витал среди бензинных паров такси и синеватых выхлопов грузовиков и автобусов.

«С тех пор как Сильвии не стало, я не решался приехать сюда… с тех пор как я, бросив все, уехал в Гималаи, чтобы, забравшись в горы, затеряться где-нибудь там. Да, именно этого я и хотел: исчезнуть там, в холодной вышине. Но рядом оказались Алекс с Полом, и очень быстро лазанье по горам стало доставлять нам удовольствие. Нам нравилось находить такие места, где еще никто не бывал».

— Где тебе лучше всего укрыться в Париже? — Ее голос прервал его мысли.

— Где я бы не выделялся. На Сен-Жермене, среди туристов, одетых в полиэстер, «поэтов пивных баров», пятидесятицентовых гитаристов и пятидесятидолларовых проституток, южноамериканских эмигрантов…

А может, — подумал он, — в Иль де ля Сите, где, пройдя по переулку, нужно подняться по узким каменным ступенькам, чтобы попасть в комнату, углом выходившую на реку? Где она, Сильвия, одеваясь перед старым поцарапанным шкафчиком, смотрелась в облезлое заляпанное зеркало, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону и спрашивая: «Это подходит к роли, Chéri?» Как больно было бы вновь увидеть это?

— Чересчур много полицейских, в основном в штатском, — сказала Клэр. — Там логичнее всего спрятаться, и логичнее всего нас там искать. Ни одной дешевой гостиницы, а кормят всякой дрянью. Если это последние дни моей жизни, я хотела бы поесть как следует.

— Не корчи из себя героиню — это просто смешно.

— А ты не будь настолько глуп, чтобы мне не верить.

Она свернула налево на Де Гран Огустин.

— Поедем на Восьмую. Американское посольство и Елисейский дворец, бастионы свободы в несвободном мире… мы впишемся, как горошины в стручок. Мы могли бы приехать, скажем, из Де-Мойна.

— Слушай, зачем все это?

— Что это?

— Париж, «побег» со мной и прочее?

— Успокойся, Сэм. Я хочу рассказать тебе все по порядку.

— Тогда придется повременить. Я ухожу.

Она бросила на него быстрый взгляд, ее голос вдруг стал низким.

— Ты можешь уйти, когда захочешь. Но было бы лучше, если бы ты выслушал то, что я хочу тебе рассказать.

— Лучше для чего?

— И для того, и для другого: остаешься ты или уходишь.

— Ты насквозь лжива.

— Ты мог бы быть служащим местного банка, а я посвящать себя нашей Учительско-родительской ассоциации.

— Что за чушь ты несешь?

— Я о Де-Мойне. О том, чем мы там занимаемся. Наша с тобой легенда.

— Неужели? — Она закусила губу.

— В то последнее утро в Ви.

— Вот поэтому я и уехала. Старик тебе рассказал?

— Это те, кого я убил на Сен-Виктуаре?

— Нет.

Сена, зеленая, как жадеит, извивалась под мостом Руаяль. К западу от Лувра виднелись увитые зеленью аллеи Тюильри и Елисейские поля. Одежда на людях здесь была изысканнее, машины — ниже и стремительнее. Она свернула налево, на улицу де Риволи.

Гостиница «Жан Мермоз» казалась неприметной даже в этом квартале. Вдоль узкой проезжей части теснились магазины одежды, ресторанчики и недорогие отели. Из окна их номера в гостинице был виден причудливый облезлый балкон, на котором играли дети.

— Крась свои волосы в черный цвет и отращивай усы, — сказала она ему, — мы подберем тебе голубой свитер и кожаную куртку. Ты сойдешь за ливанца. — Она звякнула ключом. — Я скоро вернусь.

— Куда ты?

— Принимать новый образ.

— Может, мне стоит пойти посмотреть, кому ты будешь звонить? — Он смотрел на необыкновенный разрез ее глаз. «Но меня все это уже не волнует».

— Ты же умер, — усмехнулась она. — Я перевоплотила тебя.

— Мне не совсем понятно зачем?

— Мне тоже. — Она поцеловала его и порылась в своем кошельке. — Здесь двести франков на случай, если я вдруг исчезну. А пока поспи.

Когда она вернулась, он не узнал ее и в испуге вскочил с кровати. У нее были черные короткие волосы, лицо приобрело евразийский оттенок и казалось круглее. Под черными бровями ее глаза были орехового цвета. Губы — широко накрашены ярко-красной помадой; на ней был массивный черный свитер, бежевые свободные брюки и поношенные туфли с пряжками. Она показала ему мятый бумажный пакет. «Походила по комиссионкам». В пакете оказались сандалии, голубой свитер, безвкусный амулет под золото, японские хромированные часы с браслетом. На дне лежало что-то маленькое и пушистое.

— Твои усы, пока не отрастут настоящие. Давай-ка займемся твоими волосами. — Она остригла ему завитые в Экс-ан-Провансе кудри и начала намазывать то, что осталось, черной краской.

— Я стал похож на того корсиканца, который меня продал.

— У него не было выбора.

— Расскажи мне об этом.

— Брей бороду через день. — Она закончила втирать краску и сунула в нагрудный карман его куртки пачку сигарет «Голуаз». — Не вынимай сигарету изо рта. Да, решительно, ты выглядишь ужасно. — Ее голос приобрел грубый арабский акцент. — Говори по-французски отрывисто, вот так. — Она протянула ему дешевые темные очки. — Надевай их, когда будешь выходить на улицу.

— Господи, я почти наполовину ослеп. Что ты сделала со своими глазами?

— Это цветные контактные линзы, они у меня уже давно, но я никогда ими не пользовалась. Мы и тебе тоже подберем.

— Я уже и так хорош.

— Я хочу, чтобы мы остались в живых. — Она стащила через голову свой массивный свитер и скинула брюки. У нее было стройное длинное тело. — И я хочу лежать рядом с тобой, вдыхать тебя, целовать. Я чуть не умерла без этого.

— Я, в общем-то, тоже.

— Не ехидничай, милый. Я готова умереть за тебя.

— Чушь.

— Люби меня.

— Не выйдет. — Он отвернулся. — Меня это ни в малейшей степени не интересует.

— Из-за того, что тебя били?

— И били, и пинали, и травили. Но прежде всего из-за того, что твои дружки убили Марию, а я и сейчас помню ее, и мне никто больше не нужен.

— А меня ты не помнишь?

— Ты — воплощение зла в моем понимании.

— Но я люблю тебя! Когда ты только прикасаешься ко мне рукой, я схожу с ума. У нас так мало времени, милый.

— Может, они не найдут нас.

— Найдут, я их знаю. Но, даже если и не найдут, ничего не изменится.

Под вечер он проснулся под шум машин, доносившийся с улицы Мермоз. Она сидела на стуле с драной лиловой обшивкой и читала «Le Monde».

— Мне это так знакомо. — Во рту было ужасно неприятно.

— Что именно?

— Сплю в чужой кровати, побитый и изможденный, а ты сидишь рядом. Где же это было — в Афинах? И в Марселе тоже? Нет, там была Мария. — Мысль о Марии болью отозвалась в нем, и он молча лежал, ожидая, пока это пройдет. «Такое впечатление, что всегда, как только мне становится лучше, я встаю и опять лезу в драку; а затем вдруг опять отлеживаюсь здесь, зализывая раны и собирая силы для следующей схватки».

— Самое удивительное, что ты еще жив. И что ты преодолел.

— Преодолел что?

— Неустанные попытки разведок нескольких стран стереть тебя в порошок.

— Каких еще стран, кроме США?

— Западной Германии, Турции, Франции, Испании, Марокко — об этих пяти я знаю точно.

— Какого черта им надо?

— Ты террорист, дорогой мой, закоренелый убийца. Все разведки мира сплачиваются против таких, как ты; они считают, что только им дано исключительное право заниматься терроризмом, они не терпят конкуренции.

— Так почему же они не убили меня в Ноенвеге?

— Ты им нужен, милый, чтобы выследить Пола.

— Раздражает меня это слово «милый».

— Ты бы предпочел, чтобы я называла тебя «хрен собачий»? Потому что ты и есть то самое.

— Прекрасно. — Он сел и провел языком по налету на зубах. — Запекшаяся кровь, блевотина — все налипло на зубы.

— Прелесть. А ты не думал о том, чтобы их почистить? Или же ты намеренно это не делаешь, чтобы напомнить мне, через что ты прошел?

Он улыбнулся.

— Сейчас я думаю о том, как бы отделаться от тебя.

— От меня отделаться просто. Стоит только выйти в эту дверь. Мне гораздо безопаснее без тебя.

— Тогда почему бы тебе не уйти?

— Уйду, если ты не перестанешь обвинять меня в своих бедах и несчастьях. — Она села на кровать рядом с ним. — Ты прошел через ад, и это ужасно, но не я в этом виновата. На Крите я пыталась спасти тебя от этого. Мне не удалось, но я пыталась. Теперь я подписала свой собственный смертный приговор — не смей смеяться надо мной! — вытащив тебя из Ноенвега; поэтому я не собираюсь выслушивать твои пустые упреки великомученика о том, как тяжек твой крест. Это твой крест, вот и неси его.

Он свесил ноги с кровати и сидел почесываясь.

— С радостью.

Она присела перед ним на корточки и впилась пальцами в его ляжки.

— Не выпендривайся! Наше положение ужасно! Неужели ты не видишь этого?

Он встал, растирая руками грудь. «Такое ощущение, будто я упал в шахту лифта. Боже, как она отвратительна. Ненавижу ее. Ненавижу их всех».

— Чтоб ты провалилась, сука, — выругался Коэн.

Она взъерошила ему волосы.

— Что меня покоряет в тебе, это — романтика. Хрен собачий и сука — мы хорошо поладим вместе.

Он раздраженно похромал к окну.

— Что я ни говорю, ты все переиначиваешь.

Свернув «Le Monde», она нарочито громко шлепнула газетой по тумбочке.

— Давай поедим. И поговорим.

Взяв джинсы со спинки кровати, он осторожно просунул в них одну ногу. Затем, сев на кровать, — другую.

— Можно задать тебе один вопрос? — улыбнулась она.

— Можешь не получить на него ответа.

— Почему ты никогда не носишь трусов?

— У меня не было ни одних с 1969 года. От них яйца перегреваются и погибают все эти маленькие живчики.

— А сейчас-то они тебе зачем, эти маленькие живчики?

— Способствуют поддержанию боевого духа у всех, кому меньше сорока. Помогают держать хвост морковкой. Вселяют чувство оптимизма, подкрепляют corpus delicti. — Поморщившись, он натянул джинсы. — У меня такое чувство, будто я собрал в себе физическую боль всех когда-либо игравших полузащитников.

Она поцеловала его.

— Я так люблю тебя, когда ты хоть немножечко становишься самим собой.

— Все время, что ты меня знаешь, с того самого дня на Кали Гандаки, я был дикарем, незнакомцем, сам не свой. — Он влез в рубашку, застегнул и, заправив ее в штаны, щелкнул пряжкой. — Теперь эти проклятые ботинки. — Он попытался нагнуться. — Ты не завяжешь мне их? Руки не слушаются — не могу завязать шнурки.

Присев, она завязала их.

— Это, возможно, из-за тока — было пыткой наблюдать и притворяться, что я с ними, понимая, что тебе конец, если я сорвусь прежде, чем мне удастся тебя освободить. — Она помогла ему подняться. — Но все будет хорошо, и мы куда-нибудь исчезнем, как только встретимся с Полом.

Стоя уже у двери, он обернулся.

— А кто говорил о Поле?

— Ты. Ты должен с ним встретиться в Колорадо через неделю. Я уже прикинула, как мы полетим из Мадрида в Буэнос-Айрес, затем в Мехико и оттуда — на машине. Но мы должны уехать завтра.

— Я еду один.

— Они будут поджидать тебя! Я могу помочь тебе проскользнуть.

— Так же, как на Крите?

Он вышел из двери и начал неуклюже, чувствуя боль во всем теле, спускаться по лестнице. «Какого черта она сняла номер на третьем этаже? Дьявол, troisième étage — значит, четвертый этаж, будь он проклят. Чертовы французы со своим rez-de-chaussée. Почему у них все не как у людей? Назад, на четвертый, мне ни за что не подняться, только если мне к заднице приставят ружье.

Сейчас она настолько своя, что дальше некуда, но все это чушь. Так они рассчитывают добраться до Пола. В голове не укладывается, что она застрелила этого парня, Джека. Разметала легкие по всей мансарде. Должно быть, им очень нужен Пол, если они пошли на это. Надо притвориться, что я ей верю. А если она искренна? Нельзя рисковать. Завести ее в какую-нибудь улочку и придушить. Не смогу. Нет, ее не смогу.

Но надо поскорее от нее отделаться. Нельзя, чтобы Пол ждал, — какой-то ужас!»

Они сидели в угловом ресторанчике, занавески закрывали улицу.

— Как Морт выследил меня? — спросил он.

— В горах Крита на тебя началась настоящая охота. Через несколько дней они были уверены в том, что ты утонул — все это я узнала позже. Но Морт продолжал проверять каждую вторую улочку — от него ничего не ускользает, — в конце концов он вычислил тебя, когда в голову ему пришла мысль о грузовом судне, которое вышло из Ситии на следующее утро, после того как ты ускользнул от них в горах. Потом они засекли тебя с самолета где-то на алжирском побережье, потеряли и вновь нашли тебя в Оране. — Нагнувшись, она откашлялась. — А потом ты, идиот, отправил это письмо из Марселя.

— А что ты делала все это время, пока я развлекался в Африке?

— После моего провала в Ви они отправили меня назад в Брюссель, пока не напали на твой след. Я уже была на пути к Марселю, когда ты, подстрелив Морта, исчез. Потом они узнали, что ты звонил в эту гостиницу в Эксе, и предположили, что ты направляешься в Ноенвег, поэтому меня перебросили туда. Ты добрался быстрее, чем они ожидали. — Ее нога в чулке скользнула под отворот его штанины. — Но из тебя никогда не получится agent clandestin.

— Да?

— В Ноенвеге ты встал со своим биноклем прямо напротив солнца. Лу увидел отблеск. Они предположили, что ты захочешь обыскать дом, и оставили там меня, чтобы я схватила тебя, поскольку я была единственной, кого ты не видел на крыльце. Они вернулись в горы с потушенными фарами. Я знала, что они после Ви не доверяют мне, что не уедут слишком далеко, чтобы не дать мне возможности предупредить тебя. Я так обрадовалась, когда тот грузовик спугнул тебя. И я никак не ожидала, что ты вернешься.

— Я совсем не удивился, увидев там тебя.

— Я чуть не убила Джека, когда он избил тебя, но я была в таком смятении. Тогда у меня в голове еще не было плана. Но в конце ты стал упоминать то, о чем я говорила тебе и что было правдой. Это никак не входило в ту роль, которую я должна была разыгрывать перед тобой — ты говорил о моем муже и прочее, — и я знала, что они скоро убьют меня. И я боялась, что ты расскажешь им о Поле.

— А что тебе Пол?

— Ничего, кроме того, что он твой друг. Но я понимала, что, как только они схватят его, вам обоим конец.

— Почему?

— Вы единственные, кому известно, что произошло. Разделавшись с вами, они сразу бы оказались в полной безопасности.

— А как с тобой?

— Я даже не знаю, зачем ты им… это мой шанс, на который я рассчитываю. Мне нечего разоблачать, кроме того, что мне известно по слухам.

— Я все расскажу тебе.

— Давай оставим это, найдем Пола и исчезнем — прошу тебя.

— И позволим им спокойно жить?

— Ну и что? Давай и сами жить, а не копаться в их грязных делах.

— Кому было нужно посылать атомную бомбу в Тибет?

— А, это та самая история, которую, как предполагалось, ты будешь рассказывать, это то, что, как они говорили, ты мог рассказать мне. Это была твоя роль.

— Господи, но ведь так и было, Клэр, я видел это.

— Это идиотизм! Кто отважится на такое?

— Возможно, они думали, что это обойдется без последствий или же будет локализовано. Средство для оказания давления на китайцев, чтобы выгнать их из Тибета, хитроумная победа над распространившимся в мире призраком коммунизма.

— Кого бы они обвинили?

— Может, китайцев? Не знаю. Или русских, или индусов, или нас…

— Я никогда еще в своей работе не сталкивалась с подобным замыслом. Когда ты рассказал мне об этом в Афинах, я поверила тебе только наполовину. — Она подергала свои короткие волосы. — Но ведь я никогда не понимала, что происходит. Они наверняка не рассказали бы мне.

— А что такое Ноенвег?

— Укромное место для встреч. Я раньше никогда не знала о нем. Там был кто-то из начальства. Должно быть, Морт позвонил ему после того, как они вышли на тебя в Марселе.

— Кто это?

— Лу. Он из округа Колумбия.

— Морт американец?

— Никто не знает, кто есть кто в этом деле.

— Я должен знать.

— Я не очень-то смогу тебе помочь. Три года я работала на них в Брюсселе как мнимый внештатный репортер, а фактически занималась сбором всякого рода информации на всех представителей ЕЭС и НАТО, кроме американцев.

— Какой информации?

— О численности и расположении войск, о переброске техники, дислокации ракет, о том, кто с кем спит и тому подобное. Я полагала, что США лишь проверяют своих сотрудников.

— Тебе было настолько все равно, что ты даже не спрашивала, на кого ты работаешь и как они используют твои сведения?

— После смерти мужа мне действительно было все равно. Я на самом деле любила его, Сэм.

— Никто не сомневается в этом.

— Год спустя после того, как умер Тим, я все еще не могла оправиться и по-прежнему ненавидела тех, кто его убил. В «Times» я наткнулась на объявление о том, что требуется специалист в области международных отношений, который должен «свободно владеть иностранными языками». Французский с немецким я знала как родные, потому что я — француженка и выросла здесь.

— А в Афинах у тебя был американский паспорт.

— Он был фальшивый.

— Ты американка?

— Настоящая я? — На ее щеках обозначились ямочки. — Она была француженкой.

— Как ее звали?

— Ее больше нет, похоронили. Принимай меня такой, какая я есть.

— У тебя словно выросла новая голова.

— Я — змея, пожирающая свой хвост, милый.

— Значит, ты позвонила по этому объявлению в «Times»?

— Да, и через месяц они мне ответили. Я должна была работать в Брюсселе. Мне вскоре это наскучило, но как-то помогало забыться. Я окунулась в этот мир, в мир, где отсутствуют какие бы то ни было понятия, представления о добре и зле, где есть только какие-то одни силы и им противодействуют другие, а в основе лежит всепрощающая и всепозволяющая ненависть. Это было как раз то, что мне надо. Но прошло несколько месяцев, мои раны зарубцевались, я начала прозревать, и многое увиденное стало шокировать меня и не забывалось. Я менялась, но не подозревала насколько до того, как встретилась с тобой.

— До того как встретилась с тобой, — пропел он фальцетом. — Чушь!

— Ты не самый сексуально привлекательный мужчина в мире, Сэм. Мне очень не нравится, когда ты вот так щуришься без очков или когда ты груб, как сейчас, и думаешь, что это придает тебе мужественности. Порой ты бываешь настолько глуп, что… Кроме того, у тебя вылезут волосы. — Протянув руку через стол, она ущипнула его за бок. — Ты станешь дряблым.

— Не отклоняйся от темы.

— Ну вот видишь, я и задела тебя за живое. У тебя совсем нет чувства юмора. Постарайся относиться к себе не так серьезно, хотя я и люблю тебя, несмотря ни на что. В самолете из Тегерана я должна была каким-нибудь образом заинтересовать тебя, чтобы выйти на Пола. Но в Афинах, в гостинице на Плаке, увидела перед собой человека, который совсем не соответствовал описанию, которое я получила. Я должна была узнать, понимаешь?

— Что узнать?

— Кто ты на самом деле. Когда ты уснул в тот первый день в Афинах, я начала все обдумывать и пришла к выводу о том, что не могу поверить тому, что они говорили. Ты уже начал мне нравиться. — Она улыбнулась. — Не спрашивай почему — я сама не знаю.

— Вернемся к рассказу о тебе.

— Проработала в Брюсселе год, где занималась переводами дурацких сообщений и подслушанных телефонных разговоров. Потом меня направили в Кению, где я должна была выступать в роли корреспондента «Le Figaro», о чем, к моему удивлению, меня даже не спросили. Там я собирала информацию о деятелях левых партий — политиках, редакторах, военных — и отсылала ее диппочтой в Брюссель. Однако в Найроби у меня начали появляться кое-какие сомнения.

— По поводу чего?

— По поводу того, чем я непосредственно занималась. И по поводу тех, на кого я работала. Я хотела рассказать тебе об этом на Крите, но ты не слушал.

— Попробуй еще раз.

— В одно из моих заданий входило взять интервью у американца, который пытался воспрепятствовать истреблению слонов. Ты ведь знаешь про торговлю слоновой костью, про то, как слонов убивают ради бивней? Браконьеры тесно связаны с правительством Кении: в одном месте крупнейшую банду контрабандистов возглавляла сестра президента. Так вот я поговорила с этим американцем. Я считала, что это — просто одно из заданий, необходимых для моей роли, и о нем можно будет вскоре забыть. Но на самом деле он действительно нащупал что-то серьезное.

Она наполнила его стакан, и он отставил бутылку.

— Он пытался заставить Международный банк приостановить выплату кредитов Кении до тех пор, пока правительство не установит контроль за соблюдением законов, запрещавших охоту на слонов. Во время интервью я узнала и о его повседневной работе, и о его планах на ближайшие месяцы — он поделился со мной, каким образом собирается воздействовать на Международный банк.

— И что же?

— Через месяц после этого интервью он погиб, как было сказано, в автокатастрофе. Я думаю, что те, кто послал меня… что моей информацией воспользовались убийцы. Так что, в каком-то смысле он погиб из-за меня. А мне он действительно понравился.

— Ты все время повторяешь слово «действительно».

— По привычке, поскольку в мире ничего частенько выдается за нечто более действительное. Послушай, сколько синонимов у лжи — притворство, показуха, прикрытие, игра, видимость, двуличие, фальшь, лицемерие, маскарад? Тошнит от них!

— С каких это пор?

— В течение долгих месяцев я узнавала, какую работу я на самом деле выполняла, и задавала себе вопрос: кому нужны ее результаты? Кто стоит за всем этим? В прошлом году я как-то вечером напилась в одиночестве и, убирая под музыку посуду, думала, чем я в этом мире занимаюсь — делаю ли я его лучше или хуже?

— Что это ты вдруг?

— Долгое время я только и хотела, что расправиться с теми, кто, в моем представлении, был виновен в смерти моего отца и Тима. Когда со мной связывались, я просила о чем-то более активном и решительном, но они, посмеиваясь, говорили: «Всему свое время». Но при каждом удобном случае я выведывала и пыталась разобраться в структуре американской разведки и в чем заключается наша борьба с коммунистами. Три раза я ездила в Таиланд и встречалась с редакторами различных газет под видом свободного репортера, собиравшего материал о камбоджийских беженцах, наводнивших эту страну. Конечно, моим заданием было определить, кто из издателей и редакторов был настроен враждебно по отношению к Штатам, но, следуя своей роли, мне приходилось проводить некоторое время и с беженцами. — Она отодвинула тарелку. — С меня хватит. — Замолчав, она закрыла лицо ладонями.

Он смотрел на ее короткие черные как смоль волосы отражавшиеся в огромном зеркале, создававшем иллюзию более просторного помещения. «Зачем мы искажаем мир?» В зеркале отражался тучный мужчина, склонившийся над своей тарелкой за соседним столиком; белая салфетка на его животе напомнила Коэну весенний снег на северном склоне. «Быть бы сейчас в Монтане или в Гималаях, подальше от городов! Почувствовать бы холодный ветер, дующий с Беартуфс, запах лося и гнездовий высоко в колючем воздухе. Боже, она плачет, по рукам текут слезы».

— Ну же, Клэр, не надо. Это становится похожим на любовную ссору. La chamaille imaginaire. А то уйду, — сказал он.

Она засмеялась, вытирая пальцами слезы на щеках.

— Глупый, ты же — калека. Куда ты уйдешь?

— Такое впечатление, что ты только и пользуешься тем, что я покалечен.

Она положила свою мокрую от слез руку на его.

— Почему ты так груб со мной?

— Я тебе не верю.

— Неужели ты не видишь, сколько я сама вытерпела от них? В отличие от тебя, я не могу этого постичь — когда я встречалась с теми камбоджийскими беженцами, все, чего я старательно избегала, стало в моем представлении приобретать истинные формы. Передо мной прошли тысячи выживших: разбитые семьи, люди, потерявшие близких, которые изо дня в день на протяжении месяцев подвергались бомбежке ВВС США, и где — в нейтральной стране! Сначала я гнала от себя эти мысли, но, чем больше я видела ран, смертей, страданий, детей с ожогами и голодающих родителей, я… — Она потрясла головой. — Это были не только их, но и мои страдания. И я судила себя по тем законам, которыми руководствовались США в Нюрнберге.

Она сжала его руку.

— С тех пор я узнала больше: о борьбе ЦРУ за монополию на контрабанду опиума из Южного Вьетнама и Лаоса в 60-х, о том, как мы, ЦРУ, продавали героин, чтобы оплачивать операции, которые Конгресс отказывался финансировать, — политические убийства, о которых Конгрессу было неизвестно. Тот самый героин оседал на улицах Нью-Йорка, Чикаго и в тысяче других мест, превращая молодых американцев в наркоманов. И вьетнамская война, убившая моего мужа, тоже была развязана ЦРУ, вопившим: «Бей коммунистов!» А доверчивые американцы ринулись на защиту чудовищного наркобизнеса ЦРУ и доходов от него в Лаосе, Камбодже и Южном Вьетнаме…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Сэм, попытайся меня понять: я работала на тех самых людей, что были виновны в гибели Тима и пятидесяти пяти тысяч других американцев! Все эти годы я жила сплошной ложью, заключавшейся не только в ролях и мнимых образах, но и в моих глубочайших побуждениях. Я будто жила с незнакомцем, который лгал мне, в то время как и я лгала самой себе. Секс, случайный оргазм, голод, жажда — только это и было неподдельным в моей жизни.

— Все на самом деле не такие, какими кажутся.

— Возможно, но хорошие люди не пытаются быть лживыми со всеми подряд. А те, кто работает в ЦРУ и их прототипы в КГБ, британской разведке, как и все тайные агенты, лживы сознательно. Это — образ жизни, ставший привычкой, которую они не в силах бросить. Из-за многоличия они теряют свое подлинное лицо, и оказывается, что под масками-то ничего нет.

— Так, наверное, проще.

— Но это все неживое! Нехорошее.

Он откинулся на спинку стула. Ее лицо, покрасневшее от волнения, казалось припухшим, она пристально смотрела на него, словно в чем-то обвиняя. «Какое она имеет право осуждать меня? Опять она все так поворачивает, что мне приходится защищаться. Интересно, она искренна или опять играет? Пока я не буду уверен, мне остается предполагать последнее».

— Расскажи-ка мне о Der Kapellmeister, — сказал он.

Она помедлила.

— Где ты о нем слышал?

— Отвечай!

— Я не знаю, кто он, — но через него надо было связываться с МАД. Это означает «дирижер».

— Что такое МАД?

— Сокращенное название западногерманской военной разведки.

— А «дирижер»?

— «Kaplle» по-немецки «хор», значит, буквально это переводится «хормейстер». Где ты это услышал?

— Морт как-то упомянул о нем Лу. — Он улыбнулся. — Должен тебе признаться, что я не верю в такую перемену твоей сущности.

Она выпрямилась.

— В какую?

— Например, в Афинах. Когда ты вдруг решила подружиться со мной, вместо того чтобы следить.

— Ты уже начал мне нравиться — не спрашивай почему.

Она улыбнулась.

— Я совершила нечто ужасное, но я рада, что так поступила.

— В этом нет ничего нового.

— Не будь таким, Сэм. Я охотно верю, что тебе себя жалко.

— Конечно, жалко, но не себя, а других. Так что же ты сделала?

— Вместе с антибиотиками я дала тебе еще кое-что, чтобы развязать язык и о чем бы ты уже не помнил на следующий день. — Она схватила его за руку. — Мне пришлось это сделать! Мне было необходимо узнать, правдой ли было то, что они мне рассказали. Когда я поняла, кто ты, именно тогда я и решила помочь тебе. Моя ошибка заключалась лишь в том, что я сразу не рассказала тебе. Но моя работа приучила меня к проверке фактов, к гарантиям. Большей частью то, что мне приходилось видеть, было фальшивым; когда я наталкиваюсь на что-то неподдельное, я не верю.

— А что было после Африки?

— Через две недели, после того как погиб американец из Международного банка, меня отозвали назад в Брюссель. Там я провела еще полтора года, выезжая время от времени в Таиланд и позднее играя роль подружки одного британского майора.

— Выведывая секреты в постели?

— Можешь это так называть. Я уверена, что он все понимал и подкармливал меня всякой пикантной всячиной только лишь для того, чтобы удержать меня. Потом как-то в воскресенье в половине седьмого утра мне позвонили и сказали, что в одиннадцать часов я должна быть на самолете, вылетавшем в Дели. Из каждого аэропорта, где самолет делал посадку, я должна была звонить в Брюссель, и в Тегеране меня встретил человек, говоривший по-немецки с южноамериканским акцентом. Мне было известно только, что его звали Рауль. Он вручил мне обратный билет на самолет, на котором ты летел, и твое досье.

— Что в нем было?

— Фотография из паспорта, копия диплома об окончании колледжа, написанные от руки сведения о местах твоего пребывания после окончания колледжа. Там говорилось о том, что ты играл в футбол в Канаде, о твоей травме, о смерти твоих родителей и невесты. Мне не выразить, как я сожалею обо всем.

— Продолжай.

— Ты сомневаешься, что я люблю тебя. Одной из причин моей любви явилось то, что ты никогда не говорил о той боли, которую тебе пришлось вынести, а больше уделял внимания моей.

— И какое же у тебя было задание?

— Ты значился русским агентом американского происхождения и, работая в горах американским проводником, собирал информацию о китайцах. Тебя готовили в Северной Африке и Париже, и предполагалось, что ты ездишь в Россию через Одессу и Владивосток. Ты только что выполнил задание в Непале, в результате которого ухудшились отношения между США и Китаем, и хладнокровно убил там трех американцев.

— Трех? Я убил только Стила.

— По сценарию ты убил еще Алекса и того, другого американца — как его звали?

— Элиот.

— Да. И если тебя схватит ЦРУ или Интерпол, то звучать это будет так. Будто ты убил этих трех и несколько непальцев. И ты будешь убит при попытке к бегству.

— Дальше.

— Я должна была познакомиться с тобой в самолете и увлечь тебя, если получится, и удерживать возле себя в Греции, если не там, то в Париже или Нью-Йорке.

— Зачем?

— Чтобы напасть на след твоего напарника. Я должна была попытаться узнать у тебя его местонахождение, оставаться возле тебя, разузнать, собирался ли ты с ним встретиться. Рауль также дал мне ознакомиться с досье Пола, известного своими антиамериканскими настроениями и, предположительно, совершавшего диверсии на американских базах в Европе.

— Ему бы это понравилось. Он, как и Алекс, был во Вьетнаме. У них обоих было много причин недолюбливать Штаты.

Коэн накрыл ее руку своей ладонью.

— Мне нужно знать, кто эти люди.

— Я помогу тебе, чем смогу. Но это против моего желания.

— Почему?

— Я знаю, к чему это нас приведет. К смерти. И никакой пользы от этого не будет.

— Я хочу расквитаться с ними за Алекса. И за Марию, и за Ким, и за Фу Дордже, и за его жену, дочь, сына, за…

— Кто этот Фу или как ты его назвал?

— Шерпа, чей брат был убит твоими дружками на тропе Кали Гандаки. И чья вина была лишь в том, что он узнал об этом. Тебе бы стоило посмотреть на его детей, лежавших под трупом их матери с перерезанным горлом, с плававшими в лужах их крови мухами…

— Не мучай меня.

— Эти инструкции — ехать в Калькутту, Найроби и т. д. От кого они исходили?

— Я числилась, почти символически, в одном из корпунктов в Брюсселе. Я уверена, что они вряд ли догадывались о том, что я делала там на самом деле, хотя их, наверное, удивлял мой график работы. Я упорно и много работала над своей ролью. И никогда не встречалась с тем, кто мне звонил.

— Звонил тебе?

— Вечерами по понедельникам я должна была быть у себя в квартире, находившейся в одной из новостроек на окраине. Иногда он звонил, сообщал какую-то информацию, задавал вопросы или просил меня достать что-то, запертое в определенном месте, для чего присылал мне ключи. Случалось, что он звонил и в другое время. Несмотря на то что они так активно занимались прослушиванием телефонных разговоров, мой телефон, казалось, их не особенно беспокоил. Первыми, с кем я столкнулась лицом к лицу, были Рауль, затем — Макс и Эмиль на Крите.

— Где они?

— Бог их знает. Они просто подстраховывали. Когда я уехала в тот последний день в Ви, я направилась к их домику, чтобы отвлечь их от тебя на время, за которое ты мог бы исчезнуть. Позже Эмиль был очень рассержен и беспрестанно бубнил на своем корявом английском, что я погубила его и что ему теперь конец.

— Он был немец?

— Аргентинец. Я могла судить по тому, как он говорил по-немецки — так же, как и Макс, который тоже утверждал, что он немец. Я оставалась у них в домике до тех пор, пока они не вернулись, взмокшие и чертыхавшиеся, и принялись связываться с кем-то по рации из своей машины. Эмиль отвез меня на «пежо» в Ситию и посадил там на первый автобус до Ираклиона, откуда мне было велено вылететь первым же рейсом в Афины, а потом — в Брюссель. Я ломала голову, как скрыться от них и попытаться разыскать тебя на Крите, но сомневалась, что у меня это получится, к тому же я понимала, что рискую навести их на тебя. Да и ты, наверное, убил бы меня прежде, чем я успела открыть рот. И с ними мне тоже было оставаться опасно, если судить по тому, как все складывалось. Вот я и решила отказаться от своего желания и подождать, пока не представится удобный случай. Я уже больше не ожидала увидеть тебя ни живым, ни мертвым. — Она сжала его руку. — Пойдем погуляем — у нас же медовый месяц; ведь сейчас апрель, и мы в Париже. Через несколько дней мы опять вернемся к своей обычной жизни в Де-Мойне, ты — в свой банк, а я — в свою ассоциацию.

— Молодожены не могут быть членами Учительско-родительской ассоциации. А что было, когда ты вернулась в Брюссель?

— Мне позвонили и сказали, что рассматривается вопрос о моем увольнении. Я понимала, что «увольнение» означало смерть — кажется, они в этих случаях отдавали предпочтение автокатастрофам. Поэтому я рассказала им о своем негодовании по поводу того, что Эмиль с Максом все сорвали, выдав себя и чуть не погубив меня; что ты уже был полностью в моих руках, пока они все не испортили, и о том, как я ненавижу тебя и пойду на что угодно, лишь бы мне дали какую-нибудь возможность. То же самое я твердила и Морту.

— А кто был тот, что попал под грузовик?

— В Афинах? Возможно, он был одним из них — тем, кого они называют «страховым наездником», о котором они мне намеренно не говорили; а может, он был из какой-нибудь другой группы, следившей за тобой.

— Но он ехал в аэропорт не за мной, а за тобой.

— Может быть, он хотел выяснить, куда я еду и, сообщив об этом кому надо, вернуться к тебе. А может, просто какой-то несчастный, раздавленный судьбой.

— Ты действительно собиралась уехать?

— Я хотела только бежать, бежать и бежать. От них и от тебя. Я была в таком смятении. Думала, что тебе будет безопаснее без меня, что я ставлю тебя под угрозу. Оставив тебя, я уже не могла вернуться к ним. Я прикидывала, как бы нам исчезнуть вместе, но понимала, что ты на это не согласишься. Когда я позвонила и узнала, что они решили убрать тебя без моей помощи, я увезла тебя на Крит, сказав им, что ты сам на этом настоял. Боже, какое это было напряжение — все это было сплошной нервотрепкой, давай наслаждаться этими мгновениями. — Она взяла его под руку, и они вышли из ресторана в полумрак ночных фонарей.

Когда они перешли улицу Мермоз, их остановил полицейский в черной форме с поднятым автоматом.

— Ваши документы?

Коэн уставился в мрачно зияющее дуло. Она схватила его руку.

— Pourquoi, Monsieur? — воскликнула она.

Наклонившись, полицейский заглянул в ее лицо.

— Вы арабы?

— Конечно же нет. Почему вы спрашиваете? Почему вы наставляете на нас оружие? Во Франции теперь так принято — угрожать туристам на улице?

— Вы знаете, где находитесь? — Полицейский махнул рукой в черной перчатке в сторону переулка напротив них. — Это же посольство Израиля, разве вы не знаете? А я здесь для того, чтобы его охранять.

Бело-голубой флаг свешивался с длинного желтого здания посередине улицы Рабеле.

— А мы не знали, — сказала она. — Мы сами евреи.

— Откуда?

— Из Англии.

— А Ваш приятель?

— Он не говорит по-французски. Он тоже англичанин.

— Ваши паспорта, пожалуйста.

— Мы из ЕЭС…

— Ваши документы?

— Они остались в номере. Принести?

— Где это?

— На этой же улице, в гостинице.

— Я пойду с вами. — Перейдя улицу, он что-то сказал другому полицейскому, у которого тоже висел автомат.

— Чья это идейка была прикинуться ливанцами? — зашептал Коэн. — Восьмая улица, такая тихая и неприметная, и за углом это чертово израильское посольство. — Он прикусил губу. — И еще эта проклятая полиция.

Взглянув на него, она улыбнулась.

— Успокойся, мы что-нибудь придумаем.

Полицейский вернулся к ним.

— On у va?

Провожаемые любопытными взглядами прохожих они подошли к гостинице. Полицейский, тяжело ступая и держа автомат наготове, поднялся за ними по лестнице. У двери Коэн нагнулся, чтобы вставить ключ. Полицейский остался стоять на лестнице, поставив одну ногу на площадку.

Они вошли в номер.

— Entrez, — позвала она.

— Я подожду здесь, — ответил полицейский.

За дверью она стащила с себя свитер и бюстгальтер. Схватив с комода брошюрку, она сунула ее Коэну.

— Дай ему это. А когда я буду проходить, двинь ему.

Коэн приблизился к черному стволу.

— Voici, Monsieur, — сказал он на ломаном французском, протягивая ему брошюрку. Полицейский подался вперед: его глаза округлились, когда в раскрытой двери он увидел проходившую мимо Клэр. В этот момент Коэн дернул автомат. Потеряв равновесие, полицейский, чертыхаясь, упал; автомат зацепился за его шею. Коэн ударил его сверху прикладом по голове.

— Осторожнее, — прошептала она. Зажав полицейскому рукой рот, они втащили его в номер и, связав руки бюстгальтером, заткнули ему рот рубашкой. Клэр натянула свитер и плащ. — Скорей, у нас всего две минуты.

— У нас нет ни одной. — Коэн быстро выглянул в окно. — А вот и L’Ecole Militaire. — Он вытолкнул Клэр в коридор, побежал за ней вверх по лестнице на шестой этаж, потом вылез на крышу и, хромая, пробежал по липкому от вара настилу, спрыгнул на прилегавшую крышу. Дверь на чердак была заперта; они перепрыгнули на соседний дом. Крючок на другой двери с треском отлетел. С улицы послышались пронзительные свистки.

Глава 21

Они промчались вниз по лестнице мимо испуганной женщины, стоявшей с ведром воды на площадке третьего этажа. Добежав до первого этажа, они увидели внутренний дворик, огороженный стеной, за которой виднелась задняя часть соседнего дома. Он подсадил ее на стену, она подтащила его вверх и помогла ему залезть; верх стены был выложен битым стеклом. «Salauds», — выругалась она, слизывая с рук кровь.

Они пробежали по какому-то вестибюлю мимо стоявшего у двери лифта мужчины с газетой и остановились, тяжело дыша, на тротуаре. На углу раздались свистки и вой сирены.

— Ближайшая станция — «Миромениль», — крикнула она и бросилась бежать по улице.

— К «альфе»!

— Потом.

В метро было тесно, люди откровенно глазели на них. Он старался смотреть вниз, скрипя зубами от боли в колене и пытаясь дышать ровнее. Она сидела, спрятав окровавленные руки в свитер, под табличкой «Места для инвалидов и ветеранов войны».

— Если я буду сидеть здесь, — улыбнулась она, — все будут принимать меня за француженку.

— Мне жаль того парня. У него будет болеть голова.

— Такова у него работа.

— Нет, ему просто не повезло.

Выйдя на «Трокадеро», они перешли на другую линию.

— Надо выбираться отсюда. А то они перекроют все выходы!

Когда поезд замедлил ход, она встала.

— Я выйду здесь, а ты проедешь еще одну остановку до «Ля Мотт Пике». Встретимся на улице Эмиля Золя, 143, на крыше, — сказала она и выскочила из вагона.

Поезд стал набирать скорость. Коэн старательно отворачивался от парня в армейской робе и шапочке маляра, который с улыбкой и любопытством разглядывал его. «Я, должно быть, нелепо выгляжу. Да еще эта хромота. Боже, уже десятый час. Опаздываю в Серпент. А вдруг все это кончится тем, что меня сцапают в день встречи с Полом?»

Поморщившись, он встал и подошел к схеме метро на стенке. Поезд начал тормозить перед станцией «Ля Мотт Пике», и он, потеряв равновесие, свалился на парня в малярной шапочке. «Pardon», — сказал он, хватаясь за поручни. Замелькала станция «Ля Мотт Пике»: голая загорелая спина женщины — на одном рекламном щите, мальчик, с улыбкой чистящий зубы, — на другом. По схеме от «Ля Мотт Пике» шла другая ветка к Одеону. — Рискнуть? Не опаснее, чем другие варианты. Я еду, Пол.

Коэн вышел из открывшихся с шипением дверей вагона. Трое полицейских в черной форме с автоматами «стерлинг» следили за турникетом. Повернувшись, он быстрым шагом пошел назад к поезду. «Attends! — крикнул полицейский. — Toi!» Двери захлопнулись перед самым его носом; он успел просунуть пальцы в резиновый шов между ними и рывком открыл их. Перепрыгнув через турникет, полицейский бросился к поезду. Двери закрылись. Поезд дернулся. Полицейский забарабанил по ним так, что они задрожали, а затем побежал вдоль набиравшего скорость поезда, колотя стволом автомата по стеклу. «Arrêtez-le! Arrêtez-le! — кричал он пассажирам. — Остановите поезд!»

Высокий мужчина в очках встал и дернул ручку стоп-крана. Протиснувшись мимо него в следующий вагон, Коэн, спотыкаясь, стал продираться сквозь толпу людей. Поезд, взвизгнув тормозами, остановился. Коэн бросился в первый вагон. Перед ним промелькнуло удивленное лицо открывшего дверь машиниста, когда Коэн, разбив стекло, спрыгнул прямо на пути. Не упуская из вида контактный рельс, он бежал по шпалам, между которыми под ногами мелькали улицы, полицейский с автоматом — за ним. Перемахнув через поручни, он спустился по балке в тень нижнего строения. Полицейский устремился за ним, послышался стук его автомата о металлические поручни.

«Надо уходить, бежать. Бежать со всех ног, легко, не чувствуя боли, быстрее их, за угол и — теперь им меня не достать. Бежать что есть сил, нестись, словно ветер, бьющий в лицо и треплющий волосы. По тротуару, через улицу; скрипят тормоза машин, мигают голубые огни. Не останавливаться. Сюда, в переулок, через гараж, где машины подкрепляются горючим, ноги скользят по масляным пятнам, другая улица, с гулким топотом через церковный двор, в бар, не хватает дыхания, скорее в туалет в глубине». Он задержался перед зеркалом — лицо было красным, грудь вздымалась, на улице выли сирены.

Остановилась полицейская машина. Послышались голоса. Он выпрыгнул из туалета — коридор вел только в бар. Полицейский уже входил в дверь, когда он нырнул в женский туалет — две кабинки, одна закрыта. Шагнув в пустую кабинку, он запер дверь. Из коридора донесся звук тяжелых шагов и голоса: «Vous avez vu quelqu’un?»

От унитаза по потрескавшемуся бетонному полу растекались струйки, сбоку стояла щетка и корзина с использованной туалетной бумагой. «По крайней мере, не заглянут под дверь». Из соседней кабинки донесся запах свежих испражнений, потом шуршание туалетной бумаги. Послышалось хлопанье дверей в мужском туалете, звук застегивающейся молнии в соседней кабинке, шум спускаемой воды, цоканье высоких каблуков, стук открывшейся двери кабинки, плеск воды в раковине. «Если она скажет, что зашел кто-то еще…»

Шелест расчесываемых длинных волос, молодой женский голос — «Vache!» — щелчок застежки сумочки, скрип открывшейся двери, удаляющиеся на углу голоса, шуршание колес отъезжающей машины.

Он уронил голову и вздохнул. «Пронесло пока. Все начнется опять, как только я выйду. Надо добраться до Одеона, но как? Они проверяют метро, автобусы, такси, тротуары…»

Над кабинкой он увидел окно. Ему удалось его открыть. Он выпрыгнул в тот момент, когда входившая в туалет женщина завизжала на весь бар. Оказавшись в проулке среди мусорных ящиков и собачьего дерьма, он добежал до угла и решительно направился по Авеню Сюффрен мимо здания ЮНЕСКО, стараясь держаться как можно естественнее.

Рестораны закрывались; flaneurs, держась за руки, неторопливой походкой шли вдоль темных витрин магазинов. Возле киоска на улице Периньон стояла голубая «ланча», ее владелец листал журналы. Коэн вскочил в машину и, проехав на всей скорости по площади Бретёй, свернул на улицу Севр. Где-то сзади остался хозяин машины, бросившийся было вдогонку. Коэн поставил «ланчу» в тупике неподалеку от Сен-Сюльпис и небрежной походкой, словно прогуливаясь, направился к площади Одеон.

«Ле Серпан д’Этуаль» оказался замызганным невзрачным баром с длинной помятой оцинкованной стойкой, обшарпанными стульями и липким полом. За столиками на улице никого не было; те немногие, что сидели внутри, пили кофе и напитки. Но Пола среди них не было.

— Не было ли здесь высокого чернокожего парня? — спросил Коэн у женщины за стойкой.

— Не видела, месье.

— Может, он был и уже ушел?

— Я здесь с двух часов, месье.

Он медленно потягивал свой арманьяк, пока не наступила полночь и бар стал закрываться, но Пол так и не пришел. «Теперь я один. Его нет в живых. Я пережил весь этот ужас, Пол, я вынес столько горя и утрат ради того, чтобы вновь увидеть тебя живым. Чтобы не дать им победить. Но они победили. Они убили тебя и всех, кто об этом знал. Кроме меня. И они раздавят меня, как тот грузовик. В их силах сделать так, что никто не услышит, никто не поверит. Все было напрасно, Пол. Смерть всех этих людей, твоя смерть. Но ведь не мы выбирали. Вот как со мной расправились — я иногда даже забываю, какими простодушными мы были…

Пока все не кончено, это еще не конец. Я сам чуть не опоздал — может, и тебе тоже пришлось нелегко. Ты еще можешь прийти завтра.» Он поднял глаза. «Здесь небезопасно. И на улице небезопасно. Клэр беспокоится, ждет на Эмиль Золя, 143. Верю ли я ей?» Заплатив за арманьяк, он побрел по ночным улицам.

«Надо дать Полу еще денек. Не дергаться. ЦРУ будет скоро искать меня в Колорадо, думая, что Пол должен встретиться со мной там». Коэн остановился на тротуаре как вкопанный. «Если в Ноенвеге Морт клюнул на то, что я должен встретиться с Полом в Колорадо, значит, Клэр не рассказала ему о том, что мы на самом деле встречаемся в Париже. Значит, она не лжет. Надо спешить к ней, убедиться, что с ней все в порядке».

Поймав на улице Вожирар такси, он доехал до площади Коммерс и спустился по тихой и пустынной улочке Виолет к дому 143 по улице Эмиля Золя. Это было высокое узкое здание, расположенное в глубине улицы. Никто не ждал его ни около дома, ни в темном фойе, ни на сырой, продуваемой ветром крыше. «Где же ты, Клэр? Неужели они схватили и тебя? И я опять потерпел поражение?»

* * *

Небо на востоке окрасилось зарей. Беспорядочно разбросанные стрелы кранов, черепичные крыши и шпили на горизонте подсвечивались дымчатой желтизной предрассветного солнца. Он стряхнул с себя сон, в котором постоянно был на грани смерти. Спина ныла, он попытался поглубже вжаться в холодный бетонный угол крыши, но уснуть не мог. Из квартир поднимался запах кофе и доносились сонные мужские и женские голоса.

Он пригладил волосы руками, потер лицо и спустился по лестнице. Он еще раз остановился, чтобы посмотреть на двери подъезда, в которые она так и не вошла. Появившаяся с baguette в руках девочка чуть не подпрыгнула от неожиданности, увидев его. «Са va?» — спросил он.

Она проскочила мимо него в дом. Перейдя улицу, он побрел к Сене, без аппетита поел в маленьком кафе, затем купил в Монопри бритву, ножницы и белокурый женский парик. В туалете другого кафе он побрился, ножницами подстриг парик и надел его. «Я похож на Дорис Дей. Как Дорис Дей в трансе». Выбросив парик в урну, он вышел на солнце.

Он сел на скамейку в Булонском лесу, наблюдая, как утка вела своих утят через прибитую к берегу грязь в бесцветную воду. Утята с писком плескались вокруг нее, брызгаясь, ныряя и выныривая в искрящихся капельках воды.

* * *

Легкий ветерок рябил воду. Утки с утятами уже не было. На островке посередине озера официанты расставляли столы и стулья в кафе в стиле трактира эпохи Тюдоров. Он потянулся, поглаживая себя по груди, и, вдруг хлопнув по пиджаку, снял его и прощупал подкладку.

В подкладке он обнаружил какую-то металлическую штуковину в черной пластмассовой оправе размером с наручные часы. Он уставился на нее, медленно кивая головой. «Так вот оно что! Идиот, кретин, какой же я идиот! Как ловко она исчезла, когда запахло жареным!» Похолодев, он сунул устройство в карман. «Сейчас они откуда-то следят за мной. Из-за какого-нибудь дерева или из машины, следят и выжидают, принимая сигналы этой пищалки. А я чуть не вывел их на Пола». Он встал и, накинув пиджак на плечи, с невозмутимым видом вышел из парка.

«Сука, какая же сука, дальше некуда. Ужас, кошмар; любовь — это смерть, смерть таится в женском поцелуе». От ярости ныло в груди, он шел, как слепой по залитым солнцем весенним улицам Парижа; руки дрожали от проносившихся у него в голове задушенных образов. Впервые оглянувшись на улице Ассомпсьон, он никого не увидел. Позади ярдах в ста от него, у обочины, остановилась серая «симка». Пройдя три квартала, он опять увидел ее на таком же расстоянии от себя. Он перебежал улицу, ловко увернувшись от белого фургончика, бросился вверх по Буланвийер, сшиб с ног школьника с синим портфелем и, то и дело оглядываясь, пересек Ранелаг. Свернув на площадь Шопена, он побежал по улице Анонсиасьон, затем — по Болонь и дальше — по Пасси. «Симки» не было видно. Задыхаясь, он спустился на станцию метро «Трокадеро» и стал ждать поезда в сторону Севрского моста. Он сбежал по ступенькам в самый последний момент. Рядом с ним спешила девушка в черном плаще; добежав до поезда, он резко остановился, чтобы пропустить ее вперед. Когда поезд тронулся, она с удивлением посмотрела на него сквозь окно вагона.

Он сел на следующий поезд в сторону Этуаль. На Клебер он выждал момента, пока двери не начали закрываться и, вскочив с места, быстро выпрыгнул из вагона. На платформе никого не было, кроме старухи в синем фартуке, равнодушно подметавшей окурки сигарет. Двери за ним захлопнулись, и поезд отошел. Жуя окурок, свисавший из уголка рта, старуха уставилась на него.

Он доехал на такси через мост Пон де л’Алма до площади Резистанс. Пробежав мотостоянку на улице Коньяк-Жай и сев в другое такси, доехал до станции метро «Дюрок». На Восточном вокзале он купил билет второго класса до Страсбурга.

— Не слишком ли дорого? — сказал он кассиру, сидевшему за пластиковой перегородкой.

— Quoi — ça?

— Да этот паршивый билет — он слишком дорогой!

— Скажи это папе римскому.

— Вы слышали? — воскликнул Коэн, обращаясь к кассиру в соседнем окошке. — Я обращаюсь с жалобой, а ваш приятель посылает меня ко всем чертям.

— Может, туда тебе и дорога!

— Я буду жаловаться на вас в Страсбурге.

— Давай-давай, couillon!

Отвернувшись, чтобы скрыть улыбку, Коэн направился к платформе на Страсбург. В книжном киоске на вокзале он купил «Bonjour Tristesse» в мягкой обложке и оберточной бумаге, в табачном — перочинный нож и марки. Войдя в туалет, он бросил на блюдечко франк и заперся в кабинке. Вырезав ножом середину из «Tristesse», он вынул из кармана пиджака маленькое черное устройство и вложил его в книгу. Завернув книгу в бумагу, он написал на ней вымышленное имя и адрес в Страсбурге.

На платформе царила суета. За десять минут до отправления он подошел к темноволосому молодому человеку, читавшему «Le Canard Enchiné».

— Мне нужен кто-нибудь, кто едет до Страсбурга.

— Я еду, — сказал молодой человек.

— У меня там живет сестра, и я хочу послать ей эту книгу, но по почте это займет неделю. Вы не согласились бы опустить ее там в почтовый ящик?

— Конечно, — улыбнулся молодой человек, — если это не бомба.

* * *

От вокзала он сменил несколько такси и несколько раз пересаживался на метро, пока не добрался до площади Одеон. В окнах «Ле Серпан д’Этуаль» тускло отражались лучи полуденного солнца. Внутри несколько подростков сгрудились вокруг игрового автомата-бильярда; старик в синем берете задумчиво сидел у двери. За стойкой стоял мужчина в рубашке с засученными выше локтей рукавами и сигаретой во рту.

— Я ищу одного высокого чернокожего типа, — сказал Коэн. — Он не заходил сюда?

— Сегодня нет, если только он не невидимка.

— Никого из черных?

— Я же сказал, никого. Здесь вам не Танзания.

Коэн сел возле стойки.

— Я бы выпил кофе.

Бармен вытряхнул из сеточки остатки кофе, наполнил новым, вставил в кофеварку и нажал на ручку.

— Судя по тому количеству черных, что я здесь видел, — сказал он, подавая Коэну кофе, — вам придется долго ждать.

* * *

После кофе он заказал сэндвич, затем pernod, а посетители все входили и выходили. Им овладело какое-то чувство равнодушия, отчужденности, оцепенелого страдания. «Ты уже опаздываешь на целый день, Пол. Я и в самом деле начинаю думать, что тебя нет в живых».

Он в ужасе вцепился в стол. «А вдруг Клэр с помощью того сигнала засекла меня здесь прошлым вечером, когда мы разбежались и мне удалось уйти от полицейских? Тогда я вывел их на него. Я убью себя». Его руки сжимали алюминиевый край стола. «Я убью себя. Но почему же они сейчас не здесь? Не схватили меня?»

В голове все кружилось. «Они загнали меня не только в физическую ловушку, но и в ловушку душевную, используют против меня мои же собственные неудачи, мою собственную глупость. А не убивают они меня лишь потому, что хотят довести до самоубийства.

Пол, если ты не придешь, я разыщу Клэр, где бы она ни скрывалась, в какую бы страну, город она ни уехала, хоть на край света. На этот раз я убью ее сразу, не дожидаясь, пока закрадутся сомнения. Она — искусная обольстительница и так маскируется, что я начинаю ей верить. Любил ли я ее? Должен признаться, что да. Непостижимый дурак. Мария ошибалась: судьба не благосклонна к дуракам, она измывается над ними за их же глупость, подобно мальчику, отрывающему мухе крылья. Насколько все же лучше любить без обмана. Любовь — не любовь без полного доверия, как было у нас с Сильвией.

Где же ты, Пол?»

* * *

Время тянулось медленно, словно в ожидании чьей-то смерти. «Умирает надежда, надежда, что он еще жив. Иду уже за четвертым pernod. Денег нет и не предвидится. Может, ограбить банк? Нет оружия. Не могу рисковать, чтобы не навредить кому-нибудь. Идти некуда. Кто из тех, кого я знаю, мог бы спрятать меня от ЦРУ так, чтобы они меня не нашли?

Как бы я повел себя, если бы сейчас вошел Пол? Держался бы так же развязно, как у нас повелось? Нет, я повел бы себя иначе: я бы бросился к нему, обнял и заплакал от радости. Я бы даже восхвалял и благодарил Господа. Да, именно так.

Хотя, может быть, Господь, как сказала Мария, оставляет нас в одиночестве, и мы должны быть благодарны Ему только за то, что Он подарил нам жизнь. А я? Могу ли я быть Ему благодарным после всего, что обрушилось на меня?»

* * *

Пол шагнул в дверь, и Коэн, подпрыгнув, бросился к нему, схватил его, сжал в своих объятиях и боялся выпустить. Он чувствовал жесткую щетину на его лице, крепкую грудь и гибкую мускулистую спину. Всем своим сознанием он ощутил страшную гармонию жизни, которая, убивая одних, оставляет других жить, выбирая это подчас вслепую и пренебрегая справедливостью. И все же справедливостью было, несомненно, то, что Пол пришел сюда, похудевший, с ввалившимися покрасневшими глазами, с нервно подрагивавшими плечами, без конца озиравшийся по сторонам.

— Эй, — сердито окликнул бармен, — мне здесь еще этого не хватало: для таких, как вы, есть другие места. Vite, vite, sortez, sortez!

— Да это совсем не то, на что вы намекаете, — засмеялся Коэн, — просто каждый из нас думал, что другого нет в живых. — Я не мог дождаться тебя в Катманду, — добавил он, подталкивая Пола к столику. — Господи, расскажи же мне, что с тобой произошло!

Бармен подошел к Полу взять заказ.

— Этот парень думал, что ты уже не появишься, — сказал он Полу. — Вы точно не «голубые»? Я-то не против, vous savez, но у меня же и другие клиенты, n’est-ce pas?

— Да нет, — улыбнулся Пол, — ça va. Мы обыкновенные американцы. С нами все в порядке. И я выпил бы анисовой водки.

Коэн улыбнулся, ему вдруг стало казаться, что говорить не о чем, и не было слов, чтобы выразить это; к глазам подступали слезы, но он ни за что не подаст виду. Он понимал, что почти все было проиграно, но сейчас в этом не признается, осознавал, что испытывает радость, но радость, смешанную с ужасными воспоминаниями и вопросом чьей-то вины, вопросом, на который он никогда не сможет ответить. Казалось, Пол сидел здесь, откинувшись на стуле, заказывая выпивку так же, как это бывало много лет назад после игры в каком-нибудь дешевом американском баре, где Пол, глотая пиво, хватал девиц за ноги и мир кружился в пьяной радости, радости молодости и наивности.

— Как ты? — спросил Коэн.

— Прекрасно.

— За тобой никто не следил?

— Ни души, старик. Я не оставляю следов.

— Тогда что же ты так долго?

— Я чуть не рехнулся — не знал, где я, — возможно, прошли недели, я даже не помню. В конце концов я выбрался, раздобыл кое-какую одежду, купил британский паспорт за пятьсот долларов и сел в Калькутте на самолет. Прилетел только сегодня днем.

— Они сказали тебе, что это сделал я?

— Ничего они мне не сказали. Я пришел часом позже тебя — подошел к дому, когда они уносили тело Ким. Я обезумел, чуть не разнес пол-Катманду в поисках Стила. По дороге в посольство я узнал, что он убит и все охотятся за тобой. Я быстро сел на самолет до Калькутты и там сломался; жил в каком-то жутком гетто, спал на улице, еле таскал ноги, пока от меня совсем ничего не осталось. Один старик сжалился надо мной — тощим, как изголодавшаяся крыса; он делился со мной своим рисом, когда удавалось раздобыть, паршивым грязным рисом, выброшенным из туберкулезного госпиталя. Я разваливался. Я действительно сломался. — Пол грыз кончик пальца, глядя на стену с пожелтевшими фотографиями скаковых лошадей, пересекавших финишную ленту голова в голову.

Коэну хотелось обнять его.

— Я все продумал.

— Ты это о чем?

— Если этот адрес в Нью-Йорке — «Кохлер Импорт-Экспорт» на Фултон-стрит — не фиктивный, мы начнем оттуда. Когда мы узнаем, с кем они связаны в ЦРУ или еще где-то, когда мы будем знать их имена и лица, мы пропечатаем их в газетах.

— А почему нельзя это сделать сейчас?

— Мы пока ничем не располагаем, кроме слов. Какие у нас доказательства, кроме исчезновения нескольких людей?

Пол рассмеялся, сложив ладони вместе.

— Да кто тебе поверит? Кто вообще поверит, что ЦРУ или какая-то его группа дала тибетцам атомную бомбу, чтобы они использовали ее против китайцев? — Подавшись вперед, он положил руку Коэну на плечо. — Ты серьезно думаешь, что «Ассошиэйтед пресс» и газеты, которые она подкармливает, могут это напечатать?

— А то, что сказала Клэр, и тот алжирский полковник, и…

Пол покачал головой.

— Не будь наивным, малыш. Для разнообразия взгляни на мир глазами чернокожего. Ты думаешь, что Штаты — это какая-то добродетельная страна? То, чем ты являешься в Штатах, зависит от того, сколько ты украл: если ты — негритос и угнал какой-нибудь старый драндулет — получишь десять лет, а если ты вице-президент и обворовываешь всю страну, ты можешь лишиться своей работы, но стать богаче в качестве так называемого «консультанта». Ты никогда не замечал, как все эти сенаторы, выходя из правительства, становятся «консультантами» — султанами-надуванами?

Коэн усмехнулся.

— Так какое это имеет отношение к нам?

— Мы же идем наперекор всему этому! Если шестьдесят процентов госбюджета США идет на военные расходы, ты сомневаешься, что это — самая крупная отрасль промышленности? Ты думаешь, что эта промышленность не руководит правительством? Выборы? Это же римский амфитеатр, малыш. ЦРУ — правая рука американского милитаризма в международной политике, развязывание войн — вот их работа.

— Ну и что теперь?

— Теперь? Мы едем домой, выбираемся из этого дерьма и начинаем новую жизнь. Мне надо все забыть и лучше не вспоминать.

— А мне — наоборот. Мне не забыть ни одного мгновения последних шести недель.

— В таком случае мы с тобой — разные люди; и пусть каждый идет своей дорогой.

— А как же возмездие, расплата? За смерть Алекса, Ким…

— Не трогай ее имя, Сэм, не пользуйся им как предлогом для какого бы то ни было убийства. Она этого не одобрит. Она не хочет, чтобы за нее мстили.

* * *

Коэн оглядел бар.

— Все было по-другому, когда мы были здесь. Всего три года назад.

— Вспоминаешь Сильвию, да?

— Пойдем пройдемся.

В Люксембургском саду Пол кидал голубям крошки сухого батона, а Коэн рассказывал ему о своих приключениях. Когда хлеб кончился, они сели на скамейку, глядя на прыгавших через скакалку девчушек на посыпанной гравием дорожке.

— И что же они теперь будут делать? — спросил Пол.

— Возможно, они думают, что я не узнал об этом датчике и отправился в Ноенвег. Или же что я поселился в почтовом ящике в Страсбурге.

— Странно, что они пожертвовали одним из своих людей.

— Тем, кого застрелила Клэр? Вот насколько им важно заполучить нас обоих; вероятно, они очень боятся. Должно быть, понимают, как мы можем им все испортить.

— А ты все же считаешь, что это была бомба?

— Я верю Алексу. Это были его последние слова. Из оставшихся в живых только мы вдвоем знаем об этом, поэтому-то мы им и нужны.

— Я всегда думал, что с этого и начнется: какие-то террористы, украденная бомба… но я и представить не мог, что это случится сейчас. Мне всегда казалось, что это будет когда-нибудь в будущем и я успею подготовиться…

Коэн рассмеялся.

— К чему подготовиться?

— Ты помнишь этот плакат с десятью рекомендациями на случай ядерной атаки, где говорилось о том, как найти укромное место, лечь на пол, сунуть голову под стол или еще подо что-то, а в десятом пункте — сунуть голову между ног и поцеловать на прощанье свою задницу?

— Нет, я не помню.

— Вот так это и будет. Мы все распрощаемся со своими задницами.

— Поэтому мы и должны все раскрыть, добраться до них, пока это не зашло слишком далеко.

— Нет, — Пол вновь покачал головой. — Чему быть, того не миновать. Я хочу жить, научиться любить жизнь, какой бы она ни была, как мой приятель, тот старик из калькуттского гетто. Я не собираюсь растрачивать свое время на пустую беготню и бессмысленные попытки объяснить миру, как ему следует жить. Если он хочет взлететь на воздух, так черт с ним, пусть взлетает.

— Ты не думаешь, что говоришь.

— Черта с два.

Пол смотрел, как дети разбегались из парка и спешили к обеду. Мимо торопливо прошла женщина с авоськой, из которой торчала спаржа. Какой-то старик в голубой шапочке бросал хлеб уткам, плававшим вдоль бетонированного берега пруда, на который солнце бросало темно-зеленые тени.

— Если мне захочется пойти прямо на запад, а на пути будет стоять скала, на которую мне не забраться, мне придется выбирать: либо борьба — тогда я должен буду убедить своих ребят разнести эту скалу, чтобы преодолеть ее; либо же я просто обойду ее один по своей собственной дорожке.

— Мне плевать на все это, Пол. Я хочу отомстить.

— Ты все больше увязаешь в этом. Как Братец Кролик со Смоляным Чучелком: чем больше дергаешься, тем глубже влипаешь. — Пол подался вперед. — Почему бы не отказаться от этого, перейти в другое измерение? Почему бы, например, не написать книгу?

— Действительно, — Коэн повел плечами. — И еще дать им свой адрес?

— Они бы не посмели тебя тронуть. Если бы они тебя убили, тем самым подтвердили бы, что ты прав. Ведь посмотри, они же еще не убили того парня, который написал все эти книги об убийстве Кеннеди.

— Потому что он так и не разгадал их тайны.

— Как и мы. А книга могла бы принести пользу. К этому и я бы присоединился — это же не убийство.

— Это меня не привлекает. Я — убийца. Они сделали меня таким.

— Тогда считай, что они уже победили, Сэм. Они завладели твоей душой.

— Мне нужна твоя поддержка, Пол. Давай вместе поедем в Нью-Йорк, узнаем, что это за Фултон, 294, а там решим. — Коэн задержался у фонтана в тени деревьев. — Для того чтобы заполучить и сохранить свою власть, Медичи использовали любые средства: убийства, яд, интриги, войны, попрание церкви. С чего нашим руководителям быть другими? Фонтан Медичи — неужели наши потомки будут стоять у таких же сооружений в честь Джонсона, Раска или Киссинджера, так и не сознавая, что их слава была создана на мучениях и смерти многих тысяч людей?

Пол смотрел куда-то поверх деревьев, темневших на фоне тускневшего неба.

— Я поеду с тобой на Фултон-стрит, Сэм. Но я бы предпочел другое.

Коэн сжал его руку.

— Ты не пожалеешь. Боже, как я голоден. Страшно возвращаться к американской еде. Ты хочешь, чтобы мы добирались по одному?

— Нет уж, хватит. За тобой должен кто-то следить, чтобы ты не влип в какую-нибудь переделку.

— Я уже влип. Меня ищет полиция, и у меня нет паспорта.

— Всему свое время. Но сначала приговоренные должны как следует поесть.

Коэн порывисто сжал Пола в своих объятиях.

— Мне так плохо от всего этого. Но я так счастлив, что ты вновь со мной. — К глазам подступили слезы, но он сдержал их. — Я бы ничего не пожалел, чтобы все было так, как раньше, всего несколько недель назад.

Когда они вышли из ресторана, на улицах было уже темно. Спустившись по Буль Миш, они перешли у Ecole de Médecine на Сен-Жермен. Стройная девушка неистово целовала мужчину, прислонившегося к черному «порше». Напротив церкви они увидели большое угловое кафе с многочисленными столиками на тротуаре. Они зашли в него. Просидев там около часа под звуки серенады уличного гитариста, они спустились в туалет за высоким тощим мужчиной. Он вошел в кабинку.

— Vous parlez français? — обратился к нему Коэн, когда тот вышел.

— A? Oui, un peu.

— Américain?

— Oui.

— Откуда? — спросил Пол с деланным акцентом по-английски, в то время как Коэн направился к кабинке. Пол тут же зажал американцу рот, Коэн заломил ему руки за спину. Они повалили его на пол. Пол запер дверь. Американец пытался что-то бубнить зажатым рукой Коэна ртом. Коэн прошептал: «Заткнись, а то убью», и бормотание прекратилось, сменившись выражением ужаса в широко открытых глазах.

Сдернув с него галстук, они заткнули ему рот бумажными полотенцами и крепко завязали его галстуком. Порывшись в карманах его пиджака, Коэн выкинул на пол пачку туристских чеков и пустой бумажник.

Пол держал его, пока Коэн вытаскивал паспорт из заднего кармана брюк. Связав его и привязав за руки и за ноги к косяку кабинки, они заперли за собой дверь и по одному поднялись по лестнице. Коэн направился по улице Бонапарт, свернул на улицу Лилль и перешел через Сену по мосту Руаяль. Миновав Тюильри, он вышел к станции метро «Конкорд» и сел на первый поезд в сторону Монпарнас.

Рядом с вокзалом он заплатил торговцу-алжирцу шестьдесят франков за поношенный синий нейлоновый пиджак, который оказался очень тесным ему в плечах, и купил билет второго класса до Кале. В фотобудке он сделал десять фотографий. У входа на вокзал под теплой струёй вентилятора метро, сгорбившись под потрепанным пальто, сидела какая-то старуха. От нее исходил тошнотворный запах.

— Эй, бабуля, проснись!

Она открыла один глаз.

— Дай поспать, гаденыш.

— Вот, — он сунул деньги американца в ее костлявую руку, — поешь и поспи где-нибудь в тепле.

— Кто ты такой, чтобы указывать? Можешь засунуть их себе в задницу!

Пол был уже в зале ожидания, но Коэн не подошел к нему. Они сели в разные вагоны.

— Третье купе, — сказал Пол Коэну, проходя мимо него по проходу, когда поезд уже выезжал из Парижа.

Сквозь грязное окно вагона Коэн смотрел, как огни города все быстрее проносились мимо. Пролетел встречный поезд — стекла задрожали. Его неожиданно охватил страх, что он мог ошибиться относительно Клэр, Пола и себя. «Пройдет, — отозвался поезд, — пройдет, повторится, пройдет, повторится, пройдет». Колеса стучали все быстрее и быстрее, и он, чуть не одурев от этого, направился в купе Пола.

Пол горько посмотрел на него своими черными глазами.

— Ни за что, — произнес он, — никогда больше я не пойду на это. Ограбить этого бедного беспомощного парня, запугав его, связав ему руки! Никогда!

Коэн сел, опустив голову на руки.

— Прости, я совсем запутался. Но если мы не выберемся из Франции, мы оба погибнем. Нам нужно было что-то предпринять.

— Я заплатил за обе полки, — сказал Пол, — так что ты можешь остаться. — Он положил руку на колено Коэна.

— Полицейские приходят за час до Кале. — Коэн бросил на откидной столик паспорт и десять фотографий.

Лезвием ножа Пол начал отрывать фотографию с паспорта американца.

— Ты побывал в Англии, Франции, Германии и, как ни странно, в Заире.

— Интересно зачем.

— Чарльз Рассел Гудсон, Андовер, Массачусетс. Родился в Теннесси, США, 5-го апреля, 1941. — Пол стал просматривать фотографии.

— Вот эта лучше всех.

— Клиент всегда прав. — Пол взял выбранную фотографию и, подложив ее под оторванную, аккуратно подравнял ее ножом. — А сейчас самое сложное. — Осторожно, сначала при помощи колечка на ноже, потом стержнем шариковой ручки, он начал перерисовывать кружок оттиска печати с фотографии американца. — Оттого что поезд трясется, задача усложняется, — проговорил он некоторое время спустя.

— Ты уж постарайся, как-никак, в твоих руках моя жизнь.

Откинувшись, Пол посмотрел на свою работу.

— Что ж, вполне прилично. — Он вклеил фотографию в паспорт, подул на нее и слегка потер о колено.

Коэн посмотрел на свою фотографию с непривычно темными волосами в паспорте с чужим именем и подписью.

— Ты часто этим занимаешься?

— Конечно. Ведь мы, негры, — прирожденные преступники. Ты бы потренировался расписываться, Чарльз.

— Интересно, успеем ли мы добраться до Штатов, прежде чем там узнают, что он краденый?

— Безопасность вряд ли успеет сообщить об этом до завтра.

— Скажем, в восемь утра по парижскому времени — или в два ночи по нью-йоркскому.

— Да, придется набраться храбрости. Ты держись от меня подальше на таможне в аэропорту Кеннеди, будем надеяться, что ты тоже проскочишь.

* * *

Около полуночи в поезде появились люди из французского паспортного контроля. Вернувшийся в свое купе Коэн небрежно кивнул маленькому усатому военному, молча возвратившему ему паспорт.

— Пронесло, — сказал он Полу, когда дуврский паром, оставив позади последние исчезавшие огни Франции, уже плыл, мерно покачиваясь по волнам Ла-Манша.

— Хороша та ловушка, Сэм, в которую легко попасться.

Паспорт успешно прошел проверку и у английской портовой полиции. Добравшись на поезде до Лондона и сев у Виктории на автобус А-1, они доехали до аэропорта «Хитроу». По кредитной карточке «Америкэн Экспресс» на имя Чарльза Рассела Гудсона они купили там два билета до Нью-Йорка. К девяти часам они уже были над Белфастом в самолете американской авиакомпании, летевшем в Нью-Йорк. Коэн смотрел в иллюминатор, но изумрудная зелень Ирландии была скрыта облаками.

В аэропорту Кеннеди таможенник внимательно посмотрел на него.

— Вы возвращаетесь без багажа?

— У меня только что умер отец. После похорон я вернусь во Францию.

— Я очень сожалею. Проходите.

Нью-йоркский воздух был теплым и влажным, пахло зеленью парков и выхлопами автобусов. Они сняли номер около «Гранд сентрал». Начался дождь; сквозь сбегавшие по окну струйки Коэн смотрел вниз на усеянную зонтиками улицу.

— Нас не было два года, — наконец, сказал он, — но я совсем не чувствую себя дома.

Глава 22

Дом 293 на Фултон-стрит представлял из себя захудалое четырехэтажное здание, томившееся от вековой тоски и запустения, с углов его подгнивавших окон с рябыми, словно простреленными тут и там из духового ружья стеклами, свисала паутина, в которой гарь скапливалась, как ил на речном берегу. Между пропитанным каким-то составом столбом и горизонтально вбитой в кирпичную стену трубой свисали спутанные провода. В расположенном на первом этаже магазине китайской одежды женщины в цветастых платьях с увлечением спорили о чем-то с лысеющим хозяином, в то время как дети бегали по тротуару между вешалками с одеждой.

Пол поднялся по ступенькам на второй этаж. Не спуская глаз с лестницы, Коэн перебирал пестрые восточные ткани. Спорившие женщины ушли, и хозяин, подойдя к Коэну, спросил, что он хочет.

— Кофточку для своей подруги.

— Какой размер?

— Она высокая, — Коэн поднял руку над головой хозяина.

— Это там дальше.

— Я сначала посмотрю здесь.

— Это китайские платья.

— Да. Мне еще надо кое-что для моей матери. Какое-нибудь платье.

— Она хочет китайское платье?

— Да, она китаянка.

Вскинув голову, хозяин взглянул на Коэна.

— Ваша мать не китаянка.

— Китаянка… мать моей подруги.

— Вы шутите? Что вы хотите?

— Китайское платье… — Пол уже спускался по лестнице. — Вот она идет, — улыбнулся Коэн.

Он свернул за угол вслед за Полом; уперев руки в бока, хозяин наблюдал за ними, стоя на тротуаре.

— Никакого Кохлера, — проговорил Пол, запыхавшись. — На третьем этаже какая-то скандинавская контора, торгующая шерстью, в нескольких комнатах бухгалтеры, в одной — китайский адвокат, остальные пустые. Я спросил у девушки в скандинавской лавке, не знают ли они Кохлера. Она попросила подождать и ушла в одну из комнат. И оттуда появился тип, отвратительнее которого я не встречал во всей Америке: под глазами мешки, губы коричневые от никотина, сутулый, на вид лет пятидесяти, со здоровенной бородавкой на кончике носа и торчащими из нее рыжими волосами. Сняв свои бифокальные очки, он спросил, кто интересовался Кохлером. Я сказал, что мне дали этот адрес. Когда он спросил кто, я сказал, что не помню. Послушав пару минут мою трепотню, он заявил, что они разорились и их здесь больше нет. — Пол облизал губу. — Он знает, Сэм. Я видел, как он вспотел. — Шипя пневматическими тормозами, тягач осторожно задом подталкивал трейлер в узкий проем перед ними. — На стеллаже картотеки на одной из папок было написано: «Кохлер».

Коэн втянул сквозь зубы воздух.

— Самое время съездить в Ист-Виллидж.

— На меня не рассчитывай.

— Никакого насилия, даю слово. Только методом убеждения, Пол.

* * *

Проехав на такси почти через весь город, они добрались до заброшенного парка на углу Седьмой авеню. Несколько мамаш с озабоченным видом катили впереди себя коляски; возле скамейки подростки играли в ножички.

— Хотите подзаработать? — спросил у них Коэн.

— А что? — откликнулся один из них, скосив на него глаза и вытирая руки о джинсы.

Коэн сел на шершавую теплую скамейку.

— У меня мало времени, поэтому я сразу перейду к делу. Мне нужны пистолет, «кислота» и «спид». Хорошо заплачу. Если вы, ребята, мне поможете — отлично, нет — я еще кого-нибудь найду. Если кто-то проболтается полицейским — прибью.

— Что мы, преступники, что ли? — сказал самый маленький. Во рту у него отсутствовал передний зуб. — Мы с фараонами не болтаем.

— Мне все равно, кто вы такие, — Коэн встал, — похоже, что я теряю время?

— С чего ты взял? — отозвался косоглазый. Он бросил взгляд на Пола, сидевшего поодаль на сухой траве. — А это кто такой?

— Мой телохранитель.

Мальчишки отошли, переговариваясь по-испански. Коротышка вернулся.

— Ладно, приходи днем.

— Мне это нужно через час.

— Ты что, мужик! Так быстро не получится.

— Ну тогда будь здоров. — Коэн повернулся, чтобы уйти.

— Подожди. — Они еще посовещались. Один из них быстрым шагом удалился.

— Куда это он отправился? — спросил Коэн.

— Переговорить со своим дядей.

Они остались ждать. Из угла парка доносились удары бонго. Подошли две девушки с длинными черными волосами. Усевшись на лавку, они закурили сигарету с марихуаной, затягиваясь по очереди с мальчишками. Один из них предложил ее Коэну.

— Твой друг не хочет?

Коэн окликнул Пола, но тот покачал головой. Появился тот, что уходил.

— Идем к моему дяде.

Они свернули на запад на Пятую улицу. Впереди на фасаде одного из зданий висел американский флаг.

— Это же полицейский участок, — сказал Коэн.

— Спокойно, — улыбнулся коротышка.

На ступенях полицейского участка сидели два старика и что-то пили из бумажного пакета. Мальчишки поднялись по ступенькам примыкавшего здания. Коротышка взял Коэна за руку.

— Мы встретимся с его дядей здесь.

— Ты принимаешь меня за идиота?

— Здесь самое безопасное место, — щербатым ртом улыбнулся мальчишка.

— Пусть они останутся на улице. — Коэн показал на других мальчишек.

— Как и твой друг. Только Джемми пойдет с нами. Это его дядя.

Они стали подниматься по узкой вонючей лестнице. На площадке третьего этажа валялись куски окровавленной ваты. Джемми постучал в одну из дверей на четвертом этаже.

В комнате пахло помоями и морилкой от тараканов. За дверью плакал ребенок. Дядей оказался парень лет двадцати пяти с крестовидным шрамом на лбу. Он протянул ему коробку из-под обуви, в которой лежал «рюгер» 357-го калибра из нержавеющей стали.

— Четыреста пятьдесят.

— Слишком дорого. Он же не самовзводный.

— Это все, что у меня есть, приятель.

— А как насчет таблеток?

— Пятнадцать долларов за штуку «кислоты» или «спида».

— За пушку ты хочешь слишком много, сам понимаешь.

— Ты просил быстро, а за «быстро» надо платить.

— За то, что эта штука у тебя уже здесь валялась? За пистолет и двадцать патронов я дам триста.

— Тогда иди ко всем чертям в магазин и регистрируйся.

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать. Зато я могу другое — выйти на улицу и тут же раздобыть себе пушку. Это ты тоже прекрасно понимаешь.

— Четыре сотни. И я отдам тебе коробку патронов.

— И брось туда по пять таблеток «кислоты» и «спида».

— За все — четыреста пятьдесят, — сказал дядя. Зайдя в ту комнату, где плакал ребенок, он вернулся с коробкой патронов и двумя пластиковыми пакетиками, в каждом из которых было по пять капсул. «Рюгер» был почти новенький. «Полицейский револьвер», — сказал дядя, осторожно подбрасывая его на ладони. Они спустились на площадку первого этажа; Коэн позвал Пола расплатиться. Зарядив пистолет, Коэн сунул его в карман пиджака, патроны и пластиковые пакетики остались в бумажном мешке.

* * *

На Сейнт-Маркс-Плейс они остановились возле коричневого «плимута» с тремя полицейскими повестками под дворниками, лобовое стекло было мутным от грязи. Пол просунул лезвие ножа сквозь потрескавшийся уплотнитель и поднял кнопку дверцы.

Казалось, никто из прохожих не увидел сквозь грязное стекло, как Пол, перерезав провода зажигания, соединил их между собой и подсоединил к ним третий. Мотор взвыл, затрещал и завелся. На Ист-Хьюстон Пол остановился, чтобы убрать из-под дворника полицейские повестки и протереть стекло. В 11.35 они оставили машину рядом с пожарным краном за углом напротив дома 293 на Фултон-стрит.

В 12.10 из дома вышел рыжеволосый грузный человек маленького роста и направился в сторону Бродвея. На углу Пол перехватил его.

— Сэр, я — тот, кто спрашивал вас насчет работы.

— Ну и что?

— Я уже нашел. Я работаю на того парня, что сейчас сзади вас. Его штука 357-го калибра смотрит вам в спину, и, если вы не согласитесь с нами пообедать, он разметает ваши кишки по всей улице.

Рыжий напрягся.

— У меня нет с собой денег.

— Пообедаем за наш счет, красавчик. — Пол распахнул дверцу машины, откидывая вперед сиденье. — Положи руки на спинку переднего сиденья и подвинься — мой босс хочет присесть рядом с тобой.

Коэн держал наведенный на рыжего револьвер, пока они ехали через Мидтаун-Таннел по переулку Коррект-Чейндж, потом — по Лонг-Айленд-Паркуэй до выезда на Джерико. Около Ойстер-Бей Пол остановил машину у вывески «Продается» на краю поля, заросшего сумахами и вязами. Войдя в сумахи, они обыскали его и усадили на песчаную землю. Его побледневшее лицо покрылось красными пятнами.

— Ну, Кохлер, — улыбнулся Коэн, — вот мы и приехали.

— Я — не Кохлер.

— Кто же тогда Кохлер?

— Его не существует. Мы объединились, но оставили свое название. Я не думаю, что вообще был такой человек по имени Кохлер. — Он посмотрел на них. — За каким чертом вам понадобился этот Кохлер?

— За таким, что мы тебя отпустим, если будешь с нами откровенен.

— Вам не деньги нужны?

— Нам надо поговорить о Кохлере.

— Ну давайте.

— Чем они торговали?

— Они покупали ковры — в Иране, медную посуду и шерсть — в Турции. В общем, всякую восточную дребедень.

— А в Непале?

— Там ничего. — Он потер глаза. — Господи, ребята, можно я закурю?

Коэн вытащил у него из нагрудного кармана сигареты и отложил их в сторону.

— Он отнимает у нас время, Пол. Давай покормим его обедом. — Раскрыв пластиковые пакетики, он достал из каждого по капсуле. — Это лекарство от лжи. От него тебе станет легче, ты уже будешь не в состоянии сказать «нет».

Тот, давясь, проглотил капсулы. Привязав его руки к ногам, Коэн стал ждать. Через сорок минут тот начал потеть и трястись, глаза судорожно забегали.

— Ты теперь как настоящий хиппи. — Пол развязал его. — Который час, босс?

— Два двадцать. — Коэн заставил его проглотить еще две капсулы «спида». — Если мы к трем часам не будем знать того, что нам нужно, тебе — конец, Кохлер.

Без десяти три Коэн снял с него ремень и стал методично водить лезвием ножа взад и вперед по ковбойскому узору машинной выделки. Рыжий сел, скрестив ноги.

— Дайте мне, пожалуйста, сигарету, — прошептал он.

Коэн сел на корточки.

— Я убью тебя, если ты будешь молчать.

Тот вытаращил глаза.

— Кохлер имел дело с Непалом, но это было еще до меня. Я не хотел вам этого говорить, но у меня жена, семья, которую я должен содержать, что же мне делать? — Он поднял голову. — Стил? Это такой высокий, с бородой? Я абсолютно уверен, что он был связан с Непалом, он работал на Филиппинах. Но я не имел никакого отношения к этим непальским штучкам.

— Что это за непальские штучки? — мягко спросил Коэн.

— Одно слово — и, клянусь Богом, я погиб.

— Попробуй только умолчать о чем-нибудь и, клянусь Богом, тебе — конец.

— Я же только клерк, канцелярская крыса. Я действительно…

Вытряхнув две капсулы «кислоты» на ладонь, Коэн показал их рыжему.

— А вот это — конец твоим мозгам. Хочешь стать чокнутым на всю оставшуюся жизнь?

Пол вытащил из бумажника рыжего фотографию худенького женоподобного юноши.

— Даже не узнаешь своего милого, не говоря уже о том, что у тебя с ним ничего не получится. И он вряд ли захочет тебя. — Он достал водительские права, выданные в Нью-Джерси. — Да, Честер, это — конец. — Отложив права, он открыл другое отделение бумажника и вытащил оттуда права, выданные в Нью-Йорке. — Ах, я, оказывается, говорю с Артуром, или ты — и тот, и другой? Какой герой!

— Уже два пятьдесят семь, — сказал Коэн. — Пора начинать.

— Так что это за непальские штучки, Честер? — Пол дернул рыжего за рукав.

Тот трясся и дрожал, как желе, краснота расползалась по его лицу до самых рыжих волос, пожелтевшие губы отвисли. Он напомнил Коэну вытащенную из воды зубатку. Коэн взял его за заросшую рыжими волосами руку.

— Послушай, Честер, — сказал он, — пожалуйста, постарайся нам помочь. Мы на тебя не сердимся. Нам нужны те, на кого ты работаешь. — Он улыбнулся. — Только и всего!

Тот с надеждой посмотрел на него; Коэн взвел курок «рюгера». Услышав этот звук, рыжий подпрыгнул.

— Ладно, Честер-Артур, у тебя есть тридцать секунд, чтобы рассказать нам о Непале.

— Стил принимал оттуда заказы. Я передавал их по цепочке, сами понимаете.

— Что за заказы?

— Типы и количества. Скажем, пятьдесят АК-47, столько-то пистолетов, столько-то ящиков гранат, «фиалок», как вы их называете…

— Что за «фиалки»?

— Маленькие осколочные бомбы, они подпрыгивают и взрываются, когда кто-то подходит близко к ним. Хороши для гуки.

— Что-то мне не знакомо это слово, Честер, — хмыкнул Пол. — Что за гуки?

— А, знаете, эти — с раскосыми глазами, азиаты — не такие, как мы.

Скрестив ладони, Пол улыбнулся.

— Как во Вьетнаме?

— Да-да, такие.

— И ты посылал все это — эти прыгающие «фиалки», чтобы убивать гуки?

— Я и не касался всего этого. Я — маленький клерк, вот и все, просто служащий. Стил — вот, кто вам нужен, а не я. Я только передаточное звено. У меня просто маленькая…

— Стил мертв, Честер. — Коэн вытряхнул из пачки сигарету и протянул ему. — И куда же все это шло?

— Против коммунистов, левых и всей этой компании. Кое-что — в Тибет. По крайней мере, так обычно было, когда их финансировало Управление.

— Что за управление?

— ЦРУ.

— А сейчас?

— Сейчас, я думаю, платит кто-то другой. Дай, пожалуйста, прикурить, приятель.

Коэн потушил спичку.

— Кто другой?

— Не знаю. — Рыжего трясло. — Процедура та же.

— То есть, это — ты, Честер, ты и есть то самое Управление. Да?

— Ну я — я хочу сказать, что был, — я имею в виду, что никогда нельзя было с уверенностью сказать, кто это…

— Что, кто это?

— Откуда все идет. Видите ли… Я всегда думал… Понимаете, это не было очевидным. Госдепартамент, они тоже…

— Госдепартамент?

— Да. Понимаете, это на самом деле одно и то же — там, наверху — и Департамент, и Управление. У Департамента своя разведгруппа, половина которой — люди из Управления, Управление помогает им, они — Управлению. Всем же известно, что некоторые из членов Госдепартамента на самом деле люди из Управления… Там, в Департаменте, всегда были люди из Управления.

— Что тебе известно о бомбе?

— Какой бомбе?

— Доставай таблетки, Пол.

— Та штука, которая отправилась не туда, куда надо? Вы это имеете в виду? Это была станция наблюдения за китайцами. С ней все наоборот.

— Что значит «наоборот»? — Коэн зажег другую спичку.

Рыжий подался вперед.

— Она пошла не как обычно — снизу вверх, а ее нам навязали сверху.

Тряхнув рукой, Коэн потушил спичку.

— Откуда она взялась?

— Из Александрии, куда отправлялось все остальное. Я говорю правду, ей-богу, правду!

— Из самого Египта! — усмехнулся Коэн. — Какое же ты трепло, Честер!

— Да нет — из Виргинии. Знаете, это рядом с округом Колумбия. От владельца Кохлера. — Рыжий откинулся назад, словно ему полегчало.

— Его имя?

— Если я скажу, мне — конец.

— Это может произойти позже, но если ты не скажешь нам, умрешь сейчас.

Рыжий оцепенело уставился на них.

— Честер, — сказал Пол, — я не хочу больше кормить тебя «кислотой». Ты же понимаешь, что мы можем узнать адреса и имена в картотеке у твоего секретаря. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я никогда никого не убивал и ничего не имею против тебя. Ты можешь сэкономить наше время. Разве это не стоит твоей жизни?

Рыжий смотрел на них тусклыми глазами, выражавшими нерешительность. Его лоб сморщился, как грязная нижняя рубашка; от напряжения струйки пота стекали по его угреватому носу. Он улыбнулся, обнажая свои желтые зубы.

— А вы поможете мне потом?

— Что ты хочешь?

— Ничего особенного. Покровительство и содержание. В новом деле я мог бы пригодиться вашей фирме.

Коэн вопросительно взглянул на Пола, тот едва заметно кивнул.

— Я рад бы пообещать тебе, Честер, но не могу. Мы не уполномочены. Все, что я могу обещать тебе, это билет и кое-какой стартовый капитал.

— Сколько?

— Десять тысяч. И билет.

Рыжий, обхватив колени руками, качнулся назад.

— Я перечеркиваю всю свою жизнь, а вы предлагаете мне какие-то десять тысяч.

— Мы еще предлагаем тебе поставить на себе крест — так что, у тебя есть выбор.

— Полиция доберется до вас в считанные минуты. — Он повернулся к Полу. — Здесь тебе не африканская глухомань, а Лонг-Айленд.

Пол наклонился вперед.

— Это ты зря сказал, Честер.

— Мы просим тебя кое-чем пожертвовать, Честер, — сказал Коэн. — Мы понимаем, что десяти тысяч далеко не достаточно. Но мы не можем обещать тебе больше. Я с тобой откровенен. Мы можем продолжать кормить тебя таблетками или чем-нибудь еще. Я использую все средства. Так что, не будь дураком. — Он потряс «рюгером».

— Он известен, как Блейз. — Рыжий дрожал. — Но его настоящее имя — Маркус Орелиус Клэй.

— Как нам его найти?

Рыжий замолчал, его зубы стучали.

— Как только мы найдем его, Честер, тебе не надо будет его бояться. Он уже никогда до тебя не доберется. Мы уже много узнали про него от Морта, но не знали его имени.

— Я не знаю никакого Морта. Офис Клэя — в Александрии, но он почти никогда там не бывает. Вам нужно ехать к нему домой, в Аннаполис, Догвуд, 5.

— Как он выглядит? — спросил Коэн, зажигая очередную спичку и поднося ее рыжему.

— Я уже не видел его два года, понимаете? Он обычно звонит по телефону. Высокий, седоволосый, лет пятидесяти пяти, занимает большой пост в Вашингтоне — я видел его в газетах, в окружении сенаторов и прочих особ. Вот откуда я знаю его имя. — Он затянулся. — Он был в какой-то президентской комиссии. Он вхож в Белый Дом. У него есть друзья и в Вегасе. Большие люди. Я бы на вашем месте не стал с ним связываться, если у вас нет армии.

— У него тоже нет никакой армии.

— Есть. Армия США.

— Куда ты хочешь уехать, Честер? — ласково спросил Пол.

— Черт, не знаю — может, в Парагвай или Бразилию?

Взглянув на часы, Коэн встал. Не сводя «рюгер» с Честера, он отошел, сделав знак Полу.

— Что теперь?

— Полагаю, что ты надумал отправиться в Александрию?

— Да. А что будем с ним делать?

— Не будем убивать его. По крайней мере, я — нет. Я прошел через весь Вьетнам — пожары, атаки и разрушения, — но я, никого не убил. Когда мы нападали на деревни, я стрелял поверх хижин, целясь в рисовые поля. Ни единой души, насколько мне известно. И сейчас не собираюсь.

— Ты убил Элиота.

— Я об этом не жалею. Но я не буду участвовать в расправе над этим хлюпиком. — Он презрительно посмотрел на Честера, ползавшего по земле с вытаращенными глазами. — Мы уподобляемся тем, кого мы убиваем.

Коэн подошел к Честеру и, протянув руку, помог ему встать.

— Сколько у тебя денег?

Честер побледнел.

— Долларов сорок.

— Этого тебе хватит, чтобы добраться до дома. Мы оставим тебя здесь; заскочим к тебе в контору в пятницу утром с деньгами, паспортом и всем остальным. А ты пока держись, как ни в чем не бывало. Твоему мальчику нужен паспорт?

— Нет, он на это не пойдет.

— Как скажешь. Мы хотим, чтобы ты посидел здесь до темноты. Потом, в 8.30, когда другая машина с нашими ребятами уйдет, ты можешь ехать. А до этого времени, пожалуйста, никуда. Это в твоих же интересах.

— Я никуда не собираюсь, ребята. Можете быть уверены.

* * *

Они завернули револьвер в газету и положили его в новый пластмассовый чемоданчик. Затем, стерев в машине все отпечатки пальцев, оставили ее на долговременной стоянке и вылетели в Вашингтон. Возле Капитолия они без труда раздобыли номерные знаки и одну из последних моделей «импалы» с обтекателями, виниловой крышей и дыркой в панели в том месте, где должен был быть магнитофон.

Лучи заходящего солнца играли на молодой листве кленов и белых домах на дальнем от Аннаполиса берегу Северн Риверс. По реке скользили лодки, оставляя позади себя расходившиеся по воде следы, похожие на усики насекомых. Пол повернул на юго-восток к тускло поблескивавшему изгибу Чесапикского залива.

— Это моя последняя авантюра, Сэм. Дальше — ты один.

— Что ты собираешься делать?

— Поеду в деревню, поработаю на ферме, подкоплю денег и двину на побережье — начну все сначала.

— Я — тоже, скоро. Но сначала я хочу найти того, кто стоит за всем этим.

— За всем этим стоит Америка, ее образ жизни, политическая система, деньги…

— Хорошо, хорошо. Сейчас, скажем, мне просто хочется узнать, чем занимается этот Клэй.

«Импала» гремела своей выхлопной трубой, когда они ехали по узкому переулку, по обеим сторонам которого тянулся каменный забор. Около Догвуда, 5 стояла бетонная статуя негритенка с толстыми красными губами и выпученными белыми глазами, державшего на голове почтовый ящик. Ворота следующего дома находились ярдах в двухстах по переулку.

Стена была выше уровня глаз; за ней шел спуск к дому с шиферной крышей, стоявшему среди густых деревьев. Сквозь молодую листву тускло поблескивали широкие окна мансарды. За домом спуск уходил к реке. Обнесенный стеной переулок заканчивался воротами из стальных прутьев, по бокам которых, подняв лапы, стояли гранитные львы. Развернувшись, они проехали к началу переулка, где от реки его отделяла только узкая полоска ив.

— Сейчас довольно темно, — сказал Пол, — так что мы можем рискнуть посмотреть с реки.

— Мне взять лодку? — усмехнулся Коэн.

— Давай поплывем, лентяй.

Коэн стащил с себя рубашку.

— Ты помнишь, когда ты плавал последний раз?

— Нет.

— На Кали Гандаки. В Чан-Шане. — Он снял джинсы, майку, носки, сунул очки в ботинки и, проскользнув через ивы, окунулся в темную воду.

По серой поверхности реки расползался холодный туман. Захлопав крыльями, с криком взлетела чайка. Он отплыл ярдов на сто и поплыл по реке вверх, плечо привычно ныло. Слева от него равномерно проплывали ярко освещенные дома на Догвуд-Лейн, пока он не остановился перед домом с остроконечной удлиненной серой крышей и знакомыми окнами мансарды. Из выложенного камнем берега торчал пирс. За ним в ярко освещенном эллинге на фоне двух байдарок, висевших одна над другой, мелькнула высокая тень. Пока Коэн тихо плыл, тень превратилась в высокого мужчину в светло-голубом спортивном костюме, который, подняв байдарку над головой, вынес ее из эллинга, осторожно спустил ее на воду возле пирса, уверенно забрался в нее и поплыл в сторону Коэна.

Он нырнул. Вода была черной и леденящей; легкие жаждали воздуха. Ожидание, пока байдарка проплывет над ним, казалось бесконечным; он отчаянно рванул вверх из холодного удушья. Байдарка была футах в тридцати, падавший от эллинга свет серебрил волосы мужчины.

Когда байдарка скрылась в тумане, он быстро подплыл к пирсу и пробрался к эллингу. Сняв вторую байдарку, он бросил ее на воду, закрепил ее за нос и вернулся в эллинг за веслом.

— Ты кто?

Он резко повернулся. Девочка лет десяти спокойно наблюдала за ним из дверей. У нее были длинные рыжеватые волосы.

— Ты меня испугала, — сказал он. — Помоги мне найти весло.

Она подошла ближе.

— Я тебя не знаю.

— Я Дэйв Джонсон. Папин приятель. Не могу весло найти. — Его трясло.

— Ты не там ищешь. — Подойдя к ящику, она вытащила оттуда весло. — Когда папа вернется?

— Скоро. Он помогает нам чинить мотор на нашей лодке.

— Вот почему ты раздетый?

— Спасибо за весло. — Отвязав байдарку, Коэн ступил в нее.

— Скажи ему, чтобы он скорее возвращался домой. Я почти целый день его не видела, а он должен помочь мне с испанским.

— Я передам ему. — Оттолкнувшись от пирса, он поплыл в туман; свернув вниз по течению, он добрался до ив и посвистел Полу. — Я нашел Клэя. Он поплыл на байдарке.

Зайдя в воду, Пол осторожно забрался в байдарку к Коэну.

— Давай поговорим с ним.

Они вновь поплыли вверх по течению реки, весло беззвучно погружалось в воду, оставляя на ней рябь. Нижние ветви платана почти доставали до них. Миновав освещенный эллинг, они остановились. С Догвуд-Лейн донесся сигнал машины, приглушенный туманом.

— Куда он направился? — прошептал Пол.

— Точно не знаю. — Справа под планширом Коэн нащупал в парусине сердцевидную дырку.

Возле противоположного берега маячил силуэт какой-то лодки, ее мотор гудел ровно, как вентилятор, затем, увеличив обороты, он захлебнулся и умолк. Думая, что течением их снесло вниз, Коэн легонько подгреб к берегу, пытаясь найти раскидистый платан. Что-то темное двигалось прямо на них, это оказался плывущий по течению сук с молодыми листиками. Был слышен стук падавших с весла капель. Коэн опустил весло, но звук усилился. К нему добавилось нараставшее шипение — к ним что-то неслось, рассекая острым носом воду. Он дотронулся до плеча Пола и указал в ту сторону, откуда доносился звук.

Их медленно сносило течением за то место, откуда раздавался звук. Коэн подплыл немного вверх, осторожно опуская весло в воду. Он старался направить байдарку к берегу.

В воде показалось что-то белое. Это оказался пластмассовый молочный бидон. Дотянувшись до него, Пол ткнул его в воду, но он тут же вынырнул, течение огибало его. За ручку он был привязан тонкой веревкой, спускавшейся в реку под углом.

— Где это было?

— Я так и не увидел, — ответил Пол, — нас слишком отнесло.

Коэн стал грести к берегу. Выше по течению послышался смех. Берега не было видно. Коэн опустил весло торчком в воду, но не мог достать до дна. Раздраженный, он сделал еще тридцать гребков и остановился, однако дна так и не нащупал. Повернувшись на девяносто градусов влево, он сделал еще тридцать взмахов — опять ничего. Полуразворот вправо и еще девяносто гребков не дали никаких результатов.

— Проклятье, куда мы заплыли? — прошипел он.

Неожиданно завелся мотор лодки; доносившийся слева звук приближался. Мотор увеличил обороты, затем ровно загудел на одной скорости. Коэн стал быстро грести прочь. Лодка направилась вниз по течению. Перед ними появились темные деревья. Байдарка заскользила по водорослям, весло мягко погрузилось в дно.

— Выше, — прошептал Пол.

Оттолкнувшись, Коэн стал грести вверх по течению, которое затем отнесло их вниз, пока байдарка вновь не оказалась в водорослях.

— Не могу найти пирс, — сказал Коэн.

— Должно быть, мы уплыли слишком далеко вниз.

Коэн опять стал грести вверх по реке. Показался платан, его нижний сук висел у самой воды, молодые веточки торчали вверх. Он проплыл немного выше: опять кромешная тьма и опять платан. Он ткнулся в берег и вдоль него по течению спустился к пирсу. Эллинг был пуст.

Он отплыл от берега и воткнул весло в мягкое дно, пытаясь удержать байдарку на одном месте. Послышался тихий плеск воды и стук весла о планшир. Он нервно оттолкнул весло, но потом понял, что оно не касалось лодки. Освободив весло, он направил байдарку на звук.

На воде показался черный нос лодки, по-змеиному опущенная голова. Человек поднял весло.

— Добрый вечер, — окликнул его Пол. — Не могли бы вы сказать, где мы находимся?

— А куда вам нужно? — Голос Клэя казался каким-то потусторонним.

— Нам нужно быть милях в двух от Аннаполиса вверх по Северну.

Ударив веслом по воде, Клэй вдруг исчез, его байдарка закачалась вверх дном.

Сунув Полу весло, Коэн нырнул. Вода была холодной и мутной. Он ощупал байдарку Клэя; она была пустой. Он извернулся, остерегаясь нападения сбоку, но вокруг была одна чернота.

Вынырнув, чтобы набрать воздуха, он вновь скрылся под водой, подныривая под байдарку и проверяя все до самого илистого в водорослях дна. Чья-то рука схватила его за ногу — это оказалась обвитая водорослями коряга. Высвободившись, он отчаянно заработал руками, устремился вверх, легкие готовы были разорваться.

Перевернутая байдарка Клэя медленно плыла по течению справа от него. Пола не было; он, должно быть, где-то дальше. Коэн тихо поплыл брассом к берегу. Впереди виднелось что-то похожее на бревно.

Набрав воздуха, Коэн скользнул под бревно. Это оказалась другая перевернутая байдарка. Он вглядывался в темноту за ее бортом.

— Пол!

Пол не отвечал. Коэн нащупал рукой сердцевидную дыру в ее парусине и осторожно отплыл.

— Пол!

С Догвуда донесся шум резко затормозившего мотоцикла.

Он держался на воде, опустив ноги вниз. Относимые течением байдарки скрылись из виду. Он поплыл на звук мотоцикла и подождал. Течение сносило его вниз; он подплыл ближе к берегу, пока не почувствовал под ногами дно. Отталкиваясь от вязкого ила, он двинулся против течения и, миновав первый платан, увидел пирс Клэя.

Туман рассеялся, и свет окон дома отражался в воде возле берега. Часть нижнего строения пирса двинулась и слилась со следующей сваей. Затем, отделившись от нее, двинулась в направлении берега к следующей. Едва сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, он подошел ближе и прищурился. Плеск воды был слишком громким; он выбрался на берег и, крадучись, пробежал сквозь деревья в сторону причала.

Над пирсом показалась чья-то голова, за ней — плечи, руки, талия, чей-то высокий шатающийся силуэт. Коэн выдернул из береговой кладки камень. Фигура миновала пирс. Перебежав босиком через луг, Коэн спрятался за молодыми березами. Опустив голову, Клэй, спотыкаясь, шел в его сторону, направляясь по тропинке к дому. В левой руке у него был нож; челюсть неестественно отвисала. Коэн ударил его камнем в лоб; он рухнул на землю.

Глава 23

Разорвав спортивный джемпер Клэя, он обрывками связал ему руки и ноги, затолкал другие куски одежды ему в рот и крепко завязал. Потом нашел нож и подтащил Клэя к воде. Он взял в эллинге спасательный жилет, веревку и весло. Натянув на Клэя жилет, он отволок его к байдарке, покачивавшейся в неглубоком водовороте между зарослями водорослей и нижним платаном. Затолкав Клэя в переднюю часть байдарки, он забрался в нее сам и сел сзади. Клэй зашевелился и стал извиваться.

— Где мой приятель? — шепотом спросил Коэн.

Клэй застонал. Отплыв подальше, Коэн начал просматривать реку, плывя параллельно берегу и ориентируясь по огням, теперь уже ярко блестевшим на черной волнистой воде.

Пол покачивался на поверхности лицом вниз за платаном ниже по течению. Он был еще теплым. Коэн поднял его в байдарку; брезент потемнел, словно окрасился краской. Спереди майка Пола была черной. Под сердцем виднелось маленькое отверстие. Пульса не было, пальцы уже похолодели.

Он взял его на руки. Пол казался легким, точно живым. Он чувствовал, как по животу потекла его теплая кровь. Он уткнулся лицом в плечо Пола; оно все еще сохраняло запах Пола — теплый мускусный запах, — и он не мог поверить, что Пол мертв, что было слишком поздно любить, защищать его, говорить то, что иногда оставалось невысказанным. Он опустил Пола на нос байдарки, огни на берегу стали ярче, но людей нигде не было; земля казалась безлюдной.

Опустив руку Пола, он резко развернул байдарку и, схватив Клэя за горло, сдавил ему челюсть так, что почувствовал, как она хрустнула. Стиснув руками его шею, он сунул его головой в воду и держал, выдирая клочья волос и бросая их в реку, как мусор, пока тот отчаянно дергал ногами и колотил ими по байдарке. Когда Клэй затих, он вытащил его и, схватив за уши, прижал к дну лодки.

— За что ты убил его, ты, подонок? За что ты его убил?

Клэй стонал. По воде скользнул свет фар машины. «Нельзя, чтобы меня здесь схватили». Он что есть силы ударил Клэя по голове.

— За что ты убил его? Он никогда никому не делал плохого! За что ты убил его?

Клэй не отвечал. Затолкав его в заднюю часть лодки, он поплыл на середину реки, где байдарку отнесло течением в залив за Аннаполисом. Под тяжестью Пола нос байдарки начал перевешивать, и Коэн вынужден был перебраться на заднюю банку. Холодный ветер срывал брызги с гребешков волн; байдарку захлестывало водой, и Клэя стала бить дрожь.

* * *

Через час их вынесло к островку, на берег которого с шумом накатывались волны. Чтобы легче было управлять байдаркой с погруженным в воду носом, Коэн повернул на юг и поплыл против ветра. Переплыв пролив между островом и побережьем, он, лавируя между илистыми отмелями, нашел на берегу каменистое, заросшее деревьями место вдали от огней и шума города. Выкопав веслом в илистой земле неглубокую могилу, он перетащил в нее тело Пола. Утрамбовав землю на могиле, он заложил ее камнями, затем оттащил Клэя к деревьям и развязал ему рот.

— Боже, рука, — застонал Клэй. — Развяжи мне руку!

— Это просто плечо выскочило из сустава. Футбол любишь?

— Боже, я не могу терпеть эту боль.

— У тех ребят, которых ты видишь по телевизору, очень часто такое бывает. — Коэн крутанул ему руку как мельничное колесо; вскрикнув, Клэй обмяк. Коэн плеснул ему в лицо морской воды и стал бить по щекам, пока тот не очухался.

— Тебе нужен доктор?

— Господи, да. Скорее.

— Расскажи мне про Непал.

— Я не знаю что — Боже, прекрати!

— Правду.

— Я все расскажу, Господи, все. Это была одна из операций. Я ее финансировал.

— Как?

— От начала и кончая теми, кто был в Непале, через Нью-Йорк.

— Имена.

— Не надо, ради Бога. Стил — в Непале, Честер — в Нью-Йорке. Я только передавал запросы.

— А я слышал нечто иное.

— Я знаю, ты — Коэн. Тот самый, что убил Элиота и Стила. Полмира тебя разыскивает.

— И пока безуспешно. — Коэн вывернул ему руку. — И тебя тоже все будут безуспешно искать. — Клэй обмяк; Коэн потряс его, пока тот не очнулся. — Откуда ты брал оружие?

— Из военных источников. Трофейные АК — вот и все, что там было. Из Стамбула, из двух мест в Швейцарии и других. Это всем известно.

— А где ты взял бомбу?

— Что? Погоди, погоди — это же была просто станция наблюдения.

— Кого за кем?

— Мы за ними. Что в этом особенного?

— Откуда она взялась?

— Была команда сверху.

Коэн выкрутил руку.

— У тебя есть выбор, Клэй: помочь мне или умереть. Я побеседовал со всеми твоими дружками. Они все ссылаются на тебя.

— Пытаются выкрутиться. — Клэй обессиленно облокотился о кочку, согнув ногу в колене. — У меня тоже кое-что для тебя есть.

— Неужели?

— Твоя подруга сейчас на краю смерти. Не хочешь помешать этому?

— Моя подруга погибла на Сен-Виктуаре. Ее убили твои люди.

— Черта с два. Мы взяли ее в воскресенье вечером в Париже. Она сейчас в округе Колумбия. Я видел ее сегодня утром.

— Она — твоя.

— Я бы не отказался при других обстоятельствах. Но в данный момент мои возможности довольно ограничены, верно? Я убил твоего приятеля Стинсона, хотя и с целью самозащиты. Ты решил, что это я виноват во всех твоих последних злоключениях, хотя на самом деле это не так. У меня есть только одна ценная для тебя информация.

— Единственная ценная информация для меня — имена тех, на кого ты работаешь.

— Тут я не могу тебе помочь. О Господи, перестань. — Клэй сел в грязь. — Прошу тебя, не надо. Я — жуткий трус… не выношу боли.

— Представь, что пришлось вынести твоим друзьям. — Коэн вытянул руку. — Тебя здесь никто не спасет. Тебе остается только говорить и надеяться, что я сдержу слово. Или молчать и умереть в муках за кучку людей, которые, не колеблясь, расправились бы с тобой, как только ты стал бы им не нужен.

— Есть еще один момент, который тебе не понять. Если я сдамся и все равно умру, я ничего этим не добьюсь. Если же я не сдамся, несмотря на то, что умру, я сохраню свое достоинство. Тебе неведомо, что такое достоинство, Коэн. Это не в твоем амплуа.

— Единственная причина оставить тебя в живых — это твоя дочь.

Клэй попытался встать.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего. Хоть ты и дерьмо, ей нужен отец. Она зашла в эллинг, когда я был там. Сколько ей лет?

— В сентябре будет девять.

— Как это тебе удалось создать такое прелестное дитя?

Где-то сзади в болоте назойливо квакала лягушка. Прыгая по волнам, на восток проплыла моторная лодка.

— Если я выверну руку сильнее, я порву нерв. И всю твою оставшуюся жизнь рука будет беспомощно болтаться. Через минуту я займусь другой рукой. Тогда у тебя не останется ни одной. — Он выкрутил другую руку Клэя. — Кто же, черт бы тебя побрал, стоит за тобой?

Клэй отключился. Побив по щекам, Коэн привел его в чувство.

— К несчастью, никто, — простонал Клэй. — Я, что называется, сам себе хозяин.

— Тогда зачем тебе все это? Бомба в Тибете?

— Станция наблюдения.

— Из-за станции наблюдения все эти убийства? Погоня за мной по всему свету?

— Это разведка. — Клэя трясло. — Ради денег.

— Кто тебе платит?

— Я получаю комиссионные и еще кое-что в Сенате и Белом доме; это обыкновенная политика.

— И это все, чем ты занимаешься, только этой чертовщиной?

— Я — консультант, у меня есть связи. Так я зарабатываю столько, сколько мне надо.

— Для чего надо?

— Чтобы содержать себя. Поддерживать свое положение. Для проведения кампаний, коктейлей, приемов в Госдепартаменте, для покупки лодок, машин. Ты думаешь, так легко вращаться в обществе, быть частью правительства?

— Ты думаешь, большинство американцев одобрило бы то, чем ты занимаешься?

— А разве нет? Им большей частью наплевать.

Коэн выкрутил руку сильнее.

— Имена.

— Не могу. Помогите. Я не знаю. — Клэй попытался высвободиться. — Обменяй меня на свою девчонку.

— Трахайся с ней сам! — Коэн закусил губу.

— Именно это сейчас и происходит. Ее трахают всей группой… вставляют электрический зонд…

— Давай имена.

— Я слышал только голос. Даже не знаю, кто звонит.

— Откуда деньги?

— Это либо пакет с деньгами, либо чек, по которому я получаю в своем банке.

— Откуда?

— Из банков Аргентины или Уругвая.

— Каких банков?

— Записывать нельзя было. Не помню. Ты не поверишь, с них невозможно было снять ксерокопию, а бумага рассыпалась.

— Ну конечно.

— Все, что они присылали мне, а этого не так уж много, превращалось потом в порошок, исчезало.

— С чего все началось?

— Я развелся. У меня были денежные проблемы. Был членом одной из комиссий Сената. Позвонил какой-то человек и сказал, что меня порекомендовал ему один из сенаторов.

— Кто?

— Он не говорил, и я не спрашивал. Ты не знаешь, как все делается в Капитолии. — Клэй закашлялся. — Сказал, что он — один из тех, кто хочет помочь мне выкарабкаться, и попросил меня об одном одолжении. Я сказал, конечно, что за вопрос. Он прислал мне пять тысяч. Сначала я не хотел их тратить, но потом все-таки пришлось. Через пару недель он опять позвонил и попросил встретиться в Нью-Йорке с одним человеком. Я полетел в Нью-Йорк и встретился там с Честером.

— А кто такие Стил и Морт?

— Позже они попросили меня подыскать какого-нибудь бывшего военного для работы представителем их компании на Востоке. Им стал Стил. Морта нашли позже для Европы. По тому же принципу.

— Ты хочешь жить? Мне нужны имена.

— Не могу ничем помочь.

— Тогда я открою твою записную книжку и убью всех, кто в ней значится.

— Пустая трата времени и жизней невинных людей.

Коэн взял нож Клэя и неглубоко воткнул лезвие в его здоровую руку выше локтя. Судорожно глотнув воздух, Клэй пытался кричать. Коэн ударил его.

— Я выдерну твою руку, если ты не заткнешься и не назовешь имена. И перережу тебе нерв.

— Ты мерзость. Ты не человек. Я не в силах это вынести. Если бы я знал, сказал бы тебе. Не надо! Ради Бога!

— Считаю от десяти. Когда дойду до одного, я сделаю, что обещал. — Коэн устроился поудобнее. — 9, 8, 7, 6, 5…

— Я скажу тебе, где она!

— 4, 3, 2…

— Неужели тебе все равно, что с Руби? Почему ты не хочешь пойти на сделку?

— Потому что она работала и работает на вас.

— В Ноенвеге она перешла на твою сторону. Она помогла тебе с тем полицейским в Париже. Она покупала тебе одежду и скрывала тебя от полиции. Она убила одного из наших в Ноенвеге. Ни черта она не работает на нас.

— Если нет, то откуда ты все это узнал?

— Морт нашел вас обоих в Париже. Он следил за вашим номером из дома напротив. На всякий случай он в Ноенвеге спрятал в твоем пиджаке датчик.

— Когда мы скрылись, он все еще был в Ноенвеге.

— Ты дилетант. В лесу они нашли твою машину, Коэн. Сначала они хотели забрать ее, но потом решили вмонтировать в нее датчики, в расчете на то, что появится Стинсон.

— Почему же Морт не убил нас в Париже?

— По этому поводу были серьезные телефонные переговоры. Морт хотел убить вас обоих, но я запретил в расчете на то, что ты встретишься со Стинсоном. Мы ненадолго потеряли тебя после того, как тебе удалось уйти от французской полиции. Как это, кстати, тебе удалось?

— Продолжай.

Клэй прервался, чтобы сглотнуть.

— Они вновь засекли твой датчик, когда, разъезжая по всему Парижу, поймали эхо-сигнал и вычислили его местонахождение. Потом тебе удалось уйти от них, сев на поезд, и они не смогли найти тебя в Страсбурге. Клянусь Богом, это правда. Клянусь жизнью своей дочери.

— Где сейчас Руби?

— На консервном заводе Д’Анджело, неподалеку от Нью-Джерси.

— Веди себя тихо и, может, ты останешься жив. — Коэн сбросил его в байдарку. — Заставить бы тебя грести.

— О Боже, мне нужен врач. Я умру от боли.

* * *

Ветер сменился на восточный, он помогал плыть по реке быстрее. Коэн вновь связал Клэя, заткнул ему рот, привязал к байдарке и, оставив его в осоке у западного берега, пошел к «импале». Одевшись, он вернулся на ней за ним. Запихнув его в багажник, он вытащил из-под сиденья револьвер и поехал в город.

* * *

«Слишком многим я причинил горе, явился причиной их смерти, не могу рисковать тобой, Клэр, дать Морту тебя убить. Прав был Пол: к черту месть, иди и живи мирно, береги тех, кого ты любишь. Люблю ли я тебя? Да. Всегда любил, но ты же заморочила мне голову — разве не так? Может, я сам себе голову заморочил недоверием? И ты теперь расплачиваешься за это? Почему за мои грехи приходится расплачиваться другим? Самое суровое искупление грехов, придуманное Господом, — такое же, как распятие Христа за наши грехи.

Если это не ты, а Морт подложил мне датчик в пиджак, тогда это я погубил тебя, Клэр; значит, не любил, потому что любовь — это вера. Они так затравили меня погоней, что я уже никому не доверял, даже потерял веру в Пола, потому что он не испытывал ненависти. И он был прав».

* * *

В переулке недалеко от Третьей улицы бесколесные машины стояли, привалившись к бордюру; в сточной канаве валялись мокрые газеты и разбитые бутылки; в свете фар мелькали розовые глаза крыс, спасавшихся в сточных колодцах. Здание консервного завода Д’Анджело было шестиэтажным; с внешней стороны виднелось подобие лоджии, фасад у крыши несколько выступал. Свет не горел, двери были закрыты. Сбоку вдоль здания стояли два грузовика, от них пахло опилками, маслом и гнилым мясом. Двери грузового входа были заперты; так же, как и на входных дверях, изнутри по их маленьким стеклам тянулись маленькие провода.

Достав из багажника «импалы» моток веревки, Коэн перекинул ее через нижнюю ступеньку пожарной лестницы, забрался на крышу и, привязав веревку к трубе, сбросил ее вниз. Парапет выдавался вперед и ему пришлось раскачаться на веревке, чтобы добраться до окна. Оно было без проводов. Когда он подался вперед, чтобы разбить его, веревка отнесла его от стены. Далеко внизу под ним кружилась «импала». Он подтянулся на крышу и, обвязав себя веревкой вокруг груди, вновь перелез через парапет. С третьей попытки ему удалось пробить стекло и ухватиться за створку окна. Выскользнув из-под ремня, револьвер улетел вниз и с громким стуком упал на тротуар.

Он протиснулся в окно и оказался в душном офисе, пропахшем кофейной гущей и трубочным табаком. В коридоре он наткнулся на кондиционер, зловеще загудевший в ответ. Ни на одном из этажей не было заметно никакого движения. Переднюю дверь невозможно было открыть, не задев сигнализации. Он раздумывал, стоит ли вернуться на крышу, чтобы спуститься по пожарной лестнице вниз за пистолетом, но перед этим решил найти лестницу в подвал. Она была за завешенной плакатом дверью пожарного выхода. Внизу горел свет.

Ступеньки заскрипели, когда он стал спускаться. Лестница вела в узкий коридор. В его дальнем конце была освещенная комната, и из нее доносились голоса двух мужчин, которые что-то обсуждали, склонившись над растерзанной темноволосой фигурой, привязанной к стулу. Один из них отошел в сторону, и Коэн успел увидеть окровавленное распухшее лицо. Вдруг за ним раздался звук спускаемой в унитазе воды и скрип двери уборной. Он повернулся. Загородивший весь коридор Морт схватил его и громко заорал. Он ударил Морта и тут же почувствовал, как его голова словно раскололась от внезапной резкой боли. Он бросился бежать, но сознание ушло, растворяясь в невесомом небытии.

Глава 24

Он утопал в невероятно холодном свете в безмолвном океане, наполненном мертвецами. Жуткая боль осела где-то в его шее, в позвоночнике. Перед ним проплыла красная масса с запахом сырого мяса. Мелькнули торчавшие из проломленной груди ребра. К нему приблизился призрак и потряс его. Он не мог сосредоточить взгляд.

— Он очухался, — раздался чей-то резкий скрипучий голос.

Вошел Морт с синяками под глазами и повязкой на носу. Коэн начал вспоминать. Резко повернувшись, он посмотрел на лежавший рядом с ним труп. Это оказался кусок мяса.

— Вот теперь тебе придется действительно туго, — усмехнулся Морт. — Помощи ждать не от кого. — Он ткнул Коэна в ребра. — Понял? — Расположив свою тушу на стуле, он доверительно наклонился к Коэну. — Знаешь, Сэм, моя работа часто приносит мне разочарования. Я трачу месяцы, целые месяцы, на то, что заканчивается безрезультатно. Можешь себе представить, какое удовлетворение я испытываю сейчас, когда ты болтаешься среди трупов в этом погребе? Как тебе удалось нас найти? Или мне подождать, пока Пол нам об этом расскажет?

Коэн едва ворочал своим распухшим языком.

— Тебе не удастся заполучить нас обоих. Я же обещал тебе, что он наплюет на твою могилу.

— Время покажет. А пока у нас есть, чем тебя развлечь. — Морт показал ему кулон в виде бриллиантового сердечка. — Помнишь это?

Человек со скрипучим голосом и еще двое бородатых спустили Коэна, обрезав веревку, и привязали его к стулу, привинченному к полу. «Скрипучий» сделал ему в руку укол.

Вновь нахлынувшее на него ощущение не поддавалось никакому описанию. Это был не цвет, не звук, не жар. Это было то, что он вкушал каждой своей отдельно взятой клеткой; сама душа его разбивалась вдребезги. Ему смутно представилось, что он превратился в государство, где перестали действовать все законы, и жители — его клетки — вернулись к борьбе за самосохранение. Под всем этим хаосом нарастало предчувствие неминуемой смерти и отчаяние от чего-то безвозвратно потерянного. Он усиленно сопротивлялся, цепляясь за разрозненные обрывки мыслей, путавшихся у него в голове. Это было самым сложным из того, что ему когда-либо доводилось делать, и грозило ускользнуть в тот момент, как только он перестанет полностью на этом концентрироваться.

Он услышал голос Морта и подавил в себе желание улыбнуться, держаться в привычной манере.

— Эти полчаса тебя мучили душевные страдания, — сказал Морт, — немногим удается это выдержать. Тем не менее, поскольку ты веришь в свои силы, ты смог преодолеть это. Похвально, но это только одна из стадий действия препарата. Через несколько минут ужасы повторятся — и на сей раз наяву.

Коэн сконцентрировал всю свою волю, представившуюся ему в виде оранжевого беременного паука, окутанного своей паутиной и разраставшегося в нем. Он позвонил гадалке — это был старый дребезжащий французский телефон, — и на другом конце послышался голос с таинственной нечеловеческой хрипотой:

— Ее здесь нет, но она просила кое-что передать тебе.

— Что?

— Она сказала, ты не будешь слушать.

— Буду, я обещаю.

— Нет, нет. Именно это она и передала.

— Что?

— Она сказала, ты не будешь слушать. — Связь прервалась; трубка гудела у его уха, как моторная лодка. Потом он увидел, что это была не трубка, а электродрель в руке Морта.

— Где Пол? — Морт улыбался. — Нам нужно, чтобы ты ответил. А то Пол может оказаться в опасности.

— Он теперь в безопасности.

— Не совсем. — Морт вставил жужжащее сверло Коэну в нос. Оно раздирало ему ноздри и ревом отдавалось в голове. Вытащив сверло, Морт выключил дрель. От крови и наступившей тишины он почувствовал тошноту. Морт улыбнулся. — Дегустация твоего будущего.

Боль унесла его в беспамятство. Морт встряхнул его, приводя в чувства.

— Где Пол? — Коэн не отвечал. — Давайте ее сюда! — крикнул Морт.

Двое бородатых втащили Клэр в помещение и привязали к стулу напротив Коэна. Он не сразу узнал ее: распухшее лицо было в синяках и кровоподтеках, на приоткрытых губах чернела запекшаяся кровь, глаза были полузакрыты. Ее короткие волосы, по-прежнему темные, такие же, как после покраски в Париже, спутались и слиплись от крови.

— Встряхните ее, — прошипел Морт.

«Скрипучий» плеснул ей в лицо водой из миски. Вода потекла по ее полурасстегнутой блузке на джинсы. Ее голова вяло качнулась; она закашляла и застонала.

— Эй! — крикнул Морт и ударил ее по лицу.

Коэн рванулся вперед, но стул крепко держал его. Подняв голову, Клэр увидела его.

— Привет, — прохрипела она. — Ты в порядке?

— Что они сделали?

Она попыталась улыбнуться.

— Ничего особенного.

— Прости меня.

— Тебе не за что просить прощения.

— Я виноват. — За этим лицом в кровоподтеках, за этими коротко остриженными волосами вместо длинных золотистых локонов, которые когда-то так восхищали его, за этими бирюзовыми глазами, и сейчас так ясно смотревшими на него из-под потемневших век, он увидел ту, которая, как и обещала, была готова принести себя в жертву ради него. — Я не доверял тебе в Париже. Я думал…

— Н-ну, — сказал Морт, — мы все получили хороший урок. Но давайте не будем отклоняться от темы. У нас есть, — он показал на Коэна, — некто, кто располагает нужной нам информацией и не хочет ей с нами поделиться. Но у нас есть и некто, — он ткнул в Клэр, — не имеющий ничего, что нас могло бы заинтересовать, но чье состояние может заинтересовать первого. По существу, — усмехнувшись, продолжил он, — наш изначальный план несколько изменился. — Он наклонился к Клэр. — Ты нам еще понадобишься, дорогая, чтобы помочь нам вытащить из него информацию.

Клэр посмотрела на Коэна.

— Я ничего им не сказала.

— Давай не будем тянуть, — сказал Коэн. — Вы ее отпускаете, и, как только я буду уверен в том, что она на свободе, я расскажу вам все, что вы хотите.

— Нет, нет, нет, Сэм. Я слишком уважаю тебя, чтобы пойти на такое. Как только мы ее отпустим, ты сразу замолчишь. Ты доказал нам, что ты — крепкий орешек; теперь посмотрим, настолько ли ты жесток, что будешь сидеть и смотреть, как она страдает.

— Не говори им ничего, Сэм. Хуже, чем они мне сделали, они уже не сделают. Не выдавай Пола.

— Я даже не знаю, где он.

— Место, Сэм, — сказал Морт. — То, о котором ты говорил в Ноенвеге.

— Это все была чушь.

Сложив руки, Морт поднялся.

— Не будем заниматься пустыми разговорами. — Подозвав «Скрипучего», он театрально поклонился Коэну. — Начинаем представление.

«Скрипучий» принес электроды. Прикрепив два к пальцам Клэр, он распахнул ей блузку и подсоединил два к ее соскам. Она решительно посмотрела на Коэна и покачала головой. Морт взял пульт.

— Какое мы дадим напряжение, Сэм? — Он повернул диск.

Выгнув спину, извиваясь и задыхаясь, она ногтями впилась в подлокотники.

— Прекратите! — закричал Коэн, пытаясь вырваться, но его ноги были крепко привязаны.

Морт увеличил напряжение. Клэр вскрикнула от боли; Морт с улыбкой посмотрел на Коэна.

— Где Пол?

— Перестаньте. Я расскажу.

Морт еще повернул ручку реостата.

— Расскажи — и я перестану.

— Нет! Нет! — завизжала она, корчась от боли. — Нет! — Ее голова безжизненно упала вперед.

Морт выключил реостат.

* * *

Это была одна из холодных суббот ноября. Весь в грязи и крови, запыхавшись, Пол подошел к собравшейся на поле группе игроков. «Давай оправдаем их ожидания, — тяжело дыша, проговорил он, затягивая ремешок шлема. — Они ждут передачи, мы им дадим пас, но не так, как они думают».

Короткий момент радости прошел. Приятный запах примятой травы и пота, привкус крови в пересохшем горле и невероятная усталость сменились бездушным дневным светом ламп, распространяющейся вонью мясных туш и опилок.

— Я расскажу тебе, где мы договорились встретиться, если ты отпустишь ее.

— Я не собираюсь рисковать, Сэм. Она — наша гарантия. Иначе ты нам ничего не расскажешь.

— Я даю слово.

— Попытайся понять мое положение, Сэм. Если я допущу промашку, я рискую своей задницей. Пока у меня с тобой ничего не получается. Только с ее помощью я смогу заставить тебя говорить. Как же я ее отпущу?

Коэн попробовал облизать губы, но язык пересох.

— Какой сегодня день?

Морт посмотрел на часы.

— Через полчаса будет двадцать седьмое апреля.

— Нам надо торопиться.

— Куда?

— В Колорадо, как я уже говорил.

— Я что-то припоминаю насчет карты и лошадей. Ну-ка, расскажи мне в общих чертах.

— Заткнись, Сэм! — Клэр пришла в себя.

Не обращая на нее внимания, Коэн повернулся к Морту.

— Несколько лет назад мы с Полом как-то охотились там. К западу от Кристал-Ривер в осиннике недалеко от маленькой бобровой опушки есть местечко, где Пол убил своего первого лося. Оно не обозначено на карте, там в горах сотни таких мест, но мы оба знаем, где это находится. Начиная с послезавтра он может прийти туда в любое время в течение недели.

— Где эта Кристал-Ривер?

— К югу от Карбондейла. Нужно идти по проселочной дороге в сторону притока Дед Хорс, а потом, миль через десять-пятнадцать свернуть к седловине между двумя низкими горами, потом пройти пару часов до рукава притока Дед Хорс и час или два берегом. Там найти голубую ель «классную даму»…

— Что еще за «классная дама»?

— Начиная с середины ее ствол раздваивается и напоминает перевернутую женщину с расставленными ногами. Напротив нее на противоположном берегу стоит «проповедник», вот там-то и нужно подниматься в сторону длинного холма, уходящего к склонам Хантсмэн Ридж. Он сплошь покрыт густым осинником, переходящим выше в ели, и болотистыми местами с бобровыми запрудами. В лесу нет никаких ориентиров, кроме тех, что в голове. Поэтому мы и выбрали это место.

— А что за «проповедник»?

— Это дерево с торчащим от середины ствола большим суком, напоминающим вставший член. Вроде того, что происходит с тобой, когда ты читаешь свои похабные книжонки.

Морт потер лоб.

— Можешь показать на карте?

— Я мог бы показать Дед Хорс, но не знаю, где находится на карте тот холм. Могу показать тебе Хантсмэн Ридж. Он достигает десяти тысяч футов и, может, миль пятьдесят или сто в длину.

— И все сплошной лес?

— Почти.

— Тебе придется нам показать.

— Не надо, Сэм! — Клэр пыталась вырваться. — Я могу терпеть боль. Они все равно убьют нас.

Коэн взглянул на Морта.

— Вы потом нас отпустите?

— Конечно же, Сэм. Как только мы возьмем с Пола и вас двоих обещание, что вы не расскажете ничего, что могло бы поставить под угрозу государственную безопасность.

Клэр потрясла головой.

— Не будь идиотом, Сэм.

Морт позвал остальных.

— Заберите ее отсюда. Дайте ей одежду. Она поедет с нами.

— Куда?

— В Колорадо, Сэм. — Морт вышел. Бородатые отвязали Клэр и осторожно отвели ее в соседнюю комнату. Коэн видел, как задрожала стенная перегородка. Говяжьи туши, висевшие в углу, казалось, кивнули в такт едва ощутимому движению воздуха. На середину пола, покрытого линолеумом, выскочил таракан, помедлив, он устремился под раковину.

Они опять сделали ему укол; он погрузился в удушливое безмолвие. Когда его растолкали, он не сразу вспомнил, кто были эти люди. Развязав, они отвели его в комнату, где на столе была разложена бело-зеленая топографическая карта США, прижатая по углам пепельницами.

Морт ткнул своим единственным пальцем с перстнем в карту.

— Вот приток Дед Хорс. Где это место?

Коэн, как завороженный, смотрел на широкий бледный полумесяц ногтя Морта.

— Как я уже сказал. — Собственный голос казался ему хриплым и чужим. — Я знаю, где Хантсмэн Ридж. — Пальцем он обвел круг в шесть дюймов. — Это должно быть где-то здесь.

— Давай по порядку. — Это был Лу из Ноенвега. — Вот приток. Здесь дорога. — Когда Лу склонился над картой, из-под воротника показались длинные черные, как обуглившаяся трава, волосы на его груди. Коэна вырвало на карту. Они принесли другую.

— Когда вы были на Дед Хорс с Полом, как вы туда добирались? — Это спросил «Скрипучий».

— Я тебя не знаю.

— Это Стэн, — сказал Морт.

— Я его не знаю. И не буду с ним говорить.

— Перестань, Сэм. Он — один из наших парней.

— Пусть катится ко всем чертям. Если останется, я не буду вам помогать.

— Ты хочешь, чтобы он вышел, Сэм?

Коэн кивнул.

— Хорошо. Стэн, ты слышал, что он сказал? Итак, — улыбаясь, продолжил Морт, — как вы добирались до Дед Хорс?

— Мы брали на ферме двух верховых и двух вьючных лошадей.

— Где мы можем посадить вертолет?

Коэн подумал.

— Может, на запруде. Вы можете достать с понтонами? Даже на запрудах торчит полно сухих деревьев, за которыми поднимается вода.

— Сколько времени понадобится, чтобы доехать от дороги Дед Хорс верхом?

— День.

* * *

Под присмотром Лу он вымылся под душем и съел принесенный ими гамбургер с картошкой. Когда он жевал, в носоглотке хрустела засохшая кровь. Они вместе поднялись из холодного зловонного подвала на ослепительный свет полуденного солнца. Над размягченной мостовой, над грязными окнами напротив и покрытыми гарью машинами пылала жара. «Импала» стояла на самом солнцепеке, горячий воздух колыхался над ее багажником. «Надо было бы тебя убить, Клэй. Если кто-то обнаружит тебя живым, тогда мы с Клэр действительно обречены. Хотя мы уже и так обречены».

Он втиснулся рядом с Клэр на заднее сиденье голубого «форда» с затемненными стеклами и пуленепробиваемой пластиковой перегородкой между ними и передним сиденьем. По бокам, тесня их друг к другу, сидели двое бородатых. Она молча смотрела вперед. От очередного укола Коэн и Клэр уснули. Они сидели в задней части маленького самолета. Мимо них с опущенными закрылками прогудел военный СИ-130. На них смотрели какие-то новые лица.

* * *

Красные лучи заходящего солнца скользили по западным склонам над Кристал Ривер, золотя зеленые верхушки деревьев и делая их похожими на зеленеющие под водой водоросли. Бледные ребристые скалы прорывались сквозь это сияние, как окаменелые останки сквозь дно океана, вселяя в Коэна чувство нереальной надежды. Они провели ночь в домиках на берегу реки; в темноте связанный Коэн старался уловить дыхание Клэр в соседней комнате, но слышал только шум перекатывавшихся по дну реки камешков.

На следующее утро они остановились на обочине дороги Дед Хорс возле джипа и грузовика для перевозки скота. На пыльном буфере джипа сидел высокий угрюмый мужчина в ковбойской шляпе. Другой, коренастый, с крючковатым носом, стоявший в тени грузовика, подошел к Морту и пожал ему руку.

— Все готово, Уолт?

— Получай, — ответил Уолт и, отправив языком комок табака за щеку, нагнулся и сплюнул в сторону. Они подвели их к лошадям, стоявшим на привязи с другой стороны грузовика, и привязали Коэна к седлу пегой лошади. Уолт прикрепил стремена. — Не люблю, когда она носит всякие побрякушки, — улыбнулся он, в уголке его рта показалась струйка табачного сока.

Они привязали Клэр к седлу стройной лошади песчаной масти и поехали по заросшей полынью лощине в кружевную тень осин. Молодые листики по краям еще оставались пурпурными, белые ободранные стволы чернели там, где их обгрызли зимой лоси. За седловиной они спустились по извилистой дорожке в лес, где белые стволы деревьев напоминали множество колонн. Дрожавшие от легкого ветерка листья бросали тени на пестрое покрывало из прошлогодней листвы, яркого мха и красно-коричневой поросли молодых дубов. Вьючные лошади сбились в кучу, и Уолт, чертыхаясь и разгоняя их, поехал сзади.

Поредев, лес перешел в искрящуюся долину, в центре которой серебрился пруд. За ним они переправились через бурный ручей Литл-Хорс и поскакали на север по поросшим кустарником холмам с истоптанными скотом пастбищами к крутым осыпавшимся берегам Клир Форк. «В ожидании вызова человек расслабляется, он смеется и поет», — сказал Хем, подъехав на своей крапчатой к его пегой. Коэн поморгал, но ничего не увидел, кроме легкой пыли из-под копыт, наполнявшей воздух, словно цветочная пыльца.

— Не даем тебе поспать? — Это был голос того высокого молчаливого ковбоя. Коэн ничего не ответил. — Я, кажется, спросил тебя!

Повернувшись в седле, Коэн посмотрел на него — на его маленький упрямый нос, поразительно умные глаза, тонкие губы, тусклые рыжеватые волосы, едва видневшиеся из-под полей его шляпы. Пожав плечами, Коэн наклонился вперед.

Через час езды по западному берегу они вошли в воды Клир Форк, копыта лошадей застучали по каменистому дну. Коэн показал на «классную даму» и «проповедника». Он ударил в бок пегой коленом, и она послушно стала подниматься в сторону пологого холма, наклоняя время от времени голову, чтобы ухватить пучок травы. Остановившись, она навострила уши. Из зарослей ольхи донесся звук копыт спускавшегося вниз лося.

На северном краю пологого холма в лесу стало светлее из-за многочисленных бобровых запруд. Бобры перегрызли ивы у ручья, повалили осины и, таская ветки осины к ручью, проделали в земле глубокие борозды. Дальше лес поднимался зелеными волнами к серым ледникам и черным елям Хантсмэн-Ридж.

Морт проехал вперед, его лошадь тяжело дышала.

— Это здесь?

— Довольно близко. Лошадям там не пройти — слишком густые заросли. Я покажу завтра.

— Ты покажешь сегодня.

— Как скажете.

Они привязали Коэна за руки к молодой осине, Клэр — где-то позади него к другому дереву. Развьючив лошадей, они разбили лагерь и занялись едой. Вся эта процедура казалась знакомой только Уолту и высокому ковбою, которого они называли Линком. Морту никак не удавалось поставить палатку, и он раздраженно попросил заняться этим Линка; Лу обругал Уолта, когда привязанная лошадь пугливо шарахнулась. Уолт усмехнулся. «Извините, коллега», — сказал он.

Коэн выгнулся так, чтобы на него падало солнце. Сквозь листья деревьев виднелось ярко-синее небо, в котором парил ястреб. «Что он видит?» — подумал Коэн. Морт принес ему сэндвич и воду, затем вернулся со шприцем.

— Брось ты, — сказал Коэн. — Я никуда не денусь.

— Помогает нам контактировать. — Морт схватил Коэна за плечо и воткнул иголку. Подставляя себя солнцу, Коэн ждал, пока подействует укол. С каждым разом укол оказывал все меньшее действие. Он вдруг отдал себе отчет, что чуть ли не наслаждался этой внезапно возникавшей яркой игрой красок, тем, как мир становился более монолитным и неделимым. Он понял, что ему незачем было этого бояться, и страх исчез.

Но при мысли о Клэе страх появлялся вновь. Если его найдут живым, он свяжется с Мортом по рации и часом позже нас с Клэр похоронят в осиннике. Коэну вспомнился горячий воздух, волнами поднимавшийся над багажником «импалы». «Жаль, что я не убил тебя, Клэй».

Сверху на сухие листья спорхнула птица и воровато посмотрела на него своим красноватым глазом. «Ты уже здесь?» — спросил он. Птица словно кивнула и, перелетев через опушку, села и зачирикала с верхушки голубой ели, торчавшей из воды на краю бобровой запруды.

Уолт что-то рассказывал о «ковбоях большого города». Подлив в кофе «Джек Дэниелс», он ворчал:

— Вездеход им подавай с прожекторами на крыше. Грязными им, вишь ты, нравится шастать, да чтоб ружья под рукой были. Куда это все, к черту, катится!

Птица устремилась через ручей и засеменила по противоположному берегу, держа в клюве что-то белое. Закричал ястреб, Коэн посмотрел на солнце, но не увидел его.

— Пора идти, сынок, — сказал Уолт, встряхивая Коэна. — Давай найдем это ваше место.

— Оно называется «прудом Пола».

— Что-то я не вижу его. — Лу держал карту.

— Его и не могло там быть — это мы с Полом его так назвали. Это там, где он подстрелил своего первого лося, почему оно нам и запомнилось.

Лу остался присматривать за Клэр, а Коэн повел их вверх по крутому поросшему осинами склону холма к следующему плато. Подниматься на гору с руками в наручниках за спиной было трудно, но он шел быстро. Морт и Линк тяжело дышали. Добравшись до вершины скалы, Коэн с Уолтом подождали их. И как только они, красные и потные, подошли к ним, Коэн двинулся дальше.

Около мили Коэн вел их охотничьими тропами сквозь густые заросли молодого дубняка, цеплявшегося за одежду и хлеставшего по лицам. Кругом пахло свежим лосиным пометом. За дубняком лежали груды поваленных бобрами осиновых стволов. Коэн повел их через этот завал, пробираясь среди белых от пыли бревен. Морт отчаянно ругался.

— Не оказалось бы это пустой затеей, — пыхтел он.

— Мы и облюбовали это место из-за того, что так трудно туда добраться.

Небо постепенно становилось серым. Из-под стволов выползли тени. Холодный ветер продувал мокрые рубашки и потные шеи.

— Сколько еще? — устало спросил Уолт, усевшись под кустом рябины и держа шляпу на коленях.

— Первая запруда там впереди, — отозвался Коэн.

Им ничего не оставалось, как следовать за ним. Он подошел к нижнему из прудов шириной около двадцати футов. Запруда из грязи и палок оказалась настолько узкой, что едва можно было по ней пройти. Дно пруда было выстлано желтыми и коричневыми осиновыми листьями, берега заросли молодой травой, черные отражения ее стебельков покачивались на поверхности воды.

— Здесь? — спросил Уолт.

— Следующий. Мне надо как следует посмотреть.

Уолт взглянул вверх. Сквозь перистые облака пробивались последние лучи солнца.

— До него еще целый час от этой проклятой горы.

К ним подошел Линк.

— Идиотская затея.

— У нас есть еще время, Уолт, — сказал, тяжело дыша, подоспевший Морт.

— Не сейчас, утром.

* * *

Вернувшись в лагерь, они пристегнули Коэна наручниками к молодой осине. Клэр по-прежнему была привязана к тому же дереву. Она не взглянула на него, когда он проходил мимо. Сидя возле костра с хмурым видом, Уолт приготовил куриный бифштекс с картошкой. Они поели, не обращая никакого внимания на Коэна и Клэр. Из-за деревьев доносилось ржание привязанных там Линком лошадей. Уолт с путами и мешком овса удалился в темноту.

— Когда нам дадут поесть? — спросил Коэн.

Лу кивнул в сторону лошадей.

— Может, когда он вернется.

Раздался негромкий звук, похожий на стихавший звонок будильника. Морт полез в свою палатку. Вскоре за ее нейлоновой стенкой глухо загудел его голос: «Да, понятно. Он? Когда?» Коэн почувствовал, как его начал пробирать ночной холод. «Это — рация. Вот и конец. Через минуту он появится, подойдет, приставит к моему виску дуло пистолета и — мир разлетится на части. Потом он убьет Клэр».

Морт вышел из палатки, подошел к костру и похлопал Лу по плечу.

— Дейзи передает тебе привет.

— Ничего нового?

Морт пожал плечами.

— Ничего. Они еще сверятся разок через пару дней. Может, тогда что-нибудь выяснится.

Коэн с облегчением прислонился к осине. «Слава тебе, Господи! Еще поживу. Спасибо тебе за это мгновение, за мое спасение и за спасение Клэр. Может, Клэй умер?»

Уолт накормил его прямо со сковородки поджаренной на сале яичницей, затем набросил попону на него и две — на Клэр.

— Извините, ребята, но вам придется остаться привязанными к деревьям.

Первым дежурил Морт. Он сидел на бревне, уставившись в костер, поднимаясь время от времени, чтобы взглянуть на Коэна и Клэр и взять хворост из кучи, собранной Линком. Он пил виски с кофе, а через некоторое время перешел на чистое виски. Остальные похрапывали в двух палатках, стоявших по обе стороны от костра.

Сквозь сучья осин и отблески пламени мерцали звезды. Слабый холодный западный ветер, раскачивая листья, менял звездный узор на небе. С верхних склонов Хантсмэн Ридж и из лощин, ведущих к их лагерю, доносился вой койотов. Слышался плеск бобра в пруду.

На юго-восточном небе появился Орион. В прозрачном воздухе был отчетливо виден его кинжал. Линк, сменивший Морта, вскоре заснул. Глядя на его размеренно вздымавшуюся грудь, Коэн подергал наручники.

* * *

Орион уже прошел бо́льшую часть своей дуги, когда Линк поднялся и пошел в палатку. Послышалось какое-то бормотание, и из палатки появился Уолт. Он сел на бревно, потирая над огнем руки. Коэн почесал затылок об обглоданную лосем кору осины.

* * *

Орион клонился к западу. Уолт сидел, опустив голову и держа руки на коленях. Его шляпа начала медленно сползать с головы, и он поднялся.

— Эй, Уолт, — шепотом окликнул его Коэн, — я уже не могу больше терпеть!

Уолт, потягиваясь, встал. Наклонившись, он потер колени, достал из куртки пистолет и, обойдя костер, подошел к дереву.

— Что тебе надо? — спросил он сонным голосом.

— Мне невтерпеж. Скорее!

Бросив взгляд на Клэр, Уолт зашел сзади и проверил наручники. Пока он их расстегивал, Коэн спиной чувствовал дуло пистолета.

— Быстрее, — сказал Уолт.

Зайдя за ивы, Коэн помочился. Застегивая молнию, он взглянул на небо — Ориона не было видно.

— Не поворачиваться! — Уолт переложил пистолет в левую руку. Между ветвей вновь показался Орион. Коэн почувствовал, как наручник скользнул вокруг его запястья. Резко крутнувшись вокруг ствола, он ударил Уолта кулаком в тот момент, когда тот перехватывал пистолет в правую руку. Пистолет упал. Уолт свалился набок и открыл рот, чтобы заорать. Коэн тут же сунул ему в рот кулак и прижал его голову к мягкой от листьев земле. Сев на него верхом, он сдавливал узловатую шею до тех пор, пока руки Уолта не перестали хлестать его по лицу.

Он перевернул Уолта, тяжелого, как мешок с сырым мусором, и вытащил из его кармана охотничий нож. На склоне внизу закричала пума — ее крик был похож на плач умирающего ребенка. Лошади тревожно заржали и забили копытами. Ему никак не удавалось нащупать в темноте предохранитель пистолета. Он взглянул на оранжевые палатки за костром и туда, где у дерева спала Клэр. Послышался вой койота. Костер еще потрескивал. Севернее откликнулся другой койот. Он посмотрел на небо. До рассвета оставалось еще около часа.

Он порылся в карманах Уолта, но никак не мог найти ключей от наручников Клэр. Может, ключ один и тот же? Найдя ключ от своих наручников, он проскользнул между деревьев к Клэр и зажал ей рот ладонью.

Она тут же проснулась. Он убрал руку.

— У кого ключ от твоих наручников?

— У Лу.

Он пощупал ее наручники — они были из закаленной стали и слишком толстыми, чтобы сломать. Его ключ не подходил. Можно было бы попытаться пробить их выстрелом, но палатки были слишком далеко, чтобы держать их под прицелом. Можно, пожалуй, убить Линка в ближайшей палатке, но тут же выскочат Морт и Лу, и я лишусь всех преимуществ неожиданного нападения. Он поцеловал ее.

— Оставайся здесь — я достану ключ.

Она поцеловала его в ответ.

— Вряд ли я смогу куда-то уйти.

Он проверил пистолет. У него был двухдюймовый ствол с расширявшимся каналом. «Даже если встать между палатками, нельзя быть уверенным, что успею выстрелить в обе, не говоря о том, чтобы попасть в людей. Значит, сначала надо как-то убить Линка в первой палатке, а потом уже заняться Мортом и Лу в другой. Можно ли так? Неужели скоро мы сможем оказаться на свободе?»

Он поднялся вверх по склону — туда, где от костра виднелись лишь отблески на деревьях, и перешел через первую запруду. Раздался шумный всплеск. Он тут же нагнулся, нащупывая предохранитель. Бобер, шлепнув хвостом по воде, поплыл прочь по усыпанной звездами поверхности пруда. Опустив пистолет, он осторожно стал спускаться вниз, пока вновь не увидел палатки.

Заухала сова. Над костром взлетали искры. Ветер забирался под воротник. Из-за деревьев доносился глухой топот копыт стреноженных лошадей. Он присел возле палатки Линка. Из нее слышалось легкое, почти детское посапывание. Он перешагнул через белую веревку крепления и хрустнул веткой. Посапывание стало менее частым. На черной пластмассовой молнии палатки можно было прочесть слово «Talon». Шагнув дальше, он задел другую веревку. Палатка затряслась. Сопение прекратилось. Послышался шелест нейлона, затем какой-то шорох — человек в палатке потер лицо. Коэн смотрел на свою неподвижную тень на палатке.

Нейлон заколыхался, когда Линк перевернулся. Затявкал койот. Коэн медленно выдохнул. Похрапывание возобновилось — сначала прерывистое, затем — размеренное. С каждым вздохом Коэн постепенно расстегивал молнию. Темный овал становился все больше. Из него потянуло спертым запахом естественных человеческих испарений.

Ему удалось различить очертания двух спальных мешков, один из которых был плоский. Вслед за его рукой в палатку ворвалась струя холодного воздуха. Поежившись, человек в спальном мешке вновь затих. Коэн различил тусклые мышиные волосы Линка. Молния наполовину расстегнулась, но внизу ее заело. Засунув пистолет за пояс, он отодвинул рукой полу палатки и дернул молнию посильнее — палатка скрипнула. Он дернул еще сильнее, но молния не поддавалась. Тогда он начал протискиваться в палатку, зубчики молнии царапали по его рубашке. Рука коснулась шелковистой ткани пустого мешка. Затем по ней едва слышно прошуршало колено, и он оказался внутри.

Он посмотрел на мирно спящее лицо и раскрыл охотничий нож. Его мысли вдруг обратились на самого себя. «Бог отвернулся от меня». Он вонзил нож в мягкую шею сбоку под подбородком по самую рукоятку, направив его под углом в сторону черепа. Рука Линка откинулась на стену палатки.

Нож чавкнул, когда Коэн выдернул его. Он ощутил горячее журчание крови, растекавшейся по его руке, запястью и заливавшейся под рукав. Убрав липкое лезвие, он выхватил пистолет и выскочил из палатки.

До другой палатки было футов сто. Из нее вышел Морт. Бросив взгляд на костер, он прыгнул в ивы.

— Лу! — закричал он, — Лу! Лу!

Коэн побежал вдоль ствола поваленной осины, стараясь не хрустеть ветками. Обогнув костер, он скрылся в осинах в тот момент, когда Лу выскочил из палатки. Лу остановился у костра с пистолетом в руке. Угли костра бросали на его лицо красноватые отблески. Коэн прицелился ему в грудь и выстрелил. Грохот выстрела оглушил Коэна; пуля, попав Лу в рот, сломала ему шею. Он упал; было слышно, как осколки его черепа застучали по сухой листве. Продравшись сквозь кусты, Коэн перевернул тело и залез в карман за ключом.

Раскаты его выстрела все еще гремели по Хантсмэн Ридж. Хрустя осиновыми листьями, он поднялся к Клэр.

— Что происходит? — прошептала она.

Сняв с нее наручники, он потащил ее вниз по склону в осинник, в противоположную сторону от того места, где он последний раз слышал Морта. Выбравшись на безопасное расстояние, они со всех ног бросились бежать по темной тропинке, которая внезапно оборвалась, и они плюхнулись в небольшой скрытый за листьями осин пруд. Он выбрался и вытащил ее из воды на гранитный выступ. Она тяжело дышала.

— Колено, Сэм!

— Что случилось?

— Вывихнула, когда мы упали. Не могу стоять!

* * *

Задержав дыхание, он прислушался. Верхушки деревьев шелестели ветвями. Из ствола пистолета воняло порохом. Ствол забился грязью. Он поставил пистолет на предохранитель. А может, снял? Что-то не то, может, он ударил пистолетом о землю, когда падал? Он нащупал под ногой ветку. Отвернув дуло в сторону, он засунул ее в ствол. На листья выпал комок грязи. Но грязь еще оставалась внутри. Ветка сломалась, часть ее оставалась в стволе, застряв в грязи.

Он попытался вытащить сломанную ветку ногтями, постучал пистолетом по ноге. С тропинки донесся какой-то шорох. Прищурившись, он выглянул из-за гранитного выступа и начал лихорадочно искать другую ветку. Послышался тихий неравномерный звук шагов. По стволам осин промелькнуло что-то темное, ближе был виден белый ствол, на мгновение его что-то загородило, потом вновь исчезло. Он откусил ивовый прутик и затолкал его в ствол.

Звук шагов становился громче. Было видно, как Морт обходил пруд, было слышно, как грязь чавкала у него под ногами. Ивовый прутик громко хрустнул в стволе. Толкнув Клэр вниз, Коэн поднял пистолет. Морт насторожился и повернулся всем телом. Коэн нажал на курок — выстрела не последовало. Подавшись вперед, он левой рукой сдернул предохранитель. В этот момент Морт нырнул в кусты.

Глава 25

Коэн выстрелил, пистолет с оглушительным грохотом разлетелся на белые осколки, взрывная волна отбросила его назад. Клэр вскрикнула, раздался ответный выстрел Морта, пуля царапнула по бедру Коэна. Он вновь нажал на курок, но от пистолета остались одни обломки, рукоятка жгла руку. Еще одна пуля с визгом отскочила от гранитного выступа; он схватил Клэр, и они бросились в осины; пули свистели среди ветвей.

То и дело спотыкаясь, они с трудом перебирались через поваленные деревья и по мокрой листве выбежали на луг. Огромная тень, взмахнув копытами и фыркая от испуга, встала на дыбы. Зажимая рану на бедре левой рукой и обхватив Клэр за талию правой, Коэн обошел лошадь и, проковыляв по кромке луга, поднялся по склону в лес.

Тяжело дыша, они оба упали на землю. Коэн разорвал джинсы. Из раны текла кровь, но кость была не задета.

— Где он, Сэм?

— Наверное, по ту сторону луга.

— Ты не убил его?

— Пистолет разорвало. Он был забит грязью. Поэтому — не думаю.

Охотничьим ножом он отрезал от своей рубашки низ и один из рукавов. Разрезав кусок пополам, он сложил каждую половину в несколько слоев и привязал получившиеся прокладки рукавом к ране.

— Ты ранен! — Она потянулась к его ноге.

— Не трогай! — Он отрезал от рубашки другой рукав и, разрезав его вдоль, попытался обернуть им правую руку в том месте, где была глубокая, почти до кости, рана на ладони от разорвавшегося пистолета.

— Подожди, — прошептала она и сама перевязала ему руку, прижимаясь к нему в темноте. — На нас не осталось живого места, Сэм.

— Ты можешь идти?

— Похоже, что у меня сломано колено. Я стукнулась им о камень, когда мы падали. Но я пойду. — Она обняла его. — Я не собираюсь умирать, когда мы так близки.

— Близки к чему?

— К тому, чтобы быть вместе, к спасению.

— Морт все еще рядом. Он сейчас связывается по рации со своими, вызывает подкрепление.

— Им понадобится немало времени, чтобы добраться сюда из Денвера. Да и как они найдут это место? — Она встала, вскрикнув от боли и, протянув ему руку, помогла подняться.

— Я не собираюсь убегать. У меня свидание с Мортом.

— Забудь о нем. Он только верхушка айсберга. Пожалуйста, давай убежим, пока мы можем.

Он поднял раненую руку. Сквозь повязку просочилось темное пятно, по листьям застучали капли крови. Чертыхаясь, Коэн внимательно посмотрел через луг. Возвышавшаяся над ним скала становилась похожей на огромного медведя, который настороженно застыл, навострив уши — покачивавшиеся от ветра верхушки осин. «Рассвет приближается». Он встал, от боли подступила тошнота. Он прикрыл рот. От рук пахло кровью, порохом и бобриным дерьмом. С противоположной стороны Клир Форк вновь донесся рев пумы — леденящий душу вой. Он поежился при воспоминании о леопарде на Тенсан Ридж. «Это всего лишь глупая пума, а не людоед», — сказал он себе, выдавив из себя подобие улыбки и прижав Клэр покрепче, и осторожно заковылял рядом с ней в темноту, в сторону Большой Медведицы, по склону, поднимавшемуся от «пруда Пола» и уходившему к Хантсмэн Ридж.

Разбросанные по поверхности «пруда Пола» листья были скованы льдом, он разбил его каблуком. Сняв повязку с правой руки, он сунул ее в лунку, руку пронзило болью. Он промыл рану на бедре и вновь перевязал ее. Напившись, они направились вверх по ручью. Ночь была полна запахов. Что-то влажное легло ему на щеку. Затем коснулось его руки. Потянув носом, он задрал голову. Снежинки падали ему на губы, мягко ложились на ресницы. На фоне темных ветвей скользили белые крапинки.

— О Господи, — вздохнул Коэн, — если бы нам удалось увести лошадей.

Клэр остановилась, с трудом переводя дух.

— О чем это ты, милый?

— Снег идет. Скоро мы протопчем хорошую дорожку, по которой Морт нас и догонит. Придется где-нибудь отсидеться, пока мы не понаделали следов.

— А как же Пол?

— Он убит.

— О Боже милостивый. О Господи! Сэм, нам нужно спасаться!

Она прижималась к нему, пока они ковыляли вдоль ручья мимо последних бобровых запруд. Дальше склон выравнивался, а затем опускался на запад, переходя в крутой откос. Обойдя его, они спустились к нише в отвесной стене, обращенной на север, откуда хорошо просматривалось пересечение лосиных троп.

— Если Морт выберет эту дорогу, — сказал Коэн, — он будет проезжать под нами. Лучшей возможности мне не представится.

Стряхнув снег с ее плеч, он расположился в нише рядом с ней. Она прижалась к нему, поплотнее запахнула на нем разорванную рубашку и, дрожа всем телом, погрузилась в дремоту.

Вероятность смерти, прекращение действия наркотика, присутствие Клэр окончательно отрезвили его. Он ощущал жизнь во всем, что его окружало, — в снегу на его губах, в затхлом запахе осиновых листьев, земли и камня, в запахе собственных пота и крови, в запахе женщины рядом с ним. Он смотрел на нее. От холода отечность на ее лице спадала, но она все еще была далека от привлекательности, и он понял, как мало для него значила теперь внешность.

«Это моя женщина. Я ее защитник. Я обязан ей своей жизнью. И я люблю ее больше жизни. Почему же я не говорю ей об этом? Как я могу любить часть жизни больше, чем саму жизнь?»

Скоро будет светло. Далекое расплывчатое пятно за частоколом осиновых стволов превратилось в низенький кедр, похожий на вазу. Видна была каждая отдельная снежинка, скользившая в неподвижном воздухе вниз, как плоские камешки на дно озера. Он выглянул из ниши. «Наши следы запорошило. Мы в безопасности, пока мы остаемся здесь или пока Морт не вернется с подкреплением».

* * *

Был день. Слева на склоне хрустнула ветка. Донесся глухой стук копыт по снегу. Он потер лицо и посмотрел сквозь стволы ив, росших у подножия ниши. Упавший ком снега скользнул по его плечу. Среди холодных стволов, словно автоматная очередь, эхом разнеслась дробь дятла. Внизу, в лабиринте белых колонн, мелькнуло что-то темное. Треснула ветка. Шорох копыт по заснеженным листьям стал громче. Разбудив Клэр, он схватился за нож.

Звук приближался. Было слышно, как копыта задели бревно. Он затаил дыхание. Ударившись о камень, копыта простучали мимо ниши. Наклонив голову набок, он осторожно высунулся. Из-за стволов осин ничего не было видно. В просвете между белыми стволами стоял крупный лось. Немного пройдя вперед, он вновь остановился. Его шкура, золотистая на спине, переходившая в темно-коричневую на груди, слегка поднималась и опускалась в такт его серебрящемуся дыханию. Лось облизал нос. Из его ноздрей свисала похожая на призму капелька. Он приподнял заднюю ногу, как будто собираясь почесать брюхо, затем опустил ее. Он потерся головой и ухом о молодое деревце, понюхал его и двинулся дальше.

Снег перестал. Небо над ветвями тонкой осины было молочно-серым. Вверх по склону дул холодный ветер, донося со дна ущелья шум горного потока. «Интересно, поскакал ли Морт за подкреплением?» — подумал он.

— Как твое колено? — шепотом спросил он.

Она осторожно подняла ногу.

— Не могу согнуть.

Где-то внизу хрипло закричала в кедрах голубая сойка. Он вновь был поражен звуками леса — от холода потрескивали ветки, глухо упал с дерева ком снега, гулкой дробью разносился стук дятла, зачирикала какая-то маленькая белая с черным птичка — словно все дружно решили покончить с лесной тишиной. К этому добавлялись холод, порывистый шум ветра, скрип сучьев и веток друг о друга, когда стволы мертвых деревьев падали в объятья живых, почти неслышное отвердение кристалликов снега и стягивание коры вокруг стволов осин.

Он затаил дыхание, услышав, как вдалеке хрустнули ветки, но Морта не было. Около полудня, когда тени верхушек осин на северо-западе стали самыми короткими, над ними раздался шелест. Он схватился за нож. Вниз смотрела маленькая сова. Взмахивая крыльями, она то открывала, то закрывала один глаз. Ее серое оперение напоминало деловой костюм с белым воротником. Клюв был похож на черный приплюснутый нос. На бледно-пятнистом суку, как проволочки, чернели ее крохотные коготки. Ее глаз закрылся.

Они сидели не шелохнувшись. Сова закрыла другой глаз. Солнце медленно клонилось к западу. Вытянувшись в нише, Коэн растер ноги, подвигал плечами, сжал челюсти, чтобы не стучать зубами. Он осторожно потер спину Клэр. Она взяла его застывшие руки в свои и, распахнув куртку, прижала их к теплу своей груди. Он обнял ее и почувствовал, как вернулось это странное ощущение их безграничного единения.

Неожиданно ощутив острую боль в руке, он посмотрел на свою наспех перевязанную ладонь со скрючившимися, побелевшими и одеревеневшими от холода пальцами. На одном из них был шрам, оставшийся с того времени, когда он в сумерках, спасаясь от леопарда, упал при переходе через какую-то безымянную речку в Гималаях. На другом — более свежая красноватая отметина, оставленная ножом Клэя, когда он, тоже в сумерках, схватил его на берегу Северна.

Оцепенев от опоясывавшей руку боли, он пытался сосчитать, сколько дней прошло с тех пор, как он был на тропе Кали Гандаки. Это казалось чьей-то другой жизнью, а не его. «Это был сон, указавший мне путь, и теперь, когда я знаю, где я и кто я, я должен проснуться». Почувствовав какое-то необъяснимое успокоение, он посмотрел вверх, но увидел те же темневшие стволы, нетронутый снег, унылый холодный свет. Рядом с ним дрожала Клэр. Солнце зашло, и тепло, исходившее от голой земли, постепенно иссякало, подобно тому, как оно уходит из замерзшего тела.

Дрожа, он крепко обнял ее. «А если сейчас выйти отсюда? Под прикрытием темноты? Далеко ли мы сможем с ней уйти? Скоро ли нас обнаружат по следам, оставленным на снежной корке? Если завтра будет солнце, снег растает и наши шансы на спасение увеличатся. Как ни жутко здесь сидеть, это все-таки надежнее. За это время мы хоть немного придем в себя».

Большая белая луна, поднявшись над горами, засияла так, что каждый осиновый ствол, ивовый куст или кедр стал контрастно выделяться на фоне снега. Он еще теснее прижался к Клэр, стремясь хоть чуть-чуть поделиться с ней своим теплом. Невозможно было пошевелить онемевшими руками. «Если мы завтра не уйдем отсюда, мы замерзнем».

Он проснулся от того, что откуда-то со склона донесся треск кустарника, едва различимый сквозь шум ветра. Луна светила прямо над ними. Он поднял голову. Он не столько слышал, сколько чувствовал глухой ритмичный стук. Звук становился громче; он спустил Клэр пониже. Хрустнула ветка. Мимо ниши, раздувая ноздри, с шумом промчалась испуганная лань. Перепрыгнув через поваленное дерево, она скрылась внизу в осиннике, оставляя позади себя взметнувшиеся хлопья снега, оседавшие на ивовых кустах и у стволов осин. Ее запах — запах испуганного зверя — еще витал в воздухе. Он прислушался, ожидая увидеть преследовавших ее койотов, но их не было.

* * *

В воздухе что-то изменилось: потянуло то ли корой, то ли плесенью, то ли чем-то горелым. Он сморщил нос. Пахло неприятно. Лизнув палец, он смочил ноздри и принюхался.

Это был запах сигарет. Он вспомнил пожелтевшие ногти Морта, вонь окурков в апартаментах «Мирабо» в гостинице «Де Терм». Он отчетливо услышал, как где-то наверху треснула ветка. Фыркнула лошадь. Поднявшийся ветер зашумел деревьями, разнося запах навоза и пронизывавший холод Хантсмэн Ридж.

Из-за дальних осин на лошади появился Морт, он ехал по тропинке на уровне ниши. Закричала сова.

— Это он? — прошептала она.

Скатившись кубарем в нишу, он схватил ее.

— Меньше чем через пять минут он проедет прямо здесь. — Он подскочил к краю ниши. Слишком крутой обрыв. Он попробовал выползти с одного бока. — Забирайся ко мне на спину! — прошептал он.

— Ты же не сможешь нести…

— Забирайся на спину. Пусть он подумает, что я один.

Она обхватила его шею. Закусив губу, он глубоко вздохнул и встал. И тут же присел от резкой боли в ноге. На снег упали теплые капли свежей крови. Он опять встал, прижав ее ноги к своим бедрам, и, шатаясь, пошел по краю крутого склона в противоположную от Морта сторону. Пульс тяжелыми ударами отдавался в голове. Не чувствуя своего дыхания, он словно слышал его со стороны. Между склоном и поднимавшимися напротив горами крутая лощина резко уходила вниз к шумному горному потоку. Он сполз с края и стал спускаться в лощину, каждый резкий шаг вниз болью прорезывал ногу. Запыхавшись, он остановился и посмотрел назад. Сзади оставался отчетливый след с черневшей на снегу кровью, было видно, что одна нога волочилась.

— Прошу тебя, дай я пойду сама.

— Ни в коем случае. — Повернувшись, он продолжил свой спуск и вскоре добрался до кучки кедров. Он опять оглянулся. Морта в лощине еще не было. Он взглянул на луну. Было далеко за полночь. Шум воды становился громче и был похож на рев ветра в тоннеле.

Он побежал, не обращая внимания на боль в ноге и на нелегкую ношу на спине, нарушавшую его равновесие. Спустившись на полмили, он добрался до гранитного русла горного потока. В освещенном луной ущелье над застрявшими поперек сучьями в воде кружились кленовые и осиновые листья, водяной паук прочертил свой одинокий след в окаймленной льдом лужице.

Он опустил ее посередине ручья и, взяв за плечи, посмотрел ей в глаза.

— Ты сделаешь так, как я тебе скажу.

— Я всегда говорила, что тебе нужна покорная жена.

— Не валяй дурака. Через десять минут Морт будет здесь. Я прошу тебя идти вверх по ручью, не выходя из воды, пока ручей не кончится. Ты окажешься на склоне Хантсмэн Ридж, где сможешь спрятаться в густом ельнике. Я уведу его вниз по ручью в каньон, там я смогу напасть на него сверху. Он не ожидает этого. Потом я возьму его лошадь, поднимусь к тебе, и мы будем свободны.

— Ты можешь погибнуть. Я хочу умереть с тобой.

— Чушь. — Он вложил ей в руку охотничий нож. — Я не думаю, что он тебе понадобится, но мне спокойнее, если он будет у тебя. Если к полудню меня не будет, иди на восток вдоль склона Хантсмэн Ридж. Через десять миль трудного пути ты доберешься до дороги Гленвуд Спрингс, где сможешь уехать на попутке подальше от всего этого.

Она прижалась к нему.

— Пойдем вместе.

— Не могу. Если я не оставлю следов вниз по ручью, Морт сразу же найдет нас. — Он оттолкнул ее от себя. — Иди. — Потом схватил ее за плечо. — Не смей выходить из воды, как бы ни было ногам холодно, ни шагу. Ни одного следа!

Она растворилась в темноте, плеск воды заглушил звук ее шагов. Он вышел на берег и пошел вдоль ручья вниз, оставляя большие кровавые следы. Каньон сужался, становясь похожим на высокую гранитную коробку, где можжевельник едва цеплялся корнями за трещины вдоль отвесных стен, узкие выступы которых, как и покрытые снегом камни вдоль ручья, были сплошь усыпаны коричневыми иголками. Миновав это место, он спустился ниже и зашел в воду. Ноги обожгло холодом, от боли в бедре перехватило дыхание. С трудом удерживая равновесие, он прошел по воде назад, затем, не выходя из ручья, дотянулся до стены и, ухватившись за выступ, подтянулся вверх. Коричневые иголки посыпались с выступа вниз на следы. Выругавшись, он оттолкнулся от уступа и встал одной ногой в воду, стараясь приземлиться как можно осторожнее, чтобы не забрызгать снег. Оперевшись рукой о стену, он наклонился и, собрав все коричневые иголки из следов, бросил их в воду. Затем он снова подтянулся, стараясь не касаться обсыпанного иголками выступа, и осторожно вытянулся в трещине над ним. Его пальцы нащупали косой шов, зацепившись за который, он забрался на неровный уступ, с торчавшими на нем кустами можжевельника. Там, где уступ расширялся до ширины ладони, ему удалось встать и спрятаться за можжевельник.

Пожевав снега, он попытался унять дрожь. В залитом лунным светом заснеженном каньоне темными тенями выделялись стволы осин; каменные стены казались пепельными, а ручей и можжевельник — черными. Его следы внизу тянулись неровной линией вдоль берега ручья.

Послышался стук подковы о камень. Из-за поворота скалистой стены показался человек на лошади. Морт с пистолетом в руке сидел в седле, слегка наклонившись, разглядывая следы Коэна. Отпустив поводья, он спрыгнул с лошади и присел возле следов. Он потрогал кусочек снега и, откинув его в сторону, посмотрел на каньон. Он приближался, осматривая стены. Лошадь фыркнула. Морт уже был под можжевельником. Коэн приготовился к прыжку. Послышался звук шаркнувшего по камню ботинка.

Морт возвращался к лошади. Она заржала, навострив уши и повернув голову в ту сторону, где был Коэн. Морт переложил пистолет в другую руку, похлопал лошадь по шее и, перебросив поводья, вскочил в седло. Коэн напрягся в ожидании, однако Морт, натянув поводья, повернул лошадь и поехал вверх по ручью.

Коэна охватил страх. Почему он остановился? Он заметил меня? Тогда почему же он не стрелял? Или он отправился вверх за Клэр? Камень размером с кулак скатился по стене каньона и плюхнулся в ручей. Осыпавшийся снег, падая, зашелестел по воде.

«Он, видать, решил обойти каньон сверху. Ему понадобится около часа, чтобы добраться до нижнего конца. Там он увидит, что следов нет, быстро сообразит, в чем дело, и поедет вверх по ручью. Этот выступ не укроет меня, если он поедет таким путем».

Опять стараясь не касаться иголок и снега, он спустился пониже и спрыгнул в леденящую воду. «Тащиться вверх по ручью за Клэр, укрыться с ней до рассвета в надежде найти другое место, где можно было бы подкараулить Морта днем? Бред какой-то». Перепрыгнув через камень, он побрел вниз по ручью, оглядывая темные высокие стены. Он вдруг упал, и течение подхватило его, ударяя о камни.

У нижнего конца каньона по западной стене проходила раздваивавшаяся кверху трещина. Отколовшийся кусок скалы наполовину перегораживал ручей. Оставшаяся от него выемка могла бы скрыть его в том случае, если Морт поедет снизу. Но берег здесь был слишком широким, чтобы перешагнуть через него к стене. Ниже по ручью за каньоном склон, расширяясь, становился более отлогим и был утыкан осинами, словно исчерчен карандашными линиями.

Он внимательно осмотрел стену, от которой отвалился кусок. Вверх по ней уходила тонкая извилистая трещина. Встав на единственный не покрытый снегом камень, он просунул окоченевшие кончики пальцев в трещину и подтянулся. В десяти футах от земли он, изогнувшись, протиснулся в углубление, оставленное отколовшейся глыбой, и стал ждать. Вода замерзала на его волосах и одежде, и он дрожал все сильнее. Он сжал зубы. «Сейчас Клэр уже на полпути к вершине хребта. Скоро она будет в безопасности».

Лунный свет на противоположной стене каньона тускнел. «Ну давай, толстый ублюдок, иди сюда. Не ходи за ней». Он обхватил свое трясущееся под разорванной заледеневшей рубашкой тело. «Одежонка-то неподходящая для такого дела. Совсем неподходящая».

* * *

По камню застучали подковы. Футах в шести от него показалась голова лошади. Учуя его, она дернулась назад. По ее бокам щелкнули поводья. Она подчинилась, послышался треск льда под ее копытами у кромки ручья.

Лошадь увидела Коэна, когда он прыгнул со стены. Заржав, она шарахнулась в сторону к противоположной стене каньона и с невероятной силой ударила всадника о скалу. Коэн поковылял за ней, но она, брыкаясь, потащила своего наездника, застрявшего одной ногой в стремени, волоком по воде, камням и порогам.

Морта не было видно. Коэн выбрался из ручья и, шатаясь, пошел за лошадью, глядя на мокрое безжизненное тело, застрявшее одной ногой в стремени. Лошадь со своей ношей добралась до низины, Коэн старался держаться вне досягаемости пистолетного выстрела. Тело оставило в снегу темную борозду. На опушке в молодом дубняке лошадь успокоилась. Наездник неподвижно висел с противоположного бока лошади. Лошадь порылась носом в снегу, седло было сбито набок.

Он посвистел. Звякнув уздечкой, лошадь подняла голову. Он еще посвистел и похлопал себя по здоровой ноге. Лошадь посмотрела на него и шагнула в его сторону. Прищурившись, он тихо позвал ее. Лошадь направилась к нему. Он скрылся в осинах. Лошадь прошла мимо, волоча за собой всадника, висевшего вниз лицом с раскинутыми руками.

Фыркнув, она отошла еще на несколько футов, таща свою неподвижную ношу. Не в силах больше опираться на больную ногу, он в изнеможении сел на поваленную осину. Шумно выдохнув воздух, лошадь потерлась головой о плечо, затем подняла голову и заржала в темноту. «Зачем?» — спросил Коэн, но тело не отвечало. Он прислонился спиной к стволу, слезы потекли по его щекам, он плакал по Алексу, по дочери Клэя, оставшейся без отца. Один за другим перед ним проходили убитые, заглядывая ему в глаза: Ким, Гоутин, Фу Дордже со своей женой и детьми, окоченевшая и обезглавленная Мария на Сен-Виктуаре.

«И ты, Пол, — если бы мы бросили все это в Париже, ты бы сейчас был жив. Вот и нет Морта и еще нескольких мерзавцев, но стал ли мир от этого лучше? Ведь тебя тоже нет, Пол, убит и ты. И мир стал неизмеримо хуже».

Он вытер щеки и посмотрел на верхушки деревьев. Сквозь листья мерцала звезда. Вдруг он увидел себя со стороны: поникший ссутулившийся человек в темноте среди весенних побегов. Он стал как бы подниматься вверх и еще отчетливее увидел поникшую фигуру, лежавший неподалеку труп и терпеливо стоявшую рядом лошадь с настороженными ушами и перекошенным седлом.

— Смотри! — сказал голос. — И слушай!

Ссутулившаяся фигура человека и терпеливо ожидавшая лошадь скрылись за освещенным луной сводом верхушек осин, с темневшей среди них прорезью Клир Форк. Он увидел смутно вырисовывавшиеся волнистые склоны Хантсмэн Ридж. Он поднимался все выше, и Клир Форк был уже едва различим в простиравшемся под ним океане гор. На севере и востоке тускло светились точки огоньков — Глинвуд Спрингс и Эспен. Он посмотрел назад, но Клир Форк уже исчез и на востоке вырос туманный Денвер.

Континент заканчивался серебристой кромкой, скоро показались контуры земного шара, окруженного чернотой. Неподалеку со своей орбиты мрачно взирал Марс. Солнце было совершенно круглым и совершенно белым. Он потерял Землю, но все еще видел Марс, узнавая его по красноватому свечению. Солнце было больше других звезд, но вдруг оно упало в Большую Медведицу; Медведица поднялась и неуклюже удалилась. Наконец и Орион стал уменьшаться под ним, повернулся на бок и уплыл в ночь.

Он несся в черном безмолвии галактик. Его охватил ужас; он начал падать. Постепенно осознав, что падать было некуда, он раскинул руки и поплыл среди светящихся точек, как дельфин в полуночном море.

Колонны осин сомкнулись над ним, словно привидения. Глубоко вздохнув, Коэн захромал по снегу к терпеливо стоявшей лошади со свалившимся наездником. Он перевернул покорное тело. На него смотрело безжизненное лицо Уолта. Присев, Коэн дотронулся до него. От страха по спине пробежала нервная дрожь.

— Долгим был путь, а? Сэм?

Коэн медленно встал и повернулся туда, откуда раздавался этот ненавистный гулкий бас. Морт стоял футах в десяти, в его руках тускло поблескивал карабин.

— Ты, должно быть, думал, что Уолт мертв, — усмехнулся он. — Не так просто задушить человека насмерть. Однако он очухался. Пришел в себя и страшно рассердился…

— Ладно, твоя взяла, — сказал Коэн, — сдаюсь.

— Где Пол?

— Я сам бы хотел знать.

— Я больше не собираюсь ждать. Кончено. Я только хочу, чтобы ты знал, что я отдаю тебе должное. Ты самый крепкий из всех, с кем я сталкивался.

— Я все-таки не могу понять…

— Я тоже. — Морт сделал шаг вперед. — Она мертва?

— Ты попал в нее с первого выстрела. — Коэн показал в сторону лагеря. — Она где-то там, под снегом.

— Это не имеет значения. Она не так много знает, чтобы доставить какие-то неприятности. Если она жива, мы убьем ее, как только она объявится.

Коэн старался не дрожать. Не сводя глаз с Морта, он молил Бога о ее спасении: «Боже милостивый, помоги ей уйти. В моих последних мыслях я молюсь за нее».

Позади Морта на поросшем осинами склоне медленно пробиралась между деревьев какая-то фигура. «Твоя подмога…»

— Они еще далеко. Здесь только мы с тобой. И я больше не могу оставлять тебя в живых. Ты слишком опасен.

— Возьми меня в свою… компанию. — Коэн попытался улыбнуться.

Фигура быстро приближалась к ним.

— Я не смогу тебе доверять. — Морт поднял карабин.

— Я мог бы дать тебе слово.

— Так же, как о месте встречи с Полом? Может, я и мог бы тебе поверить. Но в один прекрасный день, когда я перестану сомневаться, ты выпустишь в меня пулю, разве нет?

Коэн кивнул.

— Тебе ни за что не добраться до Пола.

— Я думаю, он мертв. В любом случае, ты бы никогда не вывел нас на него. Ты слишком смел, чтобы пойти на это. Жаль, что я вынужден убить тебя.

Фигура была еще футах в ста от Морта.

— Прежде чем я умру, расскажи мне, пожалуйста, о бомбе, — произнес Коэн.

— Я не делаю политику, а только выполняю приказы. Я знаю немногим больше тебя. Как бы там ни было, операция провалилась. Все улики уничтожены. Это вычеркнутая страница истории.

Фигура была на холме позади Морта. Задержавшись у длинного завала, она стала обходить его сбоку.

— Что тебе, Сэм?

— Прошу тебя, когда найдешь Клэр, похорони ее здесь в лесу вместе со мной. — Коэн старался не смотреть на фигуру, неслышно хромавшую прямо над Мортом.

— Хорошо, — ответил Морт.

— Она где-то там, над каньоном, — Коэн показал в сторону, стараясь отвести глаза Морта от холма. В этот самый момент человеческая фигура прыгнула ему на спину, охотничий нож блеснул в ее руке, когда она вонзила его в шею над воротником толстой куртки Морта. Он упал, задыхаясь, его красные толстые щеки исказились от боли и ярости. Он пытался поднять карабин, чтобы выстрелить назад, но Коэн был уже на нем, пригвоздив его к земле, пока она пилила ножом его толстую выпуклую шею.

Опустившись на колено, Клэр вытерла руки о снег. Кровь Морта растекалась большим темным кругом. По хрустящему снегу Коэн подошел к спокойно стоявшей лошади, возле которой лежало уже остывшее и окоченевшее тело Уолта. Он высвободил ботинок из стремени. Лошадь пугливо отшатнулась.

— Спокойно, — прошептал он. — Все уже позади. — Держа лошадь за поводья, он подвел ее к Клэр. — Откуда ты взялась?

Она осторожно встала.

— Я немного прошла вверх по ручью, но потом меня взбесило то, что ты учишь, что мне делать. И я спряталась там в кустах, пока Морт не появился у ручья. Он было начал спускаться, но потом вернулся и поехал верхом. Я последовала за ним в надежде, что мне удастся убить его. Затем сверху появился Уолт — я думала, ты убил его! Он чуть не увидел меня! — Она передернула плечами. — Я так испугалась. Уолт поехал по каньону снизу, а Морт остался в деревьях. Я пыталась подойти поближе, чтобы можно было его зарезать. Но потом из каньона появились вы с Уолтом, Морт слез с лошади и стал спускаться за тобой.

На фоне угасавших звезд покачивались теперь уже различимые листья. Коэн сложил охотничий нож и протянул Клэр руку, помогая ей сесть в седло лошади Уолта. Она молча ехала рядом с ним, хромавшим между деревьев к тому месту, где стояла лошадь Морта. Он сел на нее, и они стали подниматься по каньону к бобровым запрудам.

— Подожди, — сказал он и въехал в лагерь один.

* * *

Костер и тело Лу были покрыты снегом. Из-за деревьев слышалось ржание голодных остававшихся в лагере лошадей. Спрыгнув с лошади, он осмотрел палатки. В одной в окровавленном спальном мешке лежал замерзший Линк; в другой было пусто. Он позвал Клэр. Переодевшись в теплую одежду, они поели на скорую руку и, прихватив палатку, спальные мешки, патроны и всю оставшуюся еду, погрузили это на двух лошадей. Вытащив из снега вторую винтовку и двое ножен, они нагрузили вьючную лошадь и, отвязав остальных, поехали через светлеющий лес в сторону Клир Форк.

Повернув лошадей, они направились вверх по течению, стараясь ехать по воде. Через час они свернули на запад и поехали по притоку. Проехав полмили, они вышли на берег на протоптанную лосиную тропу. Небо на востоке зарумянилось, когда они оказались на длинном хребте, восходившем к северным вершинам гор, которых он еще никогда не видел. Они дали лошадям отдохнуть на свежем ветру.

«Я ухожу от всего этого, Пол. Я оставляю и тебя, и Алекса, и всех погибших. Я делаю это не с радостью и примирением, а с чувством боли и уверенности в том, что никогда не смогу это забыть. Я ухожу, чтобы прожить каждый свой день, как Исаак, но не как Авраам. Чтобы уехать с ней, если она захочет, куда-нибудь в Мексику. Чтобы залечить раны и думать. Чтобы написать книгу, о которой ты просил».

Насколько он мог охватить взором, перед ним волнистым лесным морем раскинулись горы с белевшим на них снегом. На юго-западном горизонте тускнел Орион, его кинжал померк. Румянец на востоке становился ярче, обрисовывая верхушки елей на ближайших вершинах. Снизу из лощин доносился оживленный лай койотов. Он подвел свою лошадь вплотную к ее.

— Мы похожи на тех койотов, — сказал он. — Мы, как звери, свободны.

— Но на них тоже охотятся. Их травят, ставят капканы, отстреливают с самолетов…

— И все же, слышишь, как они ликуют! Благодарные за счастье жить!

Примечания

1

«Я не провожу никакой определенной линии — ни прямой, ни кривой» (фр.)

Content

Майкл Бонд
Огонь, подобный солнцу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания