Рой Олег Юрьевич

Вдали от рая

Рой Олег Юрьевич

Вдали от рая

Вдали от рая

Олег Юрьевич Рой

Все у Виктора Волошина хорошо: он молод и полон сил, удачлив в бизнесе, богат, его обожают друзья, за ним охотятся женщины. Изредка, да и то в последнее время, ему кажется, что он лишен настоящей любви. Слабый пол, по его мнению, в отношениях с ним никогда не забывает о корысти. Именно поэтому, случайно обнаружив за дворниками своей машины рекламный листок, приглашающий на вечер для тех, кому за тридцать, в клуб «Зеленая дверь», Виктор пускается в авантюру: вдруг он, никому не знакомый, встретит девушку своей мечты? Вдруг его полюбят просто так, а не за сопутствующую ему респектабельность? Разве зеленый цвет - знак движения, надежды, рая - не знак того, что Волошина ждет удача? Возможно. Но после зеленого света, как правило, загорается красный.

2011

Памяти моего сына Женечки посвящается

Пролог

Уже неделю подряд, не переставая, лил холодный дождь. Изо дня в день в окне виднелась одна и та же мрачная картина: пышная зелень сада занавешена мутной серой пеленой, небо в свинцовых тучах, мокрая трава прибита к земле, на дорожках непросыхающие лужи в вечных кругах от падающих капель. Дом казался стылым и промозглым, словно глубокой осенью - а ведь на дворе была только середина июля, по идее самое жаркое время в году. Черт знает что творится с погодой, никакого лета...

Впрочем, в библиотеке, где он сидел, холод совсем не ощущался. Наоборот, благодаря топившемуся столько дней подряд камину здесь было тепло, пожалуй, даже слишком тепло, и очень душно. Но человек, с удобством расположившийся в придвинутом к каминной решетке кресле, казалось, совсем не чувствовал жары и не открывал окон. Пушистый мохеровый плед в светло-и темно-коричневую клетку укрывал его колени, пламя, весело плясавшее на березовых поленьях, отбрасывало багровые отсветы на его лицо, отчего в полутьме библиотеки оно выглядело особенно бледным.

Человек сидел здесь, не вставая, уже несколько долгих часов, и, взглянув на него со стороны, можно было бы подумать, что он заснул, разнежившись в натопленной комнате. Но ничего подобного! Человек не спал и даже не дремал. Он работал, и работа эта - как всегда - требовала от него бесконечной собранности и наивысшего напряжения всех душевных сил, а полуприкрытые глаза лишь помогали сосредоточиться.

Как это уже нередко случалось, усиленная работа мысли привела к головной боли. И человек воспринял это как должное. Подобное состояние, похожее на тяжелый дурман, пограничное между сном и явью, было ему хорошо знакомо. Он привык относиться к нему как к неизбежной плате за успех своей работы. Так уж устроен этот мир, ничего не дается даром - и чужая жизнь, чужая молодость тем более...

Огонь в камине вспыхнул последним всполохом, прощальным аккордом музыки догоревших поленьев, и угас. Тотчас подкралась темнота, протянула к человеку руки, исподтишка взяла за горло, и он понял, что новой мысленной схватки, нового жаркого, хоть и безрезультатного спора с невидимым противником не избежать.

Кто-то мог бы назвать его воображаемого собеседника совестью, кто-то - нравственной стороной личности, существующей в каждом из нас, но сам человек предпочитал именовать это зыбкое непонятное «нечто» своим оппонентом. Человек боялся его и одновременно нуждался в нем. И если первый факт он не признал бы ни за что и никогда, то со вторым, пожалуй, готов был согласиться. Хотя для себя он определял это приблизительно так:

«Наши споры забавляют меня. И добавляют в мое дело еще большей остроты. Пожалуй, мне было бы скучно без этих разговоров...»

И потому каждый раз, когда был занят работой или еще только готовился к ней, он стремился уединиться в саду, в лесу или в той же библиотеке, с волнением ожидая прихода невидимого собеседника. Неважно, являлся ли тот в облике отца, изображенного на потемневшем от времени портрете над камином, или же в виде загадочного голоса, доносившегося неведомо откуда, или просто как слабый внутренний протест, еле слышный сквозь поток его собственных саркастических возражений, он все равно знал: их диалог будет долгим, аргументы весомыми, спор бурным и интересным, но бесполезным. Окончится он в любом случае его, человека, победой. Иначе не случалось еще ни разу - да и могло ли вообще быть иначе?

Голова болела все сильнее, и человек в кресле наконец-то пошевелился. Такая головная боль была верным знаком того, что собеседник его вот-вот появится, вот-вот заговорит. Отчего же сегодня он медлит?..

- Ты здесь? - нетерпеливо спросил человек, вглядываясь воспаленными глазами в полумрак.

И, видимо, ему что-то послышалось в тишине - нечто, похожее на еле различимый вздох.

- Значит, здесь, - удовлетворенно кивнул человек в кресле. - Почему же ты молчишь? Или не знаешь, что я только что начал новый проект? Тебе что, совсем не жалко его? Того, над кем я сейчас работаю?

- Если я скажу, что мне жаль его, как и всех остальных, - осторожный шепот, казалось, был не более чем дуновением ветра за окном или шорохом чуть вздрагивающих от сквозняка занавесок, - разве ты остановишься? Разве послушаешь меня?

Человек засмеялся. В голосе его, когда он вновь заговорил, явственно звучало самодовольство сытого кота, который только что вдоволь наигрался с мышкой, то отпуская ее, делая вид, что отпускает, но тотчас схватывая вновь, едва она попытается убежать.

- Ну, разумеется, нет! Не послушаюсь и не остановлюсь... Это хорошо, что ты наконец-то начинаешь понимать меня. Погоди, вот увидишь: ты станешь еще моим сторонником. Ты поймешь, что эти жалкие людишки не стоят того, чтобы их жалеть. И еще ты поймешь, что моя технология - величайшее, даже, может быть, самое главное открытие человечества...

Собеседник не отвечал. И тишина в комнате в этот миг стала густой, чернильной, почти осязаемой, с привкусом безысходности и страха. Головная боль сделалась почти невыносимой, но человека в кресле сейчас беспокоила не она, а непонятное молчание вечного противника. Его сегодняшний тихий голос и отсутствие возражений показались странными, подозрительными и даже словно бы угрожающими.

- Ты здесь? - снова тревожно спросил человек. И, не получив ответа, вдруг неожиданно для себя пожаловался: - Знаешь, я очень устал. Думаешь, это легко - каждый раз находить подходящую жертву, действовать по всем правилам и никого не допускать до постижения этих правил?.. Думаешь, просто вершить чужие судьбы по законам собственной справедливости?

- Так оставь их в покое, эти судьбы, - колыхнулся в комнате знакомый шепот. - Ты и правда устал. Отдохни.

- Ну не-е-ет, - упрямо, словно капризный ребенок, протянул человек. Он рад был услышать новые возражения, вновь ощутить азарт спора, из которого непременно выйдет победителем. - Отказаться от моего дела? Ни за что! Без него мне и жизнь будет не в радость!

- Ты противоречишь сам себе, - тихий голос доносился теперь откуда-то из-за массивного шкафа красного дерева, где на полках чуть виднелось в полутьме золотое тиснение на обложках старинных книг. - Ты нашел способ красть у других людей их жизнь. Их молодость, их здоровье, их успех, их богатство...

- Богатство мне не нужно! - перебил человек. - Ты же знаешь, деньги давно перестали быть для меня целью. Да никогда и не были. Они лишь средство, позволяющее мне существовать так, как я хочу!

- Пусть ты и не стремишься к богатству, - согласился невидимый оппонент. - Но это нисколько не оправдывает тебя. Ты силен, бодр и даже, можно сказать, молод лишь потому, что украл все это у других. У тех, кому оно принадлежало по праву. И сам говоришь, что взял это только для того, чтобы снова и снова красть чужие жизни!

- Это не кража, а возмездие, - человек издал что-то похожее на смешок. - Своеобразное наказание за грехи. Ты же знаешь, моя технология позволяет иметь дело лишь с теми, кто грешен.

- А ты мнишь себя Богом и берешь на себя право решать, кто в чем грешен и кто и за что должен быть наказан? - голос переместился теперь ближе к камину и звучал саркастично.

- Ну а если и так? - усмехнулся человек в кресле. - Если технология, которую я изобрел, действительно приблизила меня к богам?

- Тогда тебе стоило бы прежде всего научиться творить добро. Боги всегда справедливы. Они не только карают, но и награждают. Боги милосердны.

- Кто тебе сказал такую чушь?

- Это не чушь. На этом держится мир. Ты уже слишком много сделал зла, слишком много украл чужих жизней, их хватит тебе надолго. Пора задуматься о том, как искупить свою вину. Начни с того, что пожалей жертву, которую себе наметил. Отпусти его!

- Ишь, чего захотел! - снова усмехнулся человек. - Ну уж нет. Как раз этого, последнего, я тебе ни за что не уступлю. Этот проект будет особенным; я давно готовился к нему, давно его ждал... Предыдущий замысел был слишком прост, и жертва оказалась неинтересной: она почти не сопротивлялась. А этот... о, этот будет самым изысканным блюдом в моей трапезе! Если хочешь, десертом. Шоколадным суфле. Ванильным мороженым. Сырным фондю. Или, лучше даже, бокалом коньяка «Хеннесси». Ты же знаешь, как я люблю настоящий французский коньяк...

Тишина вновь сгустилась вокруг человека в кресле, но теперь она больше не пугала его. Голова вдруг почти перестала болеть, неудержимо потянуло в сон, и воображаемый противник больше не внушал страх. Человек поворошил угли в камине тяжелой старинной кочергой, слабые огоньки в золе осветили его склонившееся лицо. В последнем треске догорающих угольков ему послышался настойчивый шепот:

- И как же зовут твою новую жертву?

- Да какая тебе разница, право!

И, поглубже усаживаясь в свое низкое кресло, еще выше натягивая на себя уютный клетчатый плед, человек пробормотал уже совсем невнятно, погружаясь в глубины сна, который - он был уверен в этом - непременно принесет ему исцеление от головной боли и полное забвение нынешнего разговора:

- Я скажу тебе только, что у него сейчас в жизни все очень хорошо. Так хорошо, что это даже кажется ему неестественным... Ты часто упрекал меня в жестокости, но я совсем не жесток, я просто справедлив. Как боги... И даже где-то милосерден. Пусть он порадуется жизни напоследок. Пусть ощутит себя богачом, прежде чем начнет платить по счетам... Это и есть высшая, главная справедливость...

Ответа человек в кресле уже не слышал. Уронив голову на грудь, он тихо спал, освещаемый еле теплящимися огоньками догорающего камина.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая, в которой Виктор Волошин предчувствует, что посуда не всегда бьется к счастью

Тот, кого наметил своей жертвой человек в кресле у камина, разумеется, и понятия никакого не имел об этом странном разговоре. У него действительно все было хорошо. Однако не в том смысле, который навязывает телевизионная реклама, где непременными атрибутами счастья для мужчины средних лет служат жена с внешностью фотомодели, двое прелестных детишек и светящаяся здоровьем породистая собака, щенок которой стоит несколько тысяч долларов. Ни жены, ни детей, ни собаки у Виктора Волошина к тридцати шести годам не имелось. Впрочем, он в них и не нуждался. Он дорожил своей свободой, и его вполне устраивал образ жизни состоятельного холостяка, который он вел.

Виктор проснулся от того, что теплый солнечный луч, невесть каким путем ухитрившийся пробиться в комнату через жалюзи, ласково мазнул его по лицу. Волошин улыбнулся, открыл глаза и оглядел спальню. Вопроса «Где это я?», который на подсознательном уровне посещает в первые секунды большинство людей, просыпающихся вне дома, не возникло. Граница между сном и явью у него всегда была очень четкой и резкой. Да и небольшая уютная спальня в мягко-серых и фисташковых тонах, вся уставленная милыми безделушками, была хорошо ему знакома.

Он повернул голову вправо и вновь улыбнулся. Пытаясь спрятаться от назойливого луча солнца, Аллочка, не просыпаясь, отодвинулась в самый дальний угол широкой кровати и забавно морщилась во сне. Даже сейчас, при ярком дневном свете, ее лицо, лишенное всех этих женских косметических тайн, выглядело свежим и привлекательным. Светлые волосы как-то особенно красиво смотрелись на фоне зеленоватого шелка постельного белья и - Виктор знал это наверняка - на ощупь оказались бы такими же теплыми, как нахальный солнечный луч.

Однако Волошин не стал этого проверять. Он откинул простыню, заменявшую ему по причине жары одеяло, легким упругим движением соскочил с постели и с удовольствием потянулся. Дома он, возможно, сделал бы несколько гимнастических упражнений, но здесь, на небольшом пространстве девичьей спальни, среди сувенирных игрушек и расставленных повсюду композиций из сухих цветов, это было не слишком удобно. Впрочем, в отличие от большинства друзей и знакомых из «своего круга» Виктор не был помешан на спорте и здоровом образе жизни. Он почти не бывал в фитнес-клубах, не качался на тренажерах и посещал бассейн, теннисный корт и сауну исключительно ради собственного удовольствия. Но природа была к нему благосклонна, что Волошин лишний раз отметил, бросив довольный взгляд в зеркало стенного шкафа-купе. Фигура не заплыла жиром, на складки по бокам, именуемые на простонародном жаргоне крыльями, не было и намека, живот - ну практически - не был заметен. В общем, и на пляже показаться не стыдно, и никакие «качалки» не нужны. И если не обращать внимания на рост (сто семьдесят шесть сантиметров, конечно, маловато для современного мужчины), то можно быть вполне довольным собой.

Почувствовав его движение, Аллочка заворочалась в постели и сонно пробормотала:

- Сколько времени?

- Без четверти семь! - бодро отвечал он.

- Ой, еще так рано! Что же ты поднялся ни свет ни заря? Еще целый час можно спать...

- Нет, мне пора. Ты же знаешь, мне надо заехать домой переодеться. - Виктор уже направлялся в сторону ванной.

- Сварить тебе кофе?

- Ну конечно! Неужели ты хочешь, чтобы твой шеф пришел на работу злой и голодный?

С удовольствием подставив тело упругим прохладным струям, Волошин мельком подумал о том, что в общем-то зря заставил девушку вылезти из постели. Вчера они до полуночи засиделись в ресторане и легли поздно, а уснули, как водится, еще позже. И сейчас он прекрасно мог бы дать Аллочке еще немного поспать, а сам поехать завтракать домой или перекусить по дороге. Тем более что ему вовсе не нужно было появляться в офисе ровно в десять, как это требовалось от главного бухгалтера Комаровой. Но все-таки он снова применил свою власть и не испытал из-за этого никаких угрызений совести. В конце концов, она женщина и просто обязана заботиться о нем, если хочет, чтобы их встречи - милые, ненапряжные и вполне устраивающие обоих - и дальше повторялись с регулярностью приблизительно раза, изредка двух, в неделю.

Волошин знал, что Аллочке хотелось бы большего. Хотелось бы стать супругой шефа со всеми вытекающими из этого положения привилегиями. Или получить статус гражданской жены и перебраться в его шикарную двухэтажную квартиру. В крайнем случае хотя бы перевести их отношения на легальное положение и перестать скрываться от сослуживцев. Но самому Виктору все это было совершенно ни к чему. Три года назад, когда его фирма расширилась до такой степени, что возникла необходимость разделить должности финансового директора и главного бухгалтера, и одно из крупнейших столичных кадровых агентств прислало к нему соискательницу Комарову, Волошин сразу увидел, что эта молодая женщина может стать ему хорошим партнером не только по бизнесу, но и по отдыху. Однако не больше. Он дал это понять Аллочке на первом же собеседовании, и та полностью приняла его правила игры. Встречалась с ним по первому же его требованию в любое удобное ему время (ни разу за все три года он не услышал в ответ «Извини, но сегодня не могу, занята»), никогда ни о чем не просила, никогда в открытую ни словом не обмолвилась о своих планах на совместное будущее - так, лишь редкие намеки, настолько тонкие, что их вроде бы словно и не было. С Аллочкой он чувствовал себя комфортно, она неизменно была обворожительна и тактична и не мешала в его жизни ничему. Виктор существовал так, как ему нравилось, заводил параллельные интрижки, встречался и ездил в отпуск с кем хотел, безо всяких отчетов и обязательств. Волошина это вполне устраивало, но в то же время он чувствовал, что не может полностью доверять этой женщине в жизни, так, как доверяет ей в работе. Он догадывался, что Аллочка ведет свою хитрую политику, и постоянно ждал от нее подвоха. Забавлялся, наблюдая, с каким серьезным видом она штудирует статьи в женских журналах, рассказывающие о секретах обольщения мужчин, и был уверен, что ее поведение - лишь терпеливая и хорошо продуманная тактика. И находясь рядом с Аллочкой, постоянно помнил о том, что она только притворяется нежной и покорной, а на самом деле лишь ждет удобного момента, чтобы вцепиться ему в горло - точь-в-точь как конкуренты в бизнесе, да что там конкуренты, даже партнеры. Сейчас жизнь пошла такая, только чуть зазевайся - и сожрут...

Но пока Волошин был начеку и не позволял себе расслабляться, все выходило по его - и в бизнесе, и в отношениях с Аллочкой. И когда он, чисто вымытый и благоухающий гелем для душа с запахом лотоса и иланг-иланга, вышел из ванной и оделся, из кухни уже тянуло ароматом свежесмолотого кофе и поджаренного в тостере хлеба.

Уютное двухкомнатное гнездышко Аллочки находилось в Мневниках, на самом берегу Москвы-реки. До Гоголевского бульвара, где жил Волошин, отсюда рукой подать, если, конечно, не мешают пробки. Но в то раннее утро последней пятницы июля улицы были еще относительно свободны. Разве что в сторону области уже потянулись первые дачники, но их тоже пока ехало немного. Как любой автомобилист, Виктор знал, что с каждым часом число уезжающих из города на уик-энд начнет увеличиваться и к вечеру машины сольются в сплошной еле ползущий поток неимоверной густоты, который поредеет лишь к поздней ночи, чтобы возобновиться ранним утром в субботу... Как хорошо, что ему не надо сегодня ехать за город!

Минут через двадцать синий «Вольво XC90», краса и гордость Волошина, уже домчал хозяина к дому. Виктор оставил верного коня на закрепленном за ним месте стоянки, вошел в подъезд и приветливо поздоровался с консьержкой. Сегодня дежурила Евгения Михайловна - круглолицая, румяная и улыбчивая женщина лет шестидесяти. Волошин всегда с удовольствием перекидывался с ней парой слов и как-то даже признался, что, будь он посуевернее, считал бы утреннюю встречу с ней приметой удачного дня.

- Здравствуйте, Виктор Петрович, - улыбнулась в ответ консьержка, совершенно не замечая того, что жилец в такое время входит в дом, а не выходит из него. Этой женщине как-то удавалось быть приветливой и внимательной со всеми, но при этом оставаться на редкость тактичной и не совать нос в чужую интимную жизнь.

- Доброе утро, Евгения Михайловна, - отвечал тот. - Вы сегодня просто обворожительны! И это новое платье вам очень к лицу.

- Скажете тоже! - счастливо зарделась женщина. - Какое оно новое... Который год ношу. Просто надела первый раз за сезон. Наконец-то потеплело!

- И не говорите! Я уж думал, лето совсем отменили. Июль на исходе - и только-только жара началась...

Квартира встретила Виктора тишиной и прохладой - окна выходили не на солнечный бульвар, а на затененный деревьями двор, что в наступившую все-таки в этом году летнюю жару было незаменимым достоинством. Зимой, конечно, здесь иногда казалось мрачновато, но ведь на этот случай существуют лампы дневного света. Да Виктор почти и не бывал в своей квартире днем. Когда у тебя собственный крупный бизнес в недвижимости, рассиживаться дома некогда.

В разговорах с друзьями и подругами Волошин обычно именовал свое жилище «бедной хижиной», «скромной обителью» или «холостяцкой берлогой». Но в действительности он очень гордился своей квартирой, наверное, не меньше, чем автомобилем. В самом центре, в благоустроенном доме, два этажа, три спальни, столовая, гостиная, кабинет, огромный холл, простор-ная кухня, две ванные - совсем неплохо даже для владельца преуспевающей риелторской компании. Правда, мать, когда попадала сюда, всегда сокрушалась: «В таких хоромах, Витя, и один!» Но он не придавал особого значения ее словам, как и не чувствовал себя на этом просторе одиноко. По вечерам и в выходные у Волошина часто собирались друзья и знакомые. Некоторые из них оставались ночевать - для этой цели предназначались две гостевые комнаты наверху, которым потом, в далеком будущем, предстояло стать детскими. Уборкой занималась, разумеется, домработница, приходившая через день.

Подойдя к гардеробной, Виктор раздвинул створки и вдумчиво принялся изучать содержимое. Сегодня его ожидала очень важная встреча, и многое зависело даже от выбора костюма. Именно за этим занятием и застал его телефонный звонок.

«Мама», - понял Виктор, бросив быстрый взгляд на дисплей. Валентина Васильевна всегда звонила ему только домой или на работу - исключительно на городской телефон. Мобильной связи она принципиально не признавала, почему-то считая ее крайне вредной для здоровья.

- Да, мама, слушаю тебя, здравствуй!

- Доброе утро, Витя. Я тебя не разбудила?

- Ну что ты! Я уже давным-давно на ногах! - с готовностью признался Виктор.

- Я звонила пятнадцать минут назад, но никто не взял трубку, включился автоответчик.

- Да, я принимал душ. - Посвящать Валентину Васильевну в тонкости своих взаимоотношений с прекрасным полом Волошин не собирался. - Как твои дела, мама?

- Вот приехал бы и сам посмотрел, как наши дела, - отвечала она с мягким упреком. - Ведь ты уже три недели не был у нас в Привольном. Юру присылаешь, а сам не ездишь.

Виктору стало совестно. Неужели уже три недели? Ну да, действительно... Как же быстро летит время!

- Я обязательно приеду, мама, - заверил он. - Сегодня у меня важные переговоры... С итальянцами. А потом, если все получится, мы с ребятами решили сразу же после подписания контракта пойти в отпуск. И тогда я приеду. Обязательно. Честное пионерское.

Распрощался с мамой и заторопился в офис - до встречи с итальянцами оставалось не так уж много времени.

Переговоры прошли успешно, даже более успешно, чем предполагал Волошин. Он ожидал, что итальянцы будут мяться, тянуть время, искать, к чему бы придраться, - но господин Гвадалуччи, похожий на вырезанную из орехового дерева марионетку, сегодня донимал его вопросами не более получаса, после чего, переглянувшись с сопровождающими, вытащил из кармана пиджака стильную чернильную ручку и подмахнул документы. С этого момента одна из знаменитых итальянских фирм с музыкальным названием «Канцони» становилась арендатором особняка в центре Москвы, в Большом Гнездниковском переулке, площадью более трех тысяч квадратных метров. Этот контракт принес агентству недвижимости «АРК» почти два миллиона долларов в год - не так уж и плохо для одной сделки. Подфартило, можно сказать.

Последнее время ему, Виктору Волошину, действительно везло. Везло настолько, что это иногда его настораживало и даже пугало. Впрочем, такое ощущение лишь доказывало то, что был он человеком здравомыслящим, самокритичным, не склонным к ожиданию чуда и привыкшим рассчитывать в жизни только на себя.

Виктор любил повторять, что сделал себя сам, хотя, если быть до конца откровенным, это все-таки было некоторым преувеличением. В том, как многого он достиг, была заслуга не только его, но и его родителей. Волошин прекрасно отдавал себе отчет в том, что не смог бы ничего добиться без помощи отцовских денег и связей на старте, без того воспитания, которое ему дали. Он родился в семье крупного чиновника, был поздним и единственным ребенком - когда он появился на свет, его матери, Валентине Васильевне, уже минуло сорок два, а отец Петр Викторович полгода как отпраздновал пятидесятилетие. Как-то раз во время откровенного разговора Виктор поинтересовался у матери, почему они так поздно обзавелись ребенком. Валентина Васильевна нахмурилась, была явно недовольна вопросом и сначала попыталась отделаться ничего не значащим ответом: «Так получилось». Однако сын продолжал настаивать, и в конце концов мать рассказала, что они с отцом прожили в браке почти пятнадцать лет, прежде чем сумели произвести его на свет. Она уже думала, что бесплодна, и даже пыталась лечиться, но ты ведь сам знаешь, какая раньше была медицина... И получилось все только тогда, когда она, по совету соседки, сходила в храм на улице Димитрова и поставила свечу к иконе святых Иоакима и Анны, родителей Богородицы. Сделала она это тайком от супруга, тот, как всякий партийный деятель, был атеистом, да и сама она не слишком верила в успех, но к тому времени уже совершенно отчаялась, и вот, кто бы мог подумать - помогло...

Волошин часто размышлял о том, что ничего бы не достиг в жизни, будь у него иное воспитание. Действительно, в любой другой семье долгожданного и единственного сына заласкали бы и избаловали, вырастили маменькиным сынком, привыкшим к тому, что все его прихоти исполняются, а сам он не должен для этого даже пальцем пошевелить. Но в случае с Виктором - и он искренне считал это своим везением - все вышло иначе. И отец, бывший заместителем секретаря райкома, и мама, педагог с огромным стажем, обладали характерами сильными и твердыми, и баловать сына, потакая его капризам, были не склонны. «Мы растим из тебя настоящего мужчину!» - повторяли они. Витю специально отдали не в ту школу, где работала мать, чтобы ему не было поблажек, а в другую, очень приличную, бывшую на хорошем счету, с преподаванием ряда предметов на английском языке. Родители никогда не ходили к его учителям, кроме как на обязательные собрания, не задаривали преподавателей подарками и не выклянчивали для сына хорошего аттестата. Институт Виктору позволили выбрать самому, и в старших классах наняли ему репетиторов - но тех, кого отец отбирал сам, кто действительно давал знания и заставлял много заниматься, а не брал деньги только за то, что способствовал легкому поступлению. И Виктор гордился тем, что попал в Финансово-экономический и закончил его самостоятельно, без содействия родителей, как это было у многих студентов, его сокурсников, кому папы и мамы просто покупали отличные оценки.

После того как Виктор подрос и смог объективно взглянуть на свое детство, он понял, что жил значительно лучше, чем большинство его среднестатистических сверстников. Он учился в престижной спецшколе, семья обитала в просторной квартире в новом доме на Бронной, где у Вити была своя отдельная комната. Питались Волошины по тем временам вполне прилично, продукты покупались только на рынках да в райкомовских буфетах. У них имелись все признаки материального достатка эпохи развитого застоя, включая цветной телевизор «Рубин», холодильник «Розенлев», финскую стенку, стиральную машину и чешскую хрустальную люстру. Отца возила на работу черная «Волга», на ней же семья выезжала по своим делам, в гости или на дачу в Привольное. Но при этом в детстве Виктор никогда не чувствовал себя таким же, как его одноклассники по спецшколе. На то было две причины, и обе они так и остались для него необъяснимыми по сей день.

Первой была странная неприязнь родителей, почти ненависть, к так называемым «спекулянтам» - практически единственному источнику, из которого можно было добыть модные импортные вещи: одежду, диски, кассеты, жвачку и так далее. Виктору покупалось лишь то, что можно было «достать» в отечественных магазинах и через знакомых. И когда его приятели расхаживали в джинсах «Супер райфл» и «Леви Страус», импортных водолазках, батниках на кнопках и кроссовках «Адидас», он вынужден был носить польскую подделку под джинсы из «Детского мира» и отечественные кеды. В спецшколах ученики всегда обращали повышенное внимание на то, кто как одет, и оттого юный Волошин постоянно чувствовал свою пусть не ущербность, но все же неполноценность. Даже на выпускной вечер он пришел не в модных шмотках, а в сшитом у хорошего портного (того, который шил его отцу и доброй половине райкомовских работников) темно-сером костюме. Костюм сидел отлично и произвел впечатление на девочек, но в глубине души Витя все равно продолжал завидовать другим, фирменно прикинутым ребятам. Возможно, именно это подростковое переживание и породило в нем существовавший до сих пор излишний для мужчины интерес к одежде. Он уделял ей большое внимание, выбирал свои вещи очень тщательно, а оказавшись за границей, всегда находил время, чтобы посетить лучшие бутики и приобрести себе несколько обновок.

Второй его проблемой было непонятное пристрастие родителей к даче. Все приятели Вити обязательно ездили отдыхать семьей в разные интересные места - в Прибалтику, в Крым, на Кавказ, на Азовское море, в Карелию, в Ленинград, отправлялись в плавание по Волге на теплоходе, а кое-кто выбирался даже и за границу, например, в Болгарию, на Золотые Пески. Но Валентина Васильевна и Петр Викторович, казалось, напрочь были лишены охоты к перемене мест. Каждое лето они проводили исключительно на даче, в местечке с ностальгическим названием Привольное. Когда Витя еще был маленьким, им удалось купить там половину добротного бревенчатого дома с участком в десять соток, что родители считали невероятной удачей. К дому пристроили застекленную террасу, на участке разбили клумбы и грядки, и с мая по сентябрь упорно копали, сажали, пропалывали и собирали урожай. Ни о каком семейном отдыхе с выездами не могло быть и речи. Отец говорил о близости к земле, свежем воздухе и пении птиц, мать заявляла, что не может оставить без присмотра свои цветы и овощи.

Собственно, дело было совсем даже не в том, что Вите не нравилось на даче. Наоборот, он чувствовал себя там прекрасно, тем более что на лето в Привольное всегда съезжалась замечательная компания, в которую входил и лучший друг Сашка Варфоломеев, которого все звали Варфоломеем, и две классные девочки - черноволосая, сероглазая, острая на язык Ляля и тоненькая, стройная, как рябинка, белокурая Иришка. Обе они очень нравились Виктору, и он провел немало бессонных ночей, ворочаясь с боку на бок и все пытаясь понять - в которую же из них он все-таки влюблен? И, конечно, Витя с удовольствием проводил бы лето с ними, гонял бы на велосипеде, играл в «картошку» и в ножички, ходил купаться на озеро, собирал в лесу грибы и ягоды, а по вечерам сидел на бревнах около дома Портновых и слушал на кассетном магнитофоне «Аббу», «Бони М» и «Машину времени». Но каждое лето родители упорно отправляли его в пионерский лагерь, на две, а то и на три смены. И уже с первых школьных лет Волошина стало тошнить ото всех этих вожатых, отрядов, линеек, «Зарниц», костров, танцев, чередующихся с кино, и прочих атрибутов идеологически организованного детского отдыха. Каждую весну он умолял родителей поехать куда-нибудь отдыхать вместе или позволить ему остаться с ними на даче, но те были непреклонны. «Привыкай к самостоятельной жизни!» - говорил отец. А мать только спрашивала: «Тебе надоел этот лагерь под Москвой? Хорошо, в следующем году мы отправим тебя на море. Может быть, даже получится «Орленок» или «Артек». И получалось. И «Орленок», и «Артек», и даже международный лагерь для детей из соцстран в той же самой Болгарии. Это, конечно, было неплохо, но все равно совсем не то... Все детство, сколько себя помнил, Виктор отчаянно скучал по родителям. Он их почти совсем не видел - круглый год они работали, а отпуск проводили без него.

Возможно, именно этот опыт и научил его быть сильным и самостоятельным. Психологической близости ни с отцом, ни с матерью у него не возникло, делиться с ними своими заботами или обращаться за советом по мелочам не было возможности, да ему и в голову такое не приходило. Он привык сам решать свои проблемы, и эта привычка весьма пригодилась ему в дальнейшем. Он многого добился и в последнее время стал задумываться о том, что, пожалуй, вполне счастлив...

И теперь, после ухода итальянцев, мысли, теснившиеся в голове у Виктора, были одна радужнее другой. Прошли те времена, когда они, подобно множеству других фирм такого рода, занимались лишь продажей да арендой квартир и небольших офисных помещений. Теперь в их работе появляются принципиально новые направления - консалтинговые услуги, продажа целых зданий, строительство и даже покупка земли. Он давно подумывает о создании дочерней фирмы «АРКада», которая будет заниматься именно земельным бизнесом... Еще немного - и они смогут сотрудничать с лучшими застройщиками столицы, получать выгодные заказы от правительства Москвы и с каждым годом расширять свое влияние. И это означает для Виктора Волошина и его коллег не только многократно увеличивающиеся личные счета в банках, но и превращение некогда скромного агентства недвижимости «АРК» в крупнейшую структуру, акции которой не стыдно будет передать детям...

Как водится на Руси, успех тут же отпраздновали. Едва итальянцы покинули офис, как послышался шум, двери кабинета Волошина распахнулись во всю ширь, и в проеме показались сияющие лица его коллег, которых Виктор без преувеличения считал своими друзьями. Просторное помещение тут же наполнилось суетой и веселыми голосами.

- Ну что, нас всех можно поздравить?

- Так, я не понял, а обмыть наши совместные успехи?

- Тащите шампанское из холодильника!

- Витек, что сидишь как засватанный? Никак в себя не можешь прийти от радости?

- Сашка, ну дай пройти, всю дверь собой загородил!

- Вот шампанское, я принесла.

- Позвольте мне, сударыня...

- Ниночка, скорее доставай бокалы!

- Нет-нет, бокалы я только сам! - возразил на последнюю реплику Виктор. Полдюжины великолепных фужеров из дымчатого хрусталя на высоких ножках подарила ему мать в день открытия фирмы «АРК». «Будете праздновать ваши достижения!» - пророчески сказала она. И с тех пор бокалы сделались для Волошина чем-то вроде талисмана, оберегающего его успех. - Ну и где шампанское, я вас спрашиваю?

Волошин был совершенно счастлив в этот миг. Волна безудержного веселья, исходившая от его соратников и одновременно лучших друзей, захлестнула его и накрыла с головой. Как это прекрасно - удача, любимое дело, верные товарищи рядом! Команда всегда была очень важна для Волошина, и потому он очень тщательно отбирал людей, которые работали вместе с ним «в одной упряжке».

В первый раз идея заняться недвижимостью пришла в голову совсем не Волошину, а Валере Гордину. Вот он, сейчас стоит напротив - высокий, сутуловатый, в модных очках без оправы, - коммерческий директор, совладелец компании, заместитель и правая рука Виктора, товарищ во всех мыслимых и немыслимых затеях. С Валеркой они вместе учились в финансовом и крепко подружились еще на первом курсе. В отличие от Виктора, коренного москвича и сына влиятельного папы, Гордин всего в этой жизни добивался сам. Приехал из Сибири, жил в общежитии, считался одной из самых светлых голов на курсе, был на хорошем счету у преподавателей и буквально спал и видел всеми силами пробиться наверх и достичь успеха. Время их поступления в институт совпало с началом перестройки, и Валера очень быстро заговорил о том, что ставить надо именно на недвижимость. «Квартирный вопрос - вот что самое главное!» - полусерьезно говорил он, но Волошин понимал, что его друг не шутит. Виктор уже совсем было проникся идеями Валеры и готов был очертя голову броситься в рисковое предприятие сразу после окончания института. Но не успели они прийти в себя после защиты дипломов, как начались августовские потрясения 1991 года, и рассудительный Волошин решил, что некоторое время надо подождать, осмотреться и как следует разобраться в том, откуда и куда дует ветер. Один из друзей отца предложил ему должность экономиста в недавно открывшемся совместном предприятии, и первые четыре года своей трудовой деятельности Виктор занимался поставками офисной мебели из Германии. А когда в середине девяностых все потрясения и путчи закончились, страна явно повернула к рынку и капитализм стал набирать обороты, он решил, что настала пора начинать свое дело. И, конечно, первым делом подумал о Валерке. Тот остался верен себе, после института сразу же пошел в недвижимость. Начал обычным агентом и быстро вырос до начальника отдела, а потом и до заместителя директора.

- Эх, опоздали мы с тобой! - сетовал Гордин. - Раньше надо было начинать. Все хорошие места уже разобрали, коммуналки в центре расселили...

- Ничего, и на нашу долю осталось немножко, - не соглашался Виктор. - Москва большая, ее на всех хватит.

Конечно, начинать было нелегко. Помогли отцовские старые связи и его деньги, ставшие стартовым капиталом. Сумма была не слишком велика, но тут, удивительно вовремя, появился друг детства, рыжий Сашка Варфоломеев и изъявил желание войти в долю на условиях собственности пятой части акций. И машина заработала. Сначала тяжело, медленно, но постепенно все быстрее, набирая и набирая обороты. Три года назад, в 2002-м, их дела резко пошли в гору после того, как Волошину удалось заключить контракт с нефтяным магнатом из Тюмени. Тот построил на набережной Москвы-реки огромный деловой центр, но потом решил, что самому возиться с многочисленными арендаторами ему не с руки и поручил эту заботу компании «АРК» на удивительно выгодных для нее условиях. С этого момента их риелторская фирма вырвалась вперед и вверх, в недосягаемые для всякой конкурентной мелюзги дали, и прочно удерживала одно место в первой десятке на рынке московской недвижимости.

Конечно, это была заслуга не только Виктора, а всей команды. Кроме разве что компаньона Саши Варфоломеева. Сашка, как он сам про себя говорил, был «разгильдяем» и, несмотря на то что числился исполнительным директором, на деле мало вмешивался в работу фирмы, предпочитая всегда и во всем слушаться Виктора. А тот в глубине души не слишком-то ему доверял. Варфоломей всегда умел хорошо устроиться. Крупный, с огненного цвета волосами, в веснушках с головы до пят, он производил впечатление простака и увальня - и с детства очень ловко этим пользовался...

- Виктор Петрович, вы позволите мне тоже чокнуться с вами? - мурлыкнул над самым ухом хорошо знакомый ласковый голосок. К чести Аллочки надо признать, что при посторонних она никогда не позволяла себе никакой фамильярности в общении с Виктором. И вся фирма, исключая разве что вездесущую секретаршу Волошина Ниночку, пребывала в уверенности, что шеф ценит Комарову только как посланного ему самим Богом бухгалтера, умудряющегося проводить самые тонкие финансовые операции так, что ни один комар носа не подточит. И Волошин со своей стороны также старался никого в этом не разуверять. Но сегодня случай был исключительный, и, подмигнув молодой женщине и громогласно заявив: «Аллочка, солнце мое! Конечно, мы с тобой чокнемся!», Виктор одарил свою белокурую повелительницу финансов не только звоном бокала, но и щедрым покровительственным поцелуем.

На виске его тоненько билась жилка, в душе пушистым комочком сидело счастье, в голове метались бессвязные мысли: «Это особое, феерическое, почти невозможное везение... Когда мы начинали дело, у меня не было никаких надежд сколотить приличную команду, привлечь настоящих профессионалов - не те доходы, нечем было приманивать... Но команда собралась, и не только друзья стали сотрудниками, но и сотрудники сделались друзьями. Так не бывает... Но так вышло. Все-таки вышло, вопреки всему. И дальше будет только лучше и лучше!..»

А вокруг звенели бокалы, и золотистое вино из неведомо какой уже по счету бутылки пенящейся струей выплескивалось на пол...

Потом, когда веселье немного утихло, заговорили о делах. Наконец-то настала долгожданная пора отпуска, в который решено было уйти всему руководству сразу - все равно сейчас «мертвый сезон», делать в Москве нечего, - но нужно было обсудить еще кое-какие моменты. Аллочка мгновенно ретировалась к себе: дальнейшие мужские разговоры - об отпуске ли, о новых ли проектах в бизнесе - ее уже не касались. Все, что ей нужно будет знать, Виктор сообщит ей потом, приватно - неважно, в кабинете или в постели. И он, проводив взглядом свою проницательную бухгалтершу, мгновенно забыл о ней, как забывал о любой женщине, случайно появившейся или даже задержавшейся в его жизни. В кабинете кроме него остались еще трое: Сашка, Валера и исполнительный директор, красавчик Миша Грушинский, чья неприличная юность (только недавно отметили его двадцатишестилетие) и вдобавок неугасимая страсть к женскому полу всегда служили предметом для добродушных насмешек. Миша появился в «АРКе» позже их всех, года четыре назад, по чьей-то рекомендации, но, несмотря на свою молодость, оказался очень толковым работником, а благодаря открытой и доброжелательной натуре быстро стал приятелем сначала компанейского Сашки, а потом и всего остального руководства.

Виктор переводил взгляд с одного на другого. Трое его друзей выглядели очень презентабельно в отлично сшитых, превосходно сидящих костюмах. Все были в приподнятом настроении, предвкушая скорый отдых. Саша и Валера с женами и детьми собирались через несколько дней отправиться на юг Франции и настойчиво звали Виктора с собой. А Миша, уже на следующее утро улетавший в Таиланд в сопровождении очередной пассии, даже специально попросил свою Настю прихватить с собой самую красивую из подруг - на случай, если шеф решит составить им компанию. Но Волошин отказался и от первого, и от второго предложения. Ему чуть ли не впервые за время существования «АРКа» захотелось отдохнуть совсем иначе. Никуда не ездить, а остаться дома и просто побыть одному, без друзей и компаньонов.

Мужчины расселись в его кабинете за большим овальным столом. Давняя и любимая идея Волошина: не круглый стол, «мы ведь не рыцари короля Артура!», но и не скучный прямоугольно-совещательный, а овальный - оригинально и со вкусом. Валера Гордин, обладавший завидным даром мгновенно переключаться с одного на другое, серьезно начал:

- Значит, давайте подобьем бабки. Мы возвращаемся двадцатого августа. В лавке за старшего остается Кольцов, в помощь ему - Лена Дроздова. Сразу же по приезде обсудим твое предложение, Витя, - о вступлении в земельный бизнес и создании дочерней фирмы «АРКада». А с незавершенкой решим так...

Он еще долго говорил что-то, раскрывая на овальном ореховом столе папки с документами и раскладывая их по разным стопкам, но шеф уже практически не слушал своего верного заместителя. Все это больше не касалось его, во всяком случае, временно. Пусть он не едет с ребятами ни во Францию, ни в Таиланд, но лично у него, у Виктора Волошина, отпуск уже начался... Он очень устал, и верная удача его - он ощущал это всеми фибрами своей души - тоже нуждалась в отдыхе. Нельзя жить в постоянном напряжении, точно под электрическим током. Нельзя бесконечно испытывать судьбу, задавая ей каверзные вопросы и рассчитывая получать только те ответы, которые тебя устраивают. Пора остановиться, оглянуться, действительно подумать о жизни. Именно это и собирался сделать Виктор Волошин. Он еще не решил, как именно распорядится заслуженными двумя неделями свободы, но почему-то верилось, что отпуск в этом удачном во всех отношениях году запомнится ему надолго.

Когда монолог Валеры уже близился к концу, в кабинет вошла Ниночка с чисто вымытыми и до блеска протертыми бокалами. Волошин принял поднос у нее из рук - доставать и ставить в шкаф талисман своей фирмы он не доверял никому. Он аккуратно пристроил поднос на стол, открыл стеклянную дверцу, на которую падал солнечный луч, и веселые «зайчики» радостно запрыгали по стене его кабинета. Первый фужер был торжественно водружен на свое законное место, за ним последовал второй, третий. И вдруг четвертый, точно сам собой, ни с того ни с сего, вырвался у Волошина из рук.

Звон посыпавшегося на пол стекла показался ему настоящим громом. Растерянно глядя на хрустальные осколки, он присел на корточки и, на мгновение потеряв над собой контроль, сделал совсем уж нелепый жест - протянул к мелким стеклышкам руку, точно надеясь собрать и склеить то, что восстановлению уже не подлежало. Он не был суеверен, но потеря одного из бокалов, части талисмана, показалась ему дурным предзнаменованием.

- На счастье, - невпопад заметил за его спиной Миша.

Виктор не стал возражать ему, но в этот момент вдруг еще больше уверился, что бокал разбился не просто так. Вскоре непременно должно что-то случиться, и это «что-то» вряд ли его обрадует...

Он выпрямился и растерянно поглядел на сидящих за столом сотрудников. Все они были его друзьями... И в то же время - Волошин чувствовал это в глубине души - каждый из них мог предать его, если бы представился подходящий случай...

Глава вторая, в которой на окне автомобиля появляется зеленый листок

Отпуск начался с зеленого листка.

Конечно, летом зеленый листок не редкость - даже в таком загазованном, изрядно потеснившем природу мегаполисе, как Москва. Однако дело в том, что листок был бумажным. Цветную бумажку, заткнутую за «дворник» своего автомобиля, Виктор увидел, выходя из супермаркета. В машине никого не было, но не успел Волошин удивиться или почувствовать досаду, как светодиодные двери за ним распахнулись и выплюнули плечистую Юрину фигуру.

- Извините, Виктор Петрович! - покаянно развел руками охранник. - Заскочил сигарет купить, думал, на секундочку - а у нее что-то в кассе сломалось...

Выражение глаз простодушного Юры не позволяли рассмотреть черные очки, которые были ему как бегемоту бантик.

- Очень мило! - шутливо отчитал его босс. - Ты шляешься неизвестно где, а нам тут в машину всякую дрянь подбрасывают. Хорошо еще, что не бомбу!

- Что подбрасывают? - не понял, но встревожился Юра.

Виктор уже рассматривал снятый со стекла листок. Это оказалась обычная рекламка, причем не из дорогих. Черные буквы на изумрудной бумаге приглашали всех желающих посетить клуб «для тех, кому за тридцать» под названием «Зеленая дверь». Такие листовки обычно пачками раздают у метро или распихивают за «дворники» всех автомобилей в округе. Но эта оказалась единственной - ни справа, ни слева на передних стеклах машин не обнаруживалось ничего подобного. И Волошин, неожиданно для себя, почему-то не выбросил листовку, а аккуратно сложил пополам и сунул в задний карман любимых джинсов. Фирменный пакет из супермаркета с продуктами и пряностями, которые мать заказывала для консервирования, отправил на заднее сиденье. Туда, где уже скучал другой пакет, поменьше, с рисовальными принадлежностями: бумагой, карандашами, фломастерами, красками - гуашью и акварелью, детскими книжками-раскрасками. Все это предназначалось Сереже... При мысли о Сереже настроение слегка испортилось. Но стоит ли переживать из-за таких мелочей? В Привольное он едет не к Сереже, а к матери. Не далее как вчера он обещал навестить ее. Ну а раз уж дал слово, надо его выполнять. Так почему не сделать это сразу, на другой же день? В субботу Виктор как следует выспался, переделал за утро кое-какие накопившиеся дела, вроде поездки в парикмахерскую, не торопясь, с удовольствием, пообедал в любимом ресторане на Сретенке и решил, что часов в пять-шесть, когда поток дачников на дорогах окончательно схлынет, отправится к матери. Все равно ничего важного и нужного нынешний вечер не сулит - сплошное, заслуженное тяжким трудом безделье...

Постояв несколько минут в пробке возле перекрестка, автомобиль вырвался наконец на вольный простор шоссе. Вскоре за окном промелькнула на фоне чуть подернутого облаками неба громада моста Окружной железной дороги, вызвав мимолетное впечатление чего-то грандиозного и светлого, как предчувствие большой радости. На душе у Волошина пели птицы. Впереди мерещились дали Привольного, приветливо рисовался их дачный дом, запах роз, выращиваемых матерью, и корицы - от вкусного пирога, рецепт которого передавался в семье Волошиных из поколения в поколение.

И потому сейчас, сидя в автомобиле, уносящем его прочь от Москвы, Виктор еще раз прокрутил в памяти вчерашний день и захлопнул воспоминания, словно дочитанную книгу - теперь целых две недели он вообще не будет думать о работе! А потом зачем-то вытащил из кармана и принялся разглядывать тот скромный рекламный листок. Клуб для тех, кому за тридцать, «Зеленая дверь». Это название сразу показалось знакомым, но лишь сейчас Виктор вспомнил почему. Точно так же назывался рассказ О'Генри, который он читал по-английски где-то классе в восьмом или девятом. Там даже ситуация была чем-то похожей: слова «Зеленая дверь» тоже были написаны на бумажке, которую вручили герою на улице. Тот, ведомый своим романтическим воображением, постучался в первую попавшуюся дверь подходящего цвета - и встретил за ней свою любовь. А потом выяснилось, что «Зеленая дверь» - это название рекламируемого спектакля. Точно, был такой рассказ! Виктор усмехнулся. А что, если и правда? Кто знает, может, и его ждет за зеленой дверью прекрасная незнакомка? Виктор усмехнулся.

Но смейся не смейся, а он и вправду иногда чувствовал, как не хватает ему женщины рядом. Даже обидно становилось - неужели он никому не интересен? То есть, конечно, как риелтор, перспективный бизнесмен и денежный мешок - он был интересен многим. Той же Аллочке и ей подобным... А вот просто как Виктор Волошин - нет. А ему бы хотелось общаться с девушкой, которая заинтересовалась бы им как личностью, его внутренним миром, его мыслями и чувствами, а не его деньгами. Но где бы ее, такую девушку, взять, не у себя же в офисе и не из числа клиенток... Знакомства в ресторанах, клубах и на светских тусовках его тоже не устраивали. Да, там было множество хорошеньких мордашек, стройных фигурок и длинных ножек, но хотелось чего-то другого. Этих ножек и мордашек было в его жизни уже с лихвой, а Волошина неожиданно потянуло в последнее время на такие «неликвидные» ценности, как душевное тепло, взаимное понимание, ощущение доверия... С девушками же, знакомство с которыми состоялось в ночном клубе, чаще всего можно было лишь приятно провести ночь в ближайшем отеле, а потом выбросить бумажку с номером телефона, которая непременно вручалась при расставании вместе с кроткой просьбой «Звони!», нежным заглядыванием в лицо и прощальным страстным поцелуем. Хорошо, мило, чувственно - но не более.

Откровенно говоря, на Волошина довольно-таки трудно было угодить. Его не устраивали ни глупые модельные куколки, ни холодные расчетливые стервы, ни бизнесвуменши с бульдожьей хваткой и мужским складом ума и характера, ни сентиментальные восторженные барышни, опутывающие мужчин сетью обязательств и надуманных переживаний. До некоторых пор, пока его толкали к прекрасным дамам исключительно физиологические потребности, найти что-нибудь более или менее подходящее не составляло труда. Но вот захотелось чего-то большего - и странно, даже невозможно представить, что этим «большим» могла бы стать случайная знакомая из клуба или какая-нибудь из давно окружавших его женщин, вроде Аллочки Комаровой. И это несмотря на всю ее чудную сексуальность и вполне даже приличный характер...

Окраинные пейзажи за стеклом автомобиля давно кончились. Виктора Волошина приняло в свои широкие объятия Подмосковье. Охранник Юра, время от времени выполнявший также и обязанности водителя - а это случалось нередко, когда Волошин бывал на всевозможных вечеринках и презентациях, после которых уже нельзя было садиться за руль, или же когда у него просто не было желания самому вести машину, - был сегодня настроен особенно озорно; он то и дело поддавал газу, временами нажимал на сигнал - просто так, от избытка сил и молодости, - и в конце концов шеф даже попенял ему:

- Осторожнее, Юра, осторожнее. Не резвись так. Руку свою совсем не бережешь - смотри, как на руль давишь!

- А чего ее беречь-то? - беззаботно и чуть фамильярно хмыкнул охранник. - Зажило уже, как на собаке. Во, смотрите! - И он, слегка поддернув рукав светлой хлопковой рубашки, продемонстрировал свежий рубец.

Волошин невольно усмехнулся этому молодецкому, даже хвастливому тону и жесту. О таких людях, как Юра, говорят, что они не изуродованы ни чрезмерным интеллектом, ни излишним тактом, ни хорошими манерами... Но, Бог ты мой, зачем ему в охраннике интеллект, если в других качествах этого крепкого, надежного, всегда широко улыбающегося парня - преданности и безупречной смелости - он может быть уверен!.. Юра не раз продемонстрировал хозяину свои достоинства за годы работы, и это да плюс еще легкость и искренность по-настоящему импонировали в нем недоверчивому к другим людям Волошину.

Он относился к охраннику теплее и бережнее, нежели к иным помощникам, а потому и историю возникновения едва зажившего шрама знал: Юра поранил руку, когда в него срикошетил нож, который они с коллегами, забавляясь, кидали в цель. Это случилось в Привольном, куда Юра, по его поручению, отвозил деньги и продукты для Валентины Васильевны несколько дней назад. И теперь, лениво продолжая завязавшийся разговор, поглядывая на мускулистое, едва прикрытое легкой тканью плечо, Волошин уточнил:

- Что, совсем не болит уже?

- Не-а. - Охранник снова расплылся в белозубой улыбке. - Меня ж, Виктор Петрович, бабка в Привольном лечила. Пошептала, траву приложила, отвару выпить дала - и никакие доктора не нужны. Золотая она у вас, эта ваша Захаровна!

- Золотая, - согласно кивнул шеф. Он хотел добавить еще что-то, но в кармане залился мелодичной трелью мобильный телефон, и Волошин привычно схватился за трубку.

- Витька, ну ты чего там, не передумал? - голос рыжего Сашки взорвался в его ушах с такой силой, будто приятель стоял у него за спиной и шутки ради нарочно терзал его барабанные перепонки. - Ну что ты забыл в своей дурацкой пыльной Москве? Давай с нами, пока возможность есть!

- Нет уж, я тут останусь...

- Ну и дурак. Соображаешь хоть, от чего отказываешься? Ты только представь: море теплое, солнце горячее, пальмы зеленые, а девушки... ох, Витя, об этом я лучше помолчу!

- Ладно-ладно, - засмеялся Волошин. - Тоже мне, Казанова выискался. И как тебя только твоя Катька терпит?

- Катька терпит, потому что со мной таким ей лучше, чем совсем без меня, - философски ответствовал Сашка. И уже серьезным тоном, как бы давая понять, что звонок его вызван все же не желанием позубоскалить, а дружеской заботой и солидарностью, добавил: - Слушай, Вить, у тебя правда все в порядке? А то мне что-то показалось...

- Ну, что делать, когда кажется, ты и сам знаешь, - усмехнулся Виктор. - Не морочься, Саш, все у меня хорошо. Валите в свою Францию, и чтоб я никого из вас тут и близко не видел в ближайшие две недели. Дайте хоть немного побыть одному, черти...

- Ну, ладно. Попробуем тебе поверить, - вздохнул друг детства, однако по голосу его чувствовалось, что Волошин его не убедил. И торопясь закончить разговор, который неожиданно стал ему в тягость, Виктор коротко передал приветы Сашиным жене и дочке и нажал «отбой».

Машина уже въезжала в Привольное, и, едва она затормозила, Виктор, даже не успев еще как следует затолкать телефон в карман, резко распахнул дверцу и выпрыгнул, вырвался наружу, словно ветер, который боится превратиться в жестокий сквозняк, будучи запертым в четырех стенах. Глубоко вдохнул настоянный на солнце и полевых травах воздух, уловил где-то рядом густое жужжание шмеля, счастливо и радостно потянулся, раскинув руки в стороны, и спокойными, широкими шагами зашагал к своему дому, словно пытаясь обогнать свою уже по вечернему длинную тень.

Мать он нашел, как всегда, за работой. Склонившись над грядкой, она аккуратно выдергивала из земли сорняки, освобождая простор для дальнейшего роста то ли редиске, то ли морковке - Волошин в таких сельскохозяйственных тонкостях не разбирался.

- Витя, сыночек! Приехал! - обрадовалась она, торопливо стаскивая с рук перепачканные землей резиновые перчатки. - Как раз вовремя, сейчас самовар вскипит. Кушать будешь? У нас сегодня щи со щавелем, твои любимые...

- Буду! - радостно отвечал Волошин. - И щи буду, и чай с бутербродами! Я там привез кое-чего, колбасы, сыру, рыбы соленой, сладостей каких-то... Юра сейчас принесет.

С аппетитом поедая щи, которые считал одним из самых вкусных блюд на свете и по поводу которых утверждал, что с ними не сравнятся никакие деликатесы в лучших ресторанах мира, Волошин, как обычно, долго беседовал с матерью, расспрашивая ее о самочувствии и о жизни в Привольном. Валентина Васильевна со своей стороны тоже попыталась проявить интерес к делам сына.

- Ну как, Витя, - спросила она, наливая ему очередную чашку душистого чая из самовара, - состоялась твоя сделка?

Вопрос прозвучал привычно строго. Отработав всю жизнь в школе и уйдя на пенсию в почетном звании завуча старших классов по учебно-воспитательной работе, Валентина Васильевна на всю жизнь сохранила четкую дикцию, металлически-наставительные нотки в голосе и требовательный взгляд поверх очков, который, по-видимому, призван был приводить в смущение юных нарушителей школьного спокойствия. И во время своей долгой пенсионной старости - а матери уже исполнилось семьдесят восемь - Валентина Васильевна неизменно вела самый активный образ жизни: ездила в родную школу консультировать молодых и неопытных учителей, занималась множеством немыслимых для сына общественных дел при кружке ветеранов и чуть не круглый год возилась в земле, разводя на своем немалом теперь участке цветы и сажая зелень...

- Состоялась, - кратко ответил Виктор, кладя себе со старинного, из немецкого фарфорового сервиза, блюда кусок пирога с корицей («Только в обед испекла, как чувствовала, что ты приедешь!»).

- Выгодная?

Волошин молча кивнул, стараясь откусить кусок побольше. Рот наполнился знакомой, напоминающей о детстве, сладостью.

Сейчас Виктору, который еще вчера был готов рассказывать о контракте с итальянцами каждому встречному, совсем не хотелось об этом говорить. Мать поняла это и поспешила перевести разговор на другую тему.

- Вот, посмотри, статью тебе отложила. - Она достала с полки сложенную газету. Одна из заметок была обведена красной ручкой. - Тут пишут о вреде этих ваших сотовых телефонов. От них действительно очень сильное излучение, которое плохо влияет на здоровье.

Читать Виктор не стал - ему это было совершенно неинтересно. Его раздражала эта ее безграничная и бездумная вера печатному слову. Но говорить об этом и обижать мать он не собирался. Поэтому просто сложил газету и торопливо сунул ее в карман.

- Потом посмотрю, - пообещал он.

День клонился к вечеру. Начавшийся с отдыха и приятных необременительных занятий, он завершался в самом что ни на есть благодушном состоянии, на веранде дома в Привольном. Пахло деревом и свежим тестом с корицей и ванилью. Кресло - удобное, но не слишком мягкое, в самый раз - нежило уставшую поясницу, располагало к покою и отдыху. С веранды сквозь сад, за которым ухаживал приходящий садовник, открывался прекрасный вид на пруд, где дрожало, дробясь оранжевыми бликами в замершей водной глади, отражение закатного солнца.

- Ты никогда ничего мне не рассказываешь о себе, - с упреком проговорила Валентина Васильевна.

- А что рассказывать, мама? - досадливо сказал Виктор, прожевав пирог. - Это риелторский бизнес, дела сложные и скучные...

- Недоступные для моих старческих мозгов? - язвительно поинтересовалась она.

Вместо ответа Волошин снова откусил от пирога и устремил взгляд туда, где на водной глади догорали последние лучи заходящего солнца. Ему сейчас не хотелось этого разговора, не хотелось ничем омрачать радость своего пребывания здесь. Но, похоже, сегодня объяснения не избежать. В последнее время мать особенно настойчиво требует, чтобы он с ней делился происходящим в его жизни... Но он никогда этого не делал. Даже в школе. Не поздновато ли начинать в тридцать шесть лет?

В этом доме, рядом с этой пожилой женщиной, известной до последней морщинки вокруг глаз и в то же время такой чужой... трудно было выразить словами ту непонятную и нелогичную тоску, которая вдруг охватила Виктора. На какую-то неуловимую долю секунды ему показалось, что все, чего он достиг - солидное положение в мире риелторов Москвы, шикарная квартира, машина и прочие статусные игрушки для взрослых, - ничто по сравнению с каплей простого человеческого чувства... Может быть, того самого, которое зовется глупым, слащавым, сентиментальным словом любовь? Виктор привык считать, что это слово ничего не обозначает, что оно - всего лишь прикрытие для чего-то откровенно-животного или хитровато-практичного. Но сейчас почему-то по-дурацки захотелось, чтобы они с мамой сидели и болтали так же просто и увлеченно, как это он раньше наблюдал в семьях одноклассников. Чтобы они искренне радовались, встречая друг друга даже после недолгой разлуки...

«Детям и родителям полагается любить друг друга! Полагается... Если я ничего не испытываю к матери - значит ли это, что я моральный урод? Что я вообще не способен испытывать любовь? Ни к кому?»

Чтобы доказать самому себе, что это не так, Виктор протянул руку, чтобы погладить мать по плечу - но на полпути остановился, сделав вид, будто потянулся за новой порцией пирога, хотя уже был сыт. Волошин вовремя сообразил, что его ласкательный жест выглядел бы нелепо и вычурно, и, главное, он совершенно не мог представить, как отреагировала бы мать. В их семье никогда не практиковалось такое изъявление чувств...

«Ну и что? - разозлился на самого себя Виктор. - Ну, не приняты у нас телячьи нежности, что с того? Подумаешь! В каждой семье свои традиции. А о воспитании судят по конечному продукту - то бишь что получилось из детей. Так что я - в порядке! В полном порядке! Более чем в порядке!»

- Ты чем-то недовольна, мама? Если нужно что-то купить или выписать из-за границы - скажи, ты знаешь, я всегда...

- Ну что ты, Витя, - мать смотрела в сторону, а в голосе место металлических заняли влажные, слезливые нотки, - ты и так много вкладываешь в Привольное. Притом что так редко здесь бываешь... Видел бы твой папа, какую ты здесь создал красоту, - вот бы он порадовался!

Несколько лет назад, когда дела Виктора резко пошли в гору, его риелторская фирма приобрела известность, и он впервые начал оперировать цифрами, выражавшимися не в тысячах рублей, а в сотнях тысяч и миллионах долларов, он прежде всего вложил появившиеся средства в оборудование загородного дома для матери. Сначала хотел купить для нее что-нибудь более престижное, чем их дачный домик, привозил ей глянцевые проспекты, рисующие прелести жизни на Рублевке, соблазнял снимками роскошных коттеджей, уговаривал приобрести то один, то другой фешенебельный дом вместе с прилегающим к нему садом... Но Валентина Васильевна, крепко сжав губы, каждый раз отрицательно качала головой и сухим и напряженным голосом повторяла: «Я не хочу уезжать из Привольного, Витя. Здесь мы разбивали участок вместе с твоим отцом, здесь прошла почти вся моя жизнь, здесь рос ты, и я знаю здесь каждое дерево, каждую тропинку... Я люблю эти места и не хочу покидать их».

«Но ведь твое хваленое Привольное - это всего лишь полдома да маленький участок! - пробовал урезонить ее сын. - Может быть, он и был хорош когда-то по прежним, еще советским, меркам, но сейчас-то наши понятия да и возможности изменились. Я могу теперь обеспечить тебе куда более высокий уровень комфорта, мама! Неужели ты не хочешь хоть на старости лет пожить достойно?»

Узкая линия губ пожилой женщины становилась еще тверже, еще горестней, и она вновь и вновь давала Виктору тот же самый ответ: «Я никуда не уеду из Привольного. Если хочешь, можешь построить себе дом где-нибудь в престижном месте и жить там вместе с семьей, которую ты, надеюсь, когда-нибудь все-таки заведешь... А меня оставь моим воспоминаниям, моим причудам и моей старости».

И Волошин уступил. Привольное так Привольное. Но ведь и в Привольном можно жить по-человечески! Сначала он уговорил овдовевшую соседку продать им вторую половину дома, потом пришло в голову выкупить и несколько других близлежащих участков - до самого озера. Виктор пригласил лучших строителей и самого грамотного из известных ему специалистов по ландшафтному дизайну, - ведь он, теперь уже профессиональный риелтор, повидал их немало. Новое пристанище для матери было построено быстро и без всяких крикливых новорусских тенденций. Просто милый и уютный деревенский дом, где ни одной детали убранства не выставлялось напоказ, где резными были только наличники и балясины лестницы, спускавшейся от веранды в сад, а все остальное поражало устойчивой добротностью и верностью старым традициям. Волошину всегда нравился этот дом, он обычно отдыхал тут душой - но не сейчас. Ни уютная обстановка, ни красота природы не смогли унять медленно закипавшего внутри раздражения.

- Тогда в чем дело? - продолжал допытываться Виктор. - Ты отлично знаешь, что я много работаю и не могу часто у тебя бывать. Так, может, тебе в мое отсутствие подобрать компанию повеселее? По-моему, ты просто киснешь и хандришь!

Мать передернула плечами. Но Виктора уже охватил азарт:

- Нет, ты все-таки послушай! Я человек опытный, мой бизнес требует умения разбираться в людях... И я не могу себе объяснить, что тебя побудило создать себе в Привольном такое окружение? Эта Захаровна, этот, извини меня, Сережа... Ну, Захаровна еще куда ни шло: простая деревенская бабка, по хозяйству помощница... Но Сережа! Я, по твоей просьбе, привожу ему бумагу, карандаши, но до сих пор не понимаю, как ты решилась его взять... привести в свой дом...

- Не будем об этом говорить!

Виктор вздрогнул: из слезливой пожилой женщины Валентина Васильевна снова превратилась в того железного завуча, чей образ тяготел над ним на протяжении всего детства. Стоило коснуться болезненной темы - и такое превращение! И Виктор не сказал больше ни слова о Сереже, но, как ни странно, почувствовал себя увереннее. Общение с «железным завучем» было для него нормальным и привычным - по крайней мере, от этого никто не пострадал. А вот если мать начнет тайком утирать слезы, недалеко до сердечного приступа - а это всегда заставляло его ощущать себя виноватым... Нет, уж лучше резкость, чем сердечный приступ!

- Витенька, Валентинвасильна, а что это вы тут в темноте сидите? - раздался приветливый старушечий голосок, и Захаровна - легка на помине! - включила на веранде свет. Вокруг лампы сразу закружились пухлые ночные мотыльки. А Захаровна с ласковой бесцеремонностью то ли старой прислуги, то ли любимой бабушки начала прибирать со стола посуду.

Откуда она взялась в их доме? Трудно сказать. Сначала как будто бы заглянула сюда на часок, потом осталась переночевать у гостеприимной хозяйки, а после и вовсе задержалась здесь на месяцы, будто позабыла уйти... Это была сухонькая маленькая старушка с лицом, покрытым, словно сеточкой, мелкими морщинками, с певучим южнорусским говором и с неимоверно внимательным взглядом широко расставленных добрых глаз. Будучи одной из тех бабушек, которых всегда можно встретить в ближайшей церкви, словно сошедшая со страниц книг русских классиков, она всей своей судьбой, кажется, подготавливалась к тому, чтобы встретить старость в качестве приживалки где-нибудь в большом богатом доме, где никто не считает, сколько тарелок супа поставлено на стол. Вместе с Захаровной в волошинский дом вошли доброта и какая-то тихая терпеливость, запах трав, которые она вечно собирала в окрестных лугах и лесах и развешивала в специально выделенной ей сушильне, терпкий вкус целебных отваров, просто чудодейственным образом излечивающих любые недуги, и несколько потемневших от времени икон - деталь интерьера, до тех пор никогда не появлявшаяся в Привольном... Этой старой женщины было почти не видно и не слышно, но, как только в ней возникала нужда, она тихими шагами появлялась откуда-то из глубин дома или сада и успокаивала, утешала, исцеляла, заговаривала... Казалось, что только с Захаровной дом приобрел цельность и завершенность - как становится намоленной церковь после того, как иконы ее многократно омоются слезами верующих.

С появлением Захаровны напряжение между сыном и матерью исчезло, растворилось в теплом вечернем воздухе. Виктору больше не захотелось возвращаться к теме Сережи. Он с удовольствием принял приглашение Захаровны пройти к ней - в выделенную ей комнату с отдельным входом, которую все называли сушильней.

Там, как всегда, было тихо и ароматно, уютно и по-особенному спокойно. Старая женщина села на широкую лавку за большим деревянным столом и стала перебирать пряно пахнувшие травы, раскладывая их на кучки по какому-то загадочному, только ей одной ведомому принципу. Так уж она привыкла - никогда не сидеть без дела, даже за разговором.

Он почему-то никогда не мог потом воспроизвести в памяти их неспешные, всегда недолгие разговоры - так, ни о чем и о многом... И все-таки это были разговоры только о нем, о Викторе Волошине. С Захаровной можно было поделиться тем, что ему никогда не пришло бы в голову обсуждать с матерью, и от старушки можно было услышать слова, какие в устах сдержанной Валентины Васильевны показались бы невероятными. И отчего-то только ей, странной приживалке, можно было неожиданно для себя самого пожаловаться:

- Знаешь, Захаровна, так быстро летит жизнь... Иногда мне кажется, я навсегда останусь один. Почему вокруг меня никого нет?

Она остро взглянула на него внимательными глазами.

- А как же друзья, Витенька?..

- Скорее, деловые партнеры, - усмехнулся Волошин. И тут же ему стало стыдно перед ребятами, словно он невольно оказался несправедлив к ним. Заторопившись, он поправился: - Нет, друзья, конечно, есть - как же без этого. И родные, слава Богу, есть, мама, ты вот... А все равно, близкой души нет. Совсем близкой, понимаешь?

Захаровна задумчиво кивнула. И, почему-то тяжело вздохнув, отвернулась. А потом тихо произнесла что-то уж совсем странное:

- Уже недолго...

- Ты о чем? - не понял он.

Старуха покачала головой и налила из большого керамического кувшина мятно пахнущий, свежий, прохладный отвар в кружку, разрисованную васильками и ромашками.

- Попробуй-ка, - предложила она вместо ответа. - Это по новому рецепту, из редких трав. Тебе понравится.

Виктор молча смотрел на нее. Ему внезапно стало досадно на свою откровенность; слишком молодым и понимающим был ее взгляд, слишком о многом ему хотелось с ней поговорить - но сегодня отчего-то не смелось, не моглось... Когда он отхлебнул из высокой кружки травяной напиток, живительное спокойствие пробежало по его жилам, и на сердце стало так же легко, как в тот миг, когда он по приезде слушал гудение шмеля над цветным разнотравьем Привольного...

Когда он собрался уезжать, было уже совсем темно. Довольный, судя по всему, успевший как следует пообедать, Юра ждал его в машине. Откинувшись в кресле, насколько позволяли возможности автомобиля, он слушал музыку, что-то такое современное и лирическое.

- Выключить, Виктор Петрович? - поинтересовался охранник.

- Да нет, оставь, - разрешил Волошин, обычно совершенно не разделявший музыкальных пристрастий своего помощника. - Под настроение попало.

И некоторое время оба ехали молча, прислушиваясь к льющейся из динамиков незатейливой задушевной песне.

Глава третья, в которой готовится маскарад и начинают слетать маски

«Ну вот, - с неприятным чувством думал Виктор, - вот тебе и урок. Никогда не нарушай правила! Особенно те, которые установил сам для себя, на основании собственного опыта... Никогда! Иначе потом пожалеешь. Крепко пожалеешь!»

Он давно дал себе слово не проводить ночи с подругами у себя дома. Любая женщина должна иметь возможность утром привести себя в порядок и приготовить завтрак по своему вкусу, а это совершенно невозможно, если она просыпается «на чужой территории», где нет нужных ей баночек, милых сердцу флакончиков и привычных тюбиков. К тому же, чем уговаривать понравившуюся девушку заехать к тебе «на чашку кофе», куда удобнее просто проводить ее до дома, оставляя за ней право в любой момент пригласить кавалера к себе или же не сделать этого. Волошин свято чтил собственное правило еще и потому, что случайные женщины, допущенные им в его холостяцкую квартиру, все как одна выражали настойчивое стремление остаться в ней навсегда, а это вовсе не входило в волошинские планы.

Но в то воскресенье вышло по-другому. Может, из-за того, что была не ночь, а день - солнечный и долгий летний день, от которого едва начало отщипывать кусочек за кусочком приближение осени. Воробьи на бульваре чирикали так, точно за окном была не пропахшая бензином, раскаленным асфальтом и людской усталостью Москва, а зеленое, светлое и душистое Привольное... Наслаждаясь бездельем, Волошин полулежал на диване в гостиной, ел черешню, сплевывая косточки в пепельницу и смотрел уже третий боевик подряд. И когда запиликал мобильный, в котором раздался нежный голос Аллочки, щебетавший, что она уже успела соскучиться, а сейчас как раз проезжает по Бульварному кольцу, Виктор милостиво разрешил ей заехать к нему в гости.

Сначала все шло как всегда. Совместный душ, потом небольшая прелюдия, затем собственно секс... Зачем Аллочке душ, Виктор не мог понять - от нее никогда не пахло потом. И вообще не пахло живым женским телом. Ароматы она распространяла исключительно парфюмерные, даже в тех укромных уголках тела, которым обычно свойствен определенный запах. И в какой-то момент Волошин вдруг подумал, что его это раздражает. Алла, безусловно, в высшей степени стильная дамочка - от белокурых локонов, не способных растрепаться даже в минуту страсти, до длинных, бриллиантово поблескивающих ногтей, хищной остроты которых Виктор слегка опасался. Каждый раз, когда они приближались к его паху, делалось как-то не по себе... Но сегодня не было даже этого чувства. Ему было скучно. Невыносимо скучно. Настенные часы тонкой стрелкой отсчитывали секунды скуки - той, что он уже выдержал, и той, что еще предстоит. Он заранее знал все, что скажет Аллочка, что она сделает... Точно она была актрисой, отлично, до последнего междометия и мелкого жеста, выучившей роль. Физически она казалась безупречной, даже родинки на правой ягодице расположены в каком-то высокохудожественном порядке... И это вдруг взбесило.

Какого черта? Что с ним? Но уже зародилась, тянула, сосала сердце тоска по женщине. Не по идеально запрограммированному роботу, не по живой кукле, с ног до головы пахнущей духами, а по той, которой незачем притворяться, потому что она хороша - настоящая... И так настырно защемило внутри... Как будто, тратя время на эту, ненастоящую, он упускает ту, которая, одна в целом свете, предназначена исключительно для него...

Поскорее выпроводив Аллочку, которая упорно пыталась навязать ему после секса изысканное чаепитие, он извлек из кармана висящих на стуле вчерашних джинсов зеленую листовку. И хотя вчера Волошин уверял себя, что сохранил ее исключительно «ради прикола», теперь он уже не был так уверен в шутливости своих намерений. Собственно, почему бы и нет? Разве он обязан объясняться перед кем-нибудь или раскрывать друзьям подробности своего отдыха?.. Шанс встретить знакомых в таком месте был практически равен нулю, следовательно, недоуменных расспросов или дружеских подкалываний можно не опасаться. И, еще раз скользнув взглядом по мелко набранным строчкам «Если Вы чувствуете себя одиноким...», он наконец, не одеваясь (зачем в такую жару?), решительно взялся за телефон.

Женский голос отозвался уже после второго гудка. Был он низким, приятным и, к счастью, полностью лишенным тех интимно-коммерческих придыханий, на которые Волошин все-таки опасался нарваться (черт его знает, может, такие объявления - теперь всего лишь новая форма рекламы борделей?..).

- Здравствуйте. Вы позвонили в клуб тех, кому за тридцать, «Зеленая дверь». Чем мы можем вам помочь?

- Вот мне, милая девушка, как раз слегка за тридцать, - с ходу взяв быка за рога, заговорил он, неторопливо и насмешливо, сам понимая, что этот развязный тон - всего лишь слабое прикрытие его смущения и даже страха. - Ко мне случайно попала ваша листовка. Вы действительно проводите вечера знакомств?

Даже по телефону было слышно, как собеседница усмехнулась.

- Действительно. Вы, наверное, хотите присоединиться к нам?

- Хочу. - Волошин с изумлением почувствовал, как вспотели ладони. Что за ерунда, право слово!.. Волнуется, как школьник, впервые в жизни набравший номер голенастой пигалицы из параллельного класса. - А что я для этого должен сделать?

- Да ничего особенного, - вежливо отвечала женщина. - От новичков требуются только имя и фамилия, чтобы выписать приглашение, и еще (это уже для нашей внутренней статистики) ваш возраст. При желании можете оставить для связи свой номер телефона, номер факса или адрес, можно электронной почты. Если вы соответствуете нашим несложным критериям и готовы оплачивать наши услуги, я с удовольствием вышлю вам расписание встреч нашего клуба...

- Сколько? - привычно спросил он и очень удивился, услышав в ответ:

- Триста рублей вступительный взнос, и далее сто рублей ежемесячно.

- Всего-то? Я думал, это стоит гораздо дороже.

- У нас довольно скромный клуб, - с готовностью заявила собеседница. - Кстати, сегодня у вас есть возможность в этом убедиться. В семь часов у нас очередной вечер отдыха. Небольшой фуршет, живая музыка, танцы, игры. Придете?

- Приду, - решительно согласился Волошин. - И готов прямо сейчас продиктовать вам все свои данные и адрес электронной почты, чтобы мне выслали вашу программу.

Собеседница зашуршала бумагами, уточнила электронный адрес, повторив его по буквам и явно испытывая трудности с английским произношением, и наконец промолвила еще мягче и тише, чем было сказано ее самое первое «здравствуйте»:

- Ну вот, с формальностями покончено, Виктор Петрович. Будем ждать вас на Пречистенке в двадцать ноль-ноль.

- Дресс-код? - автоматически поинтересовался он.

- Простите?.. - растерялась собеседница.

- Нет-нет, ничего, я просто не так выразился. Я только хотел узнать, нужна ли какая-то особая форма одежды - непременно галстук, или, может быть, строгий костюм, или...

- Да нет, что вы, ничего такого не требуется. У нас в клубе вполне демократичная атмосфера, все чувствуют себя свободно и приходят одетыми так, как им нравится. Допустимо все, кроме, разумеется, шорт или, скажем, купальника, - но это вы, вероятно, и сами понимаете...

Она объяснила, как удобнее до них добраться («Вход вы найдете легко, у нас действительно зеленая дверь»), и вежливо распрощалась. А Волошин, нажав кнопку отбоя, еще долго смотрел на телефонную трубку с каким-то легким недоумением. Что это он затеял?.. Какой-то клуб, куда может прийти кто угодно прямо с улицы, по первому же звонку, какой-то вечер знакомств... Да ему и надеть-то в такое место нечего. Не идти же на «небольшой фуршет» в костюме за десять тысяч долларов! Если все там чувствуют себя «вполне свободно», то придется, наверное, разыскать старые джинсы, в которых он ходит за грибами у матери в Привольном...

Упругими шагами Волошин пересек квартиру, вошел в спальню и распахнул двери гардеробной. У него был хороший вкус - об этом не раз говорили ему и его друзья, и его женщины...

Случайно взглянув на часы, украшавшие спальню своими абстрактно-стеклянными изгибами, Виктор засуетился. Летние длинные дни играют с нами, северянами, плохую шутку - постоянно кажется, что еще рано. А между тем уже натикало пять минут седьмого! Пусть до Пречистенки рукой подать, но надо же еще дождаться Юру - не отправляться же в незнакомое и, признаться, несколько подозрительное место без охраны. Набирая телефон водителя, он одновременно придирчиво изучал содержимое гардеробной.

Если относительно ведения бизнеса Виктор старался принимать во внимание мнение заместителей, то в том, что касается выбора одежды, всегда ориентировался только на свой внутренний голос, а не на советы глянцевых журналов и мнение даже самых продвинутых продавцов-консультантов. Не то чтобы он им не доверял или гнушался их услугами - разумеется, нет. Просто, благосклонно выслушав их советы, он всякий раз что-нибудь слегка изменял в предложенной ему коллекции новых вещей и в результате всегда бывал одет чуть более оригинально и стильно, нежели большинство знакомых. И, получая вполне заслуженные комплименты, Виктор Волошин все же всегда с удовольствием ощущал некоторое превосходство над друзьями, ибо, как он любил повторять, вкус - это то, что либо есть у человека, либо нет, промежуточного состояния не бывает.

Вот и теперь, распахнув двери гардеробной, он с легким самодовольством оглядел плотные ряды вешалок, ящиков и обувных коробок (все хранилось здесь в безупречном порядке - домработница, как и прочий обслуживающий персонал Волошина, отлично знала свое дело) и мгновенно понял, в чем он сегодня выйдет из дома. С чего ж он решил, что «неофисно» и «неформально» - это непременно драные джинсы?.. Быстро перебрав содержимое вешалок, он вытащил на свет Божий некогда нежно любимые, хотя и старые уже брюки из мягкого бежевого вельвета и такую же мягкую кремовую футболку.

Вещи были, как и вся другая его одежда, стильные, известных брендов. Но зато поношенные - а это, скорее всего, должно было навести на мысль, что они куплены в секонд-хенде, человеком пусть и с хорошим вкусом, но ограниченным в средствах.

Быстро одевшись, Волошин придирчиво осмотрел свое отражение и остался доволен. Из зеркала на него глядел худощавый гибкий мужчина отчетливо холостяцкого вида, независимый, подтянутый и демократичный. В таком виде его вполне можно было принять за менеджера среднего звена, работника рекламного агентства или какого-нибудь не слишком раскрученного журналиста.

Когда раздался звонок в дверь, он уже готов был выйти из дома.

Не так давно, пару месяцев назад, Аллочка Комарова скорее от скуки, чем из действительного любопытства прошла в Интернете тест «Кем вы были в прошлой жизни?» и обнаружила, что в прошлой жизни она была мужчиной. При этом еще и японцем. Никогда прежде она не увлекалась всякой мистикой, и тем более смешно было бы доверять расхожему тесту - из тех, которые оплачиваются по SMS. Однако в открывшемся вдруг факте померещилось нечто близкое... Да, в самом деле, это в ней японское - умение держать лицо! Никогда, ни при каких обстоятельствах не выдавать своих истинных чувств и намерений. Такое самурайское самообладание всегда помогало Аллочке в карьере и позволило ей достичь нынешнего положения.

Она надеялась, что, применяя тот же метод, добьется успеха и в личной жизни... Но нет - не срабатывало!

Почему? Просчитывая свою стратегию, Аллочка не находила изъянов. Волошин терпеть не может, когда вмешиваются в его личное пространство - она и не пытается перевозить свои вещи к нему или забывать на диване трусики. Волошин не выносит женского сюсюканья и сплетен из жизни звезд - Аллочка зрело, по-мужски, беседует с ним о политике и экономике. Волошин ценит хороший секс - Аллочка перед каждым свиданием штудирует специальные пособия, которых у нее целая полка. Но воз и ныне там...

Сегодня, как никогда раньше, Алла почувствовала, что с надеждами на приобретение статуса мадам Волошиной придется расстаться. Виктор был особенно вял и равнодушен - и это никак нельзя было списать на жару. В момент страстных объятий (чтобы изобразить эту страсть, ей пришлось заняться йогической гимнастикой) ее любовник - ну что бы вы думали? - пялился ей за спину, на настенные часы! В сердце Аллочки вспыхнуло пламя сильнейшего негодования. Захотелось впиться ему ногтями в грудь, в плечи, в то, что называют мужским достоинством - особенно те субъекты, у которых подобных достоинств негусто... И вот на этого сухаря потрачено столько усилий? Которые остались напрочь не оценены... Ну что еще, ну какого черта ему надо?!

Но расцарапать Волошина - значило потерять лицо. И самурай, который жил в Аллочке Комаровой, и на этот раз сумел ее удержать.

Зато, когда она вышла из подъезда и села в свою серебристую «Тойоту Короллу», эмоции нахлынули полной волной. Как всегда в таких ситуациях, страшно захотелось есть. И если обычно стремление сохранить фигуру преобладало над эмоциями, сейчас Аллочка дала себе волю. Припарковала машину на боковой улочке, сбегала к ближайшему ларьку и купила два восхитительно недиетических, истекающих маслом чебурека. Снова устроившись в машине, вгрызлась в сомнительный продукт, точно оголодавшая хищница. В то время как мозг, привыкший к бухгалтерской точности и экономической безупречности, проделывал множество сложных вычислений...

Если Виктор продолжает упорно не реагировать на то, что предлагает ему Аллочка, это может объясняться двумя возможными причинами. Первое - она его чем-то не устраивает. Но чем? Сколько Алла ни анализировала все стороны, все нюансы их взаимоотношений, она так и не сумела найти ни единой своей ошибки. Значит, перейдем ко второму варианту: у него есть другая. И он смотрел на часы, потому что сразу после свидания с Аллочкой спешил к ней... Но кто же она? Алла методично перебрала в уме возможных конкуренток. Секретарша Ниночка отпала сразу: Виктор из тех мужчин, которые считают интрижки с секретаршами ниже своего достоинства. К тому же всей фирме известно, что Ниночка по уши влюблена в Мишу Грушинского. Лена Дроздова, ведущий специалист фирмы, которую Волошин ценил чуть больше всех сотрудников, тоже исключалась - у нее полгода длился головокружительный роман с бывшим клиентом их фирмы, известным актером, и, как поговаривали, дело уже шло к свадьбе... Может, это Снежана, начальница отдела рекламы? Но она не во вкусе Виктора - полновата и темноволоса, а он предпочитает худощавых блондинок...

Словом, никто из сотрудниц компании «АРК» не вызывал подозрений, но это, разумеется, ничего не значило. Разумеется, соперница могла быть где-то на стороне, и Аллочка ее не знала.

И тогда все становилось на свои места. Все приобретало вид простой, хотя и чрезвычайно обидный. Чуть не плача, Аллочка поглощала второй чебурек, не замечая, что тесто местами не пропечено. По пальцам тек жир, в какой-то момент она обожглась горячим бульоном, и это странным образом помогло восстановить душевное равновесие. Когда пропитанная маслом салфетка в скомканном целлофановом пакетике отправилась за окно машины, Алла окончательно пришла в себя.

И была готова к действию.

Вернуться - это пара пустяков! Ее не ждут - тем лучше! Заготовив правдоподобное объяснение («Я, кажется, мобильник забыла...»), Аллочка прошла мимо окошка консьержки. Видневшаяся за ним расплывшаяся пожилая дама в безвкусной синтетике голубоватых тонов (в таком возрасте пора бы уже одеваться скромнее!) одарила ее понимающей и, как показалось Алле, ехидной улыбкой. Чуть склонив голову и дежурно улыбаясь в ответ, Аллочка поднялась в лифте на четвертый этаж, вышла на лестничную площадку, позвонила в дверь...

Ее опасения подтвердились. Несостоявшийся жених, которого она каких-то двадцать минут назад оставила томным, расслабленным и, как это называется в литературе, в костюме Адама, стоял перед ней полностью одетый, явно готовый выйти из дома. И откровенно не обрадовался, увидев ее.

- Ты? Я думал, это Юра... Ты что хотела? - совсем нелюбезно поинтересовался Волошин.

Мобильник тут же был забыт.

- А куда это мы собрались? - пропела Аллочка, надеясь, что фраза прозвучит шутливо. Но, судя по тому, как ощетинился Виктор, шутливость в ее исполнении скорее напомнила ему тон ревнивой жены.

- Может быть, куда-то я и собрался, - по-наполеоновски скрещивая руки на груди, заявил Волошин. - Но докладывать об этом не обязан. Тем более тебе.

- Я просто думала... - она запнулась, потому что лишь сейчас обратила внимание на его одежду - вещи, как всегда, модные, известных брендов, но не новые, поношенные. Эти брюки она вроде бы видела на нем года три назад, в самом начале их отношений... А старой футболки вообще не помнит. С чего это он так вырядился?

- А вот я - не думал. Не думал, что ты меня выслеживаешь.

- Даже не собиралась! - Аллочка наконец-то вспомнила о своей отмазке. - Я где-то забыла сотовый. Посмотри - не у тебя?

- Не у меня. - Виктор так бегло окинул взглядом клочок доступного пространства, что стало ясно: просек отмазку в первый же момент. - И вообще, я занят. Мне надо ехать.

- Ах да, конечно. Извини. Я пойду...

- Пока.

И захлопнул дверь. Раздосадованная Аллочка нажала кнопку лифта. Потом передумала и поплелась по лестнице пешком, медленно и осторожно, как беременная. Да ведь и вправду она вынашивала в себе самые трудные, самые важные слова...

«Ах так? Ты думаешь, я для тебя - игрушка? Резиновая кукла, которой можно попользоваться и убрать в шкаф, пока она снова не понадобится? Нет, мой дорогой! Однажды в твое отсутствие - помнишь, когда тебе позвонил Валерка и вы едва ли не час протрепались о делах, - я многое успела посмотреть в твоем компьютере. И не только в компьютере. Это очень удобно, когда квартира такая большая... А, заслышав твои шаги, я сделала вид, что ничего не произошло.

Ничего и не произошло... Пока что. Но знай: ты у меня в руках. В любую минуту твоей благополучной, обеспеченной жизни баловня судьбы может настать конец...»

Но Аллочка не вернулась, чтобы бросить эти слова Волошину в лицо. Зачем? Сказав «а», пришлось бы говорить «б», а к чему ей выдавать свою тайну раньше времени? Самурай не обнажает меч без причины. Но если уж вынул его из ножен, то должен нанести удар.

Глава четвертая, в которой типичный вечер знакомств заканчивается совсем не типичным знакомством

Для Виктора поведение Аллочки было настоящей неожиданностью - раньше она никогда не позволяла себе ни являться без спросу, ни задавать лишних вопросов. Он даже готов был рассердиться, однако, сев в машину рядом с Юрой, тотчас перестал думать об Аллочке и ее внезапно изменившихся манерах. Сегодня он вообще не ощущал потребности думать об Аллочке и обо всей скуке повседневности, частью которой была владычица финансов. Глава фирмы «АРК» Виктор Волошин остался где-то там, за захлопнутыми дверцами гардеробной, и теперь, так нежданно раздвоившись и почувствовав себя удобно в добровольно надетой маске, новый Виктор был рад неожиданному приключению, грозившему обернуться действительно чем-нибудь новеньким, принести свежее чувство авантюры в его размеренную и застоявшуюся жизнь.

Немного покружив по разморенной жарой Москве, они на удивление быстро отыскали на Пречистенке нужный дом - обшарпанный трехэтажный особнячок дореволюционной постройки. Одна из дверей, похоже, ведущая в подвал, и впрямь оказалась зеленой. Охранник хотел уже остановить машину рядом, поскольку места для парковки имелись, но хозяин тронул его за рукав:

- Нет-нет, Юра. Припаркуйся, пожалуйста, где-нибудь в переулке. Не хочу, чтобы по автомобилю и охране вычислили мой статус. Я здесь вроде как инкогнито.

- Не нравится мне что-то эта ваша затея, Виктор Петрович, - заявил Юра, выполняя распоряжение шефа и отъезжая подальше. - Мало ли, что это окажется за клуб...

- Ну, вот схожу и узнаю, - резонно отвечал Волошин. - Да не волнуйся ты, я не собираюсь здесь задерживаться. Просто захотелось окунуться в какую-то новую атмосферу, покрутиться среди непривычного общества. Час-другой - и я выйду.

- Тогда вот что, - решительно произнес охранник, потянувшись за каким-то пакетом, лежавшим на заднем сиденье. - Я вообще-то думал, что вам это понадобится только после отпуска, но раз уж вы идете незнамо куда и незнамо с кем...

Он протянул Виктору узкий стальной браслет с кнопкой, вмонтированной в самом центре рифленого ободка.

- Что это? - спросил Волошин, с любопытством разглядывая вещицу, производившую какое-то несерьезное, игрушечное впечатление.

- Новое охранное устройство. В середине - кнопка вызова, которую надо нажать в случае опасности. У меня такой же браслет, только со встроенным слабым электрошоком. Ежели чего - жмите кнопку. Я тут же почувствую легкое покалывание и пойму, что нужен вам.

- Ну зачем это, Юра! Что еще за шпионские страсти! - воспротивился было его хозяин. - Кому я нужен, да еще на вечеринке тех, кому за тридцать!

- Не спорьте, Виктор Петрович, - строго произнес охранник. - Вы делаете свою работу, а я свою. Мой бизнес заключается в том, чтобы обеспечить вам стопроцентно надежную профессиональную охрану, и не вмешивайтесь в него, пожалуйста!

Услышать подобную отповедь от собственного подчиненного было настолько комично, что Волошин невольно прыснул. Наверное, Юрка прав - дело есть дело... Но все-таки сдаваться сразу не хотелось.

- Ладно, безопасность безопасностью, я все понимаю. Но зачем тебе эти новые технические прибамбасы? Чем хуже обычный сотовый? Я что, не могу вызвать тебя по телефону в случае необходимости?

Юра пожал плечами.

- Ну, вы как ребенок, Виктор Петрович, - снисходительно и даже немного ворчливо протянул он. - Телефон может отключиться, потеряться, все, что угодно. Да и времени на набор номера нужно куда больше, чем для простого нажатия кнопки. Ясно теперь?

- Ясно, - обреченно вздохнул Волошин. - Ничего не поделаешь, давай свое украшение.

Браслет легко защелкнулся на руке. При взгляде на узенький стальной ободок, плотным холодком обхвативший руку рядом с часами, отчего-то потеплело на сердце. Не оттого ли, что в тоне охранника, вопреки строгости и ворчливости, отчетливо проглядывали не только профессионализм, но и простая человеческая забота?

Виктор выбрался из машины. Было жарко, пахло нагретым асфальтом и почему-то цветами. Искомая дверь зеленела, маня и приглашая, точно разрешающий сигнал светофора. Только позже, намного позже, Виктор понял, что удачное сравнение пришло в голову не просто так. И надо было не пропускать его мимо сознания, а подумать о том, что на дороге зеленый сигнал всегда сменяется красным, знаком опасности...

Первое время события развивались очень предсказуемо и оттого скучновато. Войдя в клуб, Виктор остановился рядом с молоденькой дежурной с прической, похожей на белую хризантему, и глазами, изо всех сил подведенными лиловым карандашом. Едва та начала перебирать лежащие перед ней листы, очевидно, содержавшие списки приглашенных на вечер гостей, как Волошин услышал мягкий голос, уже знакомый ему по телефонному разговору:

- Лиза, пропустите гостя. Я сама пригласила Виктора Петровича на сегодняшний вечер.

Очевидно, это была директор или владелица клуба - высокая женщина неопределенного возраста с чуточку сонным и не слишком привлекательным лицом. В руках она держала бокал, наполненный каким-то золотистым, судя по всему, некрепким напитком, а из распахнутых за ее спиной дверей зала звучала лирическая мелодия, бывшая очень популярной в те годы, когда Волошин заканчивал школу.

- Ольга Геннадьевна, - представилась дама, протянув ему руку после того, как Виктор отдал Лизе пятисотрублевую купюру и получил сотню сдачи. - Жаль, что вы так поздно! Вечер уже в самом разгаре. Уже было знакомство, игры, сейчас перешли к танцам.

«И слава тебе Господи! - подумал Волошин. - Мне еще только игр не хватало! Похоже, прав был Юрка - зря я вообще сюда пришел...»

Но внешне он ничем не выдал своих мыслей и ухитрился сохранить на лице исключительно вежливую и приветливую улыбку. Ольга Геннадьевна пригласила его пройти в зал, он последовал за ней.

Обстановку в подвале никак нельзя было назвать роскошной. Помещение давно требовало ремонта, расставленные вдоль стен кресла и диваны явно знавали лучшие времена, нехитрая закуска на столиках не возбуждала аппетита, разлапистые искусственные растения, которыми какой-то неопытный декоратор попытался украсить зал, смотрелись дешево и безвкусно. К тому же внутри было слишком накурено, чего Виктор, хоть и сам курил, терпеть не мог. Народу оказалось много, причем, как это становилось заметно с первого же взгляда, количество и качество женщин явно преобладало над численностью и качеством мужчин. В углу зала играл действительно настоящий и даже вполне приличный оркестр. Десятка полтора пар топталось посередине комнаты, изображая медленный танец, остальные гости сидели на креслах и диванах или перемещались взад-вперед по залу, болтая между собой или просто наблюдая за танцующими.

Ольга Геннадьевна указала Волошину на свободное кресло, произнесла пару ничего не значащих вежливых фраз и удалилась. Почти сразу же на небольшой помост у противоположной стены зала, видимо, заменявший здесь сцену, вспрыгнул невысокий юркий мужичок с подозрительно красным лицом, в помятом концертном костюме «с искрой», очевидно, ведущий, и заговорил с профессиональной деловитостью и таким же профессиональным неискренним весельем:

- Великолепно, великолепно! Спасибо всем танцорам, и давайте поблагодарим наших музыкантов! - Зал откликнулся нестройными аплодисментами. - Спасибо, спасибо вам! Уважаемые музыканты немного отдохнут, но наш вечер продолжается, дорогие дамы и господа! Сейчас мы с вами немного поиграем. Попрошу выйти сюда трех леди и троих джентльменов...

«Ну, начинается! Кто бы мне сказал, что я тут делаю?! Наверное, пора сматываться отсюда...»

Тем не менее Волошин никуда не ушел, а продолжал с интересом осматривать зал, точнее, присутствующих. Ему отвечали тем же. Редкие мужчины, в основном пожилые и неважно одетые, сразу почувствовали в нем конкурента и глядели с явной неприязнью. Зато в женских взорах, которые то и дело обращались к нему, читались симпатия и явный интерес. Вопреки опасениям Виктора, в глубине души боявшегося, что тут соберутся одни дурнушки да старые девы, среди прекрасной половины гостей вечера обнаружилось немало симпатичных, ухоженных и выглядящих почти юными дам. Многие из них открыто поглядывали на Виктора, призывно улыбались ему, а одна бойкая толстушка в ярко-рыжих мелких кудряшках, подлетев, стала напористо упрашивать побыть ее партнером в игре «Запретный плод». Волошину, у которого не было никакого желания выставлять себя на посмешище перед всеми, стоило большого труда отказать ей. На его счастье, игры скоро закончились и снова начались танцы. Толстушка закружилась в смутном подобии танца с одетым в клетчатую рубашку-ковбойку сухощавым дедком, и Виктор, оставшись один, вздохнул с облегчением.

Молодая женщина, одиноко сидевшая неподалеку от Волошина, привлекла его внимание не сразу. Несколько раз его взгляд скользил по ней и уносился к другим участницам вечера - более ярким, живым и раскованным, весело отплясывавшим в центре зала со спутниками и без, - однако вновь и вновь возвращался к одинокой молчаливой незнакомке и наконец приклеился к ней намертво.

На вид ей было около тридцати. Слегка склонив голову так, что волны светлых волос почти скрывали лицо, она задумчиво поигрывала изящным браслетом, обнимавшим тонкое запястье. Когда женщина небрежным движением головы откинула волосы назад, открылся профиль: тонкий, легкий, изящно очерченный... и смутно знакомый. Откуда? Они раньше встречались? Где? Память молчала, не давала подсказки.

Привыкший всегда обращать внимание на имидж, Волошин сразу понял, что заинтересовавшая его женщина - особа обеспеченная, может быть, более обеспеченная, чем все остальные гости клуба. Ее кремовая блузка и легкая юбка до щиколоток, не скрывавшая красоты стройных ног, выглядели скромно, но он отлично знал стоимость такой вот скромности, особенно в сочетании со швейцарскими часами и шелковыми туфлями. И этот факт еще больше взбудоражил интерес.

Может, она актриса, телеведущая, певица или модель, и он видел ее в кино, по телевизору или в каком-нибудь журнале? Нет, это полный бред. Светские дамы не ходят в такие места.

Конечно, можно было просто подсесть к незнакомке и завязать разговор какой-нибудь фразой вроде: «Где-то я вас видел...» или «Вы тут часто бываете?», но это показалось слишком банальным. Пригласить ее на танец? Нет. Не сейчас. Может, немного погодя.

И Виктор намеренно отвернулся от молодой женщины, на которой сосредоточились его мысли, и вновь принялся разглядывать зал.

Танцы опять сменились играми, игры - танцами. Программа вечера явно не отличалась разнообразием. Незнакомка не участвовала ни в тех, ни в других развлечениях: просто спокойно сидела, курила, потягивала напиток из бокала и даже не смотрела по сторонам. Ее несколько раз приглашали на танец, но она отказывалась, отвергая предложение без слов, одним легким покачиванием головы.

Виктору было сложнее. Во время белых танцев, да и не только, его буквально одолевали потенциальные партнерши. Одни бросали в его сторону призывные взгляды, другие норовили пройти мимо, обдав запахом духов, и, словно бы невзначай, уронить сумочку или платок, третьи подходили и, стыдливо потупясь, приглашали на танец, четвертые подсаживались рядом и заводили разговор, пятые и вовсе подбегали и, взяв за руку, со смехом пытались вытянуть на середину зала. Несколько раз Волошин поддавался и шел навстречу их настойчивым или застенчивым предложениям (выбирая, разумеется, самых симпатичных), но никто из них не заинтересовал его сильнее, чем белокурая незнакомка. Он все еще продолжал размышлять о том, где мог ее видеть, когда его мысли в очередной раз прервал громкий голос ведущего, успевшего вновь заскочить на импровизированную сцену:

- Напоминаю вам, друзья, что все хорошее имеет обыкновение заканчиваться! Перед белым танцем, которым мы по традиции завершаем нашу встречу, - («Неужели уже так поздно?» - взглянул на часы Виктор), - я предлагаю всем мужчинам наконец использовать свой шанс и пригласить на танец женщину, о которой вы мечтали весь вечер! Дерзайте, господа! - И он со смешной претензией на торжественность простер руку над залом, точно благословляя присутствующих.

Ну что ж, значит, так тому и быть... Волошин решительно поднялся с места, устремляясь к своей незнакомке, которая, как ни странно, тоже, оказывается, улыбалась ему. До чего же хороша собой! Вблизи не хуже, чем издали... Он понял это сразу, хищным мужским инстинктом, вобрав в себя глазами ее всю: и крепкую грудь, обтянутую тонким трикотажем, и длинные ноги, и гордый изгиб шеи, поддерживающей точеную головку. Он успел уже раскрыть рот, чтобы произнести сакраментальное «Разрешите?..» - как внезапно его откинуло, буквально отшвырнуло в сторону, точно ураганом. Он даже не сразу понял, что произошло.

Неизвестно откуда, точно в фантастическом кино, перед ним вдруг возник рослый мужчина, тяжеловесный и широкоплечий. Он встал к Волошину спиной, загородив от него белокурую незнакомку, протянул к той крючковатые руки и, резко схватив ее за плечи, прошипел прямо в испуганное лицо:

- Ты здесь?.. Ну конечно! Где же тебе еще быть! Но теперь уж ты от меня не отвертишься... Тебе придется ответить на мои вопросы, за все ответить, слышишь, ты, ведьма?!

Его поведение казалось нелепым, а оттого еще более безобразным. Кричал он так громко, что музыканты перестали играть, а ближайшие пары остановились, образовав вокруг странной группы неровный круг, и наблюдали за происходящим с любопытством, недоумением или ужасом. И хотя горячечный монолог безумца длился всего несколько секунд, этого времени Волошину хватило, чтобы принять решение. Силы получались явно неравными, противник был на голову выше и минимум килограммов на двадцать тяжелее, но это не остановило Виктора. Одним прыжком преодолев несколько метров, которые отделяли его от места происшествия, он рванул здоровяка на себя и одновременно судорожным движением нажал кнопку на новеньком браслете, успев крикнуть женщине:

- Не бойтесь!

Разъяренный незнакомец повернулся к Виктору лицом - и Волошина поразили его налитые кровью, исполненные трагического безумия глаза. Какая в них боль, какое страдание... Да он и впрямь сумасшедший, бедняга! Впрочем, сочувствовать некогда: помощь в лице Юры подоспеет не раньше чем через пару минут (быстро, однако, пригодился браслетик!), и следовало пока обходиться своими силами.

Однако драке не суждено было состояться. Человек, в лице которого Виктору вдруг почудилось что-то знакомое (какая-то чертовщина - целый вечер во всех мерещатся знакомцы!), неожиданно обмяк, покачнулся и рухнул прямо на руки подоспевшего охранника. Правда, он попытался еще бороться, но устоять против Юриных тисков и у здорового-то человека шансов чаще всего не бывало. А уж у такого - тем более... Два-три скупых быстрых движения - и сумасшедший скрючился на полу, а на руках его звонко защелкнулись наручники, которые Юра с ловкостью фокусника извлек из кармана.

В ответ на молчаливый вопрос своего шефа, бросившего на эти наручники недоуменный взгляд, охранник только пожал плечами - я, мол, запасливый и все свое ношу с собой... Волошин огляделся. Стало ясно, что вечер окончится раньше намеченного и совсем не так, как предполагал ведущий. Еще минута - и поднимется крик, гости и особенно гостьи клуба начнут жалеть человека в наручниках и напустятся на них с Юрой, упрекая в жестокости. Подобных сцен Волошину совсем не хотелось, но это было не главное. Главное состояло в том, что испуганную, дрожащую, стоящую рядом светловолосую женщину следовало как можно быстрее увести отсюда. И, забыв об окружающих, Виктор повернулся к незнакомке и очень тихо, но очень внятно проговорил:

- Если вы хотите уйти отсюда, мы можем сделать это вместе.

Женщина, которая до сих пор так и не произнесла ни слова, покорно и торопливо кивнула. Он взял ее за руку и, кивком приказав Юре следовать за ним, вышел из зала. Темная грузная фигура продолжала корчиться на полу, люди что-то кричали им вслед, дежурная Лиза взирала от дверей на всю эту драматическую сцену округлившимися испуганными глазами. Однако Волошин, так ничего и не сказав в свое оправдание, молча прошествовал мимо нее.

Только Юра снизошел до того, чтобы остановиться рядом с растерянной девушкой и бросить на ходу пару фраз. Спокойно достал из кармана маленький ключик, вложил его в руки остолбеневшей Лизе и веско произнес:

- Мы сейчас уедем, а вы делайте то, что сочтете нужным. Хотите, вызывайте милицию, не хотите - освобождайте его сами. Замок на наручниках открывается просто. Кстати, полную ответственность за их сохранность возлагаю на вас, - и он внезапно подмигнул девушке, озарив ее своей неотразимой белозубой улыбкой. - Заскочу за ними завтра. Сами понимаете: производственный инструмент, разбазаривать по уставу не положено.

Юра уже выбежал из подвала, последовав за своим хозяином, а дежурная все еще смотрела ему вслед, неосознанно сжимая ключик в руках. Негодование и ужас на ее лице успели смениться томной мечтательностью, говорившей, что все ее мысли теперь заняты отнюдь не лежащим на полу беспомощным пленником, а высоким мускулистым парнем, только что твердо пообещавшим: «Заеду к вам завтра». Точно спохватившись и вспомнив о чем-то, она попыталась было что-то крикнуть вслед, но громко хлопнувшая дверь оборвала ее порыв на полуслове, и Лиза так и осталась стоять, растерянно глядя в ту сторону, где скрылись беспокойные гости ее клуба.

А тем временем в машине бизнесмен Волошин грел в своих руках ледяные ладони светловолосой женщины, заглядывал ей в испуганные, мечущиеся глаза, пытаясь сделать так, чтобы ее взгляд наконец сфокусировался на нем, и тихонько приговаривал:

- Ну, все, все... Уже все, слышите? Не нужно больше бояться, все кончилось. Отвезти вас домой?

- Н-не знаю... - с трудом выговорила женщина, и он с наслаждением отметил про себя музыкальность ее низкого голоса. - Я... я боюсь туда ехать.

Виктор с изумлением вгляделся в ее милое, бледное от пережитого испуга лицо. Он не был готов к такому повороту событий. Боится ехать домой? Почему?.. Из-за этого сумасшедшего? Однако женщина нравилась ему все больше и к тому же казалась такой беззащитной и нежной, что он принял решение, на которое давно уже не считал себя способным:

- Тогда, может быть, стоит заехать на чашечку кофе ко мне? Вы успокоитесь, придете в себя... Согласны?

Она подняла глаза и молча кивнула. И, почувствовав отчего-то невыразимое облегчение после ее согласия, он наклонился к сидящему впереди Юре и произнес одно только слово:

- Домой!

Глава пятая, в которой странный вечер плавно перетекает в загадочную ночь и сменяется совсем уж непонятным утром

Ему давно уже не было так хорошо в собственном доме. Плотно задернутые шторы отгораживали их от города. Вечер неспешно струился сквозь его сознание дымком сигарет (она курила какие-то незнакомые Волошину сигареты, вроде бы легкие, но очень душистые, со странным, ни на что не похожим ароматом). А самые простые и привычные звуки - например, тихий шепот листвы за окном - отчего-то казались исполненными высокого смысла и волшебного уюта.

Женщина оттаяла, пришла в себя, как-то слишком уж быстро оправившись от испуга, едва успев переступить порог волошинской квартиры. Заглянула в высокое зеркало в его прихожей, несколькими движениями рук пригладила волосы - и обернулась к нему с таким видом, точно хотела сказать: «Ну, вот и я, здравствуй... Ты ждал меня?»

Разумеется, ничего подобного не было произнесено вслух. Словами она задала лишь один вопрос:

- А ты хорошо варишь кофе?

Несмотря на то что сердце Виктора сейчас билось так сильно, будто он был мальчишкой, пришедшим на первое свидание, эта непосредственность не могла не изумить его. И, усмехнувшись, он ответил:

- Друзья обычно не жалуются. Но, может быть, на вас... на тебя трудно угодить?..

Она кивнула с таким выражением важности и достоинства на лице, что он едва удержался от смеха. И, отстраненно отметив про себя, что она успела уже внезапно и как-то необъяснимо перейти на «ты», услышал ее следующую фразу сквозь туман непонятно откуда взявшегося ощущения счастья:

- Меня зовут Верой. Покажи мне, пожалуйста, где у тебя кухня. Я сама приготовлю кофе.

Уже через минуту Волошин сидел за круглым столом в своей просторной кухне, наблюдал за отточенными, полными непринужденной грации движениями гостьи, и мысли его путались и мешались в голове, подчиняясь властному зову разгоравшегося чувства. Она представилась, но не спросила, как зовут хозяина - ей это все равно или просто неинтересно? Или она не собирается здесь задерживаться, а потому и не пытается познакомиться поближе: ни к чему не обязывающая чашка кофе - и прощай, непрошеный защитник?.. Возможно, ему стоило сразу взять инициативу в свои руки, показать, что она нравится ему и за приглашением на чашку кофе может стоять все, что ей угодно будет еще позволить? О Господи, лишь бы она позволила!

А может быть, все совсем наоборот: возможно, ему вообще не стоило разочаровывать ее столь примитивным развитием событий, быть таким скорым на навязчивые приглашения, на «кофейные» намеки?.. Нет, не то, не так: она ведь явно обрадовалась его предложению, почти мгновенно пришла в себя и столь же мгновенно успокоилась, лишь только оказалась вне опасности, под его, волошинской, защитой... Однако каким животным надо быть, чтобы так накинуться на женщину, как этот здоровяк! И, почувствовав, как нарастает в душе негодование против сумасшедшего, обидевшего и напугавшего светловолосую красавицу, Волошин вдруг ощутил незнакомое прежде желание взять на себя ответственность за покой и безопасность другого человека, защитить свою гостью от любых бед и, узнав о ней все, что только можно, предложить ей выход из любого положения...

«Волошин, ты ведешь себя как последний кретин! - одернул себя Виктор. - С чего ты взял, что ей нужна твоя помощь? С чего ты взял, что она вообще нуждается в помощи и, главное, что у нее нет мужчины, к которому она может за ней обратиться?..» Но какой-то детский страх, отчаянная боязнь услышать, как Вера церемонно произносит на прощание: «До свидания! Было очень приятно познакомиться!» - мешали трезво оценить ситуацию. Он не хотел с ней прощаться - ни сейчас, ни через пару часов, никогда!.. И потому терзал себя, внутренне метался от испуга к надежде, от присущей бизнесмену Волошину уверенности в себе к влюбленным бредням и тревожным ожиданиям давно, казалось бы, исчезнувшего Витьки, застенчивого и неуклюжего подростка.

А между тем Вера двигалась по его кухне так уверенно, по-хозяйски, что трудно было даже представить себе, как эта самая женщина полчаса назад дрожала в его машине, едва способная выговорить побледневшими губами несколько слов. Она быстро и умело смолола в ручной деревянной мельнице зерна кофе («Я, знаешь ли, не признаю электрических кофемолок...» - «Надо же, какое совпадение! Я тоже их не люблю»). Потом деловито осведомилась, водятся ли в его хозяйстве пряности («Корица, ваниль, кардамон?»), и наконец аккуратно и быстро расставила на столе самолично найденные ею в буфете маленькие чашки, вазочку с наколотым коричневым сахаром, молочник, который наполнила извлеченными из холодильника густыми сливками, коробку с печеньем... И когда Вера села напротив него, осторожно разлив по чашкам дымящийся кофе, когда закурила те самые свои одуряюще ароматные сигареты, Виктор вдруг испытал давно, казалось бы, забытое ощущение чего-то таинственно-романтического. Эти взгляды, эти паузы, эти обрывки вроде бы ничего не значащих, но таких многозначительных фраз... Даже шторы, задернутые на окне, показались вдруг символом их общего с Верой дома и общей - на двоих - любви... Смущенно, боясь, что женщина догадается по его лицу об этих мыслях, он поднял взгляд и только теперь увидел глаза Веры.

Какой у них удивительный, редкий, насыщенный изумрудный цвет! Зеленый, как дверь в клубе знакомств и в рассказе О'Генри. Дверь, за которой скрывается счастье...

Кухню заполняло смешанное благоухание кофе и сигарет. Редкие фразы падали в тишину, как капли дождя в засуху, такие выразительные от своей беглости и недосказанности.

- Я - по профессии врач... В этот клуб знакомств попала совершенно случайно...

- Я тоже случайно... Впервые, а вы? - он снова не решался сказать ей «ты», словно боясь, что это разрушит туманный романтический ореол, и она, видимо, почувствовала это.

- Так, была несколько раз... Давайте не будем об этом... - и опять пауза.

- Дома, наверное, волнуются, куда вы подевались? - с замиранием сердца спросил Виктор. - Может быть, нужно позвонить, предупредить, что вы задерживаетесь...

- Нет, это ни к чему. Дома меня никто не ждет.

После этого признания, сделанного как-то неохотно, молодая женщина опять надолго замолчала.

Виктор совсем растерялся, не зная, как понимать ее слова - то ли как ничего не значащее замечание, простую констатацию факта, то ли как многообещающий намек... И только увидев, как она, отодвинув чашку с коричневой гущей на дне, потянулась за салфеткой и аккуратно промокнула ею чуть тронутые розовой помадой губы, внезапно понял, что до ее ухода остались считаные минуты. И торопливо заговорил, не уставая поражаться собственному волнению:

- Вы прекрасно готовите кофе, Вера, действительно, намного лучше, чем я. Я пил такой только в Вене.

- Благодарю вас. И за комплимент, и за приглашение домой, и за вашу помощь - там, в клубе... Но уже поздно. - Она поднялась со стула, всем своим видом давая понять, что беседа окончена.

Волошин неловко встал вслед за ней. Как остановить, как удержать ее? Она сама, без каких-либо расспросов с его стороны, обмолвилась о происшествии в «Зеленой двери», так странно связавшем их, и ему хотелось поговорить об этом поподробнее. Как жаль, что он так глупо молчал и только пялился на нее, пока они сидели за столом!.. Однако она права: уже поздно, часы недавно пробили двенадцать. У него больше нет причин удерживать ее.

- Хотите, я вызову своего водителя? - убитым голосом спросил он, изо всех сил стараясь хотя бы быть вежливым. - Юра доставит вас домой целой и невредимой, на него можно положиться.

Вера еле заметно улыбнулась, и он внезапно разозлился. Что за чертовщина?! Любой другой женщине он давно уже предложил бы остаться с ним на ночь - они ведь не дети, и если уж она сама практически напросилась к нему в гости... Он был почти уверен, что эта самая гипотетическая «любая женщина» правильно поняла бы его, и, независимо от того, что ему довелось бы услышать - согласие или отказ, - его настроение не пошатнулось бы, а самооценка не пострадала. Отчего же теперь он тушуется, встретив взгляд удивительно зеленых глаз? Отчего так боится услышать «нет»?

Вера не сказала ни одного из тех слов, которые Волошин ждал от нее. Просто гибким кошачьим движением потянулась, снова откинула волосы назад тем самым резким поворотом головы, который сводил его с ума, и проговорила так просто, так буднично, словно они были давно женаты:

- Я очень устала. Может быть, будем укладываться?

Вероятно, у Волошина был слишком уж оторопелый вид, потому что, взглянув на него, она все-таки сочла возможным объясниться:

- Вряд ли разумно мне будет сегодня возвращаться домой, как вы думаете? Тот человек знает мой адрес, и я боюсь, что...

- Конечно, конечно... - Виктор был так счастлив, что путался в словах. - Я и не предполагал, что мы с вами расстанемся, и...

Он не сумел договорить фразу, но, как выяснилось, это было и к лучшему. Молодая женщина отвернулась от него с явственно заметным холодком и произнесла так, что он чуть было не провалился сквозь землю при воспоминании о своих недавних «грешных» мыслях:

- Надеюсь, вы не поторопились с выводами? И не подумали ничего лишнего? Я ведь могу вам доверять, правда?

Он и не заметил, как и когда она сумела приобрести такую власть над ним, когда начала разговаривать так, словно она королева, а он - безответно влюбленный в нее паж. Однако это было неважно; все было неважно сейчас, кроме того, что она останется в его доме и, может быть, будет приходить сюда вновь...

Как ни странно, он не обиделся и не рассердился ни на ее вопросы, ни на тот тон, которым они были заданы. Напротив: ему показалось, что, обратившись к нему таким официальным образом и расставив все точки над «i», Вера дала ему шанс вновь почувствовать себя мужчиной, хозяином положения и главой в собственном доме. Все было сказано абсолютно однозначно, надеяться - сегодня, по крайней мере, - было больше не на что, и, следовательно, можно было уже не зависеть от ее капризов, ее настроения, ее решений. А потому груз неуверенности в себе и ожидания неудачи свалился с его плеч. Он ощутил себя прежним Волошиным и взял инициативу в свои руки:

- Мне кажется, вы уже доверились мне, когда приняли мое приглашение. Разве не так?

Поистине, ее перевоплощения были мгновенны. Она покорно склонила голову, и перед Виктором вновь появилась та испуганная и застенчивая женщина из клуба, которая покорила его в первые же минуты знакомства. И, с радостью принимая на себя ответственность за все, что еще произойдет или не произойдет в его доме сегодня ночью, как опытный военачальник перед сражением, он спокойно распорядился:

- Значит, так. Ваша комната - на втором этаже, слева. Там же ванная и вообще все, что вам может еще понадобиться. Пойдемте, я покажу, где что лежит...

Какое счастье, что домработница содержит гостевые комнаты в безукоризненном порядке, что постели всегда заправлены свежим бельем, а в ванной в любой момент можно отыскать запечатанную зубную щетку, чистое полотенце и новый халат в упаковке!.. Какое счастье, что Вера не расспрашивает о его завтрашних планах и даже не думает делиться с ним своими собственными! Какое счастье, что она так молчалива и загадочна и так не похожа на всех его прошлых подруг, торопившихся «застолбить» его в первый же вечер, точно он был участком на Клондайке, а они - золотоискательницами!

И какое счастье, что Вера так нравится ему - просто нравится, без всяких «зачем» и «почему»...

- Спокойной ночи, Виктор! - ласково проговорила Вера и, подхватив свою сумочку, направилась в ванную.

Пока она плескалась в ванной, он спустился в кабинет, включил компьютер, разложил перед собой бумаги и углубился в дела, которыми совсем не планировал заниматься в дни отпуска. Но как ни странно, в это глухое сонное время, уже после полуночи, вдруг захотелось поработать. Изумляясь собственной прихоти, с удовольствием погрузившись в обычные расчеты и планы, он и сам не заметил, как пролетело сорок минут и как нашлось вдруг изящное, нетривиальное решение задачи, упорно не дававшейся ему в течение последних нескольких недель. Так вот с чего надо начинать, приступая к земельному бизнесу! Хотя, конечно, без создания дочерней фирмы «АРКада», идею которой он вынашивал уже давно, тут не обойтись...

Ай да Витька, ай, молодец!.. Но когда дело было сделано и он, довольно позевывая, потягивался за своим рабочим столом, то вдруг сообразил, что наверху давно не слышно шума льющейся воды и что Вера, должно быть, уже легла. Только теперь он ощутил, насколько устал за день, вылез из-за стола и направился было в свою спальню. Однако рядом с крутой лестницей, узким винтом уходившей на второй этаж его квартиры, ноги Волошина сами замедлили ход. Сам не зная зачем, прекрасно понимая, что Вера уже спит и что он не станет будить ее ни при каких обстоятельствах, он все же поднялся медленно и осторожно, стараясь ступать как можно тише, к гостевой комнате и остановился у порога.

Дверь оказалась слегка приотворена, точно гостье неловко было запираться от хозяина в его собственном доме - или, может быть, тем самым она демонстрировала, что действительно доверяет ему? Или... Или так намекала, что ждет его? Изо всех сил сдерживая участившееся вдруг дыхание и безрезультатно пытаясь унять стук сердца, он на цыпочках подкрался к двери и заглянул внутрь. На полу лежали лучи света, пробивавшиеся с улицы сквозь неплотно задернутые занавески, и Виктор удивился тому, насколько ярко они освещали комнату. А, вот в чем дело - оказывается, Вера оставила включенным ночник у кровати!.. Бледно-желтый, рассеянный, приглушенный свет выделял мягкие очертания женского тела под легкой простыней, разметавшиеся по подушке волосы, которые показались вдруг при таком освещении темными, почти черными, и тонкий, чуть нервный даже во сне, профиль на фоне набивного рисунка белья - узора из стеблей и бутонов неведомых растений.

Господи, как похожа!.. Он даже вздрогнул: ему почудилось, что именно это лицо, этот профиль - да-да, этот самый профиль на фоне витиеватого рисунка - он видел где-то совсем недавно, буквально вчера...

Картинка возникла перед глазами так ясно и отчетливо, словно была реальной: белый лист, карандаш, скользящий по бумаге, рисунок, короткопалые руки Сережи...

Сережа? Точно, тот самый Сережа, из-за которого, как чувствовал Виктор, осложнились отношения с матерью...

Однажды - это было чуть больше года назад, в конце мая - явившись в Привольное в неурочное дневное время, Волошин застал дом запертым и услышал от охраны: «А Валентина Васильевна, как обычно, в клинике. Она возвращается только к вечеру».

В клинике? Как обычно?.. Виктор сдержал возглас удивления: не стоило показывать обслуживающему персоналу, что у родной матери имеются от тебя тайны. Он медленно прошелся по дорожкам сада, показавшимся ему в тот день на удивление безжизненными, вдохнул сладкий аромат пионов и сирени, потрепал за мягкими ушами старого спаниеля, жившего с матерью много лет... В воздухе неуловимо, но угрожающе пахло нехорошей тайной, непонятыми и ненужными секретами.

«Мама больна! - думал Виктор, машинально обрывая листья с ни в чем не повинной веточки молодой липы. - И выходит, больна давно и серьезно, раз ходит в клинику так часто и так надолго. Что с ней? И почему она ничего не сказала мне? Лечится в какой-то Богом забытой деревенской больнице... Я бы нанял лучших врачей, положил бы ее в самую престижную клинику, если надо, отправил бы за границу. Но она никогда и ни словом не обмолвилась о своем недуге... Неужели это что-то совсем страшное? Последний раз, когда я ее видел, она совсем не выглядела больной... Впрочем, говорят, рак бывает почти незаметен до самой последней стадии...»

Только когда сумерки поздней весны спустились на сад и огонек сигареты стал отчетливо виден в полутьме, он услышал на садовых дорожках торопливые шаги. Валентина Васильевна спешила к дому, на ходу разматывая платок на голове и всматриваясь ослабевшими глазами в силуэт на веранде. «Наверное, охрана предупредила, что я здесь», - догадался Виктор и легко поднялся из плетеного кресла навстречу матери.

- Ты приехал? - только и спросила она, прижав руку к сердцу, будто пытаясь унять его бешеный стук.

- Зачем ты так бежала, мама? - мягко упрекнул он. - Смотри: одышка, сердцебиение. Бледная такая... Чаю хочешь?

Она кивнула, присаживаясь рядом с ним за столом на самый краешек удобной деревянной лавки со спинкой. Виктор разлил кипяток из заново вскипяченного самовара и поставил перед ней дымящуюся чашку.

- Почему ты не сказала мне, что больна, мама? - тихо спросил он.

Валентина Васильевна, казалось, удивилась. Ее рука, державшая ложку, которой она потянулась к сахарнице, замерла на полдороге.

- Что ты такое говоришь, Витя? Почему ты решил, что я больна?

- Но ты же ходишь в клинику. Если не лечиться, тогда зачем?

По лицу матери пробежала тень, она вздохнула, но почему-то не с облегчением, а с напряжением.

- Ах, вот что... Нет, Витя, ты все не так понял. Я здорова. Это совсем другое...

Она прервалась на полуслове и пытливо вгляделась в лицо сына, совсем забыв о стоящей перед ней чашке, точно силилась решить сложную задачу. Похоже, раздумывала: сказать или нет? Сейчас или позже? Быть или не быть?..

А Волошин, у которого отлегло от сердца, с удовольствием прихлебывал янтарный, пахнущий бергамотом, напиток (его вкусы, по уверениям Аллочки Комаровой, не отличались изысканностью - он не признавал никаких «дарджилингов» и обожал заурядный «эрл грей») и молчал, делая вид, что не замечает взгляда Валентины Васильевны. Узнав, что тревога была ложной, он успокоился и твердо решил ни о чем не допытываться у нее. Зачем? Если она захочет, скажет сама. Если нет - так тому и быть. Каждый человек имеет право на собственную жизнь.

И она рассказала - гораздо больше того, что он мог бы предположить.

- В последнее время я часто бываю в одной клинике, Витюша. Она была построена здесь давно, еще в пятидесятые годы... Я помогаю там ухаживать за одинокими пациентами, разводить в прилегающем садике цветы - в общем, делаю, что могу. Там живут такие люди... они... словом, это интернат для умственно неполноценных больных.

Валентина Васильевна произнесла все это торопливо, точно рассказ тяготил ее. Но еще большей скороговоркой прозвучало другое признание, к которому, как показалось Волошину, его мать давно готовилась.

- Видишь ли, я очень привязалась к одному из тамошних моих подопечных. Его зовут Сережа, у него аутизм. Он очень милый, совсем беззащитный... Он тоже очень привязан ко мне. И я хотела бы взять его к себе, чтобы он жил здесь, в этом доме.

Ошеломленный взгляд, который поднял на нее сын, Валентина Васильевна встретила с твердостью, достойной древних римлянок. Тихо звякнула о фарфоровое блюдце почти уроненная на него чашка, колыхнулись от резкого движения белоснежная скатерть на столе, и Виктор сумел вымолвить только недоуменное:

- Здесь? В Привольном? С тобой, с нами?..

- Ты почти не бываешь здесь, сынок, - возразила на его невысказанный, но вполне явный упрек Валентина Васильевна. - А я целыми днями одна. Я всю жизнь заботилась о ком-то, всю жизнь работала. Не захочешь же ты, чтобы теперь твоя мать почувствовала себя ненужной и заброшенной старухой, забытой на антресолях и побитой молью вещью...

«Образ-то какой нашла!» - усмехнулся он про себя. И не возразишь, не поспоришь - сейчас это выглядело бы просто жестоко. Неужели мать задумала все это уже давно? Он попытался воспротивиться еще раз: «Мама, подумай! Чужой, да еще больной человек - это же безумие!» - но слабое его сопротивление было мгновенно и жестко пресечено Валентиной Васильевной:

- Я не так часто прошу тебя о чем-то, Витя. Если ты хочешь добра своей старой матери, ты, конечно же, согласишься со мной.

Все было сказано предельно ясно. Волошин подавленно молчал, пытаясь осмыслить этот неожиданный поворот в его семейных делах, но его острый ум, стратегический ум бизнесмена, на сей раз отказывался выводить какие-либо логические построения. Решение матери казалось странным, почти абсурдным. Виктор не мог взять в толк, чем оно вызвано. Единственное, что он понимал сейчас непреложно и точно, - это то, что он не станет спорить с матерью. Подумав, он решил, что бояться особенно нечего - охрану он подобрал хорошую, и если в доме появится душевнобольной, их бдительность, конечно, усилится, и мать всегда будет под надежной защитой. А потому он сказал небрежным тоном, как будто не желая придавать особого значения вдруг возникшему женскому капризу:

- Как хочешь, мама. Пусть будет так, как ты решила.

И уловил мгновенную вспышку облегчения в материнских глазах, полуприкрытых точно от непомерной усталости. Уловил - но так и не понял, чего же на самом деле стоил Валентине Васильевне Волошиной этот короткий, как будто случайный вечерний разговор...

С тех самых пор Сережа стал неотъемлемой частью Привольного.

Волошин был потрясен, когда увидел его впервые. Он отчего-то решил, что речь идет о ребенке, о маленьком мальчике - ведь мать называла его только по имени и ни словом не обмолвилась о том, что это вполне взрослый человек, на три года старше Виктора. Впрочем, назвать его взрослым тоже ни у кого не повернулся бы язык - поведением он скорее напоминал крайне застенчивого, нелюдимого ребенка. Волошину Сережа казался самым что ни на есть типичным «психом», хотя врачи утверждали совершенно иное.

- Это почти чудо, - заявил известный специалист, приглашенный сразу после появления Сережи в Привольном и осмотревший нового жителя волошинского дома со всей возможной тщательностью. - Для такой формы заболевания аутизмом больной очень развит: неплохо говорит, владеет зачатками грамоты, а рисует так и вовсе замечательно! Похоже, с ним много занимались все эти годы. А мы еще клеймим и порочим систему советского интернатовского содержания!..

С точки зрения Волошина, «неплохо говорит» было явным преувеличением. Да, вроде бы произносить короткие фразы Сережа умел, но делал это крайне редко. Во всяком случае, в присутствии Виктора. Да и вообще казалось, что в общении этот странный человек практически не нуждается. Он редко интересовался происходящим вокруг, не смотрел телевизор, не слушал радио и мог часами сидеть неподвижно, уставясь в одну точку невидящим взором. Единственное, что он умел и любил в жизни, - это рисовать. «Такое иногда случается с аутистами, - объяснил им профессионально-сочувствующим тоном очередной дорогостоящий консультант. - Понимаете, они ведь не сумасшедшие; по крайней мере, в обывательском понимании этого слова. Просто они живут в собственном мире. Медицина до сих пор не знает, кто они - ошибка природы или ее осознанное творение, как выразился один психиатр, скорбные гении неизвестной породы... Может быть, они просто разговаривают с нами на ином, неподвластном нашему интеллекту языке?..»

Сейчас, вспомнив об этих словах и еще о том, как горько тогда заплакала мать, внимавшая консультанту, словно великому пророку, Волошин почувствовал привычное раздражение и неприятный холодок в груди. «И что бы этому гению не оставаться там, где ему самое место, - в клинике для душевнобольных?» - невольно подумал он. И тут же устыдился недоброго чувства: ведь Сережа не навязывался ему, Виктору, не врывался в его жизнь. Да и в Привольном неуклюжий аутист появился не по своей воле. Странного человека привезла туда мать Виктора, впервые на памяти сына поступившая абсолютно по-своему, почти не посоветовавшись с ним - просто поставив перед фактом.

Вот и вчера Виктор случайно встретился с Сережей... Знакомую невысокую худощавую и нескладную фигуру он заметил на резной садовой скамейке еще издалека. В погожие дни Сережа нередко от зари и до зари просиживал на своем любимом месте. Иногда просто глядел куда-то перед собой бессмысленным взором, но чаще всего рисовал. И сейчас, напряженно склонившись над большим листом ватмана, он вдохновенно заляпывал большими мазками белое поле и не поднял головы даже тогда, когда Волошин подошел к нему почти вплотную. Виктор сам не понимал, зачем ему вдруг понадобилось заговорить с этим нелепым и таким неуместным на фоне ухоженного сада существом - обычно он просто молча оставлял рядом с ним на скамейке привезенные рисовальные принадлежности и торопился уйти. Но вчера у него было особенно хорошо на сердце, и хотелось быть добрым со всеми, и несправедливым казалось не поговорить с этим седым ребенком, которого так любит его мать...

- Здравствуй, Сережа. Рисуешь? Посмотреть можно? - и он кивнул на белый лист, почти целиком заполненный какими-то плавными линиями и крупными цветовыми пятнами.

Нередко случалось, что Сережа просто не слышал, что к нему обращаются, и приходилось повторять слова по нескольку раз, прежде чем он соизволял тебя заметить. Но в этот раз он среагировал тотчас. Поднял взгляд, доверчиво протянул свой изрисованный лист и выжидательно уставился на собеседника. Как будто давно надеялся на проявление интереса со стороны хозяина дома и только ждал момента, когда можно будет похвастаться перед ним своими наивными, но такими дорогими ему каракулями.

А Волошин от этого простого движения и смутился, и растерялся. Обратившись к тому, кого он считал недочеловеком, просто из вежливости, от хорошего настроения и внезапно нахлынувшей любви ко всему живому - даже такому, как этот несчастный, - Виктор тем не менее совсем не рассчитывал на ответный отклик. Он думал, что, скорее всего, Сережа, как обычно, даже не услышит его, и рассчитывал исчезнуть после первого же «здравствуй». Кляня теперь себя за свою неуместную вежливость, он присел рядом на скамейку и обреченно принял в руки изрисованный лист.

Принял - и изумился. То, что издали выглядело хаотичным нагромождением разноцветных линий и пятен, при ближайшем рассмотрении оказалось очень даже неплохо прорисованными бутонами, ветвями и листьями - голубыми, кремовыми, бледно-зелеными, розовыми, - а почти затерявшийся между ними женский профиль настолько удался, что Виктор некоторое время не мог от него оторваться. Он решил, что рисунок Сережи чем-то напоминает плакаты Альфонса Мухи, и вынужден был признать, что для больного человека мамин воспитанник рисовал более чем хорошо. Виктор и не подозревал, что аутисты на такое способны.

Посмотрев на Сережу взглядом, вмиг ставшим цепким и хватким, Волошин осторожно вложил лист обратно ему в руки и заметил спокойно, всего лишь констатируя факт:

- Ты очень хорошо рисуешь. Ты где-нибудь учился?

Но Сережа улыбался ему бессмысленной младенческой улыбкой и, кажется, просто рад был тому, что такой большой и важный человек остановился рядом с его скамейкой. Вдумываться в смысл задаваемых ему вопросов он, похоже, способен был далеко не всегда.

Сад в Привольном, заходящее солнце, резная скамейка, неуклюжая фигурка на ней, альбом на коленях, женская головка на листе... Вера?! Женщина с рисунка Сережи! Сходство профилей на рисунке аутиста и на подушке в гостевой комнате волошинской квартиры выглядело потрясающим. Точно рисунок Сережи предрек ему, Виктору, встречу с Верой... Неужели этот недоразвитый больной способен предсказывать будущее? Да нет, не может быть, ему, Виктору, просто показалось. Совпадение, наваждение, морок... И он тряхнул головой, пытаясь отогнать непрошеную тревогу и смятенно забившиеся мысли.

Надо же, какая муть лезет в голову! Еще бы, подтрунил он сам над собой: ты, Волошин, больше бы работал по ночам, а потом удивлялся бы внезапным совпадениям и странным похожестям. Нет, спать, батенька, спать!.. И, ступая все так же неслышно, он вернулся к себе на первый этаж, быстро принял душ, нырнул в прохладную постель - и мгновенно провалился в сон.

Среди ночи Волошин проснулся - что-то вдруг кольнуло в сердце, и он рывком поднялся в постели. Во сне он прощался с Верой у своих дверей - она уходила куда-то, улыбаясь ему своей покорной и одновременно чуть вызывающей улыбкой, - и, уже отворачиваясь в сторону, вдруг мимолетно коснулась его руки прохладными пальцами и певуче произнесла: «Спокойной ночи, Виктор!»...

Фраза была живой, совершенно реальной, а голос ее прозвучал так отчетливо и внятно, будто эти слова были произнесены ему на ухо. Именно так и сказала Вера, расставаясь с ним накануне вечером у двери отведенной ей комнаты на втором этаже. Почему же услышанная снова, но уже во сне, эта невинная реплика так испугала его? Внезапное пробуждение, холодный пот на лбу, отрывисто бьющееся сердце - это ведь тоже реальность, как и сказанные несколько часов назад слова...

А все было очень просто. Он вдруг сообразил, что Вера в тот самый миг назвала его по имени - хотя до этого ни разу так и не удосужилась поинтересоваться, как же, собственно, зовут ее гостеприимного хозяина. И это странное открытие, видимо, сразу встревожило Волошина, но не пробилось сквозь мощный заслон бодрствующего ума и проложило себе дорогу лишь в подсознании, через сон, через смутную завесу воспоминаний, надежд, сопоставлений, ассоциаций...

Почему его так беспокоит это маленькое несоответствие? В конце концов, в клубе... Нет, там они не успели познакомиться, там они вообще не разговаривали, ведь он даже не успел пригласить Веру на танец - этот сумасшедший напал на нее так быстро... Может быть, пока они пили кофе? Тоже нет, это Виктор помнил очень хорошо, потому что все время ждал, когда же она спросит, как его зовут, а она все не спрашивала, и его это и забавляло, и интриговало, и вызывало легкую досаду... Ах да! Она могла услышать его имя-отчество в машине, когда к нему обращался Юра. Ну, конечно же, слава Богу! Волошин, разумеется, не был уверен до конца, что водитель хоть раз за обратную дорогу назвал его Виктором Петровичем, но все же счастливо перевел дух, получив хоть какое-то разумное объяснение заданной ему загадке и не уставая изумляться тому, с чего вдруг эта маленькая деталь их взаимоотношений с Верой повергла его в такое волнение.

Теперь можно и снова заснуть. Но сон не шел; ранний рассвет уже пробивался сквозь шторы, и Виктор долго лежал в полутьме, чувствуя, как отступает тревога и расслабляются напряженные мышцы тела. Как это часто бывает при внезапном ночном пробуждении, мысли его были особенно ясны, думалось легко, и он, словно отлично выспавшись, уже строил планы на день, и в планах этих было счастье, потому что в них была Вера. «Да ты никак влюбился, Волошин?» - с остатками былой иронии спросил он сам себя и тут же ответил уже безо всякой насмешки: ну и влюбился, и что ж. Должно же было это когда-нибудь случиться... Его трезвое здравомыслящее «я» не хотело отступать, что-то еще нашептывало ему, но против того, что происходило сейчас с Виктором, у этого «я» не было шансов, и оно отступило, свернулось клубком и затихло в самом дальнем, самом запыленном уголке его сознания.

Он задремал вновь так же неожиданно, как и проснулся, и очнулся снова лишь оттого, что яркое солнце пронизывало комнату. Будто отвечая на его невысказанный вопрос, в гостиной гулко пробили старинные антикварные часы, и он успел сосчитать их удары: «Девять... десять... одиннадцать».

Ого, как поздно! Неужели он столько проспал?.. Выскочить из постели и одеться было делом одной минуты, и на протяжении всей этой минуты он надеялся, что его обоняние вот-вот уловит запах кофе, доносящийся из кухни, а слух зацепится за любой звук - голос, стук, шорох, - да все, что угодно, лишь бы это свидетельствовало о том, что в квартире он не один. Однако надежды оказались напрасны: в доме стояла мертвая тишина - такая, что слышно было мерное тиканье часов. И странная для июля прохлада летнего утра была единственным непривычным ощущением.

Значит, Вера еще спит. Ну что ж, это даже лучше: он сам приготовит ей завтрак, в конце концов, сегодня его очередь варить кофе. Виктор вышел из спальни, направился в сторону кухни, но не удержался, свернул к лестнице, единым легким движением взлетел на второй этаж и остановился у гостевой комнаты.

Дверь в нее теперь была уже не приотворена, а распахнута настежь. Постель аккуратно застелена, ночник выключен, даже штепсель выдернут из розетки, шторы раздвинуты, на прикроватном столике ни единой пылинки - такое впечатление, будто его протерли, наводя здесь перед уходом идеальный порядок... От присутствия в этой комнате молодой женщины, раздевавшейся здесь, расчесывавшей волосы, забиравшейся в постель, раскидывавшейся в сладком сне под тонким одеялом, не осталось и следа. Таинственная незнакомка исчезла, растворилась в воздухе, как сон, как видение, как галлюцинация. Так, словно ее никогда и не существовало.

Не в силах поверить в то, что она ушла вот так, неожиданно, не сказав ему ни слова и даже не оставив записки, Волошин совершил массу бессмысленных действий: зачем-то выглянул в окно, проверил, не осталось ли чего-нибудь из ее вещей в ванной, прошелся по всем комнатам квартиры и даже недоуменно потрогал замок у входной двери - он был довольно сложным, и не каждый смог бы в нем разобраться. Но то, что дверь оказалась закрыта правильно, доказывало: Вера справилась с этой задачкой шутя.

В общем, все было ясно: золотая клетка пуста, волшебная птица улетела. Ну и ладно, и не очень-то хотелось... Обиженный и раздосадованный, Виктор двинулся на кухню. Мрачно хлопая всеми дверцами, которые попадались ему на пути - от бара, буфета, холодильника, - налил себе стакан ледяного апельсинового сока и уселся за тот самый круглый стол, за которым они сидели вчера с Верой. Сидел и пытался вспомнить вчерашний вечер до мельчайших подробностей, ее улыбку, ее движения, каждое ее слово...

«Ну, хватит дурью маяться! - одернул он себя наконец. - Пора собраться с мыслями и как следует разобраться в ситуации».

Виктор не мог не признать, что его знакомство с этой загадочной женщиной выглядело странным, даже, пожалуй, чуть-чуть подозрительным. Но все-таки предположение, что Вера - банальная воровка или наводчица, Волошин отмел сразу. Слишком уж не похожа была его гостья на представительницу криминального мира. Как и на промышленную шпионку - по слухам, подобные методы стали приобретать в нашей стране все большую популярность. Кто знает, может, кто-то из конкурентов «АРКа», зеленея от зависти к их успехам, нанял какую-нибудь безработную актрису, чтобы она очаровала Волошина и похитила бы их коммерческие секреты из его домашнего компьютера? Да нет же, чушь собачья!

Хорошо, но тогда в чем же дело? Неужели он так ей не понравился, что она сбежала, едва забрезжил рассвет? Или по каким-то причинам ей нужно было провести эту ночь вдали от собственного дома, и подвернувшееся приглашение от Виктора просто оказалось как нельзя кстати? А может быть, она вынуждена скрываться? Или вообще не та, за кого себя выдает?..

Однако, дойдя до этого места в своих размышлениях, Волошин почувствовал, что мысли окончательно зашли в тупик. Это взбесило настолько, что он даже стукнул стаканом по столешнице - хорошо еще, что стакан был толстостенным, а стекло, из которого он сделан, небьющимся... Не та, за кого себя выдает? Да Вера вообще ни за кого себя не выдавала - она ведь так почти ничего и не рассказала ему про себя. И познакомиться с ним не старалась, и в постель к нему не лезла, и о бизнесе у него ничего не выспрашивала, и в компьютер не заглядывала - если б она заходила в кабинет, он бы точно это услышал. Получается, что он ей вовсе не так интересен, как она ему. А значит, нет ни малейшего шанса еще раз увидеть Веру, если только она сама того не захочет.

Как ни странно, осознав это горестное обстоятельство, он тут же с полной непоследовательностью почувствовал, что стало немного легче. Любая сложная задача всегда вызывала у него приступ энтузиазма, яростного бойцовского азарта - еще со времен школы и института. И раз вопрос о том, случайно ли Вера попала в его дом, теперь можно закрыть, значит, предстоит решить только одну проблему: разыскать понравившуюся ему таинственную незнакомку.

Москва вовсе не так велика, как кажется, и человек не иголка. Вряд ли молодая женщина, с которой он встретился в официально зарегистрированном клубе знакомств, может бесследно раствориться даже в самом крупном мегаполисе. И если даже и придется потрудиться ради ее поисков - так что же? Разве он не мужчина, не охотник и не молодец?.. Бросив взгляд на часы, чтобы убедиться, что время уже вполне рабочее, Волошин, насвистывая какую-то веселую мелодию, перебрал несколько телефонных трубок, которые были разбросаны у него по всему дому, нашел ту, с которой звонил вчера в клуб, и отыскал в электронной памяти нужный номер.

Сейчас он просто позвонит во вчерашний клуб, назовется и попросит дать ему телефон одной из их посетительниц. Конечно, ему вполне могут ответить, что у них так не принято, что эта информация носит конфиденциальный характер, но Волошин превосходно знал: нет в России такой бюрократической преграды, которую нельзя было бы обойти. В конце концов он сумеет разыскать либо тамошнюю начальницу Ольгу Геннадьевну, либо вчерашнюю дежурную Лизочку, всучит им парочку приятно похрустывающих в руках веских оснований светло-зеленого, почти как их дверь, цвета - и дело будет сделано. Подумаешь, бином Ньютона!..

Однако реальность вновь показала Волошину издевательски высунутый язык - его надеждам, как тут же выяснилось, не суждено было сбыться. Вместо мягкого живого «Алло!» Ольги Геннадьевны в трубке зазвучал ее голос с механическими нотками, не оставляя сомнений в том, что слова записаны на автоответчик. И сведения, которые тот выдал одним махом, отнюдь не способствовали оптимизму: «Здравствуйте! Вы набрали номер клуба знакомств для тех, кому за тридцать, «Зеленая дверь». С сожалением сообщаем вам, что наш сезон завершен; клуб закрыт, и новая встреча состоится в октябре. Ждем вас осенью и желаем вам счастливо провести отпуск. Если вы хотите оставить сообщение...»

Вот так, приехали. Виктор тупо уставился на противно запищавшую трубку, однако, как и следовало ожидать, никаких новых комментариев от нее не последовало. Ну и что теперь делать? Разумеется, можно сгонять во вчерашний подвал на Пречистенке, но что-то сомнительно, чтобы во время клубных каникул там оставался бы хоть кто-нибудь из персонала. И вообще не факт, что их офис со всей документацией - в частности, с таким нужным ему номером телефона - находится там постоянно. Весьма возможно, что они меняют свои помещения от сезона к сезону, от случая к случаю. Аренда в центре - Волошину ли этого не знать! - удовольствие не из дешевых, сомнительно, чтобы скромный клуб легко мог себе это позволить...

В общем, оставалось только одно: надеяться, что Вера вернется сама. В конце концов, может же быть у нее сегодня утренняя смена - она ведь работает врачом? А ушла тайком, чтобы не будить его и не доставлять новых хлопот... И вообще, балда эдакая, не забывай, что ты слишком мало знаешь об этой женщине, чтобы делать какие-то выводы о ее намерениях, искать объяснения ее поступкам или строить далеко идущие планы. Она ничем с тобой не связана, ничем тебе не обязана. Конечно, ты заступился за нее вчера в клубе, но так поступил бы любой - просто в ту минуту с ней рядом не было никого другого, более близкого. И то, что она пришла на этот вечер без спутников и сидела за столиком в одиночестве, тоже еще ни о чем не говорит; это могло быть случайностью, пробой пера, такой же, как и у тебя, Волошин, прихотью... Так что самое присутствие ее там вовсе не значит, что она - завсегдатай этого клуба, а следовательно, и координаты ее вовсе не обязательно найдутся в клубных документах и статистических записях. Помнится, она обронила, что оказалась в «Зеленой двери» всего пару раз...

«В общем, надо жить, Волошин, так же, как ты жил раньше. Жить и ждать».

Приняв это мудрое решение, он опрокинул еще один стакан ледяного сока, вернул попавшуюся ему на глаза турку на привычное для нее место и, вспомнив, что сегодня еще даже не удосужился умыться, отправился в ванную.

Контрастный душ, энергичные растирания махровым полотенцем и другие привычные и размеренные утренние действия быстро привели его в чувство. Однако когда он взялся за бритву, быстро протерев рукой запотевшее, как обычно, от горячего пара зеркало, и приблизил лицо к его теплому и гладкому стеклу, что-то в собственном отражении показалось ему необычным. На левой щеке, чуть-чуть стягивая кожу (а он-то все утро удивлялся странному ощущению дискомфорта!), желтело непонятное, невесть откуда взявшееся выпуклое пятнышко. Волошин потрогал его, потом поддел ногтем и, к его изумлению, пятно легко отделилось, подчинившись мизерному усилию его пальцев. «Похоже на воск, точнее, парафин», - решил Виктор, внимательно рассмотрев чуть липкий, специфически скользящий и тающий в руке комочек. При ближайшем рассмотрении ему удалось заметить пару темных волосков, прилипших к тонкому слою воска, что показалось совсем уж чудно.

Виктор недоуменно разглядывал снятую со щеки крошечную лепешку и пытался сообразить, откуда на его лице мог взяться парафин. Быть может, вчера, в клубе, он задел какую-нибудь свечу на столике? Да нет же, глупость, не было там никаких свечей! И дома они с Верой тоже их не зажигали, хотя такая мысль, признаться, и мелькнула в его шальной романтической голове...

А еще эти темные волоски, прилипшие к воску... Похожие на его собственные. Он еще раз приблизил лицо к зеркалу, как будто желая удостовериться во всем увиденном, и тут в глаза бросилась еще одна странная деталь, прежде ускользнувшая от его внимания. На левом виске, где уже начинала еле заметно серебриться седина, волосы оказались подстрижены немного короче, чем на правом, в результате чего лицо приобрело некоторую асимметрию.

«Что за чертовщина? - растерянно подумал Волошин, невольно хватаясь за зеркало обеими руками и напрягая взгляд, словно мог таким образом получить ответ у собственного отражения. - Я же только позавчера был в парикмахерской, где, встав из кресла, рассматривал прическу, и точно помню, что все было нормально... Может, во время драки мне этот клок выдрали? Но он не выдран, а вырезан, и за волосы меня никто вчера не хватал, и драки-то, собственно, никакой не было...»

Возможно, он еще долго стоял бы у зеркала, если бы не резкая трель телефонного звонка, прозвучавшая, как это водится, именно тогда, когда ее меньше всего ждешь. Звонил Юра, как показалось Виктору, немного запыхавшийся, точно только что прибежал откуда-то издалека. Но при этом в голосе звучала такая неприкрытая радость жизни, такой щенячий задор, что услышать его было приятно - почти так же приятно, как голос далекого друга:

- Виктор Петрович, вы вчера ничего не сказали мне насчет сегодняшнего дня. Вы собираетесь куда-нибудь? Я вам сегодня буду нужен? Особенно вечером?

Несмотря на симпатию, которую Волошин испытывал к молодому охраннику, такой напор ему не понравился, и он спросил резче, чем собирался:

- А что такое, Юра? У тебя есть какие-нибудь собственные планы?

Он с невольным сарказмом подчеркнул слово «собственные», и парень, почувствовав недовольство хозяина, слегка замялся:

- Ну, не то чтобы... Просто ваша машина... Хотел ее в автосервис отогнать.

- А что, с моим «Вольво» что-нибудь случилось? - забеспокоился Волошин.

- Да нет, не волнуйтесь, ничего серьезного, - поспешно заверил Юра. - Просто мне вчера показалось, что сцепление барахлит. Хочу, если позволите, отогнать машину в автосервис, пусть ребята посмотрят.

- Гм... А это надолго? Сам понимаешь, неохота мне безлошадным оставаться.

- Не, вряд ли надолго. Думаю, сегодня же наладят...

- Ну, раз так, хорошо, - согласился Виктор. - Приезжай, забирай тачку и сразу из сервиса отзвонись мне, доложи, как и что, понял?

- Понял, Виктор Петрович... Только... Можно я сегодня еще в одно место заеду? На Пречистенку?

- Куда-куда?

- Да в тот клуб вчерашний, где мы с вами... где вы... Ну, в общем... Понимаете, наручники-то мои вчера там остались. Ну, и...

- И?.. - затаив дыхание от предчувствия неожиданной удачи, поторопил его Волошин.

- Ну, я типа обещал тамошней девушке, Лизе, - секретарша она там, что ли? - что сегодня за ними заеду... Вот и спрашиваю - если я не нужен вам вечером...

Юра смущенно хихикнул, а Волошина обдало жаром внезапно вспыхнувшей радости. Мысленно благословляя своего любвеобильного помощника, мгновенно забыв о загадочном комочке парафина и выбросив из головы странности, обнаруженные в собственной прическе, он с нарочитой строгостью проговорил:

- Хорошо, я готов отпустить тебя на сегодняшний вечер. Но с одним условием. Когда разыщешь свою Лизу...

Он замолчал, не договорив фразу, пытаясь сформулировать просьбу. Юра тотчас воспользовался паузой:

- А чего ее искать-то, Виктор Петрович? Мы же знаем, где этот клуб, только вчера там были...

Волошин хмыкнул - он совершенно не собирался посвящать Юру в подробности. И продолжил:

- Когда найдешь Лизу, сразу дай мне знать. Она мне очень нужна.

По напряженному молчанию в трубке Виктор предположил, что Юра неправильно его понял, и счел нужным успокоить охранника:

- Хочу с ее помощью узнать кое-что о клубе.

- А, вот оно что! - с явным облегчением прозвучало в трубке. - Конечно, Виктор Петрович, как только - так сразу! Минут через сорок буду у вас!

- Да, приезжай, - отвечал Волошин.

Улыбнулся своим мыслям, которые были теперь куда веселее, нежели два часа назад, и дал отбой.

После того как Юра, получив из его рук ключи от «Вольво» и еще раз пообещав связать Волошина вечером с Лизой, отбыл в автосервис, настроение улучшилось до такой степени, что даже проснулось чувство голода. Ничего удивительного, ведь он не ел с самого утра... Да что там с утра - со вчерашнего обеда. За минувшие сутки произошло столько событий, что и подумать о еде было некогда.

Выходя из дома, он впервые за несколько лет не поздоровался с консьержкой Евгенией Михайловной, словно бы не заметив ее приветливой улыбки и не услышав радостного «Доброе утро, Виктор Петрович!». В первый момент ему даже стало неловко - он сам не понял, почему вдруг проигнорировал эту приятную женщину. Но тут же забыл обо всем - среди деревьев Гоголевского бульвара мелькнул стройный женский силуэт, удивительно напоминавший Веру. И, не обращая никакого внимания на скрип спешно сработавших тормозов и ругань водителей, вынужденных экстренно остановиться на полном ходу, чтобы не задавить его, он перебежал дорогу, лавируя между машинами, одним прыжком перемахнул через заграждение, промчался по газону и в мгновение ока догнал стройную девушку в белом льняном костюме. И, конечно, это оказалась не Вера. Девушка испуганно шарахнулась в сторону, когда он подбежал сзади и заглянул ей в лицо, и это почему-то очень разозлило Волошина.

- Дура! - невесть зачем выкрикнул он и побрел к переходу...

Верный своим привычкам, Волошин отправился обедать в ресторанчик, располагавшийся через два дома. Там его уже хорошо знали, были в курсе его вкусов и привычек и всегда оставляли свободным специально для него маленький столик на двоих у окна.

С аппетитом съев греческий салат, Виктор уже принялся за бифштекс с деревенским картофелем, когда в кармане завибрировал телефон. Волошин с досадой отложил вилку, нажал кнопку и услышал взволнованный голос Валеры Гордина:

- Вить, это я. Тебе надо срочно приехать.

На заднем плане слышалось глухое рычание, невнятный шум, похожий на стук отбойного молотка. Где это Валера - на стройке, что ли?

- Куда приехать? Во Францию? Ты что это, Валер?

- Да в какую, к черту, Францию! - заорал вдруг каким-то не своим, высоким и срывающимся, голосом Валера. Сразу появилась отвратительная, вяжущая пустота где-то внутри... Если уж Валера, всегда такой рассудительный и сдержанный, сорвался на крик - значит, дела плохи, хуже некуда. - Накрылась наша Франция медным тазом! Дроздова нас почти что с самолета сняла! И ты сюда приезжай, немедленно!

- Да куда приезжать-то? Где ты?

- Где ж мне еще быть, как не в этом чертовом Большом Гнездниковском переулке! - рявкнул Валера, заглушая отбойный молоток. Волошин отодвинул трубку от уха.

Глава пятая, в которой странный(2)

- Валер, я Юру отпустил, - он бросил взгляд на часы. Водитель, судя по всему, уже в автосервисе, а тот где-то на окраине, в Коломенском, кажется... Даже если вызвать Юру прямо сейчас, то дожидаться, пока Юра оттуда приедет через московские пробки, можно до вечера.

- Придется обойтись без Юры. Сам приезжай, такси бери, да хоть на метро! Главное - побыстрее!

Глава шестая, в которой мир начинает рушиться в прямом и переносном смысле

На метро Виктору все же добираться не пришлось. К чему такие жертвы? Сначала он попытался вызвать такси по телефону, но, узнав, что машина может быть подана в лучшем случае через час, плюнул и, выйдя на бульвар, тут же остановил частника на разбитом «Форде».

Водитель с крепкой щетинистой головой и черносливовыми, точно с персидской миниатюры, глазами, всю дорогу ехал молча, не глядя на пассажира. Только при въезде в переулок осчастливил его соображением:

- Здэс выхады. Дальще нэ еду. Видищь, какой дальще пухтим-бухтим.

Деньги он взял, несмотря на волошинский имидж состоятельного человека, весьма умеренные. Или Виктор просто отвык от цен за проезд на частниках.

Что такое «пухтим-бухтим», так и осталось неизвестным. Возможно, название кавказского национального праздника. А возможно, волшебный зверь из «Тысячи и одной ночи». Так или иначе это слово наиболее точно соответствовало происходившему в районе дома номер двадцать восемь по Большому Гнездниковскому переулку. Здесь скопились, похоже, все аварийные машины Центрального округа, включая несколько пожарных расчетов. Зачем-то завывала сирена, люди в оранжевых комбинезонах суетились вокруг особняка... точнее, того, что еще недавно было особняком. Сегодня здание больше напоминало декорацию авангардного спектакля. Почти все окна в третьем этаже и часть во втором лишились стеклопакетов и, обведенные неровной траурной каймой, являли миру черное, выжженное дотла нутро комнат, в которых лишь пару недель назад был закончен ремонт. Наружные стены дома, еще недавно нарядно-бежевые, приобрели сероватый оттенок, сплошь покрылись грязными разводами и обширными влажными пятнами. Местами штукатурка, на которой держалась краска, обвалилась, открывая кирпичную кладку. Особый колорит зрелищу придавала тонкая струя воды, низвергавшаяся с третьего этажа и радужными брызгами падающая в сумрачный, затененный, заполненный народом двор.

Среди мельтешащих вокруг людей Волошин заприметил рыжие волосы и опущенные плечи Сашки Варфоломеева. Таким виноватым он, пожалуй, видел друга только один раз в жизни - когда они, девятилетние, играя в футбол, случайно угодили мячом прямиком в клумбу с какой-то редкой, махровой, кажется, китайской розой, которую Сашкина бабушка холила и лелеяла, как царственного младенца.

Да уж, если сюда примчался и Сашка, который обычно старается как можно меньше заниматься делами фирмы, - значит, ситуация и впрямь не из приятных...

- Бомба, Саша? - с надеждой спросил Волошин, подойдя к нему. - Поджог? Форс-мажорные обстоятельства?

- Проводка, Витя, - в голосе друга звучала глубокая скорбь. - Старая проводка. Как полыхнуло - мало не показалось!..

Рядом с Варфоломеем подскакивал, точно марионетка, которую дергают сверху за ниточки, господин Гвадалуччи; на его обострившемся, еще более горбоносом, чем накануне, лице калейдоскопом сменялись различные эмоции, от растерянности до гнева и наоборот. Передаточным звеном между Сашкой и итальянцем служил совершенно скукожившийся, спрятавшийся в свой неуместно светлый костюм переводчик, который только и успевал робко вставлять в назойливое жужжание итальянской речи:

- Господин Гвадалуччи требует объяснений... Господин Гвадалуччи указывает на нарушение контракта со стороны фирмы «АРК»...

Подошел Валера, из-под насупленных бровей взглянул в глаза Виктору. Между ними произошел немой диалог:

«Ну и чего ради ты меня позвал? Чтобы итальяшка мне нос откусил?»

«А что, по-твоему, справедливо было бы мне одному отдуваться?»

- Спокойно, господа, спокойно, - справившись с внезапным першением в горле, громко сказал Волошин. - Объясните господину Гвадалуччи, что все будет улажено... так сказать, к нашей обоюдной пользе...

А что он еще мог сказать?

Переводчик скрючился еще сильнее, на глазах превращаясь в пережаренную шкварку. Волошин перевел взгляд на остатки особняка, на все еще льющуюся сверху струю воды...

«А почему это так не нравится господину Гвадалуччи? - мелькнула у Волошина неуместно ерническая, словно бы не ему принадлежащая мысль. - Он же итальянец, значит, должен любить всякие развалины, водопады...»

Господин Гвадалуччи продолжал ругаться на своем языке и ожесточенно жестикулировать. Наверное, ему тоже было неприятно, что придется расторгать свежезаключенный контракт. Но что значили его неприятности по сравнению с убытками, которые понесет «АРК»! Непривычное чувство охватило вдруг Виктора, стиснуло его в горячей ладони: ему неожиданно страстно захотелось, чтобы мерзкий итальяшка заткнулся. Сейчас же! Любой ценой! Иначе он его сам заткнет! Отступив в сторону груды обломков, Волошин нагнулся. Под руку попался осколок стекла - вытянутый, треугольный, похожий на сверкающий кинжал. Если воткнуть его со всего размаха в горло - в это смуглое, аккуратно подбритое, с подпрыгивающим кадыком горло, - брызнет кровь. Красным фонтаном рванется она, дополняя поток льющейся сверху воды...

Под ногами прощально звякнуло, выпав из обессиленной руки, стекло. Виктор с недоумением смотрел на собственную ладонь, которую пересекала царапина. Образ господина Гвадалуччи, падающего с осколком стекла в сонной артерии, был настолько красочным и отчетливым, что Волошин точно знал: еще немного - и свершилось бы непоправимое.

«Господи, что со мной? Что это на меня вдруг накатило? Я ведь его чуть не убил!»

«Убил бы - и правильно сделал, - отозвался из глубины души какой-то незнакомый, низкий, темный, одновременно принадлежащий и не принадлежащий ему самому голос. - Нечего позволять всяким Гвадалуччи издеваться над собой!»

Усилием воли Волошин загнал вглубь подымающийся изнутри морок. Тот неохотно отступил, но обернулся тупой, ноющей болью в сердце. Виктор, как мог, игнорировал боль, старался отключиться от нее. Через переводчика он устанавливал детали происшедшего, пытался что-то обсудить, смягчить условия - но и без того было ясно, что он потерпел поражение.

Еще вчера мир был прекрасен. Он поворачивался к Волошину лучшими сторонами. Наверное, лишь оттого, что худшие он приберегал для этого, едва начавшегося, понедельника. Сначала исчезновение Веры, теперь катастрофа с особняком, разыгравшаяся перед глазами картина убийства и тупая боль в сердце.

Из Большого Гнездниковского проехали в офис «АРКа», где битва сторон продолжилась уже с участием юристов. Потерявшие всякую надежду на отпуск Сашка и Валера нервничали и злились. Аллочка Комарова непосредственно в этом сражении не участвовала, однако как глава бухгалтерии была на подхвате. И когда Волошин видел ее, ему казалось, что в подрагивании длинных, безукоризненно накрашенных ресниц кроется непонятное удовлетворение. Словно ей нравилось, что неверного возлюбленного постигло возмездие...

«Что за чушь! Она не может ничего знать про Веру! Да и чему ей тут радоваться? Она ведь сама пострадает... с денежной стороны... Зачем ей это?»

«Не зачем, а почему. Потому что она - подлая тварь, - подкинул ответ все тот же, исходящий из неизведанной глубины голос. - Хоть себе в ущерб, а мужику подгадит! Все они, бабы, подлые твари. А особенно Вера, которую ты все еще хочешь найти...»

Сердечная боль ушла. Зато запульсировало что-то в висках - не боль, не раздражение, а что-то опять-таки непонятное. Словно некий новый, глубинный и темный Виктор Волошин, которого он в себе не знал, застучал изнутри молоточком, напоминая о себе... Волошин отер виски носовым платком, который моментально стал мокрым - хоть выжимай. Виктор был как будто пьян или находился во сне, видел мир сквозь туманную пелену и не всегда понимал, что происходит. Вроде бы говорил с кем-то по телефону, вроде бы давал какие-то распоряжения Ниночке, вроде бы подписал несколько принесенных Аллочкой бумаг... Но что это были за документы, что именно он приказал делать секретарю и кто были его собеседники, Виктор не помнил...

- Витя, - негромко проговорил, наклонясь к нему, Гордин, - на тебе лица нет... Шел бы ты домой, сегодня можешь отдохнуть.

- Нет, Валер, нельзя! Итальянцы...

- Итальянцы уже уехали.

Глазами, перед которыми плавал туман, Виктор обвел свой кабинет. Да, и вправду уехали... Когда? А он и не заметил... Что-то сегодня было не так с окружающим миром. Он дробился на кусочки, которые тасовались в свободном порядке - совершенно не так, как ожидал Волошин.

- Езжай домой, Вить. И прими чего-нибудь от сердца. А то такая жара, плюс к ней такое потрясение - мало ли что...

«Заботится... Или делает вид, что заботится. На самом-то деле небось думает, какой му... мудрец этот Витька: вместо крупной выгоды устроил фирме крупные же неприятности. А может, как Комарова, в глубине души радуется моему поражению. Я всегда был самый удачливый! Удачливее их всех! А теперь...»

Не поблагодарив Валеру за участливые слова, даже не попрощавшись, Волошин вызвал такси и грузно вышел из кабинета.

«Как же темно... Темно и страшно...»

Если бы кто-то подслушал мысли Виктора Волошина, который валялся на постели в своей роскошной спальне, он очень удивился бы. Виктор рухнул на кровать, едва вернулся из офиса, расторгнув контракт с итальянцами, - и случилось это среди дня, среди солнечного летнего дня! Окна не были зашторены, и до темноты оставалось еще часов восемь, если не больше.

Но Волошина, скрючившегося, уткнувшегося лицом в подушку, мало интересовало, что происходит вокруг. Едва добравшись до постели, он впал в странное мутное состояние, полусон-полубред, словно угодил в какой-то другой, вязкий, темный и страшный мир, куда не проникают солнечные лучи. В этом мире он был жертвой, а где-то рядом находился хищник; но Виктор не мог даже приблизительно представить себе, какой именно. Кто терзает его - тигр? Волк? Акула? Гигантский паук? Да, паук, вернее всего, паук - ведь это они впрыскивают пойманным в сети живым существам яд, вещество, разжижающее внутренности, а потом высасывают их! Вот и Виктор чувствовал, каждой протестующей клеточкой чувствовал, что из него что-то вытягивают - нечто нематериальное, но от этого не менее необходимое. Паника побуждала двигаться, отбиваться, кричать, но что-то - возможно, приобретенная мудрость жертвы - подсказывало, что всякое действие бесполезно, оно лишь увеличит расход этого самого необходимого - а значит, пойдет на пользу хищнику. Того, кто его мучает, Виктор все еще не видел, но тем не менее вдруг отчетливо представил. Волошин с детства ненавидел пауков - их раздутые, словно налитые белесым гноем, брюшки, их членистые мохнатые конечности, их головы, усаженные вперемежку крохотными глазами и мерзкими щетинистыми выростами... Встретив паука в своей квартире, он раздавил бы его - причем не рукой, разумеется, а чем-нибудь, например, тапкой, которую бы после долго и тщательно, не прикасаясь, отмывал сильной струей воды.

Что же с ним будет, если он увидит огромного паука, размером с себя? Или хотя бы размером с собаку? Кошмар какой... Из окружающей темноты доносилось слабое шевеление, чье-то размеренное дыхание, и Виктор покрывался холодным потом при мысли, что вот сейчас хищник приблизится и явит свой отвратительный облик. Он безумно боялся, но одновременно желал, чтобы это поскорее произошло - потому что нет ничего страшнее, чем страх неизвестного. Когда конкретно знаешь, чего опасаться, уже легче. Уже появляется надежда...

Звонок. Совсем рядом. Виктор подскочил на кровати. В комнате было полутемно, но, к счастью, это оказалась не мрачная тьма неведомой жуткой пещеры, а голубоватые тени летних сумерек. Неужели он проспал полдня? И какой отвратительный сон ему снился! Отвратительнее всего, впрочем, было то, что и по пробуждении чувство опустошенности не исчезло сразу. Оно просто отступило - но осталось. Как будто сон закончился, а силы из него, Виктора, продолжали убывать...

Чушь! Волошин схватил трубку и нажал кнопку приема.

- Алло!

- Э-э... мне Виктора Петровича...

- Юра, это я.

- Виктор Петрович! Извините, не узнал вас...

- Да, Юр, я тут задремал слегка, вот и охрип во сне... - Что это он? Что с ним? Зачем оправдываться перед охранником?

- С вами все в порядке? - в голосе Юры звучала обеспокоенность. - Целый день звоню - а вы трубку не берете.

- Не брал - значит, не мог, - прозвучало грубо, но было наплевать. - Так что там у тебя?

- В общем-то, так себе новости, Виктор Петрович... Во-первых, машину вашу пришлось все-таки в сервисе оставить. Ребята сказали, там есть с чем повозиться, но через пару дней машина будет как новенькая!.. Вы только не расстраивайтесь, я вас пока на своей «девятке» повожу...

- А с клубом что? - резко спросил Волошин. Удивительно, но даже судьба любимой машины его сейчас не интересовала.

- А с клубом вообще фигня, шеф. Не нашел я ничего. Зеленая дверь на замке, куда девался клуб знакомств, ни одна собака не знает... Куда Лиза подевалась, тоже...

«И Вера», - мысленно добавил Виктор.

Вера... Да, он как будто бы не думал о ней в течение этого трудного, изнурительного, принесшего столько неприятностей дня - однако стоило назвать ее имя, она встала перед ним, как живая. Как живая... Хотелось бы, чтобы она, живая, была здесь, рядом с ним! Возможно, тогда он смог бы забыть этот дурной день... и этот дурной сон...

- Ладно, Юра. Не расстраивайся. Что-нибудь придумаем. Завтра поищем наш клуб вместе. Звони мне с самого утра, часиков так с девяти.

Не дослушивая Юриных благодарностей, оборвал связь, после чего разделся, принял душ, лег в постель и заснул - на этот раз по-настоящему и без кошмарных сновидений.

Глава седьмая, в которой Юра старается помочь своему шефу и частично преуспевает в этом

Двадцатипятилетний Юра Ковалев был искренне доволен своей жизнью. Что служило тому причиной - его неприхотливость и жизнерадостность, легкий и покладистый характер, или, возможно, фортуна и в самом деле его баловала - собственно, уже не так важно. Главное, что почти каждое изменение в его судьбе бесспорно можно было отнести к удачам.

Разве не везение, что после девятого класса он легко поступил в автотранспортный колледж, где выучился и водить, и ремонтировать машины? Потом была армия, десантные войска, где тоже подфартило - воинская часть попалась хорошая, с нормальными условиями и командирами. Дедовщины и прочего произвола, которым так пугают газеты и телевизор, практически не наблюдалось. Ну, не сахар, конечно, но, как выражался прапор Михалыч, «кормить в дороге никто не обещал» - все-таки армия, а не санаторий. Зато Юра получил отличную физическую подготовку, овладел навыками, необходимыми для телохранителя. Сразу после дембеля, за компанию с двумя корешами, махнул в столицу, где их взяли на работу в охранное предприятие. Через год его сманил оттуда один бизнесмен по прозвищу Лохнесс[Историю Евгения Крутилина по прозвищу Лохнесс и его жены Карины можно прочитать в романе Олега Роя «Банкротство мнимых ценностей».], в телохранители для своей жены Карины, соблазнив высокой зарплатой. Деньги и правда были хорошие, но у Крутилиных, такой была фамилия супругов, Юра долго не задержался. Эта самая Карина оказалась жуткой стервой, сначала чуть не открыто вешалась на него, а когда поняла, что ей ничего не светит (что Юра, идиот, что ли, лезть в постель к хозяйке?), устроила скандал и потребовала, чтобы муж его выгнал. Казалось бы, облом по полной программе? Но и тут Юрию Ковалеву снова улыбнулась удача. На тот момент Лохнесс уже не очень-то верил своей супружнице (поговаривали, что почти сразу после Юриного увольнения Крутилины развелись) и поэтому хоть и расстался с водителем, но не вышвырнул его на улицу с «волчьим билетом», как того требовала Карина, а рекомендовал хорошему знакомому, владельцу риелторской фирмы «АРК». И Юра так понравился Волошину, что тот почти сразу сделал его своим личным водителем тире охранником.

Тут-то и началась настоящая житуха! Виктор Петрович оказался начальник что надо, не хамил, не унижал, не ругался, всегда относился к Юре по-человечески.

Впрочем, он вообще ко всем относился по-человечески. За это его в «АРКе» и любили - не подхалимничали, а действительно искренне любили. И сам Юра чуть не больше других уважал и ценил этого худощавого, очень сдержанного человека, похожего на рано повзрослевшего мальчика-отличника. Юрию нечасто попадались такие начальники. Если честно, вообще в первый раз. Поэтому в отношении Волошина Юра был заботлив, как нянька. И тот платил ему добром. Чай, не каждый начальник станет вместе с подчиненным разыскивать его любимую девушку! Правда, как догадывался Юра, дело тут было не только в Лизе. А точнее, совсем не в Лизе, а в той дамочке, из-за которой вышел весь кипеж в клубе. Сдается ему, что-то у них с боссом не срослось - а он, похоже, запал на нее не на шутку. Впрочем, Юру это не касается. Его задача - делать то, что скажут. И делать хорошо. Но и только.

Так что на следующее утро, подав собственную машину четко в назначенное время, Юра никаких лишних вопросов шефу не задавал. Сначала они повторили его недавний маршрут, прокатились в дом на Пречистенке, где, что называется, поцеловали замок, еще раз убедившись, что зеленая дверь наглухо заперта. И это только раззадорило Волошина. Он приказал везти его домой, а сам схватился за телефон, и, вернувшись к себе, тотчас полез в компьютерную базу данных. Через несколько часов шеф Юры уже знал название и координаты организации, арендовавшей интересующий его подвал. Клуб, как он и предполагал, был скромным, собственного помещения не имел. Но, к счастью, удалось найти номер мобильного телефона хозяйки.

Ольга Геннадьевна быстро вспомнила нового члена клуба и сначала очень любезно беседовала с ним, всячески избегая, однако же, разговора о неприятном происшествии на последнем вечере. Но стоило Волошину закинуть удочку, мол, не мог бы он получить координаты одной из гостей вечера, как в голосе хозяйки зазвучали металлические нотки.

- Нет, извините, это исключено. Мы никогда и никому не разглашаем сведений о членах клуба. Это наше непреложное правило. Оно, кстати, записано первым пунктом в той программке, которую я высылала вам по электронной почте. Мне очень досадно, что вы не удосужились с ней ознакомиться.

- Послушайте, Ольга Геннадьевна! - Виктор разозлился, но изо всех сил постарался этого не показать. - Я, конечно, уважаю ваши принципы. Но, согласитесь, то, что произошло, явно выходит за рамки привычного нам с вами... Мне просто необходимо разыскать ту девушку и удостовериться, что с ней все в порядке. А, кстати, заодно встретиться с вашей помощницей, Лизой, кажется. Насколько я помню, у нее осталась вещь, принадлежащая моему охраннику.

Однако владелица «Зеленой двери» так до конца и не пошла ему навстречу.

- Хорошо, - проговорила она после паузы. - Телефон Лизы я вам дам, тем более что и она сама просила меня об этом. Но больше, извините, ничем вам помочь не могу. Правила есть правила. И не обижайтесь, пожалуйста. Я хорошо помню, каким успехом вы пользовались у наших девушек... Вот и посудите сами - как бы отреагировали, если бы я дала им всем ваш телефон?

На это Волошину возразить было действительно нечего. И посему не оставалось ничего другого, как распрощаться с Ольгой Геннадьевной. Впрочем, слишком огорчен он не был, так как надеялся получить желаемую информацию от Лизочки. Что-то подсказывало ему, что эта девушка окажется куда сговорчивее, чем ее начальница.

Так и вышло. Лиза (с ней, естественно, разговаривал уже Юра) пришла в восторг, едва только поняла, что ей звонит «человек, оставивший на ее попечение наручники».

- Ой, вы знаете, - тут же затараторила она, когда услышала в трубке Юрин голос, - а я хотела предупредить вас, что мы съезжаем с Пречистенки, но не успела: вы так быстро исчезли... А насчет наручников вы не беспокойтесь: когда мы освободили того... господина, я взяла их домой, и вы можете заехать за ними в любое время, когда вам будет удобно. Хоть сегодня!

- Видишь ли, Лиза, я работаю допоздна... - начал Юра и услышал в ответ:

- Ничего страшного, приезжайте, когда освободитесь, хоть в двенадцать. Я живу одна, ложусь поздно... Так что приезжайте, покормлю вас ужином. Продиктовать вам адрес?

Юра довольно улыбнулся: такое предложение, одновременно и наивное, и откровенное, без всяких экивоков приглашающее к любовному приключению, пришлось ему вполне по душе. Хорошенькая девчушка полностью отвечала его вкусам по части женского пола, он и сам рассчитывал рано или поздно добиться от нее приглашения в гости. И раз уж это получилось даже быстрее, чем он ожидал, и без всяких усилий с его стороны - так что же, значит, все к лучшему.

Прижимая плечом к уху телефонную трубку и коряво записывая Лизочкин адрес на пристроенной на колено бумажке, он бросил вопросительный взгляд на шефа и по зверскому выражению волошинского лица тут же понял, что, кажется, дал промашку, совершенно позабыв о главной своей задаче.

- Да, вот еще что, - с нарочитой небрежностью проговорил Юра, делая вид, что уже собирается прощаться. - Хотел еще кое о чем тебя попросить. Ты случайно не знаешь координат той женщины, из-за которой весь этот сыр-бор разгорелся?

- А зачем она тебе? - тон у Лизы стал жестким, как солдатская койка без матраса.

- Да это не мне, ты не думай... - растерялся Юра. - Просто она... То есть мой шеф... В общем... Уточнить кое-что надо...

Парень запнулся, откровенно запутавшись в своих объяснениях. Виновато разведя руками, он снова поглядел на Волошина, который сидел на пассажирском сиденье почти вплотную к водителю и потому слышал каждое словечко, сказанное звонким Лизиным голоском. Шеф уже строил своему охраннику гневные гримасы, когда в трубке вдруг прозвучал ответ, в котором не было ни грамма сомнения и который явственно выдавал в Лизе человека, не обремененного излишними этическими заморочками:

- А, ну если это для шефа, то другое дело! Правда, я не уверена, что ее телефон есть в наших списках... Но сейчас посмотрю. Тебе повезло, что все документы клуба пока у меня. Мы ведь еще не сняли помещение на следующий год, и Ольга Геннадьевна велела мне оставить бумаги у себя...

Болтовня девушки уже начала действовать Волошину на нервы, но деваться было некуда, приходилось терпеливо ждать.

- Ты ее фамилию знаешь? - продолжала щебетать секретарша. Юра перевел вопросительный взгляд на шефа. Тот покачал головой. Фамилии Веры он не знал. Да и в имени, признаться, не был уверен. Волошин не слишком удивился бы, если б узнал, что незнакомка только представилась Верой, а на самом деле звалась Надеждой, Любовью или Софьей. Или вообще Аделаидой. К счастью, Лизочку отсутствие данных не смутило.

- Ничего, найдем! Я ее помню, она у нас иногда бывает. У нее какая-то такая фамилия... Что-то такое красивое и связанное с птицами... Не Воробьева, не Коршунова, не Соловьева... Соколова? Вспомнила - Соколовская! Точно, Соколовская, Вера, кажется. Сейчас, сейчас... Только бы телефон был, а то наши клиенты не всегда оставляют свои координаты. А эта женщина бывает у нас нечасто, и каждый раз... Ой, вот, кажется, нашла! И телефон есть, домашний... Записывай.

Она бойко продиктовала семь цифр и добавила:

- Только Ольге Геннадьевне меня не выдавай, а то мне попадет...

Лиза еще что-то ворковала Юре, но Волошина это уже совершенно не интересовало. Он так строго поглядел на охранника, что тот мигом понял, что делать, быстро скомкал разговор, пообещав перезвонить с собственного телефона, и вернул шефу его мобильник. Тот сразу же набрал номер и долго слушал длинные равнодушные гудки. Никого.

- Рабочее время, Виктор Петрович! - начал было водитель. - Наверняка ее дома... - и тут же осекся под строгим начальственным взглядом.

Откинувшись на непривычное и оттого казавшееся особенно неудобным сиденье Юриной «девятки», Волошин поразмыслил несколько минут и затем снова потянулся в карман за сотовым. На этот раз он позвонил в офис.

- Здравствуй, Ниночка, как у вас там? Все в порядке? Ну и отлично. Соедини-ка меня с Дроздовой... Ленусик? Слушай, не в службу, а в дружбу, пробей-ка по общегородской базе данных адресов вот этот номер... Есть? Отлично. Так точно, Соколовская, Вера Игоревна. Как ты говоришь? Сиреневый бульвар? Да, знаю, Измайлово... Какой-какой номер дома? А квартира? Спасибо, дорогая, очень выручила. Ну, будь здорова...

Он снова заерзал на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Пока все складывалось неплохо. Пожалуй, теперь даже можно было обойтись и без Юриной помощи; уж разыскать-то дом на Сиреневом бульваре он способен и в одиночку... Так и быть, выполнит свое обещание и даст этому влюбленному чудику пару деньков отдыха - ведь Волошин в отпуске, и охранник-водитель ему не так уж и нужен... Он совсем позабыл в этот момент, что остался на какое-то время без собственных колес, однако и вспомнив об этом, равнодушно пожал плечами: в Привольное он пока не собирается, а для поездок по городу, слава Богу, существуют такси.

Но когда он сообщил о своем решении Юре, парень яростно воспротивился и даже замахал на шефа руками:

- Нет, Виктор Петрович, об этом не может быть и речи. Одного я вас никуда не отпущу. Вот оставил вас на этом проклятом вечере без присмотра - и чем кончилось? Отвезу вас в Измайлово, на Сиреневый, потом доставлю домой, а потом и Лизочкой... то есть, и собой заняться можно. А завтра с утра - как штык, в вашем распоряжении. Как всегда.

- За вечер-то разве с девушкой управишься? - насмешливо поддразнил его Волошин.

Но охранник на шутку не повелся. Покачав головой («Бизнес есть бизнес», - вспомнил Виктор его слова), он твердым голосом произнес:

- Девушка девушкой, а дело делом. На Лизу мне хватит того времени, в которое я буду вам не нужен.

Волошин кивнул, мол, поступай как знаешь. Сейчас он был слишком счастлив, чтобы обращать внимание на всякие мелочи. Он думал только об одном: еще немного, максимум несколько часов - и он наконец-то увидит Веру.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая, в которой врач Дмитрий Волковской понимает, что далеко не все в этой жизни можно объяснить при помощи науки

Митенька Волковской происходил из дворянского рода - менее знаменитого, нежели Юсуповы и Шереметевы, зато гораздо более древнего. Его предки уцелели во времена Ивана Грозного лишь благодаря тому, что старались вести жизнь скромную и незаметную - и в последующих поколениях скромность и незаметность вошли в их плоть и кровь. Волковские не стремились занимать высокие посты, не лезли в фавориты государям и тем более государыням. Они не преуспевали на службе, не совершали ратных подвигов и не богатели стремительно, в одночасье, чтобы потом, как это обыкновенно случается, еще более стремительно пасть. Все достояние, которым они располагали, составляло обширное имение на берегу тихой речушки: с добротным господским домом, полудюжиной небольших, но справных деревенек, щедрыми на урожай полями, березовыми рощами и отличными заливными лугами. И благодаря то ли малодетности, то ли практичности владельцев имение это, звавшееся Заречное, не постигла участь большинства родовых гнезд - оно не оказалось раздроблено и растаскано наследниками на куски, а каким-то непостижимым, но счастливым образом сохранилось в веках и процветало.

Любители деревенской жизни, Волковские почти не выезжали в столицы и уж тем паче за границу, жили тихо и уединенно, поддерживая связи лишь с родней да соседями, среди которых обычно и подыскивали мужей дочерям и жен сыновьям. Так продолжалось несколько столетий, вплоть до наступления бурного двадцатого века, с приходом которого в семье Волковских все переменилось. Отец Мити Владимир Львович оказался человеком совсем иной натуры, нежели его предки. Гренадерского роста, шумный, как мельница, он чувствовал себя в высшем свете словно рыба в воде. Сидеть бирюком в своем Заречном - ну нет, это ему не по нраву! В последний год девятнадцатого столетия Волковской похоронил отца и тотчас перевез семейство - жену Софью Григорьевну, двух дочерей, Надю и Любу, и новорожденного сына Митю в Петербург, где стал вести самую блестящую жизнь. Выезды, театры, наряды, балы и обеды, один роскошнее другого... Конечно, все это влетало в копеечку, но Владимир Львович не беспокоился этим, будучи отчего-то уверенным, что имение предков - бездонная золотая жила, которой хватит надолго. А меж тем управляющий уже слал в столицу пространные письма, в которых предупреждал, что надо бы сократить расходы, а то, не ровен час, средства закончатся и Заречное пойдет за долги с молотка...

Митеньки это до поры до времени не касалось. Заря его жизни была отрадна и ничем не омрачена. Любимец родителей и старших сестер, ни в чем никогда не знавший отказа, он рос шустрым и способным, примерно учился в гимназии, удивляя педагогов способностями к наукам. И даже когда дела семьи стали идти все хуже и хуже, Митя сначала не обращал на это внимания.

Настал 1914 год, началась война. На удивление некстати - хотя, казалось бы, разве война может быть кстати? Но для Волковских она грянула уж совершенно не вовремя, поскольку нарушала все их планы. На осень были назначены свадьбы обеих барышень - старшей, русоволосой Надежды, и младшей, белокурой Любушки. Но уже в августе стало ясно, что свадьбу Любы придется отложить - ее жених, офицер гвардейского полка, в первые же дни войны ушел на фронт. А в сентябре грянул выстрел.

Нет, война здесь была ни при чем, боевые действия до Петербурга не добрались. Но рано утром, еще до рассвета, выстрел прозвучал из кабинета, куда тут же сбежалась вся семья. Увидев тело Владимира Львовича, который неловко и грузно распластался на столешнице, прямо под собственным портретом, недавно доставленным от модного художника, маменька осела без чувств на пол. Сестры завизжали. А пятнадцатилетний Митя, застыв, как соляной столп, глядел на край стола, с которого сползала на пол струйка густой темно-вишневой крови и какие-то белые кусочки - одни склизкие, другие более плотные. Посмотреть в упор на то, что осталось от прекрасной, кудрявой папенькиной головы, он так и не посмел.

В народе говорят, что несчастье редко является в одиночку, мол, пришла беда - отворяй ворота. Именно так случилось с Волковскими. Следом за первым выстрелом грянул второй, неслышный: в предсмертной записке папенька сообщал, что вконец разорил свое семейство и не перенесет жизни в бесчестии. Когда эту новость разнесли по всему городу столичные сплетницы, последовали новые несчастья. Сначала жених Нади, клявшийся ей в вечной любви, покинул ее, едва узнав, что она стала бесприданницей. Наденька, до безумия любившая неверного суженого, повторила отцовский грех, наложив на себя руки, только по-женски, бесшумно - приняла крысиного яду. И тут же, следом, случилось еще одно страшное горе. Красавица Любушка, окончившая курсы сестер милосердия, не проработав в госпитале и недели, заразилась тифом и сгорела буквально на глазах.

В ту страшную, все изменившую осень Митя Волковской впервые ощутил состояние, которое стало свойством его на долгие годы: одиночество. Полное одиночество, которое не могли нарушить причитания матери, разом превратившейся из цветущей и молодой еще женщины в дряхлую старуху. Учителя в гимназии стали вдруг избегать спрашивать Митю на занятиях - они игнорировали его, словно одно его присутствие, одно общение с ним способно было причинить несчастье. Гимназические товарищи тоже отвернулись от старого приятеля, еще совсем недавно бывшего душой их компании. Митя стал презирать друзей за то, что в свои пятнадцать или шестнадцать лет они оставались совершеннейшими детьми. Самое страшное, что с ними случалось, - родительская порка за полученный на экзамене «кол» да насмешки прыщавой гимназистки, в которую они, как им казалось, были влюблены. Митя же смотрел на все это свысока. Он как будто мгновенно вырос и с высоты обретенного роста увидел, насколько беззащитен и одинок человек в этом грешном мире. Когда что-то случается с одним, другие не приходят на помощь. Каждый обязан позаботиться о себе сам.

И Митя заботился. Не об одном себе - о маме, для которой он остался единственной опорой. После гимназии его товарищи убегали домой обедать или отправлялись по своим мальчишеским делам, а он, с бурчащим от голода животом, в любую погоду брел с Литейного на Васильевский, с Васильевского на Невский, с Невского на Морскую... Частные уроки приносили небольшие, но столь необходимые в его положении деньги. Там он натаскивал по латыни второгодника, тут подготавливал малыша для поступления в гимназию, здесь подтягивал бывшего одноклассника, завалившего экзамен... На собственные занятия времени оставалось ничтожно мало, но была в этом и положительная сторона: не имея права, как прежде, скучать над учебниками, он приучил свой ум усваивать написанное молниеносно, опираясь не на зубрежку, а на логику. В классе он, борясь с дремотой (постоянное желание спать было не менее сильным, чем чувство одиночества), слушал объяснения учителя, не упуская ни слова. Болтать с друзьями, обсуждать сводки с фронта или фигуру известной актрисы ему было недосуг. Митя Волковской был не так богат, чтобы разбрасываться временем. И так занят, что происходившие в стране события как-то прошли мимо него. Война? Революция? Вторая революция? Да Бог с ними, с революциями, тут зима на носу, а им с маменькой дров купить не на что...

В итоге он окончил гимназию с блестящими оценками и поступил на медицинский факультет. Вообще-то Дмитрия больше привлекали другие науки - история, литература, языки, - но в процессе выбора верх взял здравый смысл. Доходы литератора и историка весьма ненадежны, а доктор - профессия нужная при любой власти.

Учеба в университете пришлась на трудные времена. Гражданская война, голод, лишения, отсутствие самого необходимого... Но это еще больше закалило будущего врача. Вместе с горсткой таких же энтузиастов-студентов он в самые лютые морозы пешком отправлялся через весь город (транспорт тогда не ходил) на занятия, где слушал в нетопленой аудитории лекции кутающегося в шубу профессора, у которого шел изо рта пар, и пытался делать конспекты одеревеневшими от холода руками. Приобретаемые с таким трудом знания увлекали и завораживали. Как многого, оказывается, уже достигла медицинская наука, но сколько еще осталось неизведанного и неизученного! А ведь это самое интересное!.. Особенно манило все то, что было связано с нервной системой, работой мозга, сознанием, психикой. И еще очень хотелось узнать, постичь, разгадать тайну жизни, смерти и старения. Отчего человеческий организм, просуществовав лишь смехотворно короткий срок, какие-то несколько десятков лет, начинает изнашиваться и необратимо деградировать? Ведь есть же на Земле существа, которые не стареют вовсе - акулы, например, или крокодилы. Неужели нельзя исследовать механизм старения и найти способ «отключить» его? Эта тема была чуть ли не самой популярной в их жарких дискуссиях с коллегами, и Волковской разбирался в ней намного лучше других. За страстное увлечение проблемой бессмертия друзья даже прозвали Дмитрия Вечный жид.

Еще больше, чем теория, студента Волковского привлекали практические занятия. В анатомическом театре он не испытывал ни ужаса, ни брезгливости, и воспоминания о кровавом месиве на столе после самоубийства отца его больше не пугали. Как не было и робости перед живыми больными, страха сделать что-то не так и нанести вред. Дмитрий очень быстро научился работать спокойно и хладнокровно, без ненужных эмоций и лишнего сопереживания страданиям пациента, которое может только навредить ходу лечения.

Он по-прежнему заботился о матери, но та так и не сумела оправиться от пережитых потрясений. Софья Григорьевна вроде бы ни на что не жаловалась, но становилась день ото дня все апатичнее, все безразличнее ко всему. И однажды, хмурым мартовским утром, когда Митино обучение в университете уже близилось к завершению, просто не проснулась, тихо скончавшись во сне.

По окончании учебы новоиспеченного доктора Дмитрия Волковского отправили работать в Орловскую губернию. Естественно, это не было его собственным решением - но время было такое, что выбирать не приходилось. Сказано - ехать под Орел, значит, нужно ехать. Иначе могут быть серьезные неприятности... И он отправился в деревню. Надолго ли? Никто этого не знал.

Жизнь в сельской глуши быстро засосала, как болото или зыбучие пески. Он научился сажать картошку, чинить прохудившуюся крышу и собственными руками валить деревья, чтобы запастись дровами. Свободного времени почти не было, все двадцать четыре часа в сутки, за вычетом недолгого сна урывками, уходили на обеспечение выживания и на работу. Бывали недели, когда несколько ночей кряду его вызывали в дальние деревни - к мечущимся в родильной горячке бабам, заходящимся криком от колик золотушным младенцам, стонущим мужикам с запущенными гнойными ранами... Лишь изредка, глядя на разыгравшуюся за окном метель или на дождь, водопадом низвергающийся с крыши, Дмитрий задумывался, и сердце сдавливало тоской. Сможет ли он когда-нибудь вырваться из этой круговерти? Или деревня поглотит его, как поглотила уже до него немало горячих сердец и светлых умов? И всем его мечтам, всем надеждам постичь однажды тайну бессмертия суждено сгинуть, сгнить здесь навсегда? Жизнь в деревне была вязкой, кондовой, перемены, которые принесла с собой новая власть, воспринимались людьми тяжело и неохотно, даже ропот, вызванный голодом и тяготами новой жизни, выглядел каким-то вялым, тусклым, тугим. Или Волковскому так только казалось? Не понимая и не желая понимать того, что происходит в стране, он старался держаться как можно дальше от политики. К счастью, от голода, царившего в те годы, он страдал меньше других - крестьяне расплачивались с ним продуктами, иногда отдавая последний кусок. Раскулачивание и продразверстка сельского доктора не касались. А сам он считал, что его не касается ничего, кроме науки. Ничто иное его не интересовало и не привлекало его внимания.

Случай изменил его - изменил всего, целиком. Но был ли то случай или закономерное стечение обстоятельств? Впоследствии, рассуждая об этом, Волковской приходил к выводу, что случай - воля необходимости. И то, для чего мы предназначены, нас не минует.

В то утро молодой врач был срочно вызван в одну из соседних деревень к зажиточному мужику Ферапонту, которого Волковской ранее немного знал: этот самый Ферапонт держал нескольких хороших лошадей и зарабатывал извозом. По дороге доктору рассказали, что Ферапонта лягнула в грудь норовистая кобыла и что он «дюже плох, аж кончается». Прибыв на место происшествия, Дмитрий с первого взгляда понял, что народные диагносты не обманулись. Ферапонт лежал на сене, задрав черную бороду, и на его бледном, заострившемся лице отчетливо проступало то, что по-латыни зовется «facies hippocratica» - описанная еще великим Гиппократом «маска смерти», несомненное предвестие конца.

- Чего уж там, - бегло осмотрев пациента, Дмитрий грубостью постарался прикрыть беспомощность, - опоздали. Вряд ли помогу чем-нибудь. За попом пошлите...

Исступленный звериный вопль ударился в стены конюшни. Это взвыла жена Ферапонта - круглая сдобная бабочка в платке, повязанном спереди на манер заячьих ушей. Обыкновенно она казалась Волковскому смешной, но отчаяние сделало ее ужасающей и грозной:

- Не хочу за попом! Не дам осиротить наших детушек! Зовите сюда Арину-вдову!

Среди присутствующих пробежал смущенный шепоток:

- Да нешто Аринку? Пожалеешь, гляди!..

- Бога побойся!

- А что мне Бог? - продолжала голосить та, что вот-вот могла стать вдовой. - Чай, не Богу моих детей ростить! Арину зовите! Пусть просит, чего душа пожелает!

Сразу несколько человек отделилось от толпы любопытствующих. Очевидно, пошли звать неведомую Арину.

Волковской, пока суд да дело, продолжал оказывать помощь, в которую сам не слишком верил, однако считал, что, пока больной жив, доктор не имеет права его покинуть. Впрочем, врачебный долг был не единственной причиной его задержки здесь. По совести, он оставался еще и оттого, что очень хотелось взглянуть, что это за Арина такая, которую зовут, когда всякая надежда потеряна.

Стыдясь своего любопытства, он не смотрел на дверь, вообще не поднимал головы, но появление Арины сразу почувствовал по тому, как расступились люди. Не так, как расступались они на прибытие врача... Если Волковскому, продиравшемуся сквозь толпу любопытных односельчан Ферапонта, пришлось их расталкивать, то теперь они расступались сами. Словно боялись даже краем одежды прикоснуться к той, которая двигалась, точно плыла, - высокая, уверенная и сильная. Одета во все черное, точно монахиня в миру. Немолода - на вид уже за тридцать. Лицом нехороша, даже дурна: широкоскулая, смуглая, рябая. Из узких черных прорезей глаз точно рыболовные крючки торчат, взгляд острый, цепляющий.

Едва кинув взгляд на Волковского, Арина отстранила его движением крупной, но не по-крестьянски мягкой, без мозолей, руки. Дмитрий и сам отступил: делать ему, по существу, было уже нечего. Ферапонт лежал, вяло раскинув ноги, покрытый липкой пленкой предсмертного пота, и только прерывистое биение пульса на сонных артериях выдавало, что он еще жив.

Врач предполагал, что Арина станет осматривать больного, и несказанно удивился, что женщина тотчас отвернулась от лежащего на сене мужика.

- Который конь его побил? - деловито спросила она.

Ей указали на стойло, в котором храпела виновница происшествия - сытая и гладкая гнедая.

- Лучшая наша кобыла, - простонала Ферапонтова жена.

- Кого жальчей - кобылу аль мужа? - строго спросила Арина.

Ферапонтиха потупилась.

- Мужа... - пробормотала она еле слышно.

- А коли мужа, так я тебе его верну, - Арина говорила резко, точно отрубала слова. - Только помни, что ты сама об том попросила. Как бы ни обернулось - помни! Поняла? Что молчишь? Али напужалась? Ну как знаешь, мое дело сторона. - И, видя, что женщина и впрямь медлит с ответом, колдунья повернулась, чтобы идти прочь.

- Постой, Арина! - кинулась к ней Ферапонтиха. - Согласная я! На все согласная! Только мужа верни!

- Ну, то-то же! - усмехнулась Арина и приказала: - Тогда золотишко неси, какое есть. Да чашу с водою.

Сама же решительно шагнула к стойлу гнедой. Та при ее приближении отступила и как будто вскрикнула - совсем по-человечески вскрикнула. Арина выпрямилась, из-под черного платка, покрывавшего плечи, мелькнуло длинное лезвие. Лошадиная кровь хлынула на землю мощной струей. Пошатавшись, гнедая свесила голову, а затем и рухнула, сминая перегородки.

Больше всего по здравом размышлении Волковского потрясло то, что животное, сокрушившее своего хозяина, дюжего мужика, даже не попыталось сопротивляться этой неизвестно откуда явившейся женщине. Словно Арина действительно воплощала собою смерть - всесветную силу, которой невозможно противиться...

Принесли золотые серьги, грубоватое, но тоже как будто бы золотое кольцо, дутый браслет и миску прозрачной воды. Что-то шепча над пенящейся лужей конской крови, Арина поочередно брала украшения и бросала их в воду. И тут новое потрясение ожидало молодого врача. Стоя совсем рядом с Ариной, он ясно, своими глазами видел, как исчезали, соприкоснувшись с поверхностью воды, серьги, браслет и кольцо. На дне миски их не оказалось, точно они перешли грань, отделяющую наш мир от другого, расположенного вне пределов здешней видимости.

Резкий вздох раздался за спиной. Вздрогнув, Волковской обернулся. На лицо Ферапонта возвращались живые краски. Вот он пошевелился, открыл глаза, застонал... Ферапонтиха вновь заголосила, но это уже был крик радости.

«Если больной по-настоящему хочет жить, такое возможно, - пытался уговорить себя Волковской в тот же день, меряя шагами свою убогую комнату. - У Ферапонта оказался необыкновенно сильный организм. Не исключено, что я ошибся в диагнозе. Также не исключено, что оказанная мною помощь принесла заметный, хотя и отсроченный результат...»

Тщетно! Уговорить себя не получалось. Волковской был достаточно честен, чтобы признать: приехав, он увидел Ферапонта умирающим, а оставил - выздоравливающим. Ни одна из принятых им мер не могла произвести столь чудесное действие. Значит, приходилось признать себя побежденным. И кем? Какой-то вдовой Ариной... Да кто она такая, эта Арина? Умелая фокусница, которая припрятывает золото ловчей цыганки? Женщина, ведающая некие тайные приемы народной медицины? Ведьма... Но здесь мысль останавливалась, исчезала, как драгоценности в миске с прозрачной водой. Поверить в существование ведьм - значило отбросить весь прежний опыт как заблуждение. И вступить в зыбкую область, полную таинственных теней.

Волковской знал, что не сможет успокоиться, пока не удовлетворит свое любопытство. Он пешком отправился в ту деревню, благо было не слишком далеко, через два поля и перелесок, и поздно, уже в сумерках, разыскал Аринину избу, к которой никто не хотел указать дорогу, а если указывали, то обиняками, открещиваясь и отплевываясь через плечо. Постучав в дверь, он услышал: «Входи, не заперто» - и вошел. Из сеней, где загадочно синело одно крохотное окошко, он, споткнувшись обо что-то железное и громкое, вроде ведра, вступил в терпко пахнущую травами горницу, где в дальнем углу на лавке сидела хозяйка. Она была одета так же, как днем, только взамен черной на плечи была наброшена алая, точно свежая лошадиная кровь, шаль с кистями. И еще - русые волосы, днем скрытые платком, сейчас водопадом струились на лавку, свисали до самого пола.

«Вот те на, - беспорядочно заскакали мысли, - в деревнях опростоволоситься - хуже, чем нагой показаться, а она при госте косы развесила... И что это у нее светится на стене - как будто бы не лампада... Правильно, откуда взяться лампаде, когда икон в красном углу нет...»

- Здравствуй, Димитрий Володимирыч, - степенно, нисколько не стыдясь распущенных волос, произнесла Арина.

- Откуда вы... ты знаешь, как меня зовут?

- А спрашивала, - объяснила Арина, так понизив голос, что стало ясно: спрашивала - не у людей...

- Спрашивала? Ну и что тебе обо мне сказали, кроме имени? - поддержал игру Волковской.

- Сказали, что сила в тебе сильная, какой ты сам в себе не знаешь. И велели принять тебя в ученье.

Волковской понял, что игры закончились, лишь когда Арина рывком, мгновенно преодолев разделявшее их расстояние, оказалась возле него. Оплели его крепкие ласковые руки, овеяли травным дурманом волосы...

- За ученье плату ни золотом, ни серебром не беру, - шептала Арина между поцелуями. - Беру - любовью...

Глава вторая, в которой Виктор и Юра ищут Веру, а находят совсем другого человека

До Измайлова Виктор и Юра добрались без задержек и приключений. Пробок в это время дня было мало, заметно обезлюдевшая на лето Москва, казалось, даже реже зажигала красный свет в светофорах, стремясь облегчить жизнь автомобилистам.

- А вот и наше место назначения, - сообщил Юра, когда его машина свернула со Щелковского шоссе. И пропел на известный мотив: - Сиреневый бульвар пред нами проплывает...

Указанный в базе данных дом отыскали быстро. К удивлению Волошина, это оказался обшарпанный панельный муравейник постройки семидесятых годов, откровенно не элитное жилье. Странно. Он был почти уверен, что Вера обитает в доме поприличнее - судя по одежде и аксессуарам, эта женщина не нуждалась в средствах...

- Похоже, вот этот подъезд. - Виктор указал на неплотно прикрытую полинялую дверь. - Останови где-нибудь здесь и подожди меня.

- Я с вами пойду, - произнес Юра тоном, не терпящим возражений.

Волошин не стал с ним спорить. Всем своим обликом дом на Сиреневом мало напоминал места, где респектабельному джентльмену можно появляться без охраны.

Внутри все выглядело еще более непривлекательно, чем снаружи. Домофона тут не было и в помине, старый кодовый замок не работал, лифт оказался сломан, и подниматься на шестой этаж пришлось пешком, вдыхая по дороге соответствующие обстановке ароматы и любуясь грязными стенами с сакраментальными надписями в духе «Анька дура», «Виктор Цой жив!» и даже «Катюшка + Светик = любовь» - именно в такой вот, нетрадиционной интерпретации. Но Волошину на все это было наплевать. Он считал, что самое главное - разыскать Веру, все остальное решится потом. В том числе и «квартирный вопрос». Владелец агентства недвижимости уж как-нибудь сумеет подыскать для любимой женщины подходящее жилье в нормальном доме. А еще лучше - поселит ее у себя...

На полутемной площадке, где, по его расчетам, находилась нужная квартира, их поджидало неожиданное препятствие. На полу, прямо у двери, которую они искали, сидел, привалившись к стене, человек. Судя по всему, он спал - запрокинув голову, прикрыв глаза и некрасиво разинув большой рот, из которого доносилось хриплое дыхание. Волошин с брезгливостью поглядел на бомжа и попытался обойти его, но это было не так-то просто.

- Позвольте мне, Виктор Петрович! - раздался из-за спины голос охранника.

Юра деликатно отодвинул своего босса в сторону, наклонился над спящим и воскликнул:

- Эге, шеф!.. Да это ж наш старый знакомый!

Теперь и Волошин узнал лежащего. Им оказался тот самый человек, который набросился на Веру в клубе, угрожал ей разоблачениями, требовал ответа на свои непонятные вопросы и вообще кричал что-то невразумительное, странное, дикое... Виктор повнимательнее присмотрелся к спящему. Тот действительно смахивал на бомжа, поскольку выглядел не лучшим образом: грязный, оборванный, взлохмаченный, многодневная щетина на щеках... Но при этом, как сумел заметить Волошин, костюм на нем, хоть и испачканный, помятый и порванный в нескольких местах, стоил (конечно, в лучшие свои времена) не одну тысячу долларов. На левой руке бродяги красовались часы известной швейцарской фирмы; стоптанные, давно не видевшие щетки туфли и рубашка, точнее, то, что от нее осталось, тоже явно были куплены не на Черкизовском рынке. Отметив все это, удивленный Волошин переключил внимание на лицо незнакомца, и в мозгу точно что-то щелкнуло.

«Черт бы меня побрал, а я ведь его действительно знаю! Я точно видел его раньше, еще до клуба!.. Вот только вспомнить не могу... Вроде бы нас даже знакомили, на какой-то презентации, что ли? Или он был нашим клиентом? Нет, вряд ли, скорее просто где-то на тусовке пересекались... Блин, как же его зовут?! И что он тут делает - в таком виде?»

Тем временем охранник уже тряс спящего за плечо, приговаривая:

- Ну, чего ты разлегся тут, дай пройти...

Ответная реакция незнакомца ошеломила их обоих. Лежавший открыл глаза и, увидев их, весь задрожал, забился, зашелся в истеричном, не по-мужски визгливом крике.

- Не трогайте меня! - орал он, брызгая слюной, отталкивая их от себя и вцепившись в Верину дверь так, как будто в ней была его последняя надежда на спасение. - Я все равно не уйду отсюда! Я должен ее увидеть, должен узнать... Я знаю, она там, она просто боится встретиться со мной... Открой мне, гадина! Открой же!

«Он совсем спятил! Он болен, наверняка болен!» - с ужасом думал Волошин, наблюдая, как этот странный человек исступленно молотит кулаками по старому коричневому дерматину. Юра же, сперва остолбеневший так же, как и его шеф, пришел в себя быстрее, чем можно было ожидать, и, крепко встряхнув незнакомца за плечи, рванул его в сторону от квартиры, по направлению к лестнице. Тот дико озирался, кричал, пробовал вырываться, тянул дрожащие руки к двери, из-за которой так и не донеслось ни звука; потом, захлебываясь, принялся лепетать что-то жалостное, обращаясь к Волошину и отчаянно жестикулируя; и наконец обмяк в крепких Юриных тисках и заплакал настоящими, большими, тяжелыми слезами... Еще мгновение - и охраннику удалось-таки стащить его вниз по лестничному пролету. Вскоре заплетающиеся шаги, ругательства и стоны донеслись до Виктора уже с нижних этажей, затихая по мере продвижения к выходу из подъезда и становясь все глуше, печальнее и невероятнее.

Волошин тряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение. Провел рукой по глазам, в которые точно песок насыпали, решительно шагнул к вожделенной двери - и замер рядом с ней, будучи не в силах протянуть руку и достать до звонка, не в состоянии забыть только что бесновавшуюся здесь фигуру и прогнать из памяти образ кричащего, плачущего, так странно знакомого ему человека. Бессвязный, невнятный лепет сумасшедшего, доносившийся теперь уже с улицы сквозь растворенные окна лестничной клетки, отвратительно действовал и на самого Виктора; ему отчего-то стало душно, муторно, даже тяжело стоять на ногах. Наконец, перестав вслушиваться в эти звуки, пересилив себя, он все же нажал на кнопку звонка, откликнувшегося неожиданно приятной серебристой трелью, и замер в тревожном ожидании, на несколько минут весь обратившись в слух. Но тщетно - из-за двери не раздавалось ни звука, ни малейшего шороха, ни намека на движение. В отчаянии Виктор надавил кнопку второй раз, потом еще и еще. И только минут через десять, окончательно убедившись, что в квартире никого нет, он наконец оставил свои попытки и понуро побрел вниз по лестнице.

Юра ждал его у подъезда, брезгливо отряхивая руки и безнадежно пытаясь вернуть приличный вид разорванному, видимо, в пылу борьбы рукаву рубашки.

- Я его в скверик оттащил, тут, неподалеку, - сказал он при виде хозяина, отвечая на его немой вопрос. - На лавочке пристроил. Пусть посидит, проветрится немного, придет в себя. Больной он на всю голову, Виктор Петрович, это уж ясно. Надо же было этой женщине так с ним влипнуть... И что он на нее окрысился?

Волошин махнул рукой, прекращая ненужный разговор. Ему отчего-то тяжело было слушать все это и неприятно даже мысленно представить себе безумную фигуру, притулившуюся где-то в «скверике неподалеку». Но один вопрос не давал ему покоя, и, помолчав немного, он все-таки его задал, с усилием выдавливая из себя слова:

- Он что-нибудь конкретное говорил... о ней?

- Да нет, какое там «конкретное»! Ругань, слезы и ничего больше. Да не думайте вы о нем, Виктор Петрович, видно же, что он просто псих!

В голосе Юры так отчетливо прозвучало стремление успокоить, утешить шефа, что Волошина аж передернуло от этой сочувственной жалости. И, разозлившись на себя за то, что раскрылся перед своим телохранителем, невольно обретая в целях самозащиты всегдашний уверенный тон - только так и можно говорить с обслугой, - он коротко и сухо приказал:

- Поехали домой, Юра.

Но водитель, похоже, совершенно не уловил нюансов его настроения.

- Не застали, да? - как-то уж совсем панибратски поинтересовался он. - Так что ж тут удивительного? Я же вам говорю - время-то рабочее! Она наверняка где-нибудь на службе. Давайте-ка приедем часа через три-четыре, тогда скорее всего застанем.

- Послушай, Юра! - одернул его шеф. - Что мне делать, я решу как-нибудь без тебя. А ты доставь меня на Гоголевский и езжай к своей Лизочке. До завтра ты свободен.

- А вы точно никуда больше сегодня не поедете? - озабоченно уточнил непрошибаемый охранник.

- Если куда-то и пойду, то это не твое дело! - Виктор повысил голос. - Ты мне на сегодня больше не нужен, понял?

Только после этого Юра наконец сообразил, что перебрал лишнего в своей фамильярной заботе о хозяине. Он молча наклонил голову и направился вслед за Волошиным к своей машине.

Виктор сам не понимал, что вынудило его так резко ответить Юре, который всегда вызывал у него симпатию... Сейчас симпатии у него не вызывал ни один человек. И более всего были отвратительны люди во дворе, уже начавшие с любопытством поглядывать на них. Вездесущие бабки и тетки в сатиновых халатах, глупая мамаша с отвратительным орущим младенцем, какие-то синюшные алкаши... Все они выглядели омерзительно и почему-то угрожающе, точно были не живыми людьми, а ходячими мертвецами.

И вновь стало страшно. Как тогда, в Большом Гнездниковском, когда он чуть не убил итальянца осколком стекла.

«Что это со мной происходит?» - мелькнула в голове мысль. Но Виктор не стал зацикливаться на ней, поторопился скорее сесть в Юрину машину.

Как только они покинули двор, он тут же вынул мобильный, позвонил в службу безопасности и приказал собрать всю возможную информацию о Вере Игоревне Соколовской, проживающей на Сиреневом бульваре.

Это был один из самых длинных, самых пустых вечеров в жизни Виктора Волошина. Вздрагивая от каждого шума за окном или за дверью, надеясь всякий раз, что уловленный им звук - это знак прихода Веры, то и дело проверяя, есть ли в трубке гудок и не разрядился ли его мобильник, он слонялся по собственному дому, не узнавая его, и с каждой минутой все глубже погружался в тоскливую прострацию. Он, разумеется, помнил, что не давал Вере номеров своих телефонов, но это казалось ему сейчас несущественным - в конце концов, она могла узнать этот номер так же, как он сам узнал ее координаты, или же, ничего не узнавая, просто вернуться сюда и позвонить в его дверь... Каждые пятнадцать минут он снова и снова набирал ее номер - то с городского аппарата, то с сотового, - насчитывал двенадцать длинных гудков и сердито отключался. Около половины девятого он не выдержал, поняв, что не успокоится, если тотчас же, сию же минуту не поедет к ней. Схватил мобильный, стал набирать номер Юры, но спохватился, вспомнив, что сегодня отпустил водителя на свидание с этой, как ее, Лизой... Да еще «Вольво», как назло, в ремонте... Впрочем, все эти мелкие помехи уже не могли остановить Волошина. Наскоро собравшись, он вылетел из дома, проголосовал у дороги и, вскочив в первую попавшуюся машину, какой-то еле живой от старости «жигуленок»-«шестерку», снова помчался на Сиреневый бульвар.

Вечером здесь было еще более оживленно. Сейчас, когда жара уже начала спадать, во двор, казалось, выбрались все жильцы окрестных домов: высыпали дети на роликах, со скейтами и велосипедами, молодые мамы выкатили коляски с малышами, люди постарше просто вышли подышать свежим воздухом - мужчины покурить, женщины обменяться новостями. У нужного Виктору подъезда три пожилые дамы обсуждали что-то криминальное, не иначе очередной милицейский сериал:

- ...подошел посмотреть - а он мертвый!

- Да что вы говорите? Совсем мертвый? Насмерть?

Провожаемый их взглядами, Волошин вошел в дом и, сопровождаемый доносящимся из-за какой-то двери высоким, с надрывом, голосом: «Я свободен! Точно птица в небесах...», принялся второй раз за день карабкаться на шестой этаж. Но, конечно, его визит вновь оказался безрезультатным. Прерывистая серебристая трель звонка повторялась вновь и вновь, но обитая грязным коричневым дерматином дверь так и не открылась. Квартира, в которой, судя по общемосковской базе данных, была прописана Соколовская В.И., не подавала никаких признаков жизни.

Виктору очень хотелось расспросить о Вере женщин у подъезда, все еще бурно обсуждавших сериал, но он почему-то не решился это сделать. Вышел на шоссе и, подняв руку, остановил проезжавшее мимо такси. Он точно знал, что и завтра, и послезавтра снова приедет сюда, на Сиреневый бульвар, где были теперь сосредоточены все его планы и помыслы. Но в глубине души все же надеялся, что Вера сама найдет его, сама проявится сквозь туман недоразумений и тайн, сама придет к нему, как возвращаются в родной дом люди, уставшие от дальних странствий. Прибыв к себе на Гоголевский, он снова продолжал как неприкаянный бродить из угла в угол, от входной двери к телефону и обратно.

Если еще вчера Волошин с убийственной самоиронией мог сказать себе: «Не узнаю тебя, приятель. Ты что, влюбился?» - то сегодня ни о самоиронии, ни о сарказме уже не могло быть и речи. Ему не хотелось копаться в себе или подтрунивать над собой, не хотелось разбираться в хитросплетениях собственных чувств. Он просто хотел, чтобы светловолосая зеленоглазая женщина по имени Вера, которую он позавчера увидел первый раз в своей жизни, снова сидела на его кухне, наблюдая за витиеватым дымком тонкой и длинной сигареты, снова молчала с ним рядом, вдыхая горьковатый аромат крепкого кофе, снова поднималась по узенькой лестнице на второй этаж его квартиры и, конечно же, снова бы - о, пожалуйста! - раздевалась в его гостевой комнате, сбрасывая невесомое платье и поворачиваясь к нему с выражением, которого он еще не видел на ее лице, но которое очень хотел увидеть...

Это был странный вечер, тягучий и муторный; и сам Виктор был странен сегодня, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Такие странные мгновения, должно быть, случаются в природе перед грозой, когда молний и грома еще нет, но все вокруг уже замерло в опасливом ожидании и безотчетном чувстве тревоги; так бывает и тогда, когда человек помимо своей воли опоен сильнодействующим лекарством или наркотиком, поработившим его сознание и отнявшим у него всякую способность рассуждать здраво. Но Виктор не проводил подобных аналогий и сравнений; он просто не думал об этом, как, впрочем, не думал и ни о чем другом. Единственная мысль его звалась «Вера», и только ею был полон сегодня его дом, и смутный ее образ струился на Волошина из любого зеркала, пока он бродил по своим хоромам, и только ее голос чудился ему в ночных звуках и шелестах, поглотивших его наконец, когда он, не раздеваясь, упал на свою неразобранную кровать...

Он думал о Вере весь следующий день. Думал, когда садился в Юрину машину, думал, пока колесил по городу, выполняя намеченные дела, думал, отвечая на раздававшиеся по мобильному звонки. И регулярно, каждый час, набирал номер ее телефона - лишь затем, чтобы вновь и вновь слушать равнодушные длинные гудки. На душе было скверно.

Зато весь мир вокруг, точно назло ему, Волошину, выглядел радостным и совершенно счастливым. Яркое летнее солнце играло на блестящих боках автомобилей, отражалось в стеклах окон и витрин; деревья шелестели густой сочной листвой, клумбы радовали глаз яркими красками цветов, прохожие, несмотря на разгар рабочего дня, все как один казались веселыми отдыхающими, были загорелы и беззаботны. Виктора подобный контраст с его собственным настроением злил чрезвычайно и еще больше выводил из себя.

Чувствуя дурное настроение шефа, Юра помалкивал, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, насколько ему это нелегко - парень весь так и сиял, довольная улыбка практически не сходила с его лица. Волошин отлично понимал, что охраннику не терпится поделиться восторгами, бушующими в его душе после вчерашнего свидания с Лизой, однако совершенно не желал вступать сейчас в подобный разговор.

Юра стойко продержался первые полдня, но после обеда, когда они ехали из ресторана, куда Волошин заехал чисто автоматически, по привычке, но оставил почти всю еду на тарелках нетронутой, у водителя зазвонил мобильный, и парень позволил себе то, чего раньше никогда не делал, - принялся болтать за рулем. Из его разговора с Лизой - а звонила, разумеется, она - легко было догадаться, что влюбленные расстались не далее как сегодня утром, но уже успели соскучиться друг по другу и ждут не дождутся, когда увидятся вновь. Волошину эти воркования были как острый нож, мысль о том, что кто-то так легко и просто заполучил все, что хотел, в то время как он сам с таким трудом ищет свое счастье и никак не может найти, казалась непереносимой. Виктор уже собирался как следует выговорить Юре, но тот, очевидно, уловил исходящую от босса волну недовольства и поспешил закончить разговор. Но и убрав сотовый в карман, охранник продолжал довольно улыбаться, и это стало для Волошина последней каплей.

- Ты лучше за дорогой смотри, - с неожиданной для самого себя грубостью выдал он. - А со шлюшкой своей как-нибудь потом потреплешься.

Юра в первый момент просто остолбенел.

- Ну что вы, Виктор Петрович... - забормотал он. - Лиза совсем не...

- Не шлюха? А кто ж она тогда, если легла с тобой в постель в первый же вечер? Шлюха и есть. Или ты думаешь, что это она только с тобой так, а с другими - ни-ни? Не смеши меня...

Сказал - и мстительно порадовался тому, каким изумленным, по-детски обиженным стало вмиг лицо охранника, как он сразу помрачнел и как надолго после этого замолчал.

Волошин и сам не понимал, откуда взялось в нем это растущее раздражение на все и вся, откуда приходит к нему непреодолимое желание огорчить, унизить собеседника, сделать ему больно - кем бы он ни был, пусть даже ни в чем не повинным перед ним телохранителем. Почему-то сегодня Виктору доставляло удовольствие ощущать свою власть над людьми. Какое право этот парень имеет быть счастливым, когда у его хозяина такие проблемы? Какое право имеет он сюсюкать со своей телкой, если он, Волошин, только что потерял любимую женщину - потерял, не успев с ней даже еще по-настоящему сойтись?..

И он сухо приказал:

- Отвези меня к матери.

За всю дорогу они не проронили больше ни слова, и, когда Юра, все с той же несвойственной ему молчаливостью, остановил «девятку» перед знакомыми воротами загородного волошинского дома, Виктор ощутил даже нечто вроде неловкости за свою недавнюю вспышку. Всю дорогу ему не хватало всегдашних шуток и веселых баек охранника, и теперь он подумал: «Вот черт! Теперь еще обидится... Ну, ничего: не сахарный - не растает. Избаловал я обслугу, пора им, однако, честь знать...»

Когда мрачный Волошин некрасиво, без всегдашней своей неторопливой грации, вылез из машины, Привольное показалось ему вдруг не земным раем, как бывало раньше, а досадной помехой на его жизненном пути. Его ощущения сейчас ничем не напоминали ту легкую, искрящуюся, подобно хорошему шампанскому, радость бытия, которая всегда захлестывала его по приезде к матери и которую он так остро ощущал в прошлый свой визит сюда. Как и несколько дней назад, в воздухе пахло клевером и мятой, все так же жужжал где-то рядом шмель, и так же празднично било в глаза солнце, хоть уже и клонившееся к вечеру, но полное вечным оранжевым блеском и горячей летней силой. Однако теперь Волошину и в голову не пришло раскинуть под этим солнцем руки, словно обнимая весь мир, и помчаться к своему дому вприпрыжку, с мальчишеским озорством поднимая пыль носками щегольских ботинок. Напротив, он поплелся тяжело и неуклюже, уныло глядя себе под ноги и больше всего на свете страшась той минуты, когда нужно будет улыбаться, быть милым и скрывать от матери то, что творится у него внутри...

Казалось, ту темную, тягучую, густо замешенную на раздражении тоску, что привез с собой Виктор, почувствовали в Привольном все. Эта тоска колкой изморозью повисла в воздухе, забила легкие обитателям поместья, рассеялась по аллеям и комнатам, заставила поникнуть заботливо выращиваемые на клумбах цветы. Первым, кто ощутил на себе всю ее разрушительную силу, оказался старый садовник, на свою беду попавшийся на глаза хозяину недалеко от ворот и только что в последний раз взмахнувший лейкой над этими самыми цветами. Мелкие капельки воды, блеснувшие в воздухе россыпью чистейших бриллиантов, ненароком обдали Волошина крохотными брызгами, и, хотя они оставили на одежде лишь пятнышки влаги, которые с трудом можно было бы разглядеть даже в сильный микроскоп, этого оказалось достаточно, чтобы раздражение Виктора вспыхнуло с новой силой.

- Ты что?! - зашипел он прямо в лицо старику таким тоном, какого прежде никогда не позволял себе в общении с зависящими от него людьми. - Совсем из ума выжил?! Не видишь, кто идет?

- Простите, - растерянно залепетал старик. - Я вас... я не увидел, как вы подходите.

- Так разуй глаза! За те деньги, что ты у меня получаешь, можно и очки себе купить, если уж к старости слепой стал... И что это ты тут развел? Что за безвкусная дрянь на клумбах? Сорняки какие-то, а не цветы! Смотреть противно!

Остолбеневший садовник принялся было объяснять ему, что эти вот самые сорта они выбирали вместе с Валентиной Васильевной, и ей очень нравятся именно такие, буйно-разноцветные, астры - говорит, от их красок у нее на душе веселее... Но все эти объяснения были сейчас Волошину ни к чему; он не услышал бы их, если бы даже его и впрямь вдруг начали интересовать цветы на его собственных клумбах. Между тем ни астры, ни мнение матери, ни оправдания садовника ему ничуть не были важны; его не касались сейчас ни логика, ни правда, ни красота, ни чья бы то ни было вина - истинная или мнимая. Его интересовала лишь возможность выплеснуть накопившуюся в душе боль на любую склоненную перед ним голову, и, дрожа от негодования - тем более постыдного, что он даже в этот миг прекрасно понимал всю его несправедливость, - Виктор быстро прошел мимо все еще оправдывающегося старика.

Мать он застал на веранде в любимом ее кресле-качалке. Металлические спицы резво мелькали в ее руках, старый спаниель дремал у ее ног, котенок на полу играл с упавшим и уже наполовину распустившимся клубком, а Сережа, о существовании которого Волошин успел напрочь забыть, сидел, привалившись спиной к резным перилам террасы, и увлеченно рисовал что-то, примостив альбом на коленях. Рядом хлопотала Захаровна, накрывая стол к вечернему чаю; самовар тоненько посвистывал в углу, птицы щебетали в густых кронах деревьев, склонившихся над крыльцом, и косые лучи вечернего солнца ложились на дощатый пол широкими светлыми полосами.

Вся эта совершенно идиллическая картина, такая уютная и спокойная, вдруг настолько возмутила Волошина, что он почувствовал себя непонятно почему оскорбленным. Он был чужим в собственном доме, посторонним для этой идиллии, а этот земной рай, некогда выстроенный и любовно обустроенный им самим, теперь отчего-то оказался потерянным для него, безжалостно отторгал его от себя, не хотел подпускать близко... «Вдали от рая» - так, кажется, назывался знаменитый голливудский фильм, который он посмотрел совсем недавно. Теперь это название мелькнуло в его голове, снова раздражило его своей нарочитой литературностью и заставило разозлиться уже по-настоящему. А потому, не пытаясь больше сдерживаться, он громко и с сарказмом, которого, пожалуй, ни разу не слышало от него его любимое Привольное, тяжело шевеля будто склеенными губами, выговорил:

- Здравствуйте. Отдыхаете, значит? Ну-ну, отдыхайте...

Валентина Васильевна вскрикнула от неожиданности, уронила клубок, и котенок довольно умчался прочь со своей новой добычей, высоко задирая полосатый хвост. Захаровна громко звякнула чашкой, неловко поставленной на стол, взглянула на Виктора с несвойственной ей тревогой и подалась ему навстречу с обычным своим тихим и ласковым: «Здравствуй, Витенька!» Старый спаниель проснулся и, радостно тявкнув, поспешил к хозяину. И только лишь во взгляде Сережи, брошенном на Волошина как-то искоса, не мелькнуло ничего, кроме детского любопытства и вроде бы даже досады - словно аутист недоумевал, откуда вдруг в его маленьком, тихом и уютном мирке взялся этот большой человек, так неприятно кривящий губы, так громко и зло произносящий обычные слова приветствия и так некстати отрывающий их всех от привычных вечерних занятий...

Может быть, если бы воспитанник матери вообще не заметил появления Виктора, было бы лучше. Но этот взгляд неопровержимо свидетельствовал: Сережа отреагировал на него и в самом деле как на случайного, незваного гостя, каким, по всей вероятности, Волошин только и мог представляться его затуманенному сознанию. И, чувствуя себя теперь правым в своей обиде на весь мир, позволяя своей злобе вскипеть и поднять голову, хозяин усадьбы процедил сквозь зубы:

- Господи, каждый раз как ни приедешь домой - так угодишь в богадельню! Ты, мама, всех ли сирых и убогих вокруг себя собрала? Строил дом для себя, а получился какой-то приют для ущербных! Неужели я не могу даже в отпуске побыть дома один? Без этих... уродов?

С ужасом чувствуя, как его заносит куда-то, откуда возврата нет и быть не может, он пнул ногой взвизгнувшего спаниеля, а затем наклонился и брезгливо поднял валявшиеся рядом с Сережей раскраски, привезенные ему в прошлый приезд. Девственная белизна намеченных контурами фигурок доказывала, что аутист так и не притронулся к ним, предпочитая, должно быть, малевать на ватмане свои бутоны и женские лица.

- Мои подарки, значит, его не устраивают, - задумчиво проговорил Волошин в наступившей вокруг него полной тишине. - Этот кретин раскидывает их по всему дому, да еще смеет коситься на меня, как на врага... - и он медленно, с наслаждением и хрустом, несколько раз подряд разорвал тонкие страницы раскрасок пополам, взметнув их потом ввысь и позволив им опуститься на пол веранды жалкими белыми хлопьями.

Должно быть, это оказалось уже слишком. И мать, наконец-то пришедшая в себя после безумной сцены, разыгранной как будто напоказ и напоминавшей отрывок из спектакля самодеятельного театра, приподнялась из своего кресла. Спокойным, даже величественным движением приложив левую руку к сердцу, она глубоко набрала воздух в легкие, раскрыла дрожащие губы и готова уже была сказать что-нибудь горькое, совсем непоправимое - и это, должно быть, стало бы самым страшным из всего приключившегося с Волошиным за последние дни... Но нежданно между матерью и сыном встала Захаровна, повелительным жестом приложила пальцы к губам старой женщины и отвела в сторону хмурого взволнованного мужчину.

- Пойдем, пойдем, Витенька... Не надо тебе здесь оставаться. Пойдем со мной, ко мне...

Валентина Васильевна так и осталась стоять на веранде, ни словом не возразив против действий приживалки, как будто застыла рядом со своей качалкой, все еще издававшей натужный скрип и не успевшей даже остановиться с момента хозяйкиного порыва. А Сережа, словно и не заметивший агрессии, невольной жертвой которой стал, по-прежнему увлеченно водил карандашом по листу ватмана...

Волошин сам не понимал, почему он позволил старухе увести себя с веранды. Нехотя отбиваясь от ее настойчивых расспросов («Что с тобой, милый? Что случилось?»), он добрел с ней до ее сушильни, куда Захаровна так уверенно тянула его, и рухнул на деревянную лавку под окнами. Ему было по-настоящему плохо, и он не знал, что сделать, чтобы помочь себе. Все, что раньше всегда казалось ему здесь столь милым - тонкий аромат высушенного чабреца и подорожника, высокий кувшин с горьковато пахнущей настойкой, заботливо развешенные тут и там пучки пряных трав, - сегодня раздражало его, производило впечатление нелепой бутафории, казалось чем-то болезненно угнетающим. И, как ни уговаривала его старая женщина прилечь отдохнуть на ее кушетке, как ни совала ему в руки керамическую кружку с каким-то травяным настоем, он упрямо и несговорчиво отворачивался, отмахивался от ее причитаний, увертывался от попыток заглянуть ему прямо в глаза.

И все-таки уйти отсюда (что было бы самым логичным) ему не хотелось. Было в этой старухе что-то такое, что удерживало его, что нравилось - что-то такое простое и естественное. А может, держало здесь в первую очередь то, что он чувствовал: Захаровна его не обвиняет. Мать, одержимая стремлением воспитывать сына (даже сейчас, когда ему по возрасту полагалось бы воспитывать собственных детей), непременно начала бы читать ему лекции на морально-нравственные темы и довела бы до того, что ее трудновоспитуемый сын схватил бы какой-нибудь подвернувшийся под руку предмет и... ударил бы Сережу! Мог бы? Страшно об этом подумать, но мог бы. А если бы убил? Хотел же он убить того проклятого итальянца... К счастью, Захаровна не из учительниц. Простая деревенская бабушка. Вроде и не очень умная, болтает, что ей в голову взбредет, ерунду какую-то... Виктор как будто и не слушал ее, но от одного только голоса, от плавного певучего течения речи вроде как-то легче становилось...

- ...я ведь, Витенька, необразованная, в деревне выросла... Какое уж тут образование... После войны, правда, в город перебралась. Муж у меня городской был - не то чтобы художник, но вроде того... Ну а как схоронила его, опять вернулась в свою родную деревню, у меня там дом остался после родителей. Зять-то меня не залюбил, ну а чего мне с ним делить-то? А так я со всеми дружно жила... Да ты пей чаёк-то травяной, пей...

И он поддался ее уговорам, сделал из кружки глоток, второй... Прихлебывая настой, совсем не противный, напоминающий по вкусу чай каркаде, Виктор словно отплывал к далекому берегу под аккомпанемент ее напевного голоса. Голова кружилась, мысли путались, все воспринималось как сквозь сон - но это состояние совсем не напоминало те кошмары, в которые он последнее время словно проваливался. Легкая приятная дремота, сладкий дурман, запах трав, расплывающиеся перед глазами образы, смутные видения, листья, цветы и бутоны, тонкий профиль Веры... Вера?!

- Я же вижу - Вера у тебя в душе, - вдруг отчетливо произнесла Захаровна.

Вера!.. Сознание тотчас выхватило это слово из общего мелодичного ручейка старухиной речи. Виктор дернулся, словно разбуженный. Откуда она знает?

- Что ты сказала, Захаровна?

- Я говорю: жить надо с верой в душе. Тогда все преграды сможешь преодолеть.

Ах, вот оно что! Обаяние мгновенно рассеялось. Как ему могло померещиться, что она говорит о Вере, о его Вере? Бред какой-то!.. С чего он решил, что стало легче? И вообще - зачем он здесь? Что он делает в этой сушильне, что заставило его слушать полоумную эту старуху?

- Да что ж такое! - возмущенно заорал Виктор, вскакивая с лавки. - Была дача как дача, а теперь - сумасшедший дом! Идиот и две спятившие старухи!

- Останься, Витенька, - с непонятной настойчивостью просила Захаровна, точно не слыша его грубых слов. - Побудь у меня. Неладно с тобой. Дурное у тебя в душе. Давай-ка я тебя подлечу, поправлю...

Но эта ее навязчивость оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения Волошина. И, окончательно отмахнувшись от старухи, выдав напоследок какую-то ахинею насчет «народного творчества, которое развели здесь, понимаешь, как в аптеке», он пулей вылетел из бабушкиной сушильни и помчался по направлению к воротам.

Юра, как всегда, дожидался его в машине, грыз травинку и слушал радио.

Твои глаза зеленые, твои слова обманные

И эта песня звонкая свели меня с ума... -

уловил Виктор и, весь налившись кровью, выкатив глаза, заорал в полный голос:

- Выруби! Выруби эту дрянь немедленно!

Валентина Васильевна застыла на крыльце, освещенном уже клонящимся к закату солнцем, провожая сына взглядом, который туманили слезы. Она не сделала даже попытки вернуть Виктора. Привычная боль провела по сердцу огненным ножом, и женщина полезла в карман юбки за тюбиком нитроглицерина. Таблеток с каждым разом требовалось все больше, а помогали они все меньше...

Грудная жаба... Так называлась в старые времена ее болезнь. Знал бы кто, какую мерзкую жабу она почти сорок лет носит в своей груди! Неудивительно, что эта тайна, крепчая и набираясь сил с каждым годом, в конце концов стала кусачей. Удивительно только, как она еще раньше не прогрызла грудь своей хозяйки и не показала из проделанной дыры свою мерзкую бородавчатую голову. Чтобы все видели, какова на самом деле Валентина Васильевна Волошина, которую все считают женщиной с незапятнанной биографией, образцовой учительницей, великолепной матерью и прочая, и прочая, и прочая...

За время работы в школе Валентине Васильевне приходилось иметь дело с самыми разными учениками и их родителями, и она убедилась в правоте утверждения «Дети - наше зеркало». Родители могут выглядеть идеальными, точно из телевизионной рекламы, но если ребенок беспричинно агрессивен или, наоборот, всех боится и не смеет рта раскрыть у доски - значит, в семье что-то неладно. Валентина Васильевна старалась по возможности исправить таких детей, но всегда отдавала себе отчет, что изменить семью она не в силах. И чем старше становятся дети, тем резче выявляется в них то, что родители хотели бы скрыть, вероятно, от самих себя...

Волошины были безупречной семьей. Для всех - для родственников, соседей, друзей, сослуживцев. Лишь Валентина Васильевна знала, насколько это не так. Семья, в которой родители совершили преступление - пусть и не наказуемое согласно Уголовному кодексу, - безупречной быть не может. И предполагала - всегда, всегда предполагала! - что это не лучшим образом отражается на Вите. От него скрывали... все скрывали... Казалось - надежно. Надежнее некуда. Но разве он не чувствовал? Дети все чувствуют... все впитывают в себя... Дети - барометр семьи. Дети - зеркало, которое подносит нам к лицу сам Господь Бог.

Более чем тридцать лет Валентина Васильевна терзалась тем, что совершили они вместе с мужем. В последнее время к этим терзаниям добавилось чувство вины перед Виктором. Ведь она видит, что с сыном творится что-то неладное. Она давно заподозрила это - хотя бы по одному тому, что, дожив до тридцати шести, он так и не сумел установить прочные отношения ни с одной женщиной. Не является ли это следствием той фальши, которую он привык наблюдать в родительской семье? Он всегда был умным мальчиком и рано начал догадываться, что от него что-то скрывают...

Но теперь он давно уже не мальчик! Он взрослый! Он имеет право знать... Но при одном предположении, что Вите, сколько бы лет ему ни было, нужно будет раскрыть так долго скрываемую позорную тайну, Валентину Васильевну прошибал ледяной пот. А сердце - ее изношенное семейными драмами и учительской работой сердце - обжигало болью...

Одной таблетки нитроглицерина оказалось недостаточно. Валентина Васильевна отправила под язык и вторую. Над прудом полыхал летний закат. В сущности, этот закат может стать последним для нее. И ничего не изменится в этом мире. Никто не пожалеет о ней, кроме разве что... разве что одного человека. И этого человека зовут не Виктор. Ну а что же Витя?.. Да ничего. Сегодня она отчетливо прочла на его искаженном злобой, покрасневшем лице, что он ненавидит ее. И поделом. В свое время она совершила дурной поступок - и тем самым изломала свою жизнь. Это было бы еще куда ни шло... Но разве кто-то давал ей право уродовать чужие жизни?

Медленными, шаркающими, по-старчески неуверенными шагами к крыльцу приблизилась Захаровна. Погладила Валентину Васильевну по руке, и бывшая учительница тяжело вздохнула. Захаровна укоризненно и сочувственно покачала головой. Эти две старухи были совсем не похожи: одна - интеллигентная, другая - деревенская; одна - сохранившая признаки былой, слегка надменной, красоты, другая - типичная уютная ласковая бабуся... Но между ними царило полное взаимопонимание, не требующее слов.

Да и к чему слова? Каждая отлично знала, о чем думала другая...

Глава третья, в которой странное состояние Волошина получает неожиданное объяснение

В Москву Волошин и Юра вернулись уже в сумерках. И хотя Виктор, конечно, замечал, как часто поглядывает на часы его водитель, он не сразу отпустил Юру, а заставил сначала свозить его на Сиреневый бульвар. Разумеется, снова безрезультатно.

Собственная квартира на Гоголевском вдруг показалась холодной и неприветливой. Щедро плеснув виски в стакан, Волошин быстро осушил его и завалился спать. И как ни странно, почти мгновенно заснул.

Впрочем, вскоре его разбудил, выдернул из сонного плена резкий телефонный звонок - и это было весьма кстати, потому что на тот момент лоб Виктора уже покрылся холодной испариной, а кошмар, который он только что переживал во сне, даже сейчас, после пробуждения, заставил желудок сжаться в мучительном спазме. Плохо понимая спросонья, что происходит, Волошин все же привычным движением нащупал телефонную трубку и наугад нажал кнопку, к счастью, нужную.

Голос Юры он узнал сразу, хотя тот и был искажен буквально до неузнаваемости. В нем звучала такая паника, какую трудно было ожидать от этого обычно веселого и улыбчивого парня.

- Виктор Петрович! - надрывался охранник, почувствовав, что трубка снята, но не разобрав в ней обычного «Алло!». - Вы меня слышите? У меня неприятности, большие неприятности, Виктор Петрович!

- Я слышу, слышу тебя, - успокаивающим тоном произнес Волошин. - Что у тебя случилось? Возьми себя в руки, пожалуйста. И не торопись, рассказывай все по порядку.

Оказывается, ночь только началась - часы показывали всего лишь половину двенадцатого. Виктор щелкнул зажигалкой, закуривая сигарету, и с изумлением осознал, что полностью пришел в себя - должно быть, подействовала необычность ночного звонка и Юриного вопля о помощи, сработала необходимость вновь принимать решения, которых от него ждут, помогать другому и думать о ком-то еще, кроме Веры. Кажется, знакомый, размеренный звук хозяйского голоса привел в чувство и звонившего, потому что тот заговорил куда более спокойно, более тщательно выговаривая слова и пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

- Ко мне сейчас из милиции приходили... В скверике на Сиреневом труп нашли! Представляете?!

- Пока с трудом. Чей труп и при чем здесь ты?

- Да в том-то и дело, что труп того самого типа! Ну, который в подъезде валялся! Которого я в клубе уложил! Бомжа этого! Психа ненормального!..

- Потише, Юра, потише. И спокойнее. Что с ним случилось, с этим человеком?

- Понятия не имею! Я его вытащил, усадил на лавочке да и отвалил. Я же его пальцем не тронул, Виктор Петрович! Вы же знаете, я просто вывел его из подъезда и увел подальше, с глаз долой...

- Так, погоди, я что-то не понял, - перебил его окончательно проснувшийся Волошин. - А как милиция на тебя-то вышла? Ты что, рядом с ним свою визитную карточку оставил?

- Да какая там визитная карточка, елки-палки! - заголосил охранник, не в силах, видимо, сейчас воспринимать юмора и даже не пытаясь сообразить, что его шеф просто шутит, пытаясь таким образом снять напряжение с собеседника. - Просто он так кричал и упирался, что вокруг, ясен пень, целая толпа собралась. Вот кто-то и запомнил номер машины. Сейчас же все грамотные, блин, пошли, сериалы про ментов смотрят... А машина-то была моя, Виктор Петрович, вы не забыли?

- Я не забыл, - медленно проговорил его шеф, пытаясь восстановить в памяти всю эту неприятную сцену. - Только я все равно не понимаю, при чем здесь ты. Ведь если есть свидетели, видевшие, как ты ушел, оставив его живым и буянящим на этой самой лавочке, так, стало быть, и к смерти его ты отношения не имеешь?

- Так в том-то и дело, - уже тихим, совсем упавшим голосом пробормотал Юра, - что, как только я его усадил там, он тут же и замолчал, весь скрючился и сидел так, голову понурив. Я еще подумал, как бы он, чего доброго, коньки не откинул - и вот вам пожалуйста, накаркал!.. Наверное, люди решили, что я с ним что-то такое сделал... Но ведь это неправда, Виктор Петрович! - голос его окреп, в нем зазвенело негодование и, кажется, даже проглянули глубоко запрятанные слезы. - Я ведь мог его одним щелчком на тот свет отправить, вы же понимаете. Но я такими делами не занимаюсь, и мужика этого я не трогал!..

Парень снова сорвался на крик, но Волошин цыкнул на него:

- Все, Юра! Довольно, остынь!

В трубке воцарилось подавленное молчание.

«Так вот, значит, о чем говорили тетки у подъезда! А я-то решил, что они обсуждают сериал!..»

- И чем закончился твой разговор с милицией? - поинтересовался после минутной паузы Виктор.

- Велено завтра к одиннадцати ноль-ноль явиться в прокуратуру.

- Понятно, - немного подумав, отвечал Волошин, тщательно взвешивая слова и пытаясь ничем не выдать, насколько тревожно и неуютно он сам себя почувствовал после сообщенной Юрой новости. - На мой взгляд, ничего страшного не произошло. Завтра пойдем в прокуратуру вместе. Я ведь тоже был почти на месте происшествия и могу подтвердить твои показания. И попросим Михаила Львовича сопровождать нас, в таком деле он будет полезен, как никто.

Михаил Львович был адвокатом, который не раз помогал Волошину как в ведении бизнеса, так и в других, более личных делах. На его грамотность и предприимчивость действительно можно было положиться - из любых, самых хитрых законотворческих передряг он всегда выходил победителем. Однако, невзирая на внешнюю уверенность, на все произнесенные вслух слова, в душе Волошина все же воцарился неприятный, какого-то кисло-мятного вкуса холодок, и Виктор, отмахнувшись от растроганных благодарностей охранника («Спасибо, Виктор Петрович! Я знал, что вы мне поможете, что не бросите меня!»), быстро договорился с ним об утренней встрече и поторопился нажать кнопку отбоя.

После этого разговора Волошин долго не мог заснуть. А потом, когда беспокойный сон все-таки сморил его, ему приснилась какая-то незнакомая старая дача, а в ней большая полутемная комната, судя по обилию шкафов с книгами, служившая библиотекой, горящий камин, и около него спящий человек в большом кресле, укрытый клетчатым мохеровым пледом. И будто бы Виктору было необходимо разбудить этого человека, потому что - и это Волошин знал наверняка - только он один во всем мире мог сказать, где прячется Вера. И Виктор пытался поднять его, звал, дергал, тряс - и все никак не мог разбудить. А потом вдруг понял, что человек этот мертв. И, кажется даже, закричал от ужаса...

В пять минут десятого невыспавшийся, весь разбитый, с больной головой, Виктор нехотя вышел из дома к машине, все к той же простенькой «девятке», за рулем которой ожидал его Юра. Михаилу Львовичу Волошин позвонил еще ночью - неудобно, конечно, но, в конце-то концов, не зря же он ему деньги платит, - и теперь был уверен, что адвокат ждет их на месте и обязательно все уладит. По своей постоянной привычке быть безупречно одетым Волошин досадовал на то, что в суматохе надел вчерашний костюм, который оказался слегка помят. Однако во внутреннем кармане этого костюма, пусть не отглаженного, но престижного, лежал конверт с пятью тысячами долларов (на всякий случай, мало ли как еще обернется дело!), а в небольшом кожаном портфеле были приготовлены кое-какие документы, связанные с последними контрактами фирмы, данными об уплате налогов и прочим, доказывающим абсолютную лояльность и законопослушность его бизнеса - опять же на всякий случай.

Оказалось, что подстраховался Волошин не зря - адвокат в прокуратуру еще не приехал, и начинать разговор им пришлось самостоятельно. Пригодились и некоторые из захваченных с собой бумаг, и готовность мгновенно отвечать на все задаваемые вопросы, и, главное, то, что гражданина Ковалева Ю.А., вызванного на допрос, сопровождал его начальник, глава известного и уважаемого в Москве агентства недвижимости «АРК». Однако у Волошина сразу сложилось впечатление, что серьезно его водителя никто ни в чем не подозревает: вопросы были скорее формальными, следователь хоть и выглядел скользким, как угорь, и наблюдал за Юрой с повышенным вниманием, но при этом казался каким-то равнодушным и никакого особенного энтузиазма в прояснении обстоятельств дела не выказывал.

Все разъяснилось, когда примерно через час в дверь кабинета, где они сидели, заглянул довольно улыбающийся Михаил Львович. Оказывается, он сумел нажать на кое-какие рычаги, чтобы вскрытие было проведено в кратчайшие сроки, и теперь судебные медики с полной ответственностью утверждали, что смерть гражданина Васильцова В.М., опознанного благодаря находившимся при нем документам, произошла от естественных причин, а именно - в результате обширного инфаркта миокарда. Причем случившегося между пятнадцатью тридцатью и семнадцатью часами - то есть уже после того времени, когда Юра с Волошиным покинули Сиреневый бульвар.

Выяснилось также, что Юру милиция вычислила совершенно случайно. Какая-то страдающая дальнозоркостью бдительная пенсионерка высмотрела в окно, как он волочит бомжа в сквер, проследила, записала номер машины и, некоторое время понаблюдав за безжизненным телом на скамейке, позвонила «02». Если бы не этот «сигнал от населения», дело вообще пустили бы на самотек - труп-то некриминальный. А когда скользкий следователь заикнулся, что все-таки «нельзя полностью исключать версию убийства по неосторожности», адвокат успокаивающе кивнул Волошину - мол, не волнуйтесь, этот вопрос мы уладим.

Словом, все разрешилось более или менее удачно. Виктора смутила только фамилия Васильцов. Где-то он ее слышал?.. Ну конечно же! Васильцов, банкир! То-то лицо странного бомжа в элитных часах и дорогих туфлях показалось ему знакомым! Волошин действительно был знаком с этим человеком, владельцем солидного банка, у которого фирма «АРК» пару раз брала крупные кредиты. И не узнал его сразу, еще в клубе, должно быть, лишь потому, что слишком уж сильно изменила банкира душевная болезнь, осложнявшаяся, как теперь выяснилось, вдобавок и проблемами с сердцем.

- Да, Васильцов Владлен Михайлович, - подтвердил следователь. - Мы уже беседовали с членами его семьи, и те показали, что в последнее время с ним творилось что-то неладное: ушел из дома, превратился в настоящего бродягу, постоянно находился на грани нервного истощения и срыва, или как там это по науке называется...

- Мы можем идти? - поинтересовался, воспользовавшись наступившей паузой, Волошин. В этом кабинете он чувствовал себя крайне неуютно.

Вместо следователя ему ответил адвокат:

- Пожалуйста, Виктор Петрович, подождите меня вместе с Юрой в коридоре. Мне необходимо переговорить с господином следователем наедине.

Ждать Михаила Львовича пришлось не более четверти часа. За это время охранник и босс успели еще раз обсудить случившееся, припомнить все детали недавнего происшествия, и заметно воспрявший духом Юра даже позволил себе с робким сожалением заметить:

- Может, не надо вам разыскивать эту женщину, Виктор Петрович? Очень уж много вокруг нее всяких неприятностей - как с клуба началось, так и тянется...

Однако Волошин бросил на своего водителя такой испепеляющий взор, что тот мигом осекся и почел за благо быстренько перевести разговор на другую тему.

Когда в коридоре громко хлопнула дверь, оба дружно, как по команде, повернулись к кабинету, который недавно покинули, и повстречались с хитроватым, лукаво поблескивающим сквозь толстые стекла очков взглядом Михаила Львовича.

Юра так и подскочил на месте, заорав: «Ну что?!», но адвокат не удовлетворил его любопытства до тех пор, пока все трое не вышли из здания прокуратуры и не остановились поодаль от крыльца.

- Ну, все, - отдуваясь, словно после тяжелой работы или сытного обеда, заявил толстенький и обманчиво неуклюжий на вид адвокат. - Дело сделано. И даже почти подмазывать не пришлось!

- Почти?.. - усмехнулся Виктор.

- Ну, как вам сказать, - развел руками его собеседник. - Вы ж не первый день на свете живете, сами понимаете, сколько бы Юре пришлось ждать результатов экспертизы и вскрытия, если бы не денежные пожертвования... Опять же ситуация щекотливая, при желании можно было бы пришить убийство по неосторожности...

- Это в каком смысле? - нахмурился Юра.

- А в таком, юноша, что теоретически вам можно было бы инкриминировать преступное деяние в виде умышленного запугивания с целью нанесения вреда...

- Чего?

- Можно было бы обвинить тебя в том, что ты напугал его нарочно, - перевел на человеческий язык Волошин.

- Виктор Петрович, но вы же знаете! - возмутился Юра. - Вы же знаете, что я не...

- Успокойтесь, юноша, - похлопал его по плечу адвокат. - Это теперь знает не только Виктор Петрович, но и следователь. Моими стараниями уголовного дела не будет, и никаких неприятностей в дальнейшем вы можете не опасаться... С этой стороны. А вы, Виктор Петрович, - и тут он укоризненно покачал головой, - в следующий раз все-таки хорошенько подумайте, следует ли вам лично бросаться на выручку подчиненным и самому светиться в таких инстанциях, как прокуратура. Я ведь сказал вам ночью, чтобы вы дождались меня в фойе, а вы вот так, сразу, прямиком к следователю... За что же вы мне тогда платите?

- За то и плачу, чтобы вы решали все дела так же быстро и результативно, как сегодня. Спасибо вам, - кивнул адвокату Волошин и ощутил на своей руке прикосновение его маленькой плотной ладони.

- Виктор Петрович... Позвольте-ка мне, старику, сказать вам пару-тройку слов без свидетелей.

Это было чистой воды кокетство - в свои шестьдесят с небольшим Михаил Львович совсем не выглядел стариком, был полон сил и здоровья, которые в любом возрасте помогает поддерживать стабильное финансовое положение. Однако когда ему было нужно, даже очки, из-за которых моргали маленькие хитроватые глазки, приобретали мудрое старческое выражение.

- Подожди меня в машине, Юра, - приказал Волошин. - Ну... да, говорите, Михаил Львович. Что-то не так? Все-таки возникли какие-то сложности, да?

- Нет, что вы... С этим делом все в порядке. Но я беспокоюсь о вас. Простите за откровенность, но выглядите вы так себе. Хвораете? Или у вас какие-нибудь неприятности?

Виктор пожал плечами.

- Вы же знаете, Михаил Львович, как только у меня случаются неприятности, я сразу звоню вам.

- Да, если это касается бизнеса, - кивнул адвокат. - Но ведь жизнь не ограничивается одним бизнесом... Послушайте моего совета - покажитесь врачу. А лучше пройдите полное обследование.

- Что, вы думаете, мне уже пора? - Виктор неловко попытался перевести разговор в шутку, но его собеседник даже не улыбнулся.

- Да, я так думаю, - серьезно ответил он.

Попрощался и зашагал к своему серебристому «Мерседесу».

«А, может, он и прав? - рассуждал Волошин, пока Юрина «девятка» уносила его прочь от прокуратуры. - Может, и впрямь поездить по поликлиникам? Во-первых, я действительно отвратительно чувствую себя последнее время... А во-вторых, чем черт не шутит, может, мне удастся разыскать Веру таким путем? Она ведь сказала, что работает врачом... Конечно, шансов на то, что я войду в кабинет и увижу ее в белом халате, сидящей за столом и ведущей прием пациентов, немного, но профессиональный мир тесен - вдруг кто-нибудь да знает доктора Веру Игоревну Соколовскую...»

Не то чтобы эта идея окрылила его, но, во всяком случае, вселила в сердце надежду, и даже настроение несколько приподнялось. Он приказал Юре везти его домой, где тотчас, даже не переодевшись и не переобувшись, включил компьютер и полез в Интернет изучать сайты поликлиник и медицинских центров. Скорее всего, Вера работает в какой-то солидной клинике - сомнительно, чтобы участковый врач со скромной зарплатой могла бы позволить себе носить такую одежду, часы и обувь, какие были на ней... Хотя... Может быть всякое. Может быть, что у нее самой небольшая зарплата, и содержит ее муж, официальный или гражданский, а работает она просто так, для собственного удовольствия. Как же все-таки обидно, что Волошин ничего, вообще ничего не знает о ней!

От досады он даже стукнул кулаком по компьютерному столу. А потом набрал номер службы безопасности.

- Вы собрали нужную мне информацию?

- Пока выяснили не слишком много, - отвечали в трубке. - Минуточку... Сейчас... Вот. Вера Игоревна Соколовская родилась в Ленинграде двенадцатого марта тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Прописана на Сиреневом бульваре, но по указанному адресу не живет. Похоже, там вообще никто не живет, квартира пустует.

Это Виктор знал не хуже своего собеседника.

- И что - все?

- Пока про Соколовскую все. Да, кстати, Виктор Петрович, выяснилась еще одна интересная деталь. Этот самый ваш клуб знакомств «Зеленая дверь» официально никогда не был зарегистрирован в Москве. И вообще это какая-то весьма подозрительная лавочка. Налогов, конечно, никаких не платят, постоянно меняют дислокацию, что-то крутят, темнят... Ольга Лошанкина, хозяйка, явно очень ушлая дамочка...

- Это мне совершенно неинтересно! - перебил Волошин. - Я говорил вам, что Соколовская, возможно, работает врачом?

- Нет, не говорили. Это несколько суживает круг поисков.

- Так поторопитесь же со своим поиском, черт возьми! - воскликнул Виктор. Бросил трубку и вернулся к компьютеру.

Он просидел в Интернете допоздна, но его собственные поиски не увенчались успехом. Соколовских в медицинском мире нашлось не так уж мало, были среди них и Веры, но ни одна из них не походила на ту, которую искал Волошин.

Когда за окном уже совсем стемнело, он наконец выключил компьютер. Вышел из кабинета, но не отправился в спальню, а поднялся по крутой лестнице на второй этаж, в гостевую комнату, где ночевала в ту странную ночь его прекрасная незнакомка. Там все оставалось в точности так, как после ее ухода - в надежде на возвращение Веры Виктор запретил домработнице менять белье на постели, позволив лишь пылесосить полы да смахивать пыль. Отогнув угол одеяла, он в который уж раз долго разглядывал причудливый узор из стеблей и бутонов, словно рисунок мог что-то сообщить ему о той, что всего несколько дней назад спала здесь. Всего несколько дней... А кажется, что прошла целая вечность.

- Вера, ты нужна мне... - бормотал он, словно она могла его услышать. - Нужна, понятно? Я не могу жить без тебя... Я люблю тебя...

Раньше Виктору казалось, что любовь должна дарить радость. В реальности получалось наоборот. От бьющей через край радости жизни - звенящей, упоительной, чистой, - от той самой радости, с которой он так недавно праздновал с друзьями заключение выгодного контракта, и от той, которая переполняла его во время прошлого приезда в Привольное, вообще ничего не осталось. Двери рая, кажется, навсегда захлопнулись перед ним, и он не только не понимал, за что, что именно он сделал не так, но и не уставал поражаться: как мог он жить долгие годы, не осознавая, что живет в раю, и не ценя того счастливого состояния, которое у него было...

Получив наконец свой «Вольво» из сервиса, он отправился в медицинский центр на проспекте Мира. Поехал один, без Юры - ни к чему разговорчивому охраннику раньше времени узнавать, что босс ходит по поликлиникам. Не будет же Виктор объяснять ему, что выбрал этот центр еще и потому, что список сотрудников, представленный на его сайте, показался самым длинным. Среди такого количества врачей уж кто-то должен знать Веру Соколовскую!

Услышав это имя, хорошенькая и пухленькая, как мягкая игрушка, дежурная в регистратуре покачала головой: нет, такой врач у них не числится. А вы, собственно, на прием к какому специалисту? Тут настала очередь Волошина растеряться - он действительно не знал, к кому именно обратиться, и наконец сообщил, что хочет пройти комплексное обследование.

Терапевт, к которому его направили, тоже не знал Веры Игоревны Соколовской. Был он молод, явно не старше тридцати, носил круглые, как у Джона Леннона, очки и часто улыбался. Но когда пациент, путаясь и сбиваясь, стал рассказывать о своем странном состоянии, сразу сделался серьезен.

- Немотивированно сниженное настроение... - бормотал врач, занося жалобы Виктора в компьютер. - Изменившееся, крайне мрачное восприятие реальности... Постоянные ночные кошмары... Вспышки ярости и немотивированной агрессии...

Облаченные в медицинские термины проблемы Волошина выглядели еще более неприятно. Он помрачнел.

- Что, все так плохо?

Врач пожал плечами.

- Пока ничего сказать не могу. В первую очередь надо обследовать центральную нервную систему. Особенно головной мозг.

- Доктор, вы имеете в виду... - испугавшись, Виктор не закончил фразу. Неужели он сходит с ума?

- Посмотрим, что покажет обследование, - уклончиво ответил собеседник.

- Нет, вы все-таки скажите! Я имею право знать!

Волошин чувствовал, что начинает заводиться. Видимо, уловил это и врач, потому что признался с глубоким вздохом:

- То, что вы описали, похоже на ранние симптомы опухоли головного мозга... Только очень прошу вас, не волнуйтесь заранее! Во-первых, посмотрим, что нам дадут компьютерная томография и ядерно-магнитный резонанс. А во-вторых, выявленная на ранней стадии болезнь во многих случаях излечима...

Однако Виктор уже почти не слушал его.

«Неужели действительно опухоль? - проносилось в голове. - А что дальше? Операция? Или медленная мучительная смерть?»

- Вот, Виктор Петрович, - врач протягивал ему какие-то бумаги. - С этим направлением прямо сейчас идите в двести двадцать четвертый кабинет...

«Интересно, операция на мозг - это очень мучительно? - думал Волошин, бродя по стерильным коридорам респектабельного медицинского центра. - Где-то я читал, что сам мозг не чувствует боли... Но ведь до него еще надо добраться... Как это, интересно, делают? Череп, что ли, вскрывают? Ужас какой...»

Как ни странно это для нашего тяжелого времени, когда не только каждый второй, но просто-таки каждый первый страдают тем или иным недомоганием, Виктор Волошин был на удивление здоровым человеком. Даже обычными простудами и гриппами, с роковой неизбежностью подстерегающими жителей средней полосы большую часть года, болел крайне редко. Все его хвори обычно сводились к мелким травмам типа заноз или случайных порезов, редким и недолгим простудам или небольшим проблемам с пищеварением. Как правило, и то, и другое, и третье легко излечивалось мазями и отварами Захаровны. И если не считать регулярных, три раза в год, посещений дантиста (за своими зубами человеку его статуса следить было просто необходимо, как говорится, положение обязывало), Виктор и не помнил, когда был последний раз на приеме у врача. И вдруг - такая напасть, заставившая его столько времени таскаться по кабинетам медицинского центра. Он провел здесь целый день, потом еще один, и еще... Диагностика оказалась на удивление долгим и нудным делом. Он проходил какие-то процедуры, получал на руки заключения, малопонятные для далекого от медицины человека, и относил их своему лечащему врачу. А тот, внимательно прочитав бумажки, только поправлял очки и, избегая прямо отвечать на нетерпеливые вопросы Волошина, заявлял, что для полноты картины нужно сделать еще то-то и то-то, только тогда можно будет говорить с определенностью. И Виктор послушно отправлялся на очередное весьма недешевое исследование.

- Расслабьтесь. Дышите спокойно. Постарайтесь не шевелиться. Больно не будет...

Он знал, что больно не будет. И тем не менее зажмурился, когда его, лежащего на спине в одних трусах, вдвинуло, буквально засосало в длинную темную гудящую трубу, где он почувствовал себя то ли космонавтом, то ли водолазом, то ли микробом в лабораторной пробирке...

«Даже если операция спасет от смерти, смогу ли я после нее стать таким же, каким был? Или превращусь в ходячую развалину, стану несчастным слабоумным? Вроде Сережи? Вот мамочке-то радости будет! Она любит возиться с умственно отсталыми. Наверное, когда взяла этого Сережу, то удовлетворила свою давнюю мечту... А что, если несчастье на меня накликал Сережа? Одним своим присутствием, с того момента, как завелся в уютном Привольном, в моем, можно сказать, родовом гнезде? Недаром древние греки и римляне считали всяких уродов дурным знамением... Вот гадость! Во всем виновата мать. Уродец ей, видите ли, дороже родного сына!»

Неприятное гудение и вибрация трубы наконец прекратились. Прохладная движущаяся часть, на которой лежал Волошин, вывезла его снова к свету.

- Вставайте. Одевайтесь.

- А результат? - привычно спросил он и получил привычный ответ:

- За результатами - к вашему врачу.

К кабинету врача Волошин добрался измученным - не столько физически, сколько морально. Подгибались ноги. Бросало то в жар, то в холод.

Виктор с трудом подвинул к себе стул, чтобы рухнуть на него.

- Доктор, хватит ходить вокруг да около, - прохрипел он. - Признайтесь честно, что со мной. Все-таки опухоль, да? Сколько мне осталось?..

На очкастом лице врача снова читалась озабоченность - но какая-то новая, иного качества, чем была до того, как Волошин начал обследоваться. Наконец он поднял взгляд от бумаг, которые так долго и внимательно изучал, и, запинаясь, произнес:

- Видите ли... Дело в том, что... Вы совершенно здоровы.

Волошин подумал, что не расслышал, и недоуменно уставился на врача, который снял очки, и без них показался еще моложе - совсем юным, как студент-третьекурсник, и очень растерянным.

- Видите ли... Обследования не нашли у вас никакой патологии, - подробно объяснил он. - Физически вы в норме, соответствующей возрасту. Никаких болезненных процессов, объясняющих ваши симптомы, нет.

В первую минуту Виктор едва не захлебнулся от нахлынувшего облегчения. Но вслед за тем он понял, что разочарован:

- Но тогда что со мной?

- Этого я сказать не могу. Повторяю, физически вы совершенно здоровы. А обследованием психики занимаются другие специалисты...

- Вы что, сумасшедшим меня хотите обозвать?

- Ну что вы! При чем тут сумасшествие? Есть множество, так скажем, отклонений, которые существенно затрудняют жизнь, но ни в коем случае не делают человека психически больным. Отнеситесь к этому спокойно, мы же с вами в двадцать первом веке живем! На Западе уже давно каждый состоятельный человек регулярно посещает своего психоаналитика - это совсем не считается зазорным, наоборот, говорит о том, что пациент заботится о себе. А у нас до сих пор любое слово, включающее слог «псих», воспринимается как оскорбление...

Из последующего длинного монолога Волошин уловил одно: обследование, влетевшее в кругленькую сумму, ничего не показало. Он остался на том же месте, где и был.

Все еще сожалея о зря потраченных деньгах и костеря отечественную медицину, Волошин вышел на улицу и обнаружил, что его «Вольво» наглым образом «затерли» - какой-то нахальный старенький «Фольксваген», грязный, с выломанным фирменным знаком, остановился впритирку, совершенно лишая возможности сдвинуться с места. Возмущенный подобной беспардонностью Виктор несколько раз требовательно нажал на клаксон, призывая владельца развалюхи и уже заранее обрушивая на его голову все мыслимые и немыслимые проклятия. Ждать пришлось недолго - скоро рядом с ним возникла словно из-под земли невысокая стройная девушка в узких брючках и топике.

- Извините меня, пожалуйста! - скороговоркой протараторила она. - Мне нужно было зайти тут в одно место, буквально на минуточку и очень срочно. А припарковаться больше негде, сами видите...

У нее были длинные, вьющиеся крупными локонами черные волосы, и она вдруг откинула их назад почти тем же самым движением головы, каким это делала Вера. И этот жест, такой непроизвольный, естественный и женственный, вдруг вызвал в Волошине целую бурю эмоций. Сказать, что он разозлился, - значило не сказать ничего. Он был вне себя от гнева, он взбесился, он просто убить был готов эту девицу, которая посмела присвоить себе то, что принадлежало только Вере, ей одной. И Виктор вдруг сорвался и накинулся на девушку, крича и обливая ее потоками такой грязной брани, которой сам от себя не ожидал. Но тем удивительнее была встречная реакция. Незадачливая водительница не стала оскорблять его в ответ, не обиделась, не расплакалась, словом, не сделала ничего такого, что можно было бы ожидать от любой другой, оказавшейся на ее месте женщины. Она лишь вздохнула и тихим, ласковым тоном, почему-то напомнившим Волошину тон Захаровны, проговорила:

- Бедный, как же вам тяжело...

- Что-о? - опешил прервавшийся на полуслове Виктор.

- Я понимаю, как вам сейчас тяжело, - повторила она так, словно и не слышала ни одного из его оскорблений. - Когда человек подвергается такому сильному энергетическому воздействию, как вы, жить трудно, почти невозможно. Начинаешь ненавидеть весь мир...

- Что за бред вы несете? - слова Виктора были грубыми, но тон абсолютно растерянным и даже беспомощным.

- Кто-то воздействует на вашу энергетику, - спокойно и терпеливо, как добрая учительница тупому первоклашке, объяснила девушка. Внезапно поймала его руку и поднесла к глазам. Ладони ее были странно горячими - или Виктору это просто показалось? - Вот, смотрите, у вас кожа на всех подушечках пальцев шелушится - это вернейший признак. Вам нанесли огромную энергетическую брешь, в просторечии - порчу. И сделал это кто-то из близких людей - родственник, любимая женщина или друг. Кто-то, кому вы доверяете, кем очень дорожите... И я, к сожалению, не смогу вам помочь. Я только начинаю свой путь, у меня не хватит ни сил, ни опыта, а тут необходимо очень серьезное противодействие.

Ошеломленный Виктор только глядел на ее сосредоточенное смуглое лицо и не мог произнести ни слова.

- Но я вас только об одном прошу! - продолжала девушка, прижав к груди смуглые руки. - Вы только не сдавайтесь! Надо обязательно бороться! Можно самому, но лучше обратиться за помощью к какому-нибудь очень хорошему, сильному колдуну. Вы меня понимаете?

«Что ж ко мне так липнут всякие уроды? - возмущенно размышлял Виктор, когда смуглянка на стареньком «Фольксвагене» навсегда исчезла из его жизни. - Один поселился у меня на даче, второй обозвал психически больным, третья вообще - какая-то сдвинутая оккультистка... Не иначе, мне в самом деле пора обследоваться на предмет состояния крыши: полностью она отъехала или еще не совсем... Что за бред она несла? Энергетическая брешь... Порча... Да еще нанесенная кем-то из близких...»

Телефон зазвонил так неожиданно, что Виктор даже вздрогнул. Нажал на кнопку, охнул и на мгновение закрыл глаза, неожиданно расслышав в трубке единственно дорогой голос на свете:

- Здравствуйте, Виктор. Это Вера. Помните, мы с вами познакомились в клубе «Зеленая дверь»?..

Глава четвертая, в которой Вера внезапно возвращается и так же внезапно исчезает

Виктор смотрел на Веру уже больше двух часов - и не мог насмотреться, не мог надышаться одним с ней воздухом, не мог наслушаться переливов ее низкого, волнующего голоса. Маленький ресторанчик, где они встретились, находился недалеко от его дома, на том же Гоголевском бульваре, и он пришел туда пешком - нет, не пришел, а прибежал, - даже не дождавшись назначенного ею часа, не взяв с собой ни охрану, ни водителя, и сумасшедше радуясь тому, что может побыть здесь с ней наедине, да еще так, чтобы ни одна знакомая душа не знала об этом. Виктору упрямо казалось, что кто угодно способен помешать им, что в их встречу непременно опять впутаются какие-нибудь непредвиденные обстоятельства. Но вот уже два часа, как он сидит напротив нее за маленьким столиком, и никто и ничто не препятствует ему разговаривать с ней, любоваться волной ее светлых волос, снова упавших на точеные плечи, ловить взгляд чудесных зеленых глаз, осторожно касаться тонких изящных рук. Ничто на свете было не в силах оторвать его от нее...

- Почему ты так смотришь на меня? - Вера улыбнулась смущенно, почти по-детски, и потянулась за очередной сигаретой. Аромат их уже был знаком Виктору, но только в этот раз он показался ему еще гуще, еще смолистей - настолько, что от этого дыма у него кружилась голова. Или, может быть, дело было совсем не в сигаретах?

Он не стал отвечать на ее вопрос; все и так было очевидно. Вместо этого он взял со стола и повертел в руках маленькую, чуть смятую сигаретную пачку. Странно, марка знакомая, а запах почему-то совершенно особенный...

- Что у тебя за сигареты?

На этот раз без ответа остался уже его вопрос. Вера молча забрала у него из рук пачку и торопливо сунула ее в карман. Жаркая волна залила ее щеки и лоб удушливо-красным светом. Виктор никогда прежде не видел, чтобы эта женщина краснела, и потому даже несколько испугался:

- Я спросил что-то не то? Извини!

- Мне нравится этот запах... - уклончиво проговорила она, и тут Волошина осенила внезапная догадка. Заглянув в дорогое лицо, он решительно поинтересовался:

- Вера, это какие-то наркотики, да? Скажи мне, я должен об этом знать!

Ему не понравилось, как она вздрогнула, и странное чувство опасности дохнуло ему прямо в лицо. Но Вера положила руку ему в ладонь беззащитно и ласково - и он тут же забыл об этих сигаретах, забыл обо всем на свете. Господи, да какая разница! Пусть она делает все, что хочет. Лишь бы оставалась рядом с ним.

Они снова заговорили ни о чем; разговор их то и дело соскальзывал куда-то в сторону, замирал и снова вспыхивал. Вера смотрела по сторонам, постукивала туфелькой об пол, улыбалась официанту, иногда замолкала невпопад - и он ужасно боялся, что она вдруг поднимется, возьмет в руки свою маленькую сумочку, скажет: «Спасибо за ужин, Виктор. Мне пора» - и снова исчезнет прежде, чем он сумеет что-либо предпринять. Ее необходимо было удержать, и он изо всех сил старался не дать беседе окончательно прерваться, говорил, говорил и говорил, и ловил ее улыбку, и, не отрываясь, смотрел на ее губы, которые время от времени произносили его собственное имя и к которым так и тянуло прижаться поцелуем.

- А знаешь, я ведь искал тебя, - осмелился признаться он, когда многое уже было сказано намеками и недоговоренностями, когда уже прозвучали в разговоре слова: «Я скучал», «Я не знал», «Я хотел бы»... - Я сумел раздобыть твой адрес и телефон. Звонил тебе и - ты не сердишься? - даже был у тебя на Сиреневом бульваре. Только твой домашний номер не отвечает, и дверь мне тоже никто не открыл...

- Я не сержусь, - она улыбнулась светлой, хотя и чуточку принужденной улыбкой, - но, понимаешь, я давно не живу там. Мне слишком далеко добираться из Измайлова до работы, и я...

Она замолкла, и он смутился, совсем не желая, чтобы она в чем-то оправдывалась. Не все ли ему равно, почему она живет не там, где прописана?.. Разве это касается его, Виктора? Разве его касается хоть что-нибудь, кроме того, что она - рядом?

Но она вдруг закусила губу и посмотрела на него странным, почти виноватым взглядом.

- Я ведь тоже сама отыскала твой номер телефона, которого ты мне никогда не давал, - прошептала она, полуотвернувшись в сторону. - Ты не хочешь спросить меня... о чем-нибудь?

Волошин не хотел. Он жадно смотрел на Веру, впитывая каждое движение ее руки, каждый поворот головы, каждый плавный взмах длинных ресниц. Ему было все равно, когда и как она узнала его имя, его номер, его адрес... ах да! Адрес она не узнавала, он сам привез ее к себе в тот вечер. Что-то тугое, тяжелое билось в волошинской голове, что-то пыталось пробиться к его сознанию сквозь пахучий дым сигарет, сквозь Верины слова, сквозь острое желание, которое он испытывал, и нежность, затопившую его с головой... Что-то твердило ему о том, что надо бы все же задать Вере какой-то вопрос - тем более что она сама словно подталкивает его к этому, - и надо бы рассказать ей о человеке, караулившем ее на Сиреневом бульваре, и о его бессмысленной смерти, и о его опасной ненависти к ней... Ненависти больше не было, как не было и самого экс-банкира, умершего на лавочке близ Вериного дома, но что-то темное и тягучее осталось с Волошиным после смерти Васильцова, и это тягучее нужно было разорвать, разрешить... Но вместо этого он только любовался сидящей напротив женщиной, которая сводила его с ума одним видом длинных светлых волос. И он овладел неведомой ему прежде способностью мгновенно забывать о чем угодно - о банкире, о бульваре и о любых вопросах, как только Вера поднимала на него свои зеленоватые глаза и улыбалась ему трогательной, чуть виноватой улыбкой.

Волошин был уже готов согласиться с чем угодно, пойти на любое ее предложение, когда русоволосая женщина напротив него внезапно оторвалась от фруктового десерта, которым несколько преувеличенно интересовалась последние пять минут, и весело проговорила:

- Мне кажется, здешнее меню нами уже исчерпано. Мы же не станем оставаться здесь на всю ночь, верно? Может быть, ты пригласишь меня к себе... на чашку кофе?

В устах любой другой женщины такая двусмысленность показалась бы ему нескромной и даже навязчивой. Но, услышав это от Веры, он только залился краской, как мальчишка, и, замирая от счастья, ответил:

- Конечно. Ты останешься у меня сегодня?..

Она подняла высокие брови:

- А ты хочешь, чтобы я осталась?

И Виктор улыбнулся и кивнул, спешно поднимая руку, чтобы подозвать официанта и побыстрее расплатиться. Словно бы краем сознания он отметил, как Вера почти машинально вытащила из сумочки сигареты, но не стала закуривать, а грубо скомкала белую пачку, которая была еще наполовину полна. И, выходя из ресторана, с какой-то даже ненавистью швырнула ее в стоящую у двери урну.

На улице, как с изумлением обнаружил растерянный Виктор, оказывается, давно уже стемнело. В небе светили такие редкие для Москвы, настоящие, крупные августовские звезды. Вера цокала каблучками по асфальту, он держал ее под руку, и ночной город ложился им под ноги покорно и ласково. Они не обменялись ни словом до самого волошинского дома, и только уже войдя в подъезд, коротко, по очереди, обронили обязательное «Здравствуйте!», кивнув консьержке - сегодня дежурила не Евгения Михайловна, а другая, сухонькая и неулыбчивая старушка. Однако, как только за ними бесшумно закрылись двери лифта, они припали друг к другу в долгом поцелуе и не сразу смогли оторваться даже тогда, когда лифт услужливо остановился на нужном этаже.

А потом было все так же, как бывает всегда - и все совсем, совсем иначе. Первое время, еще до того, как Виктор окончательно зарекся приводить подруг к себе, в его холостяцкой квартире побывало несколько женщин, и все они, к удивлению Волошина, вели себя здесь совершенно одинаково. Все пытались непременно «пометить» территорию, чтобы, словно надеясь на давнее суеверие, обязательно вернуться сюда еще раз. Они оставляли на тумбочке в прихожей расческу или мобильник, «забывали» на прикроватном столике цепочки, сережки и колечки или «случайно» роняли за диван интимную кружевную деталь туалета, или в первый же вечер аккуратно заставляли просторную волошинскую ванную баночками и тюбиками с бесчисленными женскими кремами, лосьонами и тониками... Они громко стонали в минуты страсти, яростно шептали ему на ухо что-то про любовь и то, что «еще никогда ни с кем не было так хорошо»; они пытались накормить его на следующее утро трехэтажным завтраком и стремились сразу же выяснить, что он любит есть на ужин. Они настойчиво уговаривали его внести в память мобильного телефона их номер - на всякий случай! - и обрушивали на него подробности своего детства и юности, не забывая при этом выспросить и у Волошина детали его биографии. Словом, все эти женщины каждым движением, каждым своим словом старались подчеркнуть неслучайность их присутствия здесь и пытались сделать все, чтобы действительно остаться в этом доме, в этой кухне, в этой ванной и в этой кровати надолго.

Такое поведение вовсе не заставляло Виктора чрезмерно обольщаться на свой счет или же впадать в заблуждение по поводу собственной неотразимости; мотивы этих женщин были просты и понятны, так же, как проста и понятна была логика, руководившая всеми их вздохами, словами и движениями. Он был молод; он был богат и перспективен; он был недурен собой и к тому же - вот удача! - ни разу до того не женат и, следовательно, не обременен алиментами... А потому, хорошо понимая действие скрытых пружин всей их искусственной и нежизнеспособной страстности, Волошин лишь улыбался мысленно, когда приходила пора расставаться с какой-нибудь особенно настойчивой из его подруг, и, разумеется, дарил ей на память что-нибудь такое, приличное, бриллиантовое... так, чтобы сердцу ее не было мучительно больно за напряженно прожитые месяцы.

Но, Боже ты мой, чего бы только сейчас он не отдал, лишь бы только и Вера показалась ему хоть на мгновение одной из этих женщин! Что бы только не сделал он, лишь бы и она хоть раз прерывисто и преувеличенно страстно вздохнула в его объятиях - пусть даже это было бы легким притворством, лишь бы и она забыла в его квартире какую-нибудь милую тряпочку, лишь бы и она принялась выспрашивать, какие у него планы на ближайший вечер и любит ли он цветную капусту в сухарях!..

Увы! О капусте, о грядущем вечере и о неимоверной любви, внезапно посетившей ее душу, не было сказано ни слова. Вера не была ни холодна, ни излишне молчалива, но каждый ее жест, каждое касание, каждое слово были исполнены такой сдержанности и легкой горечи, что тот безумный поцелуй в лифте - позже, когда Волошин уже обрел способность здраво рассуждать, - показался ему единственным настоящим порывом ее сердца, единственным мигом, когда она потеряла контроль над собой и позволила желанию руководить ее мыслями и поступками.

Она проявила недюжинное знание искусства любви, отдавалась ему умело и пылко, но ни разу не посмотрела Волошину прямо в глаза, ни разу не прижалась к нему так, как, бывало, прижимались женщины, стремившиеся почувствовать себя по-настоящему близкими ему, и ни разу не позволила себе сказать ничего такого, что дало бы ее любовнику возможность заглянуть ей в душу. Потом, много позже, вспоминая эту ночь, Волошин думал, что Вера вела себя как резидент, который хочет, чтобы его уличили. Или как преступник, желающий быть пойманным и мечтающий о том, чтобы преступление не состоялось... Но тогда, в мареве прикосновений, ощущений, торопливых движений и обрывочных слов, он просто любил ее - и не желал разбираться в том, что нашептывало ему его смятенное, сохранившее еще остатки здравого смысла, сознание...

Несколько раз за ночь она выходила на кухню - «попить воды», и ни разу не позволила ему принести стакан ей прямо в спальню, хотя Волошин готов был обрушить к ее ногам целый водопад. Ему казалось, что она плачет где-то там, в недрах его огромной квартиры, хотя слышать этого он не мог - его жилье было для этого слишком велико, а пойти за ней следом он почему-то не решался. Но каждый раз, когда она возвращалась к нему, ее глаза неизменно оказывались сухи, как сух был и огонь, сжигавший ее, как сухи были ее судорожные ласки и отрывистые фразы.

Иногда она привычным жестом тянулась к тумбочке, точно пытаясь нашарить там сигареты, но свои она выбросила еще в ресторане - Волошин дважды напоминал ей об этом, и она почему-то сердилась на эти напоминания, и глаза ее загорались мрачным огнем, - а от волошинских сигарет она неизменно отказывалась, хотя у него в доме всегда был запас хороших сортов разной степени легкости, с ментолом и без... Что-то не так было с этими сигаретами, и что-то не так было с молодой зеленоглазой женщиной, так отчаянно целовавшей его в лифте и так горько плакавшей - он почему-то все-таки был уверен в этом - у него на кухне. Но он не мог, не смел, не вправе был сейчас разбираться в этом - он слишком хотел ее, слишком сходил по ней с ума, слишком стремился удержать ее рядом с собой как можно дольше.

И, разумеется, когда он проснулся утром в скомканной постели, Веры рядом с ним не было. Дом был пуст точно так же, как и в самый первый раз. И, как и в тот первый раз, на щеке Волошина бледнело странное пятно, оставленное то ли стеарином, то ли какой-то мазью, то ли просто его испуганным воображением. Он быстро подковырнул пятно ногтем, ополоснул лицо холодной водой - и замер в своей ванной, напряженно вглядываясь в собственное отражение в зеркале и не в силах ответить себе на самый простой вопрос: пятно - действительно было? И эта ночь, сумасшедшая и такая желанная, тоже была? И эта бесконечно дорогая ему светловолосая женщина по имени Вера, была ли она рядом с ним? Или ему все это только приснилось: телефонный звонок, ресторан, выброшенные сигареты, страстный поцелуй в лифте и все то, что последовало за ним?

Глава пятая, в которой исчезает мама девочки Веры

«Кого ты больше любишь: папу или маму?» - взрослые почему-то часто задают малышам этот бестолковый вопрос. Вера в своем дошкольном детстве отвечала обстоятельно и серьезно, что мама - это мама, а папа - это папа, и она любит их о-ди-на-ко-во! Но про себя знала, что это - неправда. Во всяком случае, не полная правда.

Мальчики нередко бывают «мамины», а девочки - «папины», и Верочка исключением не являлась. Мама у нее была обычная. Скучная. Бытовая. «Вымой руки», «ешь кашу», «убери игрушки», «пора спать», «нет, ты не будешь смотреть этот фильм, тебе еще рано»... Необходимая, как все мамы, но что ж особо приятного в необходимости? Мама составляла фон существования. Вроде обоев, которые покрывают стены комнаты с таких незапамятных времен, что уже и не замечаешь бумажного узора.

Зато папа... Папа был праздником. Видела его Вера намного меньше, чем маму, потому что он пропадал на работе целыми днями, где, по словам родителей, лечил больных и самостоятельно вел научные исследования. Если смысл первой фразы девочка еще как-то понимала, то вторую повторяла с серьезным видом, совершенно не представляя, что это такое, но интуитивно чувствуя - это нечто очень значительное! Настолько значительное, что таинственные научные исследования для папы даже важнее, чем она, дочь, и на это нельзя обижаться.

Но когда отец все-таки появлялся, жизнь моментально становилась яркой и очень, очень интересной. Другие девочки мечтают хоть недолго побыть сказочными принцессами, Верочка же регулярно выступала в этой роли. С первых лет ее жизни папа настаивал, чтобы для дочки покупали или шили на заказ платья, какие бывают только в кино: с пышными юбками до пола и корсетом, нежно утягивающим то, что выше талии. Современной моды - джинсов, шорт, коротких юбок - он не выносил и пренебрежительно называл ее вульгарной. Смысла этого слова маленькая Верочка не понимала, но чувствовала, что это что-то очень плохое. Вульгарно было сидеть, закинув ногу на ногу, есть, не пользуясь ножом и держа вилку в правой руке, и выходить на улицу, даже на балкон, непричесанной. А уж ковырять в носу - это просто верх вульгарности!

Но, как ни странно, папины замечания, в отличие от маминых, Верочку не раздражали. Ей даже нравилось, что отец учит ее вести себя так, как это делают настоящие принцессы или, как он говорил, светские дамы. Кроме хороших манер, девочка обучалась также, по его требованию, музыке, рисованию, языкам и рукоделию. Папа бывал очень доволен, когда она дарила ему на праздники свои рисунки или вышивки. Увидев дочку, склонившуюся над пяльцами или книгой, отец радовался, а застав у телевизора - морщился. «Чем портить глаза, ты бы, мой ангел, лучше музыкой занялась. Сыграла бы мне что-нибудь на фортепиано...» И Верочка играла. В дальнейшем отношения с музыкой у нее как-то не сложились, хотя и сейчас, бросив занятия шестнадцать лет назад, она способна была исполнить кое-что посложней бетховенской «Элизы» или банальных этюдов Черни. Зато любовь к рисованию, рукоделию и в особенности к языкам Вера сохранила на всю жизнь. Особенно ей нравились французский и латынь. В возрасте, когда большинство детей только учатся складывать слова из слогов на родном языке, Вера уже начала получать удовольствие от чтения поэзии в оригинале.

У мамы отцовское воспитание восторга не вызывало. «К чему весь этот маскарад? Все ее сверстницы носят брюки, в них гораздо удобнее!», «Для чего ей учить столько языков? Кого ты из нее растишь - филолога? Да еще латынь! Даже медики не изучают латынь в таком объеме!», «Девочке всего двенадцать лет, а ты уже забиваешь ей голову Вергилием. Зачем он ей? Такой же хлам и старье, как все эти кринолины, в которые ты ее обряжаешь!»

- Так одевались женщины ее рода, - жестко отвечал папа. - У меня перед ними - долг, но тебе этого не понять.

Голос папы становился суровым, и мама осекалась, замолкала. Она не хотела, чтобы вновь всплыл извечный семейный конфликт - неравенство родителей или, как говорил отец, мезальянс.

Папа был благородного происхождения, из дворянской семьи. Не такого знаменитого рода, как Шереметевы или Юсуповы, зато более древнего. Он рассказывал, что после революции его дедушка и бабушка сменили фамилию, чтобы избежать гонений, но все равно, конечно, они оставались «голубых кровей». Верочка очень этим гордилась, ведь и в ее жилах, по заверению отца, тоже текла «голубая» дворянская кровь. Вернее, только половина дворянской, потому что мама была «из простых». Отчасти это определило и отношение Веры к маме. Внешне дочь была мила и послушна, но в душе своей чувствовала пренебрежение к матери и досаду. Частенько, глядя на то, как мама утирает вспотевший лоб тыльной стороной ладони или как некультурно ест яблоко, откусывая от него, а не разрезая, предварительно очистив, на ломтики, Вера снисходительно думала: «Она не дворянка, что с нее взять...» И тут же добавляла про себя не без раздражения: «Вот если бы у меня была другая мама, тоже из древнего рода, я была бы настоящей дворянкой. А так - только наполовинку... И все из-за нее!»

И впрямь, маминым происхождением гордиться было трудно. Бабушка, баба Тося, - совсем простая женщина, родилась в деревне, там же провела детство и юность, даже образования никакого не получила, так и осталась на всю жизнь неграмотной. Цифры еще худо-бедно знала, считать умела да расписываться за пенсию, но даже вывески магазинной и той прочесть не могла, не говоря уже о книгах и газетах. С дедушкой Сергеем Васильевичем дело обстояло чуть лучше, он был ювелир, и даже, как говорили, хороший, его изделия получили премию на какой-то международной выставке - но все равно родом был из рабочей семьи...

Похоже, мама тоже стыдилась своего неблагородного происхождения и изо всех сил старалась выглядеть комильфо. И, как правило, ей это удавалось. Она была тактична, сдержанна, одевалась со вкусом. И еще, как поняла Вера, когда уже взрослой смотрела на ее фотографии, она была очень красива. Будучи девочкой, Вера этого как-то не замечала. Даже странно, ведь обычно для ребенка его мама всегда самая красивая, какой бы заурядной внешностью ни обладала... А тут вышло прямо наоборот: мать - красавица, а дочь этого и не видит. Наверное, причина крылась в том, что в детстве Вера обращала на маму мало внимания. И теперь почти ее не помнила.

Память о маме осталась в сознании эпизодами, отдельными яркими картинками. Вот они сидят на лавочке в деревянной сказочной избушке на детской площадке. Вечереет, из окна избушки виднеются голые черные ветви кустов - не то весенние, не то осенние. Их обеих, мать и дочь, обнимает грустноватый уют. Вера, ей лет пять, гладит и рассматривает мамины пальцы - ухоженные, не испорченные домашней работой, пахнущие кремом с запахом розы. Тускло взблескивает лак на ногтях. На среднем пальце - кольцо, без которого маму невозможно представить. Оно вросло в плоть - золотой ободок, на котором приоткрывает створки золотая же ракушка, лелеющая настоящую жемчужину. Это кольцо неизменно рождает в Вере трепетное ощущение тайны, ожидание чего-то необыкновенного и незнакомого, но очень хорошего... Не решаясь попросить примерить такое чудо, она робко дотрагивается до створки ракушки.

«Что, Веруша, нравится? - Мамино теплое дыхание щекочет Вере пробор. - Это колечко сделал твой покойный дедушка. Его подарок мне на свадьбу. Его эскиз, его исполнение... Другого такого во всем мире нет. Вот подожди, вырастешь, соберешься замуж - я его тебе передам. Но до этого еще далеко. Пока оно тебе будет велико, пальчики у тебя еще тоненькие-тоненькие...»

Все-таки с Верой мама бывала ласковой...

А вот с отцом - все реже и реже. После того как Вера пошла в школу, между родителями постоянно разыгрывались скандалы. Правда, ругались они всегда в соседней комнате, чтобы не травмировать ребенка, но даже из-за закрытых дверей до Веры долетали отголоски их ссор. Мама постоянно упрекала в чем-то папу - громко и визгливо, у папы голос звучал твердо, но тихо. Несложно догадаться, что Вера была полностью на стороне папы...

Со временем все становилось хуже и хуже. Характер у мамы менялся, и не в лучшую сторону: она стала раздражительной, нервной, часто плакала и в отношениях с дочерью кидалась из крайности в крайность - то кричала на нее ни за что, то вдруг делалась нежной, заботливой и внимательной, точно Вера была больна.

Однажды, вернувшись из школы - это произошло в третьем классе, вскоре после майских праздников, - Вера не застала дома ни маму, ни папу. Была суббота, исчезновение родителей выглядело странновато - папа, конечно, мог быть на дежурстве или отправиться по своим делам, а вот мама старалась не оставлять Веру дома одну и раньше никуда не уходила, не предупредив дочь. Все же, как благоразумная девочка, Вера не стала волноваться. Поиграла на пианино, решила примеры по математике на понедельник, посмотрела по телевизору фильм, с восторгом заедая его холодными котлетами - есть перед экраном ей категорически запрещалось, это относилось к проявлениям вульгарности. Потом взяла интересную книжку, за которой время пролетело незаметно. Однако, когда повесть, а вместе с ней и день подошли к концу, Вера забеспокоилась. Поздний весенний закат пылал во все небо. От родителей - ни слуху ни духу. Куда они подевались? Что с ними стряслось?

Время тянулось, как потерявшая вкус жевательная резинка, беспокойство росло. Лишь когда окончательно стемнело, в замке повернулся ключ. «Мама, папа!» - с криком выбежала в коридор Вера. Но мамы не было. А папа был сам на себя не похож. Изнуренный, с пожелтевшим, постаревшим за единственный день лицом.

«Верочка, мамы нет и не будет. Она бросила нас и уехала. Видимо, я во всем виноват... Она не захотела жить с нами».

«Мама!..»

«Стой, Верочка! Куда ты бежишь? Пойми, мама не вернется... Она не будет жить с нами вместе. Смирись, мой ангел: ты больше никогда ее не увидишь...»

В ту ночь и на следующий день пролилось много слез. Но когда их родник иссяк, на дне его Вера нашла облегчение. Словно она своей детской интуицией, проникающей глубже разума взрослых, давно понимала: мама больше не любит папу. Поэтому разлюбила и ее - папину дочку... И бросила их обоих. Но как она могла так поступить - просто уйти, молча, ничего не сказав дочке, даже не поговорив с ней!.. Как это ужасно с ее стороны, как жестоко!..

Ну и ладно! Сами проживут! Без нее! Вдвоем... Вера сама будет заботиться о папе. Ох, поскорее бы вырасти! А тогда, может быть, и мама вернется. Когда-нибудь эта предательница все-таки захочет увидеть дочь. Но Вера ей скажет: «Если ты смогла уйти от папы и от меня, значит, никогда не любила. И я тебя не люблю». И мама - старая, некрасивая - пойдет прочь, рыдая так же горько, как рыдала покинутая девятилетняя девочка...

Со временем Вера поняла, что этого никогда не случится. И раз увидеть маму было невозможно, она постаралась ее забыть. Но все-таки она - выросшая, во всем разобравшаяся, все постигшая - иногда жалела, что не помнит маминого лица. Уцелевшие фотографии позволяли представить его черты, но живое ощущение было утеряно.

Единственное, что помнилось отчетливо, - кольцо в виде ракушки с жемчужиной. То кольцо, которое было ей обещано. И которого она никогда уже не получит...

Сразу после того, как мама их бросила, они переехали из Ленинграда, где Вера провела свое так внезапно кончившееся детство, в Москву, на Юго-Запад. Девочка понимала папу, насколько ему тяжело было бы в старой квартире, где каждая вещь напоминала о маме. К тому же дом, куда они перебрались, был новым и современным, и Вере досталась самая большая комната с лоджией и видом на парк и речку Самородинку. Новая школа ей тоже понравилась, в классе девочку хорошо приняли и быстро подружились с ней. Но все равно от переезда в душе остался непонятный горький осадок, то ли обиды, то ли потери...

И еще очень жаль было расставаться с бабушкой. Баба Тося была единственной Вериной бабушкой, родители отца давно умерли. Почему папа разорвал все связи между Верой и мамой, это понятно. Но какое право он имел лишить Веру бабушки? Как бы ни относилась баба Тося к поступку дочери, она не смогла бы ни при каких обстоятельствах разлюбить внучку! Вера была в этом убеждена, хотя после маминого исчезновения больше ни разу не встречалась с бабушкой - папа с тех пор никогда не возил дочь в деревню, куда баба Тося переселилась после смерти мужа. А сама бабуля и раньше-то, даже при маме, никогда не приезжала к ним...

Вера понимала - это из-за того, что папа с бабушкой недолюбливают друг друга. Он никогда ничего о ней не говорил и вообще старался держаться подальше от бабы Тоси. А та хоть и сохраняла всегда в его присутствии язвительную деревенскую учтивость, но со временем Вера стала догадываться: баба Тося недовольна, что дочь ее вышла за такого человека, как папа. Чем-то он ей не нравился. Чем, долго оставалось для Веры загадкой. По ее детскому мнению, лучше человека, чем папа, представить себе было трудно. Конечно, очень хотелось разгадать эту тайну. Однако бабушка, для которой десять заповедей из Библии были священны, никогда не высказала бы прямо причину своего недовольства, ибо, по ее мнению, это значило бы настраивать ребенка против отца. «Почитай отца своего и мать свою», - сказано прямо, и против этого не пойдешь!

Тем более что на внучку неприязнь к зятю не распространялась. Веру баба Тося любила, и та платила ей той же монетой. Девочке очень нравилось бывать у бабушки. Ей приятен был бревенчатый деревенский дом, люб аромат трав, которые бабушка развешивала под потолком; мил вкус крутых, с яичными беловатыми разводами, щей; притягательна загадочность обитого медью сундука, в котором ей разрешалось копаться сколько хочешь и брать на память понравившиеся лоскутки или чудесные старинные вещи, вроде круглого зеркальца с деревянной ручкой или пожелтевших от времени носовых платочков с обвязанными крючком краями... Девочка любила доброе морщинистое лицо бабушки и ее руки - заскорузлые, крупные, но такие ласковые... И ее тихий проникновенный голос, который она не повышала даже тогда, когда Вера шалила. Впрочем, Верины шалости никогда не переходили определенной границы: ей не хотелось огорчать бабушку, которая была так счастлива, когда внученька к ней приезжала.

«Ласточка моя, касаточка, - слышала она иногда в полусне бабушкин шепот. - Красавушка моя ненаглядная, Веронька. Глазоньки-то зелененькие, волосики-то шелковенькие. А с годами-то еще лучше станешь... Муж-то от счастья себя не вспомнит, на руках тебя будет носить...»

В деревне все было совсем не так, как в городе, - и жизнь другая, и люди другие. Девочки, с которыми дружила здесь Вера, сильно отличались от ее одноклассниц и приятельниц по ленинградскому двору - вроде и ровесницы, а кажутся как-то старше, и ведут себя и рассуждают почти как взрослые, и разговаривают совсем о другом. Однажды Вера услышала, как подружка с презрением отозвалась о соседке: «Старая дева!» Вера не поняла смысла, спросила, что это значит, и девочка снисходительно объяснила, что так называют женщину, не вышедшую замуж. «Значит, не выйти замуж - очень плохо и стыдно», - решила для себя Верочка. И когда бабушка в очередной раз заговорила, укладывая ее спать, о будущем женихе, спросила взволнованно:

- Баба, а вдруг у меня не будет никакого мужа? Вдруг я не выйду замуж и стану старой девой? Как же я тогда?..

Бабушка Тося тихо засмеялась. Смех у нее был особенный, какой-то ласковый, молодой и совсем не обидный.

- Не тревожься, Верочка. Будет у тебя суженый, непременно будет. И не абы какой, а самый лучший, самый хороший-распригожий. Я тебе обещаю... Только ты будь хорошей, доброй девочкой - и все у тебя сладится.

Вера тогда уснула успокоенной. С тех пор перспектива стать старой девой больше ее не тревожила.

На фоне переезда баба Тося вместе с мамой отошла в область преданий. Словно обе женщины одновременно перестали существовать. Отец никогда не упоминал о бабушке, а Вера сначала все не решалась спрашивать его о ней, а потом решила, что это уже и ни к чему - наверняка старушки нет в живых. И лишь четыре года назад она получила казенную открытку, в которой скупо сообщалось о смерти бабы Тоси. Оказывается, она жила совсем рядом, в подмосковной деревне, и умерла всего лишь в прошлом месяце! Открытка шла долго из-за особенностей российской почты, успеть на похороны не удалось... Однако Вера все же, пусть с запозданием, отправилась в ту деревню, отыскала кладбище и навестила одинокую могилку, на которой обнаружились криво сколоченный деревянный крест и большая фотография, спрятанная от дождей чьей-то заботливой рукой в офисную пластиковую папку. На фото баба Тося выглядела точно такой же, какой запомнила ее внучка: то ли с годами совсем не изменилась, то ли фотографию старую взяли...

«Бабушка, - обратилась к этому незабытому лицу Вера, - как видишь, я теперь взрослая. Со мной все в порядке. Напрасно ты ругала папу: мама меня бросила, а он - вырастил, дал мне все, что мог. Я красивая, как ты и предвещала. Только вот мужа, который бы на руках носил, у меня нет. Ни мужа, ни детей. А мне уже под тридцать...»

И горько усмехнулась:

«А ведь ты мне обещала хорошего жениха, помнишь, бабушка? Что ж ты не исполняешь своих обещаний?»

И тотчас, резко повернувшись на каблуках, пошла по аллее прочь. Не потому, что это глупо - ожидать ответа от фотографии на могиле. Скорее наоборот: на какую-то безумную секунду померещилось, что этот ответ она сейчас получит. И он ей не понравится. Она ведь тоже обещала бабушке, что будет хорошей и доброй девочкой. Так что если кто и не сдерживает своих обещаний, то это она - Вера.

Бабушка часто цитировала Библию. Что она процитировала бы в данном случае? «Ворожеи не оставляй в живых»?

Вера торопливо уходила по кладбищенской дорожке. Впервые в жизни у нее возникло чувство, что бабушка на нее сердится...

Глава шестая, в которой молодой сельский врач постигает тайны колдовской науки

Арина была не первой женщиной в жизни Волковского: трудно было бы студенту-медику до таких лет сохранить целомудрие. Но такую женщину он изведал впервые. Ее горячая страсть так же сильно отличалась от ласк бывших подруг, как отличается только что выпеченный, с поджаристой корочкой, душистый деревенский ржаной хлеб от черствой и заплесневелой городской булки. В любви Арина была неутомима и, как ни странно, очень красива. В минуты близости ее обычно невзрачное лицо удивительно преображалось, а уж тело... О таком женском теле - ловком, гладком, тугом, с полной, но крепкой грудью, теле юной девственницы, грезит каждый мужчина. Дмитрию оставалось только недоумевать, как женщине, по деревенским меркам уже почти пожилой, удалось сохранить такое тело. Ведь Арина, как поговаривают в деревне, дважды рожала... Болтали также, что дети ее - мальчик и девочка, живущие на выселках у какой-то старухи, - были прижиты не от мужа. А муж, как шептались кумушки, был никчемный, запойный пьяница, и Арина своими руками спровадила его на тот свет, напоив каким-то отваром.

Впрочем, эти слухи дошли до Волковского позднее. Поначалу он, изголодавшийся по женщинам, был до такой степени упоен Ариной, что стал небрежно относиться к своим больным, ездил не на всякий вызов и чуть не каждый вечер, в сумерках, а бывало, что и днем, ходил в ту деревню и тайком, огородами, пробирался к ее избе.

Лишь спустя несколько недель началось отрезвление, и тогда врач вспомнил о том, что, собственно говоря, побудило его отправиться к ней в тот, первый, день, уже казавшийся невероятно далеким.

Был май, днями уже стояла настоящая летняя жара, но ночи еще оставались по-весеннему прохладными. Однако разгоряченному любовными ласками Дмитрию эта прохлада показалась благом, когда он, полностью обнаженный, соскочил с измятой постели и, не без труда растворив разбухшее за зиму оконце, с наслаждением вдохнул пряный весенний воздух, густо замешенный на ароматах цветущей сирени и медуницы. Полная луна, казавшаяся в этой местности странно большой, тотчас лизнула его языком призрачного света, но сейчас врач мог не бояться, что его увидят - окно выходило на огород.

Мягкими, бесшумными, как у зверя, шагами подошла Арина, обняла сзади, горячо прижалась всем телом. Дмитрий обернулся к ней.

- Арина, я хотел спросить тебя кое о чем...

- Спрашивай, голубчик, - отвечала женщина, не сводя глаз с его освещенного луной лица и лаская одной рукой его волосы. - Спрашивай, ненаглядный мой...

И Волковского точно прорвало.

«Как сумела ты спасти Ферапонта? Что произошло с золотом? Как ты это делаешь?» - посыпались настойчивые вопросы. Арина выслушала их, не перебивая, усмехнулась, опустила руки.

- Ну вот и пришла пора начать твое учение, Димитрий Володимирыч... Что ж, стану тебя наставлять... Слушай да на ус мотай.

Говорила Арина скупо и часто непонятно, лектор из нее был неважный. Чтобы разобраться в теории ее ведовской науки, Дмитрию приходилось постоянно перебивать, уточнять, задавать вопросы. И так постепенно, по крохам, Волковской получал ночами первый урок и ворожбы.

Собственно, ничего принципиально нового эта странная учительница ему не сообщила. Суеверия о порче и сглазе, а также о колдунах, их насылающих, известны каждому русскому человеку, и Волковской не был исключением. И, разумеется, считал все это сказками, выдумками необразованных людей... до тех пор, пока своими глазами не увидел то, что произошло с Ферапонтом. Сцена в конюшне не развеяла его скептицизма, но пробудила острейшее любопытство, которое Арина в меру своих возможностей постаралась в нем удовлетворить.

По мнению его собеседницы, каждый человек от рождения до смерти окружен невидимой оболочкой. Между ней и человеческой жизнью существует тесная взаимосвязь. «Ведун», который обладает умением видеть эту оболочку, способен понять, кто перед ним: счастливчик или неудачник, обычный человек или «испорченный», здоровый или больной, и если болен, что именно у него болит. Для этого достаточно лишь проверить целостность оболочки. Если в ней есть прорехи, то через них начинают утекать жизненные силы. Чем больше дыра - тем быстрее «иссохнет» пострадавший.

- А откуда они берутся, эти дыры? - интересовался Дмитрий.

- Знамо дело, откуда... Которая - от хворобы, которая - от напасти какой, которая от сглазу, а которая и от порчи...

«То есть, - мысленно переводил Волковской, - получается, что прорехи могут образоваться сами собой, в результате болезни или несчастного случая, а могут быть проделаны искусственно - случайно, когда человек становится жертвой зависти или ненависти, или умышленно, посредством ворожбы...»

И тут же спрашивал дальше:

- А помочь человеку, у которого такая вот прореха, можно?

- А то! - отвечала Арина. - Умеючи, почитай, почти любую дыру можно залатать. Махонькую прореху кажный может заштопать, и не ведун вовсе даже. Заговоры пошептал - и готово дело. А вот коли дыра большая - тут не так просто. Большую дыру только сильный колдун исправить может...

По ее словам получалось, что в серьезных случаях мало было заделать дырку - прежде нужно было влить через нее то, что уже вытекло наружу. Потому что сумма энергий всех живых существ (и здесь Волковской был вынужден переводить дикие крестьянские выкладки Арины на язык науки) остается постоянной. То, что у одного прибавится, то у другого убавится. Таков закон. Все поровну.

- С Ферапонтом-то я нечисто содеяла, - созналась Арина. - Лошадь да золотишко за жизнь человеческую - тьфу! Надо бы - жизнь за жизнь. Лучше - младенчика... Да разве баба Ферапонтова при всем честном народе согласилась бы? А так - смотри, что стало с ее мужиком...

Накануне этой ночи Волковской как раз видел Ферапонта. От дюжего, косая сажень в плечах, крестьянина осталась костлявая, иссохшая тень. Еле-еле, пошатываясь, выполнял он ту работу по хозяйству, которую принято считать бабьей. О том, чтобы, как прежде, ездить в извоз, и речи не могло идти. Жена его не растеряла ни румянца, ни полноты, однако вид у нее был растерянный, какой-то даже оглоушенный. Пожалуй, она сама уже начинала жалеть, что не дала мужу отойти с миром...

- Помяни мое слово: не сегодня завтра попросит она у меня для него сонной травы, - зашептала Арина, обнимая и лаская Дмитрия. - А мне-то что? Я дам. И недорого попрошу...

- Но ведь это - убийство!

- И что ж с того, касатик? Разве ж хорошо человека так мучить? Ни на том свете, ни на этом, ни Богу свечка, ни черту кочерга...

И добавила с холодной жестокостью:

- Ферапонтихе раньше надо было думать! А то - вишь, кормильца боялась потерять... Детушки малые заплачут... На вот, получи своего кормильца!

Эти жестокие слова напугали Волковского. Услышав их, он вдруг точно отрезвел и спросил себя: что он, молодой интеллигент, с петербургским университетским образованием, делает здесь, рядом с этой деревенской, неграмотной и, кажется, сумасшедшей бабой? В какой-то момент захотелось вырваться из ее объятий, одеться, выбежать из дома и больше никогда сюда не возвращаться. Но Арина, изощренная в женских хитростях, немедленно сгладила это впечатление, когда привлекла любовника к себе и принялась ласкать нежными опытными руками. И он остался в ее избе до рассвета.

Ночами шло его учение. Арина с охотой отвечала на его вопросы и уже сама, без всяких просьб с его стороны, рассказывала ему о своих тайных знаниях. Он слушал ее и запоминал все, что она говорила, изучал под ее руководством лекарственные травы, записывал певучие заговоры, постигал всевозможные способы ворожбы - как светлой, излечивающей недуги и приносящей лад в дома и души, так и темной, наносящей вред урожаю, скотине и, главное, людям.

Первое время он, конечно, сомневался во всем - противилось воспитанное на научном подходе сознание. Но однажды, когда он был уж слишком недоверчив, Арина недобро поглядела на него и коротко попросила, нет, приказала: «Руку дай!» Он протянул ей раскрытую ладонь, ожидая, что женщина сейчас будет гадать ему по руке, как это делают цыганки. И тут же вздрогнул, вскрикнув от боли, - Арина внезапно полоснула его руку невесть откуда взявшимся острым ножом. Потекла кровь.

- Ты что, сдурела? - заорал он и попытался вырвать ладонь у нее из рук, но та держала крепко и не пускала.

- Тихо, тихо! - прикрикнула она и тут же зашептала скороговоркой что-то о ясном соколе, вороном коне, острове Буяне и бел-горючем камне Алатырь.

И Волковской не поверил своим глазам. Буквально тут же кровотечение прекратилось, края пореза сами собой стянулись, боль утихла. Теперь рана выглядела так, будто нанесена была несколько дней назад. Дмитрий был просто ошеломлен. Он еще готов был бы смириться с произошедшим, если б Арина чем-нибудь обработала порез, какой-нибудь из своих травяных мазей - но она даже не прикасалась к ране!

А ведьма меж тем только усмехалась, наблюдая за ним.

- Ну что, Димитрий Володимирыч, теперь ты поверил мне? Али еще хочешь мою силу спытать?

Но от дальнейших экспериментов Волковской в тот раз отказался...

В Арине он нашел не только любовницу и наставницу, но и собеседника. С ней, не прочитавшей в жизни ни одной книги, он делился скрытыми движениями своей души - потому что больше делиться было не с кем. А все время носить мысли и чувства в себе - слишком тяжелое бремя для молодого человека. Будучи почти уверен, что она не понимает и половины сказанного им (а, скорее всего, так оно и было), Волковской мог подолгу говорить при ней обо всем, о чем ему думалось, - о медицинской науке, ее настоящем и будущем; о нелепости российской революции; об абсурдности всех тех, устроенных новой властью перемен, что на их глазах происходили в деревне; о своем детстве, любимых сестрах, о страшной гибели отца... Арина слушала. Так слушать, как она, не умел никто. Даже не понимая смысла, она пыталась вникнуть в его слова, всем своим существом тянулась ему навстречу, как тянется выросший цветок навстречу солнцу. Она отлично понимала, когда надо поддержать его лаской или нежным словом, когда отвлечь, увести в сторону от неприятных мыслей, а когда просто помолчать и дать ему выговориться. Было у этой женщины какое-то удивительное чутье на него - все, что случалось в его внешней и внутренней жизни, все нюансы его состояний и настроений она улавливала каким-то таинственным образом. Он мог даже не говорить ей, что дурно спал ночью, что провел трудный день или что у него болит зуб, - она всегда знала это без его слов и даже могла определить, который именно зуб его беспокоит.

«Я тебя, ненаглядный, за версту чую...» - шептала она во время объятий, и Дмитрий понимал, что это не просто красивые слова...

Во всем этом Волковскому виделось нечто сверхъестественное. Он еще не до конца верил в реальность происходящего, но уже жаждал понять природу Арининого мастерства и овладеть им самому.

Он принялся за учение с тем же рвением, с каким ходил холодными зимами на занятия в университет в Петрограде. Но, несмотря на все старания, колдовская наука давалась с трудом, заговоры и другие магические действия результата не приносили.

Возможно, Дмитрий и добился бы успеха, будь у него побольше практики. Но тренироваться было особо не на чем, применять полученные знания на своих больных он не решался - что бы сказали в деревне о докторе, который вдруг принялся бы вместо лечения шептать над больным? То есть, быть может, сам способ врачевания и приняли бы - этим дикарям бабкины медицинские средства ближе и понятнее, чем достижения современной науки. Смущало другое - то, что местные жители догадаются о его связи с Ариной. Волковской и сам не знал почему, но очень не хотел огласки.

- Видно, обманулась ты, когда говорила, что во мне есть особая сила... - грустно усмехался Дмитрий после очередной неудачи.

- Сила в тебе есть, да веры нет, - отвечала его наставница, и по тону ее было ясно, что речь идет совсем не о церковной вере. - Заговоры читаешь - а сам внутри себя думаешь, что ничего все равно не выйдет. Нешто так можно? Ты пойми, Димитрий Володимирыч, в нашем деле дух - самое главное. Не травы, не заговоры, а дух. Сделать (так Арина называла свою ворожбу) на жизнь али на смерть иной раз одним духом можно...

И постепенно Волковской убедился в правоте ее слов, поняв, насколько важную роль в процессе ворожбы играет сознание, а еще точнее - энергия, которую колдун затрачивает на свое действие. Именно в умении нужным образом сконцентрировать эту энергию и четко ее направить и состояла главная тайна искусства Арины. С того момента, когда он открыл для себя эту истину, все изменилось, учение стало даваться ему легче. Искусством воздействия на живое существо он пока не овладел, но научился, силой неимоверной концентрации внимания, видеть ту самую оболочку, о которой говорила его наставница. И действительно - в этой оболочке обнаруживались прорехи в определенных местах. Во всяком случае, у больных, за которыми наблюдал Дмитрий, чаще всего так и было. А вот у трупов, у мертвых людей или животных, оболочка отсутствовала. Однажды Волковскому довелось даже самому наблюдать, как она тает и исчезает на глазах, покидая тело умирающего старика.

Шло время. Лето сменилось осенью, да и она уже перевалила за половину. Холодало, деревья теряли листву, дни становились короткими и пасмурными. Зарядили дожди, и в такую погоду Волковской приходил в избу Арины все реже и реже. Телесный голод был давно утолен, Дмитрий потихоньку заглядывался на других баб и девок, бывших моложе и красивее его любовницы, но не решался не то что изменить ей, но даже всерьез задуматься об измене. Арина, с ее чуткостью и прозорливостью, сразу уловила бы даже его мысли - и тогда... Страшно было подумать, на что оказалась бы способна эта ведьма из ревности.

На упреки любовницы Волковской оправдывался, что очень занят, много больных, да и дома дел по горло, холода на носу... Он действительно, как все деревенские жители, готовился к предстоящей зиме... и даже не подозревал, что может до нее не дожить.

Однажды вечером, когда уже стемнело, за ним прибежал мальчишка из соседней деревни. Из сбивчивого рассказа мальчонки Дмитрий понял, что его отец, Фрол, когда-то один из самых крепких крестьян в округе, ныне раскулаченный и с горя спившийся, страдает от приступа белой горячки - «чертей ловит». Услышанное совсем не обрадовало Волковского - не будучи специалистом по психиатрии, он опасался сталкиваться с психически больными. Но делать было нечего, долг врача превыше всего. И радуясь, что сегодня вечером хоть и холодно, но хотя бы ясно и нет дождя, Дмитрий прихватил свой саквояж и отправился вместе с мальчишкой.

У дома больного, откуда доносились ругань Фрола и какой-то грохот, уже собралась небольшая толпа. Хозяйка в одном сарафане, без тулупа, окруженная целым выводком детей, держа на руках орущего младенца, плакала и жаловалась соседям, что муж никого не узнает и гонит прочь из избы - а на улице холодно, дети голодные, да и спать пора... Увидев Волковского, она кинулась к нему и принялась умолять, чтобы «дохтур» дал бы ее мужу какое-нибудь лекарство «от буйства», потому что «моченьки уж нет». Дмитрий, которому хотелось только одного - поскорее разделаться с этим и вернуться домой, к теплой печи, быстро оценил обстановку и жестким тоном, которым привык разговаривать с этими темными людьми, приказал:

- Нужно пару мужиков покрепче. Подержите его, пока я укол сделаю...

Толпа зашумела, заволновалась, наконец выплеснула с большой неохотою двух человек. Однако идти в избу никто не торопился.

- Как бы он не того... На людей бросаться не стал... - проговорил с опаскою тот из добровольцев, что был пониже ростом.

Волковского это вывело из себя.

- Да что вы, ей-богу!.. Мужики - а трусите, хуже баб...

Легко взбежал на крыльцо, рванул на себя дверь, шагнул в сени... Потом на миг что-то вспыхнуло перед глазами, острая, дикая, невыносимая боль раскроила затылок... И настала полная тьма.

Когда он пришел в себя, уже светало. Боль в затылке была еще сильной, но уже терпимой. Дмитрий осторожно дотронулся руками до головы, четкими профессиональными движениями ощупал рану, потом, не веря самому себе, еще раз, и еще... Не может быть! Такого просто не могло быть! Величина, место и характер повреждений, нанесенных, очевидно, топором, не оставляли никаких сомнений - полученная травма должна была оказаться смертельной. Удар, неизвестно откуда обрушившийся на его затылок, раскроил череп, расколол его, как лакомки раскалывают камнем орехи. После такого удара Волковской не должен был задержаться на этом свете ни секунды - но он был жив. И даже, если не обращать внимания на головокружение и нытье в затылке, - в полном порядке...

Только лежать жестко. Оглядевшись, Дмитрий понял, что находится у себя дома, но лежит, точнее, теперь уже сидит, не на своей кровати в углу, а на столе, посередине комнаты, в чистой рубахе и со свечой в руках. Должно быть, его сочли покойником, обмыли и переодели... Но ведь это так и есть, он и должен был быть покойником, при такой ране невозможно выжить, исключено... Но он жив. Что это - чудо? Или... колдовство?

Волковской отшвырнул свечу, сполз со стола, пошатываясь от слабости, оделся, обулся, на всякий случай обработал уже затянувшуюся рану и перевязал голову. Затем накинул тулуп, нахлобучил шапку и вышел из дома.

Свет занимавшегося дня выделял черные ветви на фоне белесого неба. И крышу Арининой избы. И столпотворение возле ее крыльца. Здесь была чуть не вся деревня - намного больше народу, чем ночью у дома Фрола.

- А я и слышу, - жестикулировал Коряга, приземистый мужичонка с клочковатой бородой, Аринин сосед, - целую ночь - стук, шум, гром... И вроде голоса какие-то... Не иначе - нечистый к ней ночью прилетал!

- Вот страсти-то, - крестились односельчане.

- Ох, и страсть, страсть! - соглашался Коряга. - Милостью Божьей уцелел-то! Выхожу корову на выпас гнать, а тут - вот те нате, эдакое дело!

Раздвигая плотные спины, Волковской издалека увидел что-то темное, неподвижно вытянутое. Склонившись, он долго не мог поверить, что перед ним на тусклой, серой, убитой ногами земле лежит Арина... В жизни всего лишь некрасивое, после смерти лицо ее стало безобразно-отталкивающим, набухло черно-синей, точно чернила, кровью. Но еще страшнее показалась запавшая, плоская грудь... Что с ней сделали? Умертвили - каким способом? Ударили в грудь? Раздавили? Волковской отбросил край длинной черной накидки, которую Арина надевала лишь в особых случаях, - и лишь тогда понял. И отпрянул...

То, что представлялось грудью, на самом деле было спиной. Мертвая Арина лежала на животе. И лишь таращилось выпученными бельмами в светлеющее небо ее обращенное назад лицо.

- Анчутка-то шею ей скрутил, - смачно сказал кто-то рядом.

«Жизнь за жизнь», - вспомнилось Волковскому. И другое: «Я тебя за версту чую...»

- Дохтур! - вдруг ахнули в толпе. - Дохтур... Так ты ж это... Помер же нынче ночью... Тебя ж Фрол Кузнецов топором убил... Всю башку разнес...

Толпа испуганно расступилась, отпрянула в разные стороны от Дмитрия. Люди глядели на него, ожившего мертвеца, с ужасом, истово крестясь и бормоча побелевшими губами молитвы. Волковской на миг замер, не зная, чего от них ожидать. Возможности объяснить этим дикарям свое чудесное спасение, возвращение с того света у него не было - в том числе и потому, что он сам не понимал его природы. И что теперь будет? Пожалуй, с них станется - могут просто растерзать, забить кольями, дабы неповадно было упырю шляться по земле и пугать честной народ... А значит, надо бежать. Бежать, сию же минуту, пока они не опомнились!

Он развернулся и, несмотря на слабость и головокружение, со всех сил бросился прочь. Погони, на его счастье, не было - побоялись.

Глава седьмая, в которой неприятности Виктора Волошина растут в геометрической прогрессии

Отпуск Волошина близился к концу. Вера больше не появлялась, и с каждым днем Виктору становилось все хуже и хуже. С горя он посетил еще несколько медицинских учреждений. Безрезультатно. Ни в одной из клиник не обнаружилась врач Вера Соколовская, и ни в одном из центров ему не смогли поставить никакого диагноза. Виктор терпеливо переносил обследование за обследованием, перемещаясь из кабинета в кабинет, знакомясь со все новыми и новыми приборами и терпя манипуляции различной степени болезненности. Боль, однако, была страшна не сама по себе, а как преддверие того, о чем Волошин имел очень смутное и оттого тревожащее представление... И каждый раз слышал, что никакой патологии у него не обнаружено. Все сданные анализы оказывались хорошими, обследования не выявляли никаких отклонений, никакая диагностика, проводимая как живыми профессионалами, так и суперсовременной медицинской техникой, не обнаруживала у него никаких заболеваний.

«Эти сволочи-врачи утверждают, что я совершенно здоров... - злился Виктор, покидая очередную клинику. - Почему же мне тогда с каждым днем все хуже и хуже? Не могут поставить диагноз, а еще такие деньги дерут!»

Что еще он делал в эти незапомнившиеся дни? Не отдыхал - это точно. Все его естество сжигала мучительная тоска по русоволосой женщине с такими необыкновенными, умопомрачительными зелеными глазами - и действительно, они ведь помрачили его ум... Зная, что это совершенно бессмысленно, он все-таки побывал еще несколько раз на Сиреневом бульваре, но поездки не принесли ничего нового. Как и ежедневные многократные телефонные звонки в ее квартиру, на высветившийся некогда на его мобильном номер, с которого ему однажды позвонила Вера.

Служба безопасности агентства недвижимости «АРК» рыла землю в поисках информации. Кое-что им удалось узнать, например, то, что Вера Соколовская действительно имела специальность врача: в тысяча девятьсот девяносто шестом году она окончила Российский государственный медицинский университет, кафедру клинической психологии. Несколько лет работала в районном психоневрологическом диспансере, потом уволилась, что называется, «в никуда», и ни последующие места ее работы, ни тем более нынешнее были неизвестны.

В какой-то момент показалось, что Волошину вдруг улыбнулась удача. Руководитель службы безопасности задействовал свои старые связи и сумел раздобыть, за очень немалое вознаграждение, номер мобильного телефона Веры. Узнав такую новость, Виктор чуть не заорал от радости. Но вскоре его постигло глубочайшее разочарование - этот номер тоже не отвечал. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», - сообщал в любое время дня и ночи механический голос в трубке.

Свою досаду Виктор срывал на ни в чем не повинных сотрудниках службы безопасности. Те уже успели привыкнуть к его крикам и ругательствам. Конечно, он был несправедлив - ребята делали все, что было в их силах. Они многое узнали о прошлом Веры Соколовской, урожденной Плещеевой, - и то, что она родилась в Ленинграде, а в девять лет перебралась в Москву, и данные о ее родителях, и предыдущие места прописки, и номера школ, в которых она училась, и даты заключения и расторжения ее единственного непродолжительного брака. Но все эти подробности мало интересовали Волошина. Он едва бросал взгляд на переданные ему в руки или присланные по факсу листы и тут же отбрасывал их прочь. Его не интересовало далекое прошлое Веры, ему нужна была она сама - настоящая...

Вскоре худший из всех бывших в его жизни отпусков подошел к концу. На утро первого же рабочего дня была назначена встреча с представителями «Гур-Банка» - решено было поправить дела «АРКа», пошатнувшиеся после истории с итальянцами, при помощи крупного кредита. Ночью Волошин, как обычно, плохо спал, встал вялый, разбитый, собирался непривычно долго и вышел из дома позже запланированного.

- Поторопись, - приказал он Юре, садясь в машину.

- Я бы и рад, но... - водитель развел руками, указывая в окно.

По всему Бульварному кольцу, насколько хватало глаз, виднелась грандиознейшая пробка, время от времени испускающая настырное гудение.

- Вот черт! - Волошин от досады даже ударил кулаком по дверце. - Только этого не хватало...

- Центр, утро... Чего ж вы хотите, - рассудительно заметил Юра, но этот спокойный ответ еще больше рассердил Виктора.

- Заткнись! - прикрикнул он на водителя. - Твоего мнения никто не спрашивает. Твою-то ж мать! Опоздаю ведь...

Зависли они действительно надолго. Лишь изредка «Вольво» удавалось стронуться с места и медленно проехать десяток метров, а дальше приходилось вновь останавливаться и подолгу стоять. Волошин кипятился, Юра предусмотрительно помалкивал.

Когда они в очередной раз затормозили, водитель ехавшей следом за ними «Волги» не успел сориентироваться и чуть-чуть задел задний бампер «Вольво». Столкновение вышло ничтожным, автомобиль даже не тряхнуло, так, легонько стукнуло что-то сзади - и все. Но даже такой мелочи оказалось достаточно, чтобы окончательно вывести Виктора из себя.

Увидев, что водитель «Волги», маленький, до смешного усатый, с круглой, точно монашеская тонзура, лысиной на макушке, вылез осмотреть бампер, Волошин тоже выскочил из своей машины и, зарычав, ухватил незадачливого водилу за грудки, вцепившись в его дешевую ветровку.

- Кретин! Волговод хренов! Не видишь, куда прешь? - бушевал он, готовый разорвать лысенького на клочки. А тот только хрипел испуганно:

- Ты чего, мужик?! Ты чего? Да там повреждений-то нет, вмятинка крохотная... Пусти, больно же!

- Убью! - орал Волошин. И действительно ударил бы лысенького, если бы подошедший сзади Юра не оттащил его силой...

Когда Виктор - с полыхающим лицом, в нетипично для него мятом и запыленном костюме - ворвался к себе в кабинет, Гуревич с помощниками ждали его уже почти час. Волошин не стал раздумывать, как он выглядит со стороны. У него было такое чувство, что если он задастся этим вопросом, то свихнется обязательно.

- Я опоздал, - констатировал он безо всяких извинений, на которые у него сейчас просто не было сил. - Давайте начнем сейчас же. У меня мало времени.

- Как скажете, Виктор Петрович, - отвечал владелец «ГурБанка». - Тогда сразу беру быка за рога. Нам стало известно, что контракт с итальянской компанией «Канцони» оказался расторгнут по вине «АРКа»...

Неизвестно, что собирался сказать Наум Аронович после этого. Возможно, ничего плохого. Возможно, он лишь собирался выразить Виктору свое сочувствие или просто начал с этих слов свое предложение помощи его компании. Но Волошин не дал ему договорить.

- Да как вы смеете! - заорал он. - Какая разница, чья вина! Какое вы право имеете рассуждать о моей вине! Мы все сделали как надо! А если вы на стороне поганых итальянцев - валите отсюда! «АРК» и без вас обойдется!

Помощники недоуменно уставились сначала на него, потом на своего босса. Тот с невозмутимым и полным достоинства лицом спокойно закрыл свою папку, встал, проговорил, чуть наклонив голову: «Всего хорошего!» - и направился к выходу. Помощники поспешили за ним. А Виктор, вырвавшись из кабинета следом за ними, словно разрушительный смерч, с досады наорал на попавшегося на его пути Мишу Грушинского. После чего снова вернулся в кабинет, вызвал к себе Валеру Гордина и с каким-то тайным сладострастием, с безумием подступающего конца, который нельзя предотвратить, насмерть рассорился со студенческим другом. Он накричал на него так, как не кричал никогда ни на кого в своей жизни, обозвал тупицей и бездарем и даже, кажется, кинул ему в лицо какие-то бумаги... Когда его компаньон молча закрыл за собой дверь, Виктор вместо чувства вины и утраты ощутил какое-то бессмысленное торжество - пусть, пусть все знают, как ему плохо!

Он не стал говорить ни с секретаршей Ниночкой, вбежавшей к нему в кабинет со стаканом воды и какими-то таблетками (Гордин, наверное, отправил, зараза!), ни с подошедшим к нему внизу Сашей, еще ничего наверняка не успевшим узнать, но уже сообразившим, видимо, что пахнет жареным, ни с Юрой, который бросился за ним, пытаясь выяснить, куда они едут.

- Я поеду один, - сквозь зубы прошипел его начальник, подбрасывая в правой руке ключи от машины. - Ты мне не нужен. Понял, чудило?

Поехал Волошин по уже ставшему привычным маршруту - на Сиреневый бульвар. А оттуда вернулся домой и напился.

Такое решение проблемы ему понравилось. По крайней мере, под воздействием спиртного отступала постоянно мучившая его боль - этот непонятный, но изматывающий сплав тоски, агрессии, ненависти ко всему вокруг с физической слабостью и отвратительным самочувствием. Он пил весь вечер, один (сама мысль о том, чтобы видеть сейчас кого-то рядом, была неприятна), потом лег в постель, непривычно быстро заснул и спал пусть и беспокойно, зато без кошмаров.

Утром пришло похмелье, тяжелое, как возмездие. Виктору было настолько плохо, что он не поехал на работу ни в тот день, ни на следующий, приказав Ниночке по телефону отменить несколько важных встреч. А когда все-таки добрался до офиса, то устроил там всем жуткий разнос - ни за что, просто потому, что попали под раздачу. И понеслось по кругу: выпивка - похмелье - пропущенный рабочий день - скандал в офисе - и снова выпивка...

Его друзья и партнеры, после несостоявшегося отпуска с головой окунувшиеся в обычные деловые заботы, быстро поняли, что с Волошиным творится что-то неладное. Когда по офису поползли сначала глухие, а потом все более и более настойчивые слухи о том, что шеф не в себе, каждый из волошинских друзей - Сашка, Валерка, Миша - воспринял эти разговоры по-разному.

Сашка явился к Волошину в кабинет, долго и недоуменно крутил воловьей рыжей башкой. Тяжело вздыхая, выспрашивал у друга детства, не заболел ли он, не обиделся ли на них за что-нибудь, и не случилось ли чего в его личной жизни во время отпуска. Получил на все свои вопросы раздраженные отрицательные ответы, однако же не ушел, застрял в кабинете еще на полчаса, вспоминая детство и стараясь разговорить Виктора, дабы вернуть былую непринужденность в отношениях. Бедолага, он не знал, что имеет дело с человеком, изгнанным из рая!.. А с такими шутки плохи. Ошарашенный, он вылетел из двери Волошина после того, как тот «по-русски» объяснил ему, что больше не располагает для него временем. Сашка вынужден был попросить у Ниночки крепкого кофе - чтобы прийти в себя после разговора с шефом, как он, немного рисуясь, объяснил сочувствующей девушке.

Никогда не делавший ставки, в отличие от Варфоломея, ни на какую «семейную дружественность» в деловых отношениях, Валера Гордин пытался «зайти» с другой стороны. Он начал давать на подпись шефу даже те бумаги, правом подписи которых обладал наравне с Волошиным. Он все чаще делал попытки стушеваться в присутствии Виктора, зримо выдвинуть его вперед на любом совещании, на любых переговорах. И если раньше столь явная, почти подобострастная демонстрация того, кто именно вожак в их риелторской стае, посмешила бы Волошина и даже, может быть, потешила бы его самолюбие, то теперь он совсем не испытывал благодарности к компаньону. Во-первых, сейчас ему все было неинтересно, деловой пыл его угас, и сил не было заниматься делами фирмы даже тогда, когда они, дела эти, требовали его обязательного и неусыпного внимания. А во-вторых, чем больше Валера старался угодить и помочь шефу, тем меньше шеф верил ему. «Тяжелая артиллерия» - вроде той прямой грубости, которую Волошин применил по отношению к Сашке, - здесь не подходила, и он просто сократил свое общение с Валерой до минимума, каждый раз в разговоре умело обдавая его ледяным равнодушием. Гордин был умным и опытным менеджером; он быстро понял этот маневр и старался теперь - за исключением ситуаций явной необходимости - близко к Волошину не подходить.

Миша Грушинский, в силу своей молодости и непосредственности, воспринял все происходящее особенно остро. Он пытался задать шефу самые неудобные, то есть самые прямые и искренние, вопросы, не получив на них ответа, не успокаивался, а продолжал лезть с разговорами «по душам» и, что самое неприятное, с советами.

- Слушай, ты, сопляк, - не выдержал вскоре Виктор, - кто ты такой, чтобы учить меня, как мне жить и что делать?

- Я твой друг, - оторопело возразил Миша, хлопая огромными и влажными, как у коровы, глазами.

- Имел я таких друзей во все места... - грубо ответил Волошин.

Миша, покраснев, вскочил.

- Ты совсем сдурел?.. Как ты... Как ты разговариваешь со мной?.. Да пошел ты, знаешь куда? Никому не позволю так с собой обращаться! Ноги моей больше не будет в этой шарашкиной конторе! Увольняюсь с сегодняшнего дня, меня давно в агентство «Ваш дом» зовут!

- Скатертью дорожка, - ухмыльнулся Виктор. И правда, что этот мальчишка возомнил о себе? Можно подумать, такая солидная компания, как «АРК», не найдет себе другого исполнительного директора! Смешно просто! Тотчас, едва за Мишей закрылась дверь, Волошин вызвал к себе Ниночку и продиктовал приказ о его увольнении.

Не лучше получилось и с Аллочкой Комаровой. Как-то раз в пятницу она, будто бы случайно задержавшись после работы, когда все уже разошлись, пришла к нему в кабинет и произнесла какой-то сбивчивый монолог о его нездоровье, своем беспокойстве и поведении, от которого страдают не только близкие люди, но и дело.

- У тебя налицо переутомление, нервное истощение и невроз, вызванный постоянным стрессом, - авторитетно закончила она свою речь, из которой стало ясно, что теперь, в добавление к женским журналам, главный бухгалтер агентства недвижимости «АРК» изучает еще и популярные медицинские. - Тебе необходимо обратиться к специалисту. И для начала лучше всего к психологу или к невропатологу.

Виктор выслушал ее, не перебивая, только нетерпеливо постукивал по столу обратным концом остро отточенного карандаша. А когда женщина замолчала, поднял на нее тяжелый взгляд, в котором сквозило презрение, и с усмешкой проговорил:

- Скажи, а кто дал тебе право считать себя близким мне человеком и лезть ко мне со своими советами?

- Я хотела... я думала... - растерянно залепетала Аллочка, но шеф перебил ее:

- Мне наплевать, что ты там думала своими куриными мозгами! То, что я иногда спал с тобой, вовсе не значит, что тебе позволено открывать рот и грузить меня своими идиотскими бреднями!

После этих слов бедная Аллочка пулей вылетела из его кабинета и потом еще целый час рыдала, размазывая по щекам косметику, в дамском туалете, на ее счастье, уже пустом в связи с окончанием рабочего дня.

Словом, прогнило что-то в Датском королевстве. Все было плохо. Иногда Волошин мрачно думал, что если бы только его коллеги-приятели знали, насколько ему плохо, они не ограничились бы дружескими попытками проявить участие, а и на самом бы деле попытались помочь. Вот только как? Он и сам этого не знал. Но пока он еще держался - Виктор с полным основанием ставил это себе в заслугу, - пока он еще никому не давал понять, что днем и ночью его грызет странная тоска, у которой было вполне конкретное женское имя, что все реже по утрам ему хочется подниматься с постели, что бизнес интересует его все меньше и меньше, а возможность остаться одному, в тишине и темноте собственного дома, - все больше, все настойчивей...

Ведя непрекращающийся внутренний диалог со своими коллегами, неосознанно пытаясь объяснить все происходящее не им, а самому себе, Виктор почти оправдывался про себя: да, я нездоров. Да, странности; да, небольшая усталость, раздражение, несвойственные прежде подозрительность и агрессия... Но и только. Скрепя сердце он вновь и вновь повторял про себя, как магическое заклинание: пока еще речь только об этом. Еще никто ничего не заметил. Еще я кажусь всем изменившимся, но все же Виктором Волошиным... Еще никто не понял, что на самом деле Волошина давно нет - он умер, как умер однажды на лавочке в сквере бомжеватого вида экс-банкир Васильцов, которого Виктор когда-то видел щегольски одетым, распространяющим вокруг себя аромат богатства и везения, веселым и удачливым... Да, он, Волошин, попросту умер. Потому что разве может жить человек, которого кто-то неведомый изгнал из рая?..

Так продолжалось долго, сколько именно времени - он не знал, поскольку уже давно не вел счета дням. Во всяком случае, лето уже успело закончиться. Похолодало, зарядили дожди, дни становились короче, и желтые листья, упавшие вдруг под ноги, уже не воспринимались как досадная случайность.

Однажды рано утром в дверь его квартиры позвонили. Это было странно - обычно его посетители никогда не являлись вот так, наобум, а старались всегда заранее договориться о визите по телефону. В крайнем случае звонила, по телефону же, консьержка. А тут кто-то нагрянул без предварительной договоренности.

Когда прозвучал этот звонок, голова Виктора, которую он еле сумел оторвать от подушки и тут же уронил обратно, напоминала тяжелый, набитый грязным бельем и заплесневелыми объедками чемодан.

Звонок повторился - требовательно, настойчиво, как будто звонивший удерживал палец на кнопке. Кого это принесла нелегкая? Виктор выругался. Шатаясь, поднялся на вялые, слабые ноги; накинул валявшийся рядом на стуле халат, нашарил ногами тапочки и двинулся в долгое мучительное путешествие по собственной квартире. Барабанные перепонки терзала новая серия звонков.

- Да иду уже, иду! Хватит трезвонить! Кто там, Юра, ты, что ли?

Либо Юра, либо... Кто же еще? В крайнем случае Аллочка - если она решила снова повыяснять отношения... Виктор был уверен, что в его солидный дом с охраной случайный посетитель не проникнет. Поэтому он, не колеблясь, отпер дверь. И пережил небольшое нервное потрясение...

«Цыганка!» - вот было первое слово, которое почему-то возникло в голове при виде нежданной пришелицы. Несмотря на то что волосы у нее были совсем не черные, а, наоборот, соломенно-желтые - хотя, вероятно, крашеные. Цвет кожи - не по-цыгански смуглый, а нездорово-белый, мучнистый. На этом лице там и сям алели точки угрей, которые еще называют юношескими - пожалуй, единственная примета молодости незнакомки, потому что по хомячьим щекам и худой, но какой-то рыхлой, с обвисшей грудью, фигуре, полускрытой бесформенной юбкой и слишком теплой, не по погоде, курткой, ей можно было дать не меньше сорока.

Цыганкой же она показалась Виктору потому, что окружавшие ее дети, хлынувшие в открытую дверь радостной ордой, составляли целый табор. Старшему, такому же прыщавому, как мамаша, было лет двенадцать; младший пискливо голосил из байкового одеяльца у нее на руках. Виктору померещилось, что среди них было несколько двойняшек, а то и тройняшек. А может, и не померещилось... Ведь только наличием близнецов можно было объяснить, каким образом эта женщина (нет, несмотря на потасканный вид, она явно моложе сорока) успела обзавестись такой прорвой отпрысков.

Виктор уже хотел было захлопнуть дверь, но женщина ловко втиснула в проем ногу в стоптанной кроссовке. Одной рукой прижимая к груди кулек с младенцем, другую она уперла в бок и пошла в атаку на Виктора:

- И не стыдно, а? Он еще дверь закрывает, сволочь!.. Отобрал у многодетной матери квартиру и радуется! Совсем эти буржуи совесть потеряли!

Виктор попытался вытеснить пришелицу на лестничную площадку, однако против него выставили, точно щит, орущего младенца. После чего самого хозяина квартиры оттеснили в холл, а затем в гостиную, где уже обосновалась добрая половина «цыганят». Остальные рассеялись по квартире. Из туалета раздался шум спускаемой воды. Из кухни - звук открываемого холодильника. Кое-кто возродил старую школьную забаву - съезжал по перилам со второго этажа. Двое пацанят, нисколько не смущаясь присутствием Виктора, включили телевизор с плазменным экраном и упоенно щелкали пультом.

- Что за ерунда? У кого это я отобрал квартиру? Это была чистая сделка... предыдущий владелец умер... могу документы предъявить...

Виктор с трудом отнял у возбужденно галдящей малышни телевизионный пульт. Вообще-то он всегда считал, что любит детей - но не в таких же количествах!

Многодетная мать ехидно улыбнулась. На правом краю улыбки победно сверкнул золотой зуб.

- Ох, скажите на милость, документы он мне предъявит! Я тоже, знаете ли, могу документы предъявить! И я это сделаю - вот увидите, сделаю! Я хоть и не из тех, которые на Канары по выходным разъезжают, но нашла-таки деньги, чтоб адвоката нанять. И адвокат мне точно сказал: «Не беспокойтесь, Эльвира, наше дело верное».

Маленькая грязная ручонка снова потянула пульт к себе. На этот раз Виктор выпустил его без сопротивления.

- Я - Эльвира Панасенко, родная дочь покойного Станислава Самойловича Панасенко, который был тут прописан, - запоздало представилась незваная гостья.

- И что с того?

- А то, что моя доля в отцовской квартире тоже была! - тут она заговорила торопливо, явно повторяя заученные чужие слова. - При заключении сделки должны были учитываться мои интересы и интересы моих детей. А раз интересы не учитывались, - она с облегчением выдохнула и перешла на более привычный для нее язык, - то извини-подвинься, квартира не ваша, а моя! И вы тут проживаете незаконно! Скажите спасибо, что я еще по-человечески пришла, а не с милицией!..

Ярость полыхнула изнутри, опалила Виктора - та самая, неизвестно откуда пришедшая, но ставшая его неразлучной спутницей в последнее время. Сами собой стиснулись кулаки. Он уже видел, как его зажатая пятерня устремляется прямо в этот наглый рот, превращая его в кровавое месиво; как, отлетев по касательной, врезается в стену и затихает, прощально пискнув, байковый кулечек... От того, чтобы сделать эту картину явью, удержала не совесть, а корысть. Если он нанесет побои женщине, да еще заденет грудного ребенка, то однозначно попадет под статью. А чтобы сохранить квартиру и разобраться во всем, придется сдерживаться...

- Та-ак, - размеренно, толчками забивая внутрь опасную ярость, произнес Виктор. - Вот что, хватит. Через минуту чтобы духу вашего здесь не было, слышите?! Иначе я за себя не отвечаю.

И, подойдя к радиотелефону, каким-то образом не попавшему в поле зрения детской орды и потому уцелевшему, набрал номер консьержки и заорал:

- Дежурная? Кто там сегодня? Ах, Евгения Михайловна! Вы что там, спите на посту? Как ко мне проникла эта полоумная тетка с ее выродками?

- Виктор Петрович, - зажурчал в трубке оправдывающийся голос, - да разве бы я... Не сердитесь, умоляю! Я же и сама не хотела их пускать! Но мне позвонил ваш друг, Александр Николаевич...

- Варфоломеев?

Сашка?! Он-то тут при чем?

- Он пытался до вас дозвониться с утра... Не смог... Предупредил меня, чтобы я пропустила к вам эту... эту особу... И еще просил передать, что ему нужно немедленно с вами увидеться. Так и сказал - немедленно...

Глава восьмая, в которой Дмитрий Волковской выходит на новый виток своих исследований

В двадцатых годах XX века Дмитрий Волковской был едва ли не самым модным врачом Ленинграда. Среди его пациентов попадались и знаменитые актеры, и иностранные дипломаты, и представители партийной верхушки города, а также их жены, дети, любовницы и любовники. О Волковском ходили легенды, утверждавшие, что профессор способен поставить точный диагноз в самых что ни на есть запутанных случаях и чудодейственным образом спасает даже тех больных, которые были признаны безнадежными всей остальной медицинской наукой.

Что касается этой самой остальной медицинской науки, то она открыто недолюбливала профессора Волковского. Одни открыто называли его шарлатаном, другие обсуждали вполголоса его методы, дивясь и недоумевая, третьи морщились при одном упоминании о нем и просили собеседников вообще не произносить при них его имени.

Знаменитый врач и впрямь отличался великими странностями. Прием в его квартире всегда начинал ассистент, который тщательно опрашивал каждого больного о его болезни в просторной, очень ярко освещенной комнате. А затем, без перерыва, проводил пациента в другую комнату, где было совершенно темно, и удалялся. С полминуты бедняга больной полностью терял ориентацию в пространстве: ему представлялось, будто бы он навсегда попал в область кромешного мрака, совершеннейшего небытия и уже никогда больше не выберется отсюда. Только через некоторое время глаза привыкали к темноте и начинали различать черные драпировки, покрывающие стены сверху донизу. Изредка эти драпировки колыхались, точно от дуновения воздуха. Потом неожиданно загоралась небольшая лампа на столе, за которым сидел сам профессор, оказывающийся, к удивлению тех, кто его еще не знал, довольно молодым человеком в блестящих очках, с аккуратной бородкой и цепким, точно пронизывающим рентгеном, взглядом. Он говорил мягким низким голосом, и говорил так приятно и учтиво, что голос его, казалось, так и закрадывался в душу. Речь Волковского обладала удивительным, сродни гипнотическому, воздействием. Буквально через пару минут беседы пациента так и тянуло рассказать ему все, что люди обычно скрывают: о том, как в детстве привязывал дворовой Жучке жестянку на хвост, о первых опытах мастурбации, о той долговязой девице, с которой познакомился на бульваре, и о дяде Мише, умершем в Луге от сифилиса... Впоследствии, выйдя от профессора, пациенты удивлялись собственной откровенности и нередко стыдились ее. Но пока они сидели напротив стола Волковского, потребность рассказать о себе все, выплеснуть все до самого донышка, вывернуться наизнанку представлялась самым естественным делом.

Увлеченные собственным рассказом пациенты редко замечали, что одна из стен кабинета, та, к которой они сидели спиной, была полностью зеркальной. Мало внимания обращали они и на странное приспособление, всегда находившееся на столе между стопкой хорошей бумаги и письменным прибором с двумя перьями и чернильницей, - некую сложную систему зеркал, замысловато скрепленных ободьями и спицами из белого металла. Во время приема врач иногда заглядывал в эти зеркала, отражавшие, казалось, лишь темноту. Большинство пациентов полагали, что эта машинка служит для осмотра горла или проверки глаз, однако мысли спросить ни у кого не возникало.

На случай вопросов у Дмитрия Волковского было заготовлено примерно такое объяснение. Вполне убедительное. Поскольку если бы он открыл истинное назначение своего прибора, ему бы никто не поверил...

В тот далекий день, день его второго рождения, Дмитрий со всех ног бежал от дома Арины и остановился только тогда, когда оказался уже очень далеко от деревни. Тут он позволил себе небольшую передышку и, уйдя от дороги подальше в лес, прислонился спиной к стволу растерявшей листву березы и попытался как следует все обдумать. Ясно было одно - возвращаться в деревню ему никак нельзя. Ощупав карманы тулупа, Волковской с радостью обнаружил, что у него с собой самое необходимое - паспорт и немного денег. И это открытие значительно облегчало его жизнь.

Отыскав дорогу, ведущую к городу, Дмитрий не без труда добрался до Орла, откуда дал телеграмму-молнию университетскому товарищу, умоляя выслать денег на билет. Волковскому везло - или это ведьма Арина продолжала, даже после смерти, помогать ему? Во всяком случае, товарищ телеграмму получил и откликнулся незамедлительно. Уже на следующий день поезд умчал Дмитрия в Петроград, где везение продолжилось. Знакомый профессор университета сразу признал в Волковском одного из лучших своих студентов и с удовольствием взял его к себе ассистентом. Он и не предполагал, что перед ним уже совсем другой человек...

Под прикрытием того, что работает над обширным научным трудом, Дмитрий стал посещать библиотеки, но разыскивал в хранилищах литературу не столько о медицине, сколько о тайных знаниях, науках, давно отвергнутых людьми, которые слишком много возомнили о своем разуме. На его счастье, такая литература сохранилась, и получить ее на руки еще было относительно легко.

Вот когда Волковской с благодарностью вспомнил частные уроки, которые давал второгодникам! Вспомнил бестолковых оболтусов, которым вдалбливал латинские спряжения до того, что они намертво впились в его собственный мозг. Вспомнил и гимназического латиниста по прозвищу Свистулька, который своим смешным прерывистым фальцетом декламировал цитаты из Катулла и Марка Аврелия... Для изучения средневековых книг все это, когда-то до тошноты противное, оказалось неоценимым богатством.

В поисках нужных книг он ездил в библиотеки других городов, сделался завсегдатаем букинистических магазинов и книжных лавок, постоянно толкался на рынках. С большим трудом, просеивая горы ненужной шелухи, как старатель просеивает пустую руду в поисках крупиц золота, Волковской постепенно находил ответы на вопросы, поставленные его нетерпеливым умом. Очень помогали ему и те знания и умения, которые он получил от Арины.

Несмотря на то что он был учеником колдуньи, считать себя колдуном Дмитрий не хотел. Кто такой колдун в народном представлении? Тот, кто продал душу дьяволу. Состоящий в непосредственном общении с нечистой силой, которая дает ему возможности для совершения тех или иных поступков, главным образом недобрых. Человек, вызывающий недоверие, страх, а то и ненависть у всех окружающих. Вдова Арина - типичный тому пример. Со всеми этими голосами, шумами и стуками, которые чудились деревенским в ее доме. Хотя не исключено, что все это «очевидцы» просто придумали для пущего эффекта. Но факт остается фактом - Арину ненавидели и боялись.

Такой путь Дмитрия не устраивал. В глубине души Волковской оставался атеистом. Его ясный, вышколенный университетским образованием ум находил в рукописях алхимиков и средневековых еретиков сведения, которые шли вразрез с современной медициной, однако во всем остальном - по логике, по материализму своих оснований - вполне заслуживали звания науки. Он понимал - чтобы применять их на практике, нет необходимости свидетельствовать верность дьяволу, осквернять алтари и проделывать другие глупые нелогичные действия, так же как нет подобной необходимости для того, чтобы вылечить ангину или прооперировать аппендицит. Просто современная наука еще не достигла такой стадии развития, на котором сможет изучать ауру (этот термин он почерпнул из трудов теософов и современных мистиков), ее повреждения и методы воздействия на нее.

Что же касается Арины, которую Волковской не переставал вспоминать во время своих занятий, то теперь она представлялась ему лишь жертвой народного суеверия. Да, эта малограмотная женщина действительно обладала способностями и умениями, которые не развиты у обычных людей. При этом она действительно была психически нездорова, во всяком случае, неуравновешенна. Воздействовав на расстоянии огромной силой своей энергии на его, Дмитрия, ауру, она сумела вылечить его травмированную голову (хотя, казалось бы, ситуация была совершенно безнадежной) - и сама убедила себя в том, что теперь должна умереть, отдав собственную жизнь взамен спасенной жизни Волковского. А свернутая шея? Тоже ничего удивительного. Человек, находящийся в особом состоянии психики, способен проделывать со своим телом и не такие труднопостижимые вещи, это подтвердит каждый, кто когда-либо посещал клинику для душевнобольных... Одним словом, Арина - пример того, как не стоит поступать, чтобы не устроить самому себе печальный конец.

Тем не менее Волковской был бесконечно благодарен своей наставнице, которая помогла ему сделать первые шаги в постижении тайной науки. Во-первых, ее схема устройства мира, основанная на учении об энергетике и аурах, нашла свое подтверждение как в средневековых рукописях, так и в современной эзотерической литературе. А во-вторых, под ее руководством Волковской сам овладел искусством видеть ауру. Правда, этот процесс был очень трудоемким, так как требовал от него огромного напряжения и значительной траты энергии.

Изучая древние книги, Дмитрий обнаружил, что не стал первооткрывателем в своей области - многие исследования и изобретения существовали уже задолго до него. И это показалось естественно - человеку свойственно восполнять недостаток своих способностей техническими приспособлениями. Чтобы возместить недостаток быстроты ног, придумано колесо, чтобы усилить зрение, изобретены подзорная труба и бинокль, микроскоп и телескоп; неумение летать компенсируют воздушные шары, дирижабли и аэропланы. Неудивительно, что средневековые ученые задумывались над прибором, помогающим видеть ауру, - в их рукописях Волковскому встретилось несколько теоретических описаний и даже чертежей подобного устройства.

Потратив более года на доработку и усовершенствование их идей с позиций современной оптики, Дмитрий сумел создать подобный прибор и остался доволен своим изобретением. Он назвал его мируаром - от французского слова le miroir, то есть зеркало. Мируар устанавливался в абсолютно темной комнате, и когда на человека, находящегося в ней, особым образом направлялся специальный луч, то в зеркале за его спиной отражался не только он сам, но и его аура. Рассматривать и изучать ее теперь было значительно проще, никаких особенных усилий не требовалось.

Данные, полученные благодаря мируару, значительно помогали Волковскому в работе, но ни в коем случае не заменяли собой других, более традиционных средств диагностики. Да и лечение больных, разумеется, не сводилось к манипуляции с аурой - это было лишь частью процесса, при этом незначительной. Волковской действительно был хорошим врачом, в самом что ни на есть привычном понимании этого слова. Изучение тайных наук не выветрило из его головы ни полученные в университете знания, ни богатый опыт, приобретенный во время деревенской практики. Так что свою медицинскую славу Дмитрий Владимирович Волковской завоевал вполне заслуженно.

Пока в его жизни все шло как нельзя лучше, но Дмитрий отлично понимал, что не имеет права расслабляться. Во-первых, он жил в непредсказуемой стране, в которой в любую минуту могло случиться все, что угодно. Одно время он всерьез подумывал о том, чтобы перебраться в какое-нибудь другое, более спокойное и надежное государство, во Францию или Швейцарию. Но увы! Момент, когда эмигрировать было относительно несложно, Волковской упустил. Теперь же это было сопряжено с немалым риском, а рисковать он не хотел - слишком дорожил своей жизнью, своей свободой и своими знаниями.

Второй причиной, заставлявшей его держаться в постоянном тонусе, было стремление к материальному благополучию. Резкий контраст между счастливым обеспеченным детством и бедностью, почти нищетой, которая обрушилась на них с матерью после смерти отца, оказался серьезным потрясением. И в годы учебы, и во время работы в деревне Дмитрий постоянно мечтал о том, как наконец выберется из этой ужасной нужды и станет состоятельным человеком, обзаведется собственным домом, автомобилем, внушительным счетом в банке и приобретет солидное положение в обществе. Пусть даже это самое общество делает вид, что презирает достаток, считает стремление к нему мещанством. Волковской отлично понимал, что все это - лишь показуха, а на самом деле презренный металл и те жизненные блага, которые можно на него купить, по-прежнему остаются предметом вожделения каждого.

Несмотря на свою известность, Дмитрий вел довольно скромный образ жизни, особенно если судить по дореволюционным меркам. Да, он жил и принимал пациентов в отдельной четырехкомнатной квартире - но она принадлежала не ему, а государству. Зарабатывал Волковской для своего времени прилично, но практически все деньги уходили на исследования, оставшегося едва хватало на то, чтобы поддерживать имидж преуспевающего профессора медицины. Так что мечты о собственном особняке и уж тем более автомобиле так и оставались мечтами - ездить приходилось в основном на извозчике и лишь изредка на таксомоторе.

Научная работа поглощала не только деньги, но и время. Отдыха в тот период жизни Дмитрий Владимирович почти не знал. Он отдыхал от приема пациентов за чтением книг, а от изучения ауры - в поездках по стране с целью поиска новых книг и рукописей. И все - никаких театров, бессмысленных прогулок и дружеских вечеринок. Друзей у него почти не осталось, да он в них и не нуждался. Были, правда, женщины, поскольку молодому, едва миновавшему тридцатилетний рубеж человеку трудно обойтись без женщин, но они не занимали его внимания. Волковскому было не до этого.

Он продолжал свои исследования и вскоре сделал открытие, что аура человека неоднородна, в ней различаются нечетко выраженные, но все же совершенно определенные слои. Сопоставляя данные наблюдений и информацию, полученную от пациентов, Дмитрий пришел к выводу, что первый, самый ближний к телу, слой, по-видимому, принадлежал лично человеку и порождался его мыслями и поступками. Другой мог быть условно назван «родовым» - он наследовался от родителей и более далеких предков. Третий, располагавшийся снаружи по сравнению с двумя предыдущими, было труднее соотнести с чем-либо конкретным: это была внешняя прослойка, защищающая две другие, нечто вроде пленки жира на поверхности воды. Необходимость ее диктовалась тем, что в предыдущих слоях наблюдался ряд отверстий, через которые энергия, свойственная человеку, могла истечь во внешний мир... Могла - но, как правило, не истекала, благодаря прикрытию этой самой внешней оболочки. Лишь смертельные болезни давали фатальную течь, которую Волковской наблюдал в мируаре. Она выглядела как тонкая голубоватая струйка и весьма напоминала картины средневековых живописцев, на которых душа покойного отлетала от тела. И потому исследователь решил, что внешний слой выполняет защитную функцию.

Анализируя процесс «истечения» энергии, он задался вопросом, куда она девается и, самое главное, есть ли возможность собрать и использовать вылившуюся энергию. Наверняка она не исчезает просто так, это утверждали и традиционная наука, и колдовское учение Арины, часто повторявшей: «У одного отнимется - у другого прибавится». Что, если поискать способ собирать энергию, которую теряет умирающий? Сначала эта идея показалась удачной, но после здравых рассуждений Волковской от нее отказался, сочтя, что это может быть просто опасно - мало ли, вдруг энергия у умирающего меняется и становится вредной, если можно так выразиться, ядовитой? Лучше действовать наверняка и попробовать получить энергию от живого и желательно здорового человека. Но как это сделать? Самым простым способом виделось пробивание внешней защитной пленки напротив одного из крупных отверстий. Отверстия в личной оболочке не интересовали Волковского: они слишком часто преобразовывались, плыли, меняли форму. Очевидно, это происходило от того, что человек, пока живет, имеет возможность меняться, исправлять содеянное... Родовая оболочка - дело другое. Всякий раз, когда пациент, разнежившись в атмосфере внимания, рассказывал о неблаговидных поступках своего отца или матери, деда или бабки, которые бросали детей или убивали врагов, кого-то разоряли, кого-то запирали в сумасшедший дом, доводили кого-то до самоубийства или сами сводили счеты с жизнью, этому рассказу соответствовало крупное отверстие в родовой оболочке, обычно находившееся на уровне головы.

Вспоминая уроки Арины, Дмитрий концентрировал внимание на отверстии, и иногда ему удавалось увидеть, точно в синематографе, смутный образ, воссоздающий картину случившейся драмы. Порой, желая произвести впечатление на важного пациента, Волковской описывал увиденное раньше, чем тот успевал что-либо поведать о своих предках - и тем укреплял свою репутацию великого провидца и чудесного врача. А сам радовался, что не может наблюдать в мируаре свою ауру, и папеньку, сидящего за столом под собственным портретом и подносящего пистолет к виску...

«Грехи отцов падут на их детей», - припоминал Волковской слова, которые как нельзя лучше соотносились с его судьбой. Раньше он трактовал их однобоко: дурные поступки отца погубили жизнь его семьи. Но теперь все наполнилось новым, неожиданным смыслом. Родители, совершающие преступления - пусть даже не с точки зрения закона, делают более хрупкими и уязвимыми своих детей.

И если поблизости окажется человек, способный выкачать энергию ореола через отверстия, пробитые их плохими поступками...

Вопрос лишь в одном: как это сделать?

В старинных рукописях ничего такого не говорилось. Скорее всего, ответ следовало искать не у западных ученых, а на Востоке. Дмитрий всерьез задумался об этом, навел справки - и вскоре ему в очередной раз улыбнулась удача. Его пригласили принять участие в научной экспедиции по Азии.

Глава девятая, в которой Виктора отстраняют от работы

- Но, Сашка, это же полная чушь! Мы же все всегда проверяем от и до - откуда вдруг вынырнула эта Эльвира?

Офис «АРКа» жил своей жизнью - шумной, деловой, суетливой, но одновременно и веселой, непринужденной. Однако в кабинете, где, закрывшись, беседовали Волошин и Варфоломеев, царила напряженная атмосфера. Атмосфера операционной во время оказания помощи больному, находящемуся в критическом состоянии. Виктор вообще не мог взять в толк, что происходит и почему вдруг Сашка, который делами фирмы и не занимался-то никогда, вдруг вызвал его сюда и затеял этот разговор.

- Действительно, как ты думаешь, откуда бы могла она взяться, если все, связанное с твоей квартирой, проверялось от и до?

Под пристальным взглядом Саши Виктору стало неловко, как если бы он в самом деле натворил что-то противозаконное.

- Да ты что... Саш, ты хочешь сказать, что я чего-то смухлевал? С собственной квартирой? Да ты в своем уме?

- Тише, тише, не кричи, ничего подобного я не говорил. Откуда, Витя, она вынырнула - разговор особый. Это наша служба безопасности уже выясняет. Главное, что по всем предварительным данным эта баба в самом деле имеет все права на твою квартиру. Процесс предстоит долгий и муторный...

- Да какой процесс, Сашка, мать твою за ногу, какой процесс?!

- Сядь, Витя, и не ори. Орать я и сам горазд, только горлом делу не поможешь, - увещевал Варфоломей. - Процесс обыкновенный - судебный. Эльвира настроена решительно. Адвокат у нее - хваткий, зараза, как крокодил... Я, конечно, уверен, что все в конце концов выяснится и образуется в нашу пользу. Но до окончания дела я бы тебе посоветовал временно пожить где-нибудь в другом месте. Тем более что, скорее всего, решением судебных приставов твоя квартира будет опечатана...

Виктор представил племянницу покойного Панасенко: как она во главе своего семейного табора сидит на скамейке в их ухоженном закрытом дворе, с вожделением уставясь на окна его квартиры... Уходя, он сумел все-таки вытурить эту ораву на улицу, однако Эльвира всем своим поведением демонстрировала, что последнее слово останется за ней. Пожалуй, начнет каждый день подсылать детей, чтобы они врывались к «буржую», с нее станется. А потом в один прекрасный момент (нервы, нервы ни к черту!) он ударит одного из этих паршивцев... А если убьет? Угроза более чем реальна...

- Убедил. Поживу пока в другом месте.

Сашка откинулся на спинку офисного стула, поскреб в своей рыжей голове. Что-то еще он собирался сказать. И это что-то крайне его тяготило... За дверью кабинета скорее ощутилось, чем услышалось, легкое движение.

- Тут понимаешь, Вить, вот еще что. Для успешности судебного процесса лучше, чтобы ты не являлся сотрудником «АРКа». Хотя бы на какой-то период... Да еще эта ерунда последнего времени - с банком, с итальянцами... С торговым центром, контракт с которым не состоялся просто потому, что ты не соизволил явиться на назначенную встречу...

Виктор просто не нашел что сказать в ответ. Мысли вдруг стали гладкими и зеркальными, как поверхность пруда, отражающая безоблачное небо. В пруд одно за другим камнями падали слова:

- Мы тут с Валеркой уже покумекали и подписали приказ, временно отстраняющий тебя от работы.

- Да вы что, ребят, сдурели совсем? - вспылил Виктор. - Я владелец фирмы! Как вы смеете?

- Ну, допустим, ты не единственный ее владелец, - Сашка как-то нехорошо прищурился. - Не забывай, что у меня двадцать процентов акций, а у Валеры - тридцать три. В сумме сколько получается? То-то и оно. Так что совет директоров решил предложить тебе на выбор: или отдохнуть, или прямо сейчас разделить компанию.

- Разделить фирму? Мое детище? В которое я столько всего вложил! Ни за что!

- Тогда отдохни немного. Вить... Мы же тебе добра желаем! Давай лучше решим это дело миром? По-хорошему, ага?

- Ты что - угрожаешь мне? - Волошин уже почти кричал.

- Да ты посмотри на себя! Что с тобой происходит последнее время? Это же клиника! Скажи спасибо, что мы тебя в психушку не отправляем!

Больше мириться с этим было невозможно. Лопнула какая-то сдерживающая пружина, и копившийся внутри пар вырвался наружу с разрушительными последствиями. Ревя, как дикий зверь, как явившийся из леса оборотень, Волошин перегнулся через стол и обеими руками вцепился Варфоломееву в шею. Тот закашлялся, но, ухватясь за его запястья, попытался разжать эту страшную хватку. В течение минуты в кабинете слышалось хрипение двух глоток и стук предметов, падающих со стола.

В драке победил Варфоломеев. Опрокинутый ничком Виктор не сразу смог подняться с пола. А поднявшись, долго растирал руки.

- Предатель, - бормотал он, - вот уж от кого не ожидал... Подлый предатель...

За дверью кабинета снова кто-то прошел. И Виктор догадывался кто...

- Ты из-за нее? Из-за этой прошмандовки? Меня - собрался вышвырнуть? Меня, который все здесь создал с нуля?

Саша уставился на него глазами, похожими на два пистолетных дула.

- Если ты об Аллочке, она тут абсолютно ни при чем. Просто она первая заметила, что с тобой происходит что-то неладное... Но теперь я это вижу собственными глазами. По твоей вине наш бизнес теряет клиентуру. Мы с Валеркой долго сомневались, однако сегодня я убедился, что мы приняли правильное решение.

Виктор опустил голову, продолжая потирать правое запястье, которое сильно болело. Может, Варфоломей его вывихнул?

- Сашка... друг... - тихо заговорил он. - Да что с тобой? Как ты можешь? Мы ж с тобой уже лет тридцать неразлейвода!.. Помнишь, как твоя бабушка у тебя сигареты нашла, а я тебя отмазал, убедил ее, что это мои? И как она потом моим родителям настучала, и я из-за тебя две недели под домашним арестом сидел - никаких прогулок, никакого телевизора, только математика и Лев Толстой... А кто тебя с твоей Катькой познакомил? Кто вас помирил, когда вы разругались перед самой свадьбой? Кто ей, беременной, врачей находил и в клинику устраивал, когда ей рекомендовали кесарево сечение делать? Кто твою Ярославу крестил? Неужели ты все забыл?

Волошин поднял глаза. Во взоре Саши проскользнула некоторая задумчивость.

- Витька, я все помню... Ты что думаешь, я стал к тебе хуже относиться? Пойми ты, дурачина: обидно видеть, как ты разрушаешь собственными руками то, что тобой же было создано! Ты что, считаешь, это твоя частная контора? Ты тут - абсолютный монарх? Так извини, должен тебе сообщить кое-что, и это, возможно, тебе покажется новым и интересным. «АРК» - не только видная вывеска. Это не только офис, финансы и вся материальная база. «АРК» - это люди. Много людей. Как ты думаешь, разумно ли пустить всех их по миру по прихоти одного-единственного человека, который сам с собой справиться не может?

Виктор стиснул кулаки до побеления костяшек. Сашка спокойно продолжал:

- Витя, я тебе по-прежнему друг. И вот тебе мой дружеский совет: отдохни. Не в таком состоянии, как у тебя, руководить фирмой. Если надо, подлечись - ты на себя не похож, я тебя, честное слово, не узнаю последнее время! А когда будешь в полном порядке - возвращайся. Тебя тут примут с удовольствием.

- Интересное кино, - присвистнул Волошин. - А кто тогда работать будет, как ты себе это представляешь? Уж не ты ли, Сашенька, будешь фирмой руководить?

Однако совладелец проигнорировал его иронию.

- Валера справится, - заверил он. - Мы с ним уже все обсудили. Идея, скажу тебе честно, была моя - но он с ней почти сразу согласился.

- Вот оно, значит, как...

Виктор чувствовал себя совершенно опустошенным. Умом он понимал, что оставлять все в таком положении вещей никак нельзя, нужно бороться, отстаивать свою позицию. Может быть, доказывать Сашке, что он ошибается и с ним, Волошиным, все в порядке, может, наоборот, взять ситуацию в свои руки, применить власть и указать этому наглецу, где его место... Но ни на что из этого просто не было сил. И Волошин сделал худшее из того, что только можно было совершить при подобных обстоятельствах, - поднялся и поплелся к двери.

Варфоломеев тоже вылез из-за стола и метнулся следом.

- Ну вот, значит, до свидания... Будем ждать. Прежнего Витьку Волошина. Которого мы все здесь ценим и любим!

Он протянул Волошину раскрытую ладонь, но тот не пожал его руки.

«Сволочь! - с ненавистью думал Виктор, торопливо покидая здание офиса и не обращая никакого внимания на приветствия сотрудников и встревоженные взгляды, которые они кидали на него. - Друг, называется... Да и Валерка не лучше. А если разобраться, то даже и хуже. Сашка хоть решился высказать все в лицо, а Гордин даже встретиться со мной побоялся. Трус! Трус и подлец! Вот такие они, оказывается, друзья! Стоит заболеть, как тебя уже с дерьмом сожрать готовы...»

При мысли о болезни вспомнился медицинский центр на проспекте Мира, а следом за ним - черноволосая девушка и ее странные слова о вреде, который готовится нанести ему близкий человек. И угадала ведь - и Сашку, и Валерку он до сегодняшнего дня считал самыми близкими своими друзьями. Интересно, откуда она все знала? Впрочем, думать об этом не хотелось, имелись дела и поважнее. Сев в машину, в которой не было Юры, Волошин тотчас вынул мобильный и набрал номер Михаила Львовича.

- Нужно встретиться, у меня серьезные проблемы. Вы сейчас свободны?

Адвокат заверил, что всегда к его услугам, и действительно вскоре прибыл на место встречи - в уютное кафе на Петровке.

Неизвестно, каким образом Михаил Львович был уже в курсе дела, но все равно дал Виктору выговориться и, только когда эмоциональный монолог собеседника пошел по второму кругу, тактично остановил его.

- Да, попали вы в переплет... - он прищелкнул языком, выражая этим звуком свое сочувствие. - Но давайте не будем валить все в одну кучу. Предоставим такое отношение к неприятностям прекрасному полу, а сами постараемся, как говорит мой сын, отделить мух от котлет. Итак, что мы имеем? Первое, - он загнул короткий, поросший черными волосами палец, - проблему с вашей квартирой. Второе - ситуацию в вашей компании. И, наконец, третье - неполадки с вашим здоровьем. Надеюсь, я ничего не упустил?

Волошин молча помотал головой.

- А раз так, будем решать проблемы последовательно. Историю с квартирой я недаром поставил на первое место - это самое простое из имеющегося. Да-да, не удивляйтесь. Прежде чем эта мадам возникла у вас на пороге, ее адвокат связался с «АРКом», а те переправили его ко мне. Не буду утомлять вас подробностями, скажу только, что уже взялся за это дело, собрал кое-какие документы, сделал соответствующие запросы. Пока не буду ничего утверждать, но думаю, шансы истицы не так уж велики... Хотя бы потому, что она никак не может претендовать на всю вашу площадь. Насколько мне известно, ваше жилище было создано путем объединения трех квартир, а отцу мадам Панасенко принадлежала лишь одна из них.

- Вы думаете, у нас есть надежда? - с сомнением в голосе спросил Виктор.

- Надежда есть всегда, - бодро заверил Михаил Львович. - Так уж тот, кто поумнее нас с вами, устроил этот бестолковый мир. - И продолжил: - Вторая проблема - ситуация в офисе. И тут, я думаю, ваши коллеги частично правы... Погодите, не кидайтесь в бой, дайте мне договорить. Правы лишь в том, что желают вам добра. Вы, дорогой мой, действительно нуждаетесь в отдыхе, так как действительно утомлены и действительно нездоровы. Помните, я говорил вам об этом во время нашей последней встречи?

Виктор покачал головой:

- Я тогда послушался вас, помотался по клиникам... Прошел кучу исследований и сдал тонны анализов, но все безрезультатно. Врачи ничего не нашли.

Одна из кустистых бровей адвоката поднялась вверх.

- Вот как? Странно... Тогда, раз уж мы с вами плавно перешли к обсуждению третьей проблемы, позвольте рекомендовать вам уникального специалиста. Леша Челищев, мой старый друг.

- Он терапевт? - недоверчиво уточнил Виктор. - Или невропатолог?

- Вообще-то психиатр... но пусть вас не пугает это слово, - заторопился адвокат, подметив, как передернуло Волошина. - Я бы назвал Алексея Челищева человековедом. Исследователем человеческой души в ее самых необычных проявлениях! Когда-то в незапамятные времена мы с ним вместе учились на юридическом. Но чем чаще он на практике общался с преступниками, тем больше рассуждал о том, почему тот или иной человек совершил преступление, что его заставило так поступить, где скрывались предпосылки... Одним словом, он понял, что будущая профессия не дает ответа на эти вопросы, и, бросив юридический, поступил в медицинский. Сделал потрясающую карьеру, его имя специалисты во всем мире произносят с трепетом... Правда, он на днях отбывает в Англию, где будет читать лекции, но ради вас я мог бы устроить один визит...

Волошин согласился без особой охоты. Психиатрам он не верил - даже самым именитым. Даже несмотря на то, что Вера была по специальности именно психиатром. В глубине его души угнездилось твердое убеждение, что она - единственный человек на земле, способный его вылечить. Но ее медицинская специальность тут абсолютно ни при чем...

Глава десятая, в которой со счетов компании «АРК» загадочным образом исчезают все средства

Словно желая кому-то что-то доказать, Волошин поселился в пятизвездочном отеле на набережной в не просто удобном, а даже роскошном двухкомнатном номере. В конце концов, он мог себе это позволить - что бы там ни решили между собой Валерка с Сашкой, он все еще оставался владельцем одного из лучших агентств недвижимости в Москве, и на его банковском счету имелась солидная сумма.

Чтобы не столкнуться с Эльвирой и ее табором (Виктор не сомневался, что она постоянно караулит его во дворе дома на Гоголевском), он отправил за вещами Юру, приказав забрать и привезти в отель кое-какие необходимые вещи - ноутбук, одежду и так далее. Получив все это, он с комфортом обосновался в номере, поужинал, без всякого аппетита, в ресторане отеля и завалился спать.

Сразу после десяти часов утра его разбудил звонок мобильного. Номер, высветившийся на дисплее, был ему незнаком.

- Виктор Петрович? - раздался в трубке голос, который Волошин сразу узнал. Он принадлежал тому самому неприятному следователю из прокуратуры, к которому они ездили с Юрой и Михаилом Львовичем. В памяти у Виктора сразу возникли холодные милицейские глаза, неотступно следившие за каждым движением его водителя, так некстати влипнувшего в историю.

- Чем могу быть полезен? - сдержанно и как можно более равнодушно поинтересовался Волошин.

- Да пара вопросов у меня к вам... Начнем вот с чего - вы, случаем, не знаете, что он там делал-то, Васильцов наш, а? На том самом Сиреневом бульваре? Ну и расскажите заодно, как вы сами вместе с вашим Юрой там оказались и за какой надобностью?..

Сердце у Волошина нехорошо ухнуло и провалилось куда-то под пятку. Странное было ощущение: вроде и нечего особенно скрывать, а вроде и чувствуешь себя не то жертвой, не то преступником...

- А разве мы не говорили об этом у вас в кабинете? - со всей возможной легкостью в тоне, пытаясь потянуть время, спросил он. - Мне кажется, все это обсуждалось...

- Неужели? - ехидно, как показалось Виктору, переспросил следователь. - Надо же, запамятовал. Так что же вы мне говорили?

И Волошин рассказал ему, что знал. Ну, разумеется, не все и не совсем точно - Верино имя, во всяком случае, не упоминалось вовсе, и ее таинственная квартира тоже. В его вольном изложении вся эта история выглядела примерно так же правдоподобно, как знаменитое: «Поскользнулся, упал. Очнулся - гипс». Волошин поведал, что в тот день они вместе с водителем заезжали на Сиреневый бульвар посмотреть квартиру, которую их риелторской фирме предложили для продажи. В каком доме, какая квартира? Да помилуйте, господин следователь, разве ж он сейчас это упомнит!.. В подъезде спал бомж, о которого Юра буквально споткнулся, ну и разбудил, естественно. Этот бродяга проснулся, заголосил, полез драться... Не в себе он был, это точно. И кто же мог узнать в бомже известного банкира?! Ну, Юре и пришлось поучить его немножко: утихомирить, вывести на воздух, усадить на лавочку... Но мы же все это уже рассказывали у вас в кабинете, и не так давно!

Излагая всю эту ахинею, Волошин истово надеялся про себя, что следователь, незнакомый с реалиями его бизнеса, скушает-таки малоправдоподобные подробности происшедшего. И то, что глава крупной фирмы сам (ха-ха!) потащился смотреть какую-то двушку в Измайлово. И то, что его телохранитель стал бы связываться с бомжом, если бы дело не затрагивало его шефа. И то, наконец, что сам Волошин ничего уже не помнит, не знает, не ведает - ни про дом, ни про Васильцова...

Пожалуй, прежний Виктор Волошин сумел бы соврать и умнее, и изобретательнее. Более того, прежний Волошин давно бы уже, вероятно, разыскал женщину, имевшую прямое отношение ко всей этой странной истории, - как бы она ни пряталась, как ни скрывалась! - и не позволил бы любовной лихорадке так затянуть себя в ил, чтобы не быть в состоянии задать этой женщине даже простейшие вопросы. Однако прежнего Волошина, как он сам признавался себе без лишней горечи, не было уже и в помине. А раз так - стоило ли изощряться во вранье перед несимпатичным следователем, если нынешнему бизнесмену и риелтору почти наплевать уже было и на собственное имя, и на деловую репутацию, и на то, верят или не верят ему люди?

И все же, изложив свою, пусть малоправдоподобную, но все же стройную версию событий на Сиреневом бульваре, Виктор, почти по инерции, поинтересовался:

- А почему вы вдруг об этом спрашиваете? Насколько я помню, дело это было закрыто за отсутствием состава преступления, так ведь это у вас называется?

Собеседник замялся.

- Да тут новое дело образовалось... - нехотя признался он наконец. - Нашли недавно труп одного гражданина, который уже почти год как считался без вести пропавшим. Тезка ваш, Виктор Клочков. Спортсмен, фехтовальщик, чемпион страны, большие надежды подавал... А потом вдруг случилось с ним то же самое, что с Васильцовым. Озлобился, замкнулся в себе, бросил спорт, из дома ушел, жену молодую оставил...

- Я ничего не понимаю! - рассердился Волошин, который никак не мог взять в толк, зачем ему все это говорят. - Какая может быть связь между инфарктом бомжа в измайловском скверике и этим вашим новым убийством?

- Возможно, там тоже не было никакого убийства, - задумчиво проговорил следователь. - Клочкова, вернее, то, что от него осталось, в Москве-реке выловили. Мог и сам утопиться. Веревка, камень на шею - все как положено... Но плавал он там всего несколько дней. А до этого, оказывается, наш спортсмен, считавшийся без вести пропавшим, преспокойненько снимал квартиру на Сиреневом бульваре. В том самом доме, в том самом подъезде, и - вы будете очень смеяться! - на том же самом шестом этаже, где вы и обнаружили Васильцова. Причем, как его квартирная хозяйка рассказывает, всю плешь ей проел, пока уговорил сдать ему ее хибарку. Две штуки бачей ежемесячно платил - это за однокомнатную-то на окраине! Очень, видать, нужно было парню там поселиться... А? Что скажете? Не считаете ли вы странным такое совпадение?

Но Виктору нечего было сказать в ответ. Конечно, история со спортсменом выглядела не менее, а то и более загадочной, чем история с бывшим банкиром Васильцовым. Но Волошину больше не хотелось решать головоломок. Тем более что он смутно догадывался - эти случаи как-то связаны с Верой и явно не характеризуют ее с хорошей стороны. А ничего плохого он о ней знать не хотел. Как не хотел ни о чем думать, ничего предпринимать, ни с чем бороться...

- Меня совершенно не интересуют эти ваши совпадения, - жестко проговорил он. - И я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне или моему охраннику.

- Ну что ж, - отвечал следователь, как показалось Волошину, еще более ехидно. - Извините, что побеспокоил. До свидания.

Раздосадованный и совершенно выбитый из колеи этим разговором, Виктор отправился на прием к врачу - тому самому Алексею Челищеву, чье имя, если верить Михаилу Львовичу, специалисты упоминали с трепетом. Психиатр оказался массивный, полностью лысый, с кряжистой крестьянской фигурой и низким успокаивающим голосом. Он долго, несколько часов, беседовал с Волошиным, надавал кучу рекомендаций и выписал гору рецептов, но так и не сообщил ничего нового. И только, уже поднимаясь и давая понять, что прием окончен, вдруг как-то нехотя и вроде бы даже смущенно проговорил:

- Знаете, молодой человек, вот я тут с вами беседовал, а сам все думал о своей бабке. Она у меня знахарка была, деревенской колдуньей считалась. Так вот, она бы на моем месте сказала однозначно: «Испортили тебя, милок!»

- Что, простите? - растерялся Виктор.

- Ну, порча, сглаз, неужели вы не слышали таких понятий? Какой-то человек, которому вы чем-то не угодили или который очень сильно вам завидует, решил нанести вам вред. Раньше такое было в порядке вещей и все в это верили. Потом, конечно, отвергли с презрением - наука, материалистическое учение... Я сам всю жизнь смеялся над бабкиными диагнозами и методами, считал их предрассудками, а ее - темной и отсталой деревенской старухой. А сейчас, под старость, стал задумываться. Кто из нас отстал - это еще вопрос...

«Чушь какая-то! - возмутился про себя Виктор. - Подумать только - медицинское светило, психиатр с мировым именем, а несет такую ахинею, что слушать смешно. Впрочем, возраст у него почтенный, из ума уже выживает, наверное...» Но вслух он, естественно, проговорил уже совсем другое:

- А что, этому есть научное обоснование?

- Были бы факты, а обоснование найдется, - усмехнулся психиатр. - В данном случае обосновать можно внушением. Ведь мы знаем, что под гипнозом человеку можно внушить, чтобы он сделал то-то и то-то - и он сделает... Не может ли быть так, что в случае порчи мы имеем дело с особо сильным гипнозом, который запускает в человеке программу самоуничтожения? Нечто вроде «троянской» программы в компьютере, знаете, бывают такие особые вирусы? Вообще-то считается, что гипноз на такое в принципе не способен: даже под ним человек не сделает того, что противоречит его жизненным установкам...

- Что-что? - опять переспросил Волошин, который не очень внимательно слушал доктора.

- Ну, к примеру, если человек не вор или не убийца, то он не украдет и не убьет, как бы ни обрабатывал его гипнотизер, - пояснил эскулап, прохаживаясь по комнате. - Однако не все так просто... Что, если у человека недостаточно выражен базовый запрет на самоубийство? Теоретически такой запрет может быть особенно слаб, если в детстве его не любили родители - или вообще не хотели, чтобы он появился на свет. И вот, если в зрелом возрасте такой человек получает внушение, требующее, чтобы он покончил с собой, все его внутренние органы получают соответствующую команду от мозга. Результат - необъяснимо плохое с точки зрения медицины самочувствие. Часто - помрачение сознания: человек настолько меняется, что не узнает сам себя. И далее - скорая смерть, причины которой патологоанатом не найдет...

«А ведь это очень похоже на правду! - пронеслось в сознании Виктора. - Родители не любили меня, между нами никогда не было ни близости, ни теплоты... Неужели и впрямь мне попался некий сильный гипнотизер, который запрограммировал меня на самоуничтожение?»

- Недавно у меня наблюдался больной с подобной же картиной, - поделился врач. - Был известный человек, состоятельный, занимал солидное положение в обществе - и вдруг...

- Васильцов? - фамилия сама собой всплыла в сознании Виктора. - Банкир Васильцов?

- Да, он, - нехотя сознался психиатр. - Вы его знали?

- Знал, - еле выдавил из себя Волошин.

- Как вы побледнели! - обеспокоился Челищев. - У вас высокое давление? Или слишком низкое?

У Волошина хватило сил только отрицательно мотнуть головой.

- Не принимайте близко к сердцу! Я с вами делился своими соображениями, при этом ничем не подтвержденными соображениями...

- Доктор, - с трудом проговорил Виктор, - а если... если вы правы... если у меня тот же диагноз, что у Васильцова... как спастись? Можно ли как-то противодействовать этому?

Психиатр снова уселся за свой письменный стол, где пухлой грудой громоздились истории болезней. Подпер ладонью подбородок.

- Н-ну, - изрек он несколько минут спустя, - исходя из своей врачебной специальности, я предложил Васильцову пройти курс регрессивной терапии. Правда, он отказался...

- А что это такое - регрессивная терапия?

- Как бы вам объяснить... Сравнительно новый психотерапевтический метод, который позволяет вспомнить даже то, что было с нами до рождения. А некоторые вспоминают и прошлые жизни. Я, признаться, всегда относился к подобным экспериментам недоверчиво, но - чем черт не шутит! Вдруг отыщется тот самый зловредный «троян», вынуждающий желать смерти самому себе... Однако, если захотите воспользоваться этим методом, учтите: каждый пациент затрачивает на путешествие в прошлое разное количество времени. У кого-то уходят на это дни, у кого-то - месяцы, а у кого-то - и годы. А в случае порчи «на смерть» часовой механизм тикает быстро...

- Но что же делать? Должен же быть и какой-то другой, более надежный способ?

Челищев развел огромными руками:

- Должен! Но я его не знаю. Не в моей компетенции.

- А в чьей?

- Полагаю, этим занимаются этнографы, антропологи... Специалисты по истории магии... Ну и, в конце концов, они сами!

- Кто?

- Те, кто наводит порчу, должны уметь ее и снимать. А вы как думаете?

Он никак не думал. И, очутившись в машине рядом с Юрой, Волошин счел свою реакцию на слова психиатра вариантом по-мрачения сознания. Может, это Челищев его загипнотизировал? Как он мог поверить во всю эту чушь? Какая-то порча, какой-то механизм самоуничтожения, какие-то воспоминания о прошлых жизнях... Полнейшая бредятина!

В гостинице он провел еще один пустой и бессмысленный день. Выбранный им номер давил на воспаленный мозг глянцево-журнальной роскошью. Чтобы хоть как-то убить время, Виктор вышел из отеля и бесцельно шлялся по центру Москвы, пока не начало темнеть. Тогда он вернулся, сыграл четыре партии на бильярде - и ни одной не выиграл, хотя раньше рука у него была поставлена, как у мастера. Вне себя от тяжелой тоски, пришел в номер и смотрел какие-то тупые бессмысленные передачи по телевизору, пока не начали смыкаться глаза...

А на другой день позвонила его секретарь Ниночка и неестественным, точно у автоответчика, голосом попросила немедленно приехать в офис.

«Наверное, передумали ребятки, - злорадно размышлял Виктор, пока Юра вез его в «АРК». - Поняли, что без меня никуда - пропадут. Быстро же они одумались, трех суток не прошло... Наверное, прощения будут просить. Ну-ну...»

Однако ни о каких извинениях со стороны Гордина и Варфоломеева не было и речи. Бывшие друзья, странно молчаливые, с напряженными лицами, встретили его в его же собственном кабинете и тут же огорошили вопросом:

- Как это понимать, Виктор? - спросил Варфоломей, и по всему было ясно, что он едва сдерживает себя.

- Ты о чем? - не понял Волошин.

- Об «АРКаде». Дочерней фирме, на счет которой ты перевел почти все деньги нашей компании, - вступил в разговор Валера.

Настала очередь Волошина удивляться.

- Ребят, вы что, с дуба рухнули? Какие деньги, какая «АРКада»? Я действительно подумывал о создании дочерней фирмы, но еще не успел ее открыть...

- Да как же это не успел? - заорал, не выдержав, Варфоломей. - Не вешай нам тут лапшу на уши! Фирма существует уже месяц, и вчера на ее счет были перечислены чуть не все средства с наших счетов - по твоему приказанию, между прочим!

- Сашка, да ты бредишь!.. Я никогда...

- Не ври, гад! Чья это, по-твоему, подпись?

Он швырнул через стол прямо в лицо Виктору пачку бумаг. На всех документах, грамотно, честь по чести оформленных, стояла его, волошинская, подпись. Но он не помнил, когда и с какого перепугу подписывал эти бумаги...

«Господи, неужели я уже перестал отдавать себе отчет в собственных поступках?» - пронеслось в голове.

Все, что происходило дальше, было как во сне. Кажется, сначала он пытался доказать бывшим друзьям, что не подписывал никаких документов, в ответ на что они позвали свидетеля - перепуганную Аллочку, которая клялась и божилась, что Волошин подписал все документы при ней и буквально заставил ее перевести деньги, не слушая никаких возражений. Кажется, он кричал на свою бухгалтершу и даже чуть не набросился на нее, а она плакала и повторяла: «Видите! Я же говорю - он сумасшедший, да еще и буйный!» Кажется, ему вызывали «Скорую», но вроде бы не психушку, потому что его никуда не увезли, а только сделали укол...

Во всяком случае, когда Волошин пришел в себя, за окном офиса уже темнело - то ли от того, что шел дождь, то ли и впрямь день клонился к вечеру. Собрав остатки сил, он попытался обсудить с ребятами, которые все еще были здесь, сложившуюся ситуацию, попытался объяснить им, что даже если и совершил что-то, чего сам не помнит, то постарается исправить положение. Можно ведь перевести деньги обратно... В ответ бывшие друзья и коллеги только кривились. Оказывается, фирма «АРКада» была зарегистрирована на подставное лицо (некоего постороннего и совершенно случайного человека, который, как уже успела выяснить служба безопасности, потерял в прошлом году паспорт), а деньги, переведенные на ее счет, сразу же испарились, перекочевав куда-то в офшор.

- Сколько у нас там было? - потерянно спросил Виктор.

- Блин, это ты у нас спрашиваешь? - снова вспылил было Сашка, но Валера успокоительно положил ему руку на плечо и сдержанно ответил:

- Около двух с половиной миллионов долларов.

Некоторое время Волошин молча переваривал услышанное. А потом тихо произнес:

- Столько у меня нет... Ребята, я компенсирую часть пропавших денег. Это будет не больше пятой части суммы - но лучше, чем ничего...

А затем поднялся и вышел.

Надо ли говорить, что прежний Виктор Волошин повел бы себя совсем иначе? Он не сдался бы так легко, а обязательно разгадал бы загадку исчезновения денег, не успокоился бы, пока не разобрался во всем. Но прежнего Виктора Волошина уже не было. А нынешнему было все равно...

Ну, почти все равно. Потому что он все-таки сдержал свое слово и, покинув офис, тотчас же отправился в банк. Перевод денег с личных счетов на счета «АРКа» занял на удивление немного времени. Волошин, не колеблясь, перекинул почти всю имеющуюся сумму - шестьсот тысяч долларов, оставил лишь необходимый минимум, чтобы счет не закрыли.

- Куда теперь? - поинтересовался Юра, когда его шеф вышел из дверей банка, на ходу пересчитывая оставшуюся в бумажке наличность.

- Поезжай домой, - хмуро отозвался Виктор.

- Не понял? - Охранник сделал недоуменное лицо.

- Ну что ж ты тупой такой?! - повысил голос Волошин. - Я, кажется, ясно сказал - ты мне больше не нужен.

- До завтра?

- Вообще! Ты уволен!

- Виктор Петрович... но за что?..

- Да за то, что мне больше нечем тебе платить, кретин! Я разорен! Все, катись к чертовой матери, достал ты меня уже!..

И, едва дождавшись, пока ошалевший от неожиданности парень освободит место за рулем, он сел в свой автомобиль и уехал, оставив Юру одного посреди тротуара.

Едва войдя в гостиничный номер и заперев за собой дверь, Виктор рухнул на роскошную кровать и согнулся в позе эмбриона. Старые сны атаковали его - впрочем, стоило ли называть эти видения снами? Он снова очутился в комнате с камином, затемненной полузадернутыми занавесками; сурово глядел со стены портрет какого-то пышноволосого толстяка. А в том кресле, где раньше сидел мертвец, теперь пребывало нечто, вызывающее ужас и омерзение, от которых холодели пальцы и выворачивался наизнанку желудок. Трудно сказать, что это было за существо, потому что оно постоянно меняло форму: временами показывалась паучья щетинистая нога с блестящим, точно сталь, когтем на конце, а иногда леденила нездешним страхом черная дыра... Но порой - это бывало так редко, так неуловимо! - Виктор мог на несколько секунд уловить человеческий облик. Облик врага... Если бы это продлилось чуть дольше, ему удалось бы запомнить того, кто на самом деле хотел его уничтожить - и тогда, по крайней мере, Виктор получил бы слабую возможность защищаться от него. Однако человеческие черты, едва забрезжив, растворялись, и снова шла свистопляска: гигантский паук... черная дыра... нечто невыносимо страшное, на что нельзя взглянуть в упор, иначе умрешь...

На другой день, незадолго до полудня, он сдал номер, расплатился и покинул отель. Бросил на заднее сиденье «Вольво» сумку с вещами, выехал со стоянки и вдруг понял, что отправиться ему совершенно некуда. В офисе делать нечего, в «АРКе» он уже не работает. Фирме, которую он создал собственными руками, взлелеял, вырастил, как выращивают плодовое дерево из крошечного семечка, он вдруг стал не нужен, она просто выплюнула его, отринула за ненадобностью. Дома, чудесной квартиры на Гоголевском, у него больше нет. Вернее, номинально квартира пока его, судебное решение еще не вынесено - но наверняка и ее отберут. Учитывая ту череду несчастий, которые обрушились на него в последнее время, ту бездну, в которую он рухнул, просто не могло быть иначе. Привольное? Да, Привольное еще оставалось. Но ехать в эту богадельню для престарелых и умственно отсталых не было никакого желания.

Потемневшее небо затянуло бесконечной сеткой мелкого дождя. Волошин посмотрел на приборный щиток. Бензина полный бак - очевидно, Юра вчера, пока дожидался его из банка или из офиса, смотался на заправку. А раз так, можно было отправиться куда глаза глядят. Просто так, покататься.

«Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал!» - в полный голос орал Виктор, выезжая с Петровки на Театральную площадь. Хорошо, что через закрытые стекла никто его не слышал, а то приняли бы за сумасшедшего...

Он гонял по Москве до тех пор, пока над городом не сгустились серые осенние сумерки. Тогда, взвизгнув тормозами, с лихачеством, которого можно было бы ожидать скорее от какого-нибудь провинциального бабника, рисующегося перед новой подружкой, чем от столичного бизнесмена (пусть и бывшего бизнесмена), он резко свернул на обочину и ткнулся мордой автомобиля прямо в бордюр. Волошину не было никакой особой нужды ни сворачивать непременно в этом месте, ни так безжалостно обходиться с драгоценным своим «Вольво», но он поступил так, как поступил, - и только потому, что ему хотелось вовсе провалиться под землю и совершенно не было сил думать о последствиях своих поступков.

Уронив голову на руль, он несколько раз надавил на кнопку сигнала и вслушался в резкий, тревожный звук. Это был SOS, крик о помощи, жалоба на несовершенство и глупость судьбы... Он не знал, что делать дальше, но самое странное было в том, что он вообще не хотел думать. Отдаленным, загнанным в самую глубину краешком сознания того человека, который именовался прежде Виктором Волошиным, он и сейчас прекрасно отдавал себе отчет в том, что все его несчастья родом не извне, а изнутри его. Самым страшным было не то, что рухнул внешний рай, который он успел соорудить себе при жизни и которым довольствовался многие годы - свое дело, карьера, друзья, материальное благосостояние, круг интересов и привычек, необременительные любовные связи. Существует ведь и другой рай. Тот, что у каждого человека составляет сердцевину натуры, тот, что каждый из нас бережет пуще зеницы ока, - свой внутренний мир, духовные ценности, любовь к жизни, ощущение правильности пути. Именно этот мир внутри Волошина дал трещину, и он не знал, как быть с этим дальше, и понимал, что должен все обдумать очень внимательно, и не хотел ни о чем думать - и именно это, последнее, и было страшнее всего...

Должно быть, он сидел так очень долго, но все - даже плохое - когда-нибудь кончается. Видимо, его дорогая машина, столько времени стоящая на грязной случайной обочине, в конце концов привлекла чье-то внимание. И когда время уже стало близиться к полуночи, в стекло с водительской стороны раздался энергичный стук.

- Младший лейтенант Доронин. Ваши документы, пожалуйста.

Лейтенантик был молодой, очень лопоухий и такой веснушчатый, что это было заметно даже в неверном жиденьком свете тусклого фонаря. Виктор оторвал голову от руля, вынул права и ответил на серию неизбежных вопросов. Потом исполнил пару таких же неизбежных процедур и, уже готовясь проститься с младшим лейтенантом Дорониным, обведя глазами совершенно незнакомый урбанистический пейзаж, пробормотал:

- Я, кажется, заблудился... Не подскажете, в какой стороне центр, лейтенант?

Тот бросил на странного водителя подозрительный взгляд («Во, блин, дает! Права в порядке, сам трезвый, а сориентироваться сам не может. И это в Москве, где на каждом шагу указатели!») и наклонился поближе к окошку. Волошин твердо встретил его милицейское недоумение и, в свою очередь, посмотрел на гибэдэдэшника так, что тому все сразу стало ясно; так смотрят только большие люди, привыкшие к тому, что на их вопросы всегда даются четкие ответы... И уже охотно, даже чуть подобострастно, тот принялся объяснять.

- Сейчас налево свернете, минуете Сиреневый бульвар и потом...

Виктор вздрогнул. Ему как будто разом стало нехорошо - давнее, почти забытое школярское чувство, когда внезапно вызывают к доске, а ты не готов, не успел, не выучил...

- Здесь рядом Сиреневый бульвар? - как можно небрежнее спросил он.

- Да не то что рядом, а вы, можно сказать, на нем уже и есть, - улыбнулся милиционер. Он, вероятно, еще долго бы объяснял что-то непутевому водителю, но мотор взревел, машина тронулась с места, и младший лейтенант Доронин навсегда пропал из жизни Виктора Волошина.

Наверное, это злодейка-память так услужливо, хотя и помимо его воли, привела его по этому адресу. Действительно, как он мог не узнать?.. Вот поворот, которым столько раз пользовался Юра; а вот и скверик недалеко от Вериного дома, и та самая злосчастная скамейка. Еще чуть-чуть - и сам дом вырос перед ним, пугая уже потемневшими окнами и своим окраинным, совсем не столичным видом. У подъезда было темно - на лампочках, что ли, здесь экономят?! - и совершенно пусто. Виктор задержался у дверцы машины, словно раздумывая: да или нет? Впрочем, раздумывать было уже незачем, и он со всей оставшейся в нем еще решительностью запер машину и шагнул в темный подъезд.

Грязная длинная лестница. Гулко отдающиеся в тишине волошинские шаги. Надо же, лифт заработал... Шестой этаж. Нужная квартира. И кнопка звонка, который так же, как и всегда, залился под его рукой такой знакомой серебристой прерывистой трелью... Разумеется, никто не откликнулся - тоже как всегда. Словно потеряв остаток сил, как будто окончательно разочаровавшись в предлагаемом ему судьбой повороте событий, Виктор тяжело прислонился к двери, пытаясь нащупать в кармане сигареты, и привычным жестом вытащил их вместе с зажигалкой.

Дверь за его спиной неожиданно подалась.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая, в которой Дмитрий Волковской приобретает новые имена

Тот, кто давно уже не носил имя Дмитрия Владимировича Волковского, хотя мысленно продолжал называть себя именно так, встал из-за письменного стола и подошел к окну своего кабинета. Сейчас, в конце семидесятых, его кабинет выглядел совсем иначе, чем пятьдесят лет назад: никаких зеркал и драпировок, никакой старинной мебели, никакого мрака, наводившего, помнится, такой страх на его пациентов... Теперь его окружала совсем иная обстановка: большие незашторенные окна, яркое освещение, светлая современная мебель из ДСП. Мируар - забавная устарелая машинка - уже много лет пылится на дачном чердаке в Акулове. Она давно не нужна в работе и не оказалась выброшенной лишь потому, что жаль усилий и времени, затраченных на ее создание...

Да, действительно, за почти полвека многое изменилось. Технология воздействия на людей полностью отработана и щедро приносит свои плоды. Волковской научился черпать из других людей их энергию, дающую ему молодость, здоровье, удачливость и богатство. Конечно, он овладел этой наукой не сразу, потребовались долгие годы аналитической работы и путешествий по странам Азии и по российской глубинке. Почти десять лет Волковской изучал обряды наведения порчи, принятые у разных народов, и на их основании выработал собственный метод - по всем признакам, наиболее точный и совершенный.

Но одно дело теория, и совсем другое - практика. Дмитрий долго не осмеливался воплотить свои гипотезы в жизнь и провести необходимый эксперимент, обдумывал все условия, пытался предусмотреть все возможные варианты. И наконец решился. Это произошло летом 1939 года, в Сухуми, в санатории Академии наук. Соседом Волковского по двухместной палате оказался молодой инженер Иннокентий Федяев - двадцативосьмилетний, рослый, дородный, со свежим румяным лицом и аккуратно подстриженной русой бородкой мужчина. Несмотря на цветущий вид, Федяев лечился в здравнице от невроза, и во второй же вечер, во время обильного ужина, плавно перешедшего в дружеские посиделки за полночь, Дмитрий узнал причину его недуга. Чередуя молодое вино и знаменитую местную чачу, Федяев поведал банальную житейскую историю, случившуюся в его собственной семье. В их доме была прислуга Нюра - молоденькая и глупенькая девушка из деревни. Прослужив Федяевым верой и правдой около года, Нюра неожиданно забеременела - разумеется, не будучи замужем. В ответ на расспросы и укоры хозяйки, которые посыпались как из рога изобилия, когда тайное сделалось явным, девушка молчала и только горько плакала. Мадам Федяева взвесила все «за» и «против». С одной стороны, она была довольна домработницей - девчонка хорошо готовила, содержала квартиру в чистоте и не воровала. Расставаться с ней не хотелось - все знают, как трудно в наши дни найти хорошую прислугу. Но с другой стороны, о том, чтобы терпеть в своем доме ребенка этой самой прислуги, не могло быть и речи. Вывод оказался прост: Нюру не рассчитали, а отправили к знакомому врачу на аборт - подпольный, потому что легальные аборты несколько лет назад в СССР запретили. Девушка покорилась и физически перенесла операцию хорошо, но, к несчастью, тронулась после нее умом. Каждый раз при виде маленьких деток она начинала жутко, в полный голос выть, как воют в деревнях плакальщицы над гробом. И хозяевам ничего не оставалось, как сдать помешанную в сумасшедший дом, где она не зажилась - меньше чем через год Нюру похоронили.

Слушая пьянеющего на глазах рассказчика, Волковской не верил своей удаче. Этот человек подходил ему как нельзя лучше! Хотя Иннокентий и не признался ни в чем прямо, догадаться, кто стал причиной несчастий бедной Нюры, было совсем несложно. Без всякого применения своих приборов Дмитрий понимал, что в ауре его собеседника существуют крупные бреши - постарался и сам Федяев, соблазнив наивную девушку, постаралась и его матушка, погубив жизнь Нюры и тем самым проделав в родовой оболочке сына немалую дыру. И этим обязательно надо воспользоваться, нельзя упускать такой шанс!

Не то чтобы Волковской целенаправленно желал зла своему соседу по санаторной палате. В глубине души он даже сочувствовал ему как мужчина мужчине - ну не устоял человек перед соблазном, бывает, кто из нас без греха. Опять же, раз заработал невроз, значит, мучается совестью, что не помог Нюре и даже маменьке ни в чем не признался (видно, крепко ее боится!). Федяеву просто не повезло, что он вовремя подвернулся Дмитрию под руку. И жалеть его для Волковского было бы так же нелепо и смешно, как жалеть собак или лягушек, на которых господа Сеченов и Павлов изучали рефлексы. Так уж устроен мир - одни живые существа становятся подопытными, другие ставят на них эксперименты. И это правило распространяется далеко за пределы науки.

Дмитрию не терпелось провести опыт как можно скорее, но здравый смысл, как обычно, восторжествовал над эмоциями. Гораздо разумнее было дождаться окончания срока действия путевки - это исключало возможность повторного эксперимента в случае неудачи, но зато предоставляло свободу для отходного маневра. В последний вечер подружившиеся соседи устроили в палате прощальную пирушку с обильной выпивкой. Точнее, пил один Федяев - Волковской только притворялся, что не отстает от него.

Согласно теории, объекту (Дмитрий решил называть его донором) следовало находиться в бесчувственном состоянии. Планируя опыт, Волковской колебался между гипнозом и снотворным, но молодой инженер облегчил ему задачу, самостоятельно намешав в своем организме изрядное количество спиртного. Часа в два пополуночи он с трудом добрел до своей кровати и тут же уснул крепким сном. И Дмитрий, волнуясь, как барышня на первом свидании, приступил к эксперименту...

Все прошло на удивление гладко, хотя при совершении обряда руки у Волковского дрожали, свеча едва не погасла, а ножницы, которыми он отрезал прядь волос Иннокентия, некоторое время отказывались повиноваться. Но Дмитрий справился с волнением, проделал все необходимые действия и ни разу не сбился, произнося заговоры (для первого опыта он выбрал те заклинания, которым учила его Арина). Когда обряд был завершен, принадлежности его спрятаны и оставалось только лечь спать, новое беспокойство охватило Волковского и заставило его вертеться с боку на бок чуть не до зари. Подействует ли? Если не подействует, значит, самые важные годы жизни были отданы химере... И снова начнется неопределенно долгое время поиска. А он уже немолод, весьма немолод, разменял пятый десяток...

Волковской ненадолго забылся и открыл глаза, лишь когда оконное стекло порозовело от восходящего солнца. Все вокруг было таким же, как перед тем, как он заснул, - и одновременно все было другим... Не понимая, что же изменилось, и отчего-то чувствуя себя как мальчишка-именинник, которому грядущий день готовит кучу подарков, Дмитрий встал и подошел к висевшему на стене зеркалу...

...И не узнал себя. Как замечательно он выглядит, точно сбросил добрый десяток лет! Разгладились морщинки у глаз, стали румяными и тугими щеки, волосы сделались гуще и приобрели прежний русый цвет, без уже ставших привычными седых волос на висках, небольшие, но заметные залысины надо лбом исчезли... Волковский испуганно оглянулся на кровать соседа. Если с ним, Дмитрием, произошло такое превращение, то что же случилось с Иннокентием? Жив ли он?

Судя по издаваемому храпу и затрудненному дыханию, Федяев был жив. Правда, лицо его приобрело нездоровый сероватый оттенок - но это могло объясняться не потерей энергии, а случившимся накануне тяжелым опьянением. Никаких других изменений в спящем заметить было нельзя, и у Дмитрия не оказалось никакого желания дожидаться его пробуждения. Подхватив собранные еще с вечера вещи, он вышел из палаты и поспешил покинуть санаторий, стараясь по возможности не встречаться с теми врачами и обслугой, которые знали его в лицо.

В Ленинград Волковской возвращался не без тревоги в душе. Несмотря на отсутствие семьи и уединенный образ жизни, он все равно вынужден был регулярно общаться с какими-то людьми - ассистентами, прислугой, постоянными пациентами. Что они скажут, увидев его, как воспримут его чудесное превращение, не заподозрят ли неладного? Но, на его счастье, все обошлось. Так уж устроен человек по своей природе, что занят в основном только собой и мало обращает внимания на других. Весь эффект от возвращения помолодевшего Волковского свелся к нескольким комплиментам его внешнему виду и паре непродолжительных бесед о пользе лечения в южных санаториях.

После удачного эксперимента Дмитрий чувствовал себя окрыленным и действительно как будто заново родившимся. Никаких проблем со здоровьем, никакой усталости или хандры! У Волковского необычайно повысилась работоспособность - притом что снизилась потребность в сне: стало достаточно трех-четырех часов отдыха, а все остальное время он бывал бодр и полон сил.

Спустя несколько месяцев после возвращения из Сухуми в его жизни произошло еще одно важное событие, которое Дмитрий воспринял как некий знак свыше. Заглянув по давней своей привычке в антикварный магазин на Невском, он вдруг увидел в дальнем углу новинку - портрет мужчины. Вгляделся - и ахнул. Перед ним был портрет его отца, тот самый, висевший над столом в кабинете, где так трагически оборвалась жизнь Владимира Волковского. После его самоубийства мать приказала снять портрет со стены, ей было слишком тяжело его видеть. Работа модного художника перекочевала в чулан, а потом исчезла вместе со многими другими вещами, пропавшими, когда Волковские спешно покидали проданный за долги особняк и перебирались в дешевую квартирку... И вот теперь, спустя столько лет, портрет отца вернулся. Дмитрий, не торгуясь, тотчас выкупил его и повесил в собственном кабинете. Он не сомневался - подобное стечение обстоятельств не может быть случайностью. Это знак того, что он на верном пути. И теперь отец - веселый, пышноволосый, полный сил и любви к жизни - постоянно наблюдал за каждым его шагом.

Единственным негативным последствием эксперимента стал странный голос, который вдруг начал слышать Волковской, когда оставался один. Сначала невидимый собеседник, в диалог с которым он невольно втягивался, беспокоил и даже пугал Дмитрия. Но постепенно он смирился с его существованием, привык к нему и даже пришел к мысли, что рад ему. «Эти разговоры забавляют меня», - говорил он сам себе.

Было такое чувство, что вместе с жизненной энергией Волковской получил от донора и добавочную порцию удачи. На дворе были трудные, более того, страшные времена арестов, репрессий и массового полуосознанного ужаса. Вот уже много лет люди из окружения Волковского внезапно исчезали один за другим, преимущественно по ночам. Но его самого эта участь как-то миновала - возможно, благодаря тому, что Дмитрий не полагался на судьбу, а очень активно, хоть и тайно, сотрудничал с «органами» - и как профессионал, и как «гражданин». Собственная свобода, собственная жизнь (в том числе и как часть бесценного научного эксперимента) были для него необычайно ценны, и, спасая их, он не гнушался ничем - ни доносами, ни клеветой, ни предательством тех, кто еще вчера считал его порядочным и надежным человеком.

Волковскому очень хотелось повторить эксперимент, но он понимал, со сколькими сложностями это сопряжено. Дело было не столько в трудностях его проведения (это вопрос решаемый), сколько в возможных последствиях. Весьма вероятно, что следующий опыт - если, конечно, пройдет успешно - еще больше омолодит его. Однако сорокалетний профессор, выглядящий как двадцатилетний юнец, будет слишком подозрителен... Нужно было срочно что-то придумать. Самым разумным представлялось начать новую жизнь, обзаведясь документами человека необходимого возраста. Но как это сделать, Дмитрий понятия не имел. Связываться с криминальным миром, чтобы раздобыть фальшивый паспорт, он боялся, идея подкупить с этой же целью представителя власти выглядела еще более опасно.

Проблема разрешилась с приходом войны. В первые же дни после вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз профессор Волковской вместе со многими своими коллегами отправился на фронт - врачи на поле боя необходимы ничуть не меньше, чем боеприпасы. На передовой пришлось работать еще тяжелее и напряженнее, чем когда-то в сельской глуши, и Дмитрий не переставал удивляться произошедшим с ним переменам. Оказывая первую помощь, проводя операции разной степени сложности, отрезая, зашивая, перебинтовывая, он одновременно, как истинный исследователь, наблюдал за собой как будто со стороны, анализировал собственные эмоции и физическое состояние и отмечал, что на удивление вынослив и работоспособен, при необходимости может несколько дней обходиться без сна и еды. В то же время его чувства как-то притупились. Он не испытывал ни радости, ни печали, не ощущал ни удовлетворения, когда удавалось спасти тяжелораненого, ни досады или горя, когда пациенты умирали у него на руках. Не было, как ни странно, и страха собственной смерти. Доктор Волковской отважно лез под вражеский огонь, но фашистские пули и снаряды обходили его стороной, точно отскакивали. «Как от заговоренного» - эти слова, произносимые когда в шутку, а когда и всерьез, он слышал множество раз...

В декабре сорок первого в один из московских госпиталей доставили девятнадцатилетнего рядового пехоты Павла Смирнова с тяжелой контузией. Придя в себя, Павел рассказал, что контузию получил в тот момент, когда в полевом госпитале, куда он обратился из-за легкого ранения в ногу, взорвалась фашистская граната. Попадание было метким - граната уничтожила всех, кто находился в тот момент в госпитальной палатке, включая доктора Волковского, двух сестер и нескольких раненых. Павла спасло только то, что в момент взрыва он уже получил необходимую медицинскую помощь и покидал убежище.

Документы Павла Смирнова были в порядке, история, рассказанная им, выглядела достоверно и полностью подтвердилась. Никто даже не заподозрил, что контузия на самом деле была мнимой, симулированной, а граната - вовсе не фашистской. Рассказчик самолично бросил ее в палатку полевого госпиталя после того, как забрал документы у раненого рядового и положил в его карман свои, бросив рядом с ним свой белый халат. И никаких угрызений совести Дмитрий Волковской при этом не испытал. Для него важно было лишь то, что родственники Смирнова не будут его разыскивать - предварительно доктор поговорил с Павлом и выяснил, что никого из его родни не осталось в живых.

Едва пойдя на поправку, лже-Павел активно включился в работу госпиталя, заявив, что до войны учился на фельдшера. Его помощь приняли охотно - госпиталь был переполнен, а рабочих рук не хватало. Вскоре все врачи обратили внимание на удивительные способности добровольного санитара, который схватывал все буквально на лету и за какие-то считаные месяцы стал практически профессионалом. После его выздоровления главврач лично похлопотал, чтобы Павла Смирнова оставили работать в его госпитале. Просьбу удовлетворили, и тот, кто еще недавно звался Дмитрием Волковским, начал очередную новую жизнь - на этот раз в Москве. Сразу после окончания войны он поступил в медицинский вуз, блестяще закончил его, затем был зачислен в аспирантуру, защитил кандидатскую, а позже и докторскую диссертацию.

Шли годы, жизнь в стране постепенно налаживалась, и Дмитрий, точнее, теперь уже Павел, наконец смог приблизиться к тому, о чем давно мечтал, - к материальному благополучию. Сейчас, когда его исследования уже не требовали значительных затрат, а их успешность подтвердилась еще несколькими удачными экспериментами, он наконец-то смог работать на себя. Спрос на услуги моложавого, но столь высокопрофессионального врача был очень велик, многочисленные выздоровевшие больные не скупились в выражении благодарности. У Павла Смирнова появился наконец собственный автомобиль - сначала это была слегка подержанная «Победа», а затем и новенькая двадцать первая «Волга». Он купил большую запущенную дачу в деревне Акулово и привел ее в порядок; обзавелся телевизором, холодильником, стиральной машиной, обставил квартиру антикварными вещами, стал коллекционировать картины и украшения... И вдруг заскучал. Будучи по-прежнему полон сил и энергии, Волковской-Смирнов неожиданно захандрил. И через некоторое время понял, в чем причина его внутреннего дискомфорта - в одиночестве. Все эти годы он был один, без друзей и близких, случайные любовницы - не в счет. А ему вдруг захотелось, чтобы рядом оказалась по-настоящему родная душа, человек, с которым можно было бы говорить обо всем, в том числе и о своем деле, и который правильно бы все понял, сделался бы единомышленником, а возможно, и помощником. Таким другом ему могла бы стать женщина, но женщинам бывший Волковской не доверял, да и не встретилось ему за всю его жизнь ни одной подходящей... Тогда, может быть, ребенок? А почему бы и нет? Сын или дочь, которых он будет воспитывать с детства и привьет ему или ей нужные качества и необходимые взгляды на вещи... Да, пожалуй, ребенок - это именно то, что ему надо.

Однако одно дело - задумать, и совсем другое - воплотить свои идеи в жизнь. Для того чтобы обзавестись потомком, необходима была жена - женщина, которая будет заниматься ребенком, пока он еще маленький. К такой женщине бывший Волковской выдвигал целый ряд требований. Она обязательно должна быть красива (хочется получать удовольствие, глядя на свое чадо), здорова, хозяйственна и покладиста. Желательно бы, конечно, еще и из хорошего рода, дворянских кровей... Он уже начал приглядываться к потенциальным невестам, но потом решил не торопиться. На тот момент Павлу Смирному по паспорту было уже сорок шесть - не самый подходящий возраст для вступления в брак и рождения первенца. А значит, следовало сначала еще раз помолодеть.

Начать новую жизнь, приняв облик другого человека, в конце шестидесятых оказалось значительно труднее, чем в войну. Но поводов жаловаться на свой ум у бывшего Дмитрия Волковского не было никогда - он сумел решить и эту задачу. Долго присматривался к студентам медицинского вуза, в котором преподавал, и наконец остановил свой выбор на Игоре Плещееве.

Игорь устраивал его по всем статьям. Во-первых, был подходящего роста и комплекции и даже внешне чем-то походил на Волковского-Смирнова. Во-вторых, в его родовой оболочке наблюдалась отчетливая брешь. Правда, происхождение ее было неизвестно, так как Игорь вырос в детском доме и не помнил своих родителей, но это никакой роли не играло. А в-третьих, Игорь увлекался альпинизмом, и этот факт окончательно определил его дальнейшую судьбу. Точнее, ее финал.

Дожидаясь, пока Плещеев закончит учебу, профессор Смирнов тоже проявил интерес к скалолазанию и стал ходить в ту же секцию, которую посещал и Игорь. На старших курсах он начал покровительствовать студенту Плещееву, сделался его научным руководителем и, когда парню по окончании учебы выпало распределение куда-то в тьмутаракань, лично добился того, чтобы его способного протеже распределили не на край земли, а поближе - в Ленинградскую область.

Сразу после выдачи дипломов группа альпинистов, куда входили Смирнов и Плещеев, отправилась в поход, которому суждено было внести очередную печальную страницу в историю отечественного скалолазания. В самый ответственный момент вдруг лопнул страховочный трос - и вся группа сорвалась в пропасть. Выжил - и то чудом - только один человек, в кармане которого был паспорт на имя Игоря Плещеева. И в этот раз опыт по перекачиванию энергии, состоявшийся ночью накануне трагедии, прошел успешно. Благодаря добавленному в чай снотворному Игорь и остальные ребята спали как убитые. А утром испортилась погода, поднялся ветер, полил сильный дождь - никому, конечно, даже в голову не пришло заглядывать под капюшон штормовки Павла и удивляться тому, как резко он помолодел...

Только позже, спустя лет десять, Волковской сделал вроде бы простое, но очень важное открытие - чтобы вызывать меньше подозрений, нужно выбирать доноров повзрослее. Скажем, в возрасте лет тридцати пяти или сорока. В эти годы человек еще полон сил, и, вобрав в себя его энергию, приобретаешь его силу, здоровье, а часто и успех. Что касается доноров, то после удачного опыта они не просто ослабевали - они, как это называется в народе, иссыхали, постепенно теряя бодрость, радость жизни, желание жить, и в конце концов умирали, обычно спустя несколько месяцев, максимум год. Когда подобное случается с юным человеком - это более чем подозрительно. Но в сорок лет почти у любого может обнаружиться какая-то скрытая болезнь - поэтому его преждевременное ослабевание и кончина не будут выглядеть так уж странно.

Ничего похожего на жалость или чувство вины перед своими жертвами Дмитрий не испытывал. После Плещеева Волковской вошел во вкус своего исследования и стал проводить эксперименты гораздо чаще - раз в несколько лет. С любопытством исследователя он наблюдал за духовной и физической деградацией своих жертв, а, изучив этот процесс, вообще стал терять интерес к донорам сразу после обряда по перекачке энергии - хотя и продолжал по привычке называть их подопытными, а свои действия - экспериментом.

Став Игорем Плещеевым, Волковской, после всех необходимых формальностей, сразу же отбыл на место распределения, где получил багаж, который выслал ему из Москвы, еще до похода, покойный научный руководитель Павел Смирнов. В багаже оказалось несколько самых ценных вещей, среди них - бережно упакованный мируар и портрет Владимира Волковского. Выяснилось также, что покойный научный руководитель, у которого не было семьи, незадолго до смерти составил завещание, по которому оставлял все свое имущество, включая автомобиль и дачу в Акулове, любимому ученику.

Игорь Плещеев приступил к работе и зажил очередной новой жизнью. Иногда к нему приходили письма от бывших соучеников, он отвечал на них, печатая свои письма на машинке, но от личных встреч («старик, я через недельку буду в Ленинграде, может, увидимся?») каждый раз отказывался, ссылаясь на занятость. Через год ему исполнилось двадцать пять, в паспорте появилась новая фотография, и после этого тот, кто уже давно не звался Волковским, окончательно успокоился.

Через некоторое время он женился и обосновался в Ленинграде. Жена Лида, к сожалению, не была дворянкой, но зато во всем остальном удовлетворяла его требованиям: очень красивая, хозяйственная, с прекрасным здоровьем и спокойным уравновешенным характером. И, самое главное, в ауре Лиды не наблюдалось никаких прорех - ни в личной оболочке, ни в родовой. Очевидно, родители Лидии, отец-ювелир и мать, совсем простая, даже неграмотная деревенская женщина, а также их ближайшие предки, не совершили в своей жизни никаких серьезных грехов.

Брак лже-Игоря и Лиды был не то чтобы счастливым (что означает это слово, Дмитрий так никогда и не сумел понять), но, во всяком случае, благополучным. Лидия всей душой любила мужа, он тоже первое время был очарован ею. А позже, когда дымка очарованности развеялась, просто позволял ей заботиться о себе, обустраивать его быт и создавать ему душевный комфорт. И был благодарен ей - прежде всего за то, что она подарила ему ребенка. Дочку назвали Верой, и она росла именно такой, какой и хотел ее видеть отец, - красивой, умненькой и очень послушной. Он настаивал на том, чтобы Верочка получала хорошее образование и правильное воспитание, и не сомневался, что со временем, когда она вырастет, она станет его наследницей и помощницей - и в медицине, и в другом, еще более важном для него деле.

Глава вторая, в которой Вера Соколовская, урожденная Плещеева, становится помощницей своего отца

Было бы странно, если бы в жизни такой эффектной женщины, как Вера, до тридцати двух лет не появилось ни одного мужчины. Появлялись, конечно. Один из них даже был ее мужем. Вера давно уже не вспоминала о нем - даже когда называла свою нынешнюю фамилию, единственное, что осталось ей от Максима. Уходя, он унес все свои вещи, вплоть до затупившихся бритвенных лезвий, скрепок и дырявых носков. И это казалось странно, потому что раньше его никак нельзя было заподозрить в жадности. Неужели боялся, что через эти вещи на него будут воздействовать? Возможно, Максим о чем-то догадался - раньше, чем сама Вера узнала о том, чем же на самом деле занимается ее отец?

С Максимом у нее все получилось обыкновенно, их брак был типичным студенческим браком. На первом курсе вдвоем кромсали одни и те же анатомические препараты. На втором их на всех предметах автоматически распределяли в одну подгруппу. На третьем они впервые поцеловались. На четвертом сыграли свадьбу и поселились в кооперативной квартире, которую купил для молодых отец Веры. На пятом пошли ссоры. К госэкзаменам Соколовские развелись.

Вера была убеждена, что причина в Максиме. В его слишком мужском, слишком современном легкомыслии. В его непонимании настоящей любви к родителям.

- Твой отец тебя поработил! - кричал он. - Ты постоянно говоришь только о нем! Ты вечно отвечаешь мне его словами! Ты проводишь больше времени с ним, чем со мной! Ты не смеешь выйти за пределы отведенной им территории, чего бы это ни касалось: вкусов, привычек, научных теорий, взглядов на мир... А ведь неглупая девушка вроде! Отличница, свободно читаешь на нескольких языках... Включи наконец мозги и приучайся иметь свое мнение!

- Что ты имеешь против моего папы? - возмущалась в ответ Вера. - Без него не было бы этой квартиры! Без него не было бы и меня, потому что он вырастил и воспитал меня после того, как мама нас бросила... То, что я делаю для него, - лишь малая часто того, что я ему должна. Я обязана ему всем, пойми, буквально всем! У меня, к твоему сведению, замечательный отец, всем бы таких по-настоящему хороших родителей!

- По-настоящему хорошие родители не внушают детям, что те им обязаны «буквально всем», - возражал Макс. - По-настоящему хорошие родители не нагружают их неподъемным чувством долга. По-настоящему хорошие родители хотят, чтобы их дети были взрослыми, самостоятельными, счастливыми, отдельными от них людьми. И взрослые дети любят их не потому, что обязаны «буквально всем», а просто потому, что любят. А твой папаша... Он вымогает твою любовь, заставляет тебя любить его, разве ты не чувствуешь? Он требует тебя целиком, все больше и больше. Со всеми потрохами. Он опутал тебя своей паутиной, а ты и рада быть беспомощной мухой...

- Как ты можешь говорить такие гадости? Ты ничего не понимаешь!

- Я понимаю больше, чем ты! Я вижу ситуацию со стороны, а ты не видишь. И никогда мне еще не приходилось видеть таких странных и, извини меня, нездоровых отношений между отцом и взрослой дочерью.

- Ха! Да ты меня просто ревнуешь! И к кому? К папе?! Да ты сам нездоров!

- Верочка, очень тебя прошу: уедем! Получим дипломы и уедем куда угодно: в Сибирь, на Дальний Восток... Страна большая. Куда угодно, лишь бы подальше от твоего драгоценного папы! Оставим эту квартиру, московскую прописку, начнем заново семейную жизнь. Нашу с тобой жизнь! Ты будешь с ним переписываться, звонить ему, встречаться, когда соскучишься, раз в год или даже в полгода - на здоровье, я в это влезать не стану. Но я - твой муж. Со временем у нас будут дети. Разве хватит у тебя любви на меня и на них, если всю ее отбирает твой отец?

Детей не получилось... Сначала они с Максимом откладывали их появление до окончания института, получения хорошей работы. А потом, когда окончание института приблизилось, было уже не до детей... Должно быть, это к лучшему. С ее нынешним образом жизни - разве она могла бы позволить себе воспитывать детей? В подобной атмосфере они росли бы моральными уродами...

«Такими же, как я?»

Вера гнала от себя подобные вопросы. Так же, как раньше гнала от себя сомнения, вызванные гневными выкриками Максима. Но Максим был не прав, одно то, что он настоял на разводе, делало его кругом неправым, а все его утверждения - пристрастными и вздорными. Зато на его фоне таким благородным выглядел папа, который бывшего зятя не обвинял, ничего плохого о нем не говорил, только утешал дочь:

- Не огорчайся, Верочка, ангел мой: не всегда сразу люди находят счастье. Тебе спешить некуда: ты молода и красива - и останешься такой еще долгие, долгие годы...

- Я никогда больше не выйду замуж! - рыдала Вера на его знакомо пахнущем плече. - Я никогда не встречу такого, как ты! На свете больше не осталось таких мужчин - наверное, потому, что дворяне перевелись... Повсюду одно быдло! Самоуверенное, наглое быдло! Которое считает, что все в мире принадлежит им! Что они хозяева жизни... Как мне хотелось бы, чтобы они все получили по заслугам!

Она не сразу заметила, что папа прекратил поглаживать ее по голове, точно маленькую девочку.

- Верочка, теперь я вижу: ты поистине моя дочь. Мгновенное озарение помогло тебе выразить то, к чему я шел путем долгих мучительных проб и ошибок... Помнишь, сколько раз ты спрашивала, в чем заключается моя научная работа, а я тебе отвечал уклончиво: «Вот вырастешь... выучишься... закончишь институт...» Теперь я убедился, что ты поистине готова получить из моих рук Знание.

Вера прислушалась. Постепенно она перестала плакать. Она была заинтригована - неужели папа наконец расскажет ей о своих исследованиях? Как она мечтала об этом! И в детстве, когда приставала к нему с наивными вопросами, и позже, уже будучи студенткой младших курсов, когда нахваталась терминов и считала себя уже сложившимся профессионалом (ну, почти). Но и много лет назад, и в недавние прошлые годы отец всегда избегал этих разговоров. А сейчас вдруг вдохновенно заговорил:

- Ты станешь моей помощницей. Ты уже достигла определенных успехов за время обучения в институте, многое узнала о медицине... Но пока тебе доступно лишь то, что известно всем. Я же открою для тебя ту сторону нашей науки, которая пока подвластна лишь избранным... Поначалу многое будет тебе непонятно, покажется странным, возможно, даже неправдоподобным. Но со временем ты поймешь...

Отец был хорошим педагогом, и Вера вскоре убедилась в этом. Сначала она слушала его не без скептицизма - аура, энергетика, заговоры, воздействие на расстоянии... Все это, конечно, не выглядело новым, она давно была знакома с такими понятиями, но слабо верила им, считая себя стопроцентной материалисткой.

- Ничего, я тоже когда-то проходил через все это, - усмехался отец, когда дочь делилась с ним своими сомнениями. - И мне было сложнее. Никаких приборов не было и в помине, а обучала меня малограмотная и косноязычная деревенская ведьма. Но ничего - выучился. И ты научишься... Главное - захотеть.

Вера очень хотела. И потому, что безумно любила отца, считала счастьем и честью быть полезной ему в его работе, и потому, что ей действительно было интересно. Когда она первый раз своими глазами увидела ауру человека, это перевернуло все ее представления о мире. Как глупы были все ее сомнения! Действительно, папа совершенно прав - наука еще слишком неразвита, она просто еще не достигла уровня папиных открытий. Что в этом удивительного? Не так давно были времена, в которые телевизор, самолет или телефон считались чем-то немыслимым, фантастическим. А прошло каких-то сто лет - и человечество привыкло к ним как к чему-то само собой разумеющемуся.

- Только в случае с моей технологией все не совсем так, - говорил отец. - Тут, скорее, обратный процесс. Я не изобрел новую технологию, а возродил и усовершенствовал старую, почти забытую. Когда-то давно человечество владело этим знанием, а позже почти утратило его секрет, как утратило секрет венецианских зеркал или египетских пирамид.

Учение шло быстро, Вера оказалась способной ученицей. Скоро она уже могла различать слои ауры и определять наличие брешей в разных оболочках не хуже, чем ее отец. Но дальше возникло затруднение. Освоив это искусство, Вера ждала, что папа будет учить ее латать эти бреши, тем самым спасая людей. Однако отец признался:

- Видишь ли, я сам так и не научился делать это на энергетическом уровне. Заштопать брешь могу только традиционным способом - вылечив с помощью лекарств и привычных медицинских процедур болезнь, которая ее создала.

- Значит, ты хочешь, чтобы я занялась этими исследованиями и пошла бы в них дальше, чем ты? - волнуясь, спросила Вера. - Чтобы именно я научилась лечить людей на уровне энергетики?

В ответ отец засмеялся - точно так же, как он смеялся над ней в детстве, когда она, маленькая, выдавала какую-нибудь забавную ребячью нелепость.

- Нет, ангел мой, - проговорил он. - Я хочу от тебя совсем другого. Ты будешь помогать мне в моих исследованиях. Слушай...

Из дальнейшего его рассказа Вера поняла, что папины опыты состоят как раз в обратном - не в устранении дыр, а в расширении их, не в восстановлении потерянной энергии пациента, а в ее выкачивании. И ужаснулась:

- Но, папочка! Это же жестоко! Наверное, это очень вредно для пациентов...

- Послушай, мой ангел, - строго отвечал ей отец, - ты говоришь странные вещи. Если бы медицина всегда была только приятной и безболезненной, чего бы она достигла? Разве смогла бы она лечить? Делать операции? Сама подумай - разве научились бы мы предотвращать страшные болезни вроде оспы, если бы не были изобретены прививки? А то, каким путем врачи пришли к этому, сколько было неудач, случаев, закончившихся летальным исходом, - надеюсь, тебе рассказывать не надо?

- Но в наше время те, кто участвует в опасных экспериментах, делают это всегда добровольно... - робко возражала Вера. - А ты ведь не спрашиваешь согласия своих доноров?

- Не спрашиваю, - согласился он. - Но очень тщательно подбираю своих подопытных. Из тех людей, которых не жаль, кто несет в себе зло.

Отец расправил плечи. Осанка его стала величественной. Огнем заблистали проницательные глаза.

- Вера, если ты врач, не мне тебе объяснять соотношение жизни и смерти. В организме постоянно какие-то клетки отмирают, чтобы их место заняли новые. Без смерти нет развития. А если речь идет о вредоносных, опасных, раковых клетках - разве не должен врач уничтожать их безо всякого сомнения? Представь себе, что человечество - организм, которому эти клетки мешают жить, поражают смертельной болезнью. Разве это не долг врача - помочь организму излечиться? Да, работа эта трудная, временами очень неприятная. Да, иногда очень болезненная для пациента. Но, Верочка, удаление опухоли - тоже занятие не из приятных. Однако врач берет на себя этот долг. Из милосердия! Чтобы помочь! Не забывай об этом...

Под мерный рокот этого привычного убедительного голоса Вера понемногу успокаивалась и уже не понимала: как она могла быть такой глупой? Как могла она не понимать очевидных вещей? Зачем начала этот нелепый спор, неужели сразу было не ясно, что папа, как всегда, во всем прав? А отец продолжал:

- Я тщательно отбираю своих подопытных. Это - зловредные клетки общества, то самое быдло, мнящее себя хозяевами жизни, о котором ты говорила... Жалеть их так же нелепо, как нелепо жалеть хирургу воспаленный аппендикс. Он удаляет его, тем самым спасая весь организм, который отлично может существовать и без аппендикса - но погибнет, если зловредный орган не удалить. Ты понимаешь меня?

Вера молча кивнула. Она уже ни секунды не сомневалась в правоте слов отца.

- Это первое, - говорил он. - А второе - мы с тобой будем проводить очень важные эксперименты, аналога которым еще никогда не было в медицинской науке. Мы будем работать с людьми, у которых нарушена родовая оболочка. Такие люди безнадежны, средства помочь им пока нет. Но наши с тобой исследования, возможно, сумеют приблизить его открытие. Ты готова помогать мне в этом?

Вера хотела тотчас ответить, но он остановил ее повелительным жестом:

- Погоди, ангел мой, не спеши. Сначала подумай как следует. Учти, что работа эта будет трудной, иногда крайне неприятной, как работа в психиатрической клинике или хосписе. Это первое. И второе - все, что касается нашего дела, нужно будет держать в строжайшей тайне. Я говорю серьезно. Одно лишь случайно оброненное слово может меня погубить. Ты понимаешь меня?

- Да, папа, понимаю. И я на все согласна. Обещаю, что буду помогать тебе, как бы трудно это ни было, и никогда в жизни никому не скажу ни слова о нашей работе, - клялась дочь.

Отец поднялся из кресла и стал прохаживаться по библиотеке:

- Верочка, дитя мое, я вижу, что ты выросла хорошим, твердым и решительным человеком. Твои слова еще более убеждают меня в том, что ты созрела для миссии, которую отныне несет наш род. Ты заслужила право стать моей настоящей помощницей. А сейчас, - он подошел ближе и встал прямо перед ней, - сядь-ка поудобнее и расслабься...

Вера привычно повиновалась. Как обычно - по крайней мере, для нее это было обычным. К гипнозу папа приучил ее с детства. Вначале это была их с папой тайна, потому что инстинктивно Вера догадывалась - если мама узнает, то будет сердиться. А потом, когда их и без того маленькая семья сократилась до двух человек, скрывать было уже не от кого, и примерно раз в месяц они стали проводить сеансы, когда Вера расслаблялась на кровати или в кресле под тихое рокотание отцовского голоса - словно уплывала на мягко покачивающих ее волнах далеко-далеко, в неведомую страну... Из этой страны она возвращалась бодрой и отдохнувшей. Правда, при попытке вспомнить, что именно говорил ей отец во время гипноза, сознание словно наталкивалось на белую непроницаемую стену.

«Ничего особенного, мой ангел, - ласково заверял папа. - Небольшие установки, которые помогут тебе лучше учиться... быть умной девочкой...»

Наверное, так и было. А как же еще? Сколько Вера себя помнит, она была отличницей - и в школе, и в институте, который окончила с красным дипломом. Значит, внушение помогало. Папа ведь желает своей девочке только добра.

И его взрослая девочка должна воздать ему добром за добро. Это ее святая дочерняя обязанность...

После окончания института и необходимой работы по распределению в диспансере папа устроил Веру к себе в клинику. Несколько лет она старательно помогала ему не столько лечить пациентов, сколько собирать информацию о них и об их родственниках - ведь в родовой оболочке почти каждого из этих людей имелась огромная брешь, а значит, каждый из них мог стать подопытным. Вместе с отцом она старательно выбирала подходящие кандидатуры - самых успешных, богатых и здоровых родственников своих пациентов. Однако через некоторое время, когда настала пора перейти от теории к практике, отец решил, что дочери лучше уволиться, чтобы занятость в клинике не отвлекала ее от основного дела. Вера покорилась и полностью посвятила себя отцовским исследованиям.

Признаться, она так и не сумела полностью и досконально разобраться в его системе, многое просто приняла на веру, не слишком хорошо понимая, как и почему это работает. Впрочем, что тут удивительного? Разве все люди хорошо представляют себе принципы законов физики или, скажем, устройство телевизора, телефона, самолета или компьютера? Нет, конечно. Но недостаток знаний ничуть не мешает им смотреть любимые фильмы и передачи, летать в другие города и страны, болтать по мобильному со знакомыми и лазить по Интернету. Нечто подобное происходило и с Верой. Например, ей казалось, что передача энергии от донора к реципиенту (принимающему) должна происходить только тогда, когда они находятся рядом. Но оказалось, что ничего подобного. Для перераспределения энергии отец не нуждался в присутствии объекта - ему было достаточно лишь пряди его волос, которые прекрасно могли выступать передаточным звеном, если были срезаны недавно и с полным соблюдением правил. Вера не могла толком объяснить, как и почему это происходит, но вскоре имела возможность своими глазами убедиться, что подобная передача энергии - даже на расстоянии, через промежуточное звено, которым она стала, - вполне реально существующий факт.

Работа, которой ей пришлось заняться, и впрямь оказалась тяжелой. То есть сначала все было легко и очень интересно, напоминало захватывающую игру то ли в волшебников, то ли в разведчиков. Во всяком случае, встречаясь с первым назначенным папой объектом, Вера чувствовала себя этаким Штирлицем, резидентом на задании. Познакомиться, войти в доверие, одурманить, проделать необходимые ритуалы со свечой и отрезанными волосами, произнести определенные заговоры... Больше всего она боялась, что перепутает слова заклинаний. Хотя папа и уверял, что смысл неважен, имеет значение звуковой состав фразы, определенным образом воздействующий на мозг, она все равно беспокоилась, что собьется и этим нарушит ход эксперимента.

Первый раз действительно получилось неважно, точнее, если быть честной с самой собой, вообще ничего не получилось. Вера опасалась, что папа рассердится на нее, но он был спокоен и только заставлял ее по многу раз прокручивать в памяти и проговаривать вслух все подробности - до тех пор, пока они вместе не вычислили, где именно Вера допустила ошибку. После этого она снова встретилась с объектом - и на этот раз сработало.

Полученный результат очень вдохновил папу - это было заметно невооруженным глазом. Он как-то сразу помолодел, посвежел и выглядел очень счастливым. А вместе с ним была счастлива и дочь, ее прямо-таки переполняла гордость за то, что она сумела сделать.

Настроение испортилось только спустя несколько недель, после того, как Вера опять случайно встретилась с донором - и сначала не узнала его, а узнав, содрогнулась. Румяный, склонный к полноте живчик усох, как щепка, почернел лицом и как будто даже сделался ниже ростом. Если в их первую встречу он был всего лишь слегка лысоват, то теперь волосы выпали, точно в результате облучения. Он выглядел смертельно больным, как выражалась иногда ее бабушка Тося, царствие ей небесное, краше в гроб кладут.

Потрясенная Вера рассказала обо всем отцу, тот обнял ее, сочувственно погладил по волосам.

- Ангел мой, я ведь предупреждал тебя, что наша работа не из легких... Мы с тобой имеем дело с безнадежными людьми. Дни этого бедняги были сочтены уже тогда, когда ты встречалась с ним самый первый раз. Просто тогда это еще не было заметно.

И тогда дочь поверила этим словам, как привыкла верить всему, что говорит отец. Первые сомнения закрались в ее душу позже, много позже...

Глава третья, в которой Виктор Волошин поселяется на Сиреневом бульваре

Итак, дверь в квартиру Веры, на которую случайно облокотился Волошин, открылась и бесшумно подалась вовнутрь. От неожиданности и от того, что пол и стены вокруг него точно покачнулись и поехали куда-то вниз, Волошин едва удержался на ногах. Опасливо заглядывая в темное бархатное нутро квартиры, он усиленно соображал: неужели эта дверь всегда так и была незапертой? Выходит, зря он столько топтался на этой площадке, надавливая на звонок и слушая его мелодичное звучание, вместо того чтобы просто войти?

Нет, невозможно! Он хорошо помнил, как бился в эту дверь, рыдая и крича что-то нечленораздельное, экс-банкир Васильцов, как он колотил кулаками по старому, уже местами потрескавшемуся и прохудившемуся дерматину. Дверь насмерть стояла под его натиском, отвечая ему ухающими деревянными звуками. И даже предположить тогда, что она открыта, было совершенно немыслимо - напротив, она казалась средоточием незыблемости и приватности чужого жилья, пословицы про дом-крепость, символом всего утаенного, засекреченного, укрывающегося от посторонних любопытствующих глаз...

А вот теперь эта же самая дверь сама собой распахнулась, точно приглашая его войти. Все, что оставалось еще в Волошине разумного и здравого, все, что пыталось еще сберечь его, спасти, вернуть в прежнюю жизнь, беззвучно кричало ему: «Не заходи, не надо! Зачем тебе чужая жизнь? Зачем тебе чужие тайны? Ты и со своими-то разобраться не можешь... Остановись, подумай!» Но иногда инстинкт бывает сильнее разума - и, может быть, слава Богу. А потому Виктор тряхнул головой, насмехаясь над собственными сомнениями, и шагнул в темноту.

Странно, но у него даже мысли не было о том, что он, ворвавшись среди ночи, скажет Вере. О том, что подумает и как испугается непрошеного визитера разбуженная им женщина. О том, что Вера может не спать или оказаться не одна... Все тем же неподвластным сознанию инстинктом он чувствовал - не придется ничего объяснять и никого будить. Внутри нет ни души, ни одной живой души. В какой-то момент он испугался, что сейчас найдет здесь Веру мертвой, но тотчас отогнал от себя эту глупую мысль - ерунда, насмотрелся детективов...

Квартира встретила его запахом пыли, затхлости и полной тишиной, не нарушаемой ничем - ни тиканьем часов, ни капаньем воды из крана. Щелчок выключателя, неяркий свет, быстро распахнутые одна за другой комнатные двери... Через несколько минут Виктор уже твердо убедился в том, что, кроме него, здесь никого нет. И не было, видимо, давно - ничего похожего на обустроенный быт или тем более на уютное женское гнездышко в этом доме не наблюдалось. Вещей - минимум, если не считать разбросанный там и сям по полу мусор - разорванные пластиковые пакеты, какие-то упаковки, коробочки... Такое чувство, что Вера (если только здесь действительно жила именно она) покидала квартиру в спешке и горячке. Наверное, не глядя, отчаянно торопясь, кидала в чемодан одежду, быстро собирала в охапку, сваливала кучей в сумку привычные мелочи из ванной и кухни, а потом неслась вниз по лестнице, и шаги ее так же гулко отдавались в подъезде, как только что его, волошинские, шаги...

Впрочем, кое-какие вещи здесь еще оставались, в основном мебель. Почти пустая «стенка», раскладной обеденный стол, потертое кресло, стеллаж со старыми книгами - все больше русская и переводная классика. Скромные предметы обихода - настольная лампа выпуска восьмидесятых годов, слегка выцветший от времени палас на полу, засохший цветок на подоконнике... На кухне еще стояла разрозненная посуда, в ванной на полочке сиротливо поблескивала перламутровым блеском почти пустая бутылочка шампуня, а в одной из комнат обнаружилась застеленная чистым бельем кровать... И, наверное, именно увидев эту кровать, Волошин и подумал со скептическим смешком: «Ну, что же, жить можно...»

Жить? Здесь?! Мысль оформилась в его мозгу так быстро, словно была готовым, давним и старательно обдуманным решением. Хотя действительно, почему бы ему не остаться здесь? Ему все равно больше некуда идти. А тут идеальное место, чтобы спрятаться от всего мира. Скрыться от друзей и партнеров, от участливых расспросов и заброшенных дел, от недремлющего ока матери и ласковых уговоров Захаровны, от укоризненного взора Юры и от надутых, надоевших ему своей безупречностью губок Аллочки Комаровой... Это было бы в принципе невозможно, если бы... если бы не Богом посланное ему, оставленное ему Верой, точно в наследство, убежище. Никто из близких не знает о его встречах с этой женщиной и уж тем более - об этой ее квартире. Никому не придет в голову искать его здесь. Тут никто не станет докучать ему, задавать вопросы, добиваться исповедей. Он выйдет отсюда тогда, когда захочет, когда будет готов к встрече с ними - с предавшими его друзьями, Валерой и Сашкой, с матерью, с аутистом по имени Сережа... И еще одно. Именно сюда рано или поздно вернется Вера - и он встретит ее здесь, и прежде, чем задавать какие бы то ни было вопросы, просто коснется ее волос и поцелует ее крепко-крепко...

Виктор забился в это заброшенное чужое жилье, как раненый зверь забивается в нору, - чтобы зализать раны и, если уж доведется, достойно встретить свою смерть. Он выключил мобильник (не забыв удостовериться, впрочем, что городской телефон здесь исправен, и смутно надеясь, что хозяйке случайно позвонит хоть кто-нибудь, кто может знать о ее нынешнем местопребывании и дальнейших планах). Потом распахнул форточки и тщательно занавесил окна.

Пройдя в кухню, он воткнул в розетку штепсель небольшого холодильника и с удовлетворением убедился, что тот работает. Телевизора в квартире не было, но это Виктора ничуть не огорчило. Без фильмов и передач он прекрасно мог обойтись, а следить за происходящим во внешнем мире не было никакого желания.

Необходима была еще одна, последняя, вылазка, и, осторожно прикрыв дверь квартиры, Волошин спустился вниз, сел в автомобиль, доехал до ближайшего круглосуточного супермаркета и вышел оттуда с упаковкой пива и двумя большими пакетами, битком набитыми всем тем, что он любил. Денег пока хватало. Поездив по округе, выбрал место для стоянки понеприметнее и оставил там свой «Вольво», предварительно осмотрев, не забыто ли в салоне что-нибудь важное.

Вернувшись в квартиру, он с аппетитом поел и в эту ночь спал так хорошо, как не спал уже давно. Подушка слабо пахла лавандовой водой, одеяло было легким и теплым, а в раскрытое настежь окно редко-редко когда долетал шум вдруг ставшего таким далеким города. Виктору казалось, что и сама Москва от него теперь далеко-далеко, и все его проблемы улетучились, растворились в ночи вместе с нею.

Любой врач, из тех, кого еще недавно посещал Виктор Волошин, теперь сказал бы своему пациенту, что его состояние значительно ухудшилось и что он, безусловно, нуждается в усиленной медицинской помощи. Но Волошин больше не обращался к врачам. Он просто жил в Вериной квартире - или в квартире, которую она по каким-то причинам называла своей. Жил день, два, три, пять... Делал по утрам небольшую зарядку, заваривал себе кофе, валялся на диване, читал старые книжки, обнаружившиеся в шкафу. Спал. Смотрел в окно. Думал о прошлом. И ждал Веру.

Он ни разу не набрал телефонного номера матери - у нее есть Сереженька, есть Захаровна; она не скучает о нем. Он ни разу не позвонил в свой офис - там наверняка прекрасно справляются и без него!.. Все это было не похоже на Волошина. Но ему сейчас было безразлично, как там идут дела, как поживает его Привольное и его фирма. И он не желал делать над собой чудовищное усилие только затем, чтобы узнать что-то, на самом деле совсем его не интересующее. Иногда он с циничной ленцой размышлял над тем, что вот - пропал же Виктор Волошин, будто его и не было, а в фирме и в материнском доме, скорее всего, все идет по-прежнему, и никто не собирается его искать, беспокоиться о нем, и никто не думает ставить на ноги московскую милицию, чтобы нащупать в огромном мегаполисе его следы... Конечно, всерьез он ни от кого не прятался, но ведь никто его всерьез и не искал. И, наверное, всем им - тем, кого он считал когда-то близкими людьми, - только легче живется оттого, что он совсем пропал с их горизонта...

Теперь ему все чаще вспоминалась та черноволосая девушка, чья старенькая машина преградила дорогу его автомобилю, и ее странные слова: «Вам нанесли порчу... Кто-то из тех, кому вы доверяете... Близкий человек... Друг или любимая женщина...» Лежа одетым на неубранной кровати, Виктор вызывал в памяти эти странные речи, и иногда в голове рождалась шальная мысль - а что, если она права? Если действительно то, что происходит с ним, вызвано каким-то неизвестным воздействием, некой загадочной злой силой, которую кто-то коварно использует против него? Если даже тот профессор, как его, Челищев, звезда психиатрической науки, готов верить в сглаз... Быть может, против него, Виктора, совсем недавно еще столь успешного бизнесмена, тайный враг или злобный завистник использовал какое-то колдовство? И этот тайный враг или какой-то его агент действительно входит в его близкое окружение... Но кто это? Конечно, не Вера, они едва знакомы... И не родные, не мать, не Захаровна, и уж тем более не Сережа, это исключено. Кто-то из сотрудников офиса, Алла, Ниночка? Или... Или кто-то из приятелей-коллег?! Да нет, глупости! Не может такого быть!.. Хотя почему не может? Перед мысленным взором Волошина по очереди проплывали лица его соратников. Вот крупный, рано начавший полнеть, с неизменной улыбкой, легкой косинкой в хитрых глазах и уже чуть поредевшей, но все еще огненно-рыжей шевелюрой Саша Варфоломеев. Друг детства, товарищ по всем подростковым играм и проказам, поверенный во всех наивных мальчишеских тайнах. Балагур, лентяй, разгильдяй - но такая близкая и родная душа... Вот Валера Гордин, друг со студенческой скамьи, высокий - самый высокий в их компании, - худощавый, сутуловатый, с уже обозначившимися залысинами, продлевающими и без того широкий лоб, с близоруким прищуром. Светлая голова, правая рука, незаменимый помощник, великолепный специалист, профессионал, что называется, от Бога... Вот Мишка Грушинский, кареглазый красавчик, модник и любимец всех женщин офиса - от девятнадцатилетней секретарши Ниночки до семидесятилетней уборщицы Марьи Егоровны, Мишка с его вечной голливудской улыбкой и бурлящей, бьющей через край юной энергией... Правда, Мишка уже уволился из «АРКа», но это ведь ничего не значит... Неужели кто-то из них?

- Да нет же! - возражал он сам себе, переворачиваясь на другой бок. - Не станет никто из них заниматься подобной фигней. Сашка и Валера добились своего, выкинув его, Виктора, из фирмы, другим способом. Не менее подлым, сговорившись за его спиной, но более жизненным, без всякой мистики. Они получили все, что хотели, и теперь вообще забыли о его существовании.

Впрочем, в последнем Волошин ошибался. Его начали искать в первый же день, и друзья его действительно перевернули бы вверх дном всю Москву, если бы не вмешательство человека, о котором Виктор совершенно забыл. Он просто не привык брать в расчет обслуживающий персонал, и, старательно перебирая в памяти близкое окружение, даже не вспомнил о тех людях, которые видели его чуть не каждый день. Он не думал ни о своей домработнице, ни о консьержке, ни о садовнике из Привольного... И совершенно искренне упустил из виду Юру, который сопровождал его во всех странствиях и поисках.

Дело в том, что охранник, разумеется, никогда прежде не вмешивался в личную жизнь Виктора Волошина. И теперь ему странно было бы вообразить, что именно Юра Ковалев, которого он считал преданным, но недалеким парнем, в два счета обнаружит его укрытие - и при этом никому не скажет о нем. Обнаружить-то, впрочем, было совсем нетрудно; Волошин, наверное, даже обиделся бы, если бы смог увидеть профессиональное удовлетворение на лице парня, который, грамотно начав поиски с пресловутого Сиреневого бульвара, быстро заметил синий «Вольво» со знакомыми номерами недалеко от проклятого дома. В первый же вечер он «засек» свет в окнах той самой, ставшей ему уже ненавистной, квартиры, а на другой день, покараулив пару часов, увидел и самого Волошина, который вышел за сигаретами.

«Шеф должен был уехать на несколько дней, - с непроницаемым лицом заявил Юра, заехав в офис. - Но я знаю, как связаться с ним. И в случае необходимости...» Как ни расспрашивал его, хмуря брови, Валерий Гордин, как ни бушевал рыжий Варфоломеев, как ни подлизывалась любопытная Ниночка, Юра твердо стоял на своем. Если хозяин хочет побыть один, пожить немного инкогнито - это его право. И он, Юра, поможет ему в этом, как всегда помогал во всем. Он даже не поленился лично съездить в Привольное и, глядя прямо в глаза Валентине Васильевне, весьма убедительно наврать, что только что отвез Виктора Петровича в аэропорт. Босс отбыл за границу на несколько недель, у него там очень важные переговоры. И связываться с ним, разумеется, можно, только используя мобильный телефон - которых вы, Валентина Васильевна, на дух не переносите. Так что, в случае чего, звоните мне, я ему все передам.

Этот «случай», увы, настал очень быстро, даже быстрее, чем истекла неделя затворнической жизни его шефа. И однажды вечером в Вериной квартире прозвенел серебристый тренькающий звонок.

Волошин впервые слышал его «изнутри» дома, впервые столкнулся с тем, что кто-то посмел нарушить его выпестованное, желанное одиночество. Это был реальный, живой звук, напомнивший ему, что вокруг - посторонняя ему жизнь, которую он всего лишь ненадолго взял взаймы... «Вера вернулась!» - подумал он в первую минуту. Но потом, рассудив, что сама хозяйка вряд ли стала бы звонить в собственную квартиру, и, следовательно, за порогом - чужой, Волошин осторожно, на цыпочках подошел к двери и опасливо заглянул в глазок.

То, что он увидел там, заставило его немедленно распахнуть дверь настежь.

- Юра! Как ты меня нашел?! Что ты здесь делаешь?

Парень поднял на него мрачные, почти больные глаза.

- Вам нужно ехать в Привольное, Виктор Петрович. Там... беда.

Волошину хватило одной секунды, чтобы понять. Но это понимание было таким огромным, таким страшным, что оно заставило его застонать и ухватиться за косяк двери, чтобы устоять на ногах.

- Мама?..

Короткий кивок. Молчание. И негромкое напоминание:

- Надо поторопиться...

Глава четвертая, в которой Вера вспоминает свое последнее задание

Волошин угадал почти правильно - Вера уже давно не жила в своей квартире. После развода ей стало неприятно тут находиться, все напоминало о Максиме, об их коротком счастье и длительных ссорах. И она перебралась к папе, сначала в городскую квартиру, а потом на дачу в Акулово. Вместе они затеяли грандиозный ремонт, подправили и утеплили дом, пристроили к нему второй этаж с балконами, провели газ и воду, установили телефон, а позже и Интернет. Получился симпатичный особняк, в котором можно было с комфортом жить круглый год - что они с папой и делали.

Так что городская квартира на Сиреневом бульваре, как и оформленный на ее имя мобильный телефон (в повседневной жизни она пользовалась другим, подаренным ей папой), использовались только для дела. Здесь Вера поселялась на то время, пока изучала и обрабатывала доноров, сюда они привозили ее по вечерам, после ресторанов и других выходов в свет в период ухаживания. А когда все заканчивалось, она с облегчением возвращалась в Акулово, которое уже привыкла считать родным, где все было такое близкое, знакомое, уютное - ее спальня на втором этаже, где, казалось, до сих пор пахнет свежим деревом, веранда, выходящая в запущенный сад, столь любимая отцом библиотека с креслом-качалкой у камина...

Около года назад о Сиреневом бульваре пришлось вообще забыть. Это случилось из-за очередного донора, спортсмена Клочкова. Он оказался крепким орешком и, хотя Вера проделала свою работу безупречно, никак не хотел успокоиться, стал настойчиво преследовать ее, везде разыскивать и дошел до того, что даже снял соседнюю квартиру, чтобы подстеречь Веркино появление. С тех пор молодая женщина вообще не показывалась на Сиреневом, хотя ей и очень нужно было заехать туда - в квартире остался альбом с семейными фотографиями, где должно было быть и фото бабы Тоси. А то нехорошо как-то, что бабушкина могила столько времени стоит без памятника, только с крестом да запаянным в пластик бумажным снимком...

Поджидая момент, Вера изредка созванивалась с соседкой, болтала с ней о всякой ерунде и иногда между делом интересовалась, как дела у ее жильца. Та, естественно, ни о чем не подозревая, подробно, во всех красках расписывала, как плохо тот выглядит и странно себя ведет - болеет, не иначе. В конце концов жилец куда-то пропал, и Вера, выждав несколько недель, решила, что все-таки может съездить к себе. Авось обойдется, и она не встретит там ни Клочкова, ни Васильцова, который, оказывается, тоже очень активно разыскивал ее и до смерти напугал в клубе.

В середине знойного, одного из самых жарких дней этого лета она подъехала к своему дому и уже хотела выйти из машины, как дверь ее подъезда распахнулась, и оттуда появились двое. Не вышли, а именно появились, потому что шел только один из них и тащил, буквально волок за шиворот второго, а тот кричал, плакал и упирался. Вера так и замерла в своем автомобиле, потому что узнала обоих. Вторым был ее предпоследний объект, тот самый Васильцов (не напрасно она его опасалась!). А первым - водитель ее последнего объекта, Виктора, который, как чувствовала Вера, тоже находился где-то рядом. Интересно, он-то что тут делает? Трудно поверить, чтобы его пребывание здесь оказалось случайностью, простым совпадением. Неужели ищет ее, Веру? Но как он сумел вычислить, где она живет, если даже не знал ее фамилии? Оставаясь в машине, Вера принялась наблюдать за подъездом. К счастью, она могла не бояться, что ее увидят - стекла в ее «Ауди» были тонированными.

Интуиция не обманула - вскоре из обшарпанной двери действительно вышел Виктор. Она с тревогой вгляделась в его невысокую худощавую фигуру, его точеное лицо со слегка раскосыми, намекающими на далеких татарских предков, глазами. Выглядел он неважно - побледнел, осунулся, под глазами темные круги... И Вере вдруг впервые за все время ее работы с отцом стало кого-то жаль.

Именно его - Виктора. В отличие от других доноров, которых она про себя именовала исключительно по фамилии, а то и просто «объект», его тянуло называть только Виктором, и никак иначе. Почему-то она сразу выделила его из череды подопытных - а их было немало, человек десять, а то и двенадцать (ей не хотелось считать). Обычно во время подготовительного периода - скрытого наблюдения за подопытным, сбора материала о нем, выявления сферы его интересов и возможных мест знакомства - доноры интересовали Веру исключительно как объекты исследования и вызывали у нее не больше чувств, чем вызывает микроб у лаборанта, наблюдающего за ним в микроскоп. Здесь все было иначе. Впервые увидев в журнале «Деньги» фотографию главы агентства недвижимости «АРК», она вдруг подумала: «Симпатичный какой...» И читала интервью с ним с огромным интересом, пытаясь выудить из текста как можно больше информации, прочитать между строк, чем живет этот человек, что любит, чем увлекается. Позже, когда они с отцом обсуждали предполагаемое место ее знакомства с Виктором, Вера не приняла ни один из предложенных папой вариантов, а настояла на клубе «Зеленая дверь» - том самом, который они использовали для ее встречи с Васильцовым. Папа возражал, утверждал, что такое повторение рискованно, и к тому же очень маловероятно, что Волошин поведется на дешевую рекламку и отправится в сомнительный клуб знакомств. Но Вера была непоколебима. Она знала, что он туда придет. И оказалась права. Выследила накануне волошинский синий «Вольво», подбросила, воспользовавшись первым же удобным моментом, листовку за «дворник» и совсем не удивилась, увидев на другой же день Виктора в «Зеленой двери». Неожиданностью стало разве что появление Васильцова, причем неожиданностью досадной, но оно сыграло ей только на руку.

Правда, в первый момент, когда появился бывший банкир, она ужасно испугалась. И долго не могла успокоиться... Но страх вскоре прошел, а непонятное волнение осталось. Сидя в стильной, точно с журнальной картинки, кухне Виктора, она никак не могла понять, отчего так колотится сердце? Вера давно уже не ожидала от себя таких сильных эмоций. Что с ней? Она изо всех сил старалась взять себя в руки и внешне вроде бы не выдала себя ничем, держалась так, как нужно, - но сердце все колотилось и колотилось.

Они пили кофе и молчали. Что думал Виктор, Вера не знала, но сама она думала о том, какие красивые у него руки. Большие, но изящные и сильные, как у пианиста, причем это не пустая метафора - Вера занималась музыкой, ей ли не знать! И эта форма пальцев... Ее вдруг захлестнуло горячей волной. Вдруг до судорог, до дрожи захотелось, чтобы эти руки обняли ее, сжали бы талию, ласкали бы ее волосы, лицо, грудь... Усилием воли она заставила себя собраться, прервала поток собственных грез. Но проклятое сердце продолжало стучать, набатом отдаваясь в барабанных перепонках.

Наверное, этот момент был переломным. С него-то все и началось. Все пошло куда-то не туда. Сначала Виктор, хоть и был одурманен дымом ее сигарет, вместо того чтобы уснуть, отправился в кабинет и сидел там за компьютером до глубокой ночи. Потом вдруг поднялся к ней, и ей пришлось притвориться спящей. Он как-то долго, мучительно долго стоял в дверях и разглядывал ее, Вера чувствовала это, даже не открывая глаз. Ей стоило больших усилий не выдать себя, она старательно концентрировалась на ровном глубоком дыхании и с огромным волнением думала о том, что сейчас может произойти. Обычно она избегала близости с объектами, даже их прикосновения были ей неприятны. Но сейчас все складывалось по-другому. Все ее существо, каждая клетка ее тела жаждала, чтобы то, что могло случиться, действительно бы случилось. И когда Виктор все-таки покинул ее комнату, Вера точно со стороны услышала собственный вздох, в котором было куда больше сожаления, чем облегчения.

Среди ночи она спустилась, отыскала в этой огромной квартире его спальню и приступила к совершению обряда. С неуклюжестью новичка, словно не было долгих лет постижения ведовского искусства, Вера спотыкалась в самых простых, давно зазубренных до автоматизма вещах. Она путала слова заговоров, свеча то и дело гасла и дважды выпадала из рук, которые дрожали так, что ножницы отказывались им повиноваться.

«Кто-то ворожит против меня, - подумала она с суеверным страхом. - Папа не рассчитал наших сил. Этот человек... Виктор... Он находится под защитой мощной магии. Более мощной, чем та, которую осуществляю я. Что же мне делать? Что делать?»

Кое-как она завершила обряд, не уверенная, что будет результат, и даже скорее наоборот - уверенная, что ничего не получилось. Но не ушла, а вместо этого опустилась прямо на пол у постели спящего Виктора и долго сидела так, вглядываясь в его лицо. Обычно мужчины во сне выглядят такими... низменными, что ли. Мужчина привык, что лицо нужно держать в напряжении всех мускулов, что надо следить за собой, и когда во сне мускулы расслабляются, а по лицу блуждают отражения снов, вид получается, как правило, неприглядный. Однако Виктор спал совсем по-другому. Во сне лицо у него было красивое и доброе, как у ребенка. Как у ребенка, который ждет, что утром его встретит что-то хорошее.

«Может быть, хорошим должна была оказаться я? - поняла Вера много позже, когда уже невесть в который раз прокрутила в памяти эту сцену, восстанавливая все вплоть до мельчайших подробностей. - Он ждал, что утром встретит меня, а я... Ой, как стыдно!..»

Казалось бы - чего стыдиться? Разве так не бывало с другими? Глупцы! Все они мнят себя великими соблазнителями... И Виктор такой же, как они все, ничуть не лучше...

И все же ей было не по себе... Очень не по себе - когда она убегала из дома на Гоголевском бульваре, боясь, что Виктор проснется и остановит ее, - и в то же время до боли в груди, до слез, до отчаяния желая, чтобы он проснулся и остановил...

«Что это? Что происходит? - колотилось в висках. - Сильное колдовство, противодействие - «зеркало»? Или я, плохо совершив обряд, навлекла беду на себя?»

Вера уже не отдавала себе отчета, чего она боится. Бесформенная, не переводимая в слова тревога гнала ее на машине прочь, подальше от Бульварного кольца, вон из Москвы. В Акулово, к папе под крылышко... Не замечая дороги, она наматывала километр за километром и только чудом не попала в аварию. Стоило ей увидеть их дом, в котором она провела столько счастливых лет, как слезы, всю дорогу то и дело подступавшие к глазам, хлынули ручьем. После этого стало немного легче.

К возвращению отца (он приезжал рано, поскольку работал совсем недалеко от дома) она уже почти пришла в себя. Когда отец открыл дверь, лицо его было хмурым и недовольным, но тут же разгладилось, преобразилось в доброе, приветливое - такое папино лицо:

- Верочка! Уже вернулась?

- Да, я все сделала...

Она произнесла это как можно более сдержанно, но папа - мудрый, проницательный папа - сразу понял, что с ней что-то не так, и вновь нахмурился.

- Ну-ка, рассказывай все по порядку. Я же вижу, что ты взволнована, вон - глаза красные... Что случилось?

И Вера подробно, вроде как ничего не упуская, отчиталась о проделанной работе. Рассказала и о внезапном появлении Васильцова в клубе «Зеленая дверь», и о том, как это помогло их знакомству с Волошиным. Передала отцу срезанные с виска Виктора волосы, не забыла упомянуть даже то, что случайно уронила свечу во время обряда, что спутала слова заговоров и допустила еще несколько таких же мелких ошибок. Высказала предположение, что Виктор находится под защитой противодействующей магии. Исключила из рассказа только одну деталь - собственные переживания.

Отец внимательно слушал и качал головой. Он был недоволен, но ничего не заподозрил...

Он не заподозрил, что дочь, обычно такая откровенная, могла что-то скрыть от него. Тем не менее так оно и было. Впервые в жизни Вера утаила от отца то, что происходило у нее на душе. Сама она не могла объяснить, почему вдруг умолчала об этом. Только чувствовала, что говорить ничего не следует...

В эту ночь ей приснился странный сон. Обычно она спала, как под наркозом, - очень крепко, точно проваливаясь в небытие, и без всяких сновидений. А тут вдруг увидела незнакомый загородный дом на берегу озера, открытую веранду и на ней - покойную бабу Тосю. Вере очень хотелось подбежать к ней, обнять, зарыться лицом в бабушкину кофту и выплакать на ее груди все свои печали. Но бабушка упорно не замечала ее и разговаривала не с внучкой, а с кем-то в саду. Вера так и не увидела этого человека, хотя и знала точно - это Виктор...

Через несколько дней отец позвал ее в библиотеку для важного разговора. Он выглядел сердитым, и Вера внутренне затрепетала - она всегда отчаянно, до дрожи в коленях, боялась такого вот выражения его лица, строгого взгляда и нахмуренных бровей.

- Дочь моя, - начал папа. Он всегда обращался к ней так, когда бывал сердит на нее. - В этот раз ты сработала некачественно. Да что там церемониться, просто схалтурила! Ты допустила слишком много ошибок...

- Папочка, я не виновата... - залепетала дочь. - Там какая-то мощная защита, помнишь, я тебе говорила...

Отец покачал головой.

- Ничего такого там нет. Я проверял... Ты сама придумала все это, чтобы оправдать собственную безалаберность.

- Нет, я...

Он не дал ей договорить.

- Я сделал все, что должен был, чтобы помочь тебе. Заданные обстоятельства, заданная реакция, заданное чувство... Все должно было выйти так, как обычно. Но ты проявила небрежность - и я не достиг результата, не получил того, к чему стремился. Ты виновата - и обязана исправить свою ошибку. Необходимо повторить все еще раз.

Она растерянно молчала, и он истолковал это как проявление ее всегдашней покорности.

- Хорошая девочка, - монотонно проговорил он. - Все поняла, все сделаешь правильно... В этот раз возьми сигареты покрепче. Нельзя допустить, чтобы дело сорвалось еще раз - по какой бы то ни было причине.

- Постой! - взмолилась она вдруг. - Может быть, все-таки оставим этого человека в покое? Изменим объект... Я обещаю тебе... я сделаю все, как надо, но только с другим донором!..

Отец насмешливо посмотрел на нее:

- Вот как? Да ты, я смотрю, его жалеешь! Этого самодовольного хлыща, этого эгоиста, это быдло с барскими замашками?

- Не надо так говорить о нем, - возразила Вера. - Он неплохой человек...

- Да перестань, такой же, как и все прочие! Ничуть не лучше остальных.

- И все-таки я тебя прошу...

Но отец вновь перебил, пристально поглядев на нее нехорошим взглядом.

- Уж не влюбилась ли ты в него? Девчонка! Только этого еще не хватало! Смотри у меня!

Он резко подался вперед, и кресло качнулось вместе с ним. Тени заплясали на полу, причудливо перемежаясь с отсветами камина, и ей вдруг показалось, что вот она, преисподняя. Именно так только и может выглядеть преддверие ада... Вера испуганно отшатнулась. Ее длинные русые волосы взметнулись над плечами, вновь упав вниз беспомощной, слабой волной, руки судорожно сжались, а горло перехватила непроизвольная судорога. Наблюдавший за ней отец удовлетворенно кивнул.

- Или ты хочешь, чтобы я тебя наказал? - продолжал он. - Надеюсь, твоей фантазии и твоих знаний о моей технологии хватит на то, чтобы представить, что именно тебя ждет?

Только теперь молодая женщина поняла, насколько опасно ее положение. И, сделав над собой последнее усилие, она взяла себя в руки, выпрямилась на стуле и улыбнулась твердой решительной улыбкой.

- Извини. Сама не знаю, что на меня нашло. Наверное, просто устала - вот и говорю глупости, допускаю ошибки...

Человек в кресле смотрел на нее с подозрительностью, но теперь взгляд ее был тверд и безразличен, голос не дрожал, лицо ничего не выражало, а руки перестали взволнованно теребить бахрому небрежно накинутого на плечи платка.

- Конечно, я сделаю все, что ты велел. И не волнуйся, в этот раз все пройдет гладко.

- Ну вот и чудесно. Давно бы так. - Отец устало прикрыл глаза и, казалось, тут же уснул.

Гибким изящным движением Вера легко поднялась со своего стула, поправила платок, лежавший на ее узких плечах, и шагнула к двери. Задержалась на минуту около камина, взяла в руки массивную старинную кочергу, поворошила уже начинавшие догорать угли и подбросила в огонь еще парочку крепких березовых чурок. И только уже на пороге библиотеки она вновь остановилась, обернулась и кинула быстрый внимательный взгляд на отца. Взгляд, который был так полон самых разнообразных чувств, что мог бы, казалось, одновременно убить на месте и вознести к неземному блаженству...

Вера послушалась и сделала все, как он велел. Почти все. Даже осталась у Виктора на ночь, хотя обычно всеми силами избегала физической близости с объектами. Но странно - то, чего она сама так желала, не принесло ей никакой радости. Она постоянно чувствовала рядом присутствие отца и ощущала себя мерзко, так мерзко, как никогда в жизни...

И в этот раз обряд был проведен кое-как. Она путалась, сбивалась, не могла справиться с волнением. А кое-что нарушила и сознательно, например, выбросила свои сигареты, помня, насколько вредно их воздействие на неподготовленного человека. Это могло показаться смешным - при таком сильном воздействии, которому они с отцом подвергали Виктора, сигареты были каплей в море. И все-таки она постаралась избавить его от них - хотя бы от этого...

Домой она вернулась серьезной и собранной. Кратко и четко доложила отцу, что в этот раз проделала все, как нужно, и никаких промахов не допустила. Папа внимательно наблюдал за ней, но Вера отлично держалась и ни разу не отвела взгляд. В конце разговора он успокоенно вздохнул и погладил ее по голове.

- Ну, вот теперь ты молодец, - проговорил он. - Хорошая девочка.

Вскоре прислуга подала обед, и они вместе направились в столовую.

Трапезы, даже ежедневные, в семье Плещеевых проходили очень торжественно, особенно с тех пор, как они окончательно перебрались жить в загородный дом и наняли прислугу. Белоснежная скатерть, серебряные приборы - для каждого блюда свой, хрустальные бокалы и чинные неторопливые беседы были непременным атрибутом их застолий. Вера давно привыкла к этому и даже наедине с собой ни за что не стала бы поглощать яичницу прямо со сковородки. Но сегодня соблюдение хороших манер за едой почему-то было ей в тягость, а стол, за которым они обедали, показался непомерно огромным. Раньше Вера не обращала внимания на то, какой он большой, этот стол; для нее было в порядке вещей, что за ним сидят вдвоем - они с папой. Сегодня же это выглядело ненормальным, неестественным. Было такое чувство, словно за этим столом должны были сидеть еще человек десять, которых они с отцом почему-то прогнали. Или убили...

«Что за глупость мне лезет в голову? Какая чепуха!» - передергивала плечами Вера, силой заставляя себя вслушиваться в слова отца, голос которого сегодня был особенно громок, без привычных бархатно-врачебных интонаций, даже скрипуч:

- Вера, ты хорошо работаешь, я доволен тобой. Никогда еще наши дела не поднимались на такую высоту! Последний - этот Волошин, что ли, - неоценимый источник энергии. А дальше - ты даже представить себе не можешь, кого я наметил следующим...

- Папа! - вскрик вырвался непроизвольно. - Не пора ли остановиться?

Отец побагровел, устремляя на нее пристальный взгляд.

- То есть я хотела сказать, - поправилась Вера, чувствуя себя маленькой девочкой, допустившей оплошность, - если в последнем... Волошине оказалось так много энергии, может, оставим хоть ненадолго наше дело?

Пугающая багровизна покрыла отцовские щеки:

- Понимаю, Верочка, понимаю. Эти неприятности последнего времени утомили тебя... Тебе непременно нужно отдохнуть. Хочешь поехать куда-нибудь? В Европу или, скажем, на море?

- С тобой? - уточнила она.

Отец покачал головой:

- Ты же знаешь, что я пока не могу никуда уехать. Пока только ты завершила свою часть работы, но осталась еще моя часть.

- В таком случае я подожду тебя, - Вера покорно склонила голову.

Глава пятая, в которой Виктор узнает тайну своей матери

- Что случилось? - допытывался Волошин. - Что с мамой?

- У Валентины Васильевны случился сердечный приступ, - отвечал Юра, стоя в дверях Вериной квартиры. - Очень сильный, все перепугались... А она - вы же знаете ее характер! - в больницу ехать нипочем не желает. Вас ждет. Мне ребята сразу позвонили, говорят, срочно разыщи Виктора Петровича.

- Но как же ты меня нашел? Как догадался, что я здесь? - бормотал Волошин, торопливо обуваясь.

- Да вычислил... Трудно, что ли...

Дорога до Привольного показалась как никогда долгой. Оба, и начальник, и подчиненный, страшно боялись одного и того же, и общая боязнь сблизила их, вновь дав почувствовать себя близкими людьми, почти как раньше. И хотя Юра в этот раз не балагурил и не сыпал байками, как делал это обычно, в их отношения, казалось, снова вернулась былая непринужденность. Словно и не было никаких конфликтов...

Лил сильный дождь, но выскочивший из машины Волошин даже не заметил этого. Он бегом преодолел расстояние от ворот до крыльца, влетел в дом и, промчавшись по комнатам, распахнул дверь в спальню, где, откинувшись на подушки, ожидала его мать.

Виктора поразило не только ее лицо, по степени бледности сливающееся с постельным бельем. Его больно ранило - кто бы мог подумать? - отсутствие помады на губах. Оказывается, он просто не замечал, насколько облик матери связывался у него с этой, глубокого красного тона, помадой, тюбик которой в течение дня то и дело выныривал из сумочки или из кармана. Она подкрашивала губы привычно, постоянно, не глядя в зеркало - фактически, как дошло до него только сейчас, рисовала их, потому что, ненакрашенные, они исчезли. Просто взяли и исчезли - и это было страшно. Там, где были губы, смыкалась и размыкалась прорезь, откуда выдавливались через силу глухие слова:

- Витя... Возьми...

- Тебе очень плохо, мама? - склонился над ней Виктор. - Вызвать врача?

- Никаких врачей... Витя, возьми там, на столе, документы... прочти...

Какие еще документы, завещание, что ли? Но то, что лежало на прикроватном столике, мало напоминало нотариальные акты. Вид бумажки был знаком: потертое свидетельство о рождении - такие выдавали в советские времена... Его свидетельство - чье же еще? Ну да, точно... В какой момент он оставил его в Привольном - возможно, когда мать переводила на него этот участок земли? Зачем ей сейчас нужна его метрика? Но Виктор не стал спорить с мамой, взял метрику в руки - и тут открылся второй документ, лежавший под первым. Тоже свидетельство о рождении. И очень похожее. Сначала даже показалось, что это копия первого - не ксерокс, а точная копия. Но разве метрики выдают в двух экземплярах? Виктор взглянул на нее - и буквы запрыгали перед глазами. Сергей Петрович Волошин... Родился 8 февраля 1966 года в Москве. Мать - Волошина Валентина Васильевна, отец - Волошин Петр Иванович... Что за ерунда?!

Под метриками обнаружились и другие документы - дряхлые медицинские заключения. Он читал их и не верил своим глазам. «Сергей Петрович Волошин... аутизм... синдром Аспергера...» - кричало с каждого листа. Непоправимо. Неотвратимо...

- Так, значит, Сережа мой брат? - спрашивал он снова и снова, будто от этого уточнения могло что-нибудь измениться. И морщился от неизбежной боли узнавания всего того, что, в общем-то, и так уже было ясно.

- Наш первенец... - в голосе матери прозвучала непривычная нежность. Как жаждал когда-то маленький Витя этой нежности, и как редко ее получал... - Я тебе рассказывала, что мы с Петей очень долго не могли обзавестись ребенком? Нам не повезло... Наш мальчик родился с такой вот аномалией. Никто до сих пор толком не знает, отчего это бывает. Сначала говорили, что во всем виноваты генетические нарушения, потом - какие-то нарушения в устройстве мозга... Но так или иначе наш сынок получился аутистом. Сначала-то все шло хорошо, только года в два мы стали замечать, что с Сережей что-то не так - он не говорил, не улыбался, почти ни на кого не смотрел. Словом, развивался не так, как другие дети. Мы забеспокоились, показали его специалисту - тот и озвучил диагноз. Отец твой так и не смог смириться с этой бедой. С его-то положением в обществе, его всегдашним благополучием, его уверенностью в себе - и вдруг такой наследник... Он настаивал, чтобы я поместила Сережу в интернат.

Мать полуприкрыла глаза. Веки у нее были синюшные.

- И я послушалась... Согласилась. И всю жизнь не могла простить себе этого!

- А через три года появился я... - сверяя даты, полуутвердительно, полувопросительно произнес Волошин.

Он смотрел, как неровно, спазматически вздымается под одеялом нездоровая, расплывшаяся старческая грудь, прикрытая лишь ночной сорочкой, - и ему вдруг захотелось выдернуть подушку у матери из-под головы и надавить на эту грудь, на бледное и без того полумертвое лицо... Чтобы белизна подушки прикрыла эту черную и прямую, как в почтовом ящике, прорезь, из которой все лезут и лезут, словно письма давно забытому адресату, безжалостные слова. Чтобы женщина вскрикнула, забилась, начала задыхаться. Господи, хоть что-нибудь - лишь бы она прекратила рассказывать вещи, о которых ему лучше было бы никогда не знать!..

- Да, потом появился ты. Это было большим риском в нашем положении завести второго ребенка...

Завести! Слово больно царапнуло по сердцу. Его, оказывается, завели, точно он котенок или щенок...

- Но мы рискнули, и нам повезло. Повезло... - клекот, вырвавшийся из горла матери, должен был, наверное, обозначать горький смех. - Сначала мы страшно боялись, что и с тобой повторится то же самое... А потом, когда убедились, что с тобой все в порядке, вместо облегчения начались угрызения совести. Ты рос - и с каждым днем становился для нас все более сильным укором за наше малодушие, наше предательство по отношению к твоему старшему брату...

Мать остановилась, сделала долгую передышку, словно в гору карабкалась. Перед мысленным взором Виктора предстал отец - крупный чиновник, добропорядочный семьянин, уважаемый всеми человек. Только дома, вдвоем с женой, он бывал всегда излишне послушным и выглядел словно виноватым и оттого казался собственному сыну чуточку подкаблучником... Знать бы тогда, за какую вину всю жизнь расплачивается отец и почему так часто опускает глаза перед матерью!

- И все-таки даже тогда Петя не смог пересилить себя, чтобы изменить свое решение... Правда, кое-что мы сделали для старшего сына: построили дачу недалеко от интерната, чтобы бывать у Сережи так часто, как только могли. Покупали лекарства, на которые у государства не было денег и возможностей. И еще каждое лето отправляли тебя в пионерский лагерь, а Сережу брали к себе - развивали, учили, лечили по самым новейшим методикам, приглашали врачей. И все же, все же...

Прорезь рта начала беспорядочно смыкаться и открываться. Сперва Виктор подумал, что мать шепчет что-то, но потом потрясенно догадался: она плачет. Его железная несгибаемая мать - плачет! Без слез! Одно лишь дыхание показывает, что ее сотрясают рыдания, сквозь которые она произносит с трудом:

- Мальчики мои... бедные... Как же я вас обделила! Если бы вы росли вместе, ты был бы для Сережи ниточкой... связью с человеческим обществом... А он учил бы тебя... доброте...

Последнее слово, в котором, скорей всего, содержался упрек за его поведение во время прошлого посещения Привольного, ошпарило, точно кипятком. Померещилось, что мать подслушала его мысли, в которых он опускал ей на лицо подушку... Полная ерунда! И все-таки неприятно... очень... Почему мать так долго хранила эту тайну? Не хотела травмировать его, Виктора? Опасалась, что в своем бездушии и снобизме он похож на того, кто так никогда и не сумел открыто признать себя отцом неполноценного ребенка? Или просто знала, что мужчины в ее семье не способны к жертвенным или просто даже серьезным чувствам, не рождены для того, чтобы помогать и любить просто так - ни за что, вопреки всему?..

Что-то сдвигалось в душе Волошина. Что-то болезненно оттаивало, словно отходила заморозка равнодушия и злости, овладевшая им в последнее время...

- Мама, почему ты говоришь это только сейчас? Почему не тогда, когда Сережа поселился в нашем доме?

- Я все откладывала... Боялась... Когда привезла его сюда, надеялась: вдруг вы подружитесь? Вдруг вас потянет друг к другу? Все-таки родные братья... Думала о голосе крови и тому подобной чепухе. Говорила себе: вот тогда и признаюсь... Теперь-то я уже понимаю, чего стоили все мои иллюзии. Между вами - ничего общего, и этого следовало ожидать. Кого же в этом винить, кроме Пети и меня!.. Ты ни в чем не виноват, Витя! Я не прошу тебя полюбить Сережу братской любовью - ведь и я не дала вам всей полноты материнской любви. Об одном тебя прошу: когда меня не станет...

- Мама! Может, все-таки вызвать врача?

Мать досадливо выпростала из-под одеяла руку. В ее властном жесте сказалась она вся - прежняя учительница, управлявшаяся с учениками и домашними одинаково строго.

- Подожди! Не торопись с врачами... Будто я всю жизнь мечтала в больнице умирать... Сначала выслушай все до конца. После моей смерти ты, конечно, вернешь Сережу в интернат... Это естественно, было бы странно ожидать чего-то другого... И я только об одном прошу: пожалуйста, покупай для него все, что ему нужно для рисования. Бумагу, кисти, краски, карандаши - все, что он ни попросит. Не сможешь сам приезжать навещать его - присылай через кого-нибудь. Для него его рисунки - единственная отрада. А ты богатый, тебе эти траты - капля в море...

«Я - нищий, мама! - едва не взвыл Волошин. - У твоего сына... то есть у твоего младшего сына не осталось ни работы, ни квартиры, ни денег на счету. Осталось одно Привольное, но и его придется продать в ближайшем времени, потому что содержать такую махину я не смогу. Если только у меня есть в запасе время, чтобы продавать недвижимость... Я завтра сам под забором подохну, а ты мне говоришь о кистях и красках для Сережи!»

Но он удержался. Выложить все это значило бы убить мать верней, чем задушить ее подушкой.

- Мама, я обещаю... Все, что ты просишь, для Сережи сделаю. Но с одним условием: позволь вызвать врача.

Мать устало улыбнулась:

- Сразу видно хватку бизнесмена... Хорошо, если так настаиваешь, вызови. Завтра с утра, сегодня уже поздно... Только напрасно ты беспокоишься: мне не помогут врачи. Меня Захаровна, когда уезжала, предупредила: «Я собралась в дорогу, и ты готовься...»

- Захаровна? - удивился Виктор. - А когда она уехала? Куда?

- К себе, в деревню... Сказала, что больше ее помощь здесь не нужна. И еще обнадежила меня, что успею с тобой проститься. Она вообще проницательная... предвидит многое... Мне иногда даже казалось, что она колдунья...

Волошин, не желавший слушать в такую минуту подобной чепухи, нервно повысил голос:

- Хватит, мама! Что такого может предвидеть какая-то приживалка, деревенская старуха? Если она тебе что-то дурное напророчила, и после этого стало хуже - самовнушение чистой воды! Завтра с утра приедет врач, и все будет в порядке...

И с наигранной шутливостью добавил:

- И если врач скажет, что надо в больницу, отправишься как миленькая!

После этого он зашагал к двери...

- Витенька!

Непривычный к такому обращению, он обернулся:

- Что, мам?

- Прости меня...

Виктор недовольно дернул плечом, забормотав скомканно, торопливо: «Да что ты такое говоришь, ерунда какая, за что я должен тебя прощать?!» Но мать смотрела на него с подушек влажными, помолодевшими, отчаянно ждущими глазами. И, не смея увернуться от взгляда этих глаз, он выдавил:

- Прощаю.

Мать вздохнула и закрыла глаза - видимо, уснула, утомленная разговором...

Ночью снова пошел дождь, и Виктор сквозь сон слышал его шелест, и виделось в полусне, в полуяви, как холодные отвесные струи пунктиром пришивают небо к земле. Потом на земле, в доме, поднялся шум и беспокойство: все суетились, бегали, переговаривались тихо, отрывисто. И прежде, чем застучали в дверь его комнаты, где он вчера свалился на кровать, не раздеваясь, словно предвидел, что разбудят среди ночи, а может, скорее потому, что в последнее время ему стало полностью плевать на собственные удобства, он уже знал, что случилось. И не испытал ни скорби, ни боли - как если бы все, что можно испытывать по поводу смерти матери, он пережил накануне, когда мать была еще жива...

А может, это снова вступило в свои права то бесчувствие, ледяное окостенение, которое лишь ненадолго оставило его во время разговора с матерью? Кажется, это тоже было правдой...

Денег в Привольном хватило. По крайней мере, на похороны, причем по высокому разряду - низкого и даже среднего разряда не простили бы ему высокопоставленные друзья отца, которые стеклись в сопровождении престарелых жен, взрослых и чужих Волошину детей. На похоронах он снова почувствовал себя в изоляции, хотя вроде бы ему все время выражали соболезнования, но они не пробивали стены из невидимых кирпичей, которые теперь он таскал с собой повсюду, привыкая почти не страдать от их теснящей тяжести. Да еще лилии - ну какой идиот из похоронного бюро додумался до лилий, от них же покойниками пахнет! От запаха лилий или от чего-то другого нестерпимо разболелась голова, и боль прошла лишь тогда, когда он после поминок в ресторане (видеть всех этих людей у себя не было сил) снова очутился в Привольном. В любимой маминой гостиной. Вместе с Сережей, который, будучи оставлен всеми, по обыкновению тихо что-то рисовал, примостившись на тахте. Виктор присел рядом. Надо было сказать ему - но что? Как?..

Всплыло вдруг так ясно, как будто бы это было только вчера: «Я что, опять поеду в лагерь на целых три смены?» - «Так нужно, сынок». - «Но почему, почему?» - «Так решили мы с папой...» - «Я не хочу! Я хочу на дачу!» - «Нет такого слова «хочу». Есть слово - «надо»!» И этот непререкаемый холодный тон, и мальчишеская злость, захлестывающая сердце, и острое желание запустить чем-нибудь в равнодушную спину, отвернувшуюся от него, и коричневый старый чемодан, который он украдкой ковырял утащенным с кухни ножом в наивной надежде, что если не будет чемодана, не будет и поездки... Его мать никогда не была особенно мягкой и податливой в обращении - чего ж вы хотите, школьный завуч! - но обычно она умела прислушиваться к желаниям сына и уважала их, если они были разумны и обоснованны. И только в одном она не смягчилась ни разу - в вопросе о его поездках, изрядно надоевших ему к поре взросления и ненавидимых с безумной подростковой яростью. Она не могла уступить ему в этом - и теперь Волошин знал почему.

Из-за этого урода!

Снова накатила та давняя, исступленная злость, ставшая привычной его спутницей с того времени, как... В общем, с определенного времени.

Он смотрел на Сережу, точно в первый раз видел его неуклюжую фигуру, некрасивое лицо, этот странный отсутствующий взгляд. Брат... Да какой, к черту, брат! Он никогда не сможет относиться к этому неполноценному существу как к брату. Разве кто-то может принудить одного человека любить другого исключительно по факту биологического родства? Правда, мама и не принуждала его любить Сережу. Она лишь просила покупать ему рисовальные принадлежности. С этим Виктор справится - если будет жив. А если помрет - и спроса с него не будет. Какого черта? Наплевать!

Сережа придвинулся поближе к нему, продолжая привычно водить короткопалой ручкой с зажатым в ней карандашом по белому листу бумаги, старательно создавая узоры и цветы... И как только умудряется этот убогий плести такие тонкие, изящные линии!

- А Лентина Васильна скоро придет? - спросил вдруг Сережа.

Виктор ответил не сразу - и не потому, что задумался, как объяснить умственно неполноценному тайну смерти, о которую спотыкаются даже мудрецы... Его вдруг словно ударили в самое сердце. Ударили, пробив стену из невидимых кирпичей, и кирпичи посыпались, погребая под собой все прежние представления...

Сереже некому было сказать слово «мама»! Самое простое, самое первое слово, с которого начинается каждая человеческая жизнь, в его лексиконе отсутствовало. При живой матери - он не смел ее так назвать. На этом месте зиял пробел - и только ли на этом? Вся изувеченная судьба того, кто явился на свет от тех же самых родителей, что и он сам, предстала теперь перед Виктором. Стало вдруг нестерпимо стыдно - но стыд нес в себе нечто благодетельное, с ног до головы омывающее. По сравнению с тем, что пришлось претерпеть Сереже, сетования на беды, настигшие младшего брата, казались высокомерными претензиями счастливого принца.

И тут случилось странное - Волошин вдруг разрыдался. Он - мужчина, успешный бизнесмен, сильная личность, победитель по жизни - плакал, как мальчишка, и слезы так и текли из глаз, капая на костюм, и их было много, так много, что даже представить себе было трудно, как много, оказывается, в человеке может быть слез... Виктор не пытался их утереть, и они туманили глаза, заставляя все вокруг становиться каким-то зыбким, расплывчатым... Сквозь слезы мир казался совсем иным, и почему-то вдруг померещилось, что он находится не в гостиной, а в сушильне Захаровны, и будто бы даже старуха рядом, и гладит его теплой морщинистой рукой по волосам и приговаривает: «Ты поплачь, Витенька, поплачь... Облегчи душу-то...» А потом вдруг Захаровна исчезла, а вместо нее появилась та черноволосая девчонка, которая когда-то затерла его на проспекте Мира своим «Фольксвагеном» и произнесла, прижав к груди смуглые руки: «Я вас только об одном прошу! Вы только не сдавайтесь! Ни за что не сдавайтесь! Надо обязательно бороться!»

Волошин спрятал лицо в ладонях и все-таки вытер глаза. Слезы уже не текли, наваждение исчезло. И конечно, не было никакой сушильни, никакой Захаровны и уж тем более никакой черноволосой девушки. Была гостиная, обставленная в стиле кантри, и был Сережа, который, судя по всему, даже не заметил его, Виктора, слез. Он сидел в той же позе, уставясь в свой альбом, и продолжал рисовать. А потом снова поднял голову и повторил с прежней интонацией:

- А Лентина Васильна скоро придет?

- Мама, - поправил его Виктор. И, поймав удивление в его кротком взоре глаз, уже твердо повторил: - Называй ее мамой, Сережа. Так будет легче и... правильней. Нет, она не сможет больше жить с нами. Твоей Лентины Васильны уже нет на свете...

И торопливо продолжил:

- Зато у тебя остался я. Твой брат. Мы с тобой - родные братья. Я - Витя. Ты - Сережа. Оба мы - братья. Петровичи. Волошины. Валентина Васильевна - наша мама. Понял?

Сережа хлопал глазами - наверное, не понимал. Не совсем понимал и Виктор, как дальше жить после этого заявления. Хотя... Что, собственно, изменилось?

Сережа смотрел на него внимательно несколько минут, делая какие-то свои недоступные другим выводы. Затем легко вздохнул и прислонился к брату теплым боком - так, как большой кот прислоняется к хозяину.

Глава шестая, в которой Вера впервые в жизни выходит из-под воли отца

В своей квартире Вера все-таки побывала и альбом забрала. А заодно смела в большую дорожную сумку все остававшиеся здесь вещи, которые могли хоть когда-нибудь понадобиться. Чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Они с папой решили, что продадут эту квартиру, а для встреч с объектами снимут другую или купят на его имя. А то получается, что ее слишком уж просто разыскать - а это опасно...

Собиралась Вера быстро и небрежно, роняя на пол все, что было не нужно, и нисколько об этом не беспокоясь. Такое поведение для нее, вечной аккуратистки, было странно, непривычно, но последнее время она вообще была сама не своя...

«Что со мной?» - спрашивала себя Вера. Спрашивала настойчиво, неотступно. И лишь там, в своей старой квартире на Сиреневом бульваре, дала себе честный ответ...

Поначалу она считала, что все мысли о Викторе, его лицо, которое то снилось, то виделось в запотевшем окне, то мерещилось в толпе, - это все наваждение. Магия, противостоящая магии ее отца. Возможно, папа чего-то недоглядел, и Виктор действительно нанял сильного колдуна, который понял, что с ним произошло, и выставил так называемое зеркало - вернул обратно весь нанесенный Виктору вред. Заставил ту, которая навела порчу, терзаться и мучиться. Ночи напролет метаться без сна в горячей, словно специально нагретой, постели. Терять аппетит и интерес ко всему происходящему. Впадать в забытье посреди дня. И постоянно думать о Викторе...

По дороге она воспользовалась чисто женским методом поднятия настроения - заехала в бутик, где увидела очень дорогое и очень стильное платье из синего шелка. И первая мысль, которая посетила ее при взгляде в зеркало примерочной: интересно, а Виктору понравилось бы это платье? За эту мысль она рассердилась на себя, но платье все-таки купила. И даже не стала переодеваться обратно в свои старые вещи, так и поехала на Сиреневый в обновке.

Казалось бы, расставание с этой квартирой должно было стать радостным. Ничего хорошего с ней связано не было - сначала неудавшаяся семейная жизнь и разрыв с Максимом, потом преследования спортсмена... Но тем не менее Вера не торопилась отсюда уходить. Тянула время, переходила из одной комнаты в другую, из кухни в ванную, в который уж раз осматривая вещи и проверяя, не забыто ли что-нибудь важное. И боялась признаться сама себе в том, что на самом деле удерживало ее здесь... А ведь это были воспоминания о Викторе, который, как она самолично в этом убедилась, уже однажды побывал тут. Значит, оставался пусть мизерный, но шанс, что он еще раз сюда приедет. И она снова увидит его...

Наверное, дома, в Акулове, находясь рядом с отцом, она никогда в жизни не решилась бы признаться себе в том, что ждет Виктора. Здесь же это вышло само собой. И дальше - больше. Рассматривая в зеркало собственное, знакомое, но странно новое лицо с пятнами румянца, собственное тело, которое так эффектно обтягивал темно-синий шелк нового платья, Вера вдруг произнесла вслух: «Я люблю его!»

И все встало на свои места, все сделалось мучительно и сладко. Нет и не было никакого сильного колдуна, никакого магического противодействия. Между ней и Виктором зародилась та простая и естественная магия, которая связывает мужчину и женщину, которая объединяет их, давая силы перенести все испытания, что встретятся на жизненном пути. Пути, по которому идут рука об руку...

Рука об руку? Где она - рука Виктора? Может быть, она уже холодна как лед? Может быть, его уже нет на свете? Ей ли не знать, что происходит с людьми после ее манипуляций? Она никогда не видела воочию их результата, но последствия представляла хорошо... Слишком хорошо...

И - словно только этого толчка недоставало для действия - Вера подхватила свою сумку и бросилась вон из квартиры, даже не обратив внимания на то, что забыла запереть дверь. Скорее домой! Папа сейчас на работе, и это как нельзя кстати. Пока отца нет, она поищет в его книгах и старинных рукописях средство, которое поможет ей отвести наведенные на Виктора чары. Вера примерно представляла, как этого достичь, но отлично понимала, что действовать второпях, приблизительно, тут нельзя - слишком опасно. Малейшая ее ошибка может погубить Виктора...

Вере, конечно, и в голову не могло прийти, что всего лишь через несколько часов после того, как она покинула Сиреневый бульвар, туда приехал Волошин. Приехал - и остался в ее квартире. Он прятался там ото всего мира, а она всю эту неделю старательно искала способ помочь ему, вернуть его в этот мир - живым и здоровым.

Вера привыкла быть откровенной с папой. Привыкла, что он именно тот человек, который всегда сумеет понять, утешить, приласкать. Но лишь сейчас она осознала, что есть на земле мужчина, которого она любит больше, чем папу. Где-то глубоко, почти не доходя до уровня разума, пульсировала мысль: «Папе признаваться нельзя. Он не должен ни о чем узнать. Иначе Виктору конец».

И она тщательно хранила свою тайну. Улыбалась отцу, разговаривала с ним как ни в чем не бывало, обсуждала планы дальнейшей «работы». А сама, стоило ему выйти за порог, тотчас мчалась в библиотеку.

Нужные рецепты в книгах отыскались, но все оказалось не так уж просто. Во-первых, действовать полагалось только в полнолуние, которое должно было настать лишь через восемь дней. А во-вторых, ей необходимо было заполучить волосы Виктора - те самые пряди, которые Вера собственноручно срезала.

Она не знала точно, но догадывалась, где отец может хранить волосы своих доноров - в старинном секретере XVIII века, стоящем у него в кабинете. Ключ от него папа носил на шнурке на шее и, судя по всему, очень им дорожил, но у Веры имелся дубликат.

Появился он так. В конце весны Вера, повинуясь внезапному импульсу, принесла домой найденного на дороге пушистого котенка. Папа поворчал, что не любит животных, которые лишь отнимают время да оставляют повсюду шерсть, но, увидев умоляющее выражение на лице дочки, махнул рукой. Котенок, оказавшийся кошечкой, был назван Дымкой (за серый цвет) и прижился в доме - до тех пор, пока не стал виновником, точнее, виновницей пропажи ключа. Принимая душ, папа снял с шеи шнурок и положил его на табуретку, а озорная Дымка, пока он мылся, пробралась в ванную и этот шнурок стащила. Шнурок потом нашли, но ключа на нем уже не оказалось. Вышел страшный скандал, Дымка, несмотря на Верины просьбы, была безжалостно изгнана из дома. Через неделю вызванный папой мастер сделал новый ключ, и неприятная история стала понемногу выветриваться из памяти.

Спустя несколько месяцев, в начале августа, Вера сидела на веранде и остро отточенным карандашом рисовала эскизы памятника, который собиралась поставить на могиле бабы Тоси. Она вспомнила бабушку, задумалась, карандаш выпал у нее из рук и закатился в щель под порогом. Вера полезла доставать его с помощью вязальной спицы и, вынимая, заметила, что в щели что-то блеснуло. Подцепила - и вытащила потерянный ключ.

Если бы папа оказался дома, она тотчас сообщила бы ему о находке. Но поскольку он был на работе, Вера убрала ключ в одну из шкатулок, стоявших у нее на туалетном столике, и как-то забыла о нем. А теперь вспомнила и порадовалась, как кстати оказался в ее руках дубликат ключа.

Секретер стоял на обычном месте, красивый и неприступный в своем завитушечно-позолоченном великолепии. Вера, чувствуя себя ребенком, в отсутствие взрослых тайком лезущим в буфет за конфетами, достала ключ, поднесла его к замочной скважине и осторожно повернула.

Дверь секретера открылась. Внутри оказалось множество ящиков разного размера. Вера наугад выбрала самый большой и потянула его на себя.

Но ящик не открылся. Он подавался вперед - но что-то словно держало его изнутри...

Внезапно ледяной бодрящей волной в сердце прихлынула бесшабашная храбрость. Удивляясь самой себе, Вера сбегала в чулан, отыскала чемоданчик с инструментами, выхватила оттуда плоскогубцы, вернулась в кабинет и, подцепив край ящика, оставляя глубокие отпечатки на завитушках, рванула на себя.

Плевать на позолоту! Плевать на антиквариат! Разве какие-то бездушные вещи могут быть дороже человеческой жизни? Жизни любимого?..

Ящик вылетел из пазов и грохнулся на пол. Сверкающими брызгами разлетелись по кабинету - нет, не магические приспособления. Драгоценности! Серьги, кольца, браслеты, колье... Так вот он, солидный капиталец, на который папа рассчитывает во всех трудных ситуациях! Вот что позволяет ему жить безбедно при ничтожной зарплате!

Ползая по ковру, Вера подбирала драгоценности и складывала их обратно в ящик. Извечное женское любопытство заставляло ее медлить, рассматривать то одно, то другое украшение. Вот эти грубоватые, но, судя по мягкости металла, высокой пробы золотые сережки могли принадлежать византийской императрице... А этот браслет из трех затейливо переплетенных, точно ленты Мебиуса, цепочек - очевидно, изделие современного дизайнера... А это колечко...

Это колечко?!

Вера задохнулась. На какую-то долю минуты сердце отказалось биться, руки и ноги стали ватными. Пальцы обмякли, и из них выкатилось на ковер кольцо - тонкий золотой ободок и две ракушечные створки, сквозь которые проглядывала натуральная жемчужина.

Придя в себя, Вера подняла кольцо. Примерила на средний палец. Как раз. Точь-в-точь.

«Свадебный подарок мамы мне впору. Значит, можно выходить замуж...»

Эта неуместная, почти ерническая мысль промелькнула в голове, разгоняя толпу других, черных и едких, которые ждали своего часа, чтобы каркающей стаей наброситься на сознание. Мама никогда не рассталась бы с дедушкиным подарком. Тем более не передоверила бы его нелюбимому мужу.

Значит... Значит?!

Спокойно, более не отвлекаясь, Вера сложила все драгоценности обратно в ящик. Его вернула на место в секретер. Кольцо поначалу неприятно холодило палец, точно вот только сию минуту было снято с покойницы, но постепенно нагрелось. Вера перестала его ощущать, словно оно было сделано специально для нее... Отчасти так и было.

Огромным волевым усилием она заставила себя успокоиться. Открыла один за другим остальные ящики и в конце концов нашла то, что искала, - завернутые каждая в отдельный пергамент пряди волос с прикрепленными к сверткам записками. Папа всегда был очень аккуратным человеком, до педантичности... Вера выбрала сверточки с надписью «Виктор Волошин» и спрятала их на груди.

Не стараясь привести все в порядок, она села в кресло отца, готовая ждать, сколько понадобится.

Ангел праведного мщения. Дочь своей матери...

До того, как отец придет домой, оставалось несколько часов, но Вера не боялась соскучиться. За это время она передумала столько, что хватило бы на годы - на все предшествующие годы, когда она отказывала себе в запретных мыслях. Она думала о том, как она позволила убедить себя, что мама больше не хочет ее видеть? Как могла не пытаться разыскать ее, когда стала взрослой? Она, еле сдерживая слезы, просила прощения - у женщины, которая ее любила, которая дала ей жизнь. И которая... Страшно подумать, что с ней случилось. Вера мучительно пыталась припомнить мамин облик, но он распадался, дробился: прядь светлых волос, упавших на щеку... теплое дыхание... кольцо в виде ракушки... Вот это кольцо, а больше от нее не осталось ничего... ничего... Даже могилы... Сироты обладают, по крайней мере, печальным правом приходить на кладбище, где лежит мать. Почему ей не досталось даже этой малости?

Когда снаружи послышались отцовские шаги, Вера вздрогнула, но осталась в кресле. Когда отец вошел, она сидела лицом к двери. Их глаза встретились.

- Верочка! Что слу... - начал он, но, переведя взгляд ниже, замолчал. Рука, украшенная кольцом, отчетливо выделялась на фоне синего платья. Они оказались так гармонично слиты, выдержаны в единой стихии: синий, как море, шелк - и застенчиво спрятанная в золоте морская жемчужина...

- Папа! - голос дрогнул на этом слове - таком привычном, таком родном. - Как умерла моя мама?

По исказившемуся, побледневшему, но сразу же после этого покрасневшему лицу Вера прочла все - все то, что не могло быть высказано. На секунду в ней проснулась жалость:

- Папа, я же не пойду в милицию... Я никому ни слова... Просто скажи: как? Мне надо знать...

Мимолетная жалость оказалась смята, раздавлена отцовским гневом.

- Ты! Мерзавка... Как ты говоришь с отцом? Кто тебя этому научил? Я дал тебе столько, что ты молиться на меня должна... Да как ты смеешь? Встать! Не смей сидеть в моем присутствии!

Вера встала, твердая и неуязвимая, точно мраморная статуя. Ощущая неподвижность своего застывшего лица, прошла мимо него - топочущего, красного, брызжущего слюной - прямо к двери. Сейчас она выйдет из этой двери, потом из другой. Потом навсегда покинет этот дом...

Рука отца ухватила ее за плечо. Вера остановилась, обернулась. По сморщенному, непривычно изуродованному страданием отцовскому лицу текли слезы.

- Верочка, - услышала она, - ангел мой... Это был несчастный случай... Клянусь тебе! Ты была в школе, мы опять повздорили... Она на меня кинулась, пыталась выцарапать глаза... Я оттолкнул ее - слишком сильно, не спорю, она не удержалась на ногах... Ударилась виском о край шкафа... Если бы ты знала, чего мне стоило скрыть тело! А чего мне стоило залатать энергетические прорехи, которые образовались и у меня, и у тебя в результате моего... этого несчастного случая... Если бы я этого не сделал, ее принялись бы искать! А так... все обошлось благополучно... для меня и для тебя... Разве я мог подвергнуться суду и следствию, разве имел право оставить свое обожаемое дитя круглой сиротой? Ты для меня - сокровище, смысл моего бренного пребывания на земле... Еще когда ты была совсем крошкой - о, как же я любил твои резвые игры...

Отцовский голос звучал настойчиво, мягко - с прежними, знакомыми, завораживающими интонациями, витиеватыми старинными оборотами речи. Но на Веру это больше не действовало. То, что казалось раньше волшебным, теперь воспринималось как фокусы иллюзиониста среднего пошиба. То, что выглядело старинно-возвышенным, точно из рыцарских романов, сделалось просто ветхим, устарелым. Хлам, по маминому выражению. Старые тряпки, которые больше не в силах прикрывать незамысловатую суть: Вера - дочь убийцы...

И сама - убийца! Какими бы высокими словами о служении науке она ни прикрывалась, невозможно не признаться самой себе: она убивала. Пусть не затягивала петлю на шее, не втыкала нож в сердце - убивала еще гаже, еще подлей. Ей не приходилось возиться, закапывая трупы, - она действовала в условиях полной безнаказанности. Но разве это смягчающее обстоятельство?

Да, она не хотела убивать. Она действовала под влиянием отца, это он ее всему научил и, можно сказать, заставлял. Но она сама... Где она была при этом? Давно вроде бы не ребенок, взрослая женщина... Что она делала все это время? Убаюкивала свою совесть? Носила дорогие шмотки и украшения, жила в шикарном доме, ездила на иномарке, пользовалась всеми благами, которые ее папочка невидимым насосом выкачивал из посторонних людей?

Ложь! Повсюду - ложь! Каждая молекула ее жизни состоит из лжи!

Вера едва прислушивалась к отцовскому монологу, который журчал мимо ее сознания. Кажется, она даже что-то отвечала - бессмысленные ритуальные фразы, которые для отца служили доказательством, что дочь его по-прежнему слушается, что она остается ангелом Верочкой, готовой на все ради него. Кажется, потом она отключилась или уснула. Во всяком случае, Вера не помнила, как вышла из дома, как завела машину. Очнулась она лишь на дороге, едва не влепившись в бок зеленому «Рейнджроверу». Из джипа громыхнул трехэтажный мат, от которого все вдруг стало предельно отчетливо. Предельно просто и привычно. То, что произошло в отцовском кабинете, показалось невероятным видением - и прежняя благоразумная папина дочка Верочка не поколебалась бы ради собственного спокойствия счесть свои воспоминания сном наяву. Однако кольцо на пальце доказывало, что все произошло на самом деле. И этого уже не забыть. Не изменить. С этим придется как-то жить дальше. Впустить эту данность в свое сознание.

Мечта о любви, о Викторе растаяла, едва родившись. Разве она достойна Виктора? Разве смеет надеяться, что он откликнется на ее чувство, даже если удастся его спасти? Сначала - погубила, потом - спасла... Глупости, за это не любят! Не стоит рассчитывать, что Виктор останется хотя бы благодарен ей... Но, несмотря на это, она обязана вытащить его из трясины, в которую сама столкнула. А для этого необходимо честно во всем признаться. Даже если он ее возненавидит - пусть! Поделом ей! Она спасет Виктора не ради себя - ради него. И ни вздохом, ни слезой не выдаст, что ее заставило так поступить...

Машина уносила Веру вдоль по запруженному транспортом шоссе. Глаза ее были сухи. Руки не отрывались от руля. На среднем пальце растворяло нежнейшие золотые створки материнское кольцо. А грудь под синим шелковым платьем обжигали пергаментные свертки с волосами Виктора.

После разговора с дочерью Волковской без сил повалился в кресло. Из приоткрытого окна донесся шум отъезжающей машины. По тому, как резко она рванула с места, можно было догадаться, что Вера все еще раздражена, что в таком состоянии она способна наделать глупостей - но это его не слишком волновало... Точнее, его не волновала судьба Веры сама по себе. Его - опытного, постигшего все хитрости человечества и мироздания - беспокоило то, что этот досадный, дурацкий, лишний конфликт с дочерью - всего лишь один из признаков. Одно из свидетельств, что какие-то неведомые силы ополчились против него.

За последнее время случилось много мелких неприятностей, но была и глобальная неудача - с последним объектом. Этот мощный и казавшийся таким надежным источник энергии работал очень неровно, с перебоями, и это не могло не тревожить Волковского. Подобных случаев у него не было давно. В чем же причина? Неужели его отлаженная и выглядящая почти совершенной система дала сбой? Почему? Он не находил ответа. Может быть, дело в Вере, в ее небрежности? Или все еще хуже - его драгоценная доченька схалтурила нарочно? Он давно чуял, что с Верой происходит что-то неладное. То без причины задумчива, то не в меру придирчива... Конечно, Вере не хватает мужчины... Но разве это дает ей право предавать отца?

Не стоило связываться с ее матерью! Логика подсказывала: не надо! Он чувствовал, что не сможет все время скрывать свое дело, свой секрет; а женщин, которые согласились бы стать ему помощницами, ничтожно мало - и Лида не относилась к этой категории. Но, вопреки логике, он был пленен. Возвышенно, как в юности, пленен светло-русыми густыми волосами, тонкими запястьями, гордой посадкой головы... Только что в очередной раз омолодился, решил, что с возрастом пришла и свойственная ему острота чувств. В Лиде чудилось нечто родное, забытое и вдруг снова обретенное. Лишь спустя некоторое время Волковской догадался: она походила на женщин его рода, на любимых, столь рано утраченных сестер. В их честь он собирался назвать новорожденную дочь Любовью или Надеждой, но потом все же решил, что награждать ребенка именем тех, кто умер в юности от несчастного случая или сведя счеты с жизнью, будет дурным предзнаменованием. И выбрал для дочки самое милое и безопасное из трех имен святых сестер: Вера.

Как он был счастлив! Да-да, как ни смешно, счастлив! Обычно мужчины мечтают о сыновьях, потому что стремятся продолжить свой род в наследнике. Волковской был далек от подобных вещей, ведь с помощью своего открытия он сам мог жить так долго, как только пожелает, а значит, необходимость заботиться о продолжении дворянского рода отпадала. Зато дочь - о, куда полезнее для него оказалась дочь! Девочки обычно сильнее привязаны к отцам, нежели к матерям, об этом все говорят, вслед за немецким коллегой Фрейдом, присовокупляя, правда, к очевидному факту много надуманного и ненужного. Но психоанализ здесь ни при чем. Главное - если отец не разрушит эту нежную привязанность, в дальнейшем он будет иметь в лице подросшей дочери верную помощницу и преданного друга.

Это подтвердила практика. Вера оказалась очень полезна ему. Вдвоем стало значительно легче выполнять работу, все ее стороны, особенно те, которые были связаны со сбором информации об объекте и с непосредственными контактами с ним. Что и говорить, красивой женщине намного легче остаться наедине с мужчиной и усыпить его бдительность в прямом и переносном смысле. Все эти годы Верочка была ему замечательной помощницей. От природы мягкая, податливая, внушаемая, в результате правильного воспитания и грамотного воздействия на ее сознание она стала просто-таки идеальным инструментом в его руках. Он был уверен, что полностью подчинил дочь своему влиянию... Во всяком случае, был уверен до последнего времени. Что же случилось?

Неужели дело подпортила Лида? Он действительно не убивал ее намеренно, но сейчас жалел о том: надо было убить аккуратнее, продуманнее и, главное, раньше. Каким-то образом Лида, оказывается, все-таки успела заронить в сердце Веры семена любви к себе и ненависти к отцу. А может, постаралась теща? О, ведьма! Богомолка со сладенькой улыбочкой, чернее самых омерзительных деревенских ведьм! Что успела наговорить ей Лида? Что они вдвоем напели девочке? После смерти жены он предпринял все меры предосторожности. Для начала отправился в милицию, прихватив с собой записку, про которую кто угодно сказал бы, что она написана рукой Лиды - в числе навыков, которыми Волковской овладел за свою долгую жизнь, умение очень ловко подделывать чужие почерки занимало явно не последнее место. В записке сообщалось, что написавшая ее женщина просит у мужа прощения за то, что полюбила другого, уезжает вместе с ним и выражает надежду, что муж сумеет как следует позаботиться о дочке. Как Дмитрий и рассчитывал, в милиции не сочли записку достаточным основанием для того, чтобы объявить Лиду в розыск, но покинутый муж разыграл перед представителями власти целую сцену и вытребовал у них письменный документ об отказе. Впоследствии этот документ очень ему пригодился. Лиду, точнее ее тело, так и не нашли, во всяком случае, об этом не стало известно, но заподозрить в чем-либо ее любящего и так страдающего супруга, отца, на которого мать-кукушка бросила дочь-младшеклассницу, никому и в голову не пришло.

А дальше Волковской постарался обрубить все нити, связывавшие внучку с бабушкой. Дал в деревню телеграмму (их неграмотной теще всегда читала соседка), чтобы в этом году не ждали Лиду с Верой - якобы они на все лето уезжают гостить к знакомым, на море. А потом и вовсе переехал в Москву, специально не оставив никаких координат. Ему доставляло огромное удовольствие воображать себе, как старуха топает за четыре километра на почту, заказывает телефонный разговор с Ленинградом и вдруг узнаёт, что такие тут больше не живут, переехали, а куда - неизвестно. Расчет оказался верен - конечно, у темной деревенской бабки не хватило ума разыскать их в огромной столице, даже если и пыталась, то ничего не получилось. Непонятно только, каким образом несколько лет назад Веру разыскало извещение о ее смерти... Но это случилось много позже. А тогда, при переезде, Дмитрий стер у Веры из памяти большинство воспоминаний о бабке, оставив лишь пару идиллических картинок. Не надо было этого делать! Нужно было заставить ее полностью забыть и о бабке, и о матери...

И это не единственная ошибка, которую он совершил! Какой черт дернул его столько лет хранить это роковое кольцо? Зачем он содрал его с остывающего Лидиного пальца перед тем, как завернуть тело в огромный кусок оставшегося от хирургических носилок и вдруг пригодившегося брезента? Затем, что такое кольцо могло бы помочь опознать в трупе, который он утопил с привязанными к рукам и ногам камнями в одной из многочисленных рек Ленинградской области, его жену? Да, конечно, и это тоже... Но истинная причина, почему он не мог уничтожить этот предательский предмет, заключалась, честно признаться, в болезненных воспоминаниях Митеньки Волковского. В том, что все эти бриллианты и золото, эти сверкающие игрушки, которые копил он на протяжении долгих - слишком долгих для одной человеческой жизни - лет, были для него не просто украшениями, а символами свободы. Той свободы, которую можно себе позволить, только если богат. Если припасено кое-что в чулке на черный день, как говаривала его покойная мать... Копить деньги? Бессмысленно: денежные символы обесцениваются слишком быстро, в последнее время - даже еще быстрей обыкновенного. Золото ценнее. А если оно облагорожено искусной работой, есть возможность по прошествии многих лет продать его за несравненно большую цену, нежели оно было куплено. Отец Лиды был прекрасным ювелиром, и Волковской надеялся, когда вся история забудется, выгодно продать его свадебный подарок...

Волковской сам не заметил, как от мыслей о дочери перешел к мыслям о драгоценностях. Это неудивительно: последние занимали его гораздо сильнее, и думать о них было приятнее... А Вера? Взбрыкнет и вернется. Попросит прощения и снова станет покорной дочерью, какой была всегда...

В самом деле, не преувеличивает ли он размеры бедствия? Сомнительно, чтобы дочь, всегда такая послушная и исполнительная, стала бы умышленно вредить его делу. И, конечно, она давно забыла мать; она, в конце концов, никогда не любила ее такой уж сильной любовью, предпочитая отца. Ничего страшного! «Пройдет и это», - гласила мудрая надпись на кольце царя Соломона...

Так успокаивал себя Волковской. Потому что всерьез задумываться о некоей противостоящей ему силе, которую он сегодня почти физически ощутил на себе, было бы слишком страшно...

Глава седьмая, в которой Виктор принимает важное решение

Через несколько дней после похорон Виктор впервые вступил на территорию интерната, который так часто и с такой горечью навещала его мать. Рабочий день был в самом разгаре. Низкое небо, сочащееся мелким дождем, словно придавило приземистое здание к земле. Входная дверь, вся в грязных потеках, давно не знавшая свежей краски и заботливого ремонта, показалась входом в чистилище. В вестибюле, заполненном продавленными диванами, было темно и сыро, как в старом подвале. Кое-где на диванах замерли редкие посетители, точно грешные души, ожидающие пересылки по следующему этапу мытарств. Сутулая нянечка в несвежем халате, застегнутом на одну бельевую пуговицу, скребла шваброй по дырявому линолеуму, задевая ноги тех, кто не успел их вовремя подогнуть.

- Куда? К кому? Зачем? - бдительно спросил седоусый вахтер из стеклянной будки.

- Я - Виктор Волошин и хотел бы...

- Валентины Васильевны сынок? Проходи, - вахтер добавил в голос почтительности, и даже его грозные усы стали торчать не так воинственно. Очевидно, покойную здесь хорошо знали.

Внутри интернат был чистеньким, однако атмосфера в нем была чрезвычайно тоскливой: стены, крашенные мутно-розовой краской, кашпо с вьющимися унылыми бородами растений, оконные простенки, заполненные картинами, слабо имитирующими Шишкина и Левитана. И повсюду - огромные, с приоткрытыми дверьми, палаты. В каждой - не менее десяти человек, все разного возраста. Кто-то бессмысленно и слюняво хохочет; кто-то, спустив полосатые пижамные штаны, с недоумением изучает собственную анатомию; кто-то, уставясь в одну точку, трясет головой так размеренно и упорно, что становится ясно: это занятие поглощает его на протяжении долгих часов... дней... лет... И ничего не меняется: все те же неадекватные соседи, все те же кашпо в коридоре, все тот же мерзкий всепроникающий запах больничного супа.

Внезапно в коридоре раздался визг. Толстая санитарка тащила за хрупкую, как веточка, руку горбатую, всю какую-то перекошенную девушку, злобно приговаривая:

- Пошли, Клочкова, пошли... Ножками, ножками! Сейчас ты у меня, мерзавка, остынешь, придешь в себя... Поскучаешь в изоляторе...

«О Боже! - вздохнул Виктор. - Жизнь тут, конечно, не сахар. Жалко Сережу... Но с другой стороны - что расстраиваться из-за того, что не в состоянии изменить?»

Виктор был сегодня не единственным посетителем в интернате. Однако персонал и здешние обитатели-психохроники косились почему-то именно на него. «Наверное, такой состоятельный мужчина, как я, здесь большая редкость», - горделиво, по старой привычке, подумал Волошин. И вдруг на следующем повороте коридора перед ним точно выросло из линолеумного пола густо небритое, нечесаное чудовище. Многодневная щетина, растрепанные грязные волосы. Мятый пиджак, по которому теперь ни за что не скажешь, что он сшит у знаменитого модельера, небрежно наброшен на истасканную, когда-то белую, рубашку, через прореху в которой проглядывает сероватое от грязи тело. Галстук превратился в тряпку. Брюки мешковато свисают с отощалых бедер. Взгляд из-под густых поседевших бровей - диковатый, разбойничий... Весь этот страшный облик охватывала со всех сторон прямоугольная рама тусклого зеркала.

«Ничего себе! - испугался Виктор. - Когда ж это я в последний раз переодевался? То-то на похоронах все держались подальше от меня, сочувствие изливали дистанционно...»

Мелькнула мысль о том, чтобы вернуться в Привольное, отмыться и привести себя в порядок, а только после этого отправиться в интернат. Но главврач, как сказали по телефону, уходит в три часа дня, а сейчас уже двадцать две минуты третьего... А, была не была! Быстро пройдя мимо комнаты с табличкой «Старшая медицинская сестра», он двинулся дальше по коридору, пока не остановился наконец у двери, отличавшейся по виду от всех прочих. Она была дорогой, дубовой, и табличка на ней оказалась черного лака, с позолоченной надписью «Главный врач», а пониже, помельче - «Плещеев И. К.». Виктор усмехнулся: насколько он понимал в иерархии чиновничества любого уровня, дверь главного начальника в учреждении должна отличаться от прочих дверей... И, решительно пройдя мимо длиннолицей, но полной секретарши с шарообразным пучком на затылке, похожей на учительницу физики, состарившуюся на боевом посту, небрежно бросил:

- Волошин. Я звонил. Мне назначено.

Кабинет главврача имел, в отличие от вверенного ему учреждения, уютный, почти нерабочий вид. Мягкие кресла, расставленные в прихотливом порядке тут и там; бархатные темно-зеленые портьеры на окнах, хорошие картины. Субъект за старомодным темно-коричневым письменным столом что-то строчил перьевой ручкой, напоминая моложавого и весьма представительного доктора Айболита. Возраст - около пятидесяти максимум. Хрустящий, льдистой белизны халат. Аккуратная, такая же белая шапочка. Плотное телосложение. Щеточка темно-русых усов. Забавные круглые очки в сдержанной металлической оправе. За отблескивающими стеклами трудно было различить глаза, но Виктор не сомневался, что они уставились на него с недоумением. Ясное дело! Если бы в рабочем кабинете Волошина возникла персона, подобная ему теперешнему, - он бы на нее еще не так посмотрел!

- Я Виктор Волошин. Брат Сергея Волошина, это у которого аутизм...

Главврач оторвался от своей писанины:

- Да вы присаживайтесь, присаживайтесь... Сережа Волошин всем здесь отлично известен. Местная достопримечательность. Можно сказать, большой талант...

Виктору показалось (а может, и совсем не показалось), что аккуратный Айболит указал ему на кресло напротив с некоторой задержкой. Словно колебался: не оставит ли посетитель на светло-кофейной обивке каких-нибудь зловредных микробов или, того похлеще, вшей?

- Наша мама умерла. Вчера похоронили.

- Приношу свои соболезнования. - Главврач склонил голову в полупоклоне. - Я так понимаю, вы пришли, чтобы вернуть брата к нам?

Виктор медлил с ответом. Его вдруг охватило странное замешательство, заставившее усомниться в уже принятом и, как казалось, окончательном решении.

- Ну что ж вы задумались? - ласково поговорил доктор. - Не стоит так переживать. Это в порядке вещей. Сережа Волошин не первый и не последний наш пациент. А вы молоды, быть может, скоро заведете свою семью, детей. Зачем вам такая обуза?

Волошин все еще молчал, и собеседник продолжил:

- Ну что же, раз мы все решили, остались только формальности. Сейчас напишете заявление, оформим документы - и можете привозить брата.

«А в самом деле, может, вернуть Сережу сюда? - пронеслось вдруг в сознании. - Жил же я раньше без него! А как буду жить с ним - толком не представляю... Ему понадобятся лекарства, особый уход - чем я буду все это оплачивать? А здесь, по крайней мере, больница, врачи...»

- Нет, - превозмогая это неизвестно откуда взявшееся сомнение, сказал он. - Я пришел сказать, что Сережа останется со мной.

Главврач снял очки. Глаза у него оказались голубые. Пронзительные. Проницательные.

- Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас сказали?

- Отдаю. Я все обдумал. Мы с Сережей после смерти мамы - единственные родные люди. И я обязан позаботиться о нем. Объясните, какие документы надо собрать, чтобы оформить опеку, и я это сделаю.

- По-моему, вы все-таки не до конца представляете ситуацию. - Айболит поднялся из-за стола - и из уютно-кругленького, приземистого, превратился вдруг в плечистого мужчину, ростом на добрых полголовы выше Виктора. - Сейчас вы охвачены благородными чувствами. Вы только что обрели брата... знаю, знаю, ваша матушка не выдавала семейных тайн... и готовы сделать для него все, что в ваших возможностях... Только вот возможностей у вас прискорбно мало. Видите ли, самые героические усилия, самые дорогие лекарства не дадут Сереже существования нормального человека. Он так навсегда и останется таким, каков есть, - непохожим на других людей, погруженным в себя. Сначала вам будет казаться, что это не такие уж серьезные недостатки. Но постепенно смиряться с ними станет труднее и труднее. Потом они станут вызывать стойкое раздражение. В вас вечно будет жить сознание, что этот ребенок никогда не вырастет, останется таким, совершенно не приспособленным к жизни, до самой смерти. Своей смерти... Или вашей. Со временем вы возненавидите его и себя, станете сожалеть о своем опрометчивом решении взять на себя такую ответственность и обузу, но поправить уже ничего не сможете...

Голос главврача был мягким, увещевающим, даже сочувствующим. Доводы - убедительными. По-видимому, этот опытный человек говорил о том, с чем неоднократно сталкивался... И речь его звучала так мерно, убаюкивающе, что от нее кружилась голова и тянуло в сон. Но Виктор резко дернулся и прогнал наваждение:

- Скажите, какие документы нужны для опеки.

- Дорогой мой господин Волошин, - главврач добавил в свой плывущий баритон нотку жесткости, - вряд ли опека над таким... нездоровым человеком, как ваш брат, будет вам по плечу. Он нуждается в постоянном присмотре, уходе. К тому же у него целый букет хронических заболеваний носоглотки, бронхит с постоянными обострениями, так что необходимы еще и лекарства - причем недешевые. Вы уверены, что сможете обеспечить - не его, хотя бы себя? Не хотелось бы показаться бестактным, но посмотритесь в зеркало...

Последняя реплика прозвучала как свист хлыста. Удар достиг цели - Виктор болезненно вздрогнул.

- Смотрел... Только что... Зрелище жуткое, согласен. Я и вправду запустил себя: смерть матери, похороны... другие сложные обстоятельства, о которых сейчас нет смысла говорить... Но это все ерунда...

- Вы так считаете? - ехидно прищурился Айболит. - Можно полюбопытствовать, вы сейчас где работаете, в какой организации? И, простите за нескромный вопрос, сколько зарабатываете?

Эти вопросы должны были бы смутить Виктора, выбить из колеи - но произошло обратное. В нем вдруг проснулся так долго спавший борец - сильный человек, привыкший никогда не сдаваться и напролом идти к своей цели, чего бы это ни стоило. Поток приятно холодящей силы заполнил грудь. Стало вдруг так спокойно, словно в самые благополучные времена, у себя в рабочем кабинете, среди друзей...

- Да, у меня проблемы с работой... немалые проблемы... Но я смогу все наладить. Если не получится - начну с нуля. И всего добьюсь, вот увидите!

И, пока неиссякший поток силы возносил его вверх, точно воздушный шар, с вызовом добавил:

- А вы-то по какому праву хотите разлучить братьев? Какая вам от этого польза?

Главврач снова надел очки. Щеточку усов тронула снисходительная улыбка:

- Вы меня неправильно поняли. Никто не собирается вас разлучать. Интернату даже выгодно, чтобы вы забрали Сережу. Чем меньше у нас пациентов, тем больше внимания мы сможем уделять остальным. Я желаю Сереже только добра и поэтому считаю, что ему стоит хотя бы временно пожить у нас. До тех пор, пока не наладите свой бизнес. Здесь мы обеспечим ему должный уход и медицинское наблюдение - а вам, если вы собираетесь всерьез начать заниматься своими делами, будет не до этого.

Виктор задумался. Вообще-то предложение выглядело разумным. Все равно он в ближайшее время не сможет уделять Сереже достаточно внимания. А здесь брату, по крайней мере, все знакомо... Но вдруг ему представилась нескладная фигурка на скамейке, склоненная над альбомным листом; а кругом шелест листьев и трав, ароматы живой природы, прекрасной в любой сезон... И - по контрасту - давящие стены, мерзкий запах капустного супа, доносившийся даже в кабинете главврача, перекошенное от злобы лицо санитарки, тащившей за руку девчонку...

«Мой брат не вернется сюда. Ни на минуту!»

- Спасибо, но я не могу принять ваше предложение. Мы начали привыкать друг к другу, и не хотелось бы расставаться сейчас, когда отношения только-только наладились... Кроме того, думаю, что после маминой смерти Сережа тяжело воспримет возвращение в интернат. Так что если вам небезразлична его судьба, пусть он останется со мной.

- Что ж, - тон главврача из доверительного стал деловым, - раз так - желаю удачи. Список документов можете получить у моего секретаря.

Поблагодарив, Волошин вышел прочь. И не видел выражения лица, с которым доктор поглядел ему вслед.

Когда Виктор подошел к своей машине, в которой его ждал, как всегда слушая радио, верный Юра, то с незлой досадой отчитал своего водителя:

- Что ж ты, дружище, даже не сказал мне, каким пугалом я, оказывается, хожу!

Юра хмыкнул:

- Виктор Петрович, да вы бы себя видели последнее время... Попробуй вам что-нибудь скажи - тут же убьете на месте...

- Разве? - ошалело спросил Волошин и вдруг засмеялся - впервые после смерти матери. Да что там! Впервые за несколько месяцев...

И Юра, услышав его смех, недоуменно поглядел на шефа, а потом тоже расхохотался.

Их веселье прервал звонок мобильного. Виктор нажал кнопку.

- Это Михаил Львович вас беспокоит, - раздался в трубке знакомый вкрадчивый голос. - Виктор Петрович, встретиться бы надо... Есть новости по вашей квартире.

- Какие именно? - поинтересовался Волошин.

- Не хотелось бы по телефону...

- Скажите хоть, насколько все плохо?

- Да скорее хорошо... Приезжайте - поговорим.

- Ладно, вечером буду в Москве.

Нажал кнопку отбоя и повернулся к Юре:

- Надо ехать. Давай заскочим домой, я приведу себя в порядок, соберемся - и в Москву.

Едва они выехали за ворота интерната, телефон запиликал вновь. На этот раз звонил начальник службы безопасности «АРКа».

- Виктор Петрович, у нас тут такие дела... Даже не знаю, как сказать...

- Что там еще случилось?

- Похоже, раскрутили мы дело с пропавшими деньгами... Ну, которые были переведены с вашего счета на липовую фирмочку...

- Вот как?

- Ну да... Вы когда в Москве будете?

- Планировал вечером.

- Ну, тогда наберите меня...

Глава восьмая, в которой к Виктору начинает возвращаться потерянное

Обе встречи Волошин назначил в одном и том же месте - любимом ресторанчике на Гоголевском - только в разное время. Первым пришел Михаил Львович, сияющий, как новенький водопроводный кран.

- А вы неплохо выглядите, уважаемый! - отметил он, окинув Виктора быстрым цепким взглядом. - До огурчика вам, конечно, еще далеко, но уже видно, что идете на поправку. Поздравляю. Алексей помог, да?

- И он тоже, - кивнул Волошин, не желавший сейчас вдаваться в подробности. Перед отъездом в Москву он потратил массу усилий, чтобы привести себя в божеский вид: тщательно вымылся, побрился, переоделся - и, поглядев в зеркало, остался доволен собой. Да, он сильно похудел и все еще выглядел осунувшимся, глаза запали - но в них вернулась жизнь, та искра, которая всегда отличала его взгляд и привлекала к нему людей. - Извините, Михаил Львович, у меня мало времени. Вы хотели сообщить мне что-то о моей квартире?

- И о квартире, и об Эльвире, - срифмовал адвокат, жестом останавливая официанта, который подбежал к нему с меню в руках. - Нет-нет, юноша, не надо ничего, принесите только воды без газа, - и вновь повернулся к собеседнику: - Видите ли, дорогой мой, дело в том, что наша Эльвира - вовсе не Эльвира. Правда, имя у нее тоже красивое и редкое - Марьяна. И приехала она тоже с Восточной Украины, где Эльвира Панасенко жила некоторое время, пока не скончалась в 1998 году от большой кровопотери при родах. Кстати, эта беременность у нее была первая и последняя, так что если появятся еще какие-то дети лейтенанта Шмидта - не верьте... Марьяна Балашова лежала с ней вместе в отделении патологии беременности. Видимо, Эльвира и Марьяна стали подругами... Остальное можно представить самим. А уж кто и почему передал Марьяне документы покойницы, надо интересоваться в администрации больницы...

- И что же из этого следует? - Виктор даже слегка задохнулся от радости.

- А следует то, что никаких прав на вашу квартиру - ни целиком, ни частично - у мадам нет и быть не может, - Михаил Львович отхлебнул из запотевшего бокала и чуть поморщился - видимо, вода оказалась слишком холодной. - Когда я выложил ее адвокату все документики и фактики, на него стало жалко смотреть. Теперь он готов нам еще и приплатить, чтоб не портили его профессиональную репутацию. Естественно, ни о каком суде не может быть и речи. Я имею в виду - суде по поводу квартиры. Зато есть все основания отдать под суд мнимую госпожу Панасенко...

Волошин покачал головой:

- Не надо. Бог с ней!.. У нее столько детей, и все мал мала меньше...

- Как скажете. Хозяин - барин, - пожал плечами адвокат. - Кстати, мадам еще не в курсе последних новостей...

- Неужели? - глаза Виктора вспыхнули. - Тогда я, с вашего позволения, не откажу себе в удовольствии сообщить их ей лично... Пожалуй, - он кинул взгляд на часы, - сделаю это прямо сейчас. Благо мой дом недалеко, а она наверняка где-то там...

- Я пойду с вами, - заявил Михаил Львович, тоже поднимаясь. - На всякий случай. И телохранителя своего, Юру, кажется, тоже возьмите. А то как бы она вам глаза не выцарапала. От таких дамочек чего угодно можно ожидать...

В сопровождении Юры и адвоката Виктор вступил в свой двор - в тот самый двор, откуда был изгнан и куда опять возвращался победителем. Еще не стемнело, и Волошин сразу увидел пару детишек Эльви... то есть Марьяны, которые несли вахту на скамейке. Впервые Виктор подумал, в каких условиях они живут и ели ли они сегодня хоть что-нибудь... При виде него «цыганята» тотчас снялись с места и куда-то унеслись. Отлично! Значит, не замедлит появиться и мамаша...

- Подождем, - сказал Виктор. - Тут так приятно дышится...

Назвать приятным предвечерний воздух центра Москвы, насыщенный гарью и смогом, было явным преувеличением. Однако его спутники не стали возражать. И лишь отступили по его знаку в сторону, когда к ним ринулась фигурка с крашеными соломенными волосами. Волосы успели отрасти, явив миру природную черноту на проборе. Изменился и наряд Марьяны-Эльвиры: вместо бесформенной куртки - такой же бесформенный плащ из какой-то сверкающей материи, с уймой крупных пуговиц. Сверток с младенцем она положила на скамейку - должно быть, чтобы освободить руки, которые тут же принялись угрожающе месить воздух:

- А, вернулся, буржуй! Совесть загрызла? Ну так как, будем по-хорошему или по-плохому?

Кулек на скамейке истошно заорал. Виктор сам удивился, почему эти дешевые трюки примитивной, в сущности, женщины повергли его недавно в такую панику и злость. А как он мог хотеть расшибить голову младенца об стену? Наверное, в самом деле был не в себе! Зато теперь - теперь ему было всего лишь противно и слегка смешно. И, пожалуй, жаль тех, кого он недавно так ненавидел...

- Марьяна...

Ее передернуло. Темные, как чернослив, глаза на секунду уставились на него с выражением побитой собаки. Но оно быстро сменилось повышенной агрессивностью:

- Эльвира! Ты что, забыл, как меня звать?

- Марьяна, - настаивал Виктор. - Марьяна Балашова. У меня на руках документы, подтверждающие, что вас зовут именно так, а не иначе.

Испуг, растерянность, неудовлетворенные амбиции, желание отыграть все обратно - эта гамма эмоций отразилась на покрытом прыщами личике жуликоватой особы, которая наконец притихла. И ее молчание было доказательством, что Михаил Львович не зря получал свои деньги от «АРКа».

- Марьяна, послушайте, - Виктор сам удивлялся, откуда бралось это бесконечное спокойствие, которое заполняло его, - вы же многодетная мать! Дети берут с вас пример. Если вы будете обманывать людей - подумайте: кто у вас вырастет? Ну хотите, я вам найду работу? Нормальную честную работу. В Москве. У вас еще все получится! Вы даже не представляете, на что способен человек. Я сам еще совсем недавно не представлял. Знаете, мой старший брат, у него аутизм...

Эльвира - то есть Марьяна - не стала слушать его рассказ о Сереже. Всплеснув руками, отчего плащ просиял всеми цветами радуги, она что-то крикнула своему потомству на родном языке, и они всей толпой поспешили прочь из двора. По пути, правда, спохватились, что забыли младенца, вернулись за ним, но после этого уже улепетывали так, что под их ногами вздымалась пыль.

Виктор задумчиво смотрел им вслед.

- Хоть малыша не бросила. По крайней мере, дети для нее что-то значат...

- А вы, оказывается, добрый человек, Виктор Петрович... - заметил, подходя, адвокат.

- Да нет, - честно ответил Волошин, - вообще-то не очень. Просто недавно я был так зол, что на этом фоне кажусь чуть добрей. Короче, все познается в сравнении.

Виктор простился с адвокатом и вернулся в ресторан, где уже его ждал, с аппетитом закусывая маринованной селедкой, начальник службы безопасности.

- Здравствуйте, Виктор Петрович, - пробурчал тот с набитым ртом, пожимая протянутую руку шефа. - Вы уж извините, я поем, а то голодный, как сто чертей. День сегодня выдался сумасшедший, ни пообедать, ни позавтракать не довелось...

Волошин милостиво разрешил ему утолить голод, тем более что беседе это не мешало. В перерывах между селедкой, горячим языком по-андалузски и огромным бифштексом с целой горой жареного картофеля начальник охраны поведал ему такое, от чего давно не стриженные волосы Виктора чуть не встали дыбом.

Собственно, сама по себе ситуация была проста, как вывеска сельмага, и стара, как мир. Такое в мире бизнеса происходило часто, и Волошин сам неоднократно слыхал о похожих историях. Но одно дело, когда неприятности случаются с другими - ты можешь им сочувствовать или злорадствовать, но в глубине души сохраняешь уверенность, что такие вещи могут происходить только с кем-то другим, только где-то далеко от тебя. А уж с тобой-то никогда в жизни ничего подобного не будет... Видимо, потому, что ты особенный, ты лучше, умнее и удачливее других. И вдруг - на тебе, получи! Вляпываешься точно в такое же дерьмо. И недоумеваешь - да как же это могло случиться со мной?!

Нечто из этой оперы чувствовал и Волошин, когда начальник службы безопасности разбирал перед ним на составляющие несложную схему аферы. Отчасти Виктор был сам во многом виноват. И в том, что распространялся направо и налево о своих планах на создание дочерней фирмы «АРКада», и в том, что продолжал ходить в офис и подписывать документы, будучи в невменяемом состоянии, и в том, что так неосмотрительно доверял людям, которые предали и обманули его...

- Выходит, «АРКаду» создали еще летом? - уточнял он.

- Да, в двадцатых числах августа. Зарегистрировали фирму на подставное лицо, это не так уж сложно. Делал это, как выяснилось, ваш друг лично. Внешность у него приметная, его запомнили...

- Но как же ему удалось?

- По липовому паспорту, который он то ли нашел, то ли украл. Переклеить фотографию так, чтобы было ничего не заметно, трудно, но технически возможно. Сейчас умельцы и не такое делают, а талантами матушка-Россия никогда обижена не была... Потом завели счет в банке. И спокойно дожидались удобного момента, когда можно будет перевести деньги.

- Но как же так? Ведь я мог не подписать бумаг, обратить, в конце концов, внимание на то, что я подписываю... Мог поймать их за руку!..

- Могли, но ведь не сделали же этого, - пожал мощными плечами собеседник, всем своим видом давая понять, что причины, по которой Виктор допустил такую крупную оплошность, его не касаются. - Определенный риск, конечно, был. Даже, можно сказать, очень значительный. Но ведь у них же получилось... И сошло бы с рук, если бы не случайность.

- И какая? Как вам удалось их разоблачить? - Волошин так резко подался вперед, что чуть не опрокинул свой бокал.

- Случайность, Виктор Петрович. Чистой воды случайность и везение. Я ж вам говорил, что мой старый товарищ до сих пор работает в милиции? Он сейчас уже полковник, занимает солидный пост... Так вот - именно он надоумил меня просмотреть записи с видеокамеры, которая установлена у входа в регистрационную палату. Мы отсмотрели пленку за весь день - дата основания «АРКады» была нам известна - и увидели знакомое лицо... Ну а дальше уже - дело техники.

После ухода начальника отдела безопасности Волошин еще долго сидел с обалдевшим видом за ресторанным столиком и переваривал услышанное. Да уж, денек сегодня выдался, ничего не скажешь... Столько событий!.. Но он ошибался в своих рассуждениях - день еще не закончился. Он готовил Виктору еще один, последний сюрприз.

Заиграла негромко электронная музыка на мобильном, экран высветил незнакомый набор цифр. Волошин нажал кнопку приема, поднес телефон к уху.

- Это я... - вырвался вдруг из недр аппарата такой далекий, но такой родной и близкий голос. - Вера. Нам надо поговорить, срочно! Можно я приеду?

Глава девятая, в которой Волошин и Вера наконец встречаются

Эта встреча удивительно напоминала их последнее свидание. Такой же вечер за окном, тот же ресторан, даже тот же столик. Вера сидела на том же месте, что и в прошлый раз, и Виктор так же, как и тогда, смотрел на нее, на ровный пробор на склоненной голове, на тонкий очерк бледного красивого лица, отмечал плавные движения ее рук, и этот умопомрачительный жест, которым она откидывала назад свои белокурые волосы... Только тогда он не мог наглядеться на Веру; сегодня же смотрел - и не видел ее. То, что она только что сказала ему и что теперь бушевало в его голове, разбухая и не помещаясь в ней, мучая и не отпуская ни на минуту, не давало ему никого видеть и не позволяло ни на миг отвлечься от той разгадки, которая наконец-то замаячила перед его внутренним взором...

А началось все с ее невинного вопроса. В первый момент, когда она только появилась в ресторане, вошла, обдав его столь желанным, ни на что не похожим ароматом своих духов, когда села напротив, смущенно улыбаясь, между ними возникла неловкая пауза. Оба они, пытаясь справиться с волнением, уткнулись в спасительное меню - и оба ничего не заказали, кроме вина и кофе, поскольку обоим было не до еды.

Когда официант, приняв заказ, отошел от их столика, Вера подняла взгляд и спросила обычным будничным тоном:

- Как там Сережа?

- Спасибо, он вроде в порядке, - машинально ответил Волошин. - Я пока оставил его дома, в Привольном, там есть кому за ним присмотреть... - И тут же запнулся на полуслове и удивленно уставился на Веру: - Но откуда ты знаешь про него?

Она почему-то вздохнула и сообщила неожиданно:

- Твой брат долго был моим пациентом. Он очень привязался ко мне... Звал меня «Верочка Игоревна»... Я пыталась использовать его любовь к рисованию в лечебных целях, много занималась с ним - до тех пор, пока его у нас не забрали.

- Ты лечила Сережу? Как же это могло быть?

- Я некоторое время работала в том интернате, куда твои родители сдали его сразу после рождения. И обязана была знать все подробности про него. Мне нельзя было упустить ни малейшего нюанса из семейной истории тех людей, с которыми я работала. Иначе у меня ничего бы не получилось...

Эти слова изумили Виктора. Так вот почему его служба безопасности не сумела ее найти! По его приказанию проверялись только московские медицинские учреждения, почему-то Волошину даже в голову не пришло, что ее клиника может быть за городом. Подумать только - она когда-то работала совсем рядом, в получасе ходьбы от его дома...

- Да, - рассеянно кивнул он. - Представляю себе. Конечно, психиатр должен знать все про своих пациентов - как их воспитывали в детстве, какими были их родители, болел ли кто-нибудь в семье нервными или душевными болезнями...

- Да нет же, я совсем не про то! - досадливо поморщилась она. - У меня не вышло бы другое. Понимаешь...

- Тогда нет, не понимаю, - искренне признался он. - Объяснись, пожалуйста. Что значит - «другое»?..

- Лучше бы тебе этого не знать... - она снова вздохнула.

Подошел официант, поставил перед ними бокалы с красным вином. Вера торопливо сделала большой глоток, потом другой, точно ее мучила жажда, и полезла в сумочку, очевидно, за сигаретами, но почему-то ничего не достала.

- Ты хочешь закурить? - Виктор вынул свои сигареты и протянул ей. Вера благодарно кивнула, вытащила одну и жадно затянулась. - И все-таки расскажи мне, что именно ты имеешь в виду.

Господи, какой он глупец, зачем продолжает допытываться?! Что-то первобытное, куда более мудрое, чем он сам, удерживало и предостерегало Волошина, твердило ему: «Отступись, замолчи! Она права - тебе не нужно этого знать!» - но он не в силах был остановиться, хотя инстинкт самосохранения и пытался увести его прочь от этой темы, от этого места, от этой женщины... Тем более что было-то, собственно, уже поздно: она уже начала говорить, даже не пытаясь увильнуть от ответа, потому что увиливать было больше некуда:

- Я была ассистентом... работала... на одного человека. Он, видишь ли... он научился использовать чужую вину и чужую беду в своих собственных, низменных и корыстных целях. Слышал ты что-нибудь об энергетических вампирах? Это, разумеется, совсем не научное их наименование; но если говорить по-простому, по-обывательски, то мой... мой хозяин и есть такой вампир.

Волошин оцепенел, потом пристально глянул на Веру - и неуверенно засмеялся. Она что, шутит?! Ее слова звучали так нелепо, что он никак не мог принять их всерьез. Энергетические вампиры, надо же!.. И, может быть, уловив в его взгляде невысказанное презрение, женщина заторопилась, путаясь в словах, догоняя ускользавшие от нее мысли и с отчаянием взглядывая ему в лицо.

- Поверь, это не так глупо, как тебе кажется! Понимаешь, мы все существуем в едином энергетическом поле и все друг от друга зависим, особенно в том случае, если связаны кровно и принадлежим к одной семье... Если кто-то из людей совершил что-то нехорошее - покончил с собой, убил кого-то или заставил безвинно страдать, - в его энергетике возникает черная дыра. И не только в его. Такая же дыра появляется и у близких ему людей, у его родственников. И если научиться этой черной дырой пользоваться...

Заинтересованный против своей воли, Волошин подался вперед, ближе к ее испуганным глазам, ее прерывистому голосу, ее нервным пальцам, уронившим вдруг бокал на белоснежную скатерть - и рубиновое вино расплылось на ней ярким пятном. И он поторопил ее, замолчавшую и бледную какой-то уже совершенно безжизненной, потусторонней бледностью:

- Да-да, так что же? Что может произойти в таком случае?

Вера пожала плечами и аккуратно вытерла забрызганные пальцы салфеткой.

- Это очень трудно понять неподготовленному человеку. Даже не знаю, как тебе объяснить... В общем, существуют методики работы с чужим энергетическим потенциалом. Это не гипноз, не психотропное воздействие, не НЛП...

- Что такое НЛП? - перебил он, слушавший так внимательно, как никогда в жизни.

- Нейролингвистическое программирование - способ, помогающий заложить в поведение человека некую «программу действий»... Я потом расскажу подробнее, если тебе интересно. Но мой... хозяин... Назовем его Профессором... Он работает другими методами. Он не программирует чужую личность, он «заходит» в ее энергетическое поле, ослабленное, например, присутствием в семье неизлечимо больного и брошенного человека, - и забирает ее энергию, силы и молодость себе. Он никого не убивает в прямом смысле слова; он просто лишает человека сил и желания жить, выхолащивает его душу, оставляя пустой и незаполненной его телесную оболочку.

- Выхолащивает душу, - как завороженный, повторил Виктор. Его мозг не в силах был принять и осмыслить все произнесенное ею, но что-то подсказывало, что Вера говорит о вещах совершенно реальных. Еще несколько месяцев назад такие россказни показались бы ему полнейшей галиматьей - но разве они не были объяснением того, что еще совсем недавно происходило с ним самим? Разве меньшей галиматьей были все его мысли и поступки, совершенные за последние недели, и разве не подходило ему как нельзя лучше описание, данное Верой, - человек, не желающий жить, выхолощенная душа, пустая внешняя оболочка?..

И, встрепенувшись вдруг, как будто еще надеясь, что сейчас она рассмеется и скажет, что просто подшучивала над ним, Волошин вновь пустился в настойчивые расспросы:

- Постой, но как же это возможно? Разве это не фантастика - пользоваться чужой энергией, отнимать чужую молодость? И забирать это себе, самому становясь молодым и сильным? Ч-черт, какие-то прямо молодильные яблоки получаются!

Она усмехнулась, довольная найденным им образом.

- Действительно, молодильные яблоки - только ворованные... Я думаю, если бы Профессор, о котором я говорю, смог обнародовать свою методику, Нобелевская премия была бы ему обеспечена. Никто - слышишь? - никто в целом мире не добился таких успехов, как он, скромный врач, один из тысячи, из десятков тысяч, не имеющий ни крупного финансирования, ни доступа к сложному оборудованию, ни развитых связей с зарубежными коллегами... Никто другой не владеет его секретом, никто не сумел продвинуться в его области так далеко! Но цели, в которых он использует свое изобретение, слишком далеки от человеческих представлений об этике, и потому он никогда не откроет, не опубликует своей методики. У него собственная мораль и свои представления о совести, вот и все. Он считает, что все, что происходит с его жертвами, - это возмездие. Наказание им за равнодушие, за предательство близких, за то, как они живут. Он ощущает себя не только всесильным, но и справедливым. Он как волк, санитар леса... И поскольку Профессор собирается жить вечно за счет этой ворованной энергии других людей, он надеется, что возмездие его будет вершиться еще долго, очень долго, и он успеет покарать всех, кто этого заслуживает.

«Бред какой-то! - пронеслось в сознании Волошина. - Неужели у Веры не все в порядке с головой? Хотя вроде бы она совсем не похожа на сумасшедшую...»

- А... ты? - невразумительно спросил Волошин, но решив, что Вера может не понять его, уточнил: - Какова в этом во всем твоя роль? Ты помогала ему в этом?

Вера кивнула с несчастным лицом.

- Но как ты могла? Ты же врач, должна людей спасать, а не губить. Что тебя вообще заставило на такое пойти? Господи, как вспомню лицо Васильцова, каким он был в тот вечер в «Зеленой двери», - у меня все внутри немеет. Он что-то понял, почувствовал - и поэтому так упорно искал тебя, называл ведьмой, дрался, требовал ответов на свои вопросы... А потом умер под твоими окнами, так и не сумев добраться до истины...

Вера вызывающе, почти запальчиво вскинула голову - и в этой запальчивости была какая-то сатанинская гордость, очевидно, долгое время бывшая ей защитой от застарелой боли, горечи и чувства вины.

- Каждый из этих людей заслужил то, что с ним сталось, - повторила она явно чужие, заученные ею слова. - Они сами пробивали бреши в своей ауре, например, отдавая детей-инвалидов в интернаты и детские дома... Этот самый Васильцов сдал племянницу в наш интернат после того, как умерла ее мать и некому стало за ней ухаживать. Он сам виноват!

- А я? Я тоже сам виноват? - жестко поинтересовался Волошин.

- Ты...

И она замолкла, не зная, что ответить.

- И как же, как он это делает?.. - спросил после паузы Виктор.

Вера устало пожала плечами.

- Не все ли тебе равно? Разве дело в технических подробностях?

Он глянул на нее в упор, и глаза его вдруг показались женщине такими темными и жесткими, что она поспешила ответить на его вопрос:

- В общем-то, схема всегда одна и та же, - бесстрастным, точно у автомата, голосом объясняла Вера. - Сначала мы стараемся как можно больше узнать об объе... о человеке. Следим за ним, собираем информацию о нем в прессе и в Интернете, пытаемся понять его интересы, вкусы, привычки. Потом я знакомлюсь с ним и стараюсь обязательно оказаться вместе за столом - неважно где, в клубе, в ресторане или дома. Главное, чтобы были какие-то напитки с выраженным вкусом, лучше всего кофе, но подойдет и спиртное, скажем, коньяк. Я добавляю в него заранее приготовленное средство, которое в сочетании с дымом моих сигарет...

- Так это все-таки особые сигареты? - перебил Волошин. Черт, ему же сразу показались странными и их аромат, и то, что она ни разу за обе их предыдущие встречи не угостилась сигаретой из его пачки...

Вера посмотрела на него со странным выражением - в ее взгляде было и чувство вины, и печаль, и одновременно снисходительность знающего к невежде.

- Конечно, особые. Под их влиянием человек теряет волю, забывает обо всем, легко поддается любому воздействию. Как иначе, ты думаешь, я заставляла бы намеченных жертв делать, что мне нужно? Как усыпляла бы их настолько крепко, чтобы они не слышали голоса в ночи, не почуяли моего влияния, не обратили внимания на мои действия - мы называем их обрядами?

- Обряды? Что ты имеешь в виду? А, я, кажется, понял. Все эти средства наведения порчи, да? Свечи, заклинания, отрезанные волосы, магические круги?

- Не смейся, - поморщилась она. - Со стороны это действительно кажется диким... Но на самом деле очень серьезно.

- Да уж куда серьезнее, - улыбка сползла с его лица. - Знаю, на собственной шкуре испытал...

Вера подняла на него взгляд, полный боли, и снова опустила глаза.

- А я-то все никак не мог понять, почему ты назвала меня по имени, не удосужившись даже спросить о нем... - уныло пробормотал Виктор. - Получается, ты знала все заранее, да? Ты знала, что непременно рано или поздно познакомишься со мной, напросишься ко мне домой, проведешь надо мной свои чертовы обряды, отдашь меня своему чертову Профессору... А я-то, дурак, я-то думал, я-то надеялся!..

И, стиснув зубы, он почти застонал от сознания собственной глупости, собственных безрассудных мечтаний и всего, что несло за собой признание Веры.

А она, казалось, дала себе слово не щадить Виктора, обрушивая на него новые подробности.

- Каждый раз я знакомилась с будущими жертвами по-разному... С тобой вот выбрала клуб. Это я заткнула тогда за «дворник» твоего автомобиля рекламку «Зеленой двери».

Волошин только что за голову не схватился. Сколько же раз она проделывала эти финты? Сколько человек оказались их жертвами?

- Что с ними всеми потом стало? - спросил он требовательно и так громко, что парочка за соседним столиком обернулась на его голос.

Вера тяжело задышала, как будто была загнанной волчицей, а он - охотником, который подобрался слишком близко к ее логову:

- Что с ними стало? С кем что. Кто-то жив до сих пор, только пуст, бессилен и болен - как и те, кого он предал и бросил когда-то...

- Но я-то никого не бросал! - перебил Виктор. - Разве можно меня обвинять в том, о чем я и представления не имел?

А Вера меж тем безжалостно продолжала, не удостоив ответом его реплику:

- Кто-то совсем потерял себя, ушел из семьи, не понимающей, что происходит, стал бомжем. Кто-то сошел с ума и сам попал в клинику. А кто-то отправился на тот свет - как Клочков, фехтовальщик, или как твой знакомый, банкир Васильцов...

- Да, теперь многое становится понятно, - сказал сам себе Волошин. Это было странно, дико - но он верил ей. Каким-то особым чувством, находящимся вне привычного сознания, он понимал - Вера говорит правду. Все так и есть. Все существует на самом деле - и воздействие на людей, и перекачка энергии, и тот, кто все это придумал...

Воцарившееся молчание было на сей раз еще более длительным, будто напоенным грозой, насквозь пропитанным ожиданием бури. Виктор смотрел на русоволосую женщину, которая так долго занимала все его мысли, почти свела его с ума своей красотой и загадочностью - да нет же, не она, это все ее проклятые сигареты и обряды! - и нежданная, непрошеная ненависть разъедала его душу, как ржавчина.

- И как вы только еще живы с вашим Профессором, - изменившимся от этой ненависти голосом произнес он. - Погубили столько людей, искалечили столько судеб! Ты же и вправду - ведьма!..

Вера поежилась под его взглядом и вдруг совсем по-детски пожаловалась:

- Я боялась! Я и в самом деле боялась его, Виктор! И до сих пор боюсь! Мне становилось все страшнее рядом с ним, он хотел все большего, замахивался все на более сильных и влиятельных людей. Ему не нужны были слабые и никчемные, ничего не добившиеся в жизни жертвы - он хотел властвовать над теми, кто богат, счастлив, удачлив... Все это время я жила в страхе. Сначала боялась его, потом... вас. Профессор меня убеждал, что эти... ну, наши жертвы... плохие, недостойные люди... И я знала, что во многом он прав!..

- Плохие, недостойные - как красиво звучит! - снова повысил голос Виктор. - Так и каждый маньяк мнит себя спасителем человечества, которое он очищает от мусора... По-твоему, это Профессору решать, кто достоин жить, кто недостоин? Чем он тогда лучше тех, кто своих детей по крайней мере не убивает, а сдает в детдома?

Вера молчала, стиснув руки на коленях. Кольцо на среднем пальце больно впилось в плоть.

- Почему же я все еще жив? - внезапно спросил Волошин. - Почему я просто... болен, но все же не бомж, не безумный, не мертвец?

- А ты так и не понял почему? - Вера смотрела прямо на него, и он невольно отодвинулся от ее почти осязаемого пристального взгляда. - Я пожалела тебя, Виктор... Я все время делала что-то не так - чуть неправильно, чуть ошибочно, чуть не по схеме... Я изменяла обряд, и выкидывала свои сигареты, и говорила тебе много лишнего, и так надеялась, что ты о чем-нибудь спросишь меня, о чем-нибудь догадаешься! Мне пришлось встречаться с тобой повторно - так неправильно я сделала все в первую встречу, - но ты так и не догадался ни о чем, хотя я почти спасла тебя...

- Почему? - снова еле слышно спросил Виктор и мельком, с усмешкой, успел еще подумать: не слишком ли много «почему?» для одного вечера?

- Потому что ты... ты мне понравился. Только после встречи с тобой я по-настоящему задумалась о том, что мы делаем с чужой жизнью, - Верин голос стал нежным, почти умоляющим. - Ты все изменил... Я сначала сомневалась, не верила... А потом решила: это судьба...

Виктор усмехнулся. Наверное, по сценарию, который крутится сейчас в ее голове, решил он, я должен зарыдать от умиления и прямо здесь, в ресторане, заключить ее в объятия. Неужели она надеется на такую банальную мелодраматическую развязку? Неужели рассчитывает, что я так глуп, что поверю ей - после всего, что она только что рассказала?!

Они снова замолчали. Вера, потупив взгляд, играла чайной ложкой, а Виктор, не отрываясь, смотрел на нее и никак не мог понять, что творится в его душе. Как он совсем еще недавно любил эту женщину, как жаждал быть с ней или хотя бы даже просто увидеть ее, услышать ее голос! Как он искал ее по всей Москве!.. И вдруг она сама пришла к нему и рассказала о себе такое, что он понял - перед ним настоящее чудовище. Он был в ужасе от того, что услышал. Ее рассказ был так нелеп, так абсурден, что Волошин не поверил бы ни единому слову, если бы сам не был действующим лицом этого рассказа.

Все части головоломки - или почти все - сложились в сознании вместе, и он понял все, что только мог понять сейчас своим горячечным, измученным от обилия информации сознанием. Но что ему теперь было делать с решением? Как дальше жить? И как быть с Верой, со своими еще не угасшими, как ни неприятно в этом признаваться, чувствами к ней? Почти не владея собой, он изо всех сил стукнул кулаком по столу, вызвав недоуменные взгляды отдыхающей респектабельной публики, и закричал так громко, что официант на всякий случай подошел к их столику поближе:

- Да зачем же ты связалась со своим Профессором!.. Кто он тебе - муж, любовник, начальник? - продолжал преследовать ее вопросами Виктор. - Где он живет, работает? Как его зовут? Вера, почему ты молчишь? Ты понимаешь, что его нужно остановить? Твой уход от него ничего не изменит: для такой работы он найдет другую...

- Понимаю! - взвыла вдруг Вера с такой силой, что Виктор отшатнулся, а взоры посетителей ресторана в который уж раз обратились к ним. - Теперь я все понимаю, - убежденно повторила она уже тише, почти шепотом.

Вера обхватила себя за плечи. Слезы потекли по ее щекам.

- Мамочка, - надрывно повторяла она, - мамочка, мамочка... Ну почему, почему... Почему?!

Он попытался успокоительно похлопать ее по руке. Она резко отстранилась:

- Я же пришла спасти тебя, как ты не понимаешь? Чем бы мне это ни грозило, я только и думала о том, что должна тебя спасти... Я о тебе думала с того вечера в «Зеленой двери»! Пусть это было наваждение, пусть что угодно, но ты никогда не был для меня тем же, что другие. Нет! Ты особенный... Ты единственный! Я ведь для тебя... ради тебя...

- У вас все в порядке? - озабоченно спросил администратор, приблизившись к их столику.

- Да, - отмахнулся Виктор. - Мы уже уходим. Принесите счет, пожалуйста.

Волошин и сам не мог вспомнить потом, как так случилось, что, выйдя из ресторана, они отправились к нему домой. Может, он принял это решение в тот миг, когда Вера, оступившись на скользких ступенях, по-детски ухватилась за него рукой и он машинально обнял ее? Так или иначе они вместе добрели до его дома, и Вера молча и покорно, будто никакое иное развитие событий и не мыслилось ею, поднялась следом за ним в его квартиру. Уселась напротив него на кухне и даже не попыталась на этот раз взять инициативу на себя, не кокетничая и не играя больше, усталым жестом приняла из его рук чашку кофе и стала греть о нее ладони, словно пришла с мороза, хотя осенний вечер не был таким уж холодным.

- Вера, кто этот человек? - решительно повторил Виктор свой вопрос, который так и остался без ответа. - Как ты вообще попала в эту историю, как он сумел заставить тебя жить в этом кошмаре?!

Ее ответ был простым и коротким - таким же, как и ее привычный жест: взмах руки, летящие назад светлые волосы, упрямый поворот головы:

- У меня просто не было выбора, Виктор. Он мой отец...

Они снова сидели на его кухне, как тогда, в первый вечер знакомства. Шло время, ночь уже давно вступила в свои права, но ни он, ни она не думали об этом.

- Неужели ничего нельзя было поделать? - в сотый раз спрашивал Волошин, затягиваясь сигаретой, вкуса которой не ощущал. - Неужели никто не мог забрать тебя оттуда, оградить тебя от этого... отца? И даже если нет - почему ты сама так легко поддалась его влиянию?

Вера горько усмехнулась, посмотрела сквозь него сухими глазами и ответила так, словно ничего проще и естественней не могло и быть:

- Ты, видно, не понимаешь, Виктор. Он мой отец! Мама умерла очень рано, мне не было еще и десяти; мы остались вдвоем. Была еще бабушка, мамина мама - но где-то далеко... После маминой смерти мы больше не виделись. Отец уже тогда начинал свои опыты. Я долгие годы даже не подозревала, чем он занимается... Но уже была вовлечена в его работу. Эти постоянные гипнотические сеансы...

- Этот монстр что, и над тобой... экспериментировал тоже? Над собственной дочерью? - с невольным сочувствием поинтересовался Волошин.

Она пожала плечами.

- Ищешь мне оправданий? Не надо, Виктор. Когда я начала работать с ним, я была уже вполне зрелым человеком, дипломированным врачом. Конечно, профессию я себе выбрала под влиянием отца, по его стопам пошла в медицинский, он помог с поступлением... Но... Видишь ли, я его очень люблю... Любила. Как никого на свете. Я более или менее тепло относилась к маме, была привязана к бабушке, но эта моя любовь не шла ни в какое сравнение с тем, что я испытывала по отношению к отцу! Я жизни не представляла себе без него - без его взглядов, без его ласковых прикосновений, без неспешных вечеров вдвоем, без умных разговоров о судьбах мира, без его науки, к которой он благосклонно меня приблизил... Все, что угодно, лишь бы не огорчить, не обеспокоить, не разочаровать его! И когда он открыл мне свой замысел, я вовсе не торопилась ужасаться и ахать; напротив, мне хотелось во всем помогать ему, быть его опорой и его отдушиной в этой жизни, быть его верной соратницей, быть всем для него... Ведь и у меня в жизни к тому времени тоже не было никого, ничего - только отец и его дело!

Вера не заметила даже, как сигарета погасла в ее руках. Глаза ее сияли, волосы разметались по плечам, и во всей ее фигуре, когда она говорила об этом, было что-то первобытное, страстное, непреклонное. Она была хороша, и ею нельзя было не залюбоваться в этот миг - но лишь так, как любуешься ядовитой, блестящей на солнце своими узорами змеей, неожиданно встретившись с ней в пустыне. Любуешься - и прекрасно при этом осознаешь, что опасная эта красота уместнее где-нибудь в зверинце, нежели рядом с тобой... А потому, отодвигаясь от Веры подальше, Волошин пробормотал, глядя на нее во все глаза:

- Господи, ты, похоже, такое же чудовище, как он сам!

И она наклонила голову, соглашаясь с ним, и сказала так тихо, что его дыхание на фоне этой речи показалось громом:

- Так было до тех пор, пока я не встретила тебя. Все прочие наши подопытные - отец так и звал их: «подопытные» или «доноры», - были для меня всего лишь экспериментальным материалом. С каждым из них можно было попробовать какую-нибудь новую отцовскую технику, новый прием, новую сторону методики... К тебе я не смогла отнестись так же. Это было другое, совсем другое, Виктор!

Ее голос стал еще растерянней и тише, когда она произнесла, заглядывая в его лицо:

- Что же теперь делать? Как нам жить дальше?

Волошин мог бы ответить ей резко и грубо. Он мог бы сказать, что по ней с ее папенькой сумасшедший дом плачет, если не тюрьма, и что она может делать что хочет, а он лично собирается жить как жил: работать днями и ночами, любить женщин, пить вино, отдыхать за границей, подписывать выгодные контракты и зарабатывать деньги для себя и своей семьи... Он мог бы сказать ей все это, если бы не куча «не», выраставших вокруг него высоким и плотным частоколом, за который в одиночку было не выбраться. Дело в том, что он не может работать, пока не закончится эта чертова история и он не обретет свою былую силу, ту прежнюю любовь к жизни, которая и позволила ему стать тем, кем он стал. Он не может отдыхать, получать выгодные контракты и вести удачливые переговоры, потому что удача отвернулась от него. Он не может любить и дружить, потому что вокруг него пустыня... В ее жизни все было сейчас почти так же, и потому он не мог отмахнуться от ее «мы»: они были слишком связаны друг с другом, слишком зависимы, слишком несчастны и одиноки - оба. И потому он ничего не сказал Вере: он просто встал, обнял ее и притянул к себе...

...Это была смутная и странная ночь. Ласки были бурными и горячими, но какими-то принужденными, неестественными, видно, слишком круто они были замешены на чувстве вины и разочаровании. Страсть то и дело прерывалась желанием отодвинуться, отвернуться; поцелуи горчили, как горчил всегда, если верить старинным книгам, настоящий мед; а разговоры, которые мужчина и женщина, так и не сомкнувшие глаз за всю ночь, вели между объятиями, были обрывочны и неровны и не приносили облегчения.

Когда за окнами занялось наконец серое осеннее утро и Волошин открыл глаза, он увидел, что Вера не спит и внимательно смотрит на него. Лицо ее выглядело каким-то просветленным - на нем явно читались радость и надежда.

- Виктор, ты знаешь, я должна тебе сказать... - начала она, но он жестом остановил ее.

- Потом скажешь, - ответил он резко и, пожалуй, даже жестко. - Дай мне сначала умыться и прийти в себя.

И поспешил в ванную.

После этой ночи, ночи горькой любви, он чувствовал себя неуютно и странно. Душевное равновесие, которое, как ему казалось, понемногу начало восстанавливаться, вновь покинуло его. Он не понимал происходящего, не мог взять в толк, как и почему очутился в постели с этой лживой и опасной женщиной. Может быть, это опять ее ворожба? Ей же ни в чем нельзя верить!

После душа и прочих утренних процедур он вернулся еще более хмурым, чем был, и Вера тотчас уловила его настроение. Робко заглянув в его лицо, она спросила, не хочет ли он позавтракать.

- Я выпью кофе, - отвечал Виктор. - Но сварю его сам.

И она все поняла - он ей не доверяет.

За стол они уселись в гробовом молчании.

- Что ты думаешь сегодня делать? - несмело спросила Вера, все так же, как и вчера, грея руки о чашку, как будто отчаянно зябла рядом с ним.

Он долго медлил с ответом, но потом все же нехотя произнес:

- Попробую начать все сначала. Заеду в фирму. Поговорю с друзьями. Но самое главное - надо заняться братом.

- Ты хочешь, чтобы он жил вместе с тобой?

Это прозвучало так вкрадчиво, так недоверчиво-мягко, что Волошин неприязненно засмеялся.

- Да нет, я вовсе этого не хочу. Ангельские крылышки за спиной у меня еще не выросли. Зачем мне этот убогий, несчастный человек, вечное, каждодневное напоминание о болезни и горе?.. Но это единственно правильное решение - он беззащитен, и, кроме меня, позаботиться о нем некому. Когда-то я был несправедлив с ним, теперь должен искупить свою вину.

Он с громким стуком поставил на стол пустую чашку и заставил себя спросить:

- А ты? У тебя есть планы на сегодня?

- И на сегодня, и на завтра, и навсегда, - пробормотала она отстраненно. - Мои планы - спрятаться так, чтобы отец не нашел меня. Он не простит мне вчерашнего побега. Он не простит, что я выдала его, переметнулась на твою сторону. А уж когда он узнает, что я специально нарушала его инструкции, и именно поэтому ты хотя бы сохранил способность сопротивляться...

Вера горько усмехнулась и подняла на Волошина холодный взгляд.

- Но тебе необязательно было интересоваться моими планами, Виктор, - с усилием выговорила она. - Сейчас твоя вежливость ни к чему. Я понимаю, что ты не хочешь меня видеть. Я сейчас уйду и больше никогда не потревожу тебя.

И она действительно стала подниматься из-за стола, глядя куда-то за спину Виктора невидящими глазами, и, наверное, шла бы в такой прострации до самой двери, не замечая, одета она или нет, и вышла бы так на улицу, и в самом бы деле затерялась навсегда где-нибудь в лабиринтах столичных улиц, - но он положил ей руку на плечо, и она послушно остановилась, и взгляд ее вернулся, сфокусировался на его лице, и она сумела услышать и понять то, что он говорил ей.

- Никуда ты не пойдешь. Ты останешься здесь и будешь ждать меня. Потом мы что-нибудь придумаем.

И это утешение, и его тон, и горячая рука на ее плече - все это, вместе взятое, не стоило одного-единственного слова, которое вдруг слетело с его губ, - слова «мы». И, принимая это слово как нежданную, незаслуженную милость, русоволосая женщина снова опустилась на стул, сложила руки на коленях и преданно посмотрела на него.

- Может, ты все-таки послушаешь меня? - проговорила она после паузы.

- Ну? - он поднял вопросительный взгляд.

- Виктор, - сбивчиво и горячо заговорила Вера, - помнишь, я рассказывала тебе об ауре, о прорехах в ней? Через которую мы... мой отец выкачивает из людей энергию? Я тоже умею видеть ауру других людей, он научил меня... Так вот - та брешь, что была у тебя... Та родовая черная дыра... В общем, она почти исчезла.

- Что-что? - не понял он.

- Та брешь, через которую отец пил твою энергию, затягивается. - На ее лицо вновь вернулось радостное выражение. - Я наблюдала за этим всю ночь, пока ты спал. Она прямо на глазах уменьшается. Скоро ты будешь свободен, Виктор! И сможешь жить как прежде!

- Вот как? - недоверчиво поинтересовался он. - И как же это случилось?

Она недоуменно развела руками.

- Я не знаю... Я хотела попытаться... Попробовать нейтрализовать отцовское воздействие... Готовилась... Но эти обряды можно делать только в полнолуние - а до него еще несколько дней. Так что, получается, ты сам...

- Что - я сам? Я не колдовал, уверяю тебя, - усмехнулся он, но она не приняла его шутливого тона и не поддержала его.

- Значит, ты сделал что-то такое... Что-то очень важное... Из-за чего брешь затянулась.

- Возможно, то, что не стал возвращать Сережу в интернат? - предположил он.

- Может быть... А может, ты просто нашел в себе силы сопротивляться. Я не знаю... - Она вдруг улыбнулась. Грустно, виновато - но улыбнулась. - Только что поняла, что почти ничего не знаю о том, как залечиваются бреши в ауре. Наши исследования были направлены на обратное...

Едва Волошин вышел из подъезда, полил дождь - будто специально поджидал его появления. Он поднял голову, подставил лицо холодным каплям и некоторое время стоял так, прислушиваясь к странному, непонятному, забытому, но вроде бы приятному ощущению внутри. Он сам не понимал, что испытывает к Вере: ненависть, желание, жалость - или непостижимую смесь и того, и другого, и третьего. Он постигал одно - постигал пристально, горячо, упорно: ему нужна эта женщина! Вот сейчас, немедленно! Нужна она одна! Такая, какая есть: запутавшаяся, колдовская, грешная, то надменная, то испуганная, невероятно красивая даже в слезах. Потому что, какова бы она ни была, это - его женщина, кем-то свыше присланная в мир специально для него...

Глава десятая, в которой самурай проигрывает битву

Провернув задуманную операцию, Аллочка Комарова не испытывала никаких угрызений совести. Наоборот. Она чувствовала себя победителем, и самурай, живший внутри ее, ликовал - она была отомщена. Вознаграждена за долгие годы сдержанности, терпения, вынужденного лицемерия, за все те усилия, которые потратила на того, кто их совершенно не стоил.

Осуществить задуманное оказалось просто - даже еще проще, чем ей представлялось. Может быть, потому, что она долго, слишком долго готовилась к этому. Сначала этот план был для Аллочки чем-то вроде игры - иногда, от нечего делать, она представляла и продумывала в деталях, как можно было бы перевести все средства со счетов большой фирмы, вроде «АРКа», себе в карман. Наверное, хоть раз в жизни такая мысль приходит в голову всем, кто имеет дело с чужими деньгами, особенно большими. Просто не может быть, чтобы в сознании не пронеслось: «А вот было бы это все мое...» По крайней мере, так считала Аллочка. И лежа бессонными ночами в одинокой постели или стоя в долгих автомобильных пробках, она развлекала себя тем, что оттачивала схему: сначала подставной счет какой-нибудь липовой фирмы-однодневки, а потом офшор... необязательно на далеких островах, можно что-нибудь поближе - Люксембург или Кипр. В свободное время она лазила по Интернету, собирала информацию, консультировалась, как бы невзначай, со знающими людьми. И сама не заметила, как всерьез увлеклась разработкой этой схемы, окончательно перестав относиться к ней как к шутке.

Заглянув однажды в домашний компьютер Виктора, Аллочка узнала, что тот планирует создать дочернюю фирму «АРКада». Планирует - но пока не создал. Так почему бы не сделать это самой? Так, на всякий случай. К тому времени, когда Волошин соберется зарегистрировать свою фирму, компаний с одинаковым названием станет две. И, может быть, найдется способ как-то сыграть на этом...

Открывать фирму на свое имя было, конечно, рискованно, чтобы не сказать - глупо. Но тут нашелся человек, который помог справиться с этой проблемой. Будучи женщиной практичной, Аллочка постаралась завести тайную, но нежную дружбу не только с главой «АРКа», но и с остальным начальством. Двое из них по тем или иным причинам устояли перед ее прелестями, но один был, как он сам выразился, «активно не против». О ее отношениях с Волошиным любовник не знал, а сам, хоть и считался его другом, в глубине души недолюбливал владельца агентства и отчаянно завидовал ему. И когда в конце лета Аллочка, рассерженная на равнодушие Виктора, поделилась с любовником своими планами, тот горячо поддержал ее. Именно он зарегистрировал «АРКаду» - по подложному паспорту. А уж операции со счетами у нее затруднений не вызывали. Проблема была лишь в том, как отвести удар от себя - естественно, как только все вскроется, главбух Комарова первая попадет под подозрение.

Помог случай. После скандала с итальянцами Волошин приехал в офис сам не свой, и, разговаривая с ним, Аллочка вдруг поняла - он вообще не соображает, что делает. Появилось такое чувство, что у босса наступило помутнение сознания - и этим нельзя было не воспользоваться. Аллочка принесла ему на подпись несколько бумаг - он черканул на них свою закорючку, явно не видя, что подписывает. И тогда она, внутренне вся дрожа, положила перед ним несколько абсолютно пустых бланков. Если что - авось отмажется, скажет, что перепутала... Но ничего не произошло. Виктор один за другим подписал пустые листы, а потом повернулся к ней с раздраженным лицом: «Ну, все у тебя там?»

Это была настоящая победа! Аллочка и самурай торжествовали. На подписанных владельцем фирмы пустых бланках появились распоряжения, приказывавшие бухгалтеру Комаровой перевести все средства со счетов агентства недвижимости «АРК» на счет небольшой новорожденной фирмы «АРКада». И ухудшающееся состояние шефа (похоже, у него отъехала крыша) было как нельзя кстати... Прямо улыбка фортуны, честное слово!

Любовник настаивал на том, чтобы получить деньги как можно скорее, но осторожная Аллочка медлила и уговаривала его подождать. Главное - чтобы никто ничего не заподозрил. И она продолжала ежедневно ходить на работу, вкалывать там как вол и делать вид, что ничего не произошло. Хотя в душе ликовала. И то, что Волошин компенсировал часть исчезнувших средств из собственного кармана, ее вполне устроило. Теперь он разорен. Был царь и Бог - стал никто. Ну что, Витек, съел? Миленькая месть за мужское невнимание, как ты считаешь? И поделом тебе. Нельзя обижать женщину, которая строила на тебя планы. А может быть, и любила. Кто знает, что люди вкладывают в это слово «любовь»?

Поначалу Аллочка чувствовала себя самураем, который выиграл важную битву и доказал боевое мастерство. Жаль, что ее владение финансовым мечом никто не увидит и не оценит, ну, кроме партнера по операции, конечно. А совесть... Да что такое совесть? У Волошина есть совесть? Да он всеми людьми просто пользуется! Для него, сынка номенклатурной шишки, все на свете существует ради его удовольствия. Разве он знает, что такое быть бедным? Аллочка - знает: до десяти лет прожила с родителями в коммунальной квартире, подружек стыдно было в гости пригласить. Вот пусть теперь и другие узнают. Те, которые с рождения нежились в сплошном шоколаде...

Но чем дальше, тем тревожнее становилось на душе, хотя, казалось бы, должно было быть наоборот - раз не разоблачили сразу, значит, со временем шансов на это все меньше и меньше. Однако волнение не проходило, а только усиливалось. Началась мучительная бессонница. Аллочка купила в аптеке снотворное, но быстро прекратила его пить, поскольку наутро вставала с тяжелой, ничего не соображающей головой. Пробовала смотреть ночью телевизор - но в страхе выключила его, потому что наткнулась на фильм Хичкока «Психо». Тот самый, в котором героиня, простая банковская служащая, похищает крупную сумму. А потом ее постигает возмездие в виде ножа маньяка...

«За все приходится платить!»

Аллочка не помнила, кто в ее сне или полусне изрек эту зловещую фразу. Но проснулась с отчаянным криком...

Было ли ей жаль Виктора, деградировавшего на глазах, сочувствовала ли она ему? Аллочка не знала ответа на этот мучительный вопрос. Конечно, если бы она могла предположить, что все так обернется, то, наверное, не стала бы проворачивать свою операцию. Или все равно стала бы?

«В том, что с ним происходит, нет никакой моей вины, - убеждала она сама себя. - Это просто совпадение». И не очень-то верила собственным убеждениям...

- О Волошине ничего не слышно? - осторожно спросила она наутро у Варфоломеева.

Тот махнул рукой:

- Не знаю, не знаю... Звоню - недоступен. В квартире его нет - ну, ты сама знаешь, какая с его квартирой вышла история. Уехал, может, куда-нибудь? Отдохнуть, развеяться...

- Развеяться? - не поверила Аллочка. - Это в таком полумертвом состоянии?

Варфоломеев, очевидно, тоже чувствовал вину, потому что мгновенно взбеленился:

- Это он-то полумертвый? Это он-то умирающий? Да ты ж сама помнишь, он тут такое творил, что десять здоровых не справятся! От него разбегались, как от Кинг-Конга...

- Здравствуйте!

Варфоломеев обернулся к двери с обалделым лицом, и Аллочка подумала, что на ее безупречном личике, должно быть, отражается то же самое выражение. На пороге кабинета стоял Виктор Волошин. Бледный и похудевший, но одетый чисто и аккуратно, как в былые времена. И еще... что-то неуловимое из него ушло. Исчезло то, что уродовало его еще совсем недавно, делало пугающим, отталкивающим. Это был прежний Волошин... Или нет? Или в чем-то не прежний? Как будто вместе с вирусом недавнего буйства из него изъяли надменность, холодную отстраненность, которая казалась его неотъемлемым качеством.

- Здравствуйте, коллеги! - повторил Волошин вежливо и даже с оттенком шутливости. - Что, меня тут больше не узнают? А я по работе соскучился, аж руки зачесались. Может, позволите мне делать что-нибудь простое? Скрепки складывать, документы сортировать...

- Витя! Витька! Вернулся, собака! Какой же ты молодец!

Аллочка отлично поняла, что радость, с которой Варфоломеев бросился и облапил Волошина, была неискренней. Не иначе как Александр боялся, что Виктор услышал, как его тут Кинг-Конгом обзывали... А может, втайне надеялся, что Волошин не вернется?

Как бы то ни было, Аллочке стало легче. По крайней мере, ее хищение денег не привело к фатальным последствиям. Виктор не погиб, не покончил с собой. Он жив! И даже работоспособен.

- Как у нас дела? - спросил он в прежнем уверенном тоне.

- Вообще-то, Витя, ни шатко ни валко, - поправил очки Валера, который вошел следом за Волошиным и тоже, как Варфоломеев, отдал дань объятиям и приветствиям. - Не сказать чтоб все плохо, но... Не хватает твоего делового напора. Твоей, как бы это сказать, амбициозности... Однако дела идут помаленьку. Вот на днях...

Он покосился на стоящую в стороне Аллу, и та поспешила удалиться к себе в кабинет. Она чувствовала себя разозленной и раздосадованной - но не тем, что начальство не захотело обсуждать при ней свои дела (это было в порядке вещей, главбух Комарова к этому привыкла), а тем, что, здороваясь и обнимаясь с друзьями, он вообще не обратил на нее внимания, проигнорировал, точно Аллочка была стеной или мебелью.

Она включила компьютер и заставила себя погрузиться в работу. Глаза скользили по цифрам, а в голове стучало одно: «Он вернулся... Он вернулся... Он вернулся...»

Это было совсем не так, как если бы вернулся родной, любимый, близкий человек, которого считали мертвым: Аллочка отлично отдавала себе отчет, что хотя и хотела женить на себе Виктора, но никогда не питала к нему особых, выдающихся чувств. Вот чувство, владеющее ею сейчас, было, пожалуй, выдающимся, хотя совершенно непохожим на любовь. Страх - вот что испытывала главный бухгалтер Комарова.

Страх, что все раскроется...

И что сделает с ней Виктор потом?

- Алла!

Она вздрогнула и подскочила, едва не опрокинув стул. Виктор стоял позади - похудевший, до жути новый и в то же время нестерпимо прежний.

- Алла! Я хотел тебе сказать... В общем, я виноват перед тобой.

Что это? Прежний Виктор не сказал бы таких слов - он их просто не знал! Но в то же время, если Виктор не был прежним, откуда он вообще догадался, что в чем-то виноват перед главбухом Комаровой... Желание признаться в том, что она виновата, еще больше виновата перед ним, пронзило ее до мозга костей. Аллочка чувствовала себя героиней «Психо», у которой есть всего лишь несколько минут, а потом - придет маньяк...

- Витя... Виктор Петрович, я...

Виктор смотрел на нее так, что Аллочка догадалась: он все понимает.

- Алла, прости меня, - сказал он еще раз и вышел.

В первый момент она хотела броситься за ним, даже подбежала к двери. Но потом заставила себя вернуться, села и задумалась...

Из оцепенения ее вывел стук в дверь.

- Можно?

На пороге стояли двое незнакомых ей мужчин. Один постарше, другой помоложе. И хотя они были в штатском, Вера сразу догадалась, кто они такие и зачем пришли.

Сердце ухнуло, больно ударило в ребра и провалилось куда-то вниз. Ладони вспотели, колени ослабели и задрожали, голова закружилась. Но живший внутри Аллочки самурай приказал: «Спокойно! Возьми себя в руки. У них нет и не может быть никаких оснований подозревать тебя. Ты просто свидетель - и не более».

- Комарова Алла Юрьевна? - проговорил тот, что постарше.

- Да, это я, - самурай придал ей сил, и она даже сумела улыбнуться. - А вы, простите?..

- Капитан Барышев, оперуполномоченный Отдела по борьбе с экономическими преступлениями. - Перед ее лицом мелькнула раскрытая красная книжица. - Надо задать вам несколько вопросов. Пройдемте с нами.

- Мы можем поговорить и здесь, - начала было Аллочка, но милиционер настойчиво повторил:

- Пройдемте с нами.

Ей ничего не оставалось, как накинуть пальто и последовать за ними. Естественно, по закону подлости в коридоре им попались навстречу чуть не все сотрудники фирмы. И все как один пялились на них и провожали вслед удивленными взглядами.

«Все обойдется, - думала Алла, пока неприметный автомобиль мчал ее куда-то по Москве. - У них ничего нет против меня. Мне просто зададут несколько вопросов, дадут подписать протокол и отпустят. Надо только будет сказать все, как надо, ничего не перепутав. Что Волошин сам приказал мне перевести деньги, что при мне подписал документы... Я ведь ожидала этого, догадывалась, что меня могут вызвать в милицию как свидетеля, и тщательно продумала каждое слово. Еще немного - и это закончится. Максимум каких-то пара часов - и все будет позади...»

Когда они прибыли в здание милиции, она уже почти совсем успокоилась и отлично владела собой.

- Проходите. - Дверь кабинета распахнулась перед ней.

Внутри, на стуле у окна, сидел тот, кого ей не очень-то хотелось сейчас видеть, - любовник и сообщник. И вид у него был совершенно потерянный. Нет, на его лице не было видно синяков и кровоподтеков, модный костюм не потерял своего презентабельного вида - но обладатель его выглядел жалким и сломленным.

- Алла, - тихо сказал он, едва она появилась в дверях. - Аллочка... Я все им рассказал. Во всем признался...

Она без приглашения опустилась на стул.

- Дурак ты, Грушинский. Тряпка и трус. Такое дело испортил...

Миша ничего не ответил, только отвернулся.

Со стороны могло бы показаться, что она просто глубоко вздохнула. Но это был не вздох. Это был прощальный хрип самурая, вонзившего себе в живот кусунгобу - нож для харакири.

Глава одиннадцатая, в которой Волковской возвращает Веру

Когда после трудного разговора о смерти Лиды Вера не приехала ночевать, Волковской принял это с пониманием. Да, конечно, сейчас она не хочет видеться с отцом и, возможно, не захочет этого еще некоторое время. Пару-тройку дней ей надо побыть одной (вероятнее всего, в ее квартире на Сиреневом бульваре), осмыслить свои отношения с родителями, покопаться в детских воспоминаниях, подумать, как ей жить дальше. Но так как Вера разумная молодая женщина - а в разумности дочери Волковской никогда не сомневался, - то через некоторое время она поймет, что было бы безумием разрушать их счастливую жизнь, их такой плодотворный союз из-за той, которой давно уже нет. Мертвая мать не может дать Вере больше ничего, кроме случайно попавшего в его коллекцию кольца. Живой отец способен дать все. Значит, с отцом следует помириться и поддерживать его в дальнейшем. В том, что Вера придет именно к такому выводу, Волковской был уверен. И тогда... тогда все вернется на круги своя. Она снова станет работать на него, как послушная дочь, и это будет совсем нелишним. Когда лишаешься одного источника энергии, неплохо бы для поддержания обычного уровня побыстрее восполнить его другим.

Неудачи в его практике случались редко, но с Виктором Волошиным - как ни прискорбно, но он вынужден это признать, - Волковской потерпел полное фиаско. И это было очень странно... Волошин подвергся сильнейшему энергетическому воздействию, даже двойному воздействию, потому что первый раз Вера напортачила, и ей пришлось повторить обряд. Прошло немало времени, больше двух месяцев, за это время объект должен был уже ослабеть душой и телом, впасть в депрессию, захлебнуться в потоке обрушившихся на него неприятностей. Во время своего визита в интернат он именно так и выглядел - грязный, оборванный, жалкий... И вдруг - такая перемена. Он, Волковской, на расстоянии чувствовал, как затягивается брешь в ауре подопытного, как слабеет с каждым днем, с каждой минутой поток поступающей оттуда энергии. Неужели Вера права, и донор действительно находится под защитой более сильного, чем он, Волковской, колдуна? Подобная мысль отчаянно пугала и заставляла искать другие версии объяснения. Быть может, Волошин защитил себя тем, что не вернул в интернат своего убогого братца? Подтвердить это, как и опровергнуть, трудно - Дмитрий не знал, как и почему закрываются отверстия в ауре, его интересовало лишь то, как они появляются. Теперь он понял необходимость изучения и этой стороны процесса - хотя бы с целью оградить себя в дальнейшем от подобных неудач. Как только вернется дочь, они сразу же приступят к новому исследованию.

Однако дни шли за днями, вот они уже сложились в неделю, а Вера по-прежнему не появилась. Он стал звонить ей на мобильный - и на тот, которым Вера пользовалась постоянно, и на запасной номер, служивший только для работы - но оба аппарата были отключены. Городской телефон на Сиреневом бульваре тоже не отвечал. Волковской забеспокоился, связался с несколькими известными ему приятельницами дочери - и все в один голос заверили его, что уже давно ничего не слышали о Вере, сами пытаются ее найти, но безрезультатно.

После этого появился страх. Не только мистический страх, который вызывала у него невидимая противостоящая сила, но и совершенно обычный, можно сказать, нормальный - отцовский. Жизнь в двадцать первом веке так непредсказуема... куда более непредсказуема, чем в двадцатом... Что, если Верочка попала в автокатастрофу? Она-то водит осторожно, но дороги полны лихачей... Что, если она повстречалась с убийцей-маньяком или пусть даже обыкновенным бандитом? А может, ее убили грабители в ее квартире и она сейчас лежит там, запрокинув прекрасное белое лицо в обрамлении разметавшихся великолепных волос?

Не в силах переносить этих мыслей, Волковской сам поехал на Сиреневый бульвар - лишь для того, чтобы встретиться с запертой дверью. Ключей от ее квартиры у него не было. В прошлом году Вера взяла их у него под предлогом, что пустит ненадолго пожить подругу, которая поссорилась то ли с мужем, то ли с любовником. Тогда он не настоял на том, чтобы получить ключи обратно, и сейчас корил себя за это.

Несколько раз позвонив и не получив никакого ответа, он уже повернулся, чтобы идти к лифту, но тут отворилась соседняя дверь, и оттуда выглянула полная крашеная блондинка неопределенного возраста. Розовый стеганый халат делал ее похожей на гламурный матрас.

- Здравствуйте! - Она расцвела в улыбке. - Вы ведь папа Верочкин? Ой, я каждый раз, когда вас вижу, удивляюсь: такая взрослая дочь - у такого молодого интересного мужчины...

- Да, я ее отец, - не слишком вежливо прервал он ее грубые, как хозяйственное мыло, попытки кокетства. - И мне срочно нужна Вера. Вы не видели, она давно ушла?

Блондинка приложила палец с облезшим серебристым лаком на ногте к двойному подбородку.

- Постойте, погодите-ка... Когда же это я их видела? Позавчера, кажется... Да, точно, позавчера, в пятницу. Как раз «Поле чудес» начиналось, я домой спешила. Иду с сумками из магазина - а они мне навстречу из подъезда выходят.

- Кто это - они? - нахмурившись, поинтересовался Волковской.

- Ну Верочка ваша с... Ой! Ой-ой, я сейчас!

В глубине квартиры раздалось шипенье, запахло подгорелой едой. Блондинка исчезла, и Волковскому ничего не оставалось, как дожидаться ее, прислонившись к стене. Ему казалось, что этой дуры нет слишком долго, мучительно долго... Хотя отсутствовала блондинка всего-то пару минут.

- Суп убежал, - пояснила она, возвращаясь. - Я японский суп варю, по рецепту из «Работницы», с корнем сельдерея. Говорят, очень полезно, и худеешь с него - с сельдерея-то...

- С кем была Вера? - уже совсем бесцеремонно перебил он.

- С мужчиной, - радостно сообщила блондинка. И, увидев, как переменился в лице ее собеседник, поспешно добавила: - Да вы не волнуйтесь! Мужчина очень приличный, сразу видно. И богатый. Костюм на нем дорогой, машина-иномарка новая, синяя такая... И даже шофер личный, здоровый парень... Сначала Верочке дверь открыл, потом мужчине этому. Он его Виктор Петрович называл. Куда, говорит, едем, Виктор Петрович? Я почему запомнила - у меня дядьку из Саратова так зовут, маминого брата родного...

Блондинка еще продолжала что-то щебетать тонким, не соответствующим комплекции голоском, но Волковской больше не слушал ее. Его мысль бешено работала, анализируя полученную информацию. Виктором Петровичем на синей иномарке с личным водителем мог оказаться только один человек - его последний подопытный. И это открытие просто вывело его из себя.

Как, как могло все это случиться? Дело было даже не в том, что Волошин, оказывается, снова полон сил, полон жизни и, похоже, начал возвращать себе (если уже не вернул!) все то, что было у него отнято. Дело было в Вере. Почему они оказались вместе, да еще здесь? Очень хотелось бы найти ее поведению удобное объяснение - например, девочка продолжает изучать подопытного, наблюдать за тем, что с ним происходит... Но Дмитрий Волковской жил на этом свете более ста лет и давно уж не был наивен. Как ни неприятно было это признавать, но то, что произошло - то произошло. Если еще менее пятнадцати минут назад он готов был горевать по дочери, которой нет в живых, то теперь его оглушило еще более отвратительное открытие. Дочь жива - но она действует против собственного отца!

Мысль попрощаться с пухлой розовой блондинкой даже не пришла ему в голову - стало не до вежливости. Не обращая никакого внимания на возмущенное лицо женщины, Волковской посередине ее монолога развернулся и направился к лифту. Вышел из дома и опустился на лавочку у подъезда. Он вдруг так ослабел, что даже дойти до своей машины не было сил.

Да, ему случалось уже волноваться по поводу отношений Веры с мужчинами. Когда она поставила его перед фактом, что любит однокурсника и выходит за него замуж, Волковской готов был рвать и метать! Как она посмела? Да как у нее вообще получилось? Начиная с дочкиных двенадцати лет он во время сеансов гипноза методично забивал ей в подсознание, что мужчины ее не интересуют, что замужняя женщина становится неряшливой, некрасивой и глупой квочкой, что Вера видит свое будущее исключительно в сотрудничестве с отцом... И вот, когда она вошла в возраст, делавший это сотрудничество возможным, вдруг выяснялось, что обработка подсознания не подействовала. И на мечте, едва не ставшей действительностью, надо ставить крест. Впервые за долгое (поистине долгое, учитывая сроки его жизни) время Волковской чувствовал, что он повержен и раздавлен.

К счастью, тогда он сумел удержать себя в руках и действовать с тонкой обдуманностью. Протестовать против их брака бесполезно: поступив так, он выглядел бы отцом-тираном и утратил доверие дочери - возможно, навсегда. Поэтому он счел более выгодной другую тактику: выказывал свое расположение зятю, материально помогал студенческой семье - однако при этом незаметно, исподволь, под видом родительских советов вынуждал Веру вести себя так, что терпеть подобное поведение от жены не стал бы самый кроткий, самый снисходительный супруг. Максим к подобному типу не относился, так что все сложилось согласно заранее обдуманному плану.

Вероятно, сыграло ему на руку то, что Максим, как подозревал Волковской, не сумел разбудить в Вере женщину. Он был не слишком темпераментен, как-то заморожен в выражении чувств - этакий холодный, слегка надменный отличник, завзятый карьерист уже в столь юном возрасте, блондин с внешностью античной статуи Аполлона. А согласно мифологии, у Аполлона не слишком-то ладились отношения с женским полом... Так или иначе, когда Максим, получив развод, исчез с Вериного горизонта, Волковской вздохнул свободнее.

Но ведь Максим не единственный мужчина на свете! Возможно, Волошин оказался лучше - в том сокровенном смысле, который всегда крайне трудно оценить со стороны? Возможно, именно он нашел тот ключик, которым были замкнуты сокровища души и тела Веры? И ведь Волковской, как на грех, собственной волей послал дочь к нему! Дмитрий пребывал в полной уверенности, что роли распределены раз и навсегда: Вера - охотница, Волошин - жертва. Он забыл о том, что в извечном слиянии-противостоянии мужского и женского начал жертва и охотник меняются местами так часто и с таким удовольствием...

Как Волковской не предвидел этой опасности? Он был совершенно уверен, что после неудачи с Максимом Вера полностью разочаровалась в мужчинах, что с этой областью жизни для нее покончено надолго, если не навсегда... Она и не проявляла никакого интереса к мужчинам, тем более к их подопытным. Во всяком случае, она сама уверяла в этом отца! Но разве можно верить женщине?!

Изнуренный переживаниями, Волковской опустил голову и спрятал лицо в ладонях. У него ничего не болело, однако во всем теле возникла слабость, словно из него выкачали что-то важное... Должно быть, то же самое испытывают его жертвы... Нет! Глупости... Все глупости... Вера ни за что не стала бы выкачивать энергию из своего старого отца. Да она и не смогла бы! Он не оставил ей таких возможностей... Она не способна, не умеет воздействовать на него. Зато у него есть возможности повлиять на нее...

Вот уж он порадуется, призвав дочь к ответу!

- А по какому праву? - раздался совсем рядом голос, такой отчетливый, словно Волковской действительно услышал его наяву.

Что за черт? Его невидимый собеседник, которого Волковской сам вызывал в часы досуга и скуки, чтобы лишний раз убедить себя в собственной правоте, на сей раз явился непрошеным. Причем заявил о себе так властно, как будто был не вымышленной, а совершенно реальной личностью, наделенной самостоятельным бытием. И самостоятельным голосом, отдававшимся в ушах...

- По праву отца!

Волковской не сразу заметил, что заявил это вслух - причем довольно громко. Две совсем юные девицы, вульгарно одетые и размалеванные, проходя мимо его скамейки, вздрогнули, переглянулись и ускорили шаг. Волковской с досадой заметил, что, удаляясь по двору, они не раз оборачивались.

- По праву отца! - повторил он мысленно, однако не менее напористо. - Вера - моя дочь, она исполняет мою отцовскую волю... Все правильно! Так повелось испокон веков! Дети должны повиноваться родителям. В чем меня упрекать?

- Вера - твоя дочь, но не твоя собственность, - в голосе невидимого собеседника слышались усталость и грусть. - Она - отдельный от тебя живой человек. Почему бы тебе не позволить ей жить так, как она хочет? Почему бы не дать ей возможность быть счастливой?

- Ей - счастливой? А мне? Разве я буду счастлив без нее? Разве я смогу без нее обходиться?

Вздох того, кто был обречен вечно спорить с Волковским, заставил зашелестеть остатки пожухлой листвы над его головой:

- Так вот что такое твоя отцовская любовь? Махровый эгоизм, не более. Любящий отец на твоем месте порадовался бы, что дочь встретила мужчину, с которым может создать семью. Любящий отец благословил бы молодых и принял бы зятя как сына... Но что толку говорить с тобой об этом? Тебе не понять элементарных человеческих чувств. Для тебя имеет значение лишь одно: выкачивать из других жизнь, чтобы присваивать ее себе. В этой жажде ты не признаешь исключений: вот и Вера, которую ты якобы любишь, для тебя - лишь орудие... Намного ли ее участь лучше участи твоих жертв?

- Замолчи! - Волковской подпрыгнул на скамейке.

- Охотно замолчу. Мне надоело с тобой спорить. Знай: хотя ты и воображаешь, что выдумал меня ради развлечения, я с самого начала был более реален, чем ты думаешь. Ты мне по-своему симпатичен, Дмитрий Волковской: ты умен, владеешь необычайными знаниями, ты многого достиг - весьма, весьма многого... Я пытался вернуть тебя на правильную стезю - ту, которую ты оставил, соблазнившись своим мнимым всемогуществом. Но теперь вижу, насколько тщетны были мои усилия. Прощай. Больше я не побеспокою тебя. Живи как хочешь.

По мере того как голос становился из гневного все более кротким, он таял и удалялся, пока не растворился... Где? В глубине двора? В шелестящей по асфальту упавшей листве, которой играл ветер? В сером осеннем небе, затянутом низкими облаками?

Некоторое время Волковской прислушивался к окружающему миру с чувством внезапной глухоты, как будто голос, слышимый доселе ему одному, унес с собой частицу чего-то очень важного. Потом вскочил на ноги и расхохотался коротким злым смехом. Ну и дурак! Всерьез спорить с воображаемым собеседником, да еще позволить ему обставить себя в споре? Нет, решено: с него довольно этих игр. А Вера... тут совсем другое дело!

Он сел в свою машину, включил зажигание и выехал из этого проклятого двора. Мчался по московским улицам и представлял, как он вернет Веру и принудит ее к прежней покорности. Не мытьем, так катаньем! Сама виновата! В душе было такое чувство, будто в Вере воплотились все женщины, когда-либо портившие ему жизнь, - дразнящая колдовской силой и пугавшая силой любви к нему Арина, вечно противоречащая Лида и затаенно-язвительная теща Антонина, как ее там по батюшке... Забыл уже. С ними он не сумел совладать. Но дочь - дочь он вернет себе. И она снова станет делать все, что он ей прикажет...

Ночью Вера услышала зов. Он пришел в ее сон, заставив заворочаться и открыть глаза, и первое время она не понимала, что происходит: ей показалось, что сон продолжается. Но эта ночная, слегка освещенная фонарями за окнами комната - точно такая же, как перед сном. Рядом похрапывает Виктор. Все совсем так, как было...

И все - совсем не так.

Зов вторгся в нее. Он пронимал ее до самой глубины, он влез в каждую ее клеточку. Он властно требовал, чтобы Вера встала и - да, вот сейчас, немедленно! - отправилась к отцу.

Вера вздохнула. Повернулась на бок, подложила ладонь под голову. «Это глупости! - сказала она себе. - Чего ради я должна среди ночи мчаться к отцу? Да я вообще не хочу с ним видеться! У меня теперь совершенно другая жизнь, все колдовские наваждения остались в прошлом... Пусть он играет в эти игры, если ему так хочется! Но помогать ему я больше не стану! Никогда!»

Но чем горячее она себя в этом уверяла, тем настойчивее отдавался во всем ее теле пришедший издалека зов. Требовательный до болезненности... Да, точно, это папина работа. Наверняка во время сеансов гипноза - или другими, оккультными средствами - он вложил ей в подсознание какие-то установки, посредством которых может теперь на нее влиять. Подступала паника. Да, это следовало предвидеть. Легко сделать вид, что отца не существует, что уйти от него - значит избавиться от него навсегда... Но разве такой человек, как он, способен безропотно расстаться со своим имуществом? Он даже кольцо с жемчужиной не уничтожил - пожалел. А утратить человеческое, беззаветно преданное ему существо - ведь это потеря покрупней колечка!

Удерживать себя в постели рядом с Виктором становилось все труднее и труднее, однако пока еще Вера была способна сопротивляться. Она нагнетала в себе возмущение против того, кто так долго - слишком долго! - распоряжался ею, превратив в пассивное орудие своих замыслов. Она пыталась заглушить зов подсознания, взывая к логике:

«Куда я пойду? Куда и зачем? А главное, к кому? Тут, совсем близко от меня, лежит главный человек в моей жизни. Я нужна ему...»

«А действительно ли ты ему нужна?» - вопросил голос, принадлежащий, к сожалению, не отцу, а ей самой. И подыскивать возражения этому, собственному голосу было куда мучительнее.

Дела у Виктора шли все лучше и лучше. Но по мере того, как он возвращал себе утраченное в период воздействия порчи, отношения между ним и Верой становились все хуже и хуже. Нет, они не ссорились - впрямую не ссорились. Однако все чаще после занятий любовью (таких же страстных и приносящих такое же шальное удовольствие, как в первый раз) Виктор становился беспричинно раздражителен. Порой Вера искоса ловила на себе его недоверчиво-оценивающий взгляд. Как будто Виктор постоянно себя спрашивал: «Надолго ли вошла в мою жизнь эта ведьма? С какой целью? Не опасно ли ей доверять?»

«Погоди!» - досадливо бросила Вера тому зову, который по-прежнему принуждал ее подняться. Ей требовалось додумать свои тягостные мысли до конца. А потом... потом она решит, нужна ли она Виктору. И если не нужна - уйдет сама. Потому что в таком случае ничто ее здесь не удержит...

Допустим, она останется. Даже наверняка - останется. Проще простого: всего лишь разбудить сейчас Виктора, попросить запереть ее, связать веревками, предстать перед ним слабой, нуждающейся в помощи... А что дальше? Просидеть обвязанной веревками всю жизнь? Да-да, именно всю, до самой смерти, поскольку ее преследователь - вечен. Используя свой метод, он будет свеж и силен, когда она превратится в старуху. Седую, безобразную, безумную старуху... Нет, пожалуй, она сойдет с ума раньше, чем поседеет. И Виктору придется ухаживать за двумя психически больными сразу, за братом и за ней... Спрашивается: кто это выдержит? И разве посмеет она подвергать такому испытанию мужчину, которого любит?

Веру сотрясали беззвучные рыдания, но полноценно расплакаться она не могла. Слезы испарялись, точно соприкасаясь с раскаленным железом, которое выжигало внутри что-то очень нежное и очень важное.

Разве для женщины с таким «наследством», как у нее, возможна счастливая семья, возможна любовь? Оставь надежду! Ей не следовало предпринимать попыток сблизиться с Виктором. То, что она приехала к нему, пытаясь спасти его от порчи, было ошибкой: как показала практика, он отлично справился сам. Надо было убедиться в этом издалека - и не мешать его счастью. Да, конечно, он счел одним из признаков счастья - ее... Но это не так. Вера лет с пятнадцати знала, что она красива и сексуально притягательна - об этом говорили восхищенные мужские взгляды. Однако что проку во внешней привлекательности, если под этой оболочкой скрывается осиное гнездо?

«Красота... Много ли она значит для обычной жизни? Змея тоже красива, но любой нормальный человек предпочтет любоваться ею на экране телевизора или за стеклянной стеной террариума, а не у себя в доме. Вот и я, в сущности, ядовитая гадина. Виктор любуется моей переливчатой чешуей, но не забывает и о моих зубах. Настанет время, и красота чешуи ему надоест, зато ядовитые зубы по-прежнему станут лишать его покоя. И тогда он прогонит меня... Нет! Я не переживу этого! Лучше уйду сама!»

В тот день, когда Вера поняла, что обязана снять с Виктора порчу, она не надеялась на то, что останется с ним... И тем более на то, что он попросит ее остаться. Что ж, значит, она получила больше, чем надеялась. Самое время уйти...

Зов продолжал накатывать, как морские волны, одна за другой - то захлестывая, то ослабевая. Более не сопротивляясь ему, Вера осторожно встала с постели. Все же, как ни старалась она не задеть Виктора, он шевельнулся и, не открывая глаз, сонно спросил:

- Ты куда?

- В туалет, - шепотом ответила Вера, и он, успокоившись, снова погрузился в сон.

В туалет она не зашла. Ни в туалет, ни в душ: каждая секунда промедления подорвала бы ее решимость. Как можно тише Вера оделась, взяла сумочку, куда положила самое необходимое. Щелкнул запираемый замок - и дверь отделила ее от мира, который казался таким любимым, целесообразным, обещающим столько радостей. Снаружи был только холод. И осенний мрак новых невзгод.

Глава двенадцатая, в которой Волошин подвергается смертельной опасности

Услышав спокойный, будничный ответ Веры, Волошин снова заснул. И спал, не просыпаясь, до утра, хотя назвать его сон сладким и безмятежным было уже нельзя. Что-то находившееся на границе сознания, в той его части, которая бодрствует, когда весь остальной разум спит, мешало ему, не давая расслабиться и полноценно насладиться сном. И, только окончательно проснувшись, Виктор наконец понял, в чем дело.

Рядом с ним не было Веры! Постель с ее стороны оказалась пуста. И хотя сам по себе этот факт ничего не значил - Вера могла проснуться раньше его и пойти в ванную умываться или на кухню готовить завтрак, могла, в конце концов, выбежать в магазин за чем-то срочно понадобившимся, - он сразу понял, что это не так. Она не просто вышла из комнаты или ненадолго отлучилась из квартиры - она в очередной раз покинула его.

«Что ж, - сказал он себе, садясь на кровати, - этого следовало ожидать...»

Они провели вместе семь дней - и это была, наверное, самая странная неделя в его жизни. Еще совсем недавно Виктор день и ночь только и мечтал о том, чтобы Вера была с ним рядом. Тогда, казалось, настанет конец всем его мытарствам, и на него, Волошина, обрушится бурной разноцветной лавиной огромное, непередаваемое, непостижимое счастье, захлестнет его - и останется в его жизни навсегда... И вот Вера появилась - но ничего подобного не произошло. Они были рядом, но сладости и блаженства не ощущалось, напротив, постоянно присутствовала какая-то смутная тревога, зыбкость, неуверенность... Точно оба они спаслись после кораблекрушения, уцепившись за ненадежный обломок судна, и пока держались за него, радуясь тому, что выжили, но твердо знали - это временно. Если помощь не подоспеет вовремя, они все равно погибнут...

Волошин много времени проводил вне дома, это было необходимо, чтобы вновь наладить пошатнувшийся бизнес. После ареста Аллы и Михаила средства «АРКа» вновь вернулись на их счета, но этого было недостаточно, требовалось восстанавливать испорченные за время его болезни отношения с клиентами и партнерами, заканчивать старые проекты и начинать новые. Все это требовало активного вмешательства и заставляло его находиться в офисе или на деловых встречах с утра и до глубокой ночи. Вера оставалась дома на Гоголевском и уверяла, что совсем не скучает. Большую часть времени она занималась с Сережей, которого Виктор забрал из Привольного и поселил в гостевой комнате наверху. Брат тяжело перенес эту перемену. В городской квартире, без привычного сада, вида на озеро, простора и прогулок, ему было некомфортно. Сережа хандрил, капризничал, то и дело просился «домой» и звал «Лентину Васильевну», которую так и не научился называть мамой. Единственным человеком, который умел успокоить и утешить его, была Вера. При первой встрече он сразу узнал ее, расплылся в улыбке, назвал «Верочкой Дмитриевной» (когда это произошло, у нее из глаз так и покатились слезы) и тут же, схватив ее за руку, потащил показывать свои рисунки. «Надо же, он до сих пор меня помнит... - изумлялась Вера. - Это удивительно! Конечно, в свое время я много занималась с ним и была очень значима для него, но ведь прошло столько лет...» Сережа очень охотно проводил время с Верой, но стоило ей уйти, например, в магазин, настроение его сразу резко портилось, он нервничал и даже плакал.

- Он не понимает, что случилось с Валентиной Васильевной, - объясняла Вера. - Думает, что она бросила его. И отчаянно боится, что и я сделаю то же самое...

«Я тоже этого боюсь!» - чуть было не сказал тогда Виктор. И, как выяснилось, опасения его оказались не напрасны.

За эту неделю он так и не сумел разобраться ни в своих чувствах к Вере, ни в ее чувствах к нему. Он больше не испытывал той всепоглощающей страсти, которая охватила его сразу же после их встречи и разрушала его жизнь несколько месяцев. Но не было и гнева, который он ощутил, когда Вера сама пришла к нему и раскрыла все свои жутковатые тайны. В те дни, пока они волею случая оказались вместе, его эмоции точно взяли тайм-аут, а сознание решило: «Мне нужно время, чтобы прийти в себя и осознать, что происходит. Пусть пока все идет, как идет - а дальше будет видно...».

Что творилось в душе Веры, тоже оставалось для него загадкой. Она совсем не выглядела безмятежно-счастливой... Впрочем, грустной или подавленной она тоже не выглядела. Скорее, казалась виноватой и какой-то заторможенной, точно говорила и действовала автоматически. Но то и дело, в самых разных ситуациях, даже после секса, он ловил на себе испытующий взгляд ярко-зеленых печальных глаз. Виктор начинал подозревать, что этот профессор, ее отец, все еще имеет власть над Верой. Держит ее под колпаком, как это назвали в знаменитом фильме. Контролирует ее чувства. Внушает ей всеобъемлющую тревогу, которая перекидывается с Веры на него, Волошина. Он запрещал себе развивать эту мысль дальше, каждый раз откладывая обдумывание неприятной и непонятной ситуации на потом. Сначала нужно было полностью восстановиться, вернуться к прежней нормальной жизни и наладить бизнес - ну а после этого дойдет дело и до Вериного отца, этого «Доктора Зло», как он привык называть его про себя. Волошин ничего не знал о нем. После того вечера откровений, который у них случился, Вера не хотела больше возвращаться к этой теме, и Виктор не принуждал ее, понимая, насколько ей тяжело. А теперь вот жалел о том, что не настоял и не вызнал никаких подробностей. Время шло, ему уже пора было выходить из дома, а она не появлялась и не звонила.

Будь на месте исчезнувшей Веры любая другая женщина, Волошин беспокоиться не стал бы. Предоставил бы событиям идти своим чередом: вернется - вернется, а если нет - скатертью дорога, найдется другая, получше. Но тут все было иначе... Хотя бы из-за Сережи. Как теперь быть, не оставлять же его одного! Виктор позвонил в офис, предупредил, что сегодня задержится, перенес несколько встреч, назначенных на первую половину дня. Сначала он почти рассердился на Веру - ну что у нее за манера вечно исчезать, не предупредив! Как-то это несерьезно, не по-взрослому. Обиделась на что-то - так и скажи, появились дела - оставь хотя бы записку или позвони. Он не самый свободный человек на свете, ему необходимо планировать свое время, особенно теперь, когда на руках у него оказался Сережа. Сейчас брат пока еще спит, но ведь он вот-вот проснется, спросит про Веру - что ему ответить?

Раздосадованный Виктор набрал номер ее мобильного телефона, который сам купил ей несколько дней назад. В ответ из недр квартиры донесся мелодичный перезвон. Этого еще не хватало! Забыла сотовый... Или нарочно не взяла? А может, она уходила в состоянии помрачения рассудка? Под гипнозом? Тогда ей, конечно, было не до мобильника. Нет, пожалуй, он зря злится на Веру... Весьма вероятно, что исчезла она не по своей воле. А значит, надо не сердиться на нее, а беспокоиться о ней... Неизвестно, что может взбрести в голову этому сумасшедшему ученому, ее отцу.

За дверью послышались тяжелые шаги - проснулся Сережа. Виктор вышел к нему. Он уже научился различать настроение брата по открытости или сощуренности его глаз, по тому, расправлены или опущены его плечи, по другим, трудноуловимым, но моментально оцениваемым признакам... Сейчас признаки говорили о том, что Сережа пребывает в растерянности и беспокойстве.

- Где Верочка? - спросил он, всплеснув длинными руками.

- Вера скоро придет, - бодро ответил Виктор. Не хватало еще, чтобы его паника передалась брату...

Он накормил Сережу завтраком и отправил в его комнату - рисовать, а сам принялся мерить кабинет тревожными шагами, пытаясь сообразить, что делать дальше. Вера, похоже, была в опасности, нужно было срочно ее искать - но где и как? Сомнительно, чтобы она отправилась в свою старую квартиру на Сиреневый бульвар. Скорее всего, ее вызвал к себе отец - но где он может быть, этот Доктор Зло, где он живет, где работает? Волошин не знал этого и проклинал себя за то, что не удосужился узнать...

«Надо переворошить все имеющиеся у меня сведения о ней! - решил он. - Где-то у меня были отчеты службы безопасности... Кажется, там попадалась информация о ее бывшем муже, его зовут Максим Соколовский. Вера говорила, что он сейчас работает кардиохирургом в Институте имени Бакулева. В крайнем случае можно будет найти этого Максима - вдруг он как-то выведет меня на ее отца?»

Подбежав к своему столу, Виктор рывком выдвинул нужный ящик и торопливо начал перебирать бумаги с донесениями о Вере. Вот они - сведения о ее родителях! Мать, Плещеева Лидия Анатольевна, девичья фамилия Мельникова, умерла в 1982 году... Отец Плещеев Игорь Константинович, 1943 года рождения...

Плещеев, Плещеев... Следом за этой фамилией почему-то возникла еще одна - Клочкова. Что-то такое зашевелилось в памяти... Точно всплывало из недавнего прошлого - того прошлого, которое лучше было бы вообще не вспоминать, которое нанесло множество ран, прикасаться к которым и сейчас было больно. Но он прикасался, бередил раны, выискивал: что говорят ему эти фамилии и почему они вспомнились вот так, в связке? Где же он мог их слышать? Причем почти одновременно... Плещеев - фамилия редкая, что-то из классики, из школьной программы... Плещеево озеро, какие-то стихи о природе... Нет, тут полный тупик.

А Клочкова? Фамилию Клочков носил его товарищ по несчастью, одна из жертв профессора, утонувший спортсмен, о котором рассказывал следователь. Это Виктор помнил хорошо. Но почему-то в сознании сидел занозой именно женский вариант фамилии - «Клочкова». Волошин сосредоточился. Клочкова... Мерзавка... Топай ножками... Изолятор... Стоп! Вот оно!

Перед глазами четко и ясно, точно в реальности, возникла картина: мутно-розовые стены, драный линолеум на полу, большие окна коридора интерната с давно не мытыми стеклами... Злобное лицо санитарки, тащившей за руку уродливо перекошенную девочку... А дальше - дорогая дубовая дверь и черная лаковая табличка с позолоченной надписью «Главный врач Плещеев Д. К.»... Так вот оно что! Ай да отец у Веры! По виду - добрый доктор Айболит, по натуре - Доктор Зло...

Нужно было бы немедленно ехать в интернат - но как поступить с Сережей? Не бросать же его одного! Виктор несколько растерялся. В Привольном такой проблемы не возникало - с Сережей всегда можно было оставить одну из маминых помощниц по хозяйству, но везти их сейчас оттуда было бы слишком долго. Наверняка существуют какие-то службы или агентства, которые могли бы прислать сиделку или медсестру - но все это займет время, а дорога была каждая минута... Не брать же Сережу с собой! Но, видимо, Небеса были к нему благосклонны, потому что в тот самый момент, когда Волошин озадаченно размышлял, как же ему поступить с братом, раздался звонок в дверь, и его ангел-спаситель материализовался перед ним в образе полной, уютной женщины с кудряшками на голове и пачечкой белых листов в руках.

- Вот, Виктор Петрович, квитанции на квартплату принесли, - сказала консьержка, протягивая ему листок. - А как наш Сереженька поживает?

- Евгения Михайловна, вы сейчас заняты? - заорал Виктор, не веря своей удаче.

- Нет, свободна, сегодня Тамара дежурит...

Договориться с Евгенией Михайловной было делом одной минуты, достаточным оказалось просто изложить свою просьбу. И вскоре, провожаемый ее воркотней: «Не волнуйтесь, будьте спокойны, пригляжу, накормлю, развлеку...», Волошин уже стремительно мчался к лифту.

- Куда едем, Виктор Петрович? - поинтересовался давно ожидавший внизу Юра, распахивая перед ним дверь «Вольво». - В офис?

- Нет, в Привольное! - скомандовал Волошин, вихрем влетая в машину. - Точнее, в интернат. И как можно скорее!

- Не вопрос! - Юра повернул ключ зажигания. Мотор чихнул, но привычного урчания за этим не последовало, наступила тишина.

- Что за дела? - удивился водитель, снова пытаясь завести машину - и снова безрезультатно.

- В чем дело, Юр? - нетерпеливо спросил Волошин.

- Сам не знаю, Виктор Петрович, фигня какая-то... Только что все было в порядке, и бензина - хоть залейся...

Он предпринял еще несколько неудачных попыток, потом осмотрел машину. На первый взгляд никаких повреждений не было - но заводиться «Вольво» упорно отказывался.

- Ладно, дружище, у меня каждая минута на счету, - заявил тогда Волошин, берясь за ручку двери. - Ты тут разбирайся, а я такси возьму...

- Так зачем же такси, Виктор Петрович? - возразил Юра. - Раз такая спешка, я вас на своей «девятке» подкину, вон она стоит. А приедем - тогда и решим вопрос с вашей тачкой.

- Добро, - согласился Волошин. - Только поехали скорее...

Путь до Привольного был неблизкий, и по дороге Виктор наполовину рассуждал вслух, наполовину рассказывал Юре обо всем. Тот слушал и недоумевал:

- Как-то уж очень все это на бред похоже, Виктор Петрович... Какой-то злодей ворует у людей энергию... Трудно в это поверить, очень уж странно звучит.

- Чего ж тут странного? - возражал его шеф. - В наши дни многие занимаются тем же, что и он. Пусть без ауры, энергетики, порчи и прочей мистики. Суть от этого не меняется. Подкараулив чужую слабость, чужую ошибку, они пользуются ею, чтобы отнять у человека все, что у него есть - силу, богатство, успех, славу, - и присвоить это себе. Разве такое не происходит сплошь и рядом?

- Так-то оно так, но... - Парень замолк, пытаясь осмыслить услышанное, и это явно давалось ему с трудом. Молчал и Виктор.

- В общем, в семье Волошиных было два сына, - задумчиво сказал он после паузы. - Старший умный, а младший дурак...

- К чему это вы, Виктор Петрович? - удивился Юра.

- Да к тому, что мне давно следовало догадаться! Где может работать Доктор Зло, которому требуется информация о детях, брошенных родителями? Само собой, поближе к этим детям... Ох, сукин сын!..

- Кто?

- Да главврач, конечно! То-то он пытался меня переубедить, всячески отговаривал, когда я пришел забрать Сережу! Казалось бы, радоваться должен, а он... развел целую мутную философию... Он меня гипнотизировал, зуб даю! Так вот он какой, отец Веры...

- Так ее отец - главврач того самого интерната?

- А я тебе о чем? То-то мне померещилось в главвраче что-то знакомое, когда он снял очки! Глаза-то у него голубые, не зеленые, как у Веры, но сходство есть. Разрез... Форма бровей... Даже овал лица один и тот же. Как я тогда этого не заметил! Неудивительно, что она до сих пор в такой зависимости от него!.. Он ведь профессиональный гипнотизер, наверняка воздействует на нее с самого раннего детства!..

Водитель молчал, уставясь в лобовое стекло.

- И когда ж я наконец с этой сволочной «девяткой» распрощаюсь? - выдал он после паузы. - Ох, и не люблю ж я эту тачку! Невезучая она какая-то...

Виктор понял намек - водитель не хочет обсуждать с шефом его личную жизнь и уж тем более его женщину. В общем, правильно, конечно... Но очень уж тяжело было молча терпеть такую долгую дорогу. Разговоры, по крайней мере, отвлекали, заставляли не нервничать, не погонять «Быстрее, быстрее!..», не фокусироваться на одной мысли: найти, спасти, не допустить последнего и самого страшного несчастья... Ему вспоминались пустые глаза, почти не отвечавшие на его взгляды, безжизненно свесившаяся с постели рука - он долго не мог понять вчера, заснула ли Вера рядом с ним или только притворяется спящей, - тонкий профиль запрокинутого лица на подушке и безмерная усталость, сквозившая в каждом движении женщины. Больше всего она напоминала ему сломанный, повисший на хрупком стебельке цветок; меньше - но тоже изрядно - вид Веры напомнил самоощущения самого Волошина в худшую пору его болезни, когда он совсем было лишился жизненных сил, подрубленный жестокой энергетической атакой ее отца. И теперь, понимая, что у этих похожих состояний, скорее всего, одна причина и одна природа, не задаваясь вопросом, способен ли этот злодей причинить вред собственной дочери, Виктор торопился в проклятый интернат, словно к месту давно назначенной встречи, долгожданного свидания, определенного ему самой судьбой...

Холл большого казенного здания на этот раз был пуст. Никто не скреб шваброй затоптанный пол, никого не ждали посетители на продавленных диванчиках. В будочке охраны дремал какой-то дед, даже не шевельнувшийся от звука открываемой двери. Бросив Юре: «Ты посиди здесь, я быстро», Волошин кивнул своему водителю на один из диванов и решительно поднялся на второй этаж, где, как он помнил, находились кабинеты администрации.

Быстро пройдя по уже казавшемуся знакомым коридору, где все так же мерзко пахло капустным супом и все так же бродили или виднелись в открытые двери палат скорбные обитатели интерната, он остановился наконец у нужного кабинета с позолоченной надписью «Главный врач» на табличке. Даже не переведя дыхание, Волошин как тайфун ворвался в небольшую приемную. Сидевшая за секретарским столом женщина, точно верный Цербер охранявшая вход из приемной собственно в кабинет, испуганно вздрогнула, поправила привычным нервным жестом шарообразный пучок волос на голове и тоненько вопросила:

- Вы... кто? Вы к кому?..

«Не узнала, стало быть!» - молнией пронеслось в волошинской голове.

- Мне нужно увидеть профессора, - решительно заявил он.

И двинулся было к наглухо закрытой двери, но женщина с неожиданной для ее возраста и комплекции проворностью мигом вскочила из-за стола и загородила вход мощной грудью. Нашарив в каком-то из своих карманов очки, она быстро водрузила их на нос, и Волошин с сожалением вздохнул: его мимолетное преимущество было потеряно.

Однако секретарь, узнав своего недавнего посетителя, на удивление, сменила гнев на милость.

- А, - благосклонно протянула она, - сынок Валентины Васильевны Волошиной... Что-то вы зачастили к нам, молодой человек. Присаживайтесь, пожалуйста.

Разводить политес было некогда, ему нужно было - срочно, мгновенно - разыскать белокурую женщину, которая еще сегодня спала в его объятиях и которая могла никогда больше к нему не вернуться. А потому он двинулся вперед, не обращая внимания на загораживающую проход секретаршу, и даже взялся уже рукой за латунную ручку двери...

Реакция дамы оказалась предсказуемой, но все же слишком уж бурной.

- Куда?! - взвизгнула она и всем весом повисла на руке визитера. - Туда нельзя! Там лечебный сеанс! Совещание!..

- Так сеанс или совещание? - сквозь зубы осведомился Волошин, пытаясь стряхнуть с себя женщину. Он понимал, что схватка эта выглядит комично, но ему сейчас было не до смеха.

Когда он оторвал наконец от себя ее руки и почти насильно усадил даму на прежнее место, она уставилась на него со священным ужасом.

- Вы не понимаете, - сбивчиво заговорила она, - туда действительно нельзя. У профессора сейчас одна из наших молодых врачей, она неважно себя чувствует, и он проводит с ней сеанс гипнотерапии. В это время ему нельзя мешать, можно повредить пациенту!.. - и она жалобно захлопала ресницами, взывая к благоразумию посетителя.

«Господи, да она, кажется, искренне верит тому, о чем говорит!» - изумился Волошин. Внимательно всмотревшись в женщину, он без труда распознал в ней натуру, для которой прямой начальник является высшим авторитетом, наделенным почти божественным величием. Наверное, профессору не приходилось даже особенно стараться, чтобы скрывать от ближайшей помощницы свои тайные грешки и грехи - она и так не стала бы допытываться, ей и в голову не могло прийти, что обожаемый шеф способен сделать что-нибудь неправильное, а тем более противозаконное... Достаточно было сказать ей: «Я занят. У меня сеанс. Последи, чтобы нас никто не беспокоил», - и она готова была часами сидеть на страже перед его дверью, а он мог быть уверен, что она никого не допустит в кабинет, не предупредив его.

Но теперь они не на такого напали; воля профессора столкнулась с не менее сильной волошинской волей, и секретарь капитулировала перед очередным приказом, отменявшим, очевидно, все предыдущие. По характеру своему она не способна была долго противиться чужой настойчивости, и теперь только смотрела, округлив глаза, на то, как без разрешения врывается в кабинет, бывший для нее святилищем, сын действительно уважаемой ею, замечательной женщины, так рано умершей Валентины Васильевны Волошиной...

Внутри Виктора встретили прохлада и полумрак. Глазами, мгновенно привыкшими к неожиданной тьме, он быстро обшарил все закоулки комнаты и успел снова поразиться ее уютному, нерабочему, почти барскому виду. В одном из кресел сидела Вера; руки ее спокойно лежали на подлокотниках, голова была мягко откинута назад, глаза прикрыты, а вся фигура расслаблена и наполнена какой-то тяжелой усталостью. Человек же, склонившийся над ней, стоял точно посередине комнаты и как будто служил центром этого маленького мирка, сердцевиной своего собственного мироздания, оком тайфуна, вбиравшего в себя все происходившее здесь и отвечающего за все прошлое и грядущее.

Услышав легкий стук притворившейся двери, он поднял голову, двигаясь будто в замедленной съемке, и Виктор встретился с ним глазами. Блеснули толстые стекла очков, медленно поднялась, снимая очки, рука, и на гостя уставился неподвижный взгляд, холодный и вопрошающий. Вот ты какой, подумал про себя Волошин, невольно, с каким-то патологическим интересом залюбовавшись странной фигурой в странной комнате. И совсем не страшный, не отталкивающий, - по крайней мере, внешне. Не знал бы, что на твоей совести столько погубленных жизней, ни за что бы не поверил, что такой колоритный, такой профессорски-внушительный вид - всего лишь вывеска на фасаде мерзкого типа...

- Зачем вы пришли? - неожиданно скрипучим старческим голосом осведомился Плещеев.

- За ней, - Волошин кивнул на Веру, по-прежнему погруженную в глубокий транс.

Ее отец как будто и не удивился ответу. Осмотрев посетителя с ног до головы с любопытством биолога, прикидывающего, как бы ему получше расчленить эту лягушку, он задумчиво, но с тайной угрозой в голосе произнес:

- Вы давно уже мешаете мне, молодой человек. Вы как-то странно свернули в своем развитии не на ту тропу, которая для вас была уготована, слишком быстро ушли из силков, слишком неожиданно освободились... Мало того, вы сбили с пути истинного мою дочь, и я с трудом смог вернуть ее себе, заставить прийти в интернат против ее желания. Теперь мне придется долго и упорно с ней работать, дабы стереть из ее памяти все произошедшее, уничтожить волю к непослушанию. А вы вдобавок еще и явились сюда, увидели то, что совсем не предназначалось для ваших глаз... Так что прикажете с вами теперь делать?

Последний вопрос был задан внезапно миролюбивым, почти добродушным голосом, и Волошин, внутри которого все вопило, что расслабляться ни на минуту нельзя, вдруг почувствовал какую-то странную слабость и желание присесть, прислонить голову, уронить на колени руки... а может быть, даже лучше лечь?.. Как странно, как плохо он себя чувствует!..

- Да вы садитесь, садитесь, - пригласил профессор, как будто подслушав его мысли. И, не отрывая от гостя напряженных, наполненных безумной гипнотической силой глаз, продолжил: - Ей-богу, я никого не хотел убивать. Но такие, как вы, служат слишком большой помехой моей научной и человеческой миссии. Вы очень, очень недальновидно ушли из-под моего влияния и слишком много теперь знаете. Вас, простите, нельзя оставлять в живых... Осторожно! - и он поддержал покачнувшегося Волошина. - Зачем же падать так неаккуратно? Лучше сядем в кресло... вот так, вот так...

И он с холодной профессиональной заботливостью усадил своего непрошеного побледневшего гостя в соседнее с Верой кресло. За стеной, в приемной, послышался какой-то невнятный шум, но ни Виктор, ни Плещеев не обратили на это никакого внимания. Первый уже уплывал куда-то вдаль на волнах своего затуманенного сознания, второму было некогда. Он работал, и работа эта была, быть может, самой главной из всех, проделанных им в жизни.

- Вам удобно теперь, господин Волошин? Закрывайте, закрывайте глаза, не надо сопротивляться, вы все равно ничего не сможете сделать... Как хорошо, что вы еще не поправились окончательно после моего маленького... гм, вмешательства в вашу энергетическую систему, - бормотал он, двигаясь по комнате, проделывая необходимые манипуляции и не отрывая при этом настороженного взгляда от двух беспомощных фигур в креслах.

«Витька, да что же ты? Чего расслабился? Вставай! Спасай Веру и себя!» - мысленно кричало что-то в глубине сознания, но никак не могло вырваться вовне. Волошин не понимал, что же происходит. Почему в прошлый раз этот мутный тип не сумел подчинить его своей воле, а сейчас превратил в дохлую рыбину?

Может быть, дело в Вере? В ее состоянии, которое передается и ему? Наверное, да. Наверное, отныне и до конца жизни - быстрого, к сожалению, конца - у них одно биополе на двоих...

«Значит, мы любим друг друга! По-настоящему любим! Слышишь, ты, чертов Доктор Зло?»

- Как хорошо, что дочь связана со мной узами крови, едиными энергетическими артериями, и, следовательно, с ней я тоже могу поработать так, как мне это нужно... Она забудет все и вновь станет сотрудничать со мной, как и полагается талантливому медику и послушной дочери. А вы, - он сделал как будто сожалеющий жест, и в руках его слабо блеснуло острие шприца, и тонкий фонтанчик лекарства взвился в полутьму, - вам просто не повезло. Не нужно было вставать на моем пути!..

Шум в приемной усилился, и профессор заторопился. Обойдя кресло, в котором полулежал теперь Волошин, уронивший отяжелевшую голову на спинку и ничего не сознававший вокруг, Плещеев невольно принужден был встать спиной к двери, чтобы сделать укол. Странная гримаса исказила его лицо, когда он коснулся иглой волошинской шеи, и он не смог удержаться, чтобы не прошептать напоследок:

- Как жаль, что вы делаете из меня банального убийцу, мой друг!.. Хорошо хоть, что доказать будет ничего невозможно: сердечная недостаточность, знаете ли, поражает даже совсем еще молодых людей, тем более перенесших в недавнем прошлом тяжелые стрессы...

Странная гримаса исказила его лицо. Виктор чувствовал, как игла прикасается к его шее, но не мог даже вздрогнуть. Однако игла, натянув кожу, не успела вонзиться в беззащитное тело. Мощный удар, обрушившийся на профессора сзади - со стороны двери, казалось, так прочно и надежно закрытой, - заставил его покачнуться, выронить шприц и рухнуть на персидский ковер, покрывавший пол кабинета и приглушавший любые шаги.

- Ну, уж это хрен тебе, - пробормотал сквозь зубы Юра, с отвращением разглядывая поверженного им человека и невольно вытирая о штаны правую руку, нанесшую такой нечеловеческой силы удар. - Как бы тебе самому от сердечной недостаточности не окочуриться... Мама дорогая! - и он присел на корточки рядом с Плещеевым, испугавшись, что снова влип в неприятную историю с криминальным душком. - Неужто совсем убил?! Блин, как чувствовал: не надо было на моей «девятке» сюда ехать, несчастливая она у меня...

Глава тринадцатая, в которой становится ясно, куда исчезла Захаровна

Следующая осень выдалась ранней, дождливой, но теплой и золотистой, наполненной пряными запахами опавшей листвы, влажного воздуха и последних цветов. Подъезжая к Привольному, Виктор Волошин, как это бывало с ним теперь часто, на мгновение притормозил у развилки. Отсюда уходило в разные стороны несколько дорог - одна к их дому, другая к интернату, третья - к соседнему селу, где стояла церковь, в которой мать познакомилась с Захаровной. И каждый раз, останавливаясь в этом месте, он вздыхал с ненатужной и искренней грустью - больше из-за старой и любимой им женщины, нежели из-за страшных воспоминаний, связанных с интернатскими стенами...

Разыскать старуху так и не удалось, хотя Виктор очень старался это сделать. От Захаровны остались ему только светлая печаль и благодарная, спокойная память. Всякий раз напоминая себе, что такое исчезновение было ее собственным решением, он запрещал себе всерьез горевать о разлуке или тем более обижаться на старую женщину. И все-таки, оказываясь на этой развилке, он неизбежно вспоминал ее - и сердце сдавливала тоска.

Впрочем, тоска эта быстро отпускала его. Стоило остановить машину у ворот своего дома в Привольном, кивнуть охране, пробежаться по саду, всегда теперь прекрасному для него - в снежном ли убранстве, в летнем ли буйстве зелени, - легко преодолеть несколько ступеней на высокой деревянной террасе - и плохое настроение, с чем бы оно ни было связано, покидало его. На смену ему приходила и озаряла душу привычная радость - особенно в тот миг, когда он видел через окно склоненную светло-русую головку. Вот и сегодня Вера улыбнулась ему - но не поднялась из кресла-качалки, в котором когда-то так любила сидеть его мать.

- Ну что, как сегодня наш футболист? - весело поинтересовался Волошин, легко прикасаясь губами к теплым пушистым волосам жены. - Все так же дерется или поуспокоился немного?

До рождения ребенка оставалось совсем недолго, и Вера почти перестала тревожиться о том, что с их первенцем может быть что-то не так. Ведь что ни говори, а в роду у Виктора был человек с аутизмом, да и сама Вера долгие годы подвергалась непонятному энергетическому воздействию со стороны отца... Первое время, едва узнав, что беременна, Вера принялась настаивать на полном медицинском обследовании, чтобы «в случае неблагоприятных анализов» можно было «принять необходимые меры».

- Какие меры? - грозно спрашивал ее Волошин, как только она доходила в своих рассуждениях до этого места. - Что ты имеешь в виду? Ну, представь себе, что мы с точностью узнаем, что у ребенка - аутизм. И что, ты откажешься от него? Сдашь в интернат? Или, может, сделаешь аборт?..

Жена подавленно молчала, и он заключал разговор одними и теми же словами:

- Выкинь это из головы, Вера. Предательство, малодушие, несправедливость - все это в нашей семье уже было, мы это проходили... Пусть будет так, как Бог даст. Что бы ни случилось - это наша судьба, наша дорога. Мы справимся!

Мало-помалу «упаднические настроения», как именовал это Виктор, сошли на нет. Теперь молодая жена ждала первенца с таким же нетерпением, как и он сам. Тем более что врачи, у которых она наблюдалась, убеждали, что волноваться не о чем. Ультразвуковое исследование не выявило никаких патологий, зато показало, что первым ребенком в семье Волошиных будет мальчик.

И вот теперь, соскучившись друг по другу за день и торопясь обменяться новостями - Виктор офисными, а Вера домашними, - они заговорили наперебой. А вокруг них с веселым тявканьем скакал Рекс - щенок золотистого ретривера, которого они купили совсем недавно.

Однако не успели супруги перекинуться и парой фраз, как в глубине дома раздались шаги, послышались невнятный шум и возня, и на террасе, смеясь, показалась худенькая рыжеволосая девушка, обеими руками едва удерживающая у груди мольберт, кисти и палитру. Вслед за ней выскочил Сережа с улыбкой от уха до уха и принялся восторженно лепетать:

- Марина сказала... Марина...

- Да, я сказала, - во всеуслышание провозгласила молодая учительница живописи, - что последние работы Сережи стали более зрелыми. У него действительно талант. Я думаю, стоит предложить их на выставку произведений непрофессиональных живописцев. А если галерейщики оценят свежесть и необычность стиля, там и до персональной выставки недалеко...

Волошин смотрел на тех, кого он привык уже считать своей семьей, и сердце стискивало такое острое сладкое чувство защищенности и покоя, такая счастливая нежность, что все прежние мысли о потерянном рае померкли. Разве рай можно потерять, если ты всеми силами ищешь туда дорогу? Разве можно надолго остаться вдали от него, если ты сам строишь его собственными стараниями и удерживаешь в своей душе притяжением воли, усилием ума, напряжением чувств?

Обычно Марина оставалась с ними после занятий - попить чайку и рассказать об успехах своего необычного ученика. Однако сегодня Волошиным нельзя было засиживаться надолго. Это был особый день - годовщина смерти волошинской матери, и, хотя Виктор побывал уже на кладбище с утра, перед работой, им хотелось съездить туда всем вместе еще раз. Сережа нарвал в саду поздних разноцветных астр, так любимых когда-то Валентиной Васильевной - он знал, что они едут «навестить маму», - а Вера испекла поминальный пирог с корицей. Волошин не хотел садиться за руль своего «Вольво», потому что собирался на кладбище помянуть маму так, как это полагается по русскому обычаю. А потому на помощь был призван верный Юра, сменивший-таки наконец свою несчастливую «девятку» на очень приличную, хотя и подержанную иномарку.

На кладбище их охватила со всех сторон совсем уже глубокая багрово-золотистая осень. Волошины медленно шли по расчищенным дорожкам, негромко переговаривались и, как часто бывает в этом грустном месте, ощущали себя нарушителями какой-то таинственной границы между миром живых и миром мертвых. Виктор и Вера впервые оказались здесь вместе, и, когда до могилы Валентины Васильевны остался лишь один поворот, молодая женщина внезапно потянула мужа за рукав куда-то в сторону.

- Я забыла тебе сказать, - проговорила она, немного нахмурясь и тихонько касаясь ладонью его щеки. - Ведь моя бабушка тоже похоронена здесь, на этом самом кладбище. Ну, помнишь, та, о которой я рассказывала - вдова ювелира... Мама моей покойной мамы...

- Сколько же этот гад народу загубил, - еле слышно, но все-таки так, чтобы они разобрали каждое слово, проворчал шедший позади них Юра. - Хорошо, что в суд на меня не подал. А то бы я его еще раз успокоил, и на этот раз уж навсегда...

Профессор Плещеев, не сразу пришедший в себя после богатырского Юриного удара, и в самом деле не подал на молодого охранника в суд. Объяснялось это, разумеется, не человеколюбием, а тем, что тогда ему пришлось бы излагать суду слишком много невыгодных для себя обстоятельств, предшествовавших драке. Виктор Волошин тоже не стал преследовать своего мучителя - главным образом потому, что об этом умоляла Вера, твердившая, что отец и без того уже наказан. Его верной секретарше приказано было молчать, что она и выполнила, напуганная всем происшедшим.

Сперва Виктор, вопреки Вериным заверениям о том, что Плещеев неопасен, тщательно за ним присматривал. Подозрения рассеялись только через месяц, когда бывший черный маг потерял место главного врача интерната... Неудивительно: ведь он больше не смог выполнять свои обязанности. Того, что с ним происходит сейчас, не пожелаешь и врагу. По сравнению с его нынешней участью тюремное заключение показалось бы легким исходом...

Все это мгновенно пронеслось в памяти Виктора, и он обернулся к жене, глядевшей на него с робкой улыбкой.

- Ты хочешь сначала зайти на бабушкину могилу?

Вера кивнула, и они свернули в соседнюю аллею. Немного погодя дорожка привела их к давно не крашенной, скромной ограде, с простым деревянным крестом вместо памятника, и Волошин не удержался, чтобы не бросить на жену укоризненный взгляд. Он склонился поближе - и отшатнулся, едва устояв на ногах.

С выцветшей фотографии, запаянной в полиэтилен, на него смотрела... Захаровна! Да, да, это она - добрые лучики морщинок, милая улыбка, приветливый, но твердый взгляд... Точно молния ударила в сердце! Не хватало воздуха, и он задохнулся, схватившись руками за грудь, отчаянно кашляя и как сквозь вату, сквозь вязкий туман, слыша озабоченный голос жены: «Что с тобой? Витенька, милый мой, что?..» От этого слова - «Витенька» - ему стало еще хуже, и он схватился за Веру, силясь сохранить сознание, которое расплывалось и путалось.

- Все в порядке, - проговорил он хрипло. - Просто... просто что-то голова закружилась...

Разумеется, он ничего не сказал Вере. Да и что тут скажешь?.. Но, когда она успокоилась и отошла, чтобы набрать воды для принесенных цветов, он подозвал маячившего в стороне Юру, который болтал невдалеке с Сережей и потому пропустил эту сцену, и молча, кивком, показал ему на выцветший кладбищенский портрет и покосившийся деревянный крест с надписью краской «Мельникова Антонина Захаровна, 1924-2001».

Лицо у парня вытянулось, заострилось, глаза заметались в испуганном непонимании. Однако Юра тут же справился с собой и зашептал торопливо и сердито:

- Да полно вам, Виктор Петрович! Не она это. Сами видите, здесь дата стоит - эта женщина умерла уже пять лет назад... Мало ли на свете похожих старух с одинаковым отчеством? Вы что, и правда подумали?..

- Разве только я один подумал? - горько усмехнулся в ответ Волошин. - Я ведь тебе слова еще не успел сказать, а ты уже принялся меня разуверять. Если бы и ты этого не подумал - разве мы говорили бы сейчас об этом?..

Липы и клены шептались над их головой, сквозь грибной дождик просвечивало позднее осеннее солнце, и где-то рядом негромко переговаривались Вера и Сережа - люди, зависевшие от его, волошинской, любви, от его силы и уверенности в себе. Их нельзя было пугать, нельзя заставлять мучиться и колебаться в сомнениях... И, отходя прочь от могилы, бросив последний взгляд на улыбающееся лицо старой женщины, Волошин вдруг подумал: это она, Захаровна, заставила меня на дне отчаяния поверить, что из любой трудной ситуации всегда найдется выход. И не все ли равно, является ли это сходство случайным, роковым совпадением - или же и вправду давно ушедшая женщина мистическим образом помогала оставшимся жить на земле, устраивала счастье внучки, вершила справедливость и добро по своему разумению?..

В конце концов, каждый из нас строит свой собственный рай. И у каждого он таков, какого ты заслуживаешь. Если вообще заслуживаешь, конечно...

Эпилог

Дверь с мягким стуком захлопнулась после того, как врачи, тихонько переговариваясь, вышли из комнаты, служившей библиотекой в этом старом, напоминающем о барских поместьях доме. Вера посматривала в сторону бывших коллег своего отца с уважением и легкой тревогой. Однако они не заговорили с ней раньше, чем отошли от библиотеки на расстояние, достаточное, чтобы не быть услышанными.

Правда, даже если бы тот, кто избрал эту комнату в доме своим постоянным обиталищем, мог их услышать, вряд ли это на что-то повлияло бы...

- Ну, чем мы можем вас утешить, Верочка... - осмелился наконец нарушить тишину Шелонин, видный невропатолог. - Состояние вашего папы продолжает ухудшаться. Пока еще он способен хоть как-то обслуживать себя, но советую заранее искать для него сиделку. Мой диагноз - болезнь Альцгеймера...

- Что вы, Николай Иванович, - повысил и без того пронзительный голос Борис Ефимович Гуткин, психиатр, - откуда тут Альцгеймер? Типичная шубообразная шизофрения! Вы упускаете из виду фантастические галлюцинации, отсутствие ориентировки во времени и в собственной личности...

- Но и вы упускаете из виду, как внезапно возникли симптомы слабоумия! И с какой интенсивностью они нарастают! При шизофрении слабоумие развивается лишь на поздних стадиях болезни - не мне вас, доктор, учить...

- Да, коллеги, - попытался примирить спорщиков милейший Андрей Сергеевич Данилов, одним из первых в России получивший квалификацию психоаналитика, - случай сложный. Кто бы мог подумать! Уж я-то Плещеева не первый год знаю - и вдруг он, глядя мне в глаза, несет чушь, что он черный маг, воровал у людей энергию, более века живет на свете... У меня у самого чуть крышу не снесло, клянусь!

- Закаляться надо, Андрюшенька, - язвительно заметил Гуткин. - Вы-то имеете возможность расслабиться среди своих невротиков. А на меня каждый день пациенты выливают целые ведра бреда. Бред отношения, бред преследования, бред богатства... Наполеоны, черные маги, падшие ангелы, председатели земного шара...

- А как он стремительно постарел! За какой-то год - лет на двадцать, а то и на тридцать! Выглядит как столетний старик - а ему всего лишь шестьдесят два. Чем это объяснить?

- Вы полагаете, эндокринная патология?..

Когда отзвуки научной дискуссии, местами смахивающей на перебранку, затихли в машине, куда погрузились светила, Вера вернулась в библиотеку. Там, в любимом кресле у камина, прикрытый по пояс все тем же клетчатым пледом, застыл старик... Теперь он по-настоящему выглядел стариком, дряхлым и древним. Вера привыкла, что отец не меняется; на протяжении всей ее сознательной жизни он имел одну и ту же наружность - крепкий полноватый мужчина неизменно средних лет... Неудивительно, что теперь его запавшие щеки, редкие седые волосы и трясущаяся голова вызывали жалость. Хотя Вера знала, что это жалкое состояние пришло к нему заслуженно - но все же она его дочь... Ребенок, который вот-вот родится, будет ему внуком...

- Папа, - негромко окликнула она.

В ответ - ни звука. Лишь потрескивание мелких веток в камине. За стенами дома властвует золотистое тепло осени, но отец с непонятным упорством каждый день разжигает камин. Рядом с камином постоянно громоздится куча хвороста и газеты для растопки. Ворошить каминными щипцами горящие ветки и угли - единственное занятие, которое хоть как-то увлекает его.

- Папа, - настойчивее позвала Вера и погладила отца по холодной и пятнистой, как лягушачье брюхо, лысине. - Может быть, ты чего-нибудь хочешь?

Отец ничего не ответил. В его глазах, которые как-то незаметно превратились из голубых в мутно-серые, играли отблески огня.

- Папочка... Врачи не могут тебе помочь. Не позвать ли священника?

Апатия сменилась яростью. Отец взмахнул руками, как темная истощенная птица - крыльями. Плед сполз на пол, открывая широко расставленные, увеличенные худобой, костляво выпирающие колени.

- Пошла отсюда... Ты! Пошла! Вон! Вон! Вон!!!

Голос сорвался в детский визг, и Вера, прижав руки к огромному животу, вышла нервной мелкой походкой.

Оставшись один, он вздохнул спокойнее. Натянул на ноги сползший плед. Вздохнул, устраиваясь поудобнее в кресле, что за последнее время окончательно стало его прибежищем - тем же, что колыбель для младенца...

Он умрет. Он знает, что дни его сочтены. Но к чему тут священник? Его папенька умер без священника... Пистолет к виску - и готово... Раскаиваться? В чем? Что было, того не вернуть. Книжный груз материалов по ведовству и медицине, отягощавший полки библиотеки, стал ему непосилен. Если он что-то перечитывал, то лишь то, что читал ребенком, - дореволюционные сентиментальные истории о благонравных мальчиках и девочках, толстые сборники сказок со страшноватыми гравюрами... Эти книги, на страницах которых горделиво являла себя незабытая им буква «ять», приобретались в разное время для Верочки... Но Верочка перестала быть его дочерью. Если бы она была его дочерью, разве заговорила бы она о священнике? Преданная и любящая дочь исполнила бы любое желание старого беспомощного отца... Она продолжала бы помогать ему, являя истинную дочернюю почтительность... Но теперь...

«Все меня предали», - всхлипнул старик, пододвигаясь вместе с креслом ближе к камину.

Он мерзнет. Он постоянно мерзнет - с того проклятого мига, когда очнулся после удара по голове. Сначала не понял: что же изменилось? Показалось, что в комнате - ужасный сквозняк... Не сразу он сообразил - и в ужасе принялся ощупывать себя. Что это? Он утратил свое тело?

Нет. Не тело. Всего лишь одну из оболочек ауры. Верхнюю - защитную пленку. Непонятно, что стало тому причиной - удар по голове или предательство дочери, - но он физически чувствовал, как вся накопленная за годы трудов (неправедных? при чем здесь это?!) энергия улетучивается из него. Медленно, незаметно - так испаряются молекулы воды с поверхности водоема в жаркий день. Однако - неотвратимо...

Он измучен... Он так измучен... Он не может ничем себе помочь, возвратить все, что накоплено... Вера? Но она отшатнулась от него. Она выбрала этого... молодого... смазливого негодяя... О, как бы он хотел уничтожить их обоих! Почему он не сделал этого, вновь заполучив Веру после ее бегства? А сейчас - невозможно... невозможно... Его руки слишком слабы. Почти так же слабы, как его разум... Память утекает вместе с невидимыми молекулами воды... Все дробится... Где - он? Что - он?

Приступ ярости и жалости к себе миновал так же мгновенно, как начался. Ослабевший мозг с легкостью переходил от эмоции к эмоции, ничего не удерживая надолго. Только что он злился на дочь. А сейчас жалеет, что ее прогнал. С ней можно было бы поиграть в шашки или в лото. Иногда она привозит с собой Сережу, и они вместе - почти сравнявшиеся по интеллекту - играют в лото, азартно размещая зеленые бочоночки с цифрами на полосах бумаги. Порой он рассказывает Сереже что-нибудь о Тибете; о деревенской колдунье, которую боялись односельчане; о гимназисте, которым был когда-то он сам... Или не был? Или все это, как утверждают психиатры, бред, свидетельство шизофрении?

Порой ему хочется, чтобы это была шизофрения... Безумные видения вышедшего из-под контроля мозга... Тогда он был бы не виноват... Ни в чем не виноват...

Слабость окончательно овладела морщинистыми, покрытыми старческой пигментацией руками. Седая, с заметной плешью, голова свесилась набок. Из приоткрытых бледных губ выкатилась на воротник рубашки, которая стала слишком просторной, струйка слюны.

Старый дом. Мерное тиканье часов. Портрет на стене. Отсветы камина на полу. Боль в голове - привычная, тянущая, тупая боль... Жизнь сочилась сквозь пальцы, как песок. Уходила навсегда. И старый человек засыпал в своем кресле, забывая даже пригрозить тем, кого он считал врагами, забывая и о том, что были у него эти враги, забывая свое собственное имя и дело, которому он служил, и погружаясь в состояние забвения, которое иные называют слабоумием, иные - карой небесной, а иные - возмездием за людские грехи.

Content

Рой Олег Юрьевич Вдали от рая

Рой Олег Юрьевич Вдали от рая

Вдали от рая

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава вторая, в которой на окне автомобиля появляется зеленый листок

Глава третья, в которой готовится маскарад и начинают слетать маски

Глава четвертая, в которой типичный вечер знакомств заканчивается совсем не типичным знакомством

Глава пятая, в которой странный вечер плавно перетекает в загадочную ночь и сменяется совсем уж непонятным утром

Глава пятая, в которой странный(2)

Глава шестая, в которой мир начинает рушиться в прямом и переносном смысле

Глава седьмая, в которой Юра старается помочь своему шефу и частично преуспевает в этом

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава вторая, в которой Виктор и Юра ищут Веру, а находят совсем другого человека

Глава третья, в которой странное состояние Волошина получает неожиданное объяснение

Глава четвертая, в которой Вера внезапно возвращается и так же внезапно исчезает

Глава пятая, в которой исчезает мама девочки Веры

Глава шестая, в которой молодой сельский врач постигает тайны колдовской науки

Глава седьмая, в которой неприятности Виктора Волошина растут в геометрической прогрессии

Глава восьмая, в которой Дмитрий Волковской выходит на новый виток своих исследований

Глава девятая, в которой Виктора отстраняют от работы

Глава десятая, в которой со счетов компании «АРК» загадочным образом исчезают все средства

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава вторая, в которой Вера Соколовская, урожденная Плещеева, становится помощницей своего отца

Глава третья, в которой Виктор Волошин поселяется на Сиреневом бульваре

Глава четвертая, в которой Вера вспоминает свое последнее задание

Глава пятая, в которой Виктор узнает тайну своей матери

Глава шестая, в которой Вера впервые в жизни выходит из-под воли отца

Глава седьмая, в которой Виктор принимает важное решение

Глава восьмая, в которой к Виктору начинает возвращаться потерянное

Глава девятая, в которой Волошин и Вера наконец встречаются

Глава десятая, в которой самурай проигрывает битву

Глава одиннадцатая, в которой Волковской возвращает Веру

Глава двенадцатая, в которой Волошин подвергается смертельной опасности

Глава тринадцатая, в которой становится ясно, куда исчезла Захаровна

Эпилог