Андраш Тотис

Убийство после сдачи номера в печать

Глава первая

— Как его фамилия? Дюамель? В жизни о таком не слыхал!

Буасси вздохнул.

— Ну, как не слыхал! Он журналист, его все знают.

— А я не знаю, — враждебно произнес Альбер Лелак.

— Да быть этого не может, — настаивал Буасси, словно учитель математики, не желающий примириться с тупостью своего ученика. — Он пишет для спортивного отдела «Пари суар». Знаешь, такие разоблачительные статьи. О том, что стоит за кулисами скандала в теннисе, почему подал в отставку тренер сборной команды. Читал?

— Нет, — сказал Альбер. — Я не читаю «Пари суар» и вообще не читаю спортивные разделы газет.

— Дело твое, как тебе угодно.

Буасси легко было обидеть. Он переключил скорость и легонько нажал на педаль тормоза, чтобы зажегся стоп-сигнал. Впереди выстроилась целая вереница машин, где-то далеко у светофора застряли автомобили, идущие с улицы Сен-Пласид, и перекрыли дорогу. Моросил мелкий холодный дождь, в каплях воды преломлялся свет загоравшихся перед ними стоп-сигналов. Вспыхивали гигантские красные круги, и «дворники» размазывали их по стеклу.

— Не знаю, какого дьявола я должен туда ехать, — проворчал Альбер, плотнее запахивая пальто и поеживаясь от холода, проникающего снаружи потому что Буасси опустил стекло. — Там нужен дактилоскопист. Есть дело и у фотографа — он должен сфотографировать труп. О'кей! С врачом тоже все ясно: а вдруг жертва еще жива? Не знаю только, какого дьявола туда еду я?

«Вот назло не отвечу, — думал Буасси. — Теперь-то он разговорился. А раньше, когда мне хотелось поговорить, сидел набычившись».

— Знаю, знаю, и не перебивай! — Альбер поднял голос, словно Буасси с ним спорил. — Скажешь, я должен ехать потому, что расследую убийства, а там убили человека. Так говорит шеф, говорит то же самое Бришо, ну да что с них взять, с твердолобых.

«Да ничего я не скажу», — хотел было вставить Буасси, но Альбер опередил его.

— Да, и мне это известно. Я обязан побывать на месте преступления, сделать выводы из положения мертвого тела, установить, что убийца вошел в дверь, а не влез через окно в квартиру на седьмом этаже. Я, разумеется, тоже читал руководство, изданное для начинающих и тупых сыщиков. Так вот учти, что меня место преступления не интересует. И труп не интересует. С тех пор как стал полицейским, я повидал трупов больше, чем ворон. Ясно тебе? Предвосхищаю твой следующий вопрос. Хочешь узнать, как же я выясню иначе, кто преступник. Ладно, скажу. А вот как: буду себе посиживать в теплой комнате на всем готовеньком да изучать и анализировать материалы следствия — отпечатки пальцев, фотографии, протоколы допросов, признания. Вот так-то!

«Да он совсем спятил, — думал Буасси. — В голову ударил успех недавнего расследования. Но ведь даже в прошлый раз, когда он арестовал женщину, которая убила старуху, только везение спасло его от дикого скандала. Он тогда с легкостью сделал вывод, что эта женщина, была единственной, кто входил в квартиру через главный вход, и значит, она и есть убийца. А того не заметил, что увидел даже он, Буасси: в квартиру можно попасть и с черного хода.

Потому-то сыщику и нужно как следует оглядеться на месте преступления. Другое дело, что та женщина в конце концов призналась: да, мол, она пырнула ножом старуху из-за каких-то жалких нескольких тысяч франков. Ладно, Альбер, конечно, ловко разоблачил того убийцу — изобретателя шахматного компьютера, хотя сам не может отличить ладью от ферзя, а в компьютерах вовсе не разбирается. Но никто и предположить не мог, что слава так ударит ему в голову».

— Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — задумчиво продолжал Альбер.

— Черта лысого ты знаешь! — в сердцах рявкнул Буасси. Ладони у него вспотели, колени дрожали. Лелак взвинтил его своими рассуждениями и отвлек внимание, из-за чего он неправильно сменил полосу, и автобус чуть не врезался в бок их машины. Нечего сказать, в хорошенькую историю влип бы Буасси! Над ним бы все управление потешалось! Буасси был сыщиком и признанным виртуозом руля. Всю свою жизнь он бредил машинами, и, кроме автомобилей, его мало что интересовало. Разве что матчи — футбольные, хоккейные, легкоатлетические, теннисные. Это да! Конечно, если не ему самому приходилось потеть на поле или площадке.

И еще женщины. Костистый, длиннорукий, большеносый, с ладонями-лопатами, своими успехами у дам он был обязан тому, что походил на Ива Монтана, и подобное счастливое сходство питало его уверенность в себе. Убедила его в этом одна продавщица кондитерской, которую он в свое время сравнивал с Брижит Бардо. Тогда и сама Б. Б., и продавщица были на добрых несколько лет моложе и импозантнее, чем теперь. Что касается Буасси, то, напротив, прошедшие годы пошли ему на пользу. Он был убежден, что крупные, глубокие морщины делают его лицо более выразительным, характерным. Бог знает, как он этого добивался, но свою убежденность ему удавалось передавать женщинам. И он наслаждался холостяцкой жизнью. Вечно вокруг него крутились две-три толстушки средних лет, которые непременно старались оставить в квартире Буасси свои пожитки и чтобы их было больше, чем вещей «тех ничтожных бабенок», что бывали там до них. По документам Буасси числился сыщиком, в действительности был шофером. Все остальные предоставляли ему право водить машину и вразумлять оплеухами чересчур заносчивых подозреваемых. А он обычно предоставлял им право вести следствие. Он мог здорово ударить.

Часто ему было достаточно показать сжатую в кулак костистую руку-лопату. Его вообще-то готовили в шоферы-телохранители для важных персон. Одно время он возил министров и зарубежных государственных деятелей, потом чем-то не угодил начальству, и ему подыскали местечко в полиции. Возможно, он не прижился на старом месте, потому что не был достаточно представительным, покладистым, вежливым и хорошо одетым. Однако злые языки утверждали, будто все произошло из-за того, что и тогда он не мог отказаться от своей привычки вечно копаться в моторе. Бришо и Лелак, которых он сводил если и не в могилу, то с ума этой своей привычкой, клялись и божились, что Буасси вылетел со своего ответственного поста во время визита западногерманского министра внутренних дел в Париж. Когда тот вместе со своим французским коллегой собирался удалиться с приема, который был дан в честь немецким посольством, оба государственных деятеля были потрясены видом раскрытого капота черного «мерседеса», в котором углубленно копался шофер.

Нарушив правила, Буасси свернул влево на улицу де Севр, регулировщик-полицейский стыдливо отвернулся, увидев номер их машины. Это был черный «Пежо-504», без мигалки и надписей. Все и так знали, что машина полицейская. Буасси включил фары и дал сигнал. Впереди шло такси, не желавшее сдвинуться с полосы. Буасси переключил скорость, дал газ и рванул влево. На мгновение перед Альбером мелькнул встречный автобус, он даже успел заметить ужас в глазах водителя. Затем «пежо» вновь оказался впереди такси, но тут же, прежде чем Альбер сделал судорожный вдох, сдвинулся вправо и оказался между двумя полосами. Господи! Лелак десять лет ездил с Буасси, верил в него, как римский папа в Господа Бога, у них никогда не было ни единой аварии. Но он так и не смог привыкнуть к той фантасмагории, которая происходила, когда Буасси торопился.

Альбер умолк и смотрел, как во влажной серости размываются сверкающие цветовые пятна. Это было и прекрасно, и страшно, он ощущал, как учащается сердцебиение и начинает дрожать желудок.

— Еще минута, и сможешь повосторгаться трупом, — удовлетворенно произнес Буасси.

— Еще минута, и моим трупом смогут повосторгаться прохожие, — проворчал Лелак. — Жорж Дюамель или как его там… Журналист. «Пари суар», спортивный отдел. Почему его обязательно надо было убивать в мое дежурство? И куда ты мчишься как угорелый?! Воскрешать его?!

* * *

— Ну и мерзкий покойник, — бормотал Шарль Бришо. В своем спортивном костюме он так же резко отличался от заполонивших квартиру сыщиков, как белокожий в пробковом шлеме от аборигенов какой-нибудь викторианской колонии в Африке. Альбер отстранился от него, словно они и не знакомы. Бришо, казалось, не замечает ни стоявшего, у двери без дела консьержа, который с самого начала этой безумной истории в качестве официального свидетеля помогал взламывать дверь квартиры, ни того, что рядом с ним стоит, навостря уши, сотрудник «Пари суар», которого утром прислали сюда из редакции, поскольку там сочли подозрительным, что Дюамель уже два дня не дает о себе знать, а газете был нужен обещанный им репортаж. В общей суматохе никому не пришло в голову выставить их отсюда. Оба были счастливы, что обстоятельства дозволили им оказаться в центре событий. Несомненно, стажер захочет тиснуть статейку об этом происшествии. По физиономии видно: он именно сейчас решил, что станет репортером уголовной хроники, а не театральным критиком.

— Дюамель и при жизни-то не был красавцем, — продолжал Бришо, — а теперь, когда его забили до смерти… — И он прищелкнул языком, как чревоугодник. У Жоржа Дюамеля была квадратная, бульдожья голова. Низкорослый, но плотный мужчина, при жизни он, вероятно, излучал силу. Из незначительных остатков черных волос он отрастил длинные бакенбарды. Лицо его показалось Альберу знакомым. Он видел его по телевидению, когда тот выступал в качестве спортивного обозревателя.

Журналист произвел на него впечатление настырного, заносчивого наглеца. Живот его казалось вот-вот вывалится из кожаного пиджака; свои безапелляционные оценки и суждения он оглашал так, словно закруглял фразы вместо хлестких концовок звонкими оплеухами.

Теперь он лежал на спине, левая рука его была подвернута под тело, очевидно, она была сломана. Левый глаз заплыл, лицо сплошь в синяках и кровоподтеках, нижняя губа треснула, и там, где ее проткнул зуб, застыл черный сгусток крови.

Дюамеля забили до смерти, и били его медленно, жестоко. Трупы тех, кого приканчивают двумя-тремя ударами и продолжают забивать ногами уже мертвых, выглядят не так. Обычно заметны следы первых ударов, а остальное ведущий следствие узнает из протоколов вскрытия. В мертвом организме кровообращение отсутствует, а потому на теле не бывает таких кровоподтеков.

Врач, читавший им лекции, когда Альбер учился на одногодичных курсах усовершенствования, излагал тему значительно более профессиональным языком, но Лелаку и прочим достаточно было знать лишь саму суть дела. Итак Дюамеля убили не двумя-тремя ударами. Ему досталось их очень много. Голова была разбита в лепешку. Он получил удары по лбу, по вискам, по носу, по скулам, удары, которые лишь скользнули по лицу, повредите кожу, и такие, что попали в цель и от которых треснули кости.

— Интересно, как выглядел наш приятель, когда был живым? — Спросил Бришо, ища глазами Альбера. Тот нехотя шагнул вперед.

— Вопрос, сумел ли хоть раз ответить на удары этот несчастный, прежде чем рухнуть мешком на пол? — пробормотал он.

— Ну как-то он все же ответил, — сказал Буасси, обычно не вмешивавшийся в следствие, но в драках считавший себя специалистом. Альбер нервно заерзал.

— Может, уйдем отсюда? Или нужно обязательно здесь вести дискуссию?

— Как угодно, — Буасси оскорбленно смолк.

— По мне так можно идти, — оказал Бришо. — Ты огляделся?

Альбер огляделся. Гостиная хорошей, зажиточной квартиры. Стены оклеены белыми в золотых узорах обоями. Шкаф из хрома и дымчатого стекла, книжная полка, в углу магнитофонная система, видео, телевизор.

Кресла, круглый столик, турецкий пуф, толстый ковер. Сейчас все это превращено в поле битвы. Сломанный пуф валяется у стены. Кто-то в драке запустил им в противника, но тому, видимо, удалось увернуться, и позолоченная с кожаным сиденьем штуковина ударилась о стену, прочертив углом на обоях рваный след в виде перевернутой буквы «V». Дюамель врезался своим огромным телом в магнитофонную систему, очевидно пошатнувшись после сильного удара и пытаясь обрести, равновесие. Кресла опрокинулись, когда шел уже ближний бой, а ваза, бутылка с коньяком и рюмка слетели со столика явно в тот момент, когда по нему ненароком, но с силой пнули ногой. Но что это? Альбер замер, почувствовав какое-то несоответствие. Осторожно шагнув к столу, он присел, на корточки.

— Рюмка только одна, — произнес за его спиной Шарль Бришо.

— С кем же он тогда пил? — спросил Альбер.

— В одиночестве, — ворчливо произнес Буасси.

— Ага. И в одиночестве дрался.

Шарль улыбнулся, забавляясь этой перепалкой, и дружески обнял Буасси за плечи.

— Пошли, не будем мешать великому детективу!

— Дело хозяйское, — буркнул Буасси. Однако ему не удалось произнести это таким оскорбленным тоном, как хотелось.

Альбер раскрыл два-три шкафа, несколько минут потоптался у книжной полки, затем перешел в другую комнату. Он очутился в рабочем кабинете. Маленькие окна небольшой квадратной комнаты выходили к шахте лифта. Стекла окон, как и стены, были оклеены афишами и объявлениями о велосипедных соревнованиях от рубежа века до наших дней. Встречались здесь и анонсы о финале европейского чемпионата по профессиональному боксу, о Кубке мира по легкой атлетике, монакском заезде мирового чемпионата «Формула-1». Повсюду висели рисунки и фотографии стадионов, культуристов, автомобилей обтекаемых современных форм. Письменный стол, телефон, закрытый на ключ большой стальной сейф для хранения досье.

Альбер двинулся дальше. Если ему придется расследовать это безумное убийство, он успеет открыть сейф. Но если хоть чуточку повезет, он постарается отфутболить неприятное дело. Он вышел в кухню. Она была просторной, и в ней царил беспорядок. На столе валялись тарелки с остатками пищи, в мойке — тостер.

Что бы сказала Марта, если бы ее встретил дома подобный разгром?.. Ухмылка быстро сошла с лица Альбера, как только он сообразил, что именно это ее ждет. Он явственно увидел перед собой собственную квартиру такой, какой ее оставил: мебель сдвинута на середину комнаты. На полу лужи клея и обрывки обоев. Окна распахнуты настежь, и пронизывающий ноябрьский ветер насмерть замораживает цветы Марты. Ему следовало знать. Следовало знать, что не сможет он за один день оклеить комнату обоями. Что, когда их нарежет, куски окажутся короткими, и придется надставлять их добавочными полосками; Что когда он приложит их к стене, они начнут скользить в разные стороны и намертво пристанут к ней именно в тот момент, когда будут лежать косо. А та процедура, что в книге представлялась столь простой, потребует уйму времени. Но, главным образом, ему следовало знать, что нельзя появляться даже, поблизости от своей работы.

Но он, идиот, не захотел брать отпуск. Думал, зайдет на полчасика, покажется шефу, выпьет кофе с коллегами и помчится домой. А когда вернется, засохнет размазанная на стене грязь, с пола, может быть, улетучится запах пролитого растворителя и можно будет снять с окна положенный туда ковер.

* * *

Бришо сдержал гнев. Бришо всегда сдерживал гнев. Сделал вид, будто не замечает, что Альбер хмыкает, пялясь в окно машины, он назло ему принялся рассказывать, как началось следствие. Вдруг в парне пробудится сыщицкий инстинкт? Не пробудился. Альбер следил за движением транспорта, бранился, если кто-то проскакивал вперед, обгоняя их, пальцами барабанил по спинке сиденья, если Буасси сбрасывал скорость или не спешил сам кого-то обогнать. Казалось Лелак не слушает рассказ Шарля.

— Нет сомнений, его убили в субботу, — говорил Бришо, решив, что будет твердить о работе до тех пор, пока Альбер как-то не прореагирует.

— Угу.

— Дюамель в субботу днем с работы вернулся домой. Примерно к вечеру в квартиру кто-то позвонил, под каким-то предлогом к нему вошли, напали на него и забили до смерти.

— Кто? — с интересом спросил Альбер.

— Твои чертовы тетушки, — с досадой ответил Бришо.

— Хм, — кивнул Альбер. — Никогда бы не подумал!

* * *

Все выглядело ужаснее, чем он ожидал. То, что цветы погибли, он знал.

Как и то, что пролитый клей для обоев оставляет на полу отвратительные, с трудом удаляемые пятна. Но вот что такие же пятна окажутся еще и столе и на шкафу, он даже не представлял. Стол покупал он сам несколько лет тому назад в припадке желания обставить квартиру. Шкаф привезла с собой из Англии Марта. Стильный массивный дубовый шкаф с разноцветными инкрустациями был не лишен некой тяжеловесной прелести, и, глядя на него, казалось, будто он может выдержать все на свете. Сотворивший его художник работал с натуральным, хорошим материалом, применял отличные штифты, штыри, честно и аккуратно подгонял все детали, памятуя о сырых английских зимах, о том, что шкаф будут перевозить на телегах, поездах, пароходах в Индию или другие дальние колонии ее величества. Только о клее для обоев он не подумал. Шкаф, переживший две мировые войны, унаследованный Мартой от отца, теперь истекал кровью от тяжких ран.

Альбер остановился посреди свалки, которая: еще вчера была жилищем, и буквально не знал с чего начать, за что хвататься. Бришо тоже онемел. Картина напоминала ему место преступления, и он бы не удивился, если квартиру Лелака неожиданно заполнили фотографы, дактилоскописты, техники.

Несколько снимков шкафа, по таинственным причинам перемазанного клеем, несколько фотографий загубленных, умерщвленных цветов, а вот и прекрасный, ясно отпечатавшийся след от ладони на стене…

— Закрой окно, балда! — Буасси был единственным, кого не тронул драматизм сцены. Плотная кожаная куртка на подкладке не могла скрыть, как трясутся от сдерживаемого хохота его плечи. — Марта уже видела?

— Нет еще. Она в Бордо на конференции, сегодня вернется.

Альбер захлопнул окно, тщательно повернул шпингалет.

Этим движением он словно хотел стереть даже воспоминание о том, что в конце ноября оставил окно открытым на полдня. С надеждой глянул на Буасси, вдруг того осенит какая-нибудь дельная мысль. Буасси человек практичный, прочно стоит ногами на земле, да и руки у него золотые. И отец его был плотником. Такой человек наверняка знает, что надо делать в подобных случаях.

— Лучше всего было бы скрыться, — задумчиво произнес Буасси. — Надеюсь, шеф поможет тебе раздобыть новые документы. Придется сделать и пластическую операцию, чтобы слегка изменить лицо, и тогда, если тебе повезет, Марта не найдет тебя в Новой Гвинее.

— Что ты наделал, несчастный? — спросил Бришо прежде, чем Альбер успел решить, улыбнуться ли ему горькой улыбкой или пнуть Буасси ногой.

— Я переклеивал в комнате обои, — гордо заявил Лелак. — Хотел сделать Марте сюрприз. — Он сделал вид, будто не слышал, как прыснул со смеху Буасси. Этот паршивец теперь наверняка сквитается с ним за то, что Альбер так много дразнил его в последнее время. — Стану я приглашать мастеров и платить им бешеные деньги, чтобы они все испортили! Оклеить стены обоями проще простого, работа быстрая и приятная, если знаешь, как за нее взяться, — ораторствовал он.

— Ага, — кивнул Бришо. — Понял.

Он поднял с пола книжку «Домашний умелец», которая немного потрепалась за последние два дня.

— Вижу, аннотацию с обложки ты усвоил. Прекрасно! «Не приглашайте маляров, они сдерут с вас уйму денег и проведут, как миленьких! Наберитесь смелости и возьмите дело в свои руки!»

— А там не сказано, что клеить обои рекомендуется летом? — поинтересовался Буасси.

— Нет, — проворчал Альбер. Он терпеть не мог, когда критиковали его книги. Будь у него время, он всему бы научился по книгам! Пособие по ремонту домашними средствами написали знаменитый меблировщик и маляр — мастера своего дела. И с ними-то пытается спорить Буасси!

— Здесь уже просохло? — спросил Шарль.

— Отчасти, — ответил Буасси, ощупав руками свежеокленные стены. Альбер понял, что лучше всего положиться на них.

— Тогда растолкаем мебель по местам. Вдруг Марта не заметит… или подумает, что теперь модно клеить обои вкривь и вкось. Кто знает, может, она еще и обрадуется?

Они расставили по местам мебель, отскребли присохший клей, теплой соленой водой полили цветы, вспомнив, что в школе им говорили, будто цветам это приносит пользу, а потом обдули их феном чтобы обогреть. Мусор вынесли, переднюю вымыли, мебель протерли пастой, а ковром укрыли клеевое пятно размером в две ладони, которое окончательно удалить так и не удалось. Затем, удовлетворенные, расположились в удобных креслах Альбера.

Квартира выглядела почти так же, как раньше. По крайней мере, на мужской взгляд. Только вместо скромных обоев в полоску теперь стены покрывали сделанные под ткань кремовые в бледный, едва заметный золотой узор. Узоры то удалялись, то сближались, а кое-где наезжали друг на дружку. Тот, кто не видел в магазине маленький макет стены с образцами, мог бы подумать, будто клеить так и полагается, как это сделал Альбер. Узкую полоску старых обоев, видневшихся из-под новых, удалось прикрыть, для этого только пришлось отодвинуть подальше телевизор. Они начали догадываться, как чувствует себя преступник-дилетант, когда, впав в панику, пытается замаскировать убийство под несчастный случай. Стирает следы пальцев, переставляет мебель, делает все возможное, хотя и сам понимает: опытные сыщики его разоблачат с первого взгляда.

Альбер сварил кофе. А Шарль и Буасси ели найденное в кухне печенье, повсюду соря крошками и утверждая будто обживают квартиру. Они устали, ни у кого из них не было желания идти на работу.

— Будут неприятности, — проворчал Бришо. — Шеф просил доложить о деле сегодня к вечеру.

— Получит донесение завтра. — Альбер с необыкновенной легкостью относился к таким вещам.

— Не выйдет, — вздохнул Бришо. — Шеф завтра уезжает в отпуск и хочет еще сегодня вечером сделать заявление для «Пари суар» и телевидения.

— Куда он едет? — поинтересовался Альбер.

— А мы до сих пор ничего не сделали. Следовало хотя бы сходить в редакцию.

— Зачем? — перебил Лелак. — Не станет ведь шеф сообщать «Пари суар» все то, что мы узнаем от них самих.

Если Альбер рассчитывал охладить этим пыл своего коллеги, то он очень ошибался. Бришо неумолимо продолжал перечислять их задолженности и огрехи, словно они сами о том не ведали. Несомненно, рано или поздно он получит повышение!

— Мы должны были узнать, отправился ли Дюамель домой один. Не говорил ли он о том, какие у него планы на вечер, не ждет ли он визитеров. Нам следовало расспросить жильцов — не заметили ли они кого-нибудь, кто входил бы к нему, официантов ближайших кафе, бистро и подвальчиков — не интересовался ли кто Дюамелем, не видели ли его с кем-нибудь. Но мы ничего не сделали. — Он с укором посмотрел на Лелака. — Что теперь сказать шефу?

Лелак подумал.

— Скажите, что этот тип писал разоблачительные репортажи. Возможно, его убили из мести. Какой-нибудь спортсмен, которого он взял на заметку. Дюамель увидел знакомого и впустил его, не думая, что на него, нападут в его собственной квартире.

— Кто-то, кого он разоблачил? Определенно тот пришел бы к нему не с цветами.

— Я как-то видел Дюамеля по телевизору. Он показался мне таким самоуверенным.

— Ну… — протянул Бришо.

— Лихо он писал, — сказал Буасси. — Скажи шефу, что мы проверим, над чем он работал. Вдруг кто-то хотел воспрепятствовать его новым разоблачениям?

Глава вторая

Снова шел дождь. На черепицах дома напротив свет играл в причудливую игру. Коричневая черепица поблескивала от влаги, и позолота в каждом четвертом ряду казалась матовой, размыто желтой. Квартира Дюамеля выглядела более нежилой, чем вчера, когда — пусть мертвый — в ней находился ее владелец. Тогда сыщики ощущали себя незваными гостями, которые воспользовались тем, что хозяин не может встать и выпроводить их. Теперь складывалось впечатление, будто они прогуливаются по музею, и они невольно понижали голоса.

Когда полицейские появились на углу, Жюль Лафронд, главный редактор «Пари суар», уже ожидал их возле дома, нервно поглядывая на часы. Он был низеньким, тощим мужчиной лет шестидесяти, обладавшим носом картошкой и самоуверенностью человека, которому нет нужды повышать голос, когда он чего-нибудь захочет.

— Поспешим, господа! — сказал он, когда они вошли в дом, — У меня нет времени.

Они не ответили. Альбер пялился на крышу дома напротив, а Шарль пытался подобрать нужный ключ из связки Дюамеля устоявшему в кабинете сейфу с бумагами.

— Скажите, неужели ваш шеф всерьез говорил вчера такую чепуху? — спросил Лафронд.

— Здорово же я наследил на полу! — изумился Альбер. Он ступил дальше и принялся разглядывать афишу, на которой были, изображены девушки-гимнастки. Они делали мостик, головы их были откинуты назад, мышцы бедер напряжены, длинные волосы касались пола.

Альбер и Шарль пришли пешком, у Буасси не было времени, а у них желания самим вести машину по центру города в эти утренние, напряженные для транспорта часы. Более того, они даже наслаждались прогулкой под моросящим осенним дождем, шли молча, широким шагом, позволяя дождю скатываться по их лицам, так они ходили в юности, когда были подростками и у них не было ни автомобилей, ни зонтов, ни шляп, и они вовсе не замечали их отсутствия. Промокшая одежда липла к телу предвещая простуду. Ботинки оставляли большие мокрые следы на полу и ковре Дюамеля, а Лафронд смотрел на них так, словно раздумывал о том, как использовать увиденное для передовой статьи о грубости и жестокости полиции. Он-то, Лафронд, разумеется, был в полном порядке, и его сухие, коричневые полуботинки на кожаной подошве выглядели так, будто их только сейчас сняли с витрины магазина.

Было холодно. Когда полиция опечатала квартиру, здесь отключили электричество и отопление…

«Интересно, унес кто-нибудь себе домой из холодильника те залежи сыра, что там хранились?» — раздумывал Альбер.

— Нельзя ли немного побыстрее? — снова заговорил главный редактор.

— Почему же нельзя, — с облегчением произнес Шарль. С грохотом сорвав с сейфа металлический затвор, он указал на ящики: — Прошу!

Дюамель был профессионалом. В кухне, ванной комнате у него царил кавардак, постель свою он не убирал, но в сейфе с бумагами был порядок что надо! В верхней его части, куда можно было добраться лишь с помощью маленькой стремянки, он хранил вырезки собственных опубликованных статей. Под ними находился настоящий небольшой архив: статьи из английских, американских, французских, итальянских, немецких газет, сложенные в тематическом порядке, к некоторым из них были подколоты, замечания Дюамеля на бланках «Пари суар».

Но самое существенное находилось в нижнем отделении: библиотечные каталожные карточки в серых, изготовленных на заказ ящичках. Рассортированные в алфавитном порядке, они заполняли около пятнадцати ящичков. Шарль вытянул один из них. Мартинэ. Убийца — конструктор шахматного компьютера… Любопытно, что знал о нем Дюамель? Бришо быстро нашел карточку. В строгом алфавитном порядке.

«Мартинэ Ришар, 1946 год — шахматы, 1959-й — разрешение на участие в соревнованиях, 1964-й — первый разряд, 1973-й — мастер. С 1980-го служащий фирмы «Компъютой». Составление шахматных программ, в том числе «Ультимат». Убийство Ростана — 1985-й, пятнадцать лет, приговор вошел в законную силу. См. «Ля ей д'эшек», 1985, окт. — нояб.».

Бришо затолкнул ящик обратно и уважительно кивнул головой. Если у Дюамеля на каждого заведена такая карточка, этот шкаф для спортивного журналиста просто клад. Цены ему нет!

— Погодите-ка, мне тоже любопытно, — сказал Лафронд. Он оттеснил Шарля и начал изучать наклейки на 197 ящичках. — Шахматы… шахматные программы, вот! Прошу! — И с торжеством показал им, словно это было его произведение. — «Ультимат», 1985 год, составлен Ришаром Мартинэ и Даниэлем Ростаном. И знак, означающий, что на эти имена заведены еще отдельные карточки.

— Недурно, — заметил Альбер.

— Да уж точно, — ответил главный редактор. Сейчас, когда он воодушевился, он выглядел весьма дружелюбным. — Но если Жорж провел по-настоящему безукоризненную работу, мы найдем субъекта и в ящике, озаглавленном «Преступления». — Он вытащил ящик, и оба полицейских с любопытством наблюдали, как своими сухонькими пальцами Лафронд быстро перебирает маленькие синевато-серые карточки. — Прошу, — сказал он, — извольте! — Вынув карточку, густо исписанную машинописным текстом, он принялся ее читать. — Хотите узнать, как звали полицейского, который его арестовал? Это тоже здесь есть.

— Да, — хором ответили оба.

— Комиссар Корентэн, — прочел Лафронд. — Какого дьявола… Это же ваш шеф!

— Да, — проворчал Альбер. — Наш шеф дело Мартинэ Альбер считал самым крупным из одержанных им до сих пор успехов. Но до главного редактора смысл его реплики не дошел.

— Замечательно! Я бы не поверил. Жорж всегда говорил, что справится в своем маленьком домашнем архиве, и мы знали, что у него на квартире хранится куча всяких материалов. Но такого никто и не предполагал.

— Вы никогда не бывали у него дома?

— Я — нет, — ответил Лафронд и тут же снова замкнулся. — Коллеги наверняка у него бывали, но этот сейф он даже не показывал. Они бы сразу мне рассказали.

— Хорошим журналистом был Дюамель?

— Дюамель?.. — Лафронд показал на шкаф с бумагами. — Можете сами убедиться. Ему было известно о скандалах, закулисных махинациях, он знал назубок старые и новые мировые рекорды, знал всех и каждого, был на «ты» с тренерами, всеми членами сборных. Бог знает, как ему это удавалось. Если какой-нибудь футболист собирался уйти из своей команды, Жоржу становилось об этом известно раньше, чем менеджеру.

— Его любили?

Главный редактор пожал плечами.

— Что вы знаете о его семейной жизни? — сделал попытку Альбер.

— Думаю, он был холост, — сказал Лафронд. — Видите ли, господа, у нас сотрудничает несколько сот журналистов, вероятно, вам лучше расспросить его друзей.

Шарль уселся за письменный стол Дюамеля и вытащил средний ящик. Лафронд подошел к нему, из-за его плеча заглянул в ящик. Бумаги, просьбы, расписки, квитанции, заграничный паспорт, свидетельство о рождении, гарантийные письма — все бумаги, накопившиеся за жизнь, валялись вразброс.

— Вы не думаете, что Дюамеля убили из-за какой-нибудь статьи? — спросил Бришо. И начал вынимать и складывать содержимое ящиков возле себя на пол.

— Нет, — сказал Лафронд. — Уж простите меня, но это чепуха. Я сорок лет занимаюсь этой профессией, немало повидал скандалов, знаю, что говорю. Журналистов убивают редко. Доносят на них — это да. В год проходит немало процессов по нарушению закона о печати. Но убить? Обычно нас даже не бьют, разве что пригрозят побить. В семьдесят восьмом Жерар Депардье поколотил одного журналиста, гигантский был скандал. Да еще мода была награждать оплеухами фотографов. Но это мне даже понятно. Они иногда ведут себя очень нагло. За это их и держим. Конечно, журналистов тоже убивают, и немало, но лишь тех, кто копается в политической грязи. А вот спортивных журналистов…

— Сейчас и спорт стал политикой, — пробурчал Альбер. — А грязи и в нем хватает.

Возле Шарля уже лежала аккуратная стопка самых личных бумаг Дюамеля. Того Дюамеля, которого за что-то все же убили. Нашлись и письма. Большинство от женщин. Официальную переписку журналист держал не здесь.

Бришо отложил письма и принялся за ящики с левой стороны стола. Лафронд взял связку писем и, хмыкая, перелистал.

— Он вел активную половую жизнь, не так ли? — с легкой завистью спросил Альбер.

— Он умел производить впечатление на женщин, — неуверенно произнес главный редактор. — Бог знает, каким образом.

— Рукописи, копирка, из-за этого не убивают, — пробормотал Шарль и занялся ящиками с правой стороны стола. — Не писал ли ваш сотрудник в последнее время о чем-то таком, за что на него могли рассердиться?

— Почему же не писал, — сказал Лафронд. Он бросил письма на пол и шагнул к окну.

Дождь все еще шел, и улица Русле выглядела так, словно была запечатлена на старой, стертой пленке, которая по всей длине была процарапана полосками от проекторов. Разве что жужжания проектора, на котором пленку прокручивали, не было слышно.

— Дюамель всегда писал что-то такое, из-за чего на него могли сердиться. За хорошую статью всегда кто-нибудь сердится.

— А в последнее время за что и кто мог на него иметь зуб?

— Ну… им могли быть недовольны руководители футбольных клубов и их болельщики. Жорж начал кампанию против хулиганства в футболе. Предложил, чтобы на матчи пускали только лиц с фотографиями на удостоверениях. Химера, но Жорж принимал ее всерьез. Если вас интересует, прочитайте его статьи. Была у него еще парочка предложений. Если бы ему удалось провести их в жизнь, клубы разорились бы.

Оба сыщика переглянулись за спиной главного редактора. Альбер развел руками.

— Недавно он написал статью о финале чемпионата боксеров среднего веса, — продолжал Лафронд. — По его мнению, там все встречи были договорные.

— А сейчас он над чем работал? — спросил Альбер.

Главный редактор повернулся. Терпение его лопнуло. Он позволил, чтобы его допрашивали, чтобы у него крали дорогое время, но теперь с него довольно! Он даже рта не открыл. Вчера комиссар Корентэн уже задавал ему этот вопрос, и обоим детективам это прекрасно известно. Ведь они и пришли сюда, чтобы перерыть письменный стол Дюамеля именно потому что Лафронд не смог ответить на вопрос.

— А как по-твоему? — спросил Альбер, на сей раз обращаясь к Шарлю. Тот задвинул последний ящик на место и скривил рот.

— Понятия не имею.

* * *

Коллеги зашли в одно из многочисленных одинаковых кафе. На застекленной веранде выстроились маленькие пластиковые столики, вокруг них жесткие стулья с низкой спинкой. В глубине помещения царил полумрак: старинные, обтянутые бархатом стулья, столики с ножками из кованого железа, тихая музыка. Устроившись на террасе, они глядели на остановившийся у противоположного тротуара маленький грузовичок, который начали нагружать. Оба постепенно согрелись. Альбер снял пальто, повесив его на спинку своего стула. На нем был пуловер, револьвер пришлось оставить в пальто. Он переложил его во внутренний карман. Бришо носил свой, согласно предписанию в кобуре под мышкой и пиджак не расстегивал.

Грузовичок кончил погрузку и укатил, почти тотчас же его место занял другой. Из кабины выскочил водитель, откинул задний борт машины и начал выкладывать пакеты.

— Есть у меня один знакомый журналист, — задумчиво проговорил Бришо.

— Ну и что? — проворчал Альбер. Он обернулся в поисках официанта, но того и след простыл.

— Попрошу его проверить, не случалось ли в последнее время какого-нибудь скандала в спорте.

Альбер пожал плечами.

— Как хочешь. А что если у того типа был не только домашний архив, но и собственная служба информации?

— Значит, не повезло, — ответил Бришо.

Он сделал знак рукой появившемуся наконец официанту. Они заказали сандвичи, пиво и по большой чашке горячего кофе.

— У него была настоящая шпионская сеть, — с наслаждением продолжал Лелак. — В полночь он встречался со своим агентом в Булонском лесу. Они обменивались паролем, складывая две половинки разорванной стофранковой ассигнации. После этого агент сообщал, что в последнем теннисном финале судьи несправедливо судили, подача была произведена вовсе не пушечным ударом, мяч просто пошел в аут. И у него есть доказательства этого. За соответствующую мзду даже мяч согласится свидетельствовать. А уж мальчишкам, подбиравшим мячи, достаточно и одной оплеухи.

— Болтай, болтай, — проворчал Бришо. Послышался стук, скрежет, они глянули на улицу.

Столкнулись две машины: «симка» неожиданно затормозила, а водитель идущего за ней «строена» не был достаточно внимателен. Шофер «симки» выскочил первым, бросился назад и в отчаянии начал разглядывать повреждения, нанесенные его машине. Водитель «строена»-201 открыл дверцу как раз в тот момент, когда владелец «симки» обегал свою машину, чтобы посмотреть, не поврежден ли автомобиль и с другой стороны.

— Надеюсь, твой знакомый работает в спортивном отделе? — спросил Альбер.

— Нет, — ответил Бришо. — Он занимается внутренней политикой. Но проверить может все. У него есть связи.

— Ну… — начал было Альбер. Ни одна идея не казалась ему достаточно скверной, если не ему потом приходилось ее разрабатывать. Жаль, что здесь нет Буасси, думал он. Ему бы тоже понравилась эта мысль. Друг Шарля Бришо спортивный журналист? Как бы не так! Дурацкий он задал вопрос. Разумеется, приятель Шарля только и может писать о партийных дрязгах и о политиках. Образованный, циничный, прекрасно одетый… Бришо от прессы!

Автомобилисты уже кричали друг на друга. Сквозь стеклянную стенку террасы доносились лишь ругательства, доводы смывал дождь и расстояние. Откуда-то послышались звуки клаксонов — ссорящиеся задерживали движение. Оба противника повернулись в стороны гудков и в братском согласии потрясли, кулаками. Это были здоровенные мужчины, они даже внимания не обращали ни на дождь, ни на остановившийся из-за них транспорт.

— Возможно, это было убийство с ограблением, — нерешительно заметил Альбер. Он и сам не верил в то, что говорил.

— Возможно, — серьезно ответил Бришо. — У него не оказалось ни драгоценностей, ни наличных денег, ни банковских чеков. Может, у него их и не было.

— Может.

Бришо глазел на разыгравшуюся на улице ссору. Мужчины жестикулировали, указывая на дорожный знак, которого с террасы кафе не было видно, и пинали ногами машины друг друга. Бришо постарался сосредоточиться.

— Быть может, в деле замешана женщина. — Он вынул из закрывающегося на ключ кейса найденные у Дюамеля письма. — Смотри-ка! — Шарль покачал головой. — Нумеровал женщин. Ну… такого я еще не видал. 1980 год. Вторая. Анна. От нее здесь два письма. 1980-й. Пятая. Мари. От нее только одно, но резкое.

— Покажи! — Альбер взял письмо из рук Бришо. — У малютки есть стиль, — с признанием произнес он. — Послушай-ка! «То, что ты мошенник, я всегда знала. Но предполагала, что в тебе есть хоть какие-то добрые чувства. Теперь я знаю, что ошибалась».

— Это еще сантименты. Погляди, что пишет шестая за восьмидесятый год!

— И такая есть? Так сколько же женщин бывало у этого типа в год?

— Сейчас скажу. — Бришо послюнявил палец и начал быстро перелистывать пачку писем, словно кассир денежные купюры. — В 1980-м у него их было семь. В 1981-м только четыре, потом в 1982-м цифра подскочила до пятнадцати. В 1983-м — десять. Бедняжка, даже одной на месяц не пришлось. Нынешний год был удачным, — сейчас еще только ноябрь, а он уже тринадцатую, зарегистрировал. До восьмидесятого он либо не путался с бабами, либо только потом начал хранить и нумеровать письма. С той поры у него было пятьдесят девять женщин.

Бришо покачал головой. В полицейских кругах он считался Казановой, но по сравнению с покойным Дюамелем его успехи бледнели.

— Именно так. — И быстрыми движениями он пересчитал письма, находившиеся в пачке. — Пятьдесят восемь.

— Ты только что сказал, пятьдесят девять.

— Да? — Бришо снова принялся считать. — Семь и четыре одиннадцать. И пятнадцать… Должно быть пятьдесят девять. — Теперь он медленно, по одному пролистал пачку. — Пятьдесят восемь. Одно отсутствует.

— Какое? — спросил Альбер.

— От первой за восемьдесят пятый год, — сказал наконец Шарль. — Погляди, когда он порвал со вторым номером этого года!

— Двадцать пятого января. Ага, она пишет: «…две недели, тебе удавалось морочить мне голову, теперь найди себе для этого другую!»

— Советовать легко, — сказал Альбер. — Сколько времени встречался Дюамель с первым номером?

— Быть может, они вообще не встречались, — ответил Бришо. — Быть может, он подцепил ее на новогодней вечеринке, а на рассвете они и поладили. В его бухгалтерии она значится уже за восемьдесят пятый год. А потом он этой женщины и не видел. Поэтому и нет прощального письма.

Альбер с подозрением смотрел на приятеля. Возможно, этот негодник Бришо так же начинал новый год? А у него, у Лелака, самое большее могло бы быть одно приключение. Но Фонтэны переселились из Парижа, связь прервалась столь же внезапно, как началась, и прекрасную крошку Марианну теперь наверняка обхаживает кто-то другой.

Руки его сжались в кулаки, как всегда, когда он вспоминал об этом.

— Брось, — сказал он. — Тогда он приложил бы сюда еще записку: когда, где, сколько и с кем. По-моему, на самом деле он больше всего наслаждения получал именно от этого, от своей бухгалтерии.

На улице автомобилисты уже толкали друг друга. На сломанные машины никто и внимания не обращал! Вокруг ссорящихся собрались люди, в уличном шуме слышались угрозы:

— …Мурло твое… расплющу, в порошок тебя сотру, грязный мерзавец…

— Господи, да они сейчас подерутся! — сказал официант. Это был высокий тощий старик. Уставившись тревожными птичьими глазами на улицу, он непрерывно моргал. За соседним столиком сидела молодая пара, с наслаждением смотревшая на даровой спектакль. Лучше, чем в кино! Вдруг и в самом деле подерутся!

— Надо вызвать полицию, — сказал официант. — Почему в таких случаях полицейские никогда не оказываются на месте?

Лелак и Бришо отвели глаза. Официант подошел ближе к дверям — оттуда было лучше видно.

— Столько людей, и все стоят и пялятся. Хоть бы один позвал полицейского или сам вмешался… — Он тоже двинулся чуть в сторону, потому что кто-то заслонил ему зрелище.

На тротуаре уже собралась большая толпа, девушка, сидевшая за столиком, тоже поднялась, приблизилась к стеклу и остановилась рядом с официантом. На мгновение Альбер, увидел двух мужчин, которые сцепились друг с другом, катаясь по мокрому асфальту. То, что, они не были профессионалами, ему сразу стало ясно, однако такие любители обычно знают множество мелких, подлых трюков и приемов, используемых в драках. Нажать коленом на лобок, пнуть в берцовую кость, захватить руку в ключ. Но по-настоящему страшны были кипевшие в них слепая ненависть и жажда убийства. Они дрались, как звери, рыча, царапаясь, не заботясь о том, какие раны получают, какие удары раздают.

Альбер и Бришо нерешительно переглянулись. Может, все же следует вмешаться? Никакой охоты ввязываться под дождем в драку с обезумевшими от ярости мужчинами у них не было. Оба знали, как нужно бороться профессионально. Сохранять хладнокровие, следить, чтобы не нанести серьезных, долго не заживающих повреждений и себя поберечь. Но в таких случаях риск всегда велик. Подобные безумцы не видят, не слышат, мозги их застилает красный туман, напрасно втолковывать им, что ты полицейский, они и бровью не поведут. Их сразу нужно сбивать хорошим ударом, чтобы обезвредить. Иначе они будут набрасываться до полного изнеможения, и надо спешить, ибо на стенах Парижа надписи «Смерть легавым!» пишут искренние люди. Они и свидетельствовать готовы, что полицейский начал первый, даже не предъявив удостоверения. На улице визжала женщина. Кто-то закричал, толпа забурлила.

— Полицейского сюда нужно, — снова сказал официант. — У него нож, гляди, у него нож!

Девушка обеими руками вцепилась в плечо юноши.

— А у второго разводной ключ, — ответил юноша, тем самым отмечая, что считает шансы равными. И подошел к столику за пивом.

Шарль встал и направился к двери, Альбер последовал за ним. Они оттолкнули негодующего официанта и попытались пробить себе дорогу среди зевак.

Дело шло с трудом, толпа колыхалась то в одну, то в другую сторону, следуя движениям дерущихся. Те, кто стоял в первом ряду, в панике пятились, когда дерущиеся подкатывались к ним вплотную, и снова надвигались ближе, когда опасность удалялась. Затем все, казалось, одновременно завизжали, закричали. Альбер пятнадцать лет служил полицейским и понял, что это означает. Он вздохнул и медленно, опустив голову, поплелся назад в кафе.

Пришел и Бришо.

— Прямо в живот, — тихо сказал он.

— Он его зарезал, погляди, Пьер, ради бога, он зарезал его! — кричала девушка у окна.

— Тот скот хотел долбануть его по голове разводным ключом вместо того, чтобы сломать руку, — начал было объяснять юноша, но, посмотрев на девушку, замолчал.

Снаружи слышался вой сирены, потом появился маленький серый полицейский автобус. Он двигался медленно, чтобы никого не задавить. Из него вышли полицейские в темно-синей форме. Лица у них были усталыми. Они переписали свидетелей, вызвали «скорую» к раненому, надели наручники на водителя «строена» и увели его. Обе машины поставили в сторонку и принялись разгонять толпу. Все, конец, смотреть здесь не на что!

Официант принес счет. Шарль расплатился. Девушка, что сидела за соседним столиком, прошла в туалет, чтобы привести себя в порядок. На ней была юбка с разрезами. Официант с мелкой сдачей в руке на мгновение приостановился, пока мимо него не продефилировали полные ножки.

Оба приятеля надели пальто. Альбер сделал это осторожно, чтобы не выронить из кармана револьвер. Затем вышли на улицу. Помахали детективу в штатском, который со скучающим видом выслушивал низенькую жестикулирующую женщину. Детектив в ответ махнул им. Бришо вынул сигарету.

— Да, пырнуть ножом — пара пустяков, — сказал он. — Но вот кто забил до смерти Дюамеля?

— Его я уж как-нибудь, да отыщу, — ответил Альбер. — Но скажи ты мне, почему все женщины писали этому типу письма? Ведь они же не на другом берегу океана живут… Все парижанки. Это ты понимаешь?

Бришо поднял на него глаза.

— Разумеется, понимаю. Я осмотрел квартиру. У Дюамеля не было телефона.

* * *

— Да оставь, пожалуйста, — сказала Марта и погладила Альбера по щеке. — Ты не виноват.

— Как бы не так! — ответил Альбер. — Не поленись мы вмешаться, могли бы предотвратить беду. Нам неохота было вставать с тех проклятых стульев, а в результате человека пырнули ножом в живот.

Он начал горячиться и почти кричал.

— Вовсе не из-за этого, — терпеливо ответила жена.

— Знаешь, чем позже решишься, тем труднее. Если подойти сразу, все можно мирно уладить. Пока те выли, как шакалы, и угрожали друг другу, тоже не поздно было действовать, только следовало соблюдать осторожность. И проследить, чтобы они не уехали одновременно. Но когда драка уже началась. — он махнул, рукой.

— Не можешь же ты увещевать каждого драчуна. Тогда тебе весь день ничего другого и делать не придется. Только этим и будешь заниматься.

— В том-то и дело, — сказал Лелак. — А ведь, может, именно так и надо.

Он встал и пошел вслед за Мартой на кухню. Ему хотелось, чтобы она его убедила: он ни при чем, он ни в чем не виноват. И хотелось, чтобы она убеждала его в долгом, тяжелом споре. Но, видимо, у Марты сегодня вечером не хватало на это терпения.

Неужели из-за обоев? Значит, она все-таки рассердилась? Вчера ему показалось, что жена не сердится. Она приехала, поставила чемодан, поцеловала Альбера, который нервничал, стоя в дверях, затем вошла, и улыбка тут же увяла на ее лице. Альбер съежился и совсем тихо, испуганно сказал, надеясь растрогать этим жену:

— Я… я думал, ты обрадуешься. Хотел тебе сделать сюрприз.

Вчера казалось, что Марта не сердится. Глаза ее вроде бы наполнились слезами, но она улыбнулась мужу и обняла его.

— Лучше бы ты мне изменял, — проговорила она. — Это бы меня меньше беспокоило.

Собственно говоря, Марта хорошая жена. Очень миловидная. Альберу до сих пор всегда приятно на нее смотреть. Ласковая, веселая, добросердечная. Только последнее время не выносит, когда ее муж что-то мастерит. В первые безоблачные годы их брака Альбер мог складывать в комнате мешки с песком, оборудовать в ванной фотолабораторию, мог перед самыми окнами их дома начать капитальный ремонт мотора, который потом перебирал уже в мастерской профессиональный автомеханик. Лишние детали несчастного мотора пришлось отвозить туда в отдельном ящике.

В те времена Марта была согласна молчать долгими часами, пока Альбер, сидя по-турецки, занимался медитацией, которая требовала полной тишины. Беда в том, что Альбер не мог устоять перед книгами. С детства он был убежден, что в книгах сосредоточена вся мудрость, и по книгам ее можно освоить. Он учился по книгам йоге, ста способам практической защиты от ножа, плановому разведению домашних кошек, автослесарному мастерству, художественной фотографии, медитации-дзэн, виртуозному вождению, кройке и шитью, разведению золотых рыбок. Была у него книга о том, каким должен быть хороший муж, и еще одна — заботливо, впрочем, спрятанная, о том, как быстро и результативно знакомиться с женщинами и заводить с ними связи.

Он осваивал по книге китайский язык, учился играть в шахматы, строить домики для уик-эндов. Альбер не мог устоять перед книгами. Не мог устоять перед мыслью о том, что всего за несколько франков у него всегда под рукой руководства на все случаи жизни.

Неприятности начались, когда однажды под предлогом уборки Марта положила книги Альбера на самую верхнюю полку, и Лелаку, сколько бы раз он ни хотел выяснить, как, например, заставить машину дать задний ход, если дорога покрыта льдом, приходилось вынимать из кладовки маленькую стремянку. Страсти достигли предела, когда Альбер вздумал построить котел центрального отопления. Марта чуть не уехала из дому. По сравнению с этим искусство клеить обои ему еще дешево обошлось.

«Здорово повезло», — решил Альбер. Ему хотелось, чтобы жена чуть-чуть пожалела его. Он вынул из холодильника кусочек сыра и принялся его грызть.

— Я не боялся, что мне достанется в драке. Скорее, эти двое просто вызвали у меня отвращение своей дикостью, жестокостью, с какой они накинулись друг на друга. Им наплевать было, что они могут поранить друг друга или даже убить. Они вообще не думали о последствиях.

Марта повернулась к нему, стараясь изобразить на усталом лице улыбку.

Она была учительницей, преподавала в средней школе английский язык, и когда выдавался тяжелый день, это было написано у нее на лице большими буквами. Как и сегодня. Не будь Лелак так занят собственными мыслями, он в первый же момент заметил бы ее усталость.

— Я и тебя видела в таком состоянии, — сказала жена.

— Да, — подумав, согласился Альбер. — Только тогда ты была рядом и схватила меня за руку.

Он вздохнул и вернулся в комнату. Лучше поразмышлять о деле Дюамеля. Он вытащил из-под телевизора «Пари семэн» с программой развлечений на неделю. А вдруг журналист в субботу отправился с кем-нибудь повеселиться? Вдруг он сказал этой своей партнерше, что в полночь ожидает визитера?

Программа на неделю была плотной брошюрой в палец толщиной. Париж предоставлял множество возможностей для развлечений. Идея казалась столь безнадежной, что Альбер даже не упомянул о ней Бришо. В программу телевидения он даже не заглянул. Пролистал программу кинотеатров. Известный журналист не пойдет в субботний вечер в кино. Может, еще утром в будни сходит на просмотр для работников прессы. Театр? Это вероятнее.

Альбер посмотрел, какие спектакли сколько времени длятся. Если Дюамель вообще был театралом, то ходил на генеральные репетиции или по крайней мере на одно из первых представлений, В «Театр Франсез» была премьера по Достоевскому. В воскресенье Альбер читал о ней рецензию. Критик так хвалил постановку пьесы за ее актуальность, что совершенно отбил у Лелака охоту смотреть спектакль. У него было собственное мнение относительно осовременивания классики. Король Лир в холщовых подштанниках это у них модернизм! Правда, Достоевского он все равно не пошел бы смотреть, а тут еще нашел этому оправдание. В субботу состоялась также премьера представления бразильского танцевального ансамбля «Кариока».

Ну, конечно, весь город заклеен афишами. Длинноногая женщина, одетая в нечто напоминающее фиговый листок, стоит с открытой грудью, выпятив зад, а за ней ухмыляющиеся мужчины бьют в барабаны.

Альбер задумчиво захлопнул программу. И с обложки ему улыбалась все та же попка из Рио.

Как узнать, был ли Дюамель в кабаре среди многих сотен других зрителей? Он снова вышел в кухню и уставился на зад собственной жены. Когда они два года назад последний раз были с Мартой в театре и он немного запоздал, жена оставила ему билет в кассе. Он был отложен на его имя. Если ему хоть капельку повезет, то Дюамель тоже велел отложить себе билет. Если, конечно, пошел в театр. Если, конечно, именно в кабаре. Альбер погладил Марту, проверил, как обстоит дело с ужином. Ну, конечно, Дюамель был там. Тот, кто все знает, со всеми знаком, да не явится на премьеру, афиши которой бросаются всем в глаза каждые сто метров? Вечер самбы ансамбля «Кариока» именно такое культурное событие, где, по мнению Альбера, мог присутствовать спортивный журналист.

Глава третья

— Ну, какие новости? — весело поинтересовался Брито. Сегодня он облачился в темно-синие бархатные брюки и голубой пиджак, а шею повязал цветным шелковым платком.

— Будь у меня малолетний сын, я бы его и близко не подпустил к тебе, когда ты так одет, как сейчас, — заметил Альбер.

Было утро. Из зарешеченного окна Главного управления полиции он видел туман, предвестник нового холода и проникающей под одежду влаги. Их кофейный автомат сломался, а спуститься в угловую забегаловку и выпить кофе он не мог, потому что этот идиот Бришо разыгрывал из себя начальника. Они стояли у кабинета Корентэна. Комиссар уехал, но Бришо решил проводить обычные утренние совещания. От сломанного автомата, ругаясь, один за другим отходили сыщики и приближались к ним. Еще не было восьми часов, но все уже выглядели усталыми, раздраженными, были в плохом настроении. Они так же мечтали об утреннем совещании, как о ребенке от любовницы, а когда комиссар уехал, перед ними замаячила возможность целую неделю спать по утрам на полчаса дольше.

Но Бришо воспринимал свое заместительство с предельной серьезностью.

Явился Буасси.

Он плелся неторопливо с потрепанным портфелем под мышкой. Некоторые покосились на него с подозрением. Буасси не той породы, что являются на утренние совещания с досье и документами. Уж не Бришо ли что-нибудь замыслил? Все расселись, каждый на свое привычное место. Кресло Корентэна во главе стола осталось свободным.

Их было десять человек, остальные кто болел, кто был в отпуске, а кто просто решил начать рабочий день вне Главного управления. Корентэна не интересовало, когда и где бродят его люди, лишь бы были результаты. Все знали, что, если когда-нибудь Бришо займет его место, такой роскошной жизни у них уже не будет.

— Начнем, пожалуй, — сказал Бришо и огляделся.

— У этого парня, Пошара, есть алиби, — произнес кто-то после небольшой паузы.

— Да ничего у него нет, — ответил Шарль. Он черкнул что-то в блокноте. — Поговори с женщиной еще раз.

— Ладно, — сказал сыщик, — Но прошлый раз она клялась, что видела его. И сразу вытянула его фотографию.

— Сведи их для опознания, — проговорил еще один, до сих пор, казалось, дремавший. — Какое у него алиби? Надеюсь, она не его подруга? Дело стронулось с места.

Так происходит каждое утро. Кто-то неохотно начинает, произносит короткие, лаконичные фразы, надо же кому-то подать пример. Потом раздаются голоса остальных, они не выдерживают, потому что любопытны, потому что умнее своих коллег и потому что это их жизнь. А когда спохватятся, глядь, уже рассказывают о своих делах.

— Из него вынули восемь пуль, понимаете, восемь пуль…

— Есть один подозреваемый, сожитель жертвы. Он, конечно, отрицает…

— Они взломали дверь и вошли. И не нашлось ни одного соседа, который выглянул бы и посмотрел, что происходит. Вызови хоть один из них полицейского, этот несчастный и сегодня бы жил! А те привязали его к стулу и кололи, резали ножами, чтобы выведать, где он прячет деньги. По меньшей мере полчаса развлекались с ним таким образом.

— И он сказал?

— Нет.

На мгновение все замолчали. Буасси раскрыл портфель, вытащил из него красиво упакованный сандвич.

— С ума сойти, какие только ужасы творятся, — сказал он. И с аппетитом вонзил зубы в сандвич, усыпая крошками свою куртку.

— Я разговаривал с моим другом, — начал Шарль. Он взглянул на Альбера, давая понять, что теперь речь пойдет о Дюамеле, — Знаешь, с журналистом.

— Знаю. — Альбер заговорил первый раз. — Знаю, — повторил он. — Который пишет на внутриполитические темы.

Тысячу раз он давал себе зарок не трогать Бришо, когда тот снова надумает играть в начальство. И ни единого разу не мог сдержаться. Он любил Бришо, тот и друг хороший, и сыщик толковый. Щеголь и карьерист, бабий угодник, и все знают, что в один прекрасный день он станет префектом полиции. Если, конечно, не министром внутренних дел. Но когда он — начальник, его невозможно вынести. А ведь он не зазнайка, очень доброжелателен. Больше того, его прямо-таки распирает от готовности помочь. Он оперативен. Очень организован. Владеет методикой. И обладает несгибаемым оптимизмом.

Лелак улыбнулся. «Вот именно, — подумал он. — Из-за этого его и невозможно выносить».

— Что тут смешного? — Теперь Бришо стал самим собой. — Мой друг беседовал со своими коллегами. Они сказали, что сейчас есть только одна серьезная причина, из-за которой Дюамеля могли убить. Какой-то велосипедист во время тренировки сковырнулся, ударился головой и умер.

— Ну и что? — спросил Лелак. — Что в этом криминального? Ты знаешь, как крутят, велосипедисты? Как скорый поезд.

— Парень якобы принимал допинг. Это ничего не значит. Сколько бы раз ни умирали велосипедисты, всегда подбрасывают идейку о чрезмерной дозе. Но если на сей раз это правда и Дюамель хотел влезть в это дело, то, возможно, его и убрали.

— Почему же я об этом не читал, черт побери? — спросил Буасси. Он вынул из портфеля термос и налил себе в пластмассовый стаканчик дымящийся кофе. — Я каждый день прочитываю спортивную газету.

— Об этом не писали. Парень не был знаменитостью, просто состоял в каком-то клубе. Поэтому многие и не верят, что он принял допинг. Зачем это делать какому-то безвестному начинающему, да еще на тренировке?

— Может, хотел попробовать, чего можно добиться с допингом? — заметил кто-то.

Все внимательно слушали. В конце концов, речь шла о велосипедном спорте. Национальный вид. Пресса на него просто набросится. Как это получается, что у Лелака — всегда такие громкие дела?

Бришо пожал плечами.

— Откуда мне знать? Говорят, вроде бы нет смысла тут копать глубже. Но, возможно, у Дюамеля были лучшие источники информации. Случай расследовала жандармерия. Я уже звонил им по телефону, чтобы они переслали нам материалы.

— Спасибо, — вынужден был выдавить из себя Альбер. Вот этого он не выносил в Бришо. — Мы закончили?

— Закончили, — с удивлением ответил Бришо. — Ты куда-нибудь торопишься?

— Да. Пить кофе. Мне жена с собой кофе не дала.

Он вышел, Буасси поспешил вслед за ним. Он не любил ни кофе, ни красиво завернутые сандвичи своей подруги. Он любил те завтраки, которые со знанием дела заказывал Лелак и широким жестом их оплачивал. Шарль догнал их у лифта.

— Подождите меня, я тоже пойду.

Он положил кейс и быстрым движением машинально ощупал карманы, проверяя, все ли — без чего он просто не может выйти на улицу — у него при себе: удостоверение, деньги, ключи, пистолет.

— Я думал о том, кто был в этом году первым номером у Дюамеля.

Он умолк, давая время Альберу задать вопрос. Но спросил Буасси:

— Что? О чем речь?

— Тот тип, которого убили, коллекционировал женщин.

— В год у него бывало по десять-пятнадцать, — вступил Альбер.

— Вернее о стольких нам известно, — добавил Бришо. — Возможно, у него было и в три раза больше…

— Вот как? — сердито спросил Буасси. — За это его и убили.

— Зелен виноград? — Альбер остановился, чтобы в полной мере насладиться реакцией Буасси.

— Ты обо мне? — Буасси издал презрительный смешок. — У меня будет столько женщин, сколько я пожелаю.

— Конечно. Только тебе они уже надоели.

— А если и надоели, то что? Вот погодите! Мари весной на две недели уезжает в Бордо к своей сестре. Тут я и разгуляюсь.

Мари была его последней пассией, которая вцепилась в него более крепко, чем это делали ее предшественницы. Альбер с Бришо переглянулись.

Сегодняшнее утро было на редкость удачным! Они сделали приветственный жест полицейскому, стоявшему на посту в дверях, и вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лица и взъерошил волосы. Какое-то мгновение они гордо и мужественно противостояли ему, потом победил трезвый рассудок, и приятели припустились бегом. Кафе находилось шагах в ста, от управления, не было смысла надевать пальто, К тому же между маленькими столиками не оставалось места для вешалок. Они захватили лучший столик у окна, заказали завтрак и наблюдали, как двое детективов из их группы тоже остановились в дверях, и теперь ветер ерошит их волосы.

— Ну, что там с женщинами Дюамеля? — спросил Лелак.

— У меня из головы не шло, почему не хватает первого номера за этот год. Все четыре года он педантично регистрировал каждую женщину, а вот первой этого года нет. Я не мог поверить.

— И что? — Альбер знал, что возражениями нельзя заставить Шарля рассказывать.

— Дома я просмотрел всю пачку. Почти все письма прощальные. Одна девушка пишет, что благодарит за ценный опыт, но, получив его, попытается вести порядочную жизнь. Другая извещает о том, что пока не хочет с ним встречаться, быть может, когда-нибудь потом… Но большинство желает ему сдохнуть, околеть, ибо того, что он сделал, простить нельзя. Есть, и несколько фотографий. — Одним движением он охладил Буасси. — Успокойся, там не обнаженная натура. Подписанные фотопортреты. «Жоржу с любовью, Сильви» и тому подобное. Нашел две визитки и одну салфетку из ресторана, на которой кто-то написал: «Я люблю тебя».

— Ладно. У Дюамеля от каждой женщины было что-то на память, за исключением первой этого года. И что тогда?

— Кто-то унес.

— Угу. — Альбер иногда был наглее, нем сам думал. — И как ты собираешься ее отыскать?

Шарль угрожающе привстал, словно готовясь к драке, и расстегнул пиджак. Буасси отодвинулся подальше. Альбер вынул зубочистку изо рта. Бришо сунул руку в карман и медленно вынул несколько монет.

— Сейчас узнаешь, — ответил он.

Телефон находился в другом конце зала. Они видели, как Шарль долго ищет номер в телефонной книге, потом набирает его. Они сидели так, будто их вообще ничего не интересует, заказали себе еще кофе. Знакомые детективы ушли, их место заняла стайка адвокатов. Они собирались в суд, чтобы там враньем подзаработать деньжат, а до судебного заседания еще оставалось время.

Лелак, Буасси и все их коллеги ненавидели адвокатов. А те вежливо и учтиво высмеивали сыщиков. Каждый из них именовал себя «господином доктором», все они были элегантны, приезжали в дорогих машинах и пытались оправдать убийц, которых с таким громадным трудом ловили Лелак и его коллеги. В зале суда они цеплялись к показаниям сыщиков, пытались их дискредитировать, а у тех не оказывалось против адвокатов даже стольких шансов, сколько имели бы эти чертовы стряпчие, сойдись они с полицией в уличной драке… Альбер одним глазом следил, как они достают из своих кейсов, обтянутых тонкой кожей, бумаги и склоняются над столиком.

— Ишь, сговариваются за спиной у своих клиентов, — сказал Буасси.

— Да-а, — горько протянул Альбер. — Смотри-ка, у Шарля сияет физиономия.

Он отодвинул свой стул, чтобы дать Бришо возможность пройти на место и усесться. Тот сел скромно, но все же ожидая аплодисментов, словно артист, который только что сделал тройное сальто без лонжи.

— Я звонил в «Пари суар», — сообщил он и смолк. Вынул, сигарету. Альбер пододвинул ему пепельницу. — Спросил, не знают ли они случайно, где Дюамель провел новогодний вечер…

— И они знали, — сказал Лелак.

— И они знали, — ухмыльнулся Бришо. — Ну, как ты думаешь, где?.

— У главного редактора Лафронда, — флегматично ответил Альбер. По лицу Шарля он понял, что угадал. — Ну и что?.

— Лафронда не было в редакции, но я разговаривал с его секретаршей. Она тоже присутствовала на том вечере. Сказала, что собралось человек сорок — руководители отделов, ведущие сотрудники и их близкие. Дюамель пришел один. — Бришо вздохнул, — Секретарша сказала, что понятия не имеет, с кем встретился там Дюамель, но, по-моему, она врет.

— Почему?

— Говорит, что народу было много, и она не следила за Дюамелем, с которым у нее были не особенно хорошие отношения. — Он удовлетворенно откинулся, словно выбросил неопровержимый довод. — Не понимаешь? Не разбираешься ты в женщинах! Возможно, у нее и не было хороших отношений с Дюамелем. Возможно, они даже не разговаривали. Но просто быть не может, чтобы она не заметила, кого подцепил Дюамель. — По самодовольному тону Бришо чувствовалось, что он думает: уж кто-кто, а он-то в женщинах разбирается. — Дюамель в новогодний вечер подцепил либо саму секретаршу, либо ее подругу, либо того, кого малютка боится.

— Либо никого. И просто пил с приятелями.

Бришо отмахнулся. Вытащил из-под стула такой же кейс, какие были у адвокатов, и открыл его.

— Мадемуазель Житон… Посмотрим, всегда ли она была в плохих отношениях с Дюамелем… Он начал медленно перелистывать пачку писем, разглядывая подписи. Буасси с завистью смотрел на письма, словно женщины — все до одной красивые, пышнотелые — дефилировали перед ним, вылезая из кейса… Альбер задумался над тем, какую реплику бросить Шарлю, который таскает с собой письма Дюамеля явно для того, чтобы поучиться у покойника. — Мадемуазель Житон… Сюзанна Житон… 1984 год, номер шестой.

«Милый Жорж! Я не жалею о том, что случилось, я потеряла голову, но, видимо, мне было необходимо немного побезумствовать. Я не сержусь и на то, что ты сказал потом.

Тогда мне было очень неприятно, но теперь я не сержусь на тебя. Я попыталась тебя понять. Ты эгоистичен, жесток и нахрапист. Может, именно это в тебе и нравится, Ты такой, какой ты есть, и упреки я могу делать только себе. Прошу тебя, забудем все, и хорошее, и плохое. Не пытайся вновь сблизиться со мной и не оправдывайся».

Бришо сложил письмо.

— Понятно вам?

— Это ты у нас разбираешься в женщинах.

— Да. — Шарль принял это с полнейшей серьезностью. — Но я не знаю Дюамеля. Что он мог сказать женщине?

— «Ты эгоистичен, жесток и нахрапист. Может, именно это в тебе и нравится», — повторил Альбер и покачал головой.

— Ну, внешне-то он не мог ей нравиться, — сказал Бришо. — Урод хуже некуда.

— А эгоизм и жестокость нравились, — повысил голос Альбер.

— Да-а, — протянул специалист по женским душам. — Это им нравится. И после всего она не постеснялась сказать мне, что не заметила, с кем был Дюамель!

— Может, с ней, — предположил Буасси. — Может, снова сошлись.

Шарль даже не услышал.

— Он был либо с ее подругой, либо с кем-то, кого она боится… с ее начальницей…

— Ее шеф мужчина. Главный редактор Лафронд, — бросил Альбер.

— С женой шефа… — продолжал Бришо. — Если Дюамель подцепил в новогоднюю ночь жену Лафронда, тогда понятно, почему мадемуазель Житон ничего не видела. Понятно и то, почему исчезло письмо от первого номера за этот год. Главный редактор похитил его у нас из-под носа.

— То есть господин Лафронд может быть убийцей.

Буасси временами забывался и своими выводами хотел поразить друзей. Шарль по привычке был тактичен. Он сделал вид, будто раздумывает над тем, что сказал Буасси.

— Лафронд не знал о письмах. Он так же удивился, когда их нашли, как и мы. Лафронд мог прийти в субботу в полночь к Дюамелю, тот, естественно, впустил его. Лафронд напал на Дюамеля, забил его до смерти и убежал. Ему и в голову не пришло порыться в ящиках.

Альбер качал головой.

— Уж не думаешь ли ты, что этот тощий, хилый… — он смолк.

Трудно сказать, что в ком таится. Вот его друг, Жак, дай бог, если в нем кило шестьдесят, но весь он словно из стальных пружин. Преступник не мог быть очень сильным человеком. Гигант с руками-кувалдами в два-три удара покончил бы с Дюамелем. Или одним, если бы сразу попал в наиболее уязвимое место. Бришо торжествующе улыбался.

— Скажешь что-нибудь поинтереснее? Не нравится, поищи другую версию.

— Да-а, — сказал Альбер.. — Думаю, придется поискать.

И он позволил Шарлю расплатиться.

* * *

На первый взгляд протокол был хорош, при первом чтении расследование казалось основательным.

Гастон Параж умер на лионском шоссе. Мужчина, ехавший следом за ним в маленьком «Рено-пятерке», крестьянин, косивший поблизости, и девушка, которая путешествовала автостопом, видели, как это случилось. Велосипед начал вилять, въехал на противоположную полосу, затем Параж вырулил обратно. Автомобилист, собравшийся было в этот момент его обогнать, сразу затормозил. Параж замедлил ход, почти остановился, но сойти с седла уже не мог. Опрокинулся навзничь и больше не шевельнулся.

Жандармы, производившие осмотр места происшествия, установили, что несчастного случая не было, Паража не столкнуло машиной, камней в него никто не бросал, в велосипеде никаких дефектов не обнаружили.

Вскрытие установило, что велосипедист был трезв, но вот в крови у него нашли амфетамин.

Параж не был известным спортсменом. Родители Гастона даже не знали, что он занимается велосипедным спортом, а подругу его это вообще не интересовало. Он работал на химико-фармацевтическом заводе «Фармацит» подсобным рабочим, якобы собирался продолжать учебу.

Да, при первом чтении работа производила впечатление добросовестной. И все-таки Альберу что-то не нравилось. Он снова пробежал бумаги. Лелак понятия не имел, что означает «наличие амфетамина в крови» велосипедиста. Поборов неприятное чувство, просмотрел фотографии. У обочины шоссе лежал худой усатый мужчина. В черных до колен велосипедных трусах, в куртке от спортивного костюма, на руках перчатки без пальцев. Изящная гоночная машина.

Гастон Параж, родился в 1953 году…

— Эй!

Буасси поднял голову от газеты и недоуменно уставился на сунутые ему под нос фотографии.

— Взгляни на этот велосипед!

— Гм… Скоростной «пежо». Я видел рекламу. Он стоит больше, чем твоя четырехлетняя развалюха.

— Гм…

— Что тебе не нравится?

— Этому типу тридцать два. И он вдруг захотел стать знаменитостью?

Буасси отмахнулся.

— В таком возрасте уже уходят из спорта. А с чего ты взял, будто он захотел стать знаменитостью? Ты ведь бегаешь и даже заставляешь своего чокнутого друга Жака избивать себя по вечерам. А Гастон Параж ездил на велосипеде…

— Да-а. Возможно. — Альбер задумался. — С какой-то пакостью в крови поразмялся немного на безумно дорогой машине для профессионалов и в результате этого околел.

Буасси пожал плечами, продолжая читать газету. Альбер, балансируя карандашом, пытался удержать его на кончике пальца.

— Я хотел бы сходить на квартиру Дюамеля. Посмотреть его картотеку.

— Сходи.

— Квартира опечатана.

— Попроси разрешения.

— Шефа нет.

— Зато есть Шарль. Он достанет.

На мгновение в Альбере шевельнулось желание выбить из-под Буасси стул. Станет он просить разрешение у Бришо!

* * *

Театр «Кабаре» находился на улице де Розьер, неподалеку от станции метро.

Спроектированное в расчете на более широкое пространство, здание романтической школы с золотыми украшениями возникало перед глазами внезапно. На другой стороне улицы находились ресторан, магазин одежды, кинотеатр, построенные в двадцатые годы дешевые доходные дома, у которых в порядке были лишь нижние этажи, в них размещались магазины. Солнце выглянуло, но кое-кто из прохожих по инерции еще держал над головой зонт. На тротуаре преобладали старухи с сумками, недовольные турки выходили из кинотеатра, за ними, опустив глаза, несколько мужчин в костюмах. Альбер остановился, расстегнул пальто и, сунув в карманы руки, терпеливо стал ждать, пока прохожие не уберутся с его пути. Он пробежал глазами цены в ресторанном меню. Затем посмотрел выставленные в дверях кинотеатра фотографии. На них коротковолосая хорошенькая женщина шалила то с одним господином, то с другим, то с дамой, а то и со всеми ними сразу. Гениталии были прикрыты сделанной тушью кляксой, чтобы фасад дома никого не шокировал. А кто хотел увидеть все без кляксы, мог зайти внутрь. Лелак вошел. В вестибюле фотографий не было, только пожилая, размалеванная женщина, которая, улыбаясь, подтолкнула его к кассе.

— Э-э-э… сколько времени идет фильм?

— Два часа. Самый лучший. Только что привезли из Америки.

Вполне возможно, подумал Альбер.

Женщины выглядели слишком красивыми и свежими для того, чтобы фильм был французским. Режиссеры аналогичной французской художественной продукции отдавали предпочтение постаревшим, перекрашенным сучкам с колючими глазками. Эти обожали черные кружева и высокие кожаные сапоги. А в американских фильмах можно увидеть таких девушек, которые вызывают желание у нормального мужчины.

Он глянул на часы. Какого черта делают такие длинные фильмы? Стараясь поскорее выбраться из вестибюля, Альбер потрясенно обнаружил, что точно так же опускает глаза, как те, в костюмах, что выходили с предыдущего сеанса. Он остановился, поднял взгляд и осмотрелся. На него никто не обращал внимания. Он перешел на другую сторону улицы и сразу вернулся в зиму. Эта сторона была теневой, и театр, казалось, тоже источал холод.

Главный вход был закрыт, касса еще не работала. Здесь Альбер тоже принялся разглядывать выставленные в витрине фотографии. Ухмыляющийся мускулистый негр с барабаном. Изображенные в прыжке мужчины в белых брюках с обнаженными торсами. Длинноногие женщины, трясущие задами. В середине девушка с расставленными ногами, откинутой назад головой, с выражением экстаза на лице. Ее легко было узнать и на других фотографиях: она была изящнее, гибче, пластичнее остальных. И улыбалась прямо в объектив, словно встала перед камерой лишь для того, чтобы Лелак однажды смог ею полюбоваться.

Он отправился искать запасной вход. Не торопясь, фланирующей походкой прошел первые несколько метров, потом ускорил шаги. Серое здание театра с закрытыми дверьми оказалось неожиданно большим. Каждые десять метров с афиш «Кариоки» над Альбером смеялся знакомый уже ему кругленький задик — вот дурак, не в ту сторону пошел, теперь придется напрасно огибать все здание! Поравнявшись с десятой афишей, Лелак возненавидел этот зад. Ненавидел, но не мог отвести от него глаз. Повесили бы афиши с той тоненькой девушкой!

У двадцать седьмого зада он наконец увидел открытую дверь. Она вела в темный коридор, а оттуда надо было карабкаться вверх но крутой лестнице. Альбер прошел несколько метров по коридору, ожидая, что его кто-нибудь окликнет. Коридор был пуст, ему послышалось, будто в противоположном конце его гудели машины.

Он вернулся к лестнице. Все это напоминало приключенческие фильмы его детства. Сейчас раздастся визг, и с верхушки лестницы ему на шею свалится труп. Он мысленно расцвечивал картину, чтобы она была как можно абсурднее. Ему ужасно хотелось вытащить пистолет, прежде чем ступить на лестницу. Альбер почувствовал, что смешон. Он двинулся вверх, шагая через две ступеньки. Из-за резиновых подошв его башмаков создавалось впечатление, будто он крадется. Лелак покашлял, чтобы услышать хоть какие-то звуки, но от этого на лестничной клетке словно стало еще тише. Он добрался до нового коридора, такого же вымершего, как и тот, что на первом этаже. Полез дальше. Еще один этаж, а потом лестница кончилась.

Альбер остановился, тихо выругавшись. Надо бы повернуть назад, сбежать по этой проклятой лестнице, выйти на улицу, обратно на улицу де Розьер, зайти в кино, полюбоваться на ту славненькую, коротковолосую. На одном из снимков девушка определенно была очаровательной. Лелак заглянул в коридор, издалека доносились чьи-то голоса. Коридор был мрачным, пустынным, с облупившимися выкрашенными белой краской стенами, дешевым вытертым ковром. Крутые повороты вели в неизвестность, по углам были расставлены пепельницы. Альбер попытался открыть одну за другой несколько дверей, но они оказались запертыми. Он пошел дальше. Тут ему пришлось спуститься на несколько ступеней, повернуть направо и вновь спуститься по железной лестнице. Он оказался в зале ожидания или вестибюле. Широкие красные кресла из искусственной кожи, маленькие столики для курения, огромные зеркала, кофейный автомат, несколько дверей.

Альбер поискал в кармане деньги и подошел к автомату. Это была старая, облезлая конструкция, точно такая же, как у них в Главном управлении, что сломалась сегодня утром. В зале жарко топили. Альбер почувствовал, что начинает потеть, и расстегнул пальто. Бросил в автомат деньги и принялся ждать. Он не услышал ни знакомого треска, ни гудения, ни стука падающего на место стаканчика, ни звука капающего кофе. Пнув автомат, он ударил его сбоку ладонью и в сердцах добавил еще — разок кулаком. В металлической коробке что-то задребезжало, и Альбер, испугавшись, отошел. Рукавом пальто вытер лоб, решительными шагами подошел к одной из дверей и толкнул ее. Он очутился в мужском туалете. На миг мелькнула мысль, не воспользоваться ли случаем, но даже на это у него не хватило терпения. Он вышел и шагнул к другой двери. Медленно отворил ее, осторожно заглянул. На него уставился знакомый зад.

Танцовщица, стоявшая к нему спиной, держала в руках трусики. Обнаженная, мускулистая, с кожей цвета какао.

— Простите, — тихо пробормотал Альбер.

Женщина не услышала. Из большого черного кассетного магнитофона с воем вырывались звуки музыки, и длинные ноги танцовщицы дергались ей в такт. Альбер огляделся. В комнате находилась еще одна девушка — стройная, гибкая. Не прошло и четверти часа, как Альбер любовался ею на фотографии. Девушка сидела на канапе. На ней была надета блузка с юбкой. Из-под юбки виднелась часть бедра. Пальцы ее перебирали пуговицы на блузке. Она казалась намного более вызывающей, чем на фотографии, где была прикрыта лишь набедренной повязкой. Взглянув на Альбера, она улыбнулась. Медленно расстегнула одну пуговицу и уголком глаза покосилась на другую женщину. Та, сделав два танцующих шага, подошла к стулу, положила на него трусики и взяла другие.

«Она полагает, я смотрю на другую женщину, — подумал Альбер. — Думает, я для этого и заглянул, а если и нет, то от такого зрелища забыл, чего хотел».

Девушка расстегнула и вторую пуговицу, показались очертания маленьких, острых грудей. Она заметила, что Альбер наблюдает за ней, встала, отбросила назад волосы и подошла к зеркалу. Альбер втянул обратно голову и тихо закрыл дверь. Он чувствовал, что у него задрожали колени. Как двадцать пять лет назад, когда он впервые увидел обнаженную женщину. Может то, что он долго крался по коридору, словно желая тайком куда-то проникнуть, пробудило в нем мальчишку-подростка? Или то, что женщина, которую он увидел, не обратила на него внимания, и значение имело не то, что она была обнажена, а то, что ему словно доверили тайну? Мистерия выбора трусиков? Или странное сообщничество стройной девушки-танцовщицы?

Он повернулся. Позади него стояли четверо мужчин. Полуобнаженные, босиком, в белых широких брюках. Все четверо были сильные с круглыми плечами, широкими спинами, красивыми, мускулистыми руками. Они подступили ближе, и Альберу показалось, будто он в зоопарке наблюдает за мягкими движениями хищников. Грудь одного из мужчин пересекал длинный шрам, рубец подымался к левому плечу.

«Тот, кто порезал его, не пырнул, а ударил наотмашь, словно косой, обоюдоострым ножом, — подумал Альбер. — Интересно, что стало с тем типом? Жив ли он еще?» Альберу невольно захотелось отступить, но каблук его ударился о дверь. Из-за нее донеслась музыка, и четверо мужчин задергались в ритме.

— Добрый день, — сказал Лелак и попытался улыбнуться.

Человек со шрамом на груди что-то ответил, остальные трое рассмеялись. Альбер хотел посмеяться с ними, но у него не вышло. Их смех был издевательским, враждебным. Стоявший слева что-то сказал, и они снова рассмеялись.

Мужчина со шрамом был худее трех остальных, кожа у него была светлее, а жилистостью и мускулистостью он напоминал Альберу Жака. Когда он провел руками по волосам, приглаживая их, на его предплечьях ясно обозначились другие шрамы — когда-то руки здесь были порезаны бритвой.

— Извините, вы говорите по-французски? Я полицейский, а этого мужчину… — Он сунул руку в пальто, чтобы достать фотографию Дюамеля.

И тогда его лягнули в голову. До сих пор Альбер считал, что за годы тренировок с Жаком его били в голову всеми возможными в мире способами. Но теперь ему показали новый. Стоявший слева бразилец повернулся, бросился в стойку на руках и обеими ногами лягнул его, словно лошадь. Он был быстр как молния, не случайно Лелак сравнил его с Жаком. Он был гибок и легок, ноги его были тверды, как камень. Но в этот момент Альбер заметил лишь то, что голова мужчины вдруг исчезла, а вместо нее появились две подошвы, которые неумолимо приближались… Это был сильный, жестокий удар. Если б он угодил в подбородок, Альбер очнулся бы только в больнице. Если бы пришелся по рту, зубной врач надолго был бы обеспечен работой. Не за многим дело стало.

Удар был слишком быстрым. Альбер оказался слишком несообразительным, и рука его была засунута в карман. Он сумел лишь чуть-чуть отдернуть голову в сторону, вероятно, поэтому одна нога только прошлась, как швабра, по его губам, конское брыкание задело его гораздо слабее, чем могло. И к счастью, по лицу ударил мысок, а не пятка. Когда нога приближалась к его голове, он запаниковал, и это было странное и омерзительное ощущение. В последних нескольких сантиметрах от него ноги словно замедлили движение — на столько же убыстрилась реакция. Альбера. Одна половина его мозга, все еще пыталась осознать случившееся — да ведь он бьет меня ногами, негодовал он в ужасе, но за что, чего ему от меня надо. Господи, что теперь будет? Другая половина мозга отдавала приказания. Удар настиг его в середине целой серии начатых движений. Правая нога Альбера судорожно дрогнула, чтобы сделать шаг. Рука наполовину вылезла из кармана, и голова отклонилась назад на один-два сантиметра.

Затем красная вспышка, но он увидел не звезды, ему показалось, что все на свете затянули красным, и он распростерся на полу. Упал он на бок, подмяв под себя руку. Лелак увидел приближающиеся ноги. Они прикончат меня, забьют ногами до смерти, завопило в нем одно из его я, делай что-нибудь, спасайся! Затем внутренний голос вдруг умолк, Альбера снова окутал красный туман. Но не от удара. Внутри него, в голове, словно что-то взорвалось, и взрыв разнес на куски весь страх, все сомнения, всю боль. Взрыв поднял его в воздух, взрыв бросил вперед. Альбер не понял, каким образом так быстро вскочил, но, главное, что он оказался на ногах. Он не слышал, как сам взвыл, но чувствовал и знал, что именно орет: «Убью, мразь, подонок, убью!» От трезвого разума не осталось ничего, кроме того малого, что требуется для безошибочного направления удара убийственной силы.

Пока нога мужчины проносилась мимо его носа, он на мгновение приостановился, и замедление отозвалось в нем чуть ли не болью. Затем он сделал шаг вперед и ударил.

Почувствовал, что попал, и враг неожиданно исчез из его глаз. В тот момент, когда кулак достиг цели, он ощутил удовлетворение, и все мышцы его тела напряглись, чтобы воспринять силу попадания. Затем вновь заговорил внутренний голос: «Что ты наделал, безумец!» Однако он уже повернулся, чтобы оказаться перед тремя другими мужчинами. Те были спокойны, чересчур спокойны. Странными танцующими движениями, склоняясь то вправо, то влево, делая шассе, они приближались к нему. Пока он осознал это, они уже были совсем близко. А Альбер вдруг оказался шага на четыре дальше, и в руке его был пистолет.

Он не помнил, как отступил назад, как сунул руку в карман, словно механик слишком много пленки вырезал из фильма. Но внезапно он ощутил в ладони снятый с предохранителя пистолет, а против него стояло трое бразильцев, один из которых мягко и небрежно держал в руке нож с лезвием на пружине. Он не заметил в них страха. Обычно достаточно лишь вынуть пистолет, чтобы всякое сопротивление прекратилось, хотя Альберу и в голову не приходило, что можно выстрелить в человека. Но не сейчас. Почувствуй они только, что Альбер не станет спускать курок, и они швырнут в него нож, выбьют ногами оружие из его руки, а самого разорвут на куски. В обычных обстоятельствах они бы сделали это. Они были быстрее, решительнее, безжалостнее Альбера. Пока он будет колебаться, оценивать положение, думать как поступить, они начнут действовать Но не теперь, когда внутри Лелака еще не улегся взрыв, опрокинувший все преграды.

Он стоял прямо, на слегка расслабленных ногах и держал пистолет у тела. Это было не казенное оружие, нет, он купил его на собственные деньги, и с великим трудом добился, чтобы Корентэн достал ему разрешение на ношение этого пистолета. Восьмимиллиметровый десятизарядный браунинг, и в отличие от прочего оружия — скорострельный. Вообще-то странно все это. Он одновременно любил и ненавидел оружие. Любил, как каждый мужчина, с тех пор, как изобрели каменный топор. Оружие давало чувство безопасности в этом безумном мире. Альбер любил его блестящие и чистые детали, любил, возможно, еще и потому, что это было единственное сложное устройство, которое он умел и разобрать и собрать.

Но он и ненавидел пистолет. За то, что предназначен для убийства, за то, что облегчает убийство, чуть ли не вызывает охоту убивать. За пятнадцать лет службы он навидался, мертвых. Видел тех, кого застрелили случайно, когда полицейские вели огневую дуэль с двумя грабителями банка. Видел тех, кого убили ради денег, и тех, кого убили просто так, ни за что. И у них даже не было шансов, чтобы защититься, потому что они были безоружны. За пятнадцать лет сыщицкой карьеры Альбер лишь один раз стрелял в человека, и от этого надолго потерял душевное равновесие, никак не мог успокоиться. Однако даже потом он не выходил из дома без браунинга, продолжал бывать на полицейском стрельбище и ежедневно по несколько минут практиковался в выхватывании пистолета. Он не хотел, чтобы однажды над его мертвым телом, накрытым черной пластиковой простыней, склонились усталые сыщики и, качая головами, проговорили с сожалением: «Вот бедняга!. У него не были при себе оружия».

Альбер слегка сощурил глаза и — не фокусируя взгляда — уставился куда-то между тремя нападающими. Таким образом он всех их хорошо видел, и ему не грозила опасность отвлечь свое внимание на кого-то из них.

— Руки вверх! — произнес он.

Они не шевельнулись, непонимающе и сердито глядя на него. Он повторил по-английски.

— Лапы вверх, да аккуратнее, помедленнее, не то наедитесь свинца на завтрак.

Эту фразу он вычитал в каком-то детективе и заполнил. По-английски он хорошо говорил — по утверждению Марты, так, словно одну фразу цитировал из Стивенсона, другую из Чендлера, третью из Моэма.

Бразильцы не реагировали. Они уставили взгляды за спину Альберу. Сзади послышался какой-то шум. Похрустывание коленных суставов, тихое шарканье. Лелак бросился в сторону. Из-за оружия он не смог смягчить падения, но в пылу не ощутил боли. Склонив голову и прижав подбородок к левому плечу, перекатился через правое и тут же вскочил.

Справа слегка размыто он различил троих бразильцев. Заметит малейшее движение, будет стрелять. Слева стоял лысый мужчина в светлом костюме. Из кармана пиджака выглядывал большой бордовый платок, цвет которого сочетался с цветом его пуловера.

Мужчина сделал нерешительный шаг вперед, но, увидев пистолет, окаменел. Это было знакомо Альберу, это была нормальная человеческая реакция, реакция рядового гражданина.

Наконец-то Лелак играл на своем поле.

— Кто вы? — спросил он.

— Лимас. Бертран Лимас, секретарь театра. Простите, что вам угодно? Дело в том…

— А эти кто?

— Бразильский ансамбль.

— Вы можете с ними поговорить?

— Нет. Простите, что вам угодно?

— Хочу их расспросить кое о чем.

Он немного внимательнее посмотрел на Лимаса. Секретарю театра было лет тридцать, лицо у него было гладкое, и все же создавалось впечатление, будто оно принадлежит человеку постарше. Альбер навидался таких в своей жизни. В детстве они уже члены каких-то организаций, знают, куда надо вступить, им известны имена всех знаменитостей… этакий Бришо, но похитрее. Он повернулся к нему спиной и снова посмотрел на бразильцев.

— Полиция, — сказал он и левой рукой показал на себя. — Полиция. Понятно?

Мужчины закивали. Стоявший с края одним движением кисти заставил нож исчезнуть в задней части брюк. На лицах двух других появилось смиренное выражение людей, у которых часто проверяют документы. Альбер убрал пистолет. Легким элегантным движением кисти ему удалось бы сделать это с первого же раза, если бы не помешал карман, пришитый к подкладке пальто. Чтобы у них не оставалось сомнений, он, сделав рукой дугу, показал им удостоверение. И спросил:

— Кто-нибудь из вас говорит по-английски?

Глава четвертая

Склонив голову на письменный стол, он дремал. До его сознания едва доходило то, о чем говорил Бришо: приехал Корентэн, будет проводить совещание. Все прочие гадали, почему шеф вернулся с лыжных катаний на неделю раньше. Это был успокоительный, привычный гул голосов. Ему казалось, он слышит шипение кофеварки, капанье кофе, но Лелак знал, что этого быть не может. Они обычно не варили кофе, да и кофеварки у них не было. Ночь прошла кошмарно: он засыпал на короткие минуты лишь затем, чтобы во сне перед его глазами появилась приближающаяся с быстротой молнии нога. Во сне в него всаживали нож; его пинали ногами, во сне он застрелил какого-то человека, и тот умер. Во сне он вновь видел обнаженную женщину с круглой попкой и сообщническую улыбку тоненькой девушки. Во сне он снова смотрел лучшие сцены двухчасового американского фильма, заглядывал в комнаты, где совокуплялись сплетающиеся между собой группы, потом внезапно, все собой закрывая, появлялась огромная, твердая подошва. Его преследовали на улицах, и иногда застегивающая на блузке пуговицы девушка рукой показывала ему, куда нужно идти. Во сне он снова увидел Марианну Фонтан, которая с тех пор, несомненно, кого-нибудь себе нашла. Тут Альбер сразу проснулся. Он лежал на спине, чувствуя как замедляется биение сердца, и медленно, очень медленно его одолевал сон. Во сне в него снова всаживали нож, пинали ногами, он убивал человека, и вокруг него витали обнаженные женщины и совокупляющиеся парочки.

Тоненькая девушка знала английский. Насколько сумела нахвататься за те недолгие годы, что прожила с американским бизнесменом. Достаточно хорошо для того, чтобы Лелак мог спросить, помнят ли они Дюамеля. Нет, мосье, отвечали они вежливо. К сожалению, не помнят. Лимас был услужлив. Он просмотрел список тех, кому полагался бесплатный билет, и почти тотчас нашел имя Дюамеля. Журналист пришел один, и его пригласили на прием, последовавший за премьерой. Бразильцы сказали, что не припоминают его.

Он думал на этом покончить с делом. Надеялся, что шеф передаст его сыщику, который говорит по-португальски. Лелак удовлетворенно пробормотал что-то и еще глубже зарыл голову в сложенные руки. И откуда, черт побери, доносится запах кофе? Вчера, когда он вышел из театра, у него попросту не хватило душевных сил вернуться в Главное управление. Хотелось только сесть в кресло и — сидеть, словно нет никаких дел, и цветными кадрами отгонять мысли.

Он посмотрел двухчасовой фильм. Коротковолосая девушка была просто фантастична. В одной сцене она подцепила мужчину в подземке. По дороге домой Альбер внимательно оглядывался в метро. Увидел одну коротковолосую девушку, но она ему не понравилась. Была еще одна с длинными каштановыми волосами, в огромном толстом пуловере вместо пальто; эта сделала гримаску, когда он окинул ее взглядом с головы до ног, и отвернулась. Да, в том фильме местом действия было нью-йоркское метро!

Он готов был поклясться, что слышит звяканье чашек. Кто-то спросил: «А Лелак не хочет?» «Нет, — услышал он голос Буасси. — Видишь, он спит».

— Тетушка твоя спит, — пробурчал Лелак и приподнялся.

На другом столе стояла большая кофеварка на восемь персон.

— Кто из вас сдурел?

— Я пожаловался своей подруге, что кофе из термоса невкусный. И вот, пожалуйте!

— Тогда она сказала: вари сам!

— Нет. Она купила мне кофеварку, — оскорбленно ответил Буасси. Он всегда гордился тем, как женщины его обслуживают.

— Один черт, — проворчал Альбер. — Все равно как если бы кто-то вместо вежливой просьбы вылизать ему зад, просто-напросто спустил бы штаны. Сахара нет?

— Нет. И знаешь что? Сделай одолжение — вылижи мне!..

Лелак налил себе кофе в стоящую рядом с кофеваркой чашку с цветочками, покопался в столе, потом сообразил, что Буасси не солгал, сахара в самом деле нет.

Остальные смотрели на него с интересом, он не знал, любуются ли они его распухшей физиономией или надеются, что он найдет где-нибудь сахар. На левой щеке его красовался синяк размером с пятифранковик, края его видимо приобрели лиловый оттенок. Болеть не болело, разве что если дотронешься. Ему и в голову никогда не приходило, как часто он хватается за лицо. Менее бросающейся в глаза, но более болезненной была рана на губе. Губа треснула, а сегодня еще и раздулась слева, сделалась как у негра, а справа осталась такой, какой была, раньше, — решительной прямой чертой. Дотронуться до нее языком больно так же, как есть, пить или даже просто думать о ней.

— Пошли, — сказал он и взял чашку. — У шефа есть сахарин.

У руководителя отдела по расследованию убийств комиссара Корентэна был сахарин. Комиссар, высокий стройный мужчина, форму свою желал сохранить и после пятидесяти лет. Он играл в теннис, ел мало хлеба и употреблял вместо сахара сахарин. Альбер не понимал, почему шеф не толстеет. Он по опыту знал, что чем больше соблюдаешь диету от ожирения, тем скорее толстеешь. У Корентэна был сахарин, и он явно неохотно им делился.

Комиссар был в плохом настроении. Когда они промаршировали в его кабинет, держа в руках чашки с кофе, он так оглядел их, словно они были преступниками, которых следует допросить. Он казался невыспавшимся, под глазами у него были круги, в двух местах красовались порезы от бритвы. Альбер не понимал, что случилось. Всем было известно, что шеф употребляет электрическую бритву. Он решил немного развеселить начальство.

— У нас в регистратуре есть славненькая блондиночка, — начал он. — Она стажер, знаете, такая с заячьими зубками. Так вот, она тоже приехала из отпуска на неделю раньше. Я встретился сегодня с ней в коридоре. — Он сделал глоток и зашипел от боли — раненая губа отреагировала на горячий кофе. Лишь после этого ему почудилась странной наступившая неловкая тишина. — Только потому, что… — пробормотал он и смолк. Какой идиот! Ведь ему же еще в прошлый раз бросилось в глаза, что Корентэн стал носить более яркие галстуки и сменил туалетную воду.

— Где тебя побили? — спросил комиссар.

— В театре.

Ему тоже нравилась блондиночка с заячьими зубками, и он слегка завидовал Корентэну. Хотя, кто знает, что там случилось и почему они вернулись на неделю раньше!

— Кто тебя побил?

— Бразильский ансамбль «Кариока», — объяснил Лелак. — Сначала один из парней ударил меня, потом я сбил его, — тогда они вынули нож, а я пистолет…

— Что? — взвыл Корентэн. Это было серьезно. Альберу он сам с удовольствием разбил бы голову и не раз, но не мог же он позволить, чтобы нападали на детективов отдела по расследованию убийств. Чтобы их били ногами, замахивались на них ножом! Хороши они будут! — Кто на тебя напал и почему?

— Да ничего страшного, — испуганно объяснял Альбер. — Они плохого не хотели, просто неправильно поняли ситуацию, когда я вышел из раздевалки.

— Какой раздевалки?

— Из женской. Там в то время переодевалась та толстозадая, а они подумали, что и тогда…

— Какая? Та, которая на афише? — с завистью спросил Буасси. Лелак только кивнул. — Скажи, она и в жизни так же хороша? — Он давно не видел такого напряженного внимания на обычном утреннем совещании отдела по расследованию убийств.

— Еще лучше.

— Что ты забыл в той раздевалке?

Альбер про себя выругался. Он не любил обсуждать с шефом дела, находившиеся в начальной стадии. К тому же сегодня утром главной темой будет он сам.

— Я подумал, что этот Дюамель, возможно, ходил в театр в субботу вечером. Посмотрел программку и увидел, что в субботу была премьера у ансамбля «Кариока».

Если Лелак ожидал, что комиссар похвалит его за блестящие умозаключения, то очень ошибался. Корентэн только что-то проворчал, достал трубку и принялся набивать табаком.

— Предчувствие?

— Ну, так… то есть…

— Ты кто, провидец?!

Альбер счел за лучшее промолчать.

— Он там был? — спросил Корентэн после полуминутной тягостной паузы.

— Был.

— С кем?

— Один.

— Тогда все летит к черту.

Шеф с удовольствием закурил. Казалось, ему доставляет радость портить настроение своим людям.

— Он остался у них и на приеме. Может, там подцепил кого-то.

— Почему ты начал не с этого? Кого?

— Не знаю. Надо сходить в, театр еще раз с фотографией Дюамеля. Конечно, должен пойти человек, который говорит по-португальски.

— Да? А что тем временем будешь делать ты? — спросил Корентэн тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Сначала Альбер хотел было сказать, что желает вообще отфутболить это дело. Но он знал, когда нельзя сцепляться с комиссаром.

— Хочу еще раз пойти на квартиру Дюамеля и посмотреть его картотеку. В ней есть тот велосипедист Гастон Параж, который умер во время тренировки. В его крови нашли амфетамин. Интересно, есть ли об этом случае какие-нибудь сведения у Дюамеля.

Корентэн молчал, и Лелак, ощущая неловкость, продолжил:

— И еще я сходил бы на тот химико-фармацевтический завод, посмотреть, что там делается. А потом в редакцию «Пари суар». Любопытно, что скажут о Дюамеле его коллеги, каким он был человеком. Надо потолковать кое с кем из тех, кто был на новогоднем вечере у главного редактора Лафронда. Бришо считает, что Дюамель там подцепил женщину, возможно жену главного редактора. В картотеке Дюамеля отсутствует его первая женщина за этот год, а Лафронд был с нами у него на квартире.

— Мнение Бришо мне известно. Сейчас я тебя спрашиваю.

— У меня нет мнения, — ответил Альбер и поглядел в глаза комиссару. Хватит с него допроса!

Вероятно, он ответил резче, чем следовало. В кабинете наступила тишина, лишь откуда-то издалека слышался быстрый, отрывистый стук машинки. Над головами колыхался трубочный и сигаретный дым. На столе — сдвинутые пустые чашки из-под кофе, в косо падающем свете видно, как обтрепаны обои.

— Ну, значит, пойдешь в театр, — заговорил наконец комиссар. — И на химико-фармацевтический завод, и к Дюамелю, и в редакцию, и всюду, куда нужно пойдешь ты.

— Понял.

Альбер встал. Он знал, что следовало дождаться конца совещания, но был не в состоянии держать себя в руках. Выходя, он чувствовал спиной взгляды коллег, сожалеющие, сочувственные взгляды.

— Погоди! — сказал ему вслед Шарль. От него он меньше всего ожидал поддержки, Бришо не выступал против шефа. — Пойдем вместе. Я ведь знаю испанский.

Буасси грузно поднялся, бросив на комиссара извиняющийся взгляд.

— Ну… по-моему, мне тоже лучше пойти. Вдруг его опять захотят побить… моя помощь не помешает.

— Спасибо, — сказал Альбер, когда они вышли на улицу.

— Не за что, — ответил Шарль. — Я тоже хочу посмотреть на бразильских женщин. — Кто знает, может, что и выйдет, — добавил Буасси.

— Треснут тебе ногой по башке. Вот что выйдет.

Буасси только плечами пожал. Уселся на водительское сиденье своего «пежо» и открыл дверцы приятелям.

— Куда поедем?

— К Дюамелю, — ответил Альбер. — В театре репетиции начинаются после полудня.

Откинувшись, на спинку, он следил, как проносится мимо него город. На секунду показалась женщина, тянувшая сумку на колесиках, она сошла с тротуара, затем поспешно шагнула обратно. Они проносились мимо автобусов, в опасной близости от них протарахтел мотоциклист. Какого черта ему нужно было сердить шефа? Выглянуло солнце, и от этого настроение у Альбера почему-то еще больше испортилось.

На террасе одного кафе вяло, лениво восседали какие-то мужчины в пальто. Машина остановилась у светофора, и Альбер некоторое время разглядывал спокойную скуку на лицах этих типов.

Журналист жил неподалеку. Все самые дорогие и лучшие районы города находятся поблизости от острова, на котором стоит огромное здание Главного, управления полиции. Везет сыщику, которому попадается, жертва из высших кругов! Вероятно Дюамель хорошо зарабатывал. Плата за роскошные современные квартиры с террасами, выстроенные среди дворцов в стиле сецессион на улице Русле, была почти такой же, как месячное жалованье Лелака. С террас свешивались вечнозеленые вьющиеся растения, за стеклами красовались яркие цветы. Здание было красивым, даже если и не сочеталось с мраморной роскошью соседних домов.

Конечно, места для парковки не нашлось. Буасси свернул к находящейся под домом стоянке. Нажал на клаксон, чтобы открыли ворота. Ждал. Неожиданно возник человек в форме швейцара. На лице его застыло выражение скуки. Он сделал им знак проезжать дальше. Буасси показал свое удостоверение, и швейцар, что-то буркнув, подошел к воротам.

— Когда-нибудь выбью зубы такому вот ворчуну, — сказал Буасси. — Он воображает, что мы развлекаться сюда приехали?

Ворота раскрылись, и они медленно вкатили в гараж. Машин в нем стояло мало. Мужчины уехали на работу, женщины отправились делать покупки, «ситроен-паллас СХ» Дюамеля был на месте. Автомобиль сине-стального цвета, как у Корентэна, но в отличие от машины комиссара, всегда блиставшей чистотой, эта стояла вся в грязи. Они знали, что техники обследовали машину, но все же подошли к ней, словно никогда не видали «строена». Им было известно, что пятна, обезобразившие сиденье, — следы совокуплений. Буасси покачал головой.

— Какого дьявола он трахался в машине, если у него была такая прекрасная квартира?

— Так ему нравилось, — пожал плечами Альбер. Его больше интересовало, как удавалось подцеплять женщин такому уроду.

— Как бы не так, — небрежным тоном знатока вмешался Шарль. — Женщина была замужняя, времени у нее в обрез. Не хватало даже для того, чтобы подняться в роскошную квартиру.

— Чепуха, — сказал Альбер. — Не могли же они заниматься этим в центре города. А если бы им пришлось ехать в какое-нибудь заброшенное место, то с тем же успехом они могли подняться в квартиру.

Бришо снисходительно улыбнулся такой наивности приятеля.

— Да брось, пожалуйста! Почему бы им не заняться этим в центре города? Скажем, в таком вот гараже. Он отвозит женщину домой, но, прежде чем та поднимется в свое теплое, уютное гнездышко, немного поразвлекается с ней в машине.

Альбер что-то буркнул, это можно было счесть и за согласие. Бришо в прошлом году ухаживал за замужней женщиной. Однако Шарль продолжал:

— Женщина явно не из бедных, если живет в таком роскошном доме. И явно эту женщину Дюамель мог отвезти домой, не возбудив подозрений.

— Как это понимать?

— Можно несколько раз подвезти домой коллегу, которая живет по пути. Можно подвезти жену коллеги или друга, если случайно с ней встретился. Более того, это чуть ли не обязанность джентльмена.

— Догадываюсь, куда ты гнешь, — сказал Альбер. — И в конце концов, можно отвезти домой жену шефа, все найдут это вполне естественным.

Они направились к лифту. Шум их, шагов заглушало гудение котельной, тени их бежали рядом по исцарапанным стенам. Насколько правдоподобнее все выглядело, если бы Дюамеля убили здесь.

— Что вы, на это скажете? Дюамель в ночь на Новый год спутался с женой Лафронда. Она первый номер этого года. Потом они порвали отношения. Надоели друг другу или главный редактор начал их подозревать. Дюамеля убили, а Лафронд украл у нас из-под носа запись, относящуюся к его жене.

— Если только не он убил Дюамеля, — вставил Буасси. Альбер с Шарлем переглянулись и закивали головами, как люди, которые не нуждаются в словах. Оба они понимают жизнь…

Сорвав пломбу, вошли в квартиру. Мебель уже покрылась пылью. Воздух был несвежим, предметы казались здесь чужими, словно в музее. Они прошли прямо к картотеке, находившейся в сейфе. «Пари суар» обратилась с письменной просьбой к префекту полиции о передаче им картотеки. Префект согласился и обещал отдать им все после окончания следствия.

Альбер вытащил ящик на букву «П» и пробежал карточки глазами. Фамилии Паража он не нашел и несколько секунд разочарованно горбился над картотекой. Не может быть…

— Посмотри в другом месте, — желая помочь, предложил Буасси.

— Где еще, к дьяволу, может лежать карточка? — сердито ответил Альбер. — Видишь, они в алфавитном порядке.

— Как тебе угодно. — Буасси отвернулся, подошел к окну и принялся насвистывать, словно превосходно себя чувствовал. Ужасно неприятная была у него привычка, он не свистел, а насвистывал, но после первых нескольких тактов начинал мотив заново. По прошествии десяти минут это уже раздражало так же, как бормашина у зубного врача.

— Посмотри на букву «В» — «Велосипед» или на «Д» — «Допинг», — посоветовал Шарль. — Или проверь на химико-фармацевтические заводы.

— «Говорите мне о любви»… — насвистывал Буасси.

Они посмотрели на букву «Д», но «Допинга» там не оказалось. Однако Шарль не сдавался.

— Что нашли у того велосипедиста в крови?

— Амфетамин, — ответил Альбер. — «Производное от фенилалкимина, — прочел он. — Поднимает кровяное давление, учащает пульс, расширяет зрачки, ускоряет обмен веществ, поднимает температуру. Быстро всасывается, медленно выводится. Дозировка 0,005-0,01 грамма и 0,02-0,03 грамма. Снижает аппетит. Могут возникнуть побочные явления. Аэдаксин».

Он глянул на Шарля. Аэдаксин — известное лекарство, в каждой аптеке встречается его реклама.

— «Говорите мне о любви»… — продолжал насвистывать Буасси.

— Посмотри там, где завод «Фармацит», — посоветовал Шарль.

— Ничего тут нет.

Они в нерешительности стояли у шкафа. Чувствовали, что на все можно получить ответ, надо только суметь правильно задать вопрос.

— «Говорите мне»…

— У этого типа есть еще целая куча газетных вырезок.

Шарль вскочил, подтащил к шкафу маленькую складную лестницу. Взобрался по ней и снял кипу газет.

— Это все футбол, — разочарованно произнес он после короткой паузы. Вынул новую книгу. О заседаниях Международного олимпийского комитета. Положил и это обратно.

— Посмотри, нет ли досье на «Допинг»!

— Знаю. — Шарль покачнулся на лесенке, но восстановил равновесие.

— Возможно, и досье у него в алфавитном порядке.

— Знаю. — В голосе Бришо ощущалось нетерпение. — Сейчас посмотрю. Не можешь немного подождать? Вот оно! Прошу!

Он спустился с лесенки и положил на стол кипу газетных вырезок в папке со скоросшивателем. Все трое склонились над ними. Там находилась прошлогодняя статья из «Экспресс» — ее читали все трое. В свое время она стала темой для разговоров. Было там и сообщение об аннулировании результатов четырех легкоатлеток. Была вырезка из Журнала «Тайм». Шарль хотел ее отложить, но что-то приковало взгляд Альбера.

— Погоди-ка! — Он взял из рук Бришо вырезку, и начал читать статью. — Знаешь, о чем тут пишут?

— О том, как будет развиваться производство допингов и куда заведет их распространение, так? — Бришо несколько лет ходил на курсы английского языка. — Пишут о спортивной химии в двухтысячном году. — И Бришо гордо взглянул на Альбера.

— Не здесь, смотри! Второй абзац. — И, не ожидая, пока Шарль со своим английским школьного уровня переварит текст, прочел:

«Один французский завод несколько лет проводит опыты со стимулирующими средствами. По слухам, большую часть побочных явлений удалось устранить, и при анализе мочи новые средства обнаружить нельзя».

Он отложил газету.

— Ну, как ты думаешь, на каком заводе это делается?

— Посмотрите-ка, тут еще кое-что есть! — Теперь Буасси зарылся в кипу бумаг, расчистив себе место у стола своим большим телом. Буасси мог перечислить всех победителей «Тур де Франс» за тридцать лет, составы всех французских сборных по футболу за то же время и прочие важные вещи, а посему считал себя знатоком, экспертом. — Вот, здесь, смотрите! — вскричал он с воодушевлением. Оба приятеля повернулись к нему. — Известный скандал с Бертоломи. Помните, с тем, который умер в прошлом году от допинга.

Они знали, Бертоломи был четвертым лучшим велосипедистом мира. Когда допинг покончил с ним, долгие недели его делом занималась пресса. Но ни Альбера, ни Шарля не интересовал скандал с Бертоломи. В свое время дело было очень тщательно расследовано. Однако они не захотели вновь обидеть Буасси. Вежливо заглянули в статью.

— Что скажете? Парень дважды был вторым в «Тур де Франс», и не знаю даже сколько раз побеждал на этапах. Здорово, да?

— Угу.

То, что они искали, лежало там, прямо перед ними, прикрепленное скрепкой к статье о Бертоломи. Набранное петитом газетное сообщение.

«Вчера днем на границе департамента Шартр нашли мертвым спортсмена-велосипедиста. Личность его пока не установлена. Возможно, снова жертва допинга?»

— Что ты думаешь?

— Вероятно, это местная газета. Дюамель действительно за всем следил.

— Переверни! С обратной стороны как будто что-то написано.

Альбер снял скрепку и перевернул вырезку. Бришо ловко углядел. На обороте Дюамель фломастером записал имя — Риве. Оно не было им знакомо, если этот Риве и был спортсменом, то недостаточно известным. Шарль подошел к ящику на букву «Р».

— Риве… Риве… Антуан Риве, родился в 1955 году, французский чемпион 1976 года. Дисквалифицирован в 1978 году.

— Что вы ищете? — Бришо наконец поднял глаза от статьи о Бертоломи.

— Ничего, — сказал Шарль и вынул из ящика карточку Риве. Внизу, под отпечатанными на машинке данными Дюамель черным фломастером приписал адрес: Париж, улица Гавье, 8.

— Тогда, может, уйдем? — спросил Буасси.

— Пошли, — ответил Альбер.

* * *

— Куда поедем? — устало спросил Буасси. Мотор тихонько урчал, работая на холостых оборотах, в машине становилось жарко. — Если будете долго раздумывать, весь гараж задымим.

— По-моему, к этому Риве, — ответил Альбер.

— Знаю. А Шарль считает, что в редакцию «Пари суар». Так куда теперь ехать?

Бришо вздохнул.

— Знаешь что? Тут поблизости живет Лафронд. Навестим его жену, а там посмотрим. Пешком они дошли бы скорее. Чтобы свернуть налево, прежде им пришлось завернуть направо и погнать машину до улицы Дофина. Сделав приличный крюк, они поехали назад до улицы де Савой. Все молчали, каждый был занят своими мыслями. Альбер не слишком верил в теорию Бришо. Ну почему обязательно что-то было между журналистом и женой главного редактора? А если и было? Перед ними твердый как бетон, ясно просматриваемый мотив: допинговый скандал с загадочными смертями, гигантскими барышами и риском. И напористый журналист, от внимания которого не укрывается даже самая незначительная новость и который начинает на свой страх и риск расследование. Альбер мог только поражаться храбрости Дюамеля. Лелак очень удобно, устроился в машине, и ему неохота было даже шевельнуться, чтобы вынуть блокнот. Но он попытался запомнить, о чем надо расспросить знакомых Дюамеля. Насколько храбрым был журналист? Можно ли было угрозами заставить его бросить тему или он не обращал внимания на опасность? По мнению Бришо, журналиста убил муж одной из его любовниц. Слабосильный, пожилой господин. Альбер покачал головой.

— Любопытно, какая она женщина? — сказал Буасси.

— Я тебе скажу. — Альбер на секунду задумался. — Прежде всего, она моложе своего мужа, ей, вероятно, лет сорок-сорок пять. Она следит за фигурой, в меру употребляет косметику. Носит дорогие костюмы и чувствует себя голой, если на ней не навешано хотя бы полкило золота.

— А что еще нужно женщине, кроме этого?

Буасси удовлетворенно хихикнул. Остальные молчали. У Буасси действительно было много женщин, но вот каких, об этом лучше даже не думать. Однажды после работы они сели в кафе выпить пива. Осушив кружку, Альбер хотел уйти, но Буасси попросил его подождать, сейчас придет одна из его подруг, с которой он хотел порвать, но не мог. Альберу легко удастся отбить у него женщину, Буасси ему поможет. Тогда Лелак спросил, как она выглядит. Потрясающе, ответил Буасси. У нее огромные груди и милое лицо. Альбер остался. Женщина пришла. Если она и не была старше Альбера лет на двадцать, то по крайней мере так выглядела. У нее были огромные груди, таких не увидишь даже в старых американских секс-журналах. У нее все было чересчур крупным. Большой зад, талия не обхватишь, и вся она напоминала низенький, широкий цилиндр. Лицо ее закрывали громадные очки. Буасси гордо посмотрел на Альбера. Ну, что скажешь?

Такими были женщины Буасси. Женщины Шарля были высокими, стройными, элегантными, зрелыми, состоятельными и по возможности замужними. А у Альбера? Он подумал о тех девушках, которые ему нравились. О Марианне Фонтэн, миниатюрной, очаровательной красавице, созданной для того чтобы ею восхищались, ласкали ее и голубили. Вспомнил о бразильской девушке, ее острых грудях и сообщнической улыбке. О коротковолосой девушке из американского фильма и той, из метро, что показалась ему столь женственной и сексуальной, с длинными каштановыми волосами, в свитере на два размера больше, чем следует.

— Все ясно: женственность тебя просто отпугивает, — с наслаждением потягиваясь, произнес Бришо. Альбер повернулся назад и ткнул приятеля в поддых. Не слишком больно, лишь так, чтобы испортить ему удовольствие от потягивания. Буасси остановил машину, бросив на них многозначительный взгляд. Они огляделись. Автомобиль стоял на тротуаре против спуска на подземную стоянку. Пешеходы, ворча, обходили их, какой-то старый господин палкой ударил по багажнику их машины. Буасси нажал на клаксон, пешеходы испуганно попятились. Никто не вышел отворить ворота. Шарль высунулся из окошка.

— Я думаю, они электронные. Владельцы открывают их из машин.

— А как же мы въедем? — спросил Лелак.

— Никак. — Буасси внезапно включил заднюю скорость. Объехал какое-то такси, описал петлю и встал на только что освободившееся место.

Они вышли и огляделись. На углу маленький продуктовый магазинчик Феликса Потэна, книжная лавка, аптека. В витрине реклама аэдаксина. В дверях дома небольшая скульптура — облаченная в греческий хитон женская фигура, испуганно глядящая через плечо. Двери закрыты, некоторое время сыщики стояли в нерешительности. Телефона в квартиру не было, за стеклами, защищенными коваными решетками, дверь выглядела аристократически неприступной.

— Как, черт побери, туда попасть?

— Никак. Незваных гостей здесь не любят.

— А где входит почтальон, коммивояжер? Слесарь?

— Полицейский?

Тоненькая темнокожая женщина исчезла в узком входе метрах в двух от них. Лестница для прислуги.

— Ну, в конце концов, не упадет с наших голов корона — сказал Буасси.

— Корона не упадет. Но авторитета у этой женщины мы не приобретем, — ответил Шарль.

— Подождите здесь! — Альбер открыл дверь и начал взбираться по винтовой узкой лестнице. Голые лампочки освещали выкрашенные белилами стены, на которых не было никаких украшений. Но здесь было чисто, и на дверях ясными четкими буквами виднелись имена владельцев, Альбер пробежал мимо тоненькой женщины, которая остановилась отдохнуть, опустив на ступени две тяжелые сумки. Она прижалась к стене, чтобы Альбер смог пройти. Он поднялся на шестой этаж. От множества витков у него слегка кружилась голова. На секунду он остановился. Дышал он не тяжело, только сердце билось слегка учащенно. Альбер набрал воздуха, напрягшись, откинул назад плечи. Руки вытянул вдоль туловища и держал так, словно обеими ладонями опирался о столешницу.

Затем выдохнул воздух, почувствовал, как замедляется биение сердца. Он стоял у кухонной двери. Было тихо, только несколькими этажами ниже слышалось шарканье тащившей сумки женщины. Он нажал на звонок и принялся ждать. Звонка он не услышал, и это его раздражало. Альбер снова приложил палец к кнопке, но в этот момент дверь распахнулась.

Перед ним стояла женщина лет двадцати пяти, с рыжеватыми волосами. У нее были зеленые глаза, узкое лицо, небольшой рот с пухлыми губами. Лицо хищницы, подумал Альбер. Маленькой хищницы. Ласки.

— Что вам угодно? — спросила Ласка. Она стояла босиком на ковре, ногти на ногах были покрыты лиловым лаком. Ее тонкие, но красивой формы ноги до середины бедер прикрывала гигантская белая мужская рубаха. Вероятно, в этой квартире хорошо топили.

— Я из полиции, — протянул он женщине свое удостоверение. Она лишь мельком глянула на него и кивнула. — Мы ведем следствие по делу о смерти мосье Дюамеля. Мои коллеги ожидают внизу. Не будете ли вы любезны дать мне ключ.

— Господи! — В испуге женщина схватилась руками за лицо. — Дюамель? Мой муж знает, что вы здесь?

— Нет. — Он услышал шум за спиной и, даже не подумав, мгновенно отклонился в сторону, правая рука его исчезла под пальто. В другой он продолжал держать удостоверение.

— Пардон, мосье. — Мимо него прошла тоненькая женщина. Альбер попытался сделать вид, будто только хотел уступить ей дорогу. Он сунул пистолет назад в карман и шагнул чуть дальше. Интересно, она турчанка?

— Вино принесли? — спросила Ласочка.

— Да, — ответила женщина. Голос у нее был неприятный. Не ожидая дальнейших вопросов, она прошла в кухню и начала распаковывать сумки.

— Никогда ничего не знаешь заранее, — тихо сказала женщина Альберу. — Вы не зайдете? Здесь холодно.

— Будьте любезны, дайте мне ключи от двери. Мои коллеги ждут внизу.

Ждали они с нетерпением. Видимо, Альбер провел наверху больше времени, чем думал. Сыщики открыли дверь, которая с тихим шипением сама захлопнулась за ними. Вытерли ноги, прежде чем идти дальше. Мраморные своды сверкали чистотой, к лифту вела бархатная дорожка. Лифт с разноцветными деревянными инкрустациями, должно быть, изготовили добрых лет восемьдесят назад. А вот автоматику — самое большее лет десять. Бесшумно и быстро они поднимались на шестой этаж, приводя в порядок перед огромным зеркалом свою одежду. Шарль поправил галстук и подтянул манжеты. Буасси вытащил маленькую черную расческу и, нервничая, разглядывал ее.

— Вот, получил в подарок от моей новой женщины. Говорит, у меня красивые волосы.

Он причесался. Альбер заправил в брюки рубашку. Очевидно, она выскочила во время его дыхательных упражнений. Когда они поднялись, дверь квартиры уже была отперта. Мадам Лафронд успела натянуть брюки — красные шелковые шаровары, которые, весьма вероятно, носили женщины из гарема султана. Белую мужскую рубаху она сменила на шелковый, расшитый золотом китайский халат, перехваченный в талии желтым поясом. Мадам Лафронд провела их в огромную гостиную. Посреди комнаты, вокруг круглого столика из дымчатого стекла, стояли современные кресла, — имитация под старинные кабинетики, но все же не совсем такие. Спинки их были слишком высокими, сиденья слишком глубокими. Мебели в гостиной стояло немного: несколько шкафов, пуфов, повсюду хром, стекло, дерево и кожа — сплошная элегантность. В помещении было, холодно. Не только в переносном смысле, но и в прямом. Его едва отапливали. Мадам Лафронд, когда у нее не было гостей, наверняка забиралась в свое мягкое, теплое гнездышко.

Приятели погрузились в кресла и чуть в них не утонули. Мадам Лафронд тоже устроилась в одном из кресел, сев по-турецки и пристально глядя большими глазами на Альбера.

— Мадам… — заговорил Бришо тихо и торжественно, словно желая сообщить какую-то важную тайну. — В каких отношениях вы были с мосье Дюамелем?

— Кто вам сказал? — Она свирепо посмотрела на него. — Надеюсь, не мой муж?

— Нет, нет, — успокоил ее Шарль. — Мосье Дюамель вел регистрацию всех своих знакомых дам.

— Господи… — прошептала женщина. Худое лицо ее подурнело от испуга. Под красным халатом угадывались очертания крепкого тела маленькой хищницы. — Что будет, если это попадет в руки моего мужа?

Трое полицейских переглянулись.

— А что будет?

— Он меня убьет, — убежденно произнесла женщина. — Вы не поверите, как он ревнив.

— Убьет вас или вашего любовника? — спросил Шарль.

— Меня. Он на мне женился, я поклялась ему в верности. В поведении мужчины он счел бы измену естественной.

— Да? Даже в том случае, если это его друг или подчиненный?

Ответа они не получили. Мадам Лафронд разглядывала пальцы своих ног. У нее были красивые ноги, с тонкими маленькими пальцами.

— С каких пор начались ваши отношения с мосье Дюамелем?

— Со встречи Нового года. Он вышел на кухню, чтобы помочь мне. До того весь вечер что-то нашептывал мне на ухо и…

— Вашему мужу ничего не бросилось в глаза?

— Нет. Они пили, как лошади. Муж вообще не умеет пить и не пьет, разве что когда необходимо. Мы могли заняться любовью у него на глазах, он все равно бы не заметил.

— Но вы занимались этим не у него на глазах?

Ласка хихикнула.

— Нет. В кухне.

— А потом?

— В гараже. Там полно больших колонн, и днем ни одна душа туда не заглядывает.

Шарль взглянул на Альбера, потом удовлетворенно откинулся в кресле и вынул пачку сигарет.

— Разрешите?

Мадам Лафронд, наклонилась вперед, чтобы тоже взять сигарету. Казалось, у нее нет позвоночника.

— Вы позволите один вопрос? — спросил Альбер. — Можете посчитать любопытством, но это важно для следствия. Чем вас покорил Дюамель?

Женщина задумалась.

— Не знаю.

— Нельзя сказать, что он был недурен собой.

— Нет. Когда гости ушли и мы легли спать, я подумала об этом. Если уж я изменяю мужу, то почему с таким уродом?

— И почему же?

— Не знаю. Может, я в тот раз много выпила.

Она мягко ступила на ковер.

— Выпьете что-нибудь? — Мадам Лафронд подкатила сервировочный столик и, ожидая, что они выберут, смотрела на них взглядом хорошенькой официантки в экзотическом приключенческом фильме.

— Вы здесь не зябнете? — спросил Буасси, который пить сейчас не мог.

— Нет. Я привыкла. В доме моей матери едва топили. Горячая, вода бывала только раз в неделю, туалет находился во дворе. Но я не знакома ни с насморком, ни с простудой, — добавила она с гордостью.

— Дюамель говорил вам комплименты?

— Какие комплименты?

— Ну, я имею в виду… Быть может, он покорил вас красивыми словами…

— Может быть, не знаю. Ничего такого не припоминаю.

— Но чем же он вас покорил? — Обычно Альбер не бывал так настойчив с женщинами. Но с мадам Лафронд он не ощущал ни застенчивости, ни смущения.

— Он и не покорял меня, Но когда я опомнилась, то была уже его любовницей.

Они чокнулись, женщина, снова сидя по-турецки, Альберт и Шарль с трудом наклонясь из глубоких кресел, оба чувствовали, что у них возникло какое-то странное сообщничество с этой женщиной и даже почудилось, что и выпили они за то, чтобы все это осталось между ними. В ней ощущалось что-то от восточной рабыни-подавальщицы, казалось, мужчинам стоит лишь сделать знак, и она исполнит танец живота или станет угождать каким-либо иным их прихотям. И у них появилось желание повелевать ею — просто ради самого удовольствия отдавать приказания.

— Позу лотоса вы тоже умеете делать?

— Это как?

— Левую ступню положить на правое бедро, а правую на левое.

— Так?

Альберт сглотнул.

— Так.

Сам он более десяти лет пытался принять эту позу, но суставы не повиновались ему. Он выпил и даже зашипел. Коньяк обжег пораненный рот. Он поставил на стеклянный столик рюмку и встал. Положил руку на плечо мадам Лафронд, ощутил под ладонью круглые, упругие мышцы. Женщина склонила голову набок и взглянула на него.

— Вас побили?

Альбер другой рукой провел по украшавшей его щеку синей опухоли. Стало больно. Шарль допил коньяк и вскочил. Буасси кашлянул, положил обе ладони на подлокотники и поднялся. Они очень благодарны за все, будьте совершенно спокойны, на них можно положиться… затем дверь за ними захлопнулась, и, когда Альбер опомнился, они уже стояли на лестничной клетке, украшенной гипсовыми закорючками и золотыми украшениями. Вызывать лифт они не стали, спустились пешком.

* * *

— По-моему, его фонарь под глазом ей понравился.

— Он делает лицо Лелака таким мужественным.

Альбер откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Этот текст приятели выдавали с тех пор, как сели в машину. Прозвучало несколько замечаний, оценивающих фигуру мадам Лафронд, затем последовали предположения обоих специалистов о том, каких результатов можно от нее ожидать. Остальное относилось к начинавшемуся роману Альбера.

— А как они глядели друг на друга в дверях, когда прощались… У меня чуть сердце не разорвалось.

— Если в ближайшее время мы не увидим Альбера, будем искать его в гараже.

— Только бы Марта не узнала.

Альберу начало надоедать.

— Ладно, великие умники! Только вы забыли спросить у мадам Лафронд, где был ее муж в субботу вечером.

Хихиканье прекратилось. Буасси сбавил скорость и подтянулся к тротуару.

— Вернемся назад?

— Да, — сказал Шарль. — Или лучше не надо. Остановись у телефона-автомата.

Они припарковались между двух автомобилей под прямым углом. Шарль выскочил из машины. Конечно, они могли спросить у Лафронда, где он был в субботу вечером, но это было бы серьезной ошибкой. Бришо обдумал все это в одно мгновение после того, как Альбер умолк. Если Лафронд виновен, не стоит его предупреждать. Если он не виновен, обидно настраивать против себя влиятельного человека. Если главному редактору неизвестно о его рогах, он не поймет, почему его вдруг заподозрили, и примется размышлять. Зачем выдавать женщину? Совершенно лишнее.

Автомат был занят, пришлось ждать. Бришо оставил пальто в машине и теперь зябко ежился и подпрыгивал. Звонила худая молодая женщина. Ее рот двигался так, словно она разминала жевательную резинку, хотя она просто говорила медленно, но без единой паузы. Взглянув на Шарля, она отвернулась и продолжала разговаривать.

Альбер, сложив ноги крест-накрест, с наслаждением наблюдал за сценкой. Буасси слегка убавил обогрев, в машине было жарко. Шарль легонько постучал по плечу женщины и что-то сказал ей. Та положила трубку и оскорбленно удалилась, однако, пройдя несколько метров, что-то сказала ему. Бришо повернулся к ней спиной. Вынул блокнот и набрал номер. Говорил он коротко, чуть погодя прибежал обратно в машину и, дрожа от холода, бросился на заднее сиденье.

— Не отгадаете, — с удовлетворением сказал он, потирая руки и бедра. — Малышка сказала, что ее муж был в театре. Смотрел какой-то бразильский ансамбль, а потом присутствовал у них на приеме. Вернулся домой поздно ночью. Ну, что скажете?

Буасси присвистнул, Альбер промолчал, словно сообщение вообще было ему безразлично. Ладно, проверим и это. Но в душе он оставался верен версии с допингом.

— Да, и еще кое-что, — добавил Бришо. — Мадам Лафронд просила тебя поцеловать.

Они направились к центру.

Альбер вышел из машины, Лафронд его не интересовал, он сказал, что поедет на такси к Риве. Буасси покачал головой.

— Ты всерьез считаешь, что этот тощий маленький старикашка мог убить того бегемота?

— А почему бы нет? Может, ему кто-то помогал.

Бришо наблюдал, как Буасси выруливает на официальную стоянку «Пари суар», и следил за лицом сторожа, который только кивнул, чтобы они въезжали; Это был пожилой человек, явно бывший полицейский, который умел отличать полицейские машины и без опознавательных надписей.

В редакциях они уже бывали, но только в маленьких газетах. Представления о больших основывались у них лишь по американским фильмам. Они рассчитывали увидеть огромный зал, где снуют нервные мужчины без пиджаков и бегают хорошенькие женщины с бумагами в руках. Ожидали услышать стук типографских машин и увидеть стоящего рядом Лафронда, с удовлетворением наблюдавшего за тем, как из них автоматически выскакивают газеты. Как бы там ни было, но они ожидали шума и движения. Однако здесь царила тишина. Через стеклянную, на фотоэлементах, дверь они вошли в огромный пустой зал. Пальмы, кресла, в центре будка, тоже из стекла, в ней вахтер в форменной одежде. Они подошли туда и вынули удостоверения.

— Разрешите? — Вахтер взял у них из рук удостоверения, и записал имена в большую тетрадь. — К кому вы идете?

— К мосье Лафронду.

— …Лафронду… — Вахтер писал медленно, детским разборчивым почерком. Он посмотрел на них извиняющимся взглядом. — Повсюду наставили компьютеров, только у нас нет. Только мы знай себе пишем. Но теперь уже недолго, мосье. Две недели — и конец.

— Прекрасно, — сказал Шарль. Вахтер вернул им удостоверения.

— Будьте любезны подняться в лифте на четвертый этаж.

Пропустивший их вахтер был человеком лет сорока, с руками-лопатами и перебитым носом. Они с трудом могли представить, что через две недели он будет нажимать на клавиатуру компьютера.

Проходя по вестибюлю, они искали хоть какого-нибудь признака того, что находятся в редакции. Чистота, тишина. Стены цвета яичной скорлупы, на полу светло-коричневый ковер. Все скорее напоминает оранжерею из-за множества цветов, расставленных повсюду. В лифте звучала тихая музыка. В нем могло поместиться по меньшей мере человек десять, стены его тоже были цвета яичной скорлупы, а на полу лежал такой же коричневый ковер, как в вестибюле. Они вышли на четвертом этаже и огляделись. Коричневый и цвета яичной скорлупы коридор с раздвигающимися дверьми из пластика.

— Будто современная рекламная контора…

— Когда у нас так будет?

— Надеюсь, никогда.

— Ненормальный…

Дойдя до кабинета главного редактора, оба смолкли. Постучали и один за другим вошли. Шарль впереди, за ним Буасси своей странной походкой вперевалочку. Огляделись в коричневой и цвета яичной скорлупы приемной. За овальными, сделанными на заказ письменными столами сидели секретарши, словно тоже сделанные на заказ. Они одновременно подняли головы.

— Я Шарль Бришо. Мадемуазель Житон?

— Это я. — Одна из женщин нерешительно приподнялась.

— Быть может, вы помните, мы разговаривали по телефону. По делу мосье Дюамеля.

Две другие женщины, приступившие было снова к работе, вскинули глаза на Шарля. Обеим под пятьдесят, на обеих строгие костюмы. Похоже, им Бришо понравился.

Мадемуазель Житон можно было дать лет тридцать. На ней красная шелковая блузка и широкая цветастая юбка, скрывающая бедра и зад, которые по сравнению с ее возрастом были лет на десять пышнее, чем следовало. Костюм дополнял легкий грим. Даже в период своего расцвета она вряд ли была секс-бомбой, однако и теперь не скажешь, что мадемуазель Житон дурнушка. В коллекции Дюамеля она фигурировала под номером шестым за 1984 год.

— О, конечно, полиция. Пожалуйста.

— Мосье Лафронд у себя?

— Да. О вас доложить?

— Прошу вас… одну секунду… — Бришо подошел к письменному столу и склонился над ним. Нельзя было расслышать, что он говорит, Житон внимательно выслушала, потом так же тихо ответила. Со стороны они казались заговорщиками.

Женщины перекладывали бумаги на своих; столах, делая вид, будто поглощены работой.

Буасси перенес центр тяжести на другую ногу, Шарль кивал, женщина, — жестикулируя, что-то объясняла, затем откинув упавший на глаза локон, взялась за телефон.

Лафронд не был занят, во всяком случае, — принял их сразу. В его кабинете уже не было ничего ни светло-коричневого, ни цвета яичной скорлупы, ни пластиковых раздвижных дверей, ни неудобных, с изогнутыми линиями письменных столов, ни скрытого освещения. Это была нормальная приличная контора с громадным, сделанным из настоящего дерева письменным столом, с настольной лампой, креслами, люстрой на потолке и длинным столом для переговоров с расставленными рядом деревянными, обтянутыми кожей стульями с прямыми спинками. Одна стена была уставлена книгами, другую покрывали изображения старых первых полос газеты.

— Модернизация закончилась у вашего порога? — спросил Шарль.

— Нет. — Лафронд рассмеялся. — У моего порога закончилась сфера влияния дизайнера. — Знаком он пригласил их сесть, сам расположился за письменным столом.

Шарль вынул толстый блокнот в плотной, твердой обложке.

— Не скажете, когда вы видели в последний раз Дюамеля?

— В субботу вечером… Я встретился с ним в театре.

— В котором часу?

— Представление началось в семь. И длилось примерно до девяти. А в чем дело? Ведь его же убили дома…

— А после спектакля?

— Я выпил несколько рюмок на приеме и ушел домой. Не знаю, как долго оставался там Жорж.

— И не знаете, ушел ли он один или с кем-нибудь?

— Разумеется. — Лафронд нажал несколько кнопок на клавиатуре, стоявшей рядом с письменным столом. На укрепленном между книгами экране появилось изображение газетной полосы. — Прошу прощения, всего несколько секунд, — пробормотал он в их сторону, с поразительной быстротой пробегая статью. Затем нажал очередную кнопку. — Этот рыночный материал слишком длинный, — сказал он, склонившись к клавиатуре. — Достаточно половины, духовный мир торговки никого не интересует. Об ограблении банка дайте три колонки и заголовки покрупнее. Почему у вас такие мелкие заголовки? — Он отпустил кнопку, откинулся и, похоже, ему секунду пришлось соображать, пока он не вспомнил, что делают эти двое чужаков в его кабинете. — Если самому не проследить, наверняка что-нибудь упустят… — проворчал он. — На чем мы остановились?

— С кем отправился домой Дюамель в субботу вечером, — предупредительно подсказал. Шарль.

— Понятия не имею. — Лафронд задумался. — Откуда мне знать?

— Вы разговаривали с ним на приеме?

— Естественно. Поговорили несколько минут и разошлись. Знаете, как бывает на подобных приемах. Все стоят, в одной руке тарелка, в другой бокал, и пытаются есть, стараясь, чтобы их не толкнули. Двадцать пять знакомых, с которыми надо поздороваться, из них десяти пожать руку, тебя представляют множеству разных людей, вовсе тебя не интересующих.

— Кто там был?

— Актеры, телевизионщики, журналисты, бог весть кто. Обычная толпа бездельников, которые присутствуют на всех приемах. Избави нас от них, Господи! — Он снова заиграл на клавиатуре, словно на рояле, и, хмыкая, смотрел на экран. — По меньшей мере дважды в неделю у меня таким образом воруют время. — Он гневно тыкал кнопки, стирал одну картину, заставлял появляться новую. — Достаточно мне только услышать о приеме, а ля фуршет, как у меня подымается давление. Есть невозможно, беседовать невозможно, сесть невозможно, ума не приложу, почему люди приходят от этого в такой восторг?!

— А завести знакомства там можно?

— Да, можно.

— Вы не заметили, чтобы Дюамель с кем-либо знакомился?

— Нет. — Лафронд перестал нажимать на кнопки и поглядел на них. — Вы думаете, Дюамель завел там какое-нибудь новое знакомство?

— А вы как думаете? — Словно два козленка, столкнувшиеся на узком мостике, они не уступали друг другу — ни главный редактор, ни Шарль. Оба желали только спрашивать, но не отвечать.

— Дюамель легко сходится с людьми?

— Я не знаю его личной жизни. — Лафронд вновь переключил свое внимание на экран.

— Вы видели пачку писем в кабинете Дюамеля, ведь вы там присутствовали, когда мы ее нашли. — Шарль, словно подчеркивая значение каждого слова, в такт постукивал карандашом по блокноту. — Вы знали, что он пользуется успехом у женщин?

— Нет, но меня это и не интересовало. Я вообще не вникаю в личную жизнь своих сотрудников.

Даже не будь их предварительного разговора с мадам Лафронд, у сыщиков непременно возникло бы подозрение. Обычно подозрительно, если кто-то ни с того ни с сего становится вдруг равнодушным, замыкается в себе, словно черепаха, которая прячется в свой панцирь, когда собака пытается обнюхать ее. Слишком много таких притворно равнодушных голосов они слыхали, чтобы их можно было ввести в заблуждение. Оба вежливо кивали, Шарль что-то записывал.

— Э-э-э… вы занимаетесь каким-нибудь спортом? — спросил он.

— Нет. А в чем дело? Почему вас это интересует?

— Даже, не знаю, — невинно произнес Бришо. — Вероятно, потому, что вы не располнели. В вашем возрасте и в вашем положении большинство обрастает жирком.

Лафронд пристально глядел на него.

— Я имел в виду теннис, лыжи, гольф, парусный спорт…

— Работа, мосье, работа — лучший вид спорта. — Он улыбнулся. — И вам рекомендую. — Он повернулся к микрофону: — Почему вы поставили эти фотографии Вайнбергера? Дайте мне все, я сам отберу. — Лафронд нажал еще одну кнопку и вперил взгляд в экран. Провожать их он не стал.

Глава пятая

Становилось прохладнее, и парижане, дрожа от холода, плотнее запахивали на себе куртки. Слегка покапал дождь — ровно настолько, чтобы промочить людям ботинки и заставить зябко топтаться на автобусных остановках тех, кому именно сейчас понадобилось отправиться в путь.

Альбер вышел из такси, сунул под пальто книгу, которую купил в магазине рядом с домом Лафронда, и огляделся. Заводы, обшарпанные одноэтажные домишки, пыльные садики, бесцветные доски для наклейки афиш, перегородившие узкую дорогу грузовики.

Улица Гавье, 8. Антуан Риве.

Не найдя его фамилии в перечне жильцов, Альбер отправился искать квартиру консьержа.

Двухэтажный дом, высокая сводчатая подворотня. Квартира консьержа слева на повороте лестницы. Альбер переложил книгу в левую руку, чтобы освободить правую, и постучал. Дверь открыла низенькая ширококостная женщина. Вид у нее был неряшливый, волосы взлохмачены, к переднику присохли бурые остатки пищи.

— Я ищу мосье Риве.

Женщина ткнула рукой в направлении двора и захлопнула дверь. Альбер вздохнул и двинулся к мощеному двору. Слева стоял на козлах старенький «рено-дофин», справа прилепился к стене сарайчик. Был он высотой метра в два, достаточно широкий для того, чтобы в нем поместилась кровать, и около пяти метров в длину.

Дверь находилась в обращенной к воротам стене продолговатого строения. Она вела в убого обставленную кухню, за стеклом, склеенным пластырем, виднелся допотопный водопроводный кран, изготовленный на рубеже века, древний буфет, две старые афиши. Они приглашали на велосипедное состязание, вспомнить о старых Добрых временах. На стук никто не откликнулся. Альбер коленом толкнул дверь. Она отворилась, потом, словно была автоматической, медленно закрылась. Альбер еще раз толкнул ее и нехотя вошел в квартиру. У двери в комнату он остановился и, прежде чем зайти, постучал по дверному косяку.

— Риве, вы дома? — Ему показалось, он услышал какое-то шевеление. — Я из полиции, хочу с вами потолковать.

Почувствовав, как кто-то приближается изнутри, он машинально шагнул в сторону. Низкорослый, худой мужчина резко распахнул дверь, поскользнулся на каменном полу кухни и, едва обретя равновесие, выскочил во двор.

— Стой! — закричал Альбер. Но в следующий момент рефлексы, выработавшиеся за пятнадцать лет службы в полиции, подсказали правильный ход действий. Выхватив пистолет, он ворвался в комнату. Терять время не хотелось, однако надо было проверить, не остался ли там кто-нибудь. Он рванул дверцу шкафа, заглянул под кровать, распахнул ногой дверь туалета. Не прошло и пяти секунд, как он был во дворе. На бегу сунул пистолет во внутренний карман и вытащил из-под пальто книгу. Он бежал быстро, в полной уверенности, что догонит беглеца. Если только тот не скроется в соседнем доме. Однако мужчина, следовал вверх по улице Анастаз. Альбер, лавируя между прохожими мчался за ним вслед. Прохожих на улице было мало, но почему-то все они как назло оказывались перед ним и в последний момент, когда он собирался обогнать их, вынуждали его делать зигзаг. Они начинали завязывать шнурки на ботинках, беседовать между собой, толкать впереди себя детскую коляску.

Риве свернул влево. Альбер не видел его, лишь мог проследить направление его пути, когда он прокладывал себе дорогу среди прохожих. Лелак гнался за ним по проезжей части. Бежал во всю прыть, чувствуя, как сокращается между ними расстояние. Автомобилисты, поравнявшись с ним, снижали скорость и выкрикивали ругательства, один мопед даже слегка задел его, проезжая мимо.

Альбер ничего не замечал. Но вот увидел беглеца. Низенький человечек с черными волосами и морщинистым лицом обернулся на бегу. По тротуару за ним никто не гнался. Альбера он заметить не мог и все же продолжал убегать. Альбер начал выдыхаться. Он вспотел, брюки прилипали к ногам, икры ног словно кололо мелкими иголками, воздух со свистом вырывался из легких. Автомобили, автобусы, мотоциклы прыгали перед глазами.

Он услышал скрежет тормоза и отскочил влево, оказавшись между двумя припаркованными машинами. Боковым зрением уловил, как одна машина скользнула на то место, где он только что бежал, но тотчас выбросил это из сознания.

Теперь он бежал по тротуару. Бежал все медленнее. Да и направления бега менял не так быстро, как вначале; все больше времени требовалось для того, чтобы решить, куда свернуть.

Плечи Альбера все чаще натыкались на препятствия. А Риве не сбавлял темп. Расстояние между ними снова возросло, и Альбер бежал уже скорее из принципа, не веря, что когда-нибудь сможет догнать бывшего велосипедиста. Риве, словно ящерица, мог внезапно остановиться, внимательно посмотреть назад, а затем снова припуститься бежать, меняя направление, огибая идущих навстречу, пересекая мостовую. Затем он снова свернул за угол, и Альбер остановился. Хватит с него. Он пробежал по меньшей мере два километра. Сначала был спринт, потом пришлось бежать, меняя направление, толкая прохожих, отскакивая от машин, и все это — он глянул на часы меньше чем за восемь минут.

Как, черт побери, Риве выдерживает такой темп? Тренируется он, что ли? Альбер знал, что по сравнению с рядовым обывателем его собственная спортивная форма просто блестяща, но где ему сравниться с профессиональным спортсменом?! Неужто Риве серьезно тренируется? Риве, которого дисквалифицировали в семьдесят восьмом и которому денег хватает лишь на жалкую дыру на улице Гавье?

Альбер вспомнил пустые бутылки из-под вина на кухонном столе. Нет, это невозможно! Едва начав приходить в себя, он заметил любопытные взгляды прохожих. Тяжело дыша, взлохмаченный, вспотевший, он стоял, опустив голову, и что-то бормотал.

Положив книгу на припаркованную машину, он расстегнул молнию на спортивной куртке и попытался привести себя в порядок. Заправил рубашку в брюки, подтянул носки, подождал, пока обсохнет потное тело. Затем двинулся дальше. Медленной, неуверенной поступью, чтобы как-то расслабиться после напряженной погони и немного обдумать происшедшее.

Неужели Риве убил Дюамеля? Если нет, почему он убегал? И вообще Риве ли этот беглец?

Он вынул из кармана взятую в картотеке Дюамеля карточку. Антуан Риве родился в 1955 году. Не разница ли в возрасте причина того, что тот оказался, быстрее Альбера?

— Старею, — подумал он. — Двадцать лет назад я бежал бы, пока не грохнулся. Десять лет назад — пока не смог бы прислониться к стене, чтобы сдержать тошноту. Теперь остановился, как только устал. Старею, — снова подумал он, словно желая себя убедить. — Бегаю, тренируюсь с Жаком и воображаю, будто я в полном порядке. И вот, пожалуйста! Десять лет разницы в возрасте позволили этому проклятому Риве ускользнуть. Не может он быть в лучшей форме, чем я. Просто он не сдался, а продолжил бег.

Альбер приостановился, так как на тротуаре образовалась толпа, и он не знал, как ее обойти. Кто-то упал. Умер или умирает, бьется в судорогах или истекает кровью. Люди стояли и смотрели, словно любовались прекрасным зрелищем. Гадали, что могло случиться, будто от этого несчастному было легче. Спрашивали, вызвал ли кто-нибудь «скорую» и, удовлетворившись ответом, продолжали стоять.

Лелак решил обойти толпу. Правда, он учился оказывать первую помощь, но мало чего достиг. Хотя он был сыщиком и еженедельно видел покалеченных, истекающих кровью и мертвых людей, он не мог избавиться от ужаса, свойственного самому обыкновенному человеку. Врач, который вел у них курс первой помощи, уснащал свои лекции специальными выражениями, рассказывал о ходе различных болезней и лечении их. Вместо того, чтобы растолковывать, когда и что надо делать. Из всего этого Альбер вынес, что самое лучшее тотчас же вызывать «скорую». А разбирался он лишь в том, с чем часто встречался за прошедшие пятнадцать лет службы: вывихах, переломах, рваных и колотых ножевых ранах, переломах черепа.

Лелак прокладывал себе дорогу среди зевак, потом все же не удержался, чтобы не бросить взгляд на лежавшее на земле тело. Это был худой молодой мужчина. Черные волосы, морщинистое лицо, потертые серые брюки, темный свитер. Альбер остановился и, хотя сразу узнал человека, склонился поближе. Риве лежал на спине, вытянув руки вдоль тела.

— Отойдите, отступите подальше! — скомандовал Альбер. Он не вынул удостоверения, но по его тону все узнали в нем представителя власти. — Нечего здесь разглядывать…

Он присел на колено и поискал пульс у лежавшего. Риве был жив, насколько Альбер мог установить по едва уловимым неровным толчкам под его пальцами. Однако он едва дышал. Искусственное дыхание, подумал Лелак, вот что ему нужно. Он ощутил к себе ненависть, однако не смог заставить себя приникнуть к сжатому рту Риве. Положив обе руки ему на грудную клетку, он начал ритмично надавливать на нее.

Прибыла машина «скорой помощи» — плоский «Ситроен-комби» старого выпуска. В ней помещались носилки и сопровождающий. Врача не было, только двое санитаров, которые занялись своим делом с такими же скучающими лицами, как группа Лелака на месте тройного убийства. Торопливо осмотрели Риве и уложили на носилки.

Разрешили Альберу сесть с ними в машину и, включив сирену, тронулись с места. Лелак понятия не имел, куда они едут. Сзади в машине не было окошка, от резких, крутых поворотов и неожиданных торможений Альбер почувствовал дурноту. Наконец они прибыли. Больница Сен-Мелани состояла из целого ряда корпусов, построенных из старых, добротных красных кирпичей, где кошки разгуливали в саду, а крысы — по коридорам цокольного этажа.

Риве унесли, и Альбер остался стоять в переполненном коридоре, будто обеспокоенный родственник. Мимо него, меряя Альбера подозрительными взглядами, шаркали в умывальную старики в болтающихся на тощих плечах пижамах. В конце концов появился доктор.

Молодой, рано начавший седеть мужчина с усталым лицом и нетерпеливыми жестами.

— Мосье доктор, каково его состояние?

Тот остановился, видя, что от разговора не уклониться. Оглядел Альбера.

— Пока жив. Вы делали искусственное дыхание?

— Да. Надеюсь, не…

Врач махнул рукой.

— Если быть откровенным, возможно, он и не выкарабкается.

— Что с ним случилось?

— У него обширный инфаркт верхней стенки.

— Но отчего?

— Ваш друг молод. Возможно у него сужение нисходящей ветви левой венечной артерии. Такой случай называют «производителем вдов». Но может быть, он перенес слишком сильную перегрузку.

— Не сердитесь на мой вопрос… У него нашли в крови амфетамин?

Взгляд доктора задержался на книге, которую Альбер держал в руке: «Психостимуляторы в терапии». Толстый, богато иллюстрированный фолиант, заполненный графиками, формулами, рисунками. Он обошелся Альберу в двести двадцать франков.

— Вы врач?

— Полицейский.

— Мы не искали амфетамин в его крови. А нужно было?

— Вероятно. — Лелак попытался выдавить из себя извиняющуюся улыбку.

— Посмотрю, что тут можно сделать. Позвоните после полудня.

Он повернулся и ушел, не назвав своего имени. Альбер досадливо махнул рукой и подошел к курящему у стены высохшему желтолицему старику.

— Не знаете, как фамилия доктора, с которым я сейчас разговаривал?

Старик, глубоко затянувшись, подумал.

— Нет.

Секунду Альбер постоял, посмотрел на старика, наслаждавшегося одной из последних своих сигарет, на дверь, за которой лежит Риве, на длинный коридор и уныло шаркающих ногами больных, и его охватило желание бежать, мчаться отсюда, пока на него на напялили пижаму, не уложили на койку, не засунули в него трубочки, пока мышцы его не стали дряблыми, а зубы не выпали. Прочь отсюда, пока он в силах, прочь, пока можно оборачиваться вслед женщинам на улицах, любоваться красивыми девушками, и не обижаться, когда они смеются над ним. И нужно пойти на завод «Фармацит», выяснить, почему попал с инфарктом в больницу тридцатилетний мужчина после не такой уж длинной пробежки.

* * *

— Шарль, старина! Какими судьбами?

Высокий красивый молодой мужчина с намечающимся брюшком стоял перед ними в редакционном коридоре. Он был одет в коричневые суконные брюки и клетчатый спортивный пиджак. У него были широкие плечи и крупные мускулистые руки, почти такие же, как у Буасси.

— Дело Дюамеля, а? Не знал, что ты ведешь. Пошли, выпьем чего-нибудь!

Буасси, засунув руки в карманы, делал вид, будто скучает. Давно он не чувствовал себя так хорошо. Он никогда раньше не видел Бришо смущенным. Сейчас он знал и причину этого.

Коллеги считают его, Буасси, идиотом, думают, он только и умеет, что машину водить, а он их насквозь видит. Даже этого великого умника Шарля. Спрашивается, почему у него такая хорошая пресса? Конечно, без разрешения начальства нельзя делать заявления для печати. Но разве виноват тот, у кого друг журналист? Нельзя разве выпить с ним иногда по стаканчику винца?

— Мой коллега Буасси… А с ним мы учились вместе в университете. Андрэ Ле… — он проглотил конец фамилии. Впрочем, с кем только Шарль вместе не учился!

— Как ты сказал? Ле…

— Леметр, — закончил молодой человек.

— Ага. — кивнул Буасси. Ему не терпелось рассказать обо всем Альберу.

Леметр один из самых известных уголовных репортеров. Корентэн читает его сообщения, как главный режиссер «Комеди Франсез» театральные рецензии. Леметр по меньшей мере на четыре года моложе Бришо. Если они и учились вместе в университете, то вряд ли были друзьями.

— Ладно уж, — вздохнул Шарль. — Действительно, занимаюсь делом Дюамеля. Ты знал этого типа?

Леметр пожал плечами.

— Встречался с ним несколько раз. Несимпатичный субъект, откровенно говоря, я и сам бы охотно надавал ему оплеух. Ну, идем, нечего топтаться тут посреди дороги.

Леметр потащил их за собой по коридору к лифту. Они спустились на один этаж. Там находился кабинет журналиста. Коричневая и цвета яичной скорлупы клетка, письменный стол, заваленный рукописями, экран и клавиатура компьютера, на стенах и двери полицейские циркуляры.

Леметр бросился на стул, стоявший за письменным столом и вытащил из ящика стаканы. В распоряжении гостей были два пластиковых полушария, они подозрительно зашатались, когда Шарль и Буасси опустились в них.

— «Скотч» пойдет? — Леметр откинулся на стуле и откуда-то из-под окна вытащил бутылку. Налил и задумчиво уставился на стакан. — Славный старина Дюамель. Нам действительно следует первыми написать об этом деле, как только оно прояснится.

Шарль махнул рукой.

— Жаль только, что придется делать из него героя. Мученика прессы. Бррр! — Он проглотил виски и снова налил. — Он был хорошим журналистом?

— Да какой он журналист! Работал в спортивном отделе. Это тебе что-нибудь говорит? Едва знал алфавит. Получал премию, если в одной фразе мог правильно согласовать подлежащее со сказуемым и в одну статью вставить только двадцать обширных фраз.

Буасси заерзал. Он был восторженным почитателем Дюамеля.

— А его разоблачения? — с торжеством в голосе спросил он.

— Разоблачения? — Леметр с удивлением поглядел на него.

— А вы знаете, почему сидит на скамейке для запасных игроков никому не нужный футболист, когда лучшие играют? И о прочих подобных делах? Дюамель писал о всяких махинациях и о том, что за ними скрывается, — сказал Буасси. — Он их расследовал.

— Вы тоже расследуете, но вы ведь не журналисты. Дюамель был настырным, назойливым эгоистом, который усердно собирал данные обо всех, с помощью шантажа, обмана и денег заполучал информацию, а потом продавал ее, словно она была важной. — Леметр поднял огромную руку. — Как бы не так, расследовал! Всегда вращался в одном и том же кругу. Вы знаете, сколько у нас известных спортсменов, за которыми стоит следить? Сто, двести.

…

* * *

— Не знаю, — быстро ответил лысый. — Личным составом занимается мадемуазель Турнуа в четвертой комнате. Еще что-нибудь?

— Да-а — ответил Альбер. — Есть и еще кое-что. До своей смерти здесь работал человек по имени Гастон Параж. Каков был круг его обязанностей?

Директор развел руками.

— Четвертая комната. Право же, не стоит продолжать. Я полностью доверяю своим людям. — Он описал руками большой круг, будто хотел заключить в объятия всю комнату. — Сами видите, ко мне в любое время может войти каждый. Моя дверь открыта, ее не охраняют секретарши. Все это знают и не злоупотребляют моим доверием. Приходят лишь тогда, когда действительно затрудняются сами решить тот или иной вопрос. Зачем мне знать, кто работает у какого-то аппарата и каковы его обязанности? Вы хоть представляете, сколько людей трудится на этом маленьком предприятии?

— Нет, — ответил Альбер. — Но меня это интересует.

— Более восьмисот.

— Та-ак. И сколько из них умерло в последнее время?

Он был разочарован. На лице лысого не появилось оскорбленного выражения, отразилась только безнадежная усталость.

— Четвертая комната.

— Тогда, может быть, скажете, занимаются ли на вашем заводе производством допинговых средств?

— Мы не занимаемся. У нас есть лекарства с побочным возбуждающим действием. Например, аэдаксин — наши таблетки для похудения. Они занесены в список допингов, и в справочнике покупателей предупреждают об этом. Но спортсмены мало чего добьются, принимая его. Самый элементарный анализ мочи показывает его наличие.

— Он содержит амфетамин?

— Да. Есть у вас еще вопросы?

— Есть. Работают ли у вас над такими допингами, которые нельзя обнаружить с помощью анализов?

— Не думаю, чтобы существовало средство, которое нельзя обнаружить. По крайней мере, проводимые до сих пор анализы все обнаруживали… — Лысый задумался. — Еще что-нибудь?

Альбер встал, простился, вышел и в коридоре, прислонившись к двери, выругался, Почувствовав облегчение; направился к четвертой комнате.

Мадемуазель Турнуа была худой, костлявой старухой с носом картошкой. Она сидела перед высокой довоенной пишущей машинкой «Ундервуд» и быстро, решительно стучала на ней. Оглядев со всех сторон удостоверение Альбера, а потом его самого, она не предложила ему сесть.

— Что вам угодно?

Из ее информации он ничего нового не почерпнул. Гастон Параж был подсобным рабочим, человек по имени Антуан Риве на заводе не работает, и, к сожалению, она не может сказать, какое количество их сотрудников уже покинули этот мир. Но слава богу не много.

Альбер поблагодарил, снова вышел в коридор и несколькими тирадами дополнил сказанное им у двери директора. Интересно, куда звонил вахтер? Кого предупредил? Лелак направился к экспериментальной лаборатории. Она была на втором этаже. Стеклянная стена с проволочными вложениями отделяла ее от коридора, в ней была маленькая дверь, рядом кнопка звонка. Он позвонил, услышав гудение открывающегося электромагнитного замка. Никто не поспешил ему навстречу. Он продефилировал по коридору, заглядывая в комнаты. Его не спрашивали, чего он хочет. Он видел стеллажи с химикатами и пробирки, лабораторные центрифуги и какие-то приборы, о назначении которых понятия не имел.

В одной из комнат он заметил велосипед на стойке и рядом компактное оборудование для электрокардиографии. Зашел внутрь. Увидел еще медицинский стол для обследований, шкаф с лекарствами, столик, заставленный пробирками с образцами крови. И девушку в коротком халатике. Худое лицо, тонкие губы, сонные карие глаза, крашеные светлые волосы. Длинные, худые, но все же красивой формы ноги отвлекали внимание от не столь хорошо удавшихся деталей. Она разгадывала кроссворд, но отложила газету, когда Альбер вошел в комнату.

— Вам господина доктора? Он сейчас придет. Сердце у вас в порядке? Лучше признайтесь, мы ведь все равно вас обследуем.

— В порядке. По-моему, никаких отклонений нет.

— Садитесь, пока придет господин доктор, я возьму у, вас кровь.

— Это лишнее, Сильви. Мосье — полицейский.

В дверях стоял молодой мужчина. Он улыбался. Если бы не белый, расстегнутый сверху халат, можно было подумать, что он сошел прямо с рекламного проспекта средиземноморской конторы путешествий. У него были замечательные зубы, улыбка, завораживающая дам среднего возраста. Он вошел легкими шагами и уже издали протянул руку Альберу.

— Я вас спас от взятия крови. Сильви славная девушка, но у нее есть один недостаток — стоит ей увидеть мужчину, у нее руки чешутся ткнуть его иглой. — Они долго, тепло трясли друг другу руки. — Значит, вы все же в конце концов причалили у нас? Прошу сесть. Кофе? Сильви, дорогая, будьте пай-девочкой и принесите нам кофе!

Они уселись на неудобные пластмассовые стулья изогнутой формы. Альбер откинулся назад, пытаясь покачаться на своем, врач наклонился вперед, словно сидел в седле на верховой лошади. На его груди, покрытой густыми, черными волосами, блеснула золотая цепочка. Вблизи он не казался таким молодым, ему было по меньшей мере столько же, сколько Альберу, но выглядел он блестяще, держался прекрасно.

«Нет, — мысленно поправил себя Альбер, — нельзя сказать, что он блестяще выглядит. Не могу даже сказать, что он сохранил юношеское очарование. Скорее, пожалуй, в нем есть какая-то подростковая заносчивость».

— Почему вахтер потревожил вас?

— Я его об этом просил. — Дружеский сообщнический смех. — Не люблю, когда меня неожиданно отрывают от работы. С тех пор, как появилась статья в «Таймсе», ежедневно кто-нибудь обрушивается на мою голову. Здесь перебывали по меньшей мере дюжина журналистов и фотографов, два полицейских из отдела по борьбе с наркотиками и целая стая спортсменов, тренер, менеджер, некий господин из налогового управления, всех и не упомнишь. А вы откуда?

— Отдел расследования убийств. — Альбер посмотрел прямо в глаза доктору и не заметил в них удивления. Вынул блокнот и в тишине пролистал. Для каждого дела он заводил новый блокнот, который быстро заполнялся путаными замечаниями, понятными только ему сокращениями, зафиксированными с помощью доморощенной стенографии беседами.

Пролистал записи, относящиеся к драчливым бразильским танцорам, ревнивому Лафронду, его маленькой хищнице-жене, гарему Дюамеля и витающему между жизнью и смертью в больнице Сен-Мелани Риве. Открыл новую страницу, и перо его остановилось вверху пустого листа.

— Не сердитесь, я не совсем ясно расслышал ваше имя.

— Пике. Бернар Пике. Я вас правильно понял? Отдел расследования убийств?

— Правильно. Вы руководитель этой лаборатории, мосье Пике?

— Да. Но называйте меня просто Бернаром. — Он замолчал и, словно мыл голову, запустил в волосы все десять пальцев и принялся массировать кожу. — Вы тоже пришли из-за статьи?

— Отчасти, — ответил Альбер и уцепился мысками за нижнюю часть стола, чтобы не опрокинуться. Что-то едва коснулось его затылка, и, когда он наклонился вперед, худая девушка уже прошла за его спиной. В руке она сжимала обмотанную изоляционной лентой ручку от странной держалки, на конце которой находился старомодный лабораторный стакан, полный темного, дымящегося кофе.

— Мосье доктор, будьте любезны ваш стакан…

Пике, не глядя, выдвинул ящик, достал оттуда лабораторный стеклянный стаканчик поменьше. Дно его было покрыто толстым слоем засохших остатков кофе. Сильви, не пролив ни единой капли, плеснула в стакан половину, а то, что осталось, поставила перед Альбером.

— Осторожнее берите, он горячий…

Пике вынул из ящика сахар, Сильви подтолкнула им длинные стеклянные палочки, чтобы его размешать. Затем она вернулась к своему кроссворду. С ее худого лица исчезло скучающее выражение. Левой рукой она наматывала на палец слишком светлый локон, правой с поразительной быстротой записывала одно за другим разгаданные слова.

Альбер отвел от нее взгляд.

— Работал здесь некий Гастон Параж.

— О… Словом, речь пойдет об этом. Я думал, дело закрыли.

— Вы его хорошо знали?

— Мельком встречал. Но не разговаривал с ним.

— Какую он выполнял работу?

— На бумаге числился подсобным рабочим. На практике охранник. — Он протянул худую мускулистую руку, словно хотел взять перо Альбера. — Не подумайте о вооруженной охране. Но несколько охранников нам необходимы. Мы держим различные яды, у нас есть ценные химикаты, мы не можем оставлять все это без присмотра.

— Вы знали, что он занимается велосипедным спортом?

— Нет. А почему это важно?

— А знали, что в крови у него нашли амфетамин?

— Нет. — Он помолчал, покачал головой. — Однако любопытно… При обычном анализе кровь на содержание амфетамина не проверяют. При несчастных случаях амфетамин обычно не ищут…

— У вас он мог его достать?

— Конечно. В любой аптеке мог достать.

— Я знаю аэдаксин — таблетки для похудения. Но, говорят, обычный анализ его выявляет.

Пике вздохнул.

— Дело не так просто. Обычный анализ амфетамин показывает, но как раз в больницах такой анализ не делают. Я десять лет работал в больнице терапевтом Там нет никакой нужды в таком анализе, они даже не знают, как его делать. На соревнования едут специально обученные лаборанты с соответствующими химикатами, там это просто. Параж не принимал участия в соревнованиях. Почему бы ему не принимать амфетамин? Разве он от этого умер? — Пике покачал головой. — Невозможно. Надо лопать аэдаксин горстями, чтобы он стал опасным.

— Поэтому меня и интересует, мог ли он у вас другим образом раздобыть амфетамин.

— Да… если очень хотел, раздобыть мог. Мы работаем с амфетамином, метамфетамином, фенметразином, дексамфенамином… Но от этого он бы не умер. Это возбуждающие средства, влияние амфетамина в десять раз сильнее, чем кофеина, который мы сейчас с вами пьем. Он снимает сонливость, умственную усталость. Если много ночей напряженно заниматься умственной работой, средство способствует возникновению ассоциаций, раздвигает границы физической работоспособности. Но опасность его не в том, что человек однажды просто свалится со стула. А в том, что может понадобиться немалый срок, пока он придет в себя, восстановит силы. Часто после окончания напряженной работы человек не в состоянии уснуть и — что говорить — надолго утрачивает координацию движений.

— А если принять слишком много?

— Отравляющие дозы амфетамина вызывают маниакальные состояния, приступы, галлюцинации… — Он наклонился вперед и положил ладонь на руку Альбера. — Большинство людей путает это с наркотическими средствами. Имея в виду уголовников, которые пичкают себя ядами. Черта с два! Я тоже его принимаю, когда у меня очень много работы и я должен ее закончить. Что поделаешь, если на неделе мне обязательно нужно завершить очень важный эксперимент? Принимаю амфетамин, бодрствую, и голова у меня свежая. А потом отдыхаю.

— Не вредит?

— Вредит, вредит… все вредит, если неправильно этим пользоваться. Если втянуться, если слишком много принимать. В любом лекарстве таится опасность.

— Правда, что вы работаете над соединениями амфетамина, которые современные анализы бессильны выявить?

— Мы работаем над лекарством, которое устраняет или уменьшает побочные явления. Возможно, случайно оно и получится таким, что нынешние анализы не смогут его выявить.

— Случайно?

— Послушайте, друг мой! — Красивый латинянин вскочил и разгладил брюки. — Мы изготавливаем лекарства, которые при желании можно использовать во вред. Это не наша вина. Если кто-то выпьет целую склянку безобидного снотворного и умрет, в этом виновато не снотворное. Если кухонным ножом режут не хлеб, а убивают человека, это не вина завода, изготовляющего ножи. — Он говорил так, словно по меньшей мере десятый раз приводил эти доводы разным тугодумам.

— Да-а, — Альбер задумался. — Это не вина завода, изготовляющего ножи. Но если в кухонном ноже выдалбливают специальный желобок для стока крови, — тут есть над чем призадуматься.

* * *

Он пообедал в «Макдональдсе». Вокруг сидели молодые люди в огромных болтающихся пиджаках, широченных брюках. Цветные дождевики висели на вешалках. Альбер расстегнул спортивную куртку, но не снял ее. Как-то у одного полицейского свистнули пистолет, колоссальный был скандал.

Ему стало жарко, постепенно по спине поползли капли пота. Он медленно, равномерно жевал, глядя на сидящих за соседним столом веселых ребят. Интересно, почему Сильви хотела взять у него кровь? Приняла его за подопытного кролика? Почему же не экспериментируют на животных? Может потому, что исследуют не действие лекарства, а то, как его можно обнаружить в организме человека? Чтобы соединить амфетамин с таким средством, которое полностью устраняет чувство усталости и пробуждает в организме его последние резервы?

Поэтому Риве и понадобилось восстанавливать силы дома, когда он явился к нему? У Риве явно рыльце в пушку — в такой панике он удирал. У него начались галлюцинации, происходящие от регулярного приема амфетамина. Когда Альбер вежливо постучал, этот несчастный вообразил, будто полицейские в стальных касках штурмуют его дом, представил, что они ворвутся к нему, изобьют, будут мучить…

Лелак запил гамбургер прохладительным напитком, отнес поднос на место и вышел в вестибюль.

Телефон был занят, по меньшей мере трое желающих топтались возле него, ожидая своей очереди. Это был открытый телефон, Альбер вообще не любил говорить из таких автоматов.

Он вышел на Елисейские поля. Старик подметальщик сгребал в кучи опавшие листья. Возле дерева на тротуаре стоял «харлей-дэвидсон-1000», сиденье его влажно поблескивало. Иностранцы с благоговением взирали на Триумфальную арку вдали, машины в три ряда тащились к тому месту, где образовалась изрядная пробка. Альбер двинулся в противоположную сторону.

Руки сунул в карманы, под мышкой зажал книгу о лекарствах и медленно брел, словно и сам был туристом. В знаменитом водовороте Елисейских долей ему наступали на ноги, толкали его локтями, оттесняли к проезжей части. С афиш ему ухмылялся безобразный старик, какая-то малосимпатичная семья с гусаком-мужем, разряженной женой и избалованными детьми. Он глянул на часы и продолжал идти дальше, зная, что где-то здесь неподалеку есть телефонная будка.

Память его не подвела. Будка была пуста, но когда он приблизился к ней, идущий навстречу мужчина явно заторопился. Альбер тоже прибавил шаг. У него было небольшое преимущество, но мужчина приближался широкой поступью, как профессиональный скороход. В таких случаях выигрывает более нахальный. Тот, кто раньше побежит. На сегодня с Альбера хватило и драк, и неловких положений. Он припустился бежать и на добрый метр опередил соперника. В несколько мгновений отыскал номер больницы в телефонной книге, и, когда перевел дух, его уже соединили с лечащим врачом Антуана Риве… Еще Дарвин сказал, что мир принадлежит наглецам.

— Это вы? — услышал он усталый, слегка насмешливый голос. — Я предупредил на коммутаторе, чтобы вас соединили со мной. Ваш друг жив. Ему повезло.

— Могу я с ним поговорить?

— Завтра. Сейчас он спит.

— А это…

— Лаборатория не может сделать такой анализ. У них нет хроматографа, который для этого нужен. Я отослал пробы в университет. У меня там есть один друг… Надеюсь, это в самом деле для вас важно.

— Очень. — Они помолчали, обдумывая ситуацию. Один размышлял о том, что обнаружит анализ, другой о том, что и сам не знает, почему он попросил об этой любезности. — Завтра я зайду, — пообещал Лелак.

Когда он вышел из будки, Елисейские поля словно похорошели.

Может, все-таки правы иностранцы?

Глава шестая

На сей раз бразильцы казались совсем не такими воинственными. Теперь в фойе театра сидели улыбчивые, прилично одетые молодые люди; среди них выделялся господин в светло-сером костюме — импресарио ансамбля. Он бегло говорил по-французски и по-английски, лишая Бришо возможности блеснуть своими познаниями в испанском. Четверо мужчин, с которыми дрался Альбер, сидели рядом бок о бок. Все четверо были в ярких, цветных рубашках и потертых джинсах, темные ботинки начищены до блеска.

Тоненькая, темноволосая девушка пристроилась рядом с импресарио. На Альбера она не глядела, внимательно изучая собственные руки с длинными, узкими пальцами. Шарль расположился по другую сторону стола, поставив возле себя «дипломат» и положив на колено толстый блокнот для стенографических записей. Больше всего Альбер завидовал умению Бришо стенографировать. Рядом с Шарлем замер Буасси в позе преданного телохранителя, стиснув свои мощные кулачищи. Вдруг да парням снова вздумается затеять потасовку. Впрочем, за Шарля вряд ли стоило беспокоиться.

Наконец Бришо заговорил. По-испански. Альбер посмотрел на него с искренним восхищением: подумать только, какое упорство! Шарлю ответил танцор со шрамом, и все рассмеялись. Девушка бросила взгляд на Альбера и вновь потупила глаза. Лелак склонился к господину в светлом костюме.

— О чем речь?

— Ваш коллега поинтересовался, отчего они набросились на вас. Жоржи ответил: им показалось, будто вы вышли из женской артистической.

— Но я действительно вышел оттуда.

— Все равно, только не заявляйте об этом во всеуслышание, иначе они снова на вас набросятся. Они знают, что вышли вы оттуда, но делают вид, будто не знают. Понятно вам? — Импресарио смолк и закивал головой, прислушиваясь к разговору. — Вашему приятелю объясняют, что Луиза — племянница Жоржи, и он обязан присматривать за ней.

— Но ведь она взрослая женщина, черт побери!.. — прошипел Альбер.

— Вам этого не постичь, мосье. В тех краях, откуда родом эти танцоры, девушке легко сбиться с пути. И потому они очень и очень заботятся о своей репутации. Луиза блюла свою непорочность. Понимаете?

Альберу вспомнились кокетливые жесты девушки, ее заговорщицкая улыбка, и он едва сдержал ухмылку.

— Разумеется, у нее могут быть ухажеры, но лишь те, кого выбирает она сама, кто ей по сердцу и у кого серьезные намерения. — Импресарио снова умолк, прислушиваясь к Бришо. — Простите, — громко сказал он. — По-моему, на эти вопросы отвечать должен я. Ансамбль состоит из восьмидесяти человек. Но мы привезли с собой сорок музыкантов, женскую труппу, солистов, танцоров-мужчин, а также свой технический персонал: костюмера, гримера, осветителей, так что в общей сложности набирается около ста человек.

— Зачем так много?

Импресарио улыбнулся — привычной, заученной улыбкой.

— Да, этот вопрос нам задают постоянно. Для исполнения настоящей самбы достаточно нескольких музыкантов и одной танцовщицы. Но мы не ограничиваемся только самбой. В этом отношении мы похожи на любой из широко гастролирующих фольклорных ансамблей мира. Мы должны продемонстрировать зрелищность, яркость красок, вихревой танец кордебалета, пестроту костюмов, красоту полуобнаженного тела — для чего необходим большой коллектив. Простоватый народный танец становится стилизованным, в музыкальное сопровождение мы включаем популярные фольклорные мелодии, вместо двух барабанов звучат два десятка… — Он покачал головой. — Не можем же мы представлять Бразилию двумя барабанщиками и одной танцовщицей!

— Сколько человек присутствовало на приеме?

— Всего?

— Из ансамбля.

— Человек тридцать. Солисты и несколько девушек из кордебалета в качестве, так сказать, живописного оформления.

— Почему же сейчас их нет здесь? — Голос Бришо обрел жесткость. — Ведь я просил собрать всех, кто мог познакомиться с Дюамелем.

— Девушки не имеют права знакомиться с посторонними лицами, им это категорически запрещено. Если какая-либо из них будет замечена в подобном, то моментально вылетит из ансамбля. Кстати, никаких иностранных языков они не знают. Так что на приеме они держались стайкой и пересмеивались между собой. Разумеется, я не говорю о солистках.

— А почему солистки составляют исключение?

Импресарио пожал плечами.

— Они независимые артистки и вольны вести себя, как пожелают.

— Сколько же у вас солисток?

— Двое. Сеньорита Кампос и сеньорита Рамирес.

— Почему здесь нет сеньориты Рамирес?

— Э-э… — Импресарио достал чистый, белый носовой платок, взглянул на него и рассеянно сунул обратно в карман. — Ручаюсь, что она не встречалась с господином Дюамелем. Дело в том, что она весь вечер провела со мной.

— Возможно, она видела.

— Нет. Я лично не видел и уверен, что она тоже ничего не заметила.

— Это она изображена на афише? — поинтересовался Альбер.

— Да, — ответил импресарио с плохо скрываемой гордостью.

Буасси подавил сладострастный стон, а Бришо перевел взгляд на тоненькую девушку.

— Ну, а вы? — спросил он по-испански.

— Ну, а вы? — учтивейшим тоном ответила та вопросом на вопрос. Мужчины вокруг засмеялись беззаботным смехом здоровых людей. Они сказали что-то импресарио, речь их была стремительной, певучей, импресарио, кивая головой, слушал их.

— Ребята говорят, что не они расправились с тем журналистом. Они понимают, что вы думаете на них, но это не их рук дело.

— С какой стати нам думать на них? — вежливо спросил Альбер.

— Полно, господин инспектор, не принимайте нас за дураков! — Мужчина в светлом костюме укоризненно смотрел на Лелака. Тот взглянул на Шарля, а Шарль недоумевающе развел руками.

— Сожалеем, господин Дакоста, но нам не ясно, что вы имеете в виду.

— Оставьте, пожалуйста… — снова начал было Дакоста, однако, увидев выражение лица Бришо, вынужден был замолчать. — Ну… тот случай в Лондоне… — выдавил он из себя наконец.

— Вон что… — пробормотал Бришо.

— A, — откликнулся Альбер.

— Что за случай в Лондоне? — с любопытством поинтересовался Буасси.

Все трое выжидательно уставились на Дакосту, тот нехотя пожал плечами.

— Парни поколотили нескольких человек. — При виде недоуменных, любопытствующих взглядов импресарио взорвался: — Не притворяйтесь, будто не слышали об этом! И в газетах писали, и по телевидению передавали, что тогда случилось. После выступления ансамбля за кулисы ворвалась толпа молодежи и начала хулиганить. Разумеется, мы сразу же вызвали полицию, но прежде чем полицейские подоспели, уже случилась беда. Танцоры ввязались в драку — в особенности эти четверо. Видите ли, они у нас лучшие солисты, и до того, как заключили контракт с ансамблем, у каждого из них была своя собственная школа.

Полицейские понимающе кивнули, хотя им не ясно было, что имеет в виду Дакоста. Почему, спрашивается, солисты должны быть задиристее, чем прочие танцоры? Однако было видно, что импресарио вкладывает серьезный смысл в свои слова.

— Нескольких пареньков пришлось увезти в больницу, и один из них до сих пор находится на грани жизни и смерти.

— Ага… — снова пробормотали трое полицейских.

В фойе воцарилось тяжелое молчание. Танцоры заметно помрачнели. Шарль негромко кашлянул.

— А какие основания считать, что не они поколотили господина Дюамеля? Чуть посильнее, чем требовалось?

— До полуночи они не покидали театра, я опросил всю труппу. Все это время танцоры были на приеме, а затем вместе вернулись на такси в гостиницу, где и оставались.

Альбер и Бришо с лихорадочной быстротой делали пометки в блокнотах. Возможно, эти факты удастся проверить. В театре дежурит швейцар, он мог видеть, когда танцоры ушли. Глядишь, отыщется и шофер такси. Портье гостиницы может вспомнить, когда они брали ключи от номера и сколько было человек.

— Ну а потом?

— Ребята всю ночь провели в гостинице, — сказал Дакоста. — Если не верите, можете опросить свидетелей. — Он назвал четыре женских имени так быстро что полицейские не успели записать. Танцоры резко вскинули головы, но директор успокаивающе кивнул им. Бришо велел продиктовать имена по буквам и тщательно их записал.

— Ну а вы, мадемуазель? — по-английски спросил Альбер у тоненькой девушки.

Дакоста поспешно пустился в объяснения. Девушка, подавшись вперед, напряженно слушала. Когда импресарио закончил, она какое-то время по-прежнему смотрела на него и лишь затем медленно повернула голову к Альберу.

— Я спала одна.

— На приеме вы разговаривали с Дюамелем?

— Наверняка.

Альбер отложил ручку и вздохнул. Дакоста вновь счел своим долгом вмешаться в разговор.

— Bce гости подходили к девушкам с поздравлениями. Вероятно, и господин Дюамель в том числе.

Альбер перехватил взгляд девушки и, сам не зная почему, подмигнул ей.

Это было едва заметное подрагивание мускула лица, словно невзначай вдруг дернулось веко. Лелак удивился этому своему поступку больше, чем ответной реакции на него. А реакция последовала: девушка тоже подмигнула — осторожно чуть заметно. Впрочем, может, что-то попало ей в глаз?

* * *

Буасси, конечно, знал дорогу. Машина, подпрыгивая на ухабах, неслась в потоке обшарпанных грузовиков. Над дорогой вились тучи пыли и гари.

Рассеянный старик, едва не угодив под машину, сердито грозил клюкой им вслед.

Буасси включил радио и стал отыскивать музыку, Альбер подавил вздох облегчения. Ему все еще не верилось, что он уговорил Буасси. То, что он задумал, — сущее безумие, к тому же в обход всяческих законов. И Буасси, простодушный добряк, всегда готовый прийти на помощь, поддался на его уговоры, Альбер взглянул на товарища. Тот насвистывал мелодию, на целый такт отставая, от радио, и отбивал пальцами ритм на баранке руля: человек в хорошем расположении духа и явно уверенный в себе.

Лелак закрыл глаза. Надо было хотя бы предупредить Бришо. Корентэн пресек бы его план в зародыше, но Бришо… Нет, все же надо было бы доложить шефу.

Альбер открыл глаза. Они стояли у светофора, сбоку, словно вода в створы открывающегося шлюза, потоком хлынули машины. Район был незнакомый. Лелак вновь углубился в свои мысли.

По мнению Марты, он не в своем уме. Марта, бедная, полдня занималась, покупками, затем весь вечер готовила. Ну, а он до полуночи просидел в коридоре больницы дожидаясь, когда Риве придет в себя.

Медицинские сестры перешептывались за его спиной, одна из них сделала какое-то замечание, и все рассмеялись. Альбер почувствовал, что краснеет. Время от времени к нему подсаживался кто-либо из больных стариков в надежде поговорить, однако тотчас же появлялась очередная девчонка в белом халате и с заученно покровительственной миной водворяла бедолагу на место. Затем Риве скончался.

Некрасивая докторша-очкарик сообщила ему эту весть и, не задерживаясь, проследовала по своим делам.

Марта не стала устраивать сцену. Она лишь взглянула на мужа, когда тот в половине первого ночи на цыпочках прокрался в спальню с увесистым и дорогостоящим фолиантом под мышкой: «Психостимулирующие средства в терапии». Затем она молча отвернулась и снова уткнулась в книгу.

Альбер сделал попытку пересказать ей события дня. Попробовал к ней подольститься. Пытался ее приласкать, пробудить в ней желание. Пытался вызвать на ссору, пытался воздействовать логическими доводами. Затем в полном изнеможении уселся на краю ее постели и скорее самому себе, чем глухо повернутой спине Марты, изложил свой план. Лишь тут Марта оторвалась от книги.

— Да ты не в своем уме. — сказала она.

Но Альбер считал свою идею не такой уж безумной. Еще с утра ему удалось побеседовать с одним из химиков в лаборатории судебной экспертизы, с которым Альбер был поверхностно знаком. Он услышал именно то, что ждал. Экспертам ни за что не определить, какое средство принимал несчастный Риве. Но даже если бы они и дознались, то все равно нельзя было бы доказать, что получил он его именно на фармацевтическом заводе и что Бернар Пике в своей небольшой лаборатории проводит опыты на людях. Не доказать, что тот изобретает не средство для спасения человеческой жизни, а допинг для спортсменов-профессионалов, не поддающийся выявлению стимулирующий препарат, иными словами, мировые рекорды в виде таблеток.

Буасси притормозил. Машина, плавно замедляя ход, скользнула в пространство между двумя другими автомобилями, и мотор смолк.

— Думаю, отсюда мы доберемся пешком.

Буасси скинул черные кожаные ботинки, неизменно начищенные до блеска, и извлек из-под сиденья пару стоптанных башмаков. Взамен пиджака и белой сорочки он облачился в клетчатую фланелевую рубаху, серый свитер и спортивную куртку на подкладке из искусственного меха. Напялив на голову баскский берет, он глянул на себя в зеркало заднего вида.

— Нет, я определенно не в состоянии испортить свою внешность.

Кобуру с пистолетом Буасси спрятал в «бардачок» и включил противоугонную сигнализацию: полицейские машины тоже не застрахованы от воров.

Теперь можно было отправляться на дело. Выбравшись из машины, Альбер узнал место, где они находились. Второй поворот направо, и они попадают прямо к воротам «Фармацита».

— Буду ждать тебя у ворот. Ладно. Охрану я не заметил, но она наверняка есть. Да и Пике говорил. Так что будь осторожен.

— Угу.

Альбер понимал, что уже в десятый раз повторяет одно и то же, но не в силах был совладать с собой.

— Если не сумеешь вырваться оттуда, выбей окно.

— И тогда подоспеешь ты.

— И тогда подоспею я.

Буасси был уверен в себе, и это несколько успокоило Альбера. С недобрым предчувствием смотрел он вслед Буасси, видел, как неуклюжая фигура свернула за угол и скрылась с глаз. Словно бы он заведомо послал своего товарища в уготованную ему западню.

В проходной будке Буасси встретил хмурый старик, облаченный в униформу.

— Вы к господину доктору? К какому доктору? Имя-то у него есть?

— Есть. — Буасси помолчал, опустив глаза. — Дружок посоветовал обратиться сюда. Сказал, можно, мол, получить работу.

Буасси не спеша пошел вдоль приземистого заводского корпуса, чувствуя, что за ним следят. Он сунул руки в карманы, втянул голову в плечи. Свернул за угол, как велел ему старик в проходной, и постучал в зеленую дверь. Не дождавшись ответа, он толкнул дверь и вошел. Его встретили подозрительные, враждебные взгляды. Мускулистые, неряшливо одетые типы, небритые физиономии, сонные, мутные глаза, подозрительно оттопыривающиеся карманы.

— Добрый день, — поздоровался он. Ответа не последовало.

Буасси снял берет и пятерней расчесал волосы. Прошел в глубь комнаты, отыскал свободное место на длинной скамье у стены.

Сумрачное, прокуренное помещение являло собой типичную комнату ожидания: тусклая лампочка под потолком, выкрашенные масляной краской стены, пепельницы на высоких подставках, полные окурков. Здесь царил холод, люди сидели в пальто. Радиаторов отопления не было видно. Окон тоже не было, только дверь в противоположном конце комнаты. Вероятно, эта конура когда-то предназначалась под склад, поэтому никто не счел нужным позаботиться об окнах и отоплении, а теперь, когда понадобилось место, где эти несчастные могли бы ждать своей очереди, не привлекая постороннего внимания, эта клетушка оказалась вполне подходящей.

— Тебя как зовут? — спросил невысокий, мускулистый брюнет с наметившейся лысиной. Лицо его показалось Буасси знакомым.

— Шарль, — ответил Буасси. — Шарль Бришо.

— Кто подсказал тебе сюда прийти?

— Один мой приятель.

— Кто именно?

Несколько человек встали, поддернули штаны, затолкнули рубахи глубже за пояс и придвинулись ближе. Взгляды всех остальных также были устремлены на чужака. Пристальные, враждебные, взгляды.

— Больно уж ты любопытный! — Буасси отвернулся, давая понять, что считает разговор оконченным. И в тот же миг он почувствовал, что это было ошибкой с его стороны.

Он хотел повернуться лицом к противнику, но не успел. Удар пришелся по затылку. На мгновение у него потемнело в глазах, и он рухнул на колени. И лишь тут, как бы с запозданием, голову пронзила резкая боль. Буасси попытался встать, но его с силой ударили ногой, и он повалился на пол. Он чувствовал, что ему не подняться, не защитить себя. Разом забыв все заученное из уроков ближнего боя, Буасси инстинктивно сжался, подтянув колени к подбородку и закрыв руками голову. Удары ногами обрушивались на него со всех сторон, затем вдруг все стихло. Буасси чуть выждал, опасаясь очередного подвоха, в осторожно глянул сквозь пальцы.

Сначала он увидел несколько пар ног в разбитых старомодных, остроносых ботинках. Черт бы ее побрал, эту дурацкую моду! Затем он разглядел стоявшую в дверях женщину в длинном, белом халате. В руках она держала какую-то большую тетрадь.

— Вы четверо можете отправляться восвояси.

— Помилуйте, за что же?! Случайно повздорили, с кем не бывает…

— А вот вам лично вообще сюда путь заказан. — Раскрыв тетрадь, она сделала там какую-то пометку. — Если я еще хоть раз увижу вас здесь, то выставлю всю компанию. — Она перевела взгляд на Буасси. — Несите его в амбулаторию!

Буасси почувствовал, как чьи-то руки подхватили его и подняли с пола. Он понимал, что теперь ему не причинят зла, а напротив, облегчат страдания, однако мускулы отказывались подчиняться. Против его воли они были по-прежнему напряжены и судорожно сопротивлялись любому прикосновению.

Двое мужчин, тащивших его к двери, цедили сквозь зубы ругательства. Вероятно, оба обладали недюжинной силой, иначе не сдвинуть бы им с места девяносто пять килограммов упирающихся мускулов. Они рывком перебросили его через порог и подхватили прежде, чем Буасси упал на пол. Постепенно он начал приходить в себя, и теперь хватило бы легкой поддержки, чтобы он пошел самостоятельно, но его по-прежнему волокли, ухватив мертвой хваткой. Наконец новоявленные санитары свалили его на стул и удалились.

Сперва исчезли из поля зрения их квадратные фигуры в темных свитерах и поношенных пальто, затем стихли связанные с ними звуки, шарканье ног, кряхтенье и сдавленные ругательства, и наконец улетучился и их запах. Смешанная вонь пота, чеснока и дешевого, кислого вина сменилась запахом чистоты. Слышалась возня, словно кто-то быстро, но без суеты хлопочет. Иногда мимо проходила женщина в белом халате, не давая себе труда даже взглянуть на него. Она положила рядом марлю, сверкающие зажимы и пинцеты — похоже было, что готовится операция. Женщине, должно быть уже перевалило за пятьдесят: лицо строгое, рот тонкий, на затылке волосы собраны в тугой пучок, сбрызнутый лаком, чтобы сохранялась форма.

— Подстели ему что-нибудь, иначе он весь стул кровью перепачкает.

— Грызутся, как звери… — У шеи его заработали проворные, твердые пальцы.

— Полный аналог эксперимента с крысами. — В руках пожилой женщины мелькнул шприц, и Буасси впервые почувствовал панический страх. — Ставишь кормушку, и крысы привыкают, что время от времени им дают еду. Но стоит бросить в клетку новую крысу, и ее мгновенно разорвут на части.

— Вот и возись тут с ним! Будто бы он хоть чем-то отличается от остальных!

Буасси вскрикнул, когда ему начали смазывать йодом рану на голове и тихо, с достоинством, застонал, когда в тело воткнули иглу шприца. Затем он разделся, и женщина с пучком на затылке ощупала места ушибов. Она не слишком церемонилась с пострадавшим, и процедура эта оказалась болезненней, чем само избиение.

— Вы пришли за работой?

— Да. Ай, ой-ой!

— Спокойно! Незачем орать мне в самое ухо. Кто вас рекомендовал?

— Один мой приятель. Риве, велогонщик, может, вы его знаете.

— Антуан Риве, — услышал он позади голос другой женщины. Наверное, это Сильвия, о которой упоминал Альбер. Уж лучше бы она занялась его ушибами. — Он должен был, прийти сегодня. Не знаете, что с ним?

— Нет. — Буасси попробовал повернуть голову, чтобы разглядеть женщину, но ему не позволили.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят, с вашего позволения.

— Многовато. Разве Риве не предупредил вас?

— Да я еще ничего, вы только взгляните, какой я сильный!

— Сильный, сильный… на черта она мне, ваша сила? Как вас зовут?

— Шарль Бришо.

— Адрес?

Буасси назвал адрес, где на прошлой неделе они арестовали чокнутого араба. Вооружившись двумя здоровенными ножами, тот носился по двору и только чудом никого не поранил.

— Не пугайтесь, сейчас мы возьмем у вас кровь на анализ. Ну, соберитесь с духом, такой здоровенный мужик и боится пустякового укола.

Из него вытянули целую пробирку крови — по мнению Буасси, гораздо больше, чем требовалось для анализа, — сделали ему электрокардиограмму, затем велели делать приседания и угостили какой-то таблеткой, после чего предложили помочиться в бутыль с делениями. Потом он долго крутил педали велосипедного тренажера, и у него еще раз взяли кровь на анализ. Вот тогда-то он и поклялся, что свернет шею этому мерзавцу Альберу.

* * *

Куда же он запропастился, этот сумасшедший? Альбер в очередной раз взглянул на часы и недоуменно покачал головой. Вот уже более двух часов прошло с тех пор, как Буасси скрылся в воротах завода.

Если бы они хоть припарковались здесь, тогда можно было бы на худой конец посидеть в машине. Так нет, они решили проявить конспирацию, вот и изволь теперь торчать на холодном ветру, который продувает насквозь. Что могло задержать Буасси так надолго?

Они условились, что он попробует устроиться на работу. Если его выставят с самого начала, значит, номер не прошел, но и они ничего не теряют. Если же его возьмут подопытным кроликом, он дождется, когда ему дадут препарат, но принимать его не станет, а схватит лекарство и убежит. Только и всего. Никто его удержать не сможет, даже если захотят. А допинговое средство сразу передадут в лабораторию на анализ.

Почему же Буасси застрял так надолго?

У ворот околачивались четверо мужчин. Альбер следил за ними, вроде бы и не глядя в их сторону. У этих типов был именно такой вид, какой Буасси пытался придать себе маскировкой. С завода они вышли больше часа назад. Они бранились вслух, задиристо поглядывали на прохожих. Толкая друг друга с тротуара, сбились на проезжую часть, грозили кулаками в ответ на звуки клаксонов и, сделав несколько шагов, снова остановились, — похоже, готовые затеять драку между собой, — но что-то, видимо, удерживало их, и они по-прежнему тащились вместе всей бражкой. Альбер догадывался, куда они направились: через два перекрестка отсюда есть пивная, они с Буасси миновали ее по дороге к заводу.

Вот сейчас вся четверка вновь вернулась к проходной! Мужчины ждали молча и терпеливо, и Лелак, за плечами которого были долгие годы практики, знал, что теперь они по-настоящему опасны. Прежде, запугивая прохожих своей показной агрессивностью, они лишь похвалялись силой. С тех пор кое что изменилось: во время попойки они приняли решение схватить своего недруга и разделаться с ним раз и навсегда. Поэтому сейчас, подкарауливая жертву, они вели себя более сдержанно.

Альбера не слишком беспокоили их намерения. Он терпеть не мог эту породу людей — вздорных, озлобленных, в любую минуту готовых пустить в ход кулаки. Лелак не понимал их, испытывал к ним презрение и, пожалуй, побаивался бы, не будь он вынужден по службе изо дня в день сталкиваться с подобными типами. Он раскусил их. Видел, как легко они ломались, знал, что храбрость их — не что иное, как жестокость, а хладнокровие — всего лишь цинизм. В таких делах терпения им не занимать. Уж они-то не станут поминутно смотреть на часы. Спокойно, не привлекая к себе излишнего внимания, они будут стоять здесь, пока не появится намеченная жертва, а затем, как оголодавшие хищники, набросятся на несчастного, оглушат его сзади ударом кирпича по голове и будут бить ногами, пока человек не перестанет шевелиться, а затем трусливо разбегутся в разные стороны.

Свидетелей нет, разве что кто-либо из случайных прохожих, но из их показаний не много выжмешь: нападавших было четверо, лица у всех обросшие щетиной, злые… Во что одеты? Извините, не запомнил… Сколько раз приходилось Альберу иметь дело с такими «очевидцами»! Ну а если к тому же свидетель живет поблизости, значит, он и еще того меньше «запомнит».

Хоть бы уж скорей возвратился Буасси! Тогда они немедля убрались бы отсюда, чтобы не ввязываться в чужие дела. Но если он, Лелак, проторчит здесь до начала драки, придется вмешаться, хотя он не испытывает ни малейшего желания. Ведь человек, который, не подозревая о засаде, выйдет из проходной, наверняка из той же компании: приятели повздорили, и виновный получит поделом. Господи, хоть бы подвернулся кто другой из полицейских и разогнал бы эту банду по углам!

Альбер внутренне содрогнулся. «Я становлюсь не менее жесток, чем эти типы», — подумал он и направился к кучке ожидающих. Прежде чем заговорить, он показал им свое полицейское удостоверение, наблюдая произведенный эффект. В четырех парах глаз отразились ненависть и страх. Видно, каждому из них уже порядком доставалось в полиции. Альбер отпустил рукоятку пистолета, высвободив правую руку.

— Вы здесь работаете?

— Нет.

— Как это — нет? — Короткий, едва уловимый удар в поддых, и мужчина со стоном сложился пополам. Остальные трое не шелохнулись, и Альбер понял, что выиграл. Теперь главное не сбавлять темпа.

— Вам делают инъекции и платят за это деньги, разве не так?

Альбер сделал шаг вперед, и стоявший против него субъект холодно процедил:

— Если знаете, зачем спрашивать?

— Ты меня еще попомнишь, гад паршивый, — буркнул тип, схлопотавший в поддых. — Думаете вам, фараонам, все дозволено?

— Да, именно так мы и думаем, — ответил Альбер и посмотрел ему прямо в глаза. Он знал, что говорит неправду.

Полицейским отнюдь не все дозволено, да он и не хотел, чтобы было иначе. В государстве, где полицейским все дозволено, он подыскал бы себе другую работу. Десять лет назад его чуть не выгнали из полиции, когда он засадил в «обезьянник» сынка какого-то министра. Слушать смешно про эту мифическую вседозволенность! Но таких вот любителей поножовщины не грех лишний раз поприжать. Разве не ради этого идет наш брат в полицейские?

Когда осточертеет смотреть на хулиганствующих горлопанов, что толпятся посреди дороги, заплевывают тротуар и пристают к прохожим, достаточно помахать у них перед носом полицейским удостоверением. Кто устоит, чтобы не помечтать иной раз о такой возможности?

— Почему вы не на заводе?

— Нас отправили по домам, сегодня нет работы.

— Сколько вы получаете в день?

— Сто франков.

— Брали с вас там какую-нибудь подписку?

— Да.

— И под чем же вы подписывались?

Мужчины молча переглядывались между собой, и Альбер вздохнул.

— Сколько вас всего?

— Человек десять-двенадцать… Когда как. Работа ведь не всегда бывает. Иногда неделями не дождешься, а потом ходи хоть каждый день… Ну, и есть несколько человек постоянных.

— Что значит постоянных?

— Они на жалованье. Им положена в месяц определенная плата, и они ходят сюда ежедневно, как на работу… Ну, а врачи эти… наблюдают за ними.

Лелак на всякий случай записал их имена и адреса, а потом отпустил. Надо думать, все они дали подписку, что предупреждены о возможных опасных последствиях, а потому, что бы с ними ни случилось — завод никакой ответственности не несет. Но почему их распустили по домам, если есть работа? А если работы нет, то чем там столько времени занят Буасси?

Глава седьмая

Альбер отвез Буасси домой. К счастью, тот отделался легким сотрясением мозга и ссадинами.

Разумеется, со стороны Альбера было бы бестактностью спорить с врачом, но за свою полицейскую практику он насмотрелся такого количества ранений, что по праву считал себя специалистом. По его глубочайшему убеждению, зашивать рану на голове Буасси было совершенно излишне. Следовало выждать, пока остановится кровотечение и, зачесав волосы, прикрыть рану.

Бедный парень, сразу видно, что операция ему далась куда тяжелее, чем побои: те нанесли удар лишь его самолюбию.

Ничего себе веселенькое дельце получается! Сперва он, Лелак, подвергся нападению, теперь — Буасси. И уж был бы, по крайней мере, хоть какой результат. Так нет же: этот псих ушел ни с чем, радуясь, что ему обмотали башку бинтом. Без звука позволил выкачать из вены кровь, дал подвергнуть себя унизительным экспериментам и покорно удалился домой с заверением, что в случае надобности его известят. Но ведь известят-то Шарля Бришо по адресу, где обитал тот чокнутый араб — любитель размахивать ножами.

Все ясно: Буасси, как бы он ни противился, придется завтра снова топать в лабораторию. Раз уж они начали это дело, надо его довести до конца. Если Буасси завтра снова к ним заявится, будет ясно, что он всерьез относится к этой «работе». Сегодня он подвергся предварительному обследованию, значит, завтра его можно будет использовать в качестве подопытного кролика.

На станции «Мабийон» Лелак вышел из метро. На том месте, где вчера две девушки играли на гитарах, сегодня стоял худенький, бородатый паренек с флейтой. Перед ним на складном пюпитре были раскрыты ноты, и парень сосредоточенно вглядывался в них. За его спиной, с огромного плаката, рекламирующего зубную пасту, белозубый красавец щерил рот, словно намереваясь проглотить музыканта, но тот, пренебрегая опасностью, самозабвенно тянул какую-то заунывную мелодию.

Альбер, задержавшись было на миг, сунул руку в карман, но затем прошел мимо. Он ненавидел подавать милостыню. Мелодия преследовала его в холодных, гулких подземных переходах и, похоже, выбралась вслед за ним на поверхность. Даже на улице ему казалось, будто он все еще слышит жалобные, взывающие к его совести звуки.

Сегодняшним днем Альбер был сыт по горло. С самого утра можно было предвидеть, что ничего хорошего этот день ему не сулит. Если после десятка попыток приподняться в постели по-прежнему не можешь разлепить глаза, лучше уж вообще не подниматься. Пролив чай мимо чашки, можно бы сообразить, что лучше отменить намеченную акцию или по крайней мере отсрочить ее. Собственно говоря, такая мысль приходила Альберу, но он боялся отбить у Буасси охоту.

Нет, люди ему сегодня решительно осточертели. Они нахально натыкались на него, наступали ему на ноги, дышали в лицо, чихали в затылок, сопели над самым ухом, пускали в нос сигаретный дым. Но ведь это еще не повод козырять своим полицейским удостоверением.

Найдя телефонную будку, Альбер позвонил Бришо, но не стал посвящать коллегу в подробности, зная, что Шарль не упустит случая вмешаться, разовьет бурную деятельность, проявит чудеса своих организаторских способностей, и в мгновение ока половина всего полицейского состава оцепит фармацевтический завод, а на окрестных крышах будут томиться в бездействии снайперы. Поэтому Лелак отделался уклончивой отговоркой, что Буасси занят и в конторе сегодня пусть на него не рассчитывают. Да и завтра он, по всей вероятности, не появится на работе. Под конец беседы Альбер попытался дать понять, что вроде бы напал на след преступников, Бришо в ответ заявил, что недурно бы поторопиться с делом Дюамеля, поскольку из округа на них свалилось нераскрытое убийство, а кроме Альбера, нет ни одного незанятого человека. Остальные трудятся над двумя-тремя делами каждый, и только Лелак позволяет себе роскошь валандаться с одним-единственным убийством.

Альбер лишь хмыкнул в ответ. Это была правда, и он уже начал свыкаться с тем, что каждые три-четыре месяца его упрекают в безделье. Правда, Бришо и шеф знали, что в отличие от своих занятых коллег, это одно-единственное дело он почти наверняка размотает.

Тут вновь последовала подача Бришо. Он рассказал, что ужинал с Сюзанной Житон, секретаршей Лафронда, шестой пассией Дюамеля за 1983 год. С той самой дамочкой, что написала Дюамелю такое трогательное прощальное послание.

— Да-да, — сказал Альбер таким тоном, словно помнил это письмо.

— Помнишь, там были такие фразы: тогда, мол, меня это очень неприятно задело, однако теперь я не держу на тебя зла. Я пытаюсь понять мотивы твоего поступка: ты жесток, эгоистичен, привык добиваться своего…

— Да-да… Ну, и что дальше?

— После ужина я поинтересовался у этой особы, на что она намекала. Ну, и как ты думаешь?

— Она узнала, что у Дюамеля венерическая болезнь.

Шарль не отреагировал на плоскую шутку, словно и не слышал ее.

— Дюамель вознамерился пустить ее по рукам. Пытался уговорить дамочку переспать кое с кем из своих приятелей. Один из них — какой-то видный спортивный деятель и снабжал Дюамеля информацией из первых рук. Ну, а Дюамель решил таким способом отблагодарить дружка.

— М-да… — огорошенно промычал Альбер.

— По словам Сюзанны, Дюамель каждую свою бабенку стремился использовать. Посуди сам: кто удержится от благодарности, если ему подсунут прелестную цыпочку?

— Н-ну, не знаю… — отозвался Альбер.

— Какие у тебя мысли в этой связи?

— Неплохо бы сосватать Корентэну подходящую дамочку. Может, и для тебя подыскать?

На другом конце провода наступила долгая пауза: видимо, Шарль обдумывал предложение всерьез.

— Как ты полагаешь, для чего Дюамель мог бы использовать супругу своего главного редактора? — заговорил наконец Бришо.

В голосе его отчетливо слышалось самодовольство. Еще бы: пока Альбер околачивался в больнице, затем дома мучился бессонницей, он, Шарль, под предлогом расследования одержал очередную амурную победу. И к тому же, кажется, напал на верный след.

— Куда ты сейчас собираешься? — Вопрос весьма характерный для Шарля. Ему все нужно знать.

— Сейчас? — переспросил Лелак и чуть помедлил, словно колеблясь с ответом. — Надо кое с кем встретиться. С девушкой из бразильского ансамбля. Помнишь, такая миниатюрная, тоненькая? Вдруг она располагает какой-либо полезной информацией. А чтоб тебе пусто было! — добавил он, повесив трубку.

* * *

Все получилось на удивление легко.

Возможно, секрет этих охотников за юбками кроется в том, что они не боятся получить отпор и лезут напролом, даже если здравый смысл подсказывает, что их домогательства бесполезны. Альбер и сам не знал, как ему это взбрело в голову. Не исключено, что он позвонил в театр и попросил позвать к телефону мадемуазель Луизу Кампос из ансамбля «Кариока» лишь для того, чтобы было чем отговориться, если Шарль на другой день начнет допытываться о ходе расследования. Возможно, он осмелел, уловив нотки радости в голосе девушки и припомнив ее заговорщицкое подмигивание. Короче говоря, Лелак пригласил ее пообедать и тем самым надеялся надолго заставить заткнуться коллег, которые не прочь были похвастать своими успехами у женщин. Один обед с бразильской танцовщицей стоит двадцати ужинов с дамочками типа Сюзанны Житон.

Не желая тратить лишнее время на дорогу, Лелак подыскал ресторан поблизости от театра. Здесь располагались четыре китайских харчевни, но они не подходили, зато в двух кварталах отсюда находился уютный ресторанчик, предлагающий блюда провансальской кухни.

Альбер заказал столик, не заглядывая в прейскурант цен, и помчался к театру, чтобы встретить Луизу. Широким шагом он пересек оживленную улицу Розер, мимоходом бросил одобрительный взгляд на короткостриженную красотку с афиши сексфильма и свернул к театру. Луиза Кампос уже ждала его у входа. Завидев Альбера на противоположной стороне улицы, она заулыбалась и махнула ему рукой.

Ах ты, господи! Переходя через дорогу, он успел подавить разочарование. Он-то надеялся, что девушка будет все в той же простой юбке в складку и блузке, которую она расстегивала со столь волнующей медлительностью. В этой ее манере одеваться было нечто старомодно девичье, неискушенно целомудренное. Да плюс к этому тоненькая, однако отнюдь не обделенная формами фигурка, грация танцовщицы и само сознание, что эта женщина, вокруг бедер которой столь волнующе колышется юбка, по вечерам демонстрирует себя на сцене, привлекая взоры сотен людей. Все это не могло оставить Альбера равнодушным. Однако на сей раз артистка решила принарядиться. На ней были сверкающие блестками зеленые брючки в обтяжку и полупрозрачная блузка, а поверх этого великолепия — шуба, которую Луиза не стала застегивать, а лишь слегка запахнула и придерживала на груди рукой.

Выглядела она потрясающе, ничего не скажешь, так что у Альбера были все основания чувствовать себя баловнем судьбы — из тех, на кого мужчины смотрят с нескрываемой завистью, а женщины с откровенным интересом: должно же быть в этом субъекте нечто неординарное. Вот только Альбера спутница его, разодетая с такой изысканностью, совершенно перестала волновать. Зато, по крайней мере, теперь с ней можно было разговаривать о деле вполне спокойно. Луиза взяла его под руку, и Альбер повел ее к ресторану. Ему не хотелось брать такси, чтобы проехать несколько сот метров. Для завязки разговора он решил избрать нейтральную тему.

— Вот уж не подумал бы, что испанский моего коллеги окажется вам, понятен, — сказал он.

— Отчего же? Ваш коллега хорошо владеет испанским.

— Но ведь в Бразилии говорят на португальском, разве не так? И эти языки не очень-то схожи.

Девушка пожала плечами, давая понять, что тема эта ей не интересна, однако ответила, как того требовала учтивость:

— Португальский в Бразилии совсем не тот, что принят в Европе. — Она улыбнулась Альберу. — Он гораздо красивее. Португальцы глотают слова. Их манера говорить напоминает речь заики: запнутся чуть, затем вдруг выплевывают четыре-пять слогов зараз. Мы, бразильцы, бережно выговариваем каждое слово, как и положено. Принято считать, что итальянская речь певуча. Да им бы послушать хоть раз, как говорят бразильцы!

— О да! — вежливо поддакнул Лелак.

— Если человек хорошо знает испанский, он понимает и бразильский. В особенности если этот человек француз. Испанская речь производит впечатление шепелявой, а в португальском много носовых звуков, как и во французском.

— Ага… — пробормотал Альбер. Теперь понятно, отчего ему казалось таким знакомым английское произношение Луизы. Он попытался перейти на более волнующую тему. — Я представлял себе иными бразильских танцовщиц…

— Красивее или более невзрачными?

— Более полными. Знаете, я иногда смотрю по телевизору фильмы о карнавалах, и там всегда показывают пышных, толстозадых метисок.

— Это любительские выступления. Вам, наверное, известна наша схема отбора. В каждой фавелле есть своя школа самбы, и каждая из них старается превзойти соперников. Весь год готовятся к фестивалю, шьют костюмы, репетируют, а когда наступает карнавал, выходят на улицы. Телевизионщики, как правило, снимают эти сцены.

— А вы?

— Я тоже с этого начинала. Но мне, наверное, еще не было четырнадцати, когда меня приняли в профессиональный ансамбль ученицей.

— Настолько очевидны были ваши способности?

— Нет. Даже в моей любительской школе самбы многие девушки были способнее меня. Просто уже тогда стало ясно, какая у меня будет фигура. А для того, чтобы попасть в солидный, профессиональный ансамбль, необходимо иметь безукоризненное телосложение. Если повнимательнее приглядеться к нашим выступлениям, вы во всем кордебалете не найдете ни одной девушки, чья фигура не подходила бы под эталон. Правда, в итоге я чуть-чуть не дотянула до идеала — фигура у меня несколько тоньше, — но говорят, это не беда.

— Но почему ж? Большинству людей нравятся как раз пышнотелые латиноамериканки. Гм… не поймите превратно, я имел в виду не себя. Но, к примеру, мой коллега не променял бы этакую пышечку на целый кордебалет девушек с идеальными пропорциями.

— Да потому, что мы ведь только номинально считаемся народным ансамблем, а на деле демонстрируем шоу-программу, танцевальное ревю, как и любой другой крупный профессиональный ансамбль мира. Показываем эстрадную программу под мелодии босановы. И вдобавок — несколько упрощенные самбу и капоейру.

— А что такое капоейра? — Они уже подходили к ресторану, и Лелак старался заговорить девушку, пока они не добрались до места.

— Боевой танец. Далеко еще до ресторана? У меня ноги замерзли.

Идти осталось всего ничего. Альбер, отвечая на вопрос девушки, жестом опытного волшебника указал на ресторанную вывеску в нескольких шагах от них. Он бережно подвел свою спутницу к дверям, и они вошли. Швейцар и официанты — в большем количестве, чем необходимо, встретили их, чтобы принять пальто, проводить к столику, пододвинуть стулья, принести меню, порекомендовать блюда.

Лелак и его спутница выбрали из закусок салат — здешнее фирменное блюдо, затем говядину, тушенную с овощами, а на десерт — запеченные фрукты со взбитыми сливками. Официант порекомендовал белое рейнское вино, и Альбер великодушно согласился. Бришо не раз уже включал стоимость подобных обедов в графу расходов по следствию. Другим такие номера не проходили, но Альберу придал храбрости сам факт, что Луиза Кампос приняла его предложение.

Он еще раз окинул взглядом свою спутницу. Сейчас, когда он начал свыкаться с этим ее модным туалетом, она нравилась ему ничуть не меньше, чем в тот раз, когда он впервые увидел ее. Идеальное сочетание упругих тренированных мускулов, соразмерности пропорций и женственной округлости форм, да к тому же этот ее лукавый, сообщнический взгляд… Можно было подумать, девушка читала мысли мужчин, и если кто-то из поклонников был ей симпатичен, душа ее как бы вся раскрывалась ему навстречу. Хочу, чтобы она коснулась меня, пожелал Альбер и даже наморщил лоб от усилия, пытаясь навязать девушке свою волю.

Луиза мягко коснулась его руки.

— Расскажите что-нибудь о себе!

— Что?! — Его невольный возглас заставил девушку отдернуть руку.

— Хороший вы сыщик? Вам всегда удается найти преступника?

Альбер, застигнутый врасплох молчал. Эта девица — сущая ведьма. В былые времена, когда пренебрегали условностями, ее бы попросту сожгли на костре. Вот уже который день этот вопрос не дает ему покоя. И даже весь опыт пятнадцати лет полицейской службы не подсказывает нужного ответа. Он добился, что начальство сносит его причуды, позволяет ему спихнуть на других неинтересную, рутинную работу, смотрит сквозь пальцы, когда его методы расследования иной раз идут вразрез со всеми общепринятыми правилами.

— По правде сказать, я и сам не знаю… — наконец произнес он вслух. Луиза снова опустила ладонь на его руку. — Вроде бы я вечно делаю совсем не то, что нужно.

Девушка не перебивала его, лишь взгляд ее больших, темных глаз был вопрошающе устремлен на него. У нее были очень выразительные глаза. Сейчас в них ясно читалось живое участие: говори же, я слушаю тебя и верю тебе.

— Взять, к примеру, дело об убийстве Дюамеля, — продолжил Альбер, глядя в эти вопрошающие глаза, — Любой начинающий детектив знает, как положено поступать в подобных случаях. Перво-наперво надо бы обойти всех соседей убитого, опросить официантов из окрестных ресторанов и баров, чтобы выяснить, не заходил ли он опрокинуть стаканчик по дороге домой. Затем следовало бы затребовать список лиц, приглашенных на ваш прием, а я даже это запамятовал сделать — Он покраснел. — Теперь вы понимаете, что я имел в виду. Если мне какое-то обстоятельство не интересно, я начисто забываю о нем, будто сроду не слышал. Во мне словно заложено особое устройство, и оно само решает, что важное, а что второстепенное. И если оно сочло какое-то обстоятельство несущественным, то я — желаю того или нет — непременно забуду о нем. Даже в блокнот записывать безнадежно — забуду просмотреть запись. Бороться с этим бесполезно. Если мое избирательное устройство решило, что для расследования неважно, кто именно был приглашен на прием, значит, я и не должен выяснять это в обязательном порядке.

— А почему это могло быть важным?

— О, в силу многих причин! Среди участников приема наверняка отыскались бы люди, кто вспомнил бы, с кем разговаривал Дюамель. Почти несомненно, этот тип ухаживал за кем-то. Допустим, за вами. Я не бог весть какого высокого мнения насчет своей внешности, но по сравнению с Дюамелем могу сойти за победителя конкурса красоты, и все же, когда мы с вами шли по улице, все обращали на нас внимание. Так что, если, скажем, вы ушли с приема вместе с этим волосатым бегемотом, такой факт наверняка запомнился бы доброму десятку людей.

Девушка сидела не шелохнувшись, изменился лишь ее взгляд. Зеркало души затянулось дымкой холода, подозрительности; более того, в глазах ее словно бы мелькнул испуг.

— Ну, а если я действительно ушла с приема вместе с ним, что с того?

— Вот видите, именно это я и пытался вам растолковать, — с грустью сказал Альбер. — В отличие от сыщиков в приключенческих романах, я не способен к дедуктивным умозаключениям и даже не обладаю интуицией подобно детективам — героям дамских сочинений. У меня получается так: ткнешь пальцем в небо, а попадаешь в яблочко. Должно быть, мне попросту везет.

— Будет прибедняться! Вы отлично знаете, чего хотите. Знали уже в тот момент, когда пригласили меня обедать.

— Возможно, меня подтолкнуло какое-то предчувствие. Но пригласил я вас вовсе не потому.

Собравшись с духом, он накрыл ладонью руку Луизы, бережно перебирая ее тонкие, теплые пальцы. Девушка недоверчиво покачала головой.

— Мне никогда не дослужиться до бригадира, — продолжал Альбер. — Меня это не волнует, я не стремлюсь делать карьеру. Просто теперь, когда мне уже стукнуло сорок, подобные мысли иногда лезут в голову. Пожалуй, ходи я в приличном костюме и с портфелем, не опаздывай по утрам на службу, составляй донесения как положено по форме, глядишь, и удалось бы добиться чего-нибудь путного. Ведь все это не требует больших усилий, верно?

— Конечно.

— Знаете, я даже допрашивать толком не умею. Беседую с людьми, слушаю, что мне, говорят, и верю их откровениям и лишь потом начинаю сомневаться. Преступники считают меня придурковатым, а между тем уже на следующий день я точно знаю, в чем меня обманули…

Альберу и в самом деле стало жаль себя. Девушка материнским ласковым жестом погладила его по руке.

— И все же вы удачливы, так ведь?

— Да, но… — Он уже не раз пытался уяснить для самого себя, в чем, собственно, кроется секрет его удачливости, дважды он пытался ответить себе. И в разговоре с Марианной Фонтэн, когда девушка задала ему этот же самый вопрос. Разговор состоялся во время их последней встречи, — когда Альбер объяснил ей, каким образом было подстроено убийство с помощью шахматного автомата, а Марианна сообщила, что она вместе с матерью переселяется в провинцию.

Задавал ему этот вопрос и Бришо, удивленно и недоверчиво качая головой: «Убей бог, старина, ума не приложу, как тебе удается достичь таких результатов!»

— По-моему, все дело в том, что я ненавижу преступников: грубых, жестоких, лишенных каких бы то ни было сдерживающих принципов, готовых шагать по трупам. Я чую их, как монах нечистую силу. Ну и… у других сыщиков слишком много энергии уходит на то, чтобы все положенные формальности выполнять образцово. А между тем определенные процессы должны созреть в человеке. Я хожу туда-сюда вроде бы безо всякой цели, беседую с людьми, а тем временем в мозгу накапливаются нужные сведения. Разгадка преступления зреет во мне, как живой росток. Все ненужное отмирает, а то, что важно, существенно, расцветает пышным цветом, и в какой-то момент мне вдруг становится ясно, кто убийца.

— Звучит красиво, — заметила Луиза. — Но я не верю, чтобы все было именно так. Пожалуй, вы сумели бы обнаружить таким образом убийцу в уединенном замке, в стенах которого заперто всего несколько человек. Но не в городе с пятимиллионным населением. Это всего лишь поза. Точно такая же, как знаменитая трубка и кепи Шерлока Холмса. Только не обижайтесь на меня. Расскажите-ка лучше, как глубоко пустили корни эти ваши ростки в расследовании убийства Дюамеля.

— В деле Дюамеля? — переспросил Альбер. — Не исключено, что убийство связано с его работой. Возможно, его пристукнул ревнивый муж, а может, вы или ваши приятели.

— Мы не выходили из гостиницы.

— Полно вам! Ваши приятели хорошо умеют драться?

— Там, где мы выросли, парень или умеет драться, или ему не выжить.

— Они просто справились бы с Дюамелем?

— В мгновение ока. Пырнули бы ножом, и готово дело Он даже не успел бы понять, что произошло. Но это не их работа. Наши все находились в гостинице.

— Ну, а если без ножа? Дюамель производил впечатление человека сильного.

— Мне он таким не показался, — возразила девушка. — Он был напорист и уверен в себе. Излучал физическую силу. Но был ли он сильным? — Луиза покачала головой. — Еще девчонкой, в Рио, мне довелось видеть примерно такого силача, когда он столкнулся с парнем по-настоящему крепким. — Она по-прежнему смотрела на Альбера, но взгляд ее обратился куда-то в прошлое, лет на десять.

— Тот парень был вашим другом?

— Видите, вы опять ткнули наобум, а попали в самую точку. Речь идет о Жоржи. Он был тогда совсем юным парнишкой, но крепким, с литыми мускулами и уже не раз показал себя в кровавой стычке. Субъект, которого он поколотил, был такого типа, как этот ваш Дюамель. Только здоровее и сильнее. Полицейский, но не в штатском, как вы, а обычный. Время от времени он забирал ребят в участок и там избивал их. Девушек тоже. Девчонок посмазливее заставлял с ним спать. И вот однажды Жоржи взбунтовался против него.

— Дюамеля забили насмерть. На нем буквально живого места не осталось. Я на своем веку повидал немало избитых людей, но такого еще не встречал.

Луиза покачала головой.

— На сей раз интуиция вас подводит. Наши парни вмиг укротили бы его и не стали бы бить ногами, чтобы прикончить. Разве что пнули бы разок-другой, чтобы не сразу очухался.

Альберу вспомнился момент, когда приятели Луизы обступили его и молча начали сужать круг, и у него вспотели ладони. Он охотно поверил бы, что эти молодцы обычно поедают свои жертвы в вареном или жареном виде.

— Почему вы ушли с приема вместе с Дюамелем?

— Сама не знаю. — Луиза вздохнула. — Он мне совсем не нравился, но… Уж очень он был напорист. Даже не поинтересовался, желаю ли я выпить с ним, а сразу сунул мне в руку бокал, и не успела я опомниться, как мы уже беседовали с ним, уединившись в уголке. Он умел захватить человека врасплох, и как-то само собой получалось, что тебя уже заарканили, прежде чем ты успел спохватиться. Вам, вероятно, знакома подобная ситуация? Когда у вас нет никаких определенных желаний, и тут вдруг появляется человек, который совершенно точно знает, чего он хочет, и увлекает вас за собой.

— В котором часу вы ушли?

— В двенадцать.

— И куда направились?

— Он отвез меня в гостиницу. — Она покраснела, как невинная девица, упомянувшая о своем первом свидании. — Я не просила его провожать меня. Кстати, тогда он сказал, что спешит, так как должен еще с кем-то встретиться. Но мы условились о свидании на следующий день. С утра мы с девушками из ансамбля отправлялись на экскурсию, а после обеда я была свободна. Он сказал, что зайдет за мной в гостиницу. Но не пришел.

— Во сколько вы вернулись домой в субботу вечером?

— Около половины первого. Мы какое-то время разговаривали, прежде чем я вышла из машины.

— Дюамель проводил вас в вестибюль гостиницы?

— Нет. Я попросила его остановиться, не доезжая до отеля. Мне не хотелось, чтобы ребята видели нас вместе.

— Понятно, — сказал Лелак и опустил глаза в тарелку. Там было пусто. За разговором он машинально управился со шницелем по-провансальски, против которого в прейскуранте значилась баснословная сумма. Дорогостоящее блюдо не утолило голод, и Лелак с завистью поглядывал на куски мяса в тарелке Луизы. Девушка поглощала еду медленно, но верно. Время от времени она смачивала язык вином, и тогда стоявшие наизготове официанты придвигались поближе на случай, если понадобится снова наполнить бокал. Язычок у нее был острый и подвижный. Альберу, глядя на нее, вспомнился увиденный по телевизору зверек, который языком ловил мух.

— А парни из ансамбля уже находились в гостинице?

— Да.

Откинувшись на спинку стула, Альбер задумался. Ее показания легко будет проверить. Женщине с такой внешностью попросту невозможно появиться где бы то ни было незамеченной. Портье наверняка вспомнит, во сколько она вернулась. А если Луиза Кампос все-таки заезжала на квартиру к Дюамелю, то и там отыщется хотя бы один мужчина, который обратил на нее внимание. Проверить легко, но стоит ли? Даже если выяснится, что она солгала ему, а сама побывала у Дюамеля, какой с этого прок? Понятное дело, ей не хочется впутываться в эту историю. Понятное дело, она не признается, что Дюамель в два счета подмял ее. Ну и совершенно ясно, что ей не под силу забить насмерть здоровенного мужчину.

Подали подогретые фрукты со взбитыми сливками. Луиза ела десерт с тем же машинальным усердием, как перед этим — жаркое. Грациозным движением отрезала маленькие кусочки и медленно, тщательно пережевывала. Почувствовав, что Альбер наблюдает за ней, она подняла глаза. Улыбнулась ему и продолжала управляться с десертом. Счет подали на серебряном подносе, стыдливо маскировавшем, что обед обошелся в три раза дороже его настоящей стоимости. Альбер расплатился, сложил счет пополам и сунул в карман.

На обратном пути Луиза взяла его под руку. Затем она взяла меня под руку, — мысленно делился он впечатлениями с Бришо и Буасси. — Можно сказать, повисла на мне. А в гостинице, не говоря ни слова, сразу, повела к себе в номер… Они миновали театр и свернули на улицу Риволи. Альбер машинально взглянул на часы. Они шли спорым решительным шагом. Луиза, как видно, не принадлежала к любительницам побродить не спеша. До гостиницы от театра они добрались за восемь минут. На машине это заняло бы всего минуту, даже учитывая светофоры. Выходит, они полчаса проболтали в машине? Или Дюамель разложил ее прямо в автомобиле, свернув в какой-нибудь темный переулок?

Они вошли через вертящуюся дверь в вестибюль гостиницы, и Альбер направился было к лифту. Луиза остановилась.

— Благодарю за вкусный обед, — сказала она.

* * *

Книга стоила недешево, зато предмет излагался толково, так что впору понять и дураку.

Речь шла о методах тренировки американской морской пехоты. Аннотация на суперобложке доверительно раскрывала секрет: физически наиболее подготовленные воинские части вербуются именно из морской пехоты, а та, в свою очередь, обязана такой репутацией программе тренировок.

Альбер решил на всякий случай сохранить чек на книгу. Если согласятся оплатить его счет за обед в ресторане, можно будет заодно подсунуть и этот чек. Отчего бы сотрудникам парижской уголовной полиции не стать «физически наиболее подготовленными» в мире?

Поначалу он зашел в книжный магазин, чтобы подобрать какую-нибудь литературу о самбе и капоейре — пресловутом боевом танце, но, конечно же, ничего близкого этой теме не нашел. Зато купил учебник португальского языка и путеводитель по Рио. Дома Альбер выложил книги на стол и прошел на кухню готовить чай.

Едва он успел управиться с хлопотами по хозяйству, как позвонили в дверь. На пороге стоял Бришо. В темно-синем приталенном пальто он был похож на страхового агента, способного навязать вам самый дорогой полис.

— Что угодно, мосье? — поинтересовался Альбер.

— Марта дома?

— Нет. А в чем дело?

Шарль протиснулся в прихожую.

— Ну и бабенка, я тебе скажу, старина!.. Уложила меня на обе лопатки.

— Какая бабенка? Сюзанна Житон?

— Нет, что ты! Мадам Лафронд. Я снова наведался к ней.

— За каким чертом?

— Дай ты мне хоть хлеба кусок, даже пообедать было некогда… Я решил выведать, чего от нее добивался Дюамель.

— Ну, и чего же он добивался? — спросил Альбер, заранее предвкушая удовольствие, когда он в свою очередь выложит приятелю подробности интимного обеда с Луизой Кампос. Только с этим нельзя спешить, надо выждать подходящий момент.

— Ровным счетом ничего! — торжествующе выпалил Бришо. — Да он и не сумел бы использовать дамочку в своих целях, поскольку та не имеет совершенно никакого влияния на мужа.

Альберу вспомнилась гибкая, податливая фигура мадам Лафронд, и он мысленно ощутил прикосновение ее теплой кожи. Мог бы и сам додуматься зайти к супруге редактора.

— Лафронд поколачивает ее. Видишь ли, старина, этот тип — законченный садист. Для него главное — насладиться собственной властью. Ему мало затащить женщину в постель, дайте ему еще покуражиться над ней. К тому же он ревнив. До замужества она тоже была журналисткой. Однако Лафронд не разрешил ей работать, чтобы она не встречалась с мужчинами. Супруги никуда не выезжают и лишь изредка принимают у себя. На Новый год они пригласили цвет редакции, но и то лишь подчиняясь традиции газеты.

— Понятно. — Альбер сунул Бришо тарелку, чтобы тот не сыпал крошки на пол. — У тебя это своего рода мания. Но ревнивый муж колотит или жену, или соблазнителя, а не обоих зараз. Впрочем, тебе неоткуда знать, ты ведь холостяк.

— Неужели ты бил Марту? — Бришо оторопело воззрился на приятеля.

— Боже упаси! Но знаю наверняка: вздумай я ревновать, я бы отыгрался не на ней, а на ее ухажере.

Бришо недоверчиво покачал головой.

— А, по-моему, пока Лафронд ревнует беспредметно, просто по склонности характера, он лупит жену. Однако стоит ему дознаться, что соблазнитель из числа его подчиненных, и он захочет проучить наглеца. Посуди сам: какой смысл сводить счеты с супругой дома, за закрытыми дверьми, если в редакции Дюамель что ни день смеется ему в глаза.

— Вижу, в психологии ты преуспел.

— Знаешь, что послужило последней каплей, переполнившей чашу терпения? Нахальство Дюамеля, который на приеме стал ухлестывать за бразильской танцовщицей. Ты только вдумайся в ситуацию, старина! Муженек, которому наставили рога, естественно, взвивается на дыбы. «Ах, вот оно что! Мало тебе моей жены, так ты еще и эту красотку решил увести у меня из-под носа?» Да, кстати, а ты до чего договорился со своей цыпочкой?

— Какой еще цыпочкой?

Странно. Они не слышали, как вошла Марта.

— Я допрашивал одну бразильскую танцовщицу, — поспешно пояснил Альбер. Господи, какое счастье, что Марта заявилась не пятью минутами позже!

— В ресторанчике с провансальской кухней? — уточнила Марта. Она положила сумочку и уселась в кресло напротив Лелака. Лицо ее было непривычно красным.

— Точно. А ты-то откуда знаешь? Шеф так распорядился. Иначе к этим иностранным знаменитостям и не подступиться.

— Во-от как! Дороговато обходится это расследование, ты не находишь?

«Судя по всему, кто-то засек нас когда мы входили в ресторан, — с облегчением подумал Альбер. — Дернула же меня нелегкая на обратном пути прогуливаться с ней под руку!»

— Расходы ведь не из моего кармана, — непринужденно ответил он. — За обед платит ведомство. Кстати, если уж зашла речь… — Он повернулся к Бришо. — Я передам тебе счет, а ты, будь добр, уладь все формальности. Ты в этом дока.

— Да-да, пожалуйста. — Шарль выхватил у него из рук счет и, прежде чем спрятать в карман, украдкой взглянул на сумму. — Итак, что сообщила свидетельница?

— Около двенадцати она ушла из театра в сопровождении Дюамеля, — зачастил Лелак, наградив приятеля благодарным взглядом. — Дюамель отвез ее к гостинице. Примерно до половины первого они проговорили в машине. Затем Дюамель уехал, сказав, что у него намечена какая-то встреча. Портье, мерзавец, твердит, будто ничего не помнит. Кто и когда вернулся в гостиницу субботним вечером, он не знает, а вот что все гости были в отменном настроении, подтвердить может.

Альбер умолк, следя за взглядом жены. Марта уставилась на разбросанные по столу книги. Путеводитель по Рио открыт на фотографии, изображающей карнавал. Застывшие в экстазе девушки в немыслимых бикини. Учебник португальского языка. И программа тренировки морских пехотинцев. Альбер увидел, как взгляд Бришо тоже перекочевал в ту сторону, и глаза его округлились от удивления.

— Этому не бывать! — заявила Марта. — Меня ничуть не волнует, что ты рука об руку разгуливаешь с экзотическими шлюхами. Не волнует, что ты весь изоврался. Но превращать дом в казарму для подготовки морской пехоты я не позволю. — Она схватила книгу. — Моя гостиная — не тренировочный зал. И никаких тебе вертикальных канатов, гимнастических снарядов, стальных сеток и соломенных чучел-мишеней. Ничему подобному здесь не бывать… — Она листала книгу, чтобы вычитать, каких еще удобств лишить мужа. — И джунглей здесь тоже не будет!

— Пожалуй, сейчас некстати упоминать. — Бришо поднялся и стряхнул с колен крошки.

— Отчего же, Шарль, говори, что хотел! — приторно-ласково пропела Марта.

— Я взял билеты на сегодняшний вечер. Думал, вам тоже будет интересно посмотреть выступление «Кариоки».

* * *

После ухода Шарля они еще какое-то время ссорились. Марта плакала. Альбер клялся, что без ее согласия не станет заводить в квартире никаких новшеств, что к бразильской танцовщице у него чисто служебный интерес, что любит он только ее, Марту, и что у него и в мыслях нет покупать популярное пособие на тему «Как обмануть свою жену». Эту брошюрку в мягкой обложке Марта сегодня углядела в витрине какого-то книжного магазина. Альбер с легким сердцем согласился, что книжку эту покупать не стоит. Он успел заглянуть в нее и с разочарованием обнаружил, что это всего лишь юмористический сборник. Примирение завершилось пылкими любовными объятиями, и с опозданием на добрых четверть часа супруги Лелак наконец-то заявились в театр.

Все оказалось так, как описывала Луиза. Представление началось с обычного ревю. Слаженный кордебалет, синхронные движения ног — одинаковой длины и одинаковой полноты бедер, яркие, разноцветные костюмы, декорации с пальмами и видами пляжей.

Затем на сцене появилась Луиза, и Альбер почувствовал, как в жене его с новой силой вспыхивает ревность. И Марту можно было понять. Талия девушки была перехвачена лишь тонкой тесемкой. Длинные, черные волосы распущены по спине, остро торчащие груди прикрыты крохотными золотистыми звездочками, поблескивающими при свете юпитеров.

Казалось странным и невероятным, что он обедал с нею, держал ее руку в своей. Сейчас, в театре, Альбер чувствовал себя подобно принцу, путешествующему инкогнито и очутившемуся в обществе снобов. Если бы вся эта публика знала о его редкостной удаче!..

Господи, пусть знают все, только бы не прознала одна-единственная женщина: жена, сидящая рядом. Следующим был выход танцоров-мужчин. Оркестр смолк, и юпитер высветил небольшую группу мужчин с изогнутыми наподобие лука музыкальными инструментами, где резонатор заменяла полая, вылущенная тыква. Прижимая инструмент к животу, музыканты ударяли по нему палочкой. В другой руке они держали металлический диск, время от времени касаясь им струны-тетивы. Получалась поистине экзотическая мелодия.

Танцоры были босые, в просторных, белых штанах пеонов. Обнаженный торс выставлял напоказ великолепное сложение и пластику мускулов. Ритм музыки убыстрялся, и мужчины начали танец. Они кружились, вертелись волчком, стоя друг против друга, их вытянутые ноги со свистом рассекали воздух. Танцоры наклонялись, подпрыгивали, как бы нанося удар ногой, делали сальто и вновь ударяли ногой невидимого противника, плавно уклоняясь от встречного удара, и движения их все убыстрялись и убыстрялись в такт неистовым ритмам музыки. Это был доподлинный народный танец, а не какая-то там стилизованная имитация борьбы. И все же удары казались вполне натуральными. Затем один из танцоров броском вперед сделал стойку на руках и из этой позиции нанес ногою удар. В следующий момент он уже изогнулся, делая мостик, и — снова удар ногой, после чего с гибкостью гуттаперчевого мальчика вскочил на ноги.

Альбер покосился вбок и встретился глазами с Мартой. Жена что-то хотела сказать, но взгляд Альбера скользнул дальше, ловя взгляд Шарля Бришо.

Глава восьмая

Ну вот, извольте: стоит один день не прийти на службу, и тебе весь стол завалят бумагами. Чего тут только не было! Грозное уведомление о необходимости явки на курсы по повышению квалификации. Папка с надписью старомодным, угловатым почерком Корентэна: «Лелак, твое мнение?»

Альбер раскрыл папку. Сверху лежала стопка фотографий. Мужчина с вылезшими из орбит глазами, с веревкой на шее. На заднем плане стена с облупившейся штукатуркой, убогий стул. Боже правый! Захлопнув папку, Альбер оттолкнул ее подальше. Судя по всему, в ходе расследования возникло подозрение, что этот тип не сам покончил счеты с жизнью, а кто-то другой помог ему. Поэтому материалы переслали в отдел расследования убийств, и Корентэн посчитал, что Альбер недостаточно загружен. У Альбера не было ни малейшей охоты влезать в это новое дело, и он продолжал перебирать остальные бумаги на столе.

Вот еще какая-то записка на клочке бумаги: доктор Маршан просил передать, что… какой еще, к чертям, доктор Маршан?! Его коллега исследовал кровь Риве и установил… Ах да, совсем вылетело из головы! Надо будет непременно позвонить доктору и поблагодарить его. Альбер понимал, что забудет это сделать, и все же такой благой порыв несколько успокоил его совесть. В крови Риве обнаружено большое количество амфетамина. Лелак сунул записку в ящик стола.

Возможно, субботней ночью Дюамель рассчитывал встретиться с Риве? У последнего, конечно же, было рыльце в пушку, иначе он не пустился бы бежать сломя голову. Но с какой стати ему было убивать Дюамеля? Репортер наверняка платил ему за доставляемую информацию. А может, именно на этой почве возникла ссора? Скажем Дюамель не пожелал платить. Бумажник Дюамеля лежал у него в кармане, там обнаружено несколько сот франков. Возможно, Риве забрал остальные деньги, а эту сумму не тронул, чтобы замаскировать грабеж. В таком случае почему он не прихватил ценности? Да и деньги из письменного стола мог бы забрать. Или мы имеем дело с человеком, на свой лад честным, который взял ровно столько, сколько ему причиталось?

Надо бы раздобыть фотографии Дюамеля, Риве, Лафронда и Луизы Кампос. С обоими покойниками трудностей никаких: всего лишь подняться двумя этажами выше и забрать готовые снимки. Луиза наверняка подарит свою фотографию быть может, даже с автографом. Ну, а о фотокарточке Лафронда пусть позаботится Бришо.

Кряхтя, Альбер поднялся из-за стола. Он не выспался. После представления они с Бришо за кружкой пива детально обсудили боевые свойства воинственного танца капоейра и усилия танцовщиц, не щадящих своих тазобедренных суставов. Марте через час прискучил их разговор, и она ушла домой, а Альбер, воспрянув духом, принялся обсуждать с Бришо, какой тактики ему придерживаться с Луизой.

По мнению Шарля, и у мадам Лафронд акции Альбера высоки. Похоже, дело Дюамеля коренным образом изменит его натуру. Опыт Дюамеля показывает, что успех у женщин — всегда на стороне грубого, напористого эгоиста в ущерб учтивому, заботливо, предупредительному кавалеру.

Когда Альбер вернулся домой, было довольно поздно, однако за оставшиеся до утра несколько часов можно было бы и выспаться. Но сна, как оказалось, ни в одном глазу. Альбер поднялся в половине шестого, когда ему окончательно осточертело вертеться с бока на бок, сделал зарядку и попытался отработать соскок между двумя стульями из стойки на руках. Тогда он еще был бодр и полон энергии. Но по мере того, как он умылся, оделся, позавтракал, его все больше одолевала сонливость, и, когда он прибыл на набережную Орфевр, глаза у него слипались.

Если фортуне угодно будет одарить его улыбкой, то автомат успели исправить, и после того, как он принесет фотографии, можно будет выпить кофе. Нет, пожалуй, лучше завернуть к автомату по дороге в фотолабораторию…

К тому времени, как Лелак вернулся в инспекторскую, Шарль и Буасси уже были на месте. Бришо не выглядел невыспавшимся, он, как обычно, излучал энергию и активность и если что и вызывало подозрение, так это вожделенные взгляды, какие он бросал на стаканчик с горячим кофе в руках Альбера. Буасси слава богу, снял повязку, и не знай Альбер, что у него сотрясение мозга, рваная рана на голове и все тело в кровоподтеках, а на одном-двух ребрах трещины, он мог бы поклясться, что Буасси — самый здоровый из их компании.

Буасси бросил на Альбера многозначительный взгляд. Дверь в кабинет Корентэна была закрыта. Альбер нерешительно кивнул. Бришо настороженно следил за обоими.

— Уж не надумали ли вы улизнуть куда?

— Вот именно. В это время их еще можно застать дома. Так и передай шефу!

— Кого застать дома? — вопросил Шарль, но за коллегами уже захлопнулась дверь.

* * *

— Куда двинем? — поинтересовался Альбер после того, как машина задним ходом вырулила на набережную.

— На фармацевтический завод. Мне не терпится повидать этих мерзавцев…

Альбер пожал плечами.

— По дороге заскочим кой-куда. — Он вытащил блокнот и, наморщив лоб, попытался разобрать свои отрывочные записи. — Не нравится мне, как они всем скопом на тебя набросились.

— Мне тоже.

— Ясно, что чужаков они и близко не подпускают. Запугивают бранью, угрозами. — Альбер умолк, собираясь с мыслями. — Но тут что-то неладно. Отпор, какой тебе дали, непропорционально велик.

— Эти типы в пропорциях не разбираются. Заявился чужак, а им это не по нраву пришлось, вот и всыпали по первое число.

Лелак покачал головой.

— Но ведь прежде они спросили, кто тебя прислал, верно?

— Совершенно верно.

— Ты случаем не проговорился? Уверен, что не упомянул Риве или еще кого-нибудь из этой братии?

— Абсолютно уверен! — раздраженно оборвал его Буасси. — Что ты меня за идиота принимаешь?

— Нашел! — воскликнул Альбер, удовлетворенно разглаживая страничку блокнота. — Вот они, голубчики, все четверо, кто подкарауливал тебя у проходной. И фамилии, и адреса — все полностью записано.

— К кому из них поедем?

— К тому, которого окончательно выставили из лаборатории. Ему терять нечего, он нам все выложит как на духу.

Буасси был другого мнения на этот счет, но спорить ему не хотелось.

— Это который из четверых?

— Жан Делькур, — уверенно ответил Альбер. — Вот его адрес.

Откинув спинку сиденья, Лелак блаженно вытянулся и закрыл глаза. Они условились с Луизой, что наутро он позвонит ей. Интересно, в котором часу, по ее понятиям начинается утро? И надо выудить у Марты, кто донес ей, что ее муж прогуливался под руку с чужой дамой, а после он позаботится, чтобы этот неизвестный доброжелатель хлебнул горя по милости полиции. Надо придумать, куда пойти с Луизой. Еще на один обед у него нет денег. Даже если ему и оплатят вчерашний счет, то это произойдет не раньше чем через две недели. Каким образом, черт его дери, ухитрялся Дюамель ублажать такую прорву баб и не разориться? Кого же он все-таки ждал в час ночи? Риве? Очередную бабенку? Одного из информаторов, который должен был сообщить ему подробности какой-то скандальной истории, до которой они, полицейские, еще не докопались?

— Подъем!

Я вовсе не сплю, а размышляю, — удовлетворенно подумал Альбер и повернулся на бок. Если выдастся хорошая погода, можно будет просто погулять с Луизой.

— Подъем!! — Буасси безжалостно тряс его за плечо своей огромной лапищей, и Лелак недовольно открыл глаза. Они находились, должно быть, где-то в районе Монмартра. Узкая, мощенная булыжником улочка полого спускалась вниз. Машина остановилась возле сувенирного киоска, за прилавком со скучающим видом восседала старуха. Ниже, на углу, виднелся магазин подержанных вещей, на тротуаре толпились арабы — казалось, здесь их больше, чем в Мекке. — Он здесь живет…

— Вон в том доме, — сказал Альбер. Он выбрался из машины, стараясь не ступить в журчащую вдоль тротуара мутную жижу. — Пойдем вместе!

— Он узнает меня.

— Ну и пусть.

Тщательно заперев дверцы «пежо», они нырнули в подворотню. Дом знавал лучшие времена, старинные своды некогда были украшены тонкой резьбой. Полицейские шли в метре друг от друга, сунув правую руку в карман. Списка жильцов, как и следовало ожидать, не было, но ход к квартире консьержки был обозначен стрелкой. Буасси двинулся в том направлении, а Лелак остановился, чтобы сориентироваться.

Черного хода нет. Подъезд открывался слева: щербатые ступеньки, голые, без абажуров, лампочки, на стенах похабные надписи. Лелак видел, как Буасси не спускает палец с кнопки звонка у выкрашенной в зеленый цвет двери на другом конце двора. Вот он снял шапку и нерешительно почесал в затылке; лицо его исказила болезненная гримаса: должно быть, он нечаянно задел рану на голове.

Альбер перевел взгляд, настороженно всматриваясь в царивший на лестнице полумрак. Если Делькур вздумает улизнуть, то попытается сделать это именно сейчас. Он и попытался: несся вдоль перил, хватаясь за литые шары у лестничных поворотов, как делают это мальчишки-подростки. Вот только не слышно было топота ног. Делькур бежал, стараясь ступать бесшумно. Альбер не стал рисковать. Он двинул Делькура плечом, и тот отлетел, ударившись о стену.

Рефлексы бандита действовали безотказно. Нападение в полумраке подъезда застало Делькура врасплох, но тем не менее среагировал он мгновенно: развернулся корпусом к нападавшему, и рука его нырнула за пазуху. И все же реакция запоздала. Лелаку при его опыте оказалось достаточно момента, когда Делькур отлетел к стене. Ожидая столкновения, Альбер напряг мышцы и благодаря этому не потерял равновесия. Сделав шаг, он вновь очутился возле Делькура и заехал ему кулаком в висок. Затем стиснул скользнувшую за пазуху руку, но не пытался ее вывернуть. Делькур, несмотря на щуплое с виду телосложение, оказался жилистым и мускулистым, и рискованно было затевать с ним борьбу, когда тот держал наготове нож. Альбер всей тяжестью навалился бандиту на руку, чтобы не дать вытащить ее из пальто, и рявкнул противнику в самое ухо:

— Полиция! Не двигаться, если жизнь дорога!

Мужчина замер.

— Выпусти нож! — Альбер почувствовал, как мышцы Делькура расслабились. Правой рукой он тотчас рванул к себе запястье противника, крутанул его и, перехватив левой, завел за спину, — все, как предписано правилами единоборства. Делькур с заломленной за спину рукой уткнулся лицом в пол. Коленями Альбер уперся в спину бандита, чтобы освободить свою правую руку и сунуть ее в карман за наручниками.

— Что тебе от меня нужно?

Альбер молча защелкнул железный браслет на запястье Делькура.

— Ну погоди, фараон вонючий, ты еще об этом пожалеешь!

— Давай другую руку! Да поживей! — Подоспевший Буасси, оттеснив Альбера, сам защелкнул второй наручник и подтолкнул Делькура к парадной двери.

В машине его запихнули на заднее сиденье, Альбер сел рядом. Старуха-продавщица из лавчонки с сувенирами, не меняя скучающего выражения лица, наблюдала за этой сценой. Двое мальчишек лет десяти, поблизости катавшиеся на скейтах, восхищенно присвистнули.

Буасси включил мотор.

— Как скоро мы доберемся до набережной Орфевр? — поинтересовался Альбер.

— Минут за двадцать-двадцать пять.

Лелак повернулся к задержанному:

— Столько времени тебе дается на размышление.

Делькур оказался более крепким орешком, чем они ожидали. Не задавая вопроса, над чем ему, по мнению полицейских, нужно размышлять, он уставился в пол и угрюмо молчал.

— Годков пять, пожалуй, схлопочешь. Сперва полез с кулаками на полицейского сыщика, сегодня оказал сопротивление при аресте. — Машина свернула влево, Буасси дал резкий сигнал и обошел темно-синий «фиат-ритмо». — Это еще цветочки. Вздумай мы подстроить тебе подлянку, могли бы навесить и убийство…

Мужчина в наручниках с шумом втянул воздух носом и отвернулся. Теперь он уперся взглядом в облепленный рекламными плакатами желтый автобус, словно желая запечатлеть его в памяти.

— В твоих же интересах отвечать на вопросы, — нехотя был вынужден продолжить Альбер. — Откуда вы узнали, что мой друг — сыщик? — Не дождавшись ответа, Альбер зевнул.

— Сдадим этого молчальника и сходим перекусить. Я должен съесть бутерброды, иначе подруга жизни закатит истерику.

— Да брось ты к чертям!

— Ты что, сдурел? Бросить такую женщину! Да она каждый вечер встречает меня ужином из пяти блюд, выставляет бутылку вина и надевает самое нарядное платье. И знаешь, что в ней особенно трогательно? Она краснеет от смущения. Разведенная женщина, мать двоих детей, а краснеет как девчонка.

— Бутерброды выброси, балда! Женщина все равно заставит тебя на ней жениться. Сдадим этого придурка и угостимся пиццей.

— Пиццу я не люблю.

Город словно обезлюдел, движение замерло, и они без помех добрались до моста Сен-Мишель. Обычно переезд занимал несколько минут, но на сей раз машина проскочила на другой берег Сены мгновенно.

— Мы не знали, что он сыщик, — донесся тихий голос Делькура.

— Мне послышалось или ты правда что-то сказал?

— Мы не знали, что он сыщик. — Горький вздох сопровождал эту фразу. Вздох человека, которому слишком хорошо знакомы эти мелкие уловки полицейских: «повтори», «говори громче, разборчиво, ясно»…

— Так уж и не знали!

— Просто мы поняли, что он врет. Ему, мол, приятель посоветовал сюда толкнуться. — Делькур бросил одобрительный взгляд на сидевшего за рулем Буасси. — Кстати сказать, вы здорово держались. Мне бы ни в жизнь не догадаться, что вы фараон. А уж меня нелегко провести, можете быть уверены!

— Что же я должен был сказать?

— Что вас прислал Пепе. Таков порядок, и это все знают.

— Кто такой Пепе?

— Он у нас вроде как за старшого. Когда я пришел, он уже заправлял там всеми делами. Дружок мой с того и начал: пойдем, говорит, я тебя познакомлю с Пепе… Работенка у нас не пыльная. Делать тебе вообще ничего не придется, только иногда ширяют иглу или дадут «колеса» и велят полежать. И за это еще сотнягу на рыло. Даже если отстегнешь для Пепе двадцатку, все равно в накладе не останешься.

— А с какой стати надо отстегивать двадцатку этому Пепе?

— Чтобы попасть в лабораторию. Если бы ваш приятель сказал, что он от Пепе, мы бы его и пальцем не тронули. Понятно?

— Нет, — подумав, ответил Альбер. — Пепе платит вам, что ли, чтобы вы избивали посторонних?

— Ничего он нам не платит. Но ведь в наших интересах, чтобы посторонние не совались, разве не ясно!

— Послушай, парень! — взревел Буасси на переднем сиденье. — Если вы и без того лупцуете чужаков, то за что гребет деньги Пепе?

Делькур промолчал, и Альбер демонстративно вздохнул.

— Ну его к черту! Нам все равно друг друга не понять. Если они по доброй воле отдают свои кровные денежки какому-то негодяю, это их дело.

— Один не захотел платить, — Делькур снова перешел на шепот, но на сей раз они не стали придираться, оба молча ждали, когда он вновь заговорит. — Этого человека на заводе больше не видали.

— Ты не смог бы с ним справиться, что ли?

— Я не трусливого десятка, но с Пепе опасно связываться. Он глотку располосует и глазом не моргнет. И дружков у него хоть отбавляй. Проще заплатить. На вашем месте я бы все-таки его поостерегся.

— На заводе у него тоже есть дружки?

— Наверняка. У него везде свои люди.

— Врач или сестры?

— Нет. Но швейцара он подкармливает — готов голову дать на отсечение.

— Знаешь этого человека? — Альбер извлек из кармана фотокарточку Риве и поднес ее к глазам Делькура. Снимок был выполнен перед вскрытием, но фотограф превзошел самого себя. Покойник выглядел как живой.

— Тони. Когда-то был хорошим гонщиком.

— Он тоже платит?

— А-а… Это же дружок Пепе, их водой не разольешь.

— Где сейчас этот Пепе?

— Пропал. И Тони тоже куда-то провалился. Даже доктор его разыскивал. С ним начали проделывать какое-то исследование и не могли закончить. Сами понимаете.

— Ну, а про этого что скажешь? — На свет божий была извлечена фотография Дюамеля.

— Видел я его. На днях он разговаривал с Риве в пивной.

— Не слышал, о чем говорили?

— Нет. Но факт, что о деле, сразу видно было. Забились в угол, и Тони все зыркал по сторонам, не следят ли за ними. Я старался не смотреть в их сторону.

— Риве тоже опасен?

— Не слишком. Но зато уж дружок его…

— Я вот еще чего не понимаю, — сказал Альбер, задумчиво глядя на высокого, тощего, взлохмаченного мужчину. — Почему вы набросились на моего коллегу прямо сразу, в приемной? Разве нельзя было просто припугнуть или подстеречь на улице, когда он выйдет?

Видно было, что Делькур сделал бы досадливый жест, не будь у него руки схвачены за спиной наручниками.

— Нет, — решительно возразил он. — Бить надо прежде, чем человек попадет в лабораторию. Если с ним начали работать, от него уже не избавиться. Доктор осложнений не любит.

— А этого человека помнишь?

— Это Параж. Он работал на заводе… охранником или кем-то в этом роде. Но его тоже лечили.

— Что с ним делали?

— Ну, как это… работали с ним. Так у нас принято говорить.

— Он тоже был дружком Пепе?

— Нет. Вроде бы водил шашни с докторшей. С пучком, старая образина, а туда же… Черт бы ее побрал, курву драную!

— Что тебе известно о смерти Паража?

— Только то, что в газетах было.

— Вам никогда не приходило в голову, что он скапутился от того препарата, какой ему ввели в лаборатории?

— В лаборатории?.. Как это? Да что вы! Нас тут наблюдают: выслушивают-выстукивают, все честь по чести.

— Тебе ни разу не было дурно после того, как принимал какое-нибудь лекарство?

— Как же, бывало, когда и мутит. Но ведь за это и денежки платят, верно? И всегда заранее предупреждали. С нами тут обходятся по-хорошему. Вот только эта старая шлюха, что меня выставила…

— И что же ты теперь собираешься делать?

— Я-то? Думал потолковать с Пепе, попросить замолвить словечко. Но не застал его.

Альбер взглянул на Буасси, тот пожал плечами. Они припарковались на набережной Орфевр, у высокой коричневой ограды Дворца правосудия. Проходившие мимо туристы заглядывали в машину с таким видом, словно она тоже относилась к числу платных достопримечательностей Парижа.

— Ну вот что, парень! — сказал Альбер. — Не хочется мне, чтобы ты разгуливал на свободе: чего доброго начнешь еще языком трепать. Так что мы сейчас прихватим тебя с собой и оформим задержание, по твоей собственной просьбе, как свидетеля, нуждающегося в защите. Найдем тебе уютную камеру в следственном отделе. Не пожалеешь: пару недель проживешь без забот, крыша над головой и казенные харчи тебе обеспечены.

Он запустил руку под пальто Делькура и вмиг нащупал нож — весьма солидное оружие, переделанное из мясницкого тесака. Чехол под него был прикреплен к подкладке пальто с таким расчетом, чтобы нож можно было выхватить мгновенно и тотчас же пустить в ход. Альбер знал, что у бандита должен быть при себе еще один: ведь пальто человек вынужден иногда снимать. Он охлопал карманы, но безрезультатно. Выжидающе взглянул на Делькура, и тот послушно наклонился вперед.

Лелак удовлетворенно кивнул и провел рукой по шву возле пояса. Нож был спрятан внутри, чуть ниже правой почки: вороненой стали, с пружиной и небольшим, сантиметров в десять, лезвием.

— Надзирателю это вряд ли понравилось бы. Тебя могли неправильно понять. Еще есть?

— Нет.

Увидев, что один из туристов нацелился фотоаппаратом, намереваясь запечатлеть их шествие к зарешеченной дверце, все трое, не сговариваясь, отвернулись.

* * *

На сей раз они припарковались у завода. Буасси напялил свой баскский берет, переодел пальто, переобулся в другие ботинки и сунул за пояс широких брюк резиновую дубинку. Дубинка была не уставная полицейская, а укороченная, так сказать, для домашнего пользования и со свинцовой прокладкой. Приятели выждали, пока скроются случайные прохожие, и Буасси выбрался из машины.

Альбер достал сверток с бутербродами и, разворачивая его, следил, как Буасси вперевалку направился к проходной. Пока они сдали Делькура и выполнили все необходимые формальности, наступил полдень, и Альбер весьма не прочь был бы пообедать, но Буасси уперся — ни в какую. Он был упрямый, точно осел.

К тому времени, как приятели добрались до фармацевтического завода, у Альбера окончательно окрепло убеждение, что глупо так лезть на рожон. Вчера идея внедрить Буасси в группу подопытных казалась вполне стоящей. Сегодня это выглядело ненужным риском. Однако достаточно было взглянуть на Буасси, чтобы попридержать свое мнение при себе. После того как Альбер сам же втравил беднягу в историю, Буасси в жизни не простил бы ему такого отступничества.

Безо всякого удовольствия Альбер жевал бутерброд, с такой любовью приготовленный очередной пассией приятеля. Сиди тут и жди, довольствуйся ролью пассивного наблюдателя! Швейцар пропустил Буасси без звука, и тот на правах своего человека уверенно направился к зеленой дверце в конце двора. Он не смотрел на проходивших мимо рабочих завода, облаченных в белые халаты, так же, как и те не смотрели на него. Они словно бы не замечали друг друга. Наверняка здесь любому известно, зачем приходят в лабораторию эти плохо одетые, с небритой щетиной мужчины, и наверняка каждый считает за благо делать вид, будто не знает об этом.

Буасси проверил, под рукой ли резиновая дубинка и шагнул внутрь. Там сидели те же мрачные типы, что и вчера. Удивленные, неприязненные взгляды встретили Буасси.

— Меня прислал Пепе, — опережая их намерения, сообщил Буасси.

— Вот как?! — один из ожидающих поднялся с места.

Роста он был невысокого, но весь словно вылеплен из мускулов. Голова квадратная, черные вьющиеся волосы, свитер едва не лопался на вздутых бицепсах. «Тюремный силач», — подумал Буасси. У этого типа было время нарастить мускулы.

Буасси не помнил его по вчерашнему визиту, и это обстоятельство беспокоило его. Он прислонился к стене и сунул руку под пальто, нащупывая резиновую дубинку.

— И когда же ты видел Пепе?

— Вчера вечером.

— Где?

— Не твое дело! Если Пепе не понравится, что я здесь, он сам мне об этом скажет.

— Пока что это мне не нравится, приятель. Пепе пропал, его вот уже несколько дней никто не видел, а ему самое время бы здесь появиться. Ясно тебе, умник, что к чему?

Теперь и остальные мужчины, встав со своих мест, подступили ближе.

— Если он не желает с вами встречаться, это его дело.

Коротышка притопнул ногой и чуть присел, как бы готовый броситься на нахального чужака. Буасси отскочил в сторону и выхватил дубинку.

— Смотрите, какие занятные игрушки у этого малыша. Ай-яй-яй!

— Жан! Только не здесь! Вчера тут уже была заваруха. Нас всех выгонят.

Буасси никогда в жизни не испытывал такого чувства признательности, как сейчас, за это невольное заступничество незнакомого бродяги. Направляясь сюда, он делал ставку на то, что к нему привяжутся. Не был уверен, но очень надеялся. Вот только на присутствие этого орангутанга он никак не рассчитывал.

Буасси был не робкого десятка. Еще в детстве ладонь у него была вдвое шире, чем у сверстников, и оплеухи тоже выходили раза в два увесистее. А став полицейским, он и подавно лишь раздавал другим оплеухи, но никогда не получал их сам. Ему доводилось в одиночку обезоруживать опасных преступников, и при этом у него даже мысли не возникало, что он и сам может попасть в беду. Эта слепая, бездумная уверенность в себе защищала его подобно панцирю. И вот теперь панциря вдруг не стало.

Буасси достаточно насмотрелся драк, чтобы трезво оценить соотношение сил. У него против этой горы мускулов шансов никаких. Такого затрещинами не напугаешь, дубинкой по голове не врежешь, а если и врежешь, то только еще больше обозлишь. Впервые в жизни он заранее представил себе, что ожидает его в предстоящей драке. Он явственно видел, как этот квадратноголовый сметает его вместе с дубинкой. Противник слишком решителен и проворен, чтобы удалось удержать его на расстоянии, а если дело дойдет до рукопашной, то, считай, тебе конец.

— Верно, — согласился орангутанг. — Тогда выйдем, если не трусишь.

Квадратноголовый покосился на остальных, в то же время не выпуская из поля зрения и Буасси.

— Ладно. Давай выйдем.

Буасси находился ближе к двери. Метнувшись к выходу, он мигом очутился на дворе. Здесь он был в безопасности, этот бугай не набросится на него сейчас, если не хочет лишиться работы. В дверях тот не успел его перехватить, а теперь придется потерпеть, пока они выберутся на улицу. Ну а там ждет верный друг, старина Альбер. И все же, не желая рисковать, Буасси старался шагать так, чтобы между ним и квадратноголовым сохранялось расстояние в несколько метров. Должно быть, со стороны все выглядело так, будто остальные послали их в распивочную за бутылкой дешевого вина, и Буасси хочется поспеть первым. По мере приближения к воротам, он ускорял шаг. Вдруг, да Альбер задремал? Вдруг не сразу врубится и начнет лениво, неспешно выбираться из машины, вместо того чтобы молниеносно выскочить с оружием наготове.

Швейцар со скучающим видом взглянул на Буасси, когда тот прошел мимо, а Буасси смотрел на тощего, морщинистого, носатого старикашку, как моряк, уходящий в плавание, на удаляющийся берег. До этого момента Буасси был в безопасности. Теперь он бросился бегом к машине, слыша за спиной топот преследователя. Альбер, чего ты медлишь?!

Подбежав к машине, он попытался распахнуть дверцу. Но не тут-то было. Машина оказалась заперта. Выхватив дубинку, Буасси повернулся лицом к противнику. Хоть сколько-то ему удастся продержаться. Альбер не мог уйти далеко. Шум драки привлечет его внимание, и он не допустит, чтобы…

Выставив вперед левую руку, он поднял правую на уровень груди. Теперь в случае необходимости можно пустить в ход дубинку. Квадратноголовый с опущенными руками уверенно шел на него, и Буасси начал медленно пятиться.

* * *

Альбер действительно отлучился всего лишь на несколько минут, поскольку обещал Луизе позвонить утром… Жуя бутерброд, он настороженно прислушивался, однако не услышал ничего похожего на шум драки. Впрочем, он и не думал, что «конкуренты» еще раз посмеют наброситься на Буасси в комнате ожидания. К тому же теперь даже пароль известен: «Я от Пепе». Пройдет по меньшей мере полчаса, прежде чем Буасси дождется своей очереди в лабораторию. А потом остается лишь выхватить у врача наполненный шприц и дать деру. Еще раз мысленно прокручивая эту сцену, Альбер не нашел теперь свою нежно лелеемую идею столь уж удачной. К тому же хотелось пить, и он решил промочить горло в ближайшем бистро и оттуда заодно позвонить. Правда, разговор, пожалуй, затянулся чуть дольше, чем он рассчитывал. Пока он дозвонился до коммутатора, пока его соединили с номером Луизы…

Потом они энное количество минут проговорили. Альбер почти шептал в трубку, поскольку стеснялся, что его слова могут услышать посторонние и от этого весь разговор приобрел более доверительный, интимный характер. Он узнал, что Луиза хорошо спала. Что она не слишком устала после вчерашнего выступления. Что с утра она уже совершила длительную прогулку и сейчас собирается с парнями из ансамбля к Сакре-Кер. Со своей стороны Альбер сообщил, что ему очень понравилось представление и особенно сама Луиза Кампос. Что в данный момент он околачивается в дешевом бистро, хотя охотнее всего отправился бы вместе с ней к Сакре-Кер. Затем он условился о свидании. В том же самом ресторане, где они были в прошлый раз. Там можно будет поговорить без помех. В четыре часа.

Альбер надеялся освободиться раньше, но у него не было денег еще на один обед с дамой. Не беда, они просто выпьют чего-нибудь. Но как бы то ни было, все вместе взятое заняло не часы, а минуты. И надо же было Буасси угодить в беду именно в это время… Еще издали, увидев толпу возле машины, Альбер заподозрил неладное. Он тотчас припустился бежать, не переставая твердить себе, что все это игра воображения. «Я этого не заслужил. Неправда! Этого не может быть!» Ему хотелось сбавить ход, чтобы как можно дольше не знать, что за беда случилась с его другом, но рефлексы диктовали другое.

В считанные секунды он добежал до места происшествия и растолкал зевак. Буасси лежал на земле и стонал. Возле него стоял полицейский с суровым выражением лица, однако Альбер сразу же догадался, что страж порядка попросту не знает как быть. Альбер махнул у него перед носом своим служебным удостоверением и опустился на колени возле раненого. Он провел рукой по голове Буасси, и тот дернулся от боли. Альбер чувствовал на себе взгляды окружающих, ощущая их взволнованное дыхание.

— Кто-нибудь видел, что здесь произошло?

Заговорили одновременно человек десять. «Началась драка. Этого мужчину сшибли с ног, а потом, когда он упал, стали бить ногами…» «На него напал какой-то громила, а этот несчастный только защищался… Кошмар какой-то! Безобразия творятся среди бела дня!» Очевидцы подступили вплотную и полицейский, наконец-то сообразив чем заняться, стал осаживать толпу назад. Тут подоспела «скорая помощь», и Альбер испытал странное чувство при виде этой, уже знакомой картины: на окраине города с грязной мостовой поднимают бесчувственное тело, укладывают на носилки, и карета «скорой помощи», отчаянно сигналя сиреной, уносится прочь. Риве. А вот теперь Буасси. Его избили. Но кто? Пене?

Из закрытого кузова не видно было, куда, в какую больницу их везут. Буасси пришел в себя. Впервые за годы их знакомства он показался Альберу старым. Лелак видел, как взгляд его темно-карих глаз постепенно становится осмысленным. Коренастый, чуть располневший мужчина, давно разменявший пятый десяток. Еще утром ему готовила бутерброды очередная подруга, намеревавшаяся женить его на себе. А теперь, побежденный и избитый Буасси явно силится понять, где он и каким образом здесь очутился.

Для человека молодого не столь унизительна и безнадежна ситуация, если он пострадает в кровавой переделке или от несчастного случая и затем очнется на больничной койке. Молодой организм быстро возьмет свое. Кости срастутся, раны затянутся на удивление быстро, а главное, — у человека есть время позабыть о передряге. Ну а Буасси?

— Где тебя носила нелегкая? — едва шевеля губами, произнес Буасси. Он говорил еле слышным шепотом.

— Заскочил на минутку в бистро. Очень пить хотелось…

Буасси махнул рукой и закрыл глаза.

Машина сделала резкий поворот, и Альберу на его откидном сиденье пришлось упереться руками в потолок. Затем карета «скорой помощи» затормозила, и дверца распахнулась. Они прибыли в больницу «Эспуар». Альбер опасался, что они и на сей раз попадут в «Сен-Мелани», как тогда, с Риве, но, конечно, опасение это было нелепым. В лифт, занятый носилками с пострадавшим, он не поместился и взбежал по лестнице на третий этаж в хирургическое отделение. Дождавшись, когда носилки с Буасси вдвинули под рентгеновский аппарат, он тяжело вздохнул и обратился к первому попавшемуся человеку в белом халате с вопросом: «Где здесь телефон?»

* * *

Луиза была уже на месте, когда примчался Альбер. Она сидела за тем же столиком, что и в прошлый раз, — за их столиком. Перед ней стоял изящный, высокий бокал с каким-то оранжевым напитком. «Должно быть, какой-нибудь изысканный коктейль», — мелькнула у Альбера мысль. Сколько же он может стоить?..

Альбер опоздал минут на двадцать, не меньше, хотя несся от метро во весь дух и влетел в ресторанчик встрепанный и потный. Отдуваясь на ходу, он протиснулся между столиками и подошел к красавице танцовщице.

— Не сердитесь… задержался на работе…

— Неужели опять случилось нечто ужасное?

Ужасное ли? В конечном счете Буасси благополучно выкарабкался и может выписаться домой хоть завтра. На голову наложили четыре шва, руку перевязали, ребра стянули тугим бандажом. Опухоль на подбитом глазу скоро опадет, а за выбитые при исполнении служебных обязанностей зубы он получит настолько щедрую компенсацию, что сможет поменять машину на более новую.

— Да, — сказал Альбер.

— Не надо, не рассказывайте. И даже не думайте об этом. — Луиза положила свою ладонь поверх его руки и заглянула в глаза. — Постарайтесь расслабиться. Видно, что вам не терпится вскочить и тотчас броситься на охоту за этими вашими преступниками. Сейчас вы — сплошной комок нервов. Пожалуйста, успокойтесь… ради меня. — Она улыбнулась Альберу, и тот медленно улыбнулся в ответ.

Альбер огляделся по сторонам. В ресторане царила тишина, лишь у одного из дальних столиков торчал официант. Обедающие уже разошлись, а время ужина еще не наступило, только на одном-двух столиках горели свечи. Вынырнувший откуда-то другой официант выжидательно воззрился на Альбера.

— Что угодно, мосье?

— То же самое, что пьет дама.

— Слушаюсь, мосье. Оранжад… — Официант вновь растворился в полумраке.

Они сидели, молча глядя друг на друга. Альбер не выдержал первым.

— Как вам понравилась Сакре-Кер?

— Восхитительно! — Глаза Луизы заблестели, видно было, что она говорит искренне.

Альбер мысленно покачал головой. Из всех знаменитых достопримечательностей Парижа базилика Сакре-Кер — сердца Христова — нравилась ему меньше прочих. Собор Парижской богоматери вызывал в нем восторг, на площади Звезды ему мешало разве что оживленное уличное движение, в парке дворца Тюильри он, в бытность свою молоденьким парнишкой, прогуливался с девушками, а Эйфелева башня с годами все более завоевывала его расположение. Но базилика Сакре-Кер всегда была ему не по душе. Она считалась чуть ли не символом того Парижа, в котором Альбер не усматривал ни красоты, ни романтики, зато находил в избытке шум, грязь и зловонные запахи.

Сама базилика являла собою не лишенное интереса сооружение. Если смотреть на нее издали и снизу, она производила величественное впечатление. Вблизи же это было чрезмерно большое и чрезмерно изукрашенное здание посредственной архитектуры. Но еще хуже были окрестности базилики — прославленный Монмартр. В других городах подобные места чужестранцы обходят далеко стороной, а полиция несет патрульную службу на оперативных машинах. В Париже этот район является неотъемлемым атрибутом лжеромантики, воспетым в шансонах, запечатленным в кинофильмах и на живописных полотнах. Здесь царил такой гам, что невозможно было услышать даже собственный голос, здесь вас толкали, кричали в самое ухо, норовили обчистить карманы, торговцы всех мастей старались навязать вам свой товар, ну а разных там арабов, турок и африканцев было больше, чем самих французов. Здесь чувствуешь себя скорее на восточном базаре, нежели в сердце французской столицы.

— Это и есть подлинная жизнь! — восторженно продолжала Луиза. — Не сравнить с благоговейной тишиной, какая окружает стены иных храмов. Знаете, что сказал гид? Этот храм напоминает живописное полотно, которое предстает во всей своей красе, если отойти на несколько метров. Сакре-Кер тоже становится прекраснее, по мере того как от нее удаляешься. Вы знали об этом?

— Да. Более того, Сакре-Кер особенно красива, если отойти от нее так далеко, чтобы ее совсем не было видно.

— Правда? — Луиза задумалась, силясь понять смысл его слов.

— Э-э… Я просто пошутил.

— Ах вот как! — Лицо ее просияло. Оба вздохнули с облегчением, когда наконец вернулся официант. Дождавшись, пока он поставил перед Альбером бокал и тактично удалился.

Луиза с лукавой улыбкой поинтересовалась:

— Значит, вам понравилось представление? — В джинсах и толстом, вязаном свитере с высоким воротом она казалась юной и неискушенной девушкой, ничем не напоминая знойную хищницу, какою была на сцене.

— Да. Но вы мне нравитесь больше такой, как сейчас.

— Одетой, что ли? Разве у меня настолько уродливая фигура?

— Нет, но… — Махнув рукой, он отхлебнул из бокала. Сегодня у него и с юмором не в порядке. — Лучше объясните, что изображали мужчины.

— Вы имеете в виду капоейру? Так и знала, что это вас заинтересует. В конечном счете для зрелищной программы и не требуется иного: лишь красивые женщины и сцены драк. Тогда успех у мужской части публики обеспечен.

— Но ведь этот танец не назовешь дракой…

— Вы так считаете? А между тем капоейра — это именно драка, замаскированная под танец. Изобретение рабов на плантациях. Драться им было запрещено, чтобы не причинять ущерба собственности хозяина. А драться хотелось…

— Еще бы. Одна из важнейших демократических свобод. Следовало бы внести ее в конституцию.

— Насмешки здесь неуместны! Думаете, среди рабов не было разногласий? И тогда они изобрели капоейру. Издали вроде бы танец, а по сути борьба.

— Мне трудно судить. Когда ваш приятель напал на меня, у него это ловко получилось. Но ведь на сцене исполнители находились на расстоянии друг от друга.

— Да, потому что это уже капоейра-танец. Здесь даже не обязательна логическая согласованность в пластике обоих бойцов. Их задача лишь приноравливаться к ритму. Рабы долго оттачивали свою технику. Вздумай они попросту наносить друг другу удары ногами, это не укрылось бы от надсмотрщиков. Зато под музыку можно было творить что угодно.

— Недурная идея, — пробормотал Альбер. — По мнению одного моего друга, самое основное в единоборстве это правильный ритм.

Луиза оставила его реплику без внимания.

— Даже костюмы, в каких они выступали, воссоздают одежду рабов: босые и полуголые, в одних белых штанах, — как в былые времена невольники трудились на плантациях.

— Вы рассказывали, как во времена вашего детства один из парней избил полицейского. Это была капоейра?

— Да.

Альбер недоверчиво покачал головой.

— Мне по-прежнему не ясно. Конечно же, нет сомнения, танцоры ансамбля — тренированные парни, однако я убежден, что драться они учились на улице, а не в школе танцев. Встречались мне такие крепкие ребята и у нас, но тех разве что хватило бы на рок.

— Существуют и школы капоейры, где при закрытых дверях обучают борьбе. Там можно тренироваться с партнером, участвовать в показательных состязаниях.

— Вы-то сами смыслите в этом деле?

— Я? — Луиза рассмеялась. — Ну как же вы не поймете, капоейра — это мужское занятие. Удел женщин — самба. Женщина должна быть красивой, эротически привлекательной.

— Жаль, — задумчиво протянул Альбер. — А то могли бы обучить меня основным приемам. Скажите, а нет ли учебного пособия по капоейре?

* * *

Альбер вернулся на службу в начале седьмого. Из больницы он позвонил Шарлю, который через двадцать минут примчался туда, стремительно пронесся по больничному коридору, заперся для десятиминутных переговоров с врачом, приложился к ручке медицинской сестры, отыскал какого-то давнего знакомого, в результате чего персонал был готов хоть несколько недель держать Буасси в отдельной палате для привилегированных пациентов. Правда, сам Буасси рвался домой…

После этого Бришо полетел обратно, в управление полиции, чтобы держать фронт, пока Корентэн просиживает штаны на каком-то очередном совещании. «Шеф объявится после обеда! — походя бросил он Альберу. — Приходи, он наверняка захочет с тобой поговорить».

Шаги его гулко отзывались на лестнице. С чего бы этот дом в шесть часов всегда уже пуст, как вымерший? Правда, здесь не бывает такой безумной суеты, как в дежурной части полицейского участка, но все же эта тишина казалась необычной. Словно в офисе коммерческого предприятия, где служащие расходятся по домам в половине пятого и лишь уборщица бродит из комнаты в комнату. Возможно, шеф уже отбыл домой.

У Альбера вспотели ладони, а мысли невольно стали облекаться в слова оправдания. Должно быть, есть что-то в самих этих стенах, насквозь пропитанных подозрительностью, страхом, ложью. Вот ведь и на меня воздействует эта атмосфера, — подумал Альбер. Начинаешь чувствовать себя преступником. Отчего бы прямо не объявить Корентэну, что, пока он ждал меня здесь, я проводил время с Луизой Кампос? Правильно, так ему и скажу.

Альбер свернул направо, к кабинету Корентэна, и облегченно вздохнул при виде узкой полоски света под дверью. Поправив рубашку, по обыкновению выбившуюся из-за пояса, он пятерней пригладил волосы, постучал в дверь и вошел.

Корентэн сидел за письменным столом и читал. При появлении Альбера он отложил бумаги в сторону и потянулся за коробкой с табаком. Чтобы не дымить постоянно, раскуривание трубки шеф связывал с каким-нибудь условием. Закурю, как только покончу с почтой. Или когда зазвонит телефон. Или когда вернется Альбер.

— Где ты пропадал? — поинтересовался Корентэн.

— Э-э… Я был с Луизой Кампос… Это бразильская танцовщица, которая ушла с приема вместе с Дюамелем. Я подумал, что до вашего прихода успею еще раз допросить ее.

— Я здесь уже не один час. Ну и как, удалось узнать что-нибудь стоящее?

— Нет. Твердит все то же самое, что и раньше. Дюамель отвез ее в гостиницу, и они расстались.

— Тогда какого черта ты валандаешься с ней? Или думаешь, она что-то скрывает?

— Н-ну… — В таких случаях Альбера подмывало врезать шефу. — Не думаю. Хотя с женщинами лучше держать ухо востро. Не исключено, что Дюамель завез ее к себе домой, а оттуда уже она добралась до гостиницы на такси. И теперь ей совестно признаться. Я задал ей вопрос, не говорил ли Дюамель о своей работе. У меня была мысль, вдруг да он вздумал похвастаться, разыграть из себя великого репортера, чтобы произвести на дамочку впечатление.

— И что же?

— Она совершенно не помнит, о чем шел разговор.

— Ладно. — Выпустив пары, Корентэн теперь уже более спокойно всматривался в голубоватые клубы дыма, разделяющие собеседников. Из кармана своего серого фланелевого пиджака он достал маленькую, черную коробочку, рассеянно постучал по ней пальцем и снова сунул в карман. — Ну, а что там приключилось с Буасси?

— Видите ли… мы решили слегка прощупать почву вокруг завода «Фармацит». Отправились туда, и…

Корентэн поднял руки, и Альбер замолчал. У шефа были на редкость волосатые руки с тщательно ухоженными ногтями. Он любил во время совещаний призывать к тишине эффектным жестом дирижера.

— Ты решил, что следовало бы прощупать там почву, но на заводе тебя уже знали в лицо. Ты задурил голову Буасси, и вы отправились с ним на пару. Вот с этого места продолжай дальше.

Альбер молчал, пытаясь собраться с мыслями. До сих пор он стоял у стола, нервно переминаясь с ноги на ногу и судорожно подыскивая оправдание. Теперь речь зашла об убийствах, а это уже разговор профессиональный. Он уселся на свое привычное место, откинулся на стуле, зацепившись мысками ботинок за перекладину начальничьего стола.

— По-моему, Дюамель собирался писать о заводе «Фармацит». Там проводились опыты на людях. Разрабатывался новый вид допинга, который невозможно выявить с помощью современных методов. Вообще-то не запрещается привлекать к эксперименту людей, если те представляют себе степень риска и сознательно идут на него. Кажется, даже есть такое законоположение, что если степень риска выше определенной нормы, то объект эксперимента не имеет права соглашаться… Это надо будет выяснить у юриста. — Альбер взглянул на Корентэна, выжидая, не хочет ли тот что-либо спросить или добавить, однако шеф молчал с каменным выражением лица. — Но на заводе используют полуграмотных, опустившихся людей, которые готовы подписать даже собственный смертный приговор. Факт, что в результате опытов скончался некий человек по фамилии Параж и бывший гонщик Риве. Но я убежден, что, если покопаться, выявятся и другие жертвы. Известно, что Дюамель поддерживал контакт с Риве, думаю, покупал у него информацию. У Риве был дружок по кличке Пепе — этакий крутой парень. Он взимал с несчастных подопытных дань, а тех, кто отказывался платить, безжалостно избивали. Возможно Дюамель собирался писать о рэкете, а Пепе это пришлось не по нраву, и он замордовал Дюамеля насмерть. Он мог сделать это по собственному почину, опасаясь за свой хорошо налаженный бизнес, или по указке администрации завода.

Альбер умолк. Корентэн снова извлек из кармана коробочку и постучал по ней кончиком указательного пальца. Это был футляр, в котором хранят ювелирные изделия.

— У тебя все?

— В основном да.

— Послушай, Лелак… — Быстрым движением Корентэн спрятал в карман коробочку и вперил взгляд в Альбера. — До сих пор у нас с тобой об этом речи не заходило. Попросту не было такой необходимости. Я смотрел сквозь пальцы на твою несобранность и лень. Прощал опоздания, когда ты по утрам просыпал на работу. Прощал привычку спихивать на других любую работу, какая гроша ломаного не стоит. — Он говорил негромко, спокойно, с интонациями профессионального диктора. — Я позволял тебе действовать, руководствуясь твоей весьма уязвимой логикой и ничем не подкрепленными аргументами, поскольку именно тогда ты добивался успешных результатов. Не знаю, как тебе удавалось, да это меня и не интересует. В течение нескольких дней обнаруживаешь преступника, а это главное. Если бы и остальные мои подчиненные были такими же, как ты, я бы попросту спятил. Одного тебя я, пожалуй, выдержу.

Альбер с интересом вслушивался в откровения шефа. Разумеется, он и сам знал, что между ними существует как бы молчаливое соглашение, но поскольку оно никогда не обсуждалось, то и рамки его не были определены. Альбер всегда боялся, как бы не перегнуть палку. Судя по всему, на сей раз его опасения оправдались. Знать бы только, где он допустил промах.

— Для меня непривычно видеть, как ты упорно цепляешься за одну версию. Странно слышать, когда ты рассуждаешь столь последовательно и логично. — Шеф махнул рукой. — Ну да не в том беда. Скажи, ты хотя бы заглянул в досье, которое я положил тебе на стол?

— Шеф, день-другой, и я завершу это дело…

— Я спрашиваю: открывал ты это досье?

— Да.

— И тебе ничего не бросилось в глаза? — Альбер молчал, и Корентэн неожиданно взорвался. — Ты не обратил внимания, что погибший — некий Жюль Пеперелли, он же Пепе, безработный, по словам консьержа, подряжался на временную работу при заводе «Фармацит»?! Если уж я кладу бумаги тебе на стол, то мог хотя бы удосужиться сунуть туда нос!

За все двенадцать лет совместной работы Альбер ни разу не видел, чтобы шеф выходил из себя. Самому Корентэну, видно, тоже непривычен был такой срыв. Он сердито выколотил трубку и снова набил ее табаком.

— Ты хотя бы знаешь, как зовут того типа, что избил Буасси?

— Нет. Но я знаю, как он выглядит.

— И что ты собираешься делать?

— Хм… как бы это сказать… Теперь, когда выяснились новые обстоятельства с Пепе… Я еще не успел обдумать.

— Ну так иди и думай! — Корентэн поднялся из-за стола — высокий, худощавый, элегантно одетый — и невольным жестом потрогал карман, где лежала коробочка. Встал и Альбер и направился к двери.

— Шеф, если я изобрету что-нибудь стоящее, можно Вам позвонить?

— Нет! — Корентэн встретился с его искренне озабоченным взглядом и махнул рукой. — Господи, ну за что мне с тобой такое наказание!

Альбер прошел к себе. В комнате было темно, однако свет он зажигать не стал. Обойдя вешалку, он свернул налево и сделал четыре шага. Вот и его стол. Он опустился на стул и замер, уставясь в темноту. В первую очередь… ага, ясно! Первым делом надо позвонить Марте и предупредить, чтобы не ждала. Второе: завтра же купить Марте какой-нибудь хороший подарок. Может, книгу о японских бумажных журавликах. У Марты ловкие пальцы, она научится складывать разные фигурки. Третье… Он встал и подошел к окну. Прижавшись лбом к холодному стеклу, попытался сосредоточиться. Третье… Третье…

Кто-то околачивался в неосвещенном дворе. Альбер видел лишь темный силуэт и временами вспыхивающую красноватую точку — огонек сигареты.

Надо дочитать это треклятое досье. Затем спуститься в каталажку и спросить Делькура, не знает ли он того типа, что напал на Буасси. Хорошо, если бы удалось заполучить адрес, тогда бы взяли негодяя тепленьким сегодня же ночью.

Темноту прорезали два конуса света от фар, затем плавно с достоинством подкатил «СХ» Корентэна. Автомобиль двигался почти бесшумно, лишь сизоватая струйка газа из выхлопной трубы показывала, что мотор работает. Машина была чудо как хороша. Корентэн приобрел ее год назад и пылинке не давал сесть на дорогую игрушку. Горе тому инспектору, кто посмел бы на автостоянке ненароком поцарапать или помять машину. Корентэна. Это право шеф оставлял за собой.

Машина свернула влево и подкатила к стене. Распахнулась дверца, и от стены отделилась стройная женская фигурка. Мелькнули белокурые волосы, затем пассажирка села в машину и захлопнула дверцу, внутреннее освещение погасло. «Вот это да!..» — сказал Альбер и отодвинулся от окна.

Включив свет, он подсел к телефонному аппарату. Первым делом нужно позвонить Марте. Едва жена сняла трубку и откликнулась, он сразу почувствовал неладное. Марта не сказала ничего плохого, но чуткое ухо мужа на тринадцатом году совместной жизни и без слов способно уловить недовольство.

— Что у тебя стряслось?

— Что стряслось? — Марта расхохоталась, как опереточная примадонна, когда бонвиван спрашивает, страдала ли она оттого, что он ее покинул.

— Я же слышу…

— Значит, плохо слышишь. Зачем ты звонишь?

Альбер схватил досье по делу Пепе, словно желая продемонстрировать Марте по телефону, насколько он занят.

— Я хочу предупредить, что сегодня приду домой попозже.

— Когда хочешь, тогда и приходи! — Марта говорила по-французски с едва уловимым, скорее приятным, нежели раздражающим акцентом. За исключением тех случаев, когда нервничала. Тогда фразы у нее выходили резкие, рубленые, а французские слова «выстреливались» с английским ударением.

— Что ты сказала? Не понял.

— Хоть совсем не приходи!

— Да в чем дело? Какая муха тебя укусила? Я задерживаюсь по работе. Неужели не ясно?

— Ясно. Работай в свое удовольствие, а обо мне не беспокойся. Главное, чтобы тебе было хорошо! — Марта дала отбой, и Альбер изумленно уставился на безмолвный аппарат.

— Черт побери! — Он снова начал набирать номер и сбился. Набрал еще раз, заставив себя делать это медленно и сосредоточенно.

— Алло!

— Что тебе еще?

Альбер решил, что пора переходить в контрнаступление.

— Ты слишком много себе позволяешь. Взять и по среди разговора ни с того ни с сего хлопнуть трубку. Могла бы обращаться повежливей!

— Вежливого обращения спрашивай со своей бразильской шлюхи! — Она снова бросила трубку. Альбер живо представил себе, как Марта стоит у телефона, с ненавистью глядя на ни в чем неповинный аппарат. Зато теперь по крайней мере шило вылезло из мешка.

Луиза… Но откуда Марте известно? Он снова набрал номер, поскольку хорошо знал Марту. Не позвони он ей сейчас, она никогда в жизни не простит ему. А надо бы ее проучить. Укротить ее ревность. Показать, кто в доме хозяин. Это далось бы ему без труда. Стоило лишь открыть папку и углубиться в материалы. Номер был занят, и Альбер стал набирать снова. И зачем только он делает эту глупость? Можно бы принести сюда бутербродов, поужинать и спокойно поработать. К одиннадцати он бы управился и успел бы к концу представления, чтобы встретить Луизу у театра. Утром зашел бы домой принять душ и переодеться и объявил бы Марте, что отказывается с ней разговаривать, пока она не попросит прощения.

Номер по-прежнему был занят. Марта наверняка сняла трубку. Теперь у него действительно не остается другого выхода. На день-два в доме установится военное положение, но браку он не даст распасться. Таково было его твердое убеждение. Нынешнее испытание, пожалуй, послано им самой судьбой. Альбер встал и с размаху ударил кулаком по стенке канцелярского шкафа. Упрямая, настырная, поделом ей! Теперь она, конечно, ждет, что Альбер, как шелковый, примчится домой. Как же, держи карман шире!

Он явственно представил, что сейчас происходит дома. На Марте старый заношенный спортивный костюм, который вообще-то не идет ей, но почему-то страшно умиляет Альбера. По всей вероятности, она пристроилась в кресле с книгой в руках, сидит и плачет. Так ей и надо. Если бы она не прервала связь, могли бы сейчас все обговорить по телефону.

На сей раз он трахнул кулаком по стене и не рассчитал удара. Скрипнув зубами, он потряс рукой и снова подошел к телефону. Если по-прежнему занято… Номер был занят, и Альбер еще с полминуты постоял у стола, а затем потянулся за курткой. Черт все побери! Рано или поздно придется ее проучить. Воображает, будто ей сойдет с рук: требовать человека домой, когда у того работы выше головы! Ну ладно, он поедет домой и всыплет ей хорошенько. Будет знать, как сидеть в кресле и плакать.

Глава девятая

Бог весть отчего Альбер проснулся ровно в девять. Не хлопал дверью сосед, не гудел пылесос в квартире напротив, не включал магнитофон жилец снизу. Просто он вдруг открыл глаза, увидел, что еще темно, и удовлетворенно повернулся на другой бок. Тут он почувствовал, что находится в спальне один, Альбер снова приоткрыл глаза: та постель, где спала Марта, была пуста, из кухни и из ванной не доносилось ни звука. Неужели она уже ушла на работу? Но тогда, значит… Тут он взглянул на часы, а в следующий момент уже был на ногах. Затем не спеша улегся снова.

Ни к чему сейчас пороть горячку. Иначе он убежит на службу голодный, кое-как умытый, дерганый и все равно опоздает. День начнется перебранкой с Корентэном, потом все пойдет кувырком, и тогда не исключено, что какой-нибудь мерзавец пырнет его ножом в живот.

Нет, все надо делать спокойно и размеренно, как учил его Жак на занятиях по самообороне. Никакой суеты. Выбирая решение, рассчитывай время.

Он лег на спину, затылком в ладони. За окном шел проливной дождь. Коллеги уже провели оперативное совещание и, если не подвернулись какие-нибудь срочные дела, отправились пить кофе. Должно быть, промокли до нитки, пока бежали сотню метров до кафе. Разговор наверняка крутится вокруг Буасси. Им не терпится арестовать его обидчика, а шеф, наверное, сказал, давайте, мол, дождемся Лелака. У него снова напряглись мышцы, чтобы вскочить и бежать, но он не двинулся с места. Смотрел на дождь за окном и чувствовал, как расслабляется каждая клеточка тела.

Конечно же, ему не удалось прочесть это проклятое досье. До рассвета длилась перебранка с женой. В прошлый раз он отделался легко. Тогда Марта еще хотела верить ему, теперь — нет. Она настолько вжилась в роль обманутой супруги, что оставалась глуха к каким бы то ни было доводам. Впрочем, прошлый раз Альберу было легче подыскать объяснение. Теперь понапрасну он ссылался на интересы следствия, на распоряжение Корентэна. Марта знала, что они с Луизой беседовали, взявшись за руки. Что он не делал никаких записей в блокноте и все полтора часа улыбался идиотской улыбкой. Наконец устало и отчужденно они повернулись друг к другу спиной и уснули.

Прочесть сейчас служебные материалы? Но раньше полудня ему не управиться. Что-то надо предпринять, иначе ему достанется от шефа по первое число. Интересно, кто настучал на него Марте? Он не раз задавал жене этот вопрос, но та лишь язвительно улыбалась в ответ. Жаждешь дознаться? Еще бы не жаждать! Уж он бы намял бока мерзавцу, раз и навсегда заставил бы запомнить, что порядочный человек не вмешивается в чужие личные дела. С какой стати этот неизвестный «доброжелатель» чувствует себя задетым оттого, что раз в кои-то веки пофлиртовать с шикарной красоткой вздумал он, Альбер, а не этот задавала Бришо? Быть может, Марта наняла частного детектива? Да нет, какое там!

А вот он услугами частного сыска воспользуется. Альбер взялся за телефон. Набрал свой служебный номер в надежде, что трубку снимет Бришо. Надежда эта не оправдалась, и Альбер нехотя поднялся с постели. Распахнул окно, подставив лицо холодным каплям дождя. Постояв какое-то время у окна, он приступил к гимнастике. Если хочешь, чтобы день удачно завершился, его и начать следует, как положено. Приседания, отжимания на полу, мостики, стойки на голове. Дыхательные упражнения, если под окном в это время не простаивают автомобили с мотором на холостом ходу. Комбинации ударов перед зеркалом, развороты с резиновой лентой у шведской стенки — и все это проделывается без передышки, с убыстрением темпа, чтобы под конец пот с тебя лил в три ручья и ты натужно пыхтел, как паровая машина. К тому времени сон снимет как рукой.

Теперь можно заняться приготовлением завтрака, а когда управишься, пот успеет просохнуть, пульс восстановится, и лицо перестанет напоминать боевую раскраску индейца. Пока настаивается чай, можно, беззаботно насвистывая, принять душ. Едва он успел отрегулировать обогреватель воды на нужную температуру, как раздался телефонный звонок. Ну он еще не настолько спятил, чтобы снимать трубку. Если Корентэн застукает его в эту пору дома, на карьере ставь крест.

Альбер принял душ, позавтракал, затем снова позвонил на службу. На сей раз трубку снял Бришо. Оставалось надеяться, что поблизости не сшивается Корентэн.

— Это я.

— Куда ты, к чертям, провалился, мы уж было…

— Затихни. Не хочу, чтобы шеф знал.

— Ага, понял… Где ты сейчас находишься?

— Дома, но уже готов на выход. Намереваюсь арестовать того типа, который обработал Буасси.

— Как? В одиночку?

— В одиночку.

Бришо неодобрительно хмыкнул. Разумеется, этого типа следует арестовать. Но не Альберу, и не в одиночку. Потребуется по меньшей мере пять человек, чтобы действовать наверняка. Давно прошли блаженные времена, когда пойманный с поличным преступник покорно подчинялся полицейским. Теперь бандиты с такой естественностью хватаются за оружие, что люди не только перестали возмущаться, но даже не удивляются, читая в воскресном выпуске газет о перестрелках. К тому же обидчик Буасси не один, разумнее всего было бы выехать на задержание двумя оперативными машинами.

Но Альбер решил строить из себя героя. Именно он, человек, которому на шестнадцатом году полицейской службы становится дурно при виде крови. Который после каждой рискованной операции подолгу не может оправиться от потрясения, высчитывая, на сколько секунд или сантиметров разминулся он со смертью. Пожалуй, у Альбера слишком буйная фантазия.

— Добром твоя затея не кончится. Послушай, старина, давай встретимся прямо на месте. Я привезу подмогу и…

— Нет!

Альбер прекрасно представлял себе, как выглядела бы ситуация, положись он на Шарля. Завод был бы оцеплен со всех сторон, десяток полицейских ворвались бы в комнату ожидания, тычками выстроили бы всех присутствующих вдоль стены, обыскали бы их, затем половину шайки потащили бы в полицию. Нет, так дело не пойдет. У него есть все основания осуществить захват в одиночку. Отчасти потому, что это он своей дурацкой идеей втравил Буасси в историю и теперь для него вопрос чести самому исправить промах. Далее, гораздо существеннее следующее соображение: массированный полицейский налет без нужды вспугнул бы убийц Риве, Паража, а возможно, и Дюамеля. Но главная причина крылась в ином. Тогда Альбер, пожалуй, сумеет оправдаться перед Корентэном, почему он не явился с утра на службу, чтобы высказать свое мнение по поводу убийства Пепе.

— Нет! — повторил Альбер. — Подмога мне не нужна.

— Тогда чего ты мне звонишь? — поинтересовался Бришо несколько обиженным тоном.

— Я по уши увяз. У меня было очередное свидание с Луизой, и какой-то мерзавец опять накапал Марте.

— Заметано. Барышню я беру на себя.

— Нет. Ты должен позвонить Марте и объяснить, что дамочка — всего лишь подозреваемая, а поскольку ума и хитрости ей не занимать, то и разбираться с ней поручено лучшему из лучших детективов. — Услышав, как Шарль цыкнул зубом, он не дал ему вставить нелицеприятное замечание. — Но есть и еще одно дельце. Надо выяснить, кто этот негодяй, поставляющий Марте подобную информацию.

— И что же?

— Для тебя это пара пустяков. Вот и займись на досуге.

— Ладно, — со вздохом сдался Бришо. — Но если помощь все же понадобится, знай, что я на месте. Жду от тебя вестей до полудня, а потом выезжаю на завод с двумя оперативными машинами.

На том приятели распрощались, и Альбер приступил к сборам. По примеру американцев, им тоже выдали боевую экипировку: комбинезоны, обеспечивающие свободу движений, куртки с эмблемой «Полиция», чтобы стражи порядка в суматохе не перестреляли друг друга. Но Альбер не воспользовался этим обмундированием, дабы не привлекать излишнего внимания. Он натянул старые с пузырями на коленях вельветовые брюки, не стеснявшие движений, спортивные башмаки на толстой подошве, а поверх свитера надел поношенную куртку, подбитую сукном, — незаменимую одежку во время их с Жаком тренировок. Суконную подкладку по его настоянию пришила Марта после того, как в одном из пособий Альбер вычитал, будто бы это предохраняет от несильных ударов ножом. Должно быть, автор пособия имел в виду какой-то особый вид сукна, поскольку от этой подкладки толку было мало.

Стоя перед зеркалом, Альбер несколько раз повторил отработанное движение, выхватывая пистолет, затем удовлетворенно хмыкнул и вышел из дому. Марта отправилась на службу, не воспользовавшись машиной. Видимо, подчиняясь какой-то изощренной женской логике, она даже этим стремилась подчеркнуть свое недовольство мужем, однако Альбер в данном случае был благодарен жене за это. Выкатив машину из гаража, он, прежде чем захлопнуть ворота, набил карман мелкими гайками. Идею он позаимствовал из английского пособия по практической самообороне, автор которого утверждал, будто бы пригоршня гаек, брошенная в лицо противнику, вызывает тот же эффект, что и горсть песка, зато удобна в переноске и не пачкает карманы.

Альбер поехал внешней кольцевой дорогой: для того чтобы в эту пору дня в темпе пересечь центр, требовалось умение Буасси. Так что уж лучше сделать крюк, но добраться до нужного места за полчаса. Жаль, что Марта конфисковала у него пособие по мастерскому вождению автомобилей, как бишь оно называлось… Однако стоило ему разок слегка «приложить» машину, и Марта тотчас припрятала книгу и отобрала у него «рено». За последние полгода Альберу почти не доводилось сидеть за рулем, и теперь он с неуверенностью начинающего водителя полз вдоль обочины.

Зато у него есть время подумать. Его не слишком интересовало, кто убил Пеперелли. Поднявший меч от меча и погибнет. Эти любители побаловаться ножом в большинстве своем именно так и кончают. Наткнутся на другого такого же, который окажется проворнее. Или хитрее, коварнее. Подловили парня, как сам он не раз подлавливал других, — и точка. Не стоит о нем жалеть. Вопрос лишь в том, за что его убили. Кто-то из клиентов решил поквитаться с вымогателем или же убийство Пепе каким-то образом связано с делом Дюамеля? А может Пепе убил Дюамеля, и теперь его самого пришили, чтобы спрятать концы в воду?

Альбер терпеть не мог подобные безличные формулировки. Кто именно стоит за этими убийствами? Уголовный мир? Преступные корпорации? В таком случае дело ему не по плечу. С организованными уголовными шайками пусть сражается префект полиции. Он Альбер Лелак, должен ловить преступников-одиночек, посягнувших на жизнь другого человека. Если Пепе убили, это значит, что кто-то набросил ему на шею веревку. Но почему?

Подрулив к автостоянке у заводской проходной, Альбер тщательно запер дверцы машины. Сунул руки в карманы и не спеша двинулся ко входу. Он не испытывал страха. Ведь он пришел не драться с громилой, а арестовать его, как он проделывал это в течение пятнадцати лет. С привычной уверенностью, с какой пастух гонит стадо. Небрежный кивок охраннику — я, мол, приятель Пепе. За перегородкой сидел молодой мужчина, не тот, что пропустил его в прошлый раз. Он смерил Альбера подозрительным взглядом, однако ничего не сказал.

Альбер все той же неспешной, фланирующей походкой пересек двор. Сгреб в кулак гайки в кармане и отворил зеленую дверь. Вышибала сидел напротив входа. Погруженный в чтение комикса, он даже головы не поднял, когда открылась дверь. С места поднялись двое других типов — медленно, неохотно. Похоже, человек способен облениться не только на государственной службе.

— Кого тебе надо, приятель?

— Пепе.

— Его здесь нет.

— А где он?

— Откуда мне знать.

— Он велел, приходи, мол, там встретимся.

— Теперь убедился, что его здесь нет?

— Ага. — Альбер прислонился к стене.

— Так я обожду его. — Он с деланным простодушием уставился на добровольных стражей. «Похоже, я опять свалял дурака, — подумал он. — Надо было сразу под каким-нибудь предлогом выманить квадратноголового и взять».

— Давай вали отсюда. — Еще двое поднялись со скамьи, и Горилла отложил журнальчик в сторону.

«Сейчас бы самое время ткнуть им в нос полицейским удостоверением», — подумал Альбер, не двигаясь с места. Чутье подсказывало, что чем дольше он сохранит свое инкогнито, тем лучше. Ему доставляло огромное наслаждение видеть, что эта бывалая публика не распознала в нем фараона. Буасси для этого понадобился маскарад.

— Пепе такой расклад вряд ли понравится…

Противник не клюнул на удочку: здесь уже всем известно, что Пепе выбыл из игры. Альбер, притворился испуганным и пятясь, поспешно распахнул дверь.

— Бросьте, ребята, не стоит заводиться с полоборота. Считайте, что меня уже нету. — Переступив через порог, он мгновение помедлил, прежде чем захлопнуть дверь. На него уставились с любопытством. Альбер собрался с духом, ведь в конце концов ради сведения счетов он и пришел и чем скорее отделается, тем лучше. — Эй, ты! Твоя личность мне вроде знакома.

— Да-а? — Горилла, снова уткнувшийся было в комикс, решительно отложил его в сторону.

— Ага. Такую отвратную рожу раз увидишь — вовек не забудешь.

Альбер хлопнул дверью и направился к проходной. Вскоре позади послышались торопливые шаги. Пока что все повторяется, как с Буасси. Альбер пошел быстрее, чтобы сохранить дистанцию между собой и преследователем и не позволить ему нанести удар сзади. Вот и проходная.

Очутившись за воротами, Альбер в тот же миг сунул руку за пазуху. Мгновенно развернувшись, он тысячи раз отработанным движением выхватил пистолет. Горилла находился, должно быть, в метре от него, он как раз рванулся, чтобы настичь Альбера.

Бандит и не подумал остановиться. Пожалуй, до него не дошло, что он на мушке. А может, ему показалось, что на таком коротком расстоянии он успеет подмять противника. Не исключено, что он решил, будто Альбер не осмелится нажать на спуск. Подобные типы подчас неплохо разбираются в психологии. Факт, что Альбер действительно не выстрелил.

Он не успел даже уклониться в сторону, хотя они с Жаком уже не первый год отрабатывали соответствующий прием. Перед ним вдруг мелькнул кулак — в опасной близости от лица, на него устремилась мощная туша с другим кулаком наготове, и внезапно, на какую-то долю секунды, с неожиданной резкостью обозначилась физиономия противника. И тут Альбер ударил — совсем не по правилам. Но сейчас он целиком подчинился инстинкту, рефлексам, какие выработались в нем за годы совместных тренировок с Жаком.

Инстинктивно повернул голову, уклоняясь от встречного удара. Непроизвольно двинул рукой, как только подставилась цель. Удар он нанес правой рукой, в которой был зажат пистолет. Поначалу, выхватив браунинг, он прижал его к бедру. В тот момент, когда он уклонялся от натиска Гориллы, Альбер отвел руку назад и теперь ударил, вкладывая в удар всю тяжесть своего тела. Семьдесят пять килограммов литых мышц, пружинистый толчок отставленной назад ноги, разворот бедра, усиливший удар… и все это помимо воли, без участия мысли. Какое там — думать! Он не успел даже выпустить оружие, чтобы ударить кулаком.

Таким образом, дуло пистолета с размаху ткнулось Горилле под подбородок. Хорошо еще, что Альбер не успел спустить предохранитель. У него был план припугнуть бандита оружием и, пока внимание противника будет отвлечено, сбить его с ног ударом по коленной чашечке. «Если понадобится, — думал он, — потом можно будет вмиг передвинуть предохранитель и стрелять». К счастью, он недооценил Гориллу и переоценил самого себя. Выстрели сейчас пистолет, и от квадратной башки бандита осталось бы кровавое месиво.

Ствол оружия, сбоку ударив в челюсть, соскользнул вниз и врезался в горло. Горилла не дрогнул, не пошатнулся, прежде чем упасть. Едва Альбер отдернул руку, чтобы нанести второй удар, противник рухнул наземь как подкошенный. Лелак оглянулся по сторонам. Сцена разыгралась слишком быстро, чтобы собрать зрителей. Ухватив противника сзади под мышки, Альбер поволок к машине бесчувственное тело. Отворил заднюю дверцу и попытался поднять его. Это получается легко лишь в кинофильмах, где актер, играющий убитого или потерявшего сознание человека, незаметно помогает своему партнеру. Действия Альбера лучше смотрелись бы в комедии на детективную тему…

Пот лил с него градом. Кто бы мог подумать, что на заднем сиденье так тесно! Что поднять сто килограммов — такой неимоверный труд! Наконец Альберу каким-то образом удалось справиться со своей задачей. Захлопнув дверцу, он промокнул платком пот со лба. Нервное напряжение дало себя знать: голова раскалывалась от боли. Альбер сел за руль и с ходу рванул на предельной скорости. Надо добраться до набережной Орфевр, прежде чем он сам потеряет сознание или Горилла придет в себя.

Горилла так и не пришел в себя. Карета «скорой помощи» увезла его из управления полиции. По словам доктора, от такого удара вполне можно было окочуриться. Угоди Альбер чуть ниже, и…

Корентэна не было на месте, Бришо не проронил ни слова, лишь молча пожал плечами. Альбер уселся за стол и принялся бездумно вертеть карандаш. Рядом стучала пишущая машинка, звонил телефон, люди входили и выходили из кабинета, из соседнего помещения доносились громкие крики и стук кулаком по столу. Лелак, не сводя глаз с кончика карандаша, отбивал на столе какой-то ритм. Вполне типичная для него ситуация. Раз в жизни решил проучить преступника, а тот едва не перекинулся от одного-единственного удара. Ну, а если бы и вправду умер? Альбер знал, что ему не поможет расхожая истина: мол, собаке собачья смерть. Да и самооборона в его глазах не оправдание. От одной мысли о реальности посягательства на чужую жизнь к горлу подкатывал противный комок. Альбер явственно ощутил вновь, как его рука с пистолетом с силой вдавилась в горло живого человека, и подошел к окну глотнуть воздуха.

Коллеги бросали на него любопытствующие взгляды, и это раздражало его.

Он снова уселся за стол и раскрыл папку с делом Пеперелли. Просмотрел обширный фотоматериал, из описания узнал, в каком положении свисало тело с крюка, как выглядели пятна и странгуляционные борозды на шее, каким узлом была затянута петля.

Отыскал ту часть протокола, где излагались физические данные жертвы. От роду сорок два года. Хм… Альбер почему-то считал его моложе. Рост — сто восемьдесят шесть, вес — восемьдесят килограммов. Под обманчивой внешней щуплостью скрывается недюжинная сила.

Подобные типы знакомы были Альберу, с такими нелегко сладить. Пробежав строки с подробным перечислением татуировок Пепе на руках, груди и на бедрах, он перешел к описанию места происшествия. Ну и жилье — кошмар какой-то! Ведь Пепе, должно быть, зашибал немалую деньгу. Мог бы снять себе приличную квартиру, позаботиться об обстановке или на худший случай об уборке. Но Пепе подобные мелочи не волновали. Домой он приходил только спать, ну и разве что переодеться. По утрам просиживал в прихожей лаборатории или в ближайшей пивной, взимая поборы с «подопытных». Бог весть в каких еще темных делишках он был замешан. Альбер не сомневался: стоит копнуть поглубже, и наверняка удастся уличить покойного в определенном количестве грабежей и краж со взломом…

По вечерам для Пепе начиналась веселая жизнь: поужинать, перекинуться в карты, пообщаться с такими же мошенниками, как он сам, подцепить бабенку, — словом, почувствовать себя хозяином жизни. А на рассвете плестись домой — в свою грязную конуру — отсыпаться.

Денег при нем не было обнаружено — первая ошибка, допущенная убийцей. Второй просчет — это большущий кровоподтек на спине Пепе. Словно от удара ногой. Сыщик, расследовавший дело о самоубийстве, заподозрил неладное и переслал документы Корентэну, а тот, узнав, что покойный был подсобным рабочим на заводе «Фармацит», положил папку на стол Лелака. Суть происшедшего ясна как божий день. Все было именно так, как заподозрил сыщик окружного полицейского участка, спихнувший на них дело. Кто-то сзади набросил удавку на шею Пепе и с силой рванул, упершись ногой в спину жертвы. Но кто? Горилла? Судя по всему, именно он занял место Пепе. Но Пепе был тертый калач, как же он мог доверчиво повернуться спиной к сопернику? И уж вовсе не понятно, каким образом ввалился в квартиру Пепе квадратноголовый с толстой веревкой в руках, заканчивающейся петлей. Полный абсурд, да и только!

Откинувшись на стуле, Лелак зацепился мысками ботинок за нижнюю перекладину письменного стола, чтобы сохранить равновесие, закрыл глаза и попытался образно воссоздать картину преступления. Соперники, схватившиеся друг с другом не на жизнь, а на смерть, чередовались перед его мысленным взором, Альбер не обратил внимания, что кто-то вошел в комнату и все разговоры смолкли, до его сознания не дошло, что совсем рядом знакомый голос шефа произнес: «Когда проснется, пришлите его ко мне».

Альбер очнулся от дружеских встряхиваний, его поставили на ноги, вытолкали в коридор и, едва успев опомниться, он уже стоял перед Корентэном. Шеф постригся и сейчас своей благородной проседью больше всего напоминал изысканную модель элегантных парикмахерских салонов.

— Что нового? — поинтересовался он.

Велик был соблазн ответить: мол, ничего. Но Альбер был уверен, что как минимум человек пять уже успели проинформировать шефа.

— Я доставил арестованного.

— Напрасно трудился. Мог бы прямиком везти его в больницу.

Самым скверным в юмористических замечаниях шефа была невозможность ответить ему в том же тоне. Альбер погрузился в изучение ковра под ногами, пытаясь разобраться в хитросплетениях орнамента.

— Надеюсь, он напал на тебя первым? — Корентэн извлек кисет, не спеша набил и раскурил трубку. Приятный аромат табака смешался с запахом шампуня и мужского одеколона.

— Да, шеф. Я не успел даже спустить предохранитель, как он на меня навалился. Ну, а я…

Корентэн дирижерским взмахом призвал его к тишине.

— Изложи письменно. В четырех экземплярах, на мое имя. Буасси в это дело не впутывай. Ты просто надумал поговорить с этим типом. Кстати, о чем?

— Э-э… об убийстве Пепе, то есть Жюля Пеперелли. Убитый систематически вымогал у временных работников завода «Фармацит» отчисления от платы за роль подопытных объектов. Эту функцию теперь перенял… этот, как его… — Альбер совсем расстроился: раз в кои-то веки решился заговорить официальным языком протокола, и вот вам…

— Жак Фремон. — Корентэн досадливо махнул рукой, рассыпав по полу табачные крошки. — Ступай, и напиши все, как положено!

Когда Альбер вернулся к себе, Бришо протянул руку к вешалке, чтобы снять пальто.

— Не пойдешь со мной?

— Куда?

— К Лафронду.

Альбер пожал плечами и достал стопку бумаги.

— На кой черт? Ты все еще не расстался с мыслью, что это он убил Дюамеля из ревности?

— Почему бы нет? Но мы могли бы собрать кое-какой материал и для твоей версии.

— Какой именно? Ведь он сказал, что понятия не имеет, над чем работал Дюамель.

— Скажем, мы могли бы выяснить, сколько Дюамель получал за каждую свою статью, сколько платил за информацию. Ведь если действительно замахнулся на серьезную тему, то Лафронд должен был знать об этом.

— Ну что же… — Беда в том, что Альберу страшно не хотелось приниматься за докладную записку. Он понимал, что это необходимо, ведь Корентэн старается его выгородить, однако соблазн улизнуть был слишком велик.

— Обожди немного!

Шарль сбросил с себя пальто и подсел к телефону. Альбер взял четыре листка бумаги и копирку, насилу справился, ровно подогнав их, затем сунул листки под валик и отчаянно затарахтел на машинке.

«Комиссару Корентэну.

Уважаемый господин комиссар!..»

Чушь какая, ведь это же не личное письмо. Всем известно, что официальная докладная записка начинается с даты. Смяв начатое, он вставил новую закладку.

«Из окружного полицейского участка в отдел по расследованию убийств тогда-то и тогда-то поступило дело за номером… — он бросил взгляд на папку — таким-то и таким-то, в связи с чем…»

Пальцы его летали по клавишам пишущей машинки. Невелика премудрость строчить донесения, умственной работы здесь не требуется.

* * *

— Пойдем пешком, ладно?

— Ладно, — согласился Альбер.

Самая подходящая погода для прогулки, если не обращать внимания на дождь и холодный ветер. Бришо повернул к бульвару Сен-Мишель, и Лелак после нескольких минут ходьбы — уныло понурясь, руки в карманах — сообразил, что они идут не в редакцию, а на квартиру к Лафронду. Шляпу он с собой не захватил, а у подбитой сукном куртки капюшон отсутствовал. Мокрые волосы липли ко лбу, и неприятный холод сразу оповестил о том, что его кроссовки не отличаются водостойкостью.

— Пожалуй, мне следует сначала переодеться…

— Некогда. — Разумеется, сам Шарль был в длинном, приталенном плаще с утепленной подкладкой, а над головой держал старомодный зонт на длинной ручке.

— Необходимо переодеться. В четыре у меня свидание с Луизой.

— Придется отменить. Через пару часов очухается этот тип, которого ты исколошматил до полусмерти, и ты обязан допросить его. По всей форме, с составлением протокола. Затем следует еще раз потрясти твоего приятеля Делькура. Ну, и по возможности сегодня ты должен выяснить, кто задушил Пеперелли.

Альбер терпеть не мог, когда Шарль строил из себя начальника. Раздает советы, выспрашивает и вообще весь преисполнен чувства ответственности. Забыл, как сам ходил допрашивать Ласочку за спиной у ее муженька, тогда в его служебные действия никто не вмешивался…

— Шеф здорово на тебя взъелся. Говорит, он заметил, как ты вчера вечером из неосвещенного окна подсматривал за ним.

Альбер взглянул на часы.

— Много времени это у нас займет?

— Насколько я знаю Лафронда, минут за десять управимся.

Они молча шлепали по лужам. Альбер пытался хоть как-то укрыться под зонтиком Бришо. Сену они перешли по мосту. Сен-Мишель, стало быть, надо свернуть направо. Бришо тоже посмотрел на часы и замедлил темп.

— Не стоит торопиться. Лафронд спустится навстречу к условленному часу.

— А вы сверили часы?

— Можешь смеяться, но мы действительно это сделали.

— И пароль назначен?

Когда они подошли к дому, Лафронд ждал их в подъезде. В шлепанцах и халате он торчал в натопленном вестибюле, через стекло посматривая наружу. Он поздоровался с Шарлем за руку, буркнул нечто невнятное Альберу, после чего все трое втиснулись в лифт и застыли в напряженных позах, молча, уставясь на собственное отражение в зеркале.

Наверху они стряхнули с себя воду, Бришо тщательно расправил зонт и поставил его сушиться, повесил пальто на плечики. Бог знает, как ему это удалось, но даже ботинки его казались сухими. Альбер чувствовал, что сам он выглядит плачевно. Суконная подстежка, впитав в себя дождевую воду, промочила дешевый старенький свитер и верх заношенных вельветовых брюк. Теперь уж простуды не миновать. Если не воспаление почек, то воспаление легких обеспечено, свалишься с температурой под сорок. Вот тогда-то некоторые пожалеют, что не отпустили его домой переодеться.

Главный редактор провел их через длинную, сумрачную прихожую, сплошь увешанную картинами и загроможденную статуэтками, в просторную гостиную, обставленную резной мебелью в стиле барокко и стеклянными горками. В эту часть квартиры они попали впервые. Повсюду безукоризненные чистота и порядок, тут не было и следа столь свойственной мадам Лафронд непринужденной богемности.

Промаршировав через гостиную, они оказались в кабинете Лафронда. Полицейские переглянулись: они ожидали увидеть совсем иную картину. Возможно, дубликат редакционного офиса с персональным компьютером, книжными стеллажами и массивным письменным столом резного дерева, возможно, кабинетный гарнитур в старинном английском стиле с баром, упрятанным за полкой книг. Но только не эту узкую с гладко побеленными стенами келью, дешевый канцелярский стол, старенькую, потемневшую от времени пишущую машинку и в беспорядке разбросанные газеты и справочники. Окошко с цветным витражом выходило на черный ход, нижняя часть его была задернута занавеской. Занавеска посерела от пыли, и чистка ей явно не повредила бы.

— В эту часть квартиры имею доступ только я, — пояснил Лафронд. — Уборку здесь делаю я сам, а когда ухожу из дома, запираю. Не то чтобы моя супруга… — Оборвав себя на полуслове, он махнул рукой.

— Что вы пишете? — поинтересовался Альбер.

— Мемуары, — с гордостью ответил главный редактор. Из встроенного шкафа он достал складные стулья, три больших бокала и плоскую стеклянную флягу. Альбер пододвинул свой стул к электрообогревателю и предоставил Бришо начать расспросы. Шарль отпил глоток, поставил бокал и посмотрел на Лафронда с таким видом, словно собирался произнести здравицу в его честь.

— Господин редактор, не могли бы вы сказать, сколько зарабатывал Дюамель?

— В среднем около десяти тысяч. Восемь тысяч — это его твердое жалованье плюс премиальные. Тут сумма колебалась.

— Понятно. А сколько он получал за солидную статью разоблачительного характера? Скажем, подлинную сенсацию?

— Подлинную сенсацию? Да вы хоть представляете себе, как редко это случается?! Согласен, известного рода сенсаций хватает: тут — взрыв, там — вооруженный налет, жаловаться не приходится. Но все это чисто информационные сообщения, констатация фактов. Ведь расследование приводилось не нами, не нам и пальма первенства. Доподлинная сенсация, да еще и вскрытая самим журналистом — удача, знаете ли, редчайшая.

— И все же, сколько получил бы Дюамель в подобном случае?

— Затрудняюсь точно сказать. Но не так уж много. Жалованье у него было высокое, и Дюамель получал его, даже если не давал ни строчки за месяц, ссылаясь на то, что собирает материал.

— Не пыльная работенка, — заметил Альбер.

— Место вакантно, — перевел на него взгляд Лафронд. — Несите сенсацию, и письменный стол Дюамеля за вами. По крайней мере, у нас был бы свой репортер с практикой сыщика.

— Я поинтересовался лишь потому, — невозмутимо продолжил Бришо, — что Дюамель вроде бы часто покупал информацию.

— От вашего друга Леметра вам, очевидно, известно, как это у нас делается. Если репортеру подвернулась удачная тема, но в связи со сбором материала предстоят расходы, он может взять ссуду в кассе.

— Какую сумму?

— Все зависит от того, кто именно берет ссуду и с какой целью. Чем выше ранг у журналиста, тем больше лимит. Если сотрудник вынужден превысить установленный уровень, он обращается ко мне. — Предвосхищая очередной вопрос, он поднял палец. — Дюамель не обращался.

— Не могли бы вы сказать, брал ли он ссуду в последнее время?

— Если это так важно…

— Важно.

Лафронд поставил бокал.

— Минуту терпения, господа, — Лафронд оставил их одних.

Коллеги уставились друг на друга. Шарль неопределенно пожал плечами, а Альбер прикидывал про себя, прилично ли попросить у хозяина стакан горячего чаю. Лафронд вернулся минуты через две.

— Сожалею, что заставил ждать, но я не стал проводить телефон в эту комнату. — Он поспешно занял свое место за дешевым канцелярским столом, в безопасном отдалении от телефонных звонков. — Вот уже полгода, как Дюамель не брал ни гроша.

— Как это могло быть? — спросил Шарль, вполоборота повернувшись к Лелаку. — Ведь его видели с Риве. Думаешь, тот ему выложил все по дружбе?

— Вероятно, Дюамель посулил заплатить, но потом его убили.

— Видите ли, господин редактор, меня заставил призадуматься поразительно богатый домашний архив вашего бывшего сотрудника. Какой-то он чересчур подробный и обширный. Или я ошибаюсь?

— Это его хлеб, — пожал плечами Лафронд. — Кстати сказать, без такой осведомленности при его убогом стиле мы не стали бы его держать даже практикантом.

— Если кто-то живет тем, что собирает на каждого досье… Вам ясен мой ход мыслей?

— Дюамель был шантажистом?! — удивленно воскликнул Альбер. Как это он сам не додумался! Что если Дюамель вовсе не собирался предавать огласке темные делишки хозяев лаборатории с их опытами на людях, а попросту решил «подоить» преступников?

— Какая ерунда! Есть у вас хоть малейшие доказательства?

— Нет. Но разве вам никогда не бросалось в глаза, что Дюамель живет явно не по средствам?

— А что бы вы сказали, если бы я обвинил вашего коллегу в коррупции? Уважающий себя журналист так же не способен нарушить определенные моральные нормы, как полицейский, священник или врач… Он может быть ленив, лжив, может страдать клептоманией, но когда берется за перо, остается только журналистом. — Лафронд говорил слишком гладко для человека, экспромтом формулирующего свою мысль. Похоже, он цитировал предисловие к собственной книге воспоминаний. — Дюамель был изрядным мошенником, но он выше всего ставил свою профессию. Нет таких денег, ради которых он отказался бы от выигрышного материала.

— Понятно. Теперь смысл сентенции действительно стал яснее.

— Были у Дюамеля в редакции скандалы? Я имею в виду из-за женщин.

— Нет. — Лафронд выдержал взгляд полицейского.

Бришо вздохнул и попытался подъехать с другой стороны.

— Насколько мне известно, у Дюамеля были интимные отношения со многими сотрудницами.

— Меня это совершенно не касается.

— Вам не кажется вероятным, что его мог прикончить чей-нибудь ревнивый муж?

— Я не знаком с мужьями своих сотрудниц.

— Нам стало известно, что в субботу, вечером Дюамель ушел с приема вместе с одной из бразильских танцовщиц.

— Это с которой?

— С солисткой. Той, что потоньше и постройнее.

— Да, у него была губа не дура!

— Вы не обратили внимания, как он за ней ухаживал?

— Нет. Я ведь уже говорил…

Шарль извиняющимся жестом поднял руку.

— Знаю, что вы к нему не приглядывались. Выпили бокал и вскоре ушли, все знаю. Просто я подумал, вдруг вам вспомнятся какие подробности.

Лафронд отрицательно покачал головой. В домашнем виде он казался каким-то беззащитным и простодушным. Такой человек ни за что не утаит, если что знает. Красуйся главный редактор во всем своем начальническом великолепии, они не поверили бы ни единому его слову.

Полицейские поднялись, вновь прошествовали через всю квартиру и удалились, так и не встретив мадам Лафронд.

— Думаешь, он и правда не замечал, что творится у него за спиной? — спросил Шарль в лифте. — Или это действительно его не интересовало?

Они вышли на улицу и остановились на минуту, пока Бришо раскрывал зонт.

— А сам до того ревнив, что по нескольку раз на дню звонит домой: проверить, не улизнула ли женушка… Эй, ты куда?

Вдоль длинного, холодного, выложенного кафелем перехода метро они добрели до перрона и остановились напротив плаката с изображением усатого мужчины, кривившего физиономию в ухмылке. Плакат служил рекламой некоему бюро путешествий, хотя связь их представлялась Альберу неясной. Впрочем, возможно, именно в этом был весь секрет рекламы. Бришо тем временем увлеченно анализировал душевный склад шестидесятилетнего мужчины, который берет в жены пылкую двадцатилетнюю красотку. Ясно как божий день: Шарль тоже успел проштудировать книгу «Психология сексуальных преступников», изданную в прошлом месяце. Сейчас он пытался доказать, будто бы проявляющаяся в ревности страсть обладания в данном случае является формой самовыражения: покорная жена есть необходимый атрибут имиджа настоящего мужчины. Образ мужчины деятельного, твердого, решительного и к тому же безраздельно властвующего над очаровательной женщиной, — единственное, что связывает стареющего Лафронда с лучшей порой его жизни. И любой, кто вроде Дюамеля, зарится на его жену, тем самым разрушает этот образ…

Альбер не вникал в рассуждения коллеги, обдумывая, что он должен сказать Луизе. По этой линии метро ходили вагоны старого типа. Вот и сейчас с невыносимым грохотом подкатил допотопный поезд; все здесь было обшарпанное, грязное, лишь расклеенные по стенам рекламные плакаты выделялись цветовыми пятнами.

Полицейские втиснулись в вагон, и тут Бришо слава богу замолчал. Лелак уставился на шляпу одного из пассажиров, словно надеялся извлечь из нее ответ на стоящие перед ним вопросы. На следующей неделе бразильцы уезжают, у него совсем нет времени на ухаживания. Если он хочет чего-либо добиться, надо спешить. Но где и когда? Луиза к нему явно расположена, разговоры у них получаются задушевные… Как же добивался своего этот растреклятый Дюамель? Ведь не красотою же, ясно как дважды два.

Толпа вынесла их на улицу. Отель находился в нескольких сотнях метров от станции метро, они прошагали это расстояние молча. Альбер прошел вперед и нырнул в вертящуюся дверь; в холле гостиницы, устланном пышным бордовым ковром, его простецкая экипировка показалась ему еще более убогой, чей в квартире Лафронда. Подойдя к портье, он облокотился о стойку.

— Мне нужна мадемуазель Кампос из 407-го номера.

Портье обернулся к доске с ключами.

— Она дома. Позвонить ей?

— Не надо, я поднимусь. — Альбер знал, что это запрещено, поэтому предъявил удостоверение. Лицо его пылало, вся надежда была на то, что Бришо не заметит.

Альбер считал делом принципа не использовать в личных целях тот минимум власти, что дает ему служба. Но на сей раз решил, что бывают исключения. Он сделал Шарлю знак обождать его в холле и направился к лестнице. У него не хватало терпения тащиться в лифте. Собрав всю свою волю в кулак, он намерился действовать решительно. Смять, смести в сторону сопротивление Луизы. Как Дюамель. Судя по всему, именно это и требуется женщинам. Мечтают об утонченных, галантных кавалерах, а потом какой-нибудь необузданный зверь наподобие Дюамеля запросто затаскивает их в постель.

Четыре этажа он проскочил без малейшего труда. Пышный ковер приятно пружинил под кроссовками, и Альбер почти летел к цели. Все шло как по маслу. Он вмиг отыскал нужный номер. Постучал и тотчас услышал в ответ: «Войдите».

Луиза была одна. Все верно: стоит человеку сосредоточиться на воле к победе, и удача способствует ему. Альбер захлопнул за собой дверь и решил, что теперь уже не отступит.

Луиза улыбнулась ему, но он не ответил ей улыбкой. Еще чего не хватало! Чтобы затем опять удовольствоваться нежной беседой, когда девица возьмет его за руку, а он зардеется от смущения, и они простятся целомудренным поцелуем в щеку!

Девушка лежала на тахте и читала журнал. Легким, грациозным движением она поднялась навстречу Альберу. На ней были те же юбка и блузка, как в тот раз, когда Альбер впервые увидел ее. Это он тоже счел хорошим предзнаменованием. Не говоря ни слова, Лелак буквально набросился на девушку, и в следующий момент они уже боролись на тахте. Под ним извивалось упругое, состоящее из одних мышц тело, и через несколько мгновений Альбер сообразил, что девушка сопротивляется. Левой рукой он нащупал маленькие, острые груди, однако не испытал наслаждения. Луиза билась, как необъезженная лошадь во время родео, а он правой рукой сжимал плечи девушки, будто седок, цепляющийся за узду, чтобы не упасть. В этом жесте выразилось все его разочарование. Да что она о себе воображает, эта девица? Решила выставить его дураком? Выходит, Дюамелю можно, Бришо — тоже можно, перед ними не грех заваливаться на спину? Постой же, я тебе покажу!

Девушка оказалась на редкость сильной и увертливой. Альбер попытался поцеловать ее в шею, но Луиза так резко повернулась, что они стукнулись головами. Он надеялся, что теперь она рассмеется, и со всеми этими глупостями наконец будет покончено. Но не тут-то было. Девушка сопротивлялась все ожесточеннее. До Лелака постепенно стало доходить, что Луиза и в самом деле не желает близости и сопротивляется, не просто отдавая дань условностям. Не жди, что она через несколько секунд — или минут через двадцать — обовьет его за шею руками и поцелует.

Защищается она, можно сказать, с мужеством отчаяния. Боже правый, как же ему теперь умилостивить несчастную девушку? Выпустив руки Луизы, он попытался отпрянуть от нее, и в этот момент схлопотал чудовищную пощечину. Альбер дернулся всем телом, и в этом было его спасение. Удар пришелся ему в бедро, в считанных сантиметрах от цели. Девушка ударила коленом, и если бы она не промахнулась, Альберу несдобровать.

Альбер в два счета вскочил на ноги и попытался было заговорить. Следующий удар был направлен ему в лицо и походил на невероятной силы пощечину. Луиза ударила его ступней в лицо. Мелькнуло дивное, смуглое бедро, и Лелак плюхнулся на четвереньки. Когда он снова занял вертикальное положение, Луиза попятилась, ступая мягко, расслабленно, словно в танце, пятки ее не касались пола. Взглядом она мерила расстояние между ними.

— Капоейра, что ли? — спросил Альбер. Он заправил в брюки выбившуюся рубашку и попытался пригладить встрепанные волосы.

— Значит, вы поэтому?..

Альбер кивнул, не понимая, что она имеет в виду.

— Ненавижу вас!

— Не сердитесь. У меня и в мыслях не было ничего дурного, просто…

— Подлец! Вы обманули меня. Я-то думала, мы друзья.

Альбер не нашел что сказать. Не объяснять же сейчас этой девушке, что с такой внешностью ей нечего рассчитывать на бескорыстную мужскую дружбу.

— Мне очень жаль, Луиза. Я еще увижу вас?

— Вы прекрасно знаете, что это от вас зависит.

Замерев в позе обиженной девочки, она была чудо как хороша. Альберу хотелось подойти к ней, погладить ее, обнять и держать в объятиях, пока ее не отпустит напряженность. Но он не осмелился подступиться к ней.

— Тогда до свидания.

Ответа он не получил. Луиза повернулась к нему спиной и даже не взглянула на него, когда он, понуро опустив голову, шагнул в коридор.

Альбер снова направился к лестнице. На сей раз лифт был слишком скорым средством передвижения. Хотя все равно, иди он как угодно медленно, ему не удастся за это время разобраться в своих чувствах. Что же он натворил? Такое ощущение, будто разбил нечто хрупкое. До конца дней своих он будет стыдиться этого воспоминания. Но в чем же дело? Он думал что Луиза отвечает ему взаимностью. Отчего же его лупят по физиономии, а такие, как Дюамель, срывают цветочки? Альбер остановился, задумчиво разглядывая ковер под ногами.

Глава десятая

В инспекторской никого не было, и Альбер возблагодарил судьбу. С него хватало дурацких подшучиваний Шарля. Альбер смахнул прочь записку с очередным напоминанием, что его спрашивал Корентэн, и пододвинул к себе телефон.

Как бишь зовут этого квадратноголового! Имя начисто вылетело у него из головы, пришлось перелистать свои записи. Фремон, черт бы его побрал. Жак Фремон. Телефон полицейского архива он тоже не знал, получалось как-то так, что туда всегда звонили другие. Бришо обиженно шелестел бумагами, видно, Альбер слишком грубо обошелся с ним по дороге из гостиницы.

Перелистав справочник внутренних телефонов, он набрал нужный номер. Назвал себя, сказал, что ему нужны материалы на Жака Фремона и стал ждать.

— Фремон, говорите? — На другом конце провода слышался шорох, словно трубку неплотно прижимали к уху. — Вы из отдела расследования убийств?

— Да.

— Я только что отправил досье вашему начальнику.

— Ай-яй-яй! — воскликнул Альбер. — Джо Проворная рука опять меня опередил.

— Что вы сказали?

— Ничего. Прошу прощения.

— Еще что-нибудь?

— Нет. Благодарю, — он положил трубку.

Привет твоей бабушке. По какому принципу отбирают этих тупиц для работы в центральном архиве? Не иначе, как им рассказывают анекдоты, и тех, кто не поймет соли, считают пригодными. Надо бы домой, переодеться. Он чувствовал, что даже нижнее белье у него промокло, а брюкам и куртке теперь сохнуть несколько дней. Альбер чихнул и высморкался в мокрый носовой платок. Да, он сейчас пойдет домой, примет горячий душ, докрасна разотрется полотенцем, наденет сухую, теплую одежду, а уж потом позвонит Корентэну. Альбер встал и потянулся за курткой.

— Ты куда-то уходишь? — В дверях стоял шеф — в отглаженном, элегантном костюме и с папкой под мышкой.

— Я к вам собирался.

— Вот как? — Корентэн вошел в комнату и бросил на стол Альберу папку с документами.

Альбер поднял ее и принялся перелистывать. У Фремона был солидный послужной список. Карьеру свою он начал малолетним преступником и до настоящего времени отсидел в общей сложности пятнадцать лет. Грабеж, покушение на убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, разбойное нападение. Имеет профессию плотника. Какое-то время работал на барже, но бросил, потому что надоело. В 1975 году поступил в цирк «Магнифик» на амплуа силача. Лелак захлопнул досье и бросил его на стол.

— Ну? — спросил Корентэн.

— Ну? — отозвался Альбер.

— Какое твое мнение? — Тон шефа не предвещал ничего хорошего.

Корентэн любил Альбера, но не всегда мог его выносить. Иной раз его раздражали разболтанность и лень подчиненного. Действовали на нервы нахальство, с каким Альбер ухитрялся вечно спихивать с себя неприятную работу, и его неспособность вовремя затребовать нужный материал или составить донесение по форме.

Альбер исподлобья смотрел на шефа. В сущности, он тоже любил Корентэна. В прошлом году тот нашел ему слесаря, который отремонтировал котел, и тем самым Корентэн снискал его вечную признательность. Комиссар обычно прощал ему своеобразные методы расследования, требуя лишь результата. Но иногда он при всех своих достоинствах бывает буквально невыносим: одет всегда безукоризненно, многих членов судейской коллегии, помощников министров и политических деятелей он величает просто по имени, всегда-то он лучше всех все знает, и вздумай человек затребовать нужный материал, окажется, что шеф уже перебежал тебе дорожку.

— По-моему, ничего сложного в этом деле нет. Сейчас я все объясню, только сначала позвоню, если вы не возражаете… — Номер он знал на память и стал набирать, прежде чем шеф успел бы возразить.

Корентэн достал кисет и принялся не спеша набивать трубку.

Луизы в номере не было, и портье сначала вызвал бар, затем номер Дакосты — импресарио ансамбля, потом звонил бог весть куда, пока наконец Альбер услышал удивленный, недоверчивый голос девушки.

— Это я, — сказал Альбер. На другом конце провода молчали. — Я хотел бы встретиться с вами. Обсудить происшедшее.

— Где? — Голос девушки звучал тихо, едва разборчиво.

— На обычном месте.

— Хорошо.

— Через час.

Оба положили трубку. Альбер застыл, уставясь перед собой, и попытался обдумать свой шаг.

— Может, выкроишь время и для меня? — Корентэн успел продымить полкомнаты. Он сидел на месте Буасси, и Альбер подумал, что надо бы сегодня вечером заскочить в больницу.

Альбер устроился поудобнее, откинулся на стуле и принялся раскачиваться на двух ножках.

— Как я уже говорил, на заводе «Фармацит» разрабатывают новый допинг и с этой целью проводят опыты на людях — полуграмотных, опустившихся или приблатненных типах, готовых пойти на что угодно даже ради небольших денег. Эти не дрожат за свою шкуру, чувство опасности у них притуплено, им дают подписать соответствующую бумагу, что они берут на себя всю ответственность за последствия опыта, хотя, в сущности, не понимают, о какой ответственности идет речь. На их взгляд, им платят вполне прилично, игра стоит свеч. Приходишь по утрам, вкатят тебе укол, возьмут кровь на анализ, измерят давление, сделают электрокардиограмму, велят покрутить велосипед на тренажере, — и все дела. Куда легче, чем горбиться у станка.

— До сих пор все в порядке, — заметил Корентэн.

— Что? Ах да… словом, к лаборатории прибились и уголовные элементы, в том числе Пеперелли, или Пепе. За короткое время он взял верх над всей этой публикой, привел своих дружков, отбил у посторонних охоту туда соваться и наконец заставил платить каждого, кто хотел стать подопытным кроликом.

— Думаешь, для него это было такой уж выгодной лавочкой? Вряд ли он брал больше десяти-двадцати франков с человека.

— Ну и что? Наверняка у него были и другие статьи дохода. Дай бог, чтобы мне столько перепадало по мелочам, сколько ему в одном месте. И ведь эти денежки никак не надо было отрабатывать, разве что изредка поколотить кого да следить, чтобы чужак не втерся.

Корентэн покачал головой.

— «Фармацит» — солидное предприятие, а не какая-то кустарная артель. Не допускаю мысли, чтобы там не заметили, что у них под носом процветает рэкет.

— По-моему, они заметили. Но «Фармациту» тоже есть что скрывать, и целая банда добровольных вышибал пришлась там как нельзя кстати. Другие фирмы тратят немалые средства на охрану, а эти парни по собственной инициативе отшивают не в меру любопытных.

— А Дюамель? — задал вопрос шеф.

Альбер пожал плечами.

— Дюамеля пока оставим в покое. Займемся для начала Жаком Фремоном. Он вышел из заключения и занял место Пепе.

— Фремон его убил?

— В деле есть справка о том, что одно время он работал в цирке силачом. Надо будет проверить, но, по-моему, именно в цирке он свел знакомство с Риве. Тот был довольно хорошим гонщиком, когда его выгнали из профи. Кроме как крутить педали, ничего другого он делать не умел. Вы бы на его месте чем занялись?

— Ну… пожалуй, стал бы тренером.

— Полно, шеф, ведь я подчеркиваю — на его месте. Парень необразованный, тренерского диплома у него нет, и из спорта его вышибли за то, что не только сам он прибегал к допингу, но за деньги снабжал стимуляторами других. Разве такого возьмут куда бы то ни было тренером?

— Я лично занялся бы ремонтом велосипедов, — вмешался Бришо. До сих пор он сидел тихо, на его тонкое, интеллигентное лицо падала тень от вешалки.

— Он ничего не смыслил в технике, и начального капитала на мастерскую у него тоже не было. — Лелак с самодовольным видом раскачивался на стуле. — И по-моему, он поступил в цирк велосипедистом-эксцентриком.

— Интуиция? — подозрительно уточнил Корентэн.

— Пожалуй, — признался Альбер. — Но ведь это легко проверить. — В таких случаях Корентэн ледяным тоном заявлял, что тогда, мол, пусть и проверит. И Альбер тотчас продолжил свою речь, дабы шеф не успел вставить замечание. — Впрочем, не в этом суть. Наверняка они с Фремоном были знакомы раньше. Друзья детства, школьные товарищи, соседи или сокамерники.

— Риве не был в заключении.

— Но Фремона он знал, наверняка знал, иначе бы… — Он закрыл глаза и еще раз прикинул в уме. — Да, я почти убежден, что убийство Пепе — дело рук Риве. Пеперелли был бандит ловкий хоть куда, так что лишь кто-то из близких приятелей мог в его собственной квартире подобраться к нему сзади с удавкой в руках. Подозрение у меня зародилось, когда Риве, как ненормальный, вздумал спасаться от меня бегством. Я объяснил его поведение тем, что под воздействием экспериментального препарата у него возникли галлюцинации. Но все обстояло не так. Та дрянь, которую его заставили принять, могла вызвать как максимум лишь подавленное состояние. Скажем, у него не хватило бы пороху открыть дверь и спросить чего мне надо. Будь он в здравом уме и трезвой памяти, он наверняка так бы и поступил. Не стал бы увиливать от разговора, а напротив, постарался бы отвести от себя подозрения. Ведь он был уверен, что никто не видел его у Пепе и что он не оставил после себя никаких улик. Однако под воздействием инъекции психические реакции его изменились. Он совершает убийство, и вскоре после этого к нему является полиция. Риве впадает в панику и убегает. В таком виде картина становится яснее.

— Но Пепе был его приятелем.

Альбер презрительно скривил рот.

— С тех пор как я служу в полиции, мне почти не доводилось встречать убийц, которые бы расправлялись с людьми чужими, незнакомыми, разве что случайно, в беспорядочной перестрелке или при разбойном нападении. Иногда, конечно, попадаются маньяки. Но люди редко убивают даже своих недругов. Убивают жен, мужей, собутыльников, благодетелей, опекунов… своих начальников. Кто знает, какие это были «приятельские отношения». Наверняка Пепе терроризировал его точно так же, как и всех остальных. Тем более что Риве был свой в доску, и с ним можно было не церемониться.

— А Фремон?

— Откуда мне знать? Каким-то образом ему удалось подцепить Риве на крючок. Возможно, эти двое действительно были близкими приятелями. Не исключено, что Фремон посулил Риве оставлять больше денег. Не все ли равно? Детали прояснятся мгновенно, как только мы допросим Фремона. По-моему, они условились, что квадратноголовый возьмет на себя роль Пепе. Не думаю, чтобы этот тип боялся Пепе, но если бы они прикончили его ножом или забили насмерть, подозрение легко могло бы пасть на них. А повесив его, они надеялись выдать смерть за самоубийство, и даже если бы возникли сомнения, то все равно это не походило на почерк Фремона. И поскольку именно к Фремону переходили все делишки Пепе, то в первую очередь мы заподозрили бы его. А при таком раскладе Риве преспокойно отправился в берлогу Пепе, выждал, пока тот повернется к нему спиной, и накинул ему на шею петлю. До тех пор он держал удавку в сумке или прятал под курткой… Уперся ступней в спину Пепе, дернул за конец веревки — и дело с концом.

— А Дюамель?

Альбер, погруженный в свои думы, молчал.

— Нам известно, что он имел разговор с Риве, — продолжал Корентэн. — Дюамель знал, что в результате лабораторных опытов. Параж поплатился жизнью, а возможно, были и другие жертвы. Заманчивая тема для репортера.

— Вопрос в том, можно ли выдвинуть обвинение против «Фармацита», — вмешался Шарль. Корентэн задумчиво выбивал трубку в пепельницу.

Альбер встал.

— Прошу прощения, но мне нужно…

— Ступай, — к его удивлению, тотчас отозвался Корентэн. — Ты хорошо проделал работу, но теперь я беру дело в свои руки. Необходимо мое вмешательство.

— Но…

— Следует действовать крайне осторожно. Если твои предположения верны и «Фармацит» своими экспериментами одного за другим отправляет людей к праотцам, тут дело очень серьезное. Нельзя допустить, чтобы они ускользнули от наказания из-за какого-нибудь чисто формального упущения.

— Слушаюсь, шеф. — Натянув на себя отвратительно мокрую куртку, Альбер кивнул Шарлю и вышел из кабинета.

Разумеется, Корентэн прав. Об афере «Фармацита» раструбят все газеты.

Альбер сбежал по лестнице, пронесся через обшарпанный боковой коридор и выскочил к автостоянке. Доставив Фремона, он занял место на стоянке для служебных машин, в каких-то двадцати метрах от входа. На сегодня хватит мокнуть под дождем. Альбер бегом помчался к машине. Запустил мотор и включил отопление. Вырулив на набережную, рявкнул клаксоном и вклинился в поток машин по направлению к мосту Сен-Мишель.

Время было послеобеденное, однако уже смеркалось, и на бульваре зажглась цепочка фонарей. Впереди длинной, двойной полоской змеились красноватые огоньки стоп-сигналов, мимо с включенными фарами медленно двигался встречный поток, по сторонам мелькали огни реклам и витрины, а тротуары заполонили толпы людей в плащах ярких расцветок. Похоже, весь Париж неожиданно собрался на этом узком отрезке. Послышался нарастающий треск: двое совсем зеленых юнцов в кожаных куртках, маневрируя среди еле ползущих машин, пронеслись на мощном японском мотоцикле. Они едва не задели его «рено», и Альбер нервно вздрогнул.

Следует быть благодарным Корентэну. Он забирает у него дело как раз на том этапе, когда начинается самая противная работа. Теперь предстоит вести допросы и составлять протоколы строго по форме, а не просто беседовать с подозреваемыми, как он привык. Теперь необходимы консультации с многоопытным прокурором относительно того, как перехитрить не менее многоопытных адвокатов «Фармацита». Теперь наступил черед проверок, уточнений, составления деловых бумаг, подтвержденных начальственной подписью и заверенных печатями. Пусть упивается этой работой Корентэн. Пусть о нем пишут газеты, ему это нужно. Альбер Лелак не играет на повышение, ему нужно, чтобы его оставили в покое и дали возможность делать свое дело. Черт побери!

Не без доли коварства он газанул, чтобы сосед по ряду не смог вырваться вперед, и со скучающим видом отвернулся, когда водитель погрозил ему кулаком. Альбер не знал, как бы в аналогичной ситуации поступил Буасси; у него этот короткий отрезок пути занял полчаса. Места для стоянки он, конечно, не нашел и поставил машину у первого же запретительного знака, метрах в ста от скромного входа в ресторанчик с провансальской кухней.

Он всего лишь третий раз здесь, а такое впечатление, будто наведывается сюда годами. Справа гардероб, в дверях долговязый, курчавый официант, жестом указывающий на столики в боковых кабинках, за стойкой бара миловидная блондинка, по стенам пейзажи Прованса минувшего века.

Луизы еще не было. Альбер сел за их обычный столик.

— Пардон, мосье. — Подошел официант. — Я должен привести стол в порядок.

— Приводите.

Альбер не стал пересаживаться. Подперев лоб ладонями, он погрузился в размышления.

Легкая рука коснулась его плеча. Он вскинул голову. На Луизе был новехонький красный плащ. Альбер встал и помог ей повесить одежду. Красная косынка, красные резиновые сапожки. Кожаные брюки, рубашка со множеством карманов. И косметики больше обычного. Они сели за столик, и в то же мгновение появились официанты, которые до сих пор не обращали на Альбера ни малейшего внимания. Луиза заказала коньяк, Альбер — кофе.

— Едой займемся потом, — добавил он безо всякой нужды. Наконец они остались наедине. — Мне очень жаль, что так вышло.

— Мне тоже.

— Я думал, что нравлюсь вам, и… словом, что вы не будете против.

Луиза печально улыбнулась.

— Я и не была бы против, веди вы себя так, как прежде. Сердечно и учтиво. Сдержанно и вместе с тем по-мужски.

— Хм… — Альбер и не подозревал, что способен вести себя сдержанно и вместе с тем по-мужски. — Если бы вы тогда взяли меня за руку, медленно привлекли к себе, приласкали, обняли… Но нет! — Луиза стукнула кулачком по столу. — Набросились на меня, как необузданный зверь.

— Видите ли, я ведь не записной волокита. Да и никогда им не был. Словом… я думал, что завоевывать успех у женщин тоже можно научиться, как, скажем, вождению автомобилей. Я прочел в одной книге… ну да неважно, оставим это. Короче говоря, я решил, что нужно действовать подобно опытному ловеласу. Взять, к примеру, этого Дюамеля. Самодовольный, уродливый, отвратительный тип, а женщин разил наповал, одну за другой.

— Вы стремились ему подражать?

— Вернее, хотел усвоить его метод. Ведь я отовсюду только и слышал, что метод Дюамеля заключался именно в настойчивости. Разве не так?

Луиза промолчала.

— Но на вас этот метод не действует, верно?

Девушка посмотрела ему прямо в глаза.

— Да. На меня не действует.

— До какой-то степени Дюамель преуспел и с вами — этим своим бурным натиском, сметающим любое сопротивление. Вы не успели опомниться, как уже беседовали с ним наедине в укромном уголке, а затем сели к нему в машину, и Дюамель отвез вас не в гостиницу, а к себе домой, выпить еще по стаканчику, и действовал с такой естественной уверенностью и с такой напористостью, что вы поехали с ним.

Альбер умолк, поскольку появился официант и поставил перед Луизой рюмку коньяка, а перед ним — кофейную чашечку. Кофе хватило на один глоток, к тому же он был холодным.

— Угодно что-нибудь еще, мосье?

— Нет. — Альбер отодвинул от себя чашку и так глянул на официанта, что тот сразу же прекратил суетиться вокруг них и отошел в сторонку. — Вы поднялись домой к Дюамелю, — сказал он укоризненным тоном, — и он набросился на вас. А вы защищались.

— Меня впервые подмяли, когда я была вот такой. — Луиза протянула руку и подняла ее на высоту стола. — В тех краях, где я выросла, торгуют десятилетними девочками. Если ты слабая, тебе лучше не жить. Не терплю, когда на меня набрасываются.

— Вы могли бы убить насильника?

— Разве так уж обязательно расставлять все точки над i? — Руки ее дрожали. Альбер погладил ее, и Луиза прижала его руку к щеке. — Без этого никак не обойтись?

— Не обойтись. — Он попытался отнять руку, но девушка крепко сжимала ее в своей. — Возможно, по традиции капоейра — чисто мужское искусство, но вы тем не менее владеете его техникой. Вы гибкая, проворная, сильная, у вас мгновенное чувство реакции. Вам удалось отработать удары ногой — ведь рук в капоейре как бы и не существует, — и тренировали вас приятели. В конце концов ведь капоейра один из видов танца, а вы танцовщица. А этот напыщенный индюк вообразил, будто запросто сладит с вами. — Альбер был вынужден сидеть в неудобной позе, чтобы не отнимать свою руку, прижатую к щеке Луизы, и чувствовал на себе взгляд официанта. Но он знал, что хочет сказать; все его подспудные мысли вдруг облеклись в слова и сами рвались наружу. — Дюамель, уверенный в себе, настойчивый, дерзкий. — Альбер вздохнул. — Я всегда испытывал зависть к подобным типам. Мощный верзила, настолько уверенный в себе, что из-за одной уж этой уверенности перед ним пасуют, тем самым лишь прибавляя ему нахальства. И так продолжалось, покуда он не наткнулся на человека, способного дать отпор: проворного, гибкого, сильного, сбитого из одних мускулов. Человека, умеющего драться… Разумеется, он сразу же попытался завалить вас и схлопотал первую пощечину. Или это был удар ногой?

— Я просто оттолкнула его. А он ударил меня по лицу.

— Естественно. Дюамель, который умеет укрощать женщин, который привык подавлять силой. После этого вы и двинули ему ногой?

— Ступней в лицо. Когда еще только все начиналось, я сбросила туфли и была босой. Я удачно попала, но он выстоял. Крикнул что-то по-французски, я не разобрала, что именно, и рванулся ко мне, чтобы закатить мне еще одну затрещину, но я увернулась через стойку на руках, отскочила от него. По счастью, комната была очень просторная. В тесном помещении ему наверняка удалось бы схватить меня и притиснуть. Ну, а так мне было куда отступать. Мне пришлось очень точно целить удары ногой. Он был настолько массивнее меня, что, промахнись я хоть раз, он бы попросту сплющил меня, прежде чем я успела бы восстановить равновесие. Я старалась всякий раз бить сбоку. Била с разворота. Целила пяткой в солнечное сплетение. Встречным выпадом пыталась достать подбородок. Уж не помню, чего я только не перепробовала, а он все лез и лез.

— Понятно, что он вконец обезумел, — сказал Альбер. — Мир перевернулся бы, окажись Дюамель побитым. И кем? Женщиной — слабой, хрупкой, желанной. Рушился миф о его неотразимой силе, почва уходила у него из-под ног. Ему необходимо было проучить вас, иначе… а, ерунда! Потом он как-нибудь исхитрился бы оправдаться перед вами. Я только одному удивляюсь, как он выстоял, приняв такое количество разящих ударов. — Ему вспомнилось, как ужасно выглядел труп, и он выдернул руку.

— Он не выстоял. Много раз падал, но потом поднимался снова. Запустил в меня стулом, я едва успела отскочить в сторону.

— Почему вы не ушли, пока Дюамель валялся на полу?

— Дверь была заперта, и ключ я не нашла. А когда пыталась забрать ключи у него, он всякий раз приходил в себя и снова набрасывался на меня. — Она потянулась к руке Альбера.

— Почему, когда он был уже на полу, вы не ударили его несколько раз подряд, чтобы он не смог сразу же подняться?

— Я так и делала.

— Вы имеете в виду…

— Да. Я плакала и наносила удары, пока он не перестал шевелиться. Тогда я вытащила у него из кармана ключи, отперла дверь и ушла.

— Почему же мы не обнаружили ваших отпечатков?

— Все мы были в перчатках. Директор сказал, что так элегантнее, ведь это как-никак Париж… Что вы теперь со мной сделаете? — Она с надеждой смотрела на Альбера, а рука ее ласково гладила его ладонь.

— Что мне остается делать?

— У нас, в Рио, полицейский вроде вас наверняка бы нашел выход.

— Здесь не Рио, а Париж. — Он опустил голову.

Бедняжка! На ее месте любая отпетая парижская девчонка только высмеяла бы полицейских, а не баловала бы их чистосердечным признанием. Попробуйте доказать! Ищите свидетелей, ищите улики! Может, кто видел ее у Дюамеля? Ну вот, то-то и оно, что никто не видел! Но эта несчастная девчонка приучена к другому: если полицейский сообразил, что ты натворила, то побоями вынудит тебя признаться. Надо переспать с ним, как-то улестить или подкупить его, чтобы он не избил тебя до полусмерти.

— Не бойтесь! — сказал он Луизе. — С вашей стороны это была самооборона, так что, вероятно, все обойдется. — Он сделал знак, что хочет расплатиться.

— Кофе вам не пришелся по вкусу, мосье?

— Что?.. Благодарю, было очень вкусно, только… — В растерянности он дал на чай больше, чем следовало. Помог Луизе надеть плащ, взял ее под руку и вывел на дождь.

«Все обойдется…» Сочтет ли суд ее действия необходимой самообороной? В газетах до сих пор полно статей о Дюамеле. Стоит побить одного журналиста, как остальные начинают трезвонить во все колокола из опасения стать очередной жертвой. Тоже мне, мученик, пострадавший во имя профессии!.. Не дай бог попадется судья под стать Дюамелю. «Как, — скажет, — забить до смерти несчастного человека лишь за то, что он вмазал оплеуху?!»

Луиза остановилась, повернулась лицом к Альберу, поднялась на цыпочки и быстро, мягко коснулась его щеки губами. Она пошла было дальше, но Лелак схватил ее за руку.

— Постойте! Должны же вы понять, что я не могу поступить иначе! — Он опасался, как бы Луиза не вздумала бежать. Если она применит к нему какой-нибудь из треклятых своих ударов и нанесет ему увечье, то это будет воспринято как сопротивление властям и уж тогда ей не отвертеться. Но Луиза и не собиралась убегать.

— Если бы я тогда вам уступила, вы бы ни в жизнь не догадались, правда?

— Не знаю. — Профессиональное самолюбие не позволило ему ответить утвердительно.

Альбер подвел девушку к машине и галантно распахнул перед ней дверцу. Затем сел за руль и влился в поток. Наступил час пик. На улицу выхлестнулось множество избалованных автолюбителей: великолепные, скоростные, новейших марок автомобили простаивали в пробках, поскольку за руль уселся каждый, кому не хотелось толкаться в переполненном метро среди промокших насквозь парижан, уступивших право воспользоваться машиной своей жене или мужу. «Рено» плелся еле-еле, но Альбер не жалел об этом.

Из радиоприемника лилась негромкая музыка, и даже урчание мотора не докучало, так как машина не столько ехала, сколько простаивала. Затем, когда он выбрался на бульвар Сен-Мишель, — пробки кончились, каждый водитель нажал педаль газа, пытаясь наверстать упущенное время, и Альберу пришлось двигаться вровень со всеми. Не успел он опомниться, как они проскочили через мост, выехали на набережную и подкатили к зданию Дворца правосудия и управления полиции, которое наверняка Луиза видела из окна экскурсионного автобуса. Ну, а теперь ей предстояло увидеть его изнутри. Прежде чем выйти из машины, он хотел спросить девушку, не сердится ли она на него, но передумал.

Когда они вошли в комнату, Бришо, едва взглянув на них, удалился. Вернулся обратно он вместе с Корентэном. К тому времени Альбер уже сидел за машинкой, а Луиза курила сигарету. Лелак печатал быстро, отрывисто, время от времени останавливался, подбирая слова.

— Все в порядке, мадемуазель? — спросил Бришо по-испански.

— Да, — Луиза улыбнулась ему.

Альбер положил перед ней протокол.

— Пометьте здесь, что вам понятно, а затем подпишите.

— Ты хочешь сказать, что это сделала она? — Корентэн недоверчиво уставился на Альбера.

— Вот именно. — Он пододвинул шефу протокол.

Корентэн, сощурив глаза, углубился в чтение. Рука его временами непроизвольно тянулась к карману, но трубку он не захватил. Зато и чтение не затянулось надолго.

— Так, на первый взгляд можно счесть самообороной.

— Что мне теперь делать, шеф? Разве я имею право задерживать иностранку?

— Если у тебя есть на то основания…

— Да, но ведь она не представляет опасности! И в конечном счете это действительно была самооборона.

— Твое предложение?

— По-моему, ее можно отпустить. В любом случае у нас остается ее паспорт и чистосердечное признание…

— Не нравится мне это.

— Шеф…

— Я подумаю. Мадемуазель, пройдемте со мной!

Альбер сделал ей знак, что можно, мол, не беспокоиться. Дождавшись, когда за ними захлопнулась дверь, он быстрым, внезапным движением ударил по притолоке.

— Черт бы их всех побрал!

— Ну как, удалось? — с любопытством поинтересовался Бришо. Альбер досадливо отмахнулся.

— Эх ты, агнец божий! — вздохнул Шарль. — Ладно, схожу за кофе. — Он полез в карман за мелочью. В дверях обернулся: — Да, кстати. Ты просил выяснить, кто закладывает тебя Марте.

— И что же? — Альбер вскинул голову.

— Официант ресторана, где ты обычно назначаешь свидания, берет уроки английского у твоей жены.

* * *

Он вновь припарковался у таблички с надписью «Стоянка запрещена». Должна же быть хоть какая-то польза от того, что он полицейский! Арестовать, что ли, под каким-нибудь предлогом этого официанта? Поделом мерзавцу. Корентэн отпустил Луизу, взяв с нее подписку о невыезде. А там, мол, видно будет. Лучше им с Луизой больше не встречаться.

Вот вам опять типичный для него случай. В прошлом году он гонялся за братом Марианны Фонтэн, на этот раз ему пришлось самолично арестовать Луизу. Пора извлечь хоть какую-то выгоду из своего служебного положения. Он поставит машину в неположенном месте и врежет разок этому подлому доносчику. Вызовет его под каким-нибудь предлогом, прижмет к стенка и даст в поддых. А напоследок скажет, что, если, мол, тот и впредь вздумает наушничать Марте, пусть на хорошую жизнь не рассчитывает.

Альбер вошел в ресторан и сел за тот же самый столик. Фамилия доносчика была ему известна — Лемаршан. Он знаком подозвал долговязого официанта, который совсем недавно подсунул ему скверный кофе.

— Кто тут у вас Лемаршан?

— Это я, мосье. Принести меню? Вероятно, за это время вы успели проголодаться.

Альбер задумчиво разглядывал бледный узор скатерти, затем перевел взгляд на лицо официанта, в котором угадывалось единственное желание угодить клиенту.

Ситуация становилась щекотливой. К тому же после слов Лемаршана он и в самом деле почувствовал, что голоден.

— Принесите-ка мне, пожалуй, жаркое из говядины с жареной картошкой и салат.

Конечно, надо поужинать. На сытый желудок и котелок варит лучше, так что нетрудно будет изобрести приятный сюрприз для Марты. Что могло бы ее порадовать? Ну, скажем, если бы ему удалось починить телевизор, а то они вот уже две недели никак не соберутся вызвать мастера. Невелика премудрость, в конце концов и телевизионный механик не Эйнштейн. Главное — выбрать подходящее пособие, а уж по книге и дурак сумеет разобраться в схеме.

— Слушаюсь, мосье, жаркое из говядины, — услышал он голос над головой. — Выпить ничего не желаете?

— Конечно! Принесите мне пива, — весело распорядился он.

Хорошо все-таки, когда знаешь, чего хочешь.

Content

Андраш Тотис
Убийство после сдачи номера в печать

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая