Рой Олег Юрьевич

Галерея «Максим»

Рой Олег Юрьевич

Галерея «Максим»

Галерея «Максим»

Олег Юрьевич Рой

Когда художнику-бессребренику Емельянову предложили за немыслимые деньги продать раннюю картину, на которой была запечатлена ладошка его сына, он ответил категорическим отказом. Но арт-агент была так настойчива, что Илья стал сомневаться в правильности своего решения. Действительно, пора прекращать сидение на шее у своей жены, пора вернуть себе уважение близких! А то, что картина всегда воспринималась талисманом, - сентиментальный предрассудок. Дурные предчувствия - пустяки, розовые сопли. Знать бы тогда Илье, в какую авантюру ввяжет его импресарио!

2010

Часть 1

Семейный портрет в интерьере

1999 год

К середине лекции по строительной механике Макс уже окончательно решил, что смоется с остальных пар. Очень уж тоскливо казалось сидеть в душной аудитории и слушать нудное бубнение препода, когда на улице такое яркое, праздничное, радующее глаз и душу бабье лето. Быть может, последние теплые деньки в этом году, слишком теплые для октября. Не исключено, что уже через неделю-другую наступят холода, начнутся либо хлюпающая каша под ногами и мокрый снег, либо гололед - все эти «прелести» долгой московской зимы. И что же - остаться здесь еще на три с лишком часа? Ну уж нет! Прочь из универа, на волю! Больше невыносимо здесь торчать, да еще в такой день. А день сегодня и впрямь особенный. Не потому, что за окном тепло и солнечно, а потому, что сегодня вечером он снова увидит Лену. С тех пор, как начался учебный год, они встречались редко, ей стало все время некогда. Впрочем, и в каникулы общались не очень-то часто. Лена много работала - и официанткой в кафе, куда устроилась на лето, и подхалтуривала на всевозможных презентациях, выставках, детских праздниках, массовках...

- Слушай, ну что ж ты так надрываешься? - не раз спрашивал ее Макс. - Лето, жара, сейчас бы гулять, купаться... А ты все работаешь и работаешь. От работы, между прочим, кони дохнут.

- Мне нужны деньги, - привычно отвечала Лена.

- Ну, не до такой же степени! Знаешь поговорку: всего пива не выпьешь, со всеми девчонками не перегуляешь, а всех денег не заработаешь.

- Ладно, Максим, не будем об этом, - обрывала разговор она, а между строк читалось: «Тебе этого не понять».

После таких слов Макс замолкал. По большому счету, Лена была права. Ему действительно было ее не понять, он, признаться, даже вообразить себе не мог, что сам будет когда-то работать, ходить в офис, зарабатывать деньги... То есть со временем, конечно, придется это делать, никуда не денешься, но пока даже думать о подобных перспективах не хотелось. Пока что деньги и все к ним прилагающееся доставались ему легко. Не в таком объеме, конечно, в каком хотелось бы (например, тачки своей у Макса в девятнадцать лет так до сих пор и не имелось), но на жизнь хватало. Мать почти ни в чем не отказывала единственному сыну, дед нет-нет да делал неплохие подарки, дядя Влад частенько подкидывал «на молодость», как он это называл, - с тех пор, как Макс узнал, что у них с маман шуры-муры. Впрочем, маму Максим за это не осуждал, даже был в какой-то степени на ее стороне, понимая, что батя у них тот еще зануда. С таким талантом, как у него, можно было бы как сыр в масле кататься, свалить за кордон в какое-нибудь теплое местечко, куда-нибудь в Италию или Швейцарию (с семьей, разумеется!), и жить там припеваючи. Так ведь нет - у него, понимаете ли, принципы, не хочет, видите ли, родину покидать...

Когда в коридоре зазвенел наконец-то долгожданный звонок, Макс первым сорвался с места и, перепрыгивая через ступеньки, поскакал через всю огромную аудиторию вниз, с привычной верхотуры, где всегда сидел, к выходу.

- Максим! - окликнул его в спину девичий голос. - Емельянов!

Он обернулся и встретился глазами с преданным взглядом Ани Дорошиной. Отличница, первая зубрилка потока глядела на него с таким обожанием, что парень невольно усмехнулся про себя.

- Чего? - не слишком приветливо спросил он.

- Максим... - Она опустила глаза и вся залилась краской. - Ты... Я хотела... Я хотела спросить... Ты задачу к семинару решил?

- Не-а, - весело покачал головой Макс. - И задачу не решил, и на семинар оставаться не собираюсь. Пока!

И помчался дальше, не слушая ее лепет о строгой преподавательнице, которая всегда отмечает отсутствующих на ее семинаре, чтобы потом, на экзамене, содрать с них три шкуры. На преподшу было плевать - все равно вопросы с экзаменами решала маман, «финансовым методом», как Максим это называл. А уж на Аню Дорошину с ее детской влюбленностью в него Максу было наплевать вдвойне. Эта забитая, угловатая, неуклюжая девчонка с острыми коленками и мышиного цвета волосами и в подметки не годилась Лене. Его Лене, красавице и будущей звезде экрана. В последнем Макс ни секунды не сомневался. С такой внешностью, с такой уверенностью в себе, с такой настойчивостью и работоспособностью Лена обязательно пробьет себе дорогу. Еще немного - и ее заметят, будут снимать в кино в главных ролях и показывать по телевизору. А он, Макс, будет гордиться тем, что у него такая девушка. Он и сейчас гордится своей Леной, ведь завоевать ее было непросто, очень непросто. Но Максу это все-таки удалось. Пусть изредка, но они встречаются. Последний раз виделись в выходные, провели ночь в отеле, и это было просто чудесно. И видимо, ей тоже понравилось, потому что сегодняшнее свидание Лена назначила сама, всего через два дня. Сама позвонила ему на мобильный и сказала, что надо увидеться. Встреча будет в восемь вечера, в кафе на Чистых прудах, рядом с ее любимым театром «Табакерка». Но до вечера еще нужно как-то убить время... Не домой же ехать! Макс кинул взгляд на большие электронные часы, висевшие в холле прямо над дверью. Маман, скорее всего, только недавно проснулась и теперь чистит перышки перед выходом, это занятие ежедневно отнимает у нее несколько часов. Из-за маман можно не напрягаться - она вообще у него ненапряжная. А вот если дома батя, то это кранты!.. Пожалуй, еще примется читать нотации об ограниченности, легкомыслии и бездуховном образе жизни, который ведет сын... Нет уж, домой ехать не стоит. Надо придумать что-то другое.

Выйдя на крыльцо, Макс достал мобилу и набрал номер своего друга Ярослава - Яра. Тот сегодня вообще не соизволил явиться в универ, скорее всего, просто-напросто забил на занятия. И сейчас наверняка зависает где-нибудь, отрывается по полной.

- Привет! Ты где, чего делаешь? - радостно закричал Макс, услышав в трубке «Алло!».

Проходивший мимо седобородый дядька профессорского вида с явным неодобрением покосился на Максима, особенно на сотовый в его руке. Похоже, завидует студенту - у самого небось и мобилы-то нет, а если и есть, то какой-нибудь здоровенный допотопный агрегат с огромной антенной. Не то что его новенькая аккуратная и компактная Nokia последней модели, всего-то пятнадцать сантиметров длиной. Тут и впрямь есть чему позавидовать. От этих мыслей Максу стало весело.

- Здорово, Макс! - отвечал тем временем Яр. - А мы тут с Гочей в кабаке зависаем, ну, знаешь, в подвале на Новослободской. Хочешь - подваливай к нам. Или ты там на пбрах прилежно ботанишь, а?

- Не, из универа я уже смылся! - повысив голос, сообщил Макс прямо в спину профессору. Вариант развития событий, который предлагал друг, его более чем устраивал, тем более что от Новослободской до Чистых прудов не так уж далеко. - Сейчас тачку поймаю и подвалю. Ждите, ща буду!

И помчался на Ярославское шоссе ловить машину...

Ему всегда нравился этот бар с деревянными, нарочито грубо сколоченными столами и табуретами в стиле салунов из вестернов. Как-то раз он привел сюда и Лену, но девушка его симпатий не разделила, сочла, что тут слишком накурено, излишне шумно и неудачный подбор музыки - одна попса. Однако Макса и его приятелей все это нисколько не смущало.

- А вот и я, не ждали? - улыбнулся он, пожимая руки друзьям.

Приветствуя Макса, Яр поднялся, чуть приобнял его, похлопал по плечу. Гоча оставался сидеть, ограничился тем, что протянул ладонь.

В глубине души Макс завидовал им обоим. Но по разным причинам. У невысокого, крепко сбитого Яра были богатые родители, его отец владел фирмой куда более крутой и крупной, чем у деда Максима, - совместным с Турцией предприятием, которое строило по всей Москве современные деловые и торговые центры из стекла и бетона. Правда, Ярослав постоянно ныл, что «черепа», как он их называл, держат его в черном теле. Денег дают мало, вместо того чтобы купить новую тачку, отец отдал ему свою старенькую «праворукую» «Тойоту» - а сам-то на «Гелендвагене» ездит... Но Макс воспринимал его жалобы как кокетство и не относился к ним всерьез.

С Яром они дружили уже год. Сошлись уже в начале первого курса - каждый почувствовал в другом родную душу. Вместе прогуливали занятия, вместе развлекались по вечерам и ночам, вместе смеялись над зубрилами-сокурсниками и их страхом перед сессией. Когда у твоих предков есть бабло, за сдачу экзаменов можно не беспокоиться! Все преподы, если найти к ним правильный подход - с конвертиком в руках, - очень охотно входят в положение студента. Ну, или почти все. За весь прошлый год Максу попался только один препод, наотрез отказавшийся решать проблему финансовым методом. Принципиальный, понимаешь, оказался. До сих пор у Максима из-за него «хвост» болтается. Хорошо еще, что предмет неважный, по нему даже не экзамен, а так, зачет.

У Гочи богатых родителей не было. Точнее, у него вообще не было никаких родителей. Мать отказалась от него сразу после рождения, кто был отец, вообще неизвестно. Гоча вырос в детдоме, потом получил крошечную квартиру в доме на окраине, нигде не учился и не работал, жил в свое удовольствие. Макс познакомился с ним через Яра - тот относился к Георгию чуть ли не с благоговением, считал до невозможности крутым и только что не криминальным авторитетом. Максим же в принадлежности Гочи к бандитам не был уверен, впрочем, его это и не особо интересовало. Как и то, чем тот занимается и как добывает средства к существованию - вполне себе даже небедному. Георгий ему тоже нравился - импонировала его мужественность, его взрослость (несмотря на то что они с Яром были всего на год моложе Гочи, тот держался гораздо солиднее и казался старше их). Но больше всего Макс восхищался его уверенностью в себе, особенно ярко проявлявшейся в общении с противоположным полом.

Внешне Макс с Гочей были немного похожи. Девчонки, с которыми они знакомились, иногда даже принимали их за братьев. Оба высокие, примерно одного роста и почти одинаковой комплекции, оба темноволосые и темноглазые, с крупными чертами лица. Вот только Георгий - Макс вынужден был это признать - выглядел куда лучше, куда привлекательнее. Да что там говорить - просто-таки красавцем он был, этот Гоча, черт его побери! Женщины, и молоденькие, и постарше, один раз взглянув в его сторону, уже не отводили от него глаз.

Максим, в общем-то, тоже был вроде бы недурен собой, но его внешность, как ему казалось, очень портил искривленный нос - результат падения с «горного» велосипеда, который дед подарил внуку на тринадцатилетие на зависть приятелям по двору. А еще уши... Некрасивой формы, слишком оттопыренные, они, по мнению их обладателя, были столь ужасны, что приходилось прятать их под волосами. Максу не очень-то шли длинные волосы, гораздо лучше смотрелась бы короткая мужественная стрижка, но позволить себе такую роскошь он не мог - из-за проклятых ушей. Так что оставалось только отращивать патлы и завидовать Гоче, с его голливудской внешностью и бешеным успехом у девчонок. И на всякий случай держать приятеля как можно дальше от Лены. Сколько бы та ни уверяла Максима, что он симпатичный и вообще «внешность в человеке не главное», он ни за какие деньги не стал бы знакомить ее с Гочей - мало ли что...

- Слышьте, парни, тут такая тема, - начал Яр, когда двухпинтовые кружки пива перед ними уже наполовину опустели, - айда сегодня вечером в «Дикую утку». Я там таких телочек высмотрел - закачаешься!

- Не, братела, я пас, - покачал головой Максим. - Сегодня я занят, надолго и прочно.

- Ясно, - понимающе усмехнулся Яр. - Со своей встречаешься, да? Ну, на нет и суда нет. Гоча, а ты как?

- Да я бы не прочь... - лениво протянул тот. - Только я сейчас на мели. «У пана атамана нема злотого запасу». Спонсируешь?

Яр отвел глаза:

- Ты ж знаешь мою засаду с предками... Еле-еле сегодня у них на бензин выпросил. Макс, может, ты раскошелишься?

Максим ненадолго задумался.

- Я тоже пустой... Но есть идея. Можно у маман попросить.

- А она даст?

- Конечно, не вопрос. Я все равно собирался ей звонить, бабла поклянчить.

* * *

До встречи оставалось меньше четверти часа. Алла взглянула на свои новенькие часики и снова невольно залюбовалась ими. Красивая безделушка известной ювелирной фирмы явно стоила очень недешево, и это делало маленький презент от Влада еще более приятным. Сама она позволить себе такие вещи, увы, не могла.

Мужу, разумеется, пришлось наврать, что часы куплены на распродаже и за сущие копейки. Лучше бы было, конечно, сказать, что это подарок отца, но она как-то сразу не сообразила и потом пожалела об этом. Илья долго недовольно шлепал губами, вздыхал, но в конце концов смирился и замял тему, посетовав напоследок: «Ты невыносимая транжира!» Может, понял, что она его обманула? Вряд ли, он плохо разбирается в ювелирке. Впрочем, хоть бы и понял! Глядишь, задумается о том, что у них давно уже не семья, а черт-те что и сбоку бантик, каждый сам по себе. Да и как может быть иначе, если она, Алла, одна в этой семье зарабатывает деньги? Если бы не ее бутики (ну, и папина помощь, конечно), они вообще с голоду бы умерли и голыми ходили. Картины Ильи здесь, в России, покупали редко и неохотно, и это было особенно обидно, учитывая то, как понравились его работы публике в Европе. Эх, если бы Илья был хоть чуточку более предприимчивым и менее упертым, их жизнь сложилась бы совсем по-другому. Перебрались бы на Запад, зажили бы как люди... Черт, даже думать на эту тему досадно!..

А тут еще, как назло, опять красный свет. Да что ж ей так не везет сегодня! Пока ехала, ну просто все светофоры собрала, без исключения. И, здесь, похоже, можно застрять надолго, вон какой хвост выстроился. Плотный поток машин никак не хотел пропускать ее золотистую «Део Нексию». Грязная «Газель» нагло встала прямо перед ней, когда она наконец увидела небольшой просвет, в который можно было втиснуться. Алла с раздражением ударила по клаксону, но водитель даже не удостоил ее взглядом. В соседней машине толстяк в офисном костюме смотрел в окно отсутствующим взглядом и тоже явно не собирался дать ей возможность проехать.

«Ну уж нет! - раздраженно подумала Алла. - Я с вами тут стоять не буду, мое терпение лопнуло. Это у вас полно времени, а меня ждут!»

Ловко вырулив на бровку тротуара, она проехала полквартала и выскочила через ближайший проходной двор на параллельную улицу. В этот момент несколько раз тренькнул мобильный, но трубку Алла не взяла. Наверняка Илья звонит, кто еще может так не вовремя?

С парковкой повезло - нашлось местечко почти у самого отеля. В итоге Алла опоздала минут на десять, не больше. Вышла из машины, не забыв поставить ее на сигнализацию, поправила на плечах отороченную рысью накидку. Чуть покачиваясь на высоченных шпильках, поднялась на крыльцо, миновав сенсорные двери, вошла в холл, на ходу осмотрела себя в огромном зеркале и улыбнулась: она была безупречна. Впрочем, как всегда. Шедшая навстречу женщина в элегантном костюме от Дольче & Габбана кинула оценивающий взгляд на ее часики, и это доставило Алле особенное удовольствие.

В лобби-баре отеля играла тихая фортепианная музыка. Влада Алла увидела издалека: высокий и статный, одетый с большим вкусом - дорого и элегантно, он сразу притягивал к себе внимание, хотя за столиками было полно других мужчин. Теперь она пошла медленнее - так походка выглядит грациознее. К тому же показывать, что торопишься, не очень пристало: еще решит, что она совсем голову потеряла, а это ни к чему. На протяжении всего их романа она блюла образ обольстительницы и четко следовала его нехитрым канонам.

Влад словно почувствовал ее взгляд спиной и, оглянувшись, расплылся в приветливой улыбке. Приподнялся ей навстречу, поцеловал, отчего тут же заколотилось сердце, и отодвинул стул, помогая сесть.

- Недолго ждал? Такие пробки!.. - Алла кокетливо поправила прическу.

- Все понимаю, не переживай, - отмахнулся он. - Выпьешь что-нибудь? Коктейль или шампанское?

- Милый, я за рулем, - напомнила она, стрельнув глазками. - Не хочешь же ты, чтобы твои коллеги арестовали меня за вождение в нетрезвом состоянии?

Влад усмехнулся:

- Аллочка, какие коллеги? Ты разве не знаешь, что я работаю не в ГИБДД, а совсем в другом подразделении?

- А! - Она изящно махнула рукой с только что сделанным французским маникюром. - Я в этом не разбираюсь. Для меня милиция - она и есть милиция.

Он засмеялся, поймал ее руку на лету, поцеловал. Потом взял в ладонь и вторую руку, посмотрел на часики.

- Понравились? Я очень рад.

- Ну конечно, понравились... Как такое может не понравиться?

- А как отреагировал муж? - В голосе Влада послышались нотки злорадства.

- Ворчал, конечно. Я сказала, что сама их купила.

- А молоток ты, Алка. Помнишь, как в том анекдоте? В первый раз женщина приходит в магазин с любовником, второй раз с мужем, каждый ей покупает то же самое, что и другой. А на третий раз она приходит одна и возвращает одну из покупок.

Шутка неприятно задела самолюбие Аллы, но она постаралась отогнать неприятные мысли прочь - не хватало еще выглядеть в глазах Влада скандальной - и заметила беззаботным тоном:

- А что мне-то? Ты же знаешь Илью. Ему на все наплевать...

В ответ Влад сжал ее пальцы:

- Зато мне на тебя не наплевать... Ты не представляешь, как я соскучился.

- И как же? - игриво спросила она.

- Пойдем - покажу...

Через пару часов она томно лежала в номере на смятых простынях, задумчиво смотрела в окно и лениво, вполуха, прислушивалась к шуму льющейся воды, доносящемуся из душа.

Скажи ей еще год назад, что все будет вот так, она бы рассмеялась в ответ. Все произошло так стремительно и неожиданно... Впрочем, если оглянуться назад, вся ее жизнь состояла из неожиданностей. Чего стоит хотя бы брак с Ильей... Или появление Максима. Или то, что она открыла свои бутики? Последнее вышло вообще совершенно случайно - они отдыхали во Франции, бродили с папой и Максом по Парижу, и Алла, любуясь витринами, вдруг ляпнула, что тоже хотела бы иметь свой магазин. А отец вдруг принял ее слова всерьез, обещал подумать... - и вот результат. Сейчас у нее уже три бутика - целая сеть под названием «Haute couture», торгующая одеждой только самых известных фирм. Правда, покупателей у Аллы пока немного - не по карману серой массе соотечественников хорошие вещи, да и вкус у жителей постсоветского пространства не развит, они предпочитают одеваться на рынках - но надежды она не теряет. Надежды не столько на то, что благосостояние россиян повысится, сколько на то, что когда-нибудь сбудется ее заветная мечта - жить за границей. Лучше всего в Центральной Европе, ну, в крайнем случае в Северной Америке. Алла грезила об этом с самого детства, с тех пор как папа, работник Министерства внешней торговли, свозил ее, шестилетнюю, в Италию. Разительная непохожесть бедного, чтобы не сказать - нищего, отечества и процветающей капстраны сразила Аллочку наповал. Взрослые никак не могли объяснить ей, почему она должна жить в серой пасмурной Москве с ее хмурыми людьми и вечными очередями за всем необходимым, а не в солнечной Италии, среди жизнерадостных улыбок и множества замечательных вещей. Как она плакала, когда садилась в самолет, чтобы лететь обратно! Алла до сих пор это помнит.

Со временем она, конечно, повзрослела и смирилась с обстоятельствами, но желание переехать в другую страну не пропало, а только усилилось. Однако мечта до сих пор оставалась мечтой, именно поэтому Алла так злилась на Илью, упорно не желающего перебираться за границу. Скорее всего, именно тут и был корень их семейных проблем. Хотя и не только тут, конечно. На самом деле они давно поняли, что не подходят друг другу. Наверное, это случилось уже вскоре после рождения Максима. Сначала Алла терпела, потом начала потихоньку погуливать - так, от скуки, просто чтобы разнообразить свою жизнь. Однако раньше не случалось ничего похожего на ту бурю чувств, которая захлестнула ее сейчас. Она флиртовала хладнокровно и расчетливо, будучи уверена, что уже никогда не сможет влюбиться. И вдруг...

Все началось с презентации. Весной, в конце апреля, праздновалось открытие ее нового, третьего по счету, бутика. Алла никогда не экономила на своих банкетах, понимая, что чем больше народу их посетит, чем лучше напишут о тусовке в прессе, тем больше людей узнает о ее «Haute couture» и заглянет туда. Главная ставка, конечно, делалась не на «серую массу», а на людей известных - звезд, бизнесменов, политиков. Алла активно зазывала их к себе в гости, рассылая всем, кому только можно, пригласительные билеты. Была уверена: хоть кто-нибудь да придет.

Действительно, кое-кто из знаменитостей принял ее приглашение. Но основную часть публики, как обычно, составила всякая шушера - все эти тусовщики, мелкие журналисты, девицы, мечтающие найти богатого спонсора, и прочие зеваки, которые всегда наводняют любую светскую вечеринку. Впрочем, обычно Алла, как хорошая хозяйка, уделяла немного внимания и им - так, на всякий случай. Но в тот раз ее едва хватило на именитых гостей - и причиной стал он, Влад. Следуя неписаным светским правилам, он пришел не с женой, а с плоскогрудой, крашенной под блондинку моделькой. Возможно, именно ее повышенное внимание к Владу, нежные взгляды, которые лже-блондинка то и дело бросала на него, то, как она висела на нем, не отпуская от себя ни на шаг, и подстегнули Аллу. Сначала-то она просто наблюдала за ним со стороны, отмечая про себя, как отлично он выглядит, как стильно одет и как хорошо держится. А потом, увидев, как Влад, придвинувшись к девице поближе и что-то отвечая, приобнял ее за талию, Алла вдруг почувствовала жгучий укол ревности. «Ну все, хватит! - решила она. - Пора спровадить эту соску куда подальше!»

Зажав в руке бокал с шампанским, Алла кошачьей походкой приблизилась к ним.

- Можно украсть чуточку внимания дорогого гостя? - проворковала она, вроде как обращаясь к модельке, но не сводя глаз с Влада.

Девица не нашлась что сказать, только замекала. Соперница из нее была никудышная - слишком молода и неопытна. По ней издалека видно, что, кроме денег, ей от мужика ничего не нужно и, самое главное, что, кроме костлявого тела, ей совершенно нечего ему предложить.

- Конечно! Сама хозяйка вечера соизволила подойти ко мне? - улыбнулся Влад и отвернулся от девушки, которая упорно не желала понять, в чем дело. Встала как вкопанная и молча ждала, пока они поговорят.

Девчонка надеялась, конечно, зря. Подхватив Влада под руку, Алла увела его прочь. Как там говорится в пословице? Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе? Ну а тут все с точностью до наоборот. Если третий лишний не уходит, то мы сами уйдем от третьего лишнего.

С той самой минуты Влад принадлежал только ей, хозяйке банкета. До окончания вечеринки они проболтали друг с другом, попивая шампанское и закусывая канапе. Впервые она пустила свое мероприятие на самотек, предоставляя всему идти своим чередом.

Уехали они тоже вместе. Ильи на презентации не было - он терпеть не мог тусовки и никогда на них не ходил. Алла, как само собой разумеющееся, приняла приглашение Влада продолжить вечер в ресторане. Покачиваясь в медленном танце, чувствуя его горячую руку на своей талии, прикасаясь щекой к его шершавому подбородку, она прислушивалась к собственным чувствам и недоумевала, почему ЭТО случилось с ней только сейчас. Как могла она столько лет жить без любви, без этого замечательного, лучшего в мире мужчины?.. Наверное, все эти годы она просто спала. И только сегодня проснулась.

Потом они очутились в гостиничном номере. Что это был за отель, как они туда попали, на какой машине приехали и как зарегистрировались, Алла не помнила. Зато врезалось в память то, что произошло потом. Без всякого преувеличения, она призналась себе, что Влад оказался лучшим из ее любовников - а ей было с чем, точнее, с кем сравнить.

С того дня все у них закрутилось, завертелось... И до сих пор, хотя прошло уже полгода, страсть не утихла. Во всяком случае, с ее стороны. А эти свидания, подарки, романтические встречи в отеле, где за ними был закреплен постоянный номер, только подогревали чувства. Честно сказать, Алле даже и не хотелось перевести их отношения в обычное русло и превратиться из любовников в супругов. Тем более что это все равно невозможно. Влад говорит, что сотруднику органов развод может подпортить карьеру - карьеру, которую он так блестяще начал. В его годы - и уже полковник, это не шутка. Так что о его разводе не может быть и речи. Ну и ей, признаться, тоже неохота разводиться с Ильей. Ссориться, выяснять отношения, судиться, делить квартиру, которая изначально принадлежала Илье, но которую Алла так хорошо отделала и обставила в соответствии со своим вкусом, - все это так муторно... Нет уж, пусть лучше все идет, как идет. Илья, видимо, тоже не хотел расставаться с ней, хотя Алле иногда казалось, что он обо всем догадывается. Это было заметно по каким-то мелочам, например по презрительному взгляду, которым он ее удостаивал, когда она возвращалась домой. Илья ничего не говорил, но последнее время вел себя еще более безразлично, еще более холодно. Иногда ей даже хотелось, чтобы он кричал, орал, чтобы бил кулаками в стену, устроил ей, наконец, грандиозный скандал. Но он молчал. Разумеется, из-за лени, из-за чего же еще. Из-за лени и равнодушия. Его интересует только искусство, только эти проклятые картины. Больше его ничего не волнует, даже собственная жена...

Шум воды в ванной стих, и Алла грациозно раскинулась на кровати, сексапильно выставив стройную загорелую ножку из-под шелковой простыни. Пусть она не так уж молода, пусть ей тридцать восемь, пусть у нее взрослый сын, но тело у нее упругое и ухоженное, такое не стыдно продемонстрировать любовнику. Который, как это видно сейчас, когда на нем одно только полотенце, обернутое вокруг бедер, тоже в очень хорошей форме. Свежий и бодрый, с капельками воды на волосах, он выглядел очень привлекательно, она прямо-таки залюбовалась им и потянулась ему навстречу, чтобы поцеловать.

В этот момент в сумочке снова запиликал телефон. Алла хотела проигнорировать звонок, но Влад сказал:

- Возьми, мало ли что... Он уже третий раз звонит, вдруг что-то важное.

И сам подал ей сумочку, избавив ее от необходимости вставать с широченной кровати.

- Алла, привет! - раздалось в трубке. - С тобой все в порядке? А то я звоню, звоню, а ты не подходишь...

- Сыночек! - громко сказала Алла, чтобы дать понять Владу, кто ей звонит. - Со мной все хорошо, просто я не слышала звонка. Как твои дела?

- Все нормально, только... Слушай, можешь мне немного деньжат подкинуть?

- А сколько тебе нужно?

- Ну, баксов сто. Или лучше двести.

- Двести долларов... - Она вопросительно взглянула на Влада, тот кивнул - мол, все в порядке, не вопрос. - Да, могу. До вечера это терпит?

- А можно сейчас? Ты сейчас где?

- Я в центре. Если так нужно, могу через полчаса быть в нашем кафе на Петровке.

- Отлично! Ты у меня лучшая в мире! Уже вылетаю.

- Через полчаса, - сказала она любовнику после того, как нажала кнопку отбоя.

- Балуешь ты его, - беззлобно заметил Влад, доставая из кармана пиджака бумажник и протягивая ей две купюры. Алла взяла их и чуть виновато улыбнулась:

- Да, наверное, ты прав - балую. Но что делать? Ты же знаешь, я не очень хорошо воспитывала Максима, все время была занята... Им в основном занимался Илья. А теперь, когда Макс вырос, все изменилось, он отдалился от отца и сблизился со мной... Впрочем, что я гружу тебя нашими семейными проблемами, они тебе на фиг не нужны.

- Не в том дело, - отвечал он, уже успевший полностью одеться, пока она говорила по телефону. - Мне надо бежать, да и тебе тоже - иначе опоздаешь на встречу с сыном.

Расстались они на улице - Влад сел в свою машину, а Алла пошла пешком, кафе было в двух шагах от отеля. Напоследок она потерлась щекой об его шею - пусть пахнет ее духами и вспоминает о ней.

Максим опаздывал. Алла успела дойти до кафе, усесться за столик, заказать кофе и клубнику, а его все не было. Поджидая, она невольно задумалась о своих отношениях с сыном и пришла к выводу, что им друг с другом повезло. Оба они ощущали себя не представителями разных поколений, а скорее приятелями.

Наконец появился и Максим, но не один, а в компании очень красивого темноволосого парня, по виду его ровесника.

- Это Гоча, Георгий, - представил Макс. - А это Алла, моя мама.

- Да ладно, хорош прикалываться, - ухмыльнулся Георгий.

- В смысле?

- Ты думаешь, я идиот? Поверю, что такая молодая девушка может быть твоей мамой? - отвечал Георгий.

Если он и притворялся, то весьма убедительно, и Алла довольно улыбнулась.

Она отдала сыну деньги, и Георгий почти тут же поспешил откланяться, чтобы «не мешать им». Алла, конечно, поняла, что Макс попросил у нее доллары для друга, но ей это было безразлично. Сын у нее уже взрослый, и это его дело, как он распоряжается деньгами.

- Красивый мальчик, - заметила она, когда Максим проводил приятеля и вернулся за столик.

- И ты туда же, - с досадой пробормотал он.

- Нет, ну правда! И знаешь, вы с ним чем-то похожи.

- Знаю, - отмахнулся Макс. - Много раз об этом слышал. Ты уже заказала себе что-нибудь?

- Да, вот несут мой кофе, - Алла поблагодарила официантку еле заметным кивком. - А ты что будешь?

- Я бы поел как следует. А то дело к вечеру, а я еще не обедал.

- Бедненький, совсем заучился... Конечно, закажи себе что-нибудь покушать. Кстати, сегодня Антонина должна приготовить на ужин твою любимую свинину по-царски.

- Это здорово, - отвечал Макс, изучая меню, - но домой я сегодня попаду очень поздно. Если вообще попаду сегодня. Может быть, что и завтра.

- Так, это уже интересно, - оживилась Алла. - А ну-ка рассказывай, не темни! Что там у тебя? Очередная девушка?

- Ну вроде того... Только она не очередная. Она особенная, понимаешь? Не такая, как другие.

Алла глядела во все глаза.

- С ума сойти! У тебя появилась постоянная девушка, а я ничего не знаю! И давно вы вместе?

- С весны, - охотно отвечал Максим, видимо, ему было приятно поговорить о своей избраннице. - То есть с лета. Мы познакомились в апреле, а встречаться стали в июле.

- Но как же так вышло, что я до сих пор ничего не знаю? - с шутливой укоризной продолжала расспросы Алла.

Макс замялся.

- Ну-у... Сначала рассказывать было особенно нечего. А потом, когда мы начали встречаться, тебя уже не было в Москве. Вспомни, сколько ты моталась - то на Майорке отдыхала, то на модные показы ездила...

Алла действительно вспомнила об этих своих поездках, в которых ее сопровождал Влад, и глаза ее затуманились.

- А где вы познакомились? - спросила она, вернувшись с небес на землю.

Ответ сына ее ошеломил:

- Да у тебя на презентации, весной. Помнишь, ты замутила тусню, когда открыла новый бутик? Там мы и встретились.

- Не может быть! Надо же, какое совпадение... - пробормотала Алла.

Сын поднял на нее взгляд:

- Ты о чем?

- Да так... Ни о чем. - Она чуть смутилась и быстро вернула разговор в прежнее русло. - И кто же она? Как ее зовут? Сколько ей лет?

- Зовут Лена. Елена Горохова. Ей двадцать пять.

- Двадцать пять? - Безупречные брови Аллы изумленно взметнулись вверх. - То есть она старше тебя на шесть лет?!

- Ну и что? - с вызовом парировал Макс.

- А чем она занимается? Где живет? Кто родители? - расспрашивала Алла, водя рукой по скатерти и рассматривая свой маникюр. По верху каждого ногтя, отделяя розовую часть от белой, шла полукруглая серебряная полоска. «В этот раз дизайн ногтей не очень удачен, на мизинце и среднем пальце вышло так себе», - подумала она, поморщившись.

- Лена учится в ГИТИСе. Кто ее родители, я не знаю. Живет в общежитии, приехала откуда-то с Урала, то ли из Екатеринбурга, то ли из Челябинска. А может, из Магнитогорска. Я не помню, - по тону Макса было ясно, что он уже понял, куда клонится разговор, и сам был не рад тому, что его затеял.

- ГИТИС - это нормально, но провинциалка... - Алла презрительно наморщила носик. - На каком она хоть факультете-то?

- На актерском.

- И что? У вас все серьезно?

Он уловил в ее голосе озабоченность и демонстративно рассмеялся:

- Да не волнуйся ты так! Жениться и прописывать ее в нашу квартиру я не собираюсь. Ты же знаешь, мне всего девятнадцать. Я еще непозволительно молод для серьезных отношений.

Алла на миг задумалась, потом пристально посмотрела на сына и тоже улыбнулась:

- Ну и слава богу. Только очень прошу тебя, будь аккуратнее, не вляпайся в историю! А то знаешь, как это бывает...

- Да знаю я, знаю, - заверил ее сын. - Ты уж за лоха-то меня не держи, ладно?

* * *

Сегодня ему почему-то особенно не работалось. Усмехнувшись, Илья подумал, что в его творческом кризисе уже выработалась целая градация состояний - от «просто не работается» через «не работается вообще» к «не работается особенно». Последний вариант был самой тяжелой формой. Вроде бы все обстоятельства сложились в его пользу - дома никого, сын в университете, Алла уехала по своим делам, соседка, помогающая Алле по дому, придет только к вечеру готовить ужин. Никто не отвлекает, за окном солнечно, в студии прекрасное освещение... А вот поди ж ты - не получалось вообще ничего. Ни один мазок не ложился как надо. И так уже который день... Над несложной, в общем-то, по задумке работой он безуспешно бился вот уже второй месяц.

После нескольких бесплодных попыток Илья наконец отложил кисть. На сегодня пора заканчивать. Он знал по многолетнему опыту: можно, конечно, заставлять себя, насиловать, вымучивая хоть что-то, хоть мизерный результат, но ни к чему хорошему это все равно не приведет. День будет потерян зря. Он проторчит до вечера в студии, ничего так и не сделает, ляжет в постель расстроенный, подавленный, с чувством разочарования в себе и всю ночь будет ворочаться без сна, увязая в печальных мыслях. Утром встанет весь разбитый - и все начнется сначала. Замкнутый круг. Именно так, кстати, и называлась картина, над которой он работал. Задумывая ее, Илья мечтал выплеснуть на холст все свои переживания, все гнетущее состояние обреченности и безнадежности, которое так преданно сопровождало его последнее время, не отпуская ни на шаг. Но работа не шла и облегчения не приносила. «Замкнутый круг». Замкнутый круг... По сути, странно как-то звучит, нелепо и парадоксально. Разве круг может быть незамкнутым? Тогда это уже не круг, а иная геометрическая фигура. Может быть, автор выражения имел в виду не круг, а окружность? Но окружность всегда тоже замкнута, иначе она будет не окружностью, а кривой линией... Господи, и что за ерунда лезет в голову!

Окончательно решив поставить на сегодняшней работе крест - «крест в замкнутом круге», как сформулировал это для себя Илья, - он тщательно вымыл и вытер кисти, убрал краски, прикрыл тряпкой незаконченное полотно. Илья никогда не понимал тех своих коллег, которые оставляли рабочее место в состоянии полного бардака, гордо именуя это творческим беспорядком. Сам он любил чистоту и терпеть не мог, когда вещи лежали неаккуратно и не на своих местах. Алла утверждала, что страсть ее мужа к порядку объясняется тем, что он Дева по гороскопу. Но сам Илья знал, что гороскопы тут ни при чем. Подобное отношение к окружающей обстановке, в особенности к собственной рабочей территории, было у него с детства, и помогла его выработать бабушка. Когда встал вопрос о том, чтобы отдать комнату на втором этаже Илюше под студию, она поставила условие - только в том случае, если он сам будет поддерживать там порядок и чистоту. И он ни разу не нарушил правила договора. Не нарушал их и теперь, когда ни бабушки, ни деда, ни мамы уже не было на свете.

По советским меркам родовое гнездо Емельяновых считалось огромным, а главное - уникальным. Это сейчас, когда многие уже стали нормально зарабатывать и иметь возможность разнообразно обустраивать свое жилье, двухэтажные квартиры не редкость. А тогда они были чем-то особенным, из ряда вон выходящим. Почти все, кто приходил к Емельяновым в гости, удивлялись - с ума сойти, у вас второй этаж есть! Маленький Илюша этим очень гордился. В их районе, на Басманной (тогда улице Маркса) просто большими квартирами было никого не удивить - исторический центр, дома в основном старые, новостроек, с социалистическим стандартом - двенадцать метров общей площади на человека - немного, хрущевок, где даже в комнатах тесно, а в кухне и вовсе не повернуться, практически нет. Так что количество комнат в квартире Емельяновых - их тогда было пять - приятелей Илюши не удивляло. А вот то, что в одну из них, просторную и светлую, хоть и с низким, всего два двадцать, потолком, нужно подниматься по лестнице - это совсем другое дело.

При бабушке верхняя комната была приспособлена для хозяйственных целей, служила чем-то вроде кладовки. Потом превратилась в его студию и пребывала в этой роли без малого тридцать лет. А затем ей добавилась еще одна функция - она стала еще и его спальней. Раньше Илья приходил сюда спать на старом диване-книжке только в исключительных случаях, когда болел гриппом, например, и не хотел заразить Аллу. Потом стал оставаться тут все чаще. А в последнее время окончательно перебрался из спальни в студию. Здесь можно было открывать окно и всю ночь спать, дыша свежим воздухом, и утром не слушать претензий жены о том, что она «вся окоченела и глаз не могла сомкнуть от холода». Здесь не было махровых простыней, на которых он чувствовал себя неуютно, и обилия розового цвета, который его так раздражал. Здесь - что греха таить! - не было Аллы, контактировать с которой ему иногда совершенно не хотелось...

Студия была его царством, его территорией, его миром, куда не допускались посторонние. Когда несколько лет назад Алла затеяла грандиозный ремонт и кардинально переделала все в квартире, Илья ни в чем ей не возражал, но на второй этаж не допустил. И тут все осталось, как было и десять, и двадцать лет назад. Разве что картин прибавилось. И конечно, изменился их стиль. В юности и в студенческие годы Илья работал в классической манере, потом стал пробовать другие приемы, искал себя... И нашел. Пусть его имя не гремит, у него нет собственной галереи и пока не было персональных выставок, а восторженные почитатели его таланта не рвут на аукционах друг у друга из рук его работы, но владелец швейцарского арт-салона купил целых три его картины за весьма приличную сумму, а это о многом говорит. Беседуя с Ильей, он недвусмысленно намекнул, что, если бы такой художник жил в Европе, его путь к успеху оказался бы куда короче. Однако Илья и мысли об эмиграции не мог допустить. Он нисколько не осуждал тех, кто уезжает, считая, что выбор места жительства - личное дело каждого. Но он, Илья Емельянов - русский человек и русский художник, и хочет жить только здесь, в России.

Едва он положил на место последнюю чистую кисточку, как внизу раздался звонок. «Наверное, Марина», - подумал Илья, торопливо спускаясь вниз. Его агент, или директор, или, как ей больше нравилось себя называть, импресарио, должна была приехать вечером, чтобы обсудить что-то важное. Но оказалась не Марина, и вообще звонили не в дверь, а по телефону. Илья не сразу это понял (так уж он был устроен: увлекшись работой или своими мыслями, мог запросто перепутать звонки), а поняв, отправился по квартире в поисках телефонной трубки. Ни Алла, ни Максим почему-то никогда не возвращали трубку на базу, а, поговорив, просто бросали ее где попало. Илью эта манера очень нервировала, тем более что лишенная подзарядки трубка быстро «садилась» и в самый неподходящий момент важного разговора принималась противно пищать, сообщая, что вот-вот «сдохнет».

Телефон обнаружился в гостиной на журнальном столике, Илья нажал кнопку уже в последний момент, после девятого или десятого звонка.

- Привет, старик! - услышал он. - А я уже хотел отбой давать, думал, вас никого дома нет. Наверное, оторвал тебя от работы? Прости засранца.

- Нет, что ты, Славка, - торопливо заверил художник. - Ты мне нисколько не помешал. Я просто телефон найти не мог.

Славка Буковский был его лучшим другом, даже больше, чем другом. Так уж получилось, что вырос Илья практически без мужского воспитания. Дед его, занимавший довольно крупные посты и бывший одно время даже заместителем министра, что называется, «сгорал на работе» и умер от очередного инфаркта, когда внуку было всего шесть лет. А отца Илья никогда даже не видел. Мама Илюши, Зиночка, была очень хорошенькой девушкой, модницей и хохотушкой. Кавалеры утверждали, что она похожа на Брижит Бардо, и ходили за ней толпами. А еще Зиночка была максималисткой, весьма обидчивой и не в меру принципиальной. И когда ее муж всего-то через три месяца после свадьбы неудачно пошутил с беременной женой - мол, при таком количестве поклонников вокруг нее он не может быть уверен, его ли это ребенок, - как Зиночка тут же выставила его за порог папиной квартиры, заявила, что больше никогда не захочет его видеть, и клятвы своей не нарушила. Верность данному слову была фамильной чертой Емельяновых.

Илья рос с мамой и бабушкой. И оттого особенно привязан был к соседу из квартиры напротив - Славе Буковскому. Тот был старше на восемь лет и относился к Илюхе как к младшему брату. Для мальчика же он был и старшим другом, и в какой-то мере даже заменой отсутствующего отца. Славка никогда не шпынял его, не унижал, не говорил обидных вещей в духе: «Ты еще мал, не поймешь!», а всегда объяснял, помогал, заступался, если нужно, - Илья в детстве был трусоват и дать отпор обидчикам не умел, не хватало ни сил, ни смелости.

Свою дружбу они пронесли сквозь годы и сами не заметили, когда стали общаться уже на равных. К тому моменту, когда Славка отслужил в армии, окончил МГУ и переехал в другой район, разменяв с сестрой родительскую квартиру, они уже не чувствовали разницы в возрасте. Да, Слава старше, опытнее, лучше разбирается в жизни и в людях. Но Илья так много знал об искусстве, культуре, истории и многих других вещах, что чаще даже старший из друзей, а не наоборот обращался к младшему за советом, например с просьбой объяснить, что означает то или иное новое слово, появившееся в последнее время в русском языке.

Наверное, со стороны нелегко было бы понять, что связывает и держит вместе этих двух совершенно разных людей. Один - художник, влюбленный в искусство, быть может, несколько «не от мира сего»; второй - офицер «на государевой службе», как он сам говорил, здоровый карьерист, отличный организатор, волевой, сильный. И при этом - душа любой компании, шутник, красавец, большой любитель и любимец женщин. Вроде бы диаметрально противоположные личности. А вот поди ж ты...

Последние годы они редко виделись, да и созванивались не так уж часто - оба заняты, дела, семья, работа. Но Илья по-прежнему очень дорожил этой дружбой. Он вообще был человеком не слишком общительным, трудно сходился с людьми, а привязавшись к кому-то, прирастал всем сердцем, всем существом. Не то что Алка - та могла, едва познакомившись на очередной тусовке с какой-нибудь дамочкой, тут же записать ее в лучшие подружки, проводить с ней сутки напролет, а через неделю рассориться и, повозмущавшись денек тем, какая та нехорошая, напрочь забыть о ее существовании.

Только благодаря Алле его круг общения оставался достаточно широким. В их доме часто бывали люди, устраивались какие-то приемы - жена настаивала на том, чтобы он поддерживал знакомство с бывшими однокашниками. Спецшкола, которую окончил Илья, в свое время считалась элитной, многие ее выпускники вышли в люди и стали крупными специалистами, возглавляли свой бизнес или занимали видные посты. Саша Глазков, с которым Илья в пятом и шестом классе сидел за одной партой, даже стал депутатом Думы. Бывшим сокурсникам по Строгановке в целом повезло чуть меньше: лишь немногие из них стали известными и пробились наверх, остальные держались как-то так, ни шатко ни валко, а большинство вообще сошли с дистанции, спились или и того хуже... С теми, кто остался, Илья продолжал общаться, но по-настоящему, всей душой, был привязан только к Марине. А из друзей детства - только к Славе Буковскому. К счастью, Славка, занимавший высокий пост, никогда не думал, что Илья дружит с ним из корыстных соображений. За столько лет они уже стали очень близкими людьми, почти родными, понимали друг друга с полуслова, и общение им никогда не надоедало. Вот и сейчас они протрепались почти полчаса - так, о всякой ерунде, - и прервались только потому, что раздался звонок домофона.

- Маринка пришла, - сказал Илья другу.

- А! - Даже по телефону было понятно, что Слава усмехнулся. - Ну, привет нашей бизнес-леди.

- Зря ты ее не любишь, старик, - привычно отвечал Илья. - Она хорошая.

- Ладно, ладно, не начинай. Все это уже сто раз сказано... Иди открывай. Нехорошо заставлять даму ждать. Пока, услышимся!

И в трубке раздались гудки. Поставив ее на базу, Илья поспешил к двери.

Марина, как всегда, влетела, точно вихрь. Не успел он щелкнуть замком, как она, буквально на лету сбросив плащ и цокая каблуками по паркету, уже была в комнате, а затем и в кухне.

- Пить хочу, умираю...

Не спрашивая разрешения, вынула из сушилки чашку, налила воды из фильтра, осушила ее несколькими жадными глотками, вытерла губы тыльной стороной кисти. Будучи частым гостем у Емельяновых, Марина вела себя здесь, как дома, и все давно к этому привыкли.

Напившись, Марина поставила чашку в мойку и решительно направилась в гостиную. Илья последовал за ней.

- Ну вот что, дорогой мой Емельянов, - начала она, усаживаясь на диване и вытягивая ноги, - скажу без ложной скромности: тебе со мной очень повезло.

- Да я никогда в этом и не сомневался, - улыбнулся Илья.

Он и правда так думал. Невозможно было даже представить себе, как бы он существовал без Маринки. С ней он обсуждал замыслы своих картин, с ней советовался в трудные моменты, ей первой показывал готовые работы. Именно Марине, даже чаще, чем Славке, он звонил, когда тяжело было на душе и казалось необходимым поговорить с близким человеком, а то и просто выплакаться. И при этом она еще и помогала ему в работе. Именно Марина, когда они еще были студентами пятого курса, пристроила в художественный салон его картину - и ее почти тут же купили, аж за сто рублей. Смешно вспомнить, что они тогда с Маринкой о себе возомнили, как развесили уши, воображая, что вот-вот, буквально завтра, Илья Емельянов станет знаменитостью и они разбогатеют... Конечно, тот первый успех был случайностью, не больше. Следующую работу им удалось продать только через несколько лет, Илья к тому времени уже был женат и растил Максимку. Как раз началась перестройка, многие художники продавали свои картины на Вернисаже, на Арбате, на Крымской набережной. Илья совсем было собрался примкнуть к ним, но Марина решительно его отговорила.

«И думать не смей, Емельянов! - заявила она. - Это - болото, зыбучие пески, смерть для творческого человека. Настоящие знатоки искусства картины на улице не покупают, а рисовать китч и дешевку на потребу публике - это унизительно. Ты же не собираешься разменивать свой талант на медные пятаки, Емельянов!»

И он послушался, хотя потом неоднократно жалел об этом. Особенно в то время, когда началась инфляция и его зарплаты реставратора перестало хватать даже на кисти и краски. Те годы вообще были тяжелыми. Алка, не привыкшая к трудностям, то и дело закатывала скандалы. Хорошо, что тесть быстро сориентировался, открыл свое дело и поправил материальное положение семьи. Все опять наладилось, у Аллы снова появились деликатесы и заграничные тряпки, к тому же они стали всей семьей выезжать за границу. Там от обилия новых впечатлений на Илью буквально нахлынуло вдохновение. Пока остальное семейство бродило по магазинам, он рисовал и, на удивление, быстро создал те три картины, которые потом и купил с подачи какого-то знакомого тестя владелец арт-галереи. Это были единственные работы Емельянова, проданные не Мариной (чего она ему до сих пор не могла простить). Всех остальных покупателей находила она. Подобное случалось не так часто, но все-таки благодаря ей Илья мог спокойно существовать, не чувствуя, что сидит на шее у Аллы. Хотя, конечно, зарабатывал он немного, приходилось экономить на всем, даже на красках. Вот и сейчас ему уже давно пора было бы обновить свои запасы, но в бумажнике только что ветер не гулял. И это было большой проблемой для Ильи - большей, чем он сам себе мог признаться. Любому мужчине неприятно, когда жена зарабатывает больше его. А если она еще тычет ему этим в лицо, покупая тряпки и побрякушки и каждый раз подчеркивая, что его денег не хватит ни на что подобное, - это неприятно вдвойне. Так что добрая весть, которую, как кажется, принесла Марина, может оказаться весьма кстати.

- Ну, говори, не томи! - поторопил он подругу. - Что там у тебя?

- А то, что я нашла тебе жирненького покупателя! - Она вся сияла, весьма довольная собой. - Слушай меня внимательно и запоминай. Покажешь ему «Камиллу» и «Осенний пейзаж», я с ним о них договорилась. А заодно еще пару-тройку, скажем, «Пиковую даму», «Подснежник»... и вон ту, с ладошкой...

Илья нахмурился:

- Марин, ты что говоришь? Ты же знаешь, я «Ладошку» даже не выставляю. Она для меня как талисман. Я ни за что ее не продам!

- Да кто тебя просит продавать ее? - напирала Марина. - Ты просто покажешь, какое разнообразное у тебя творчество. Так, чтобы себя зарекомендовать...

- Ладно, - не слишком охотно согласился Илья. - Просто показать могу. Когда он приедет?

Марина вдруг замолчала.

- Илюш, он не приедет, - проговорила она после паузы. - Он хочет, чтобы ты сам приехал к нему с картинами.

- Я?!

- Ты. Ну, то есть мы, - затараторила Марина. - Я с тобой тоже поеду, хотя у меня и дел невпроворот. Но ты же переговоры вести вообще не умеешь, обязательно накосячишь, а мне потом разгребать... Этот Агафонов, покупатель, такой вреднючий, еще, глядишь, потом вообще со мной работать откажется...

- Марин, а с какой стати мы должны ехать к нему и везти картины? - недоумевал Илья. - Это же не марки и не спичечные коробки, их перевозить целая история... Он что, стар или болен, твой Агафонов, не может выбраться из дома?

- Не заводись, Илюш. - Марина положила свою тяжелую руку с коротко остриженными ногтями ему на плечо. - У богатых свои причуды. Ему, понимаешь ли, хочется сразу увидеть, как будут смотреться твои картины в интерьере его дома...

Илья только фыркнул в ответ.

- Но ведь он платит! - продолжала уговаривать Марина. - И платит неплохо. Я тебе потом суммы назову - ахнешь! Думаешь, мне охота ехать к нему? Знаешь, как Виктор недоволен, что я его на выходные одного оставлю?

- А это кто - Виктор? - не понял Илья.

- Кто, кто, дед Пихто! Моя новая пассия, мужичок - во! - Она подняла оба больших пальца.

- Поздравляю... - рассеянно пробормотал Илья. Что-то в их разговоре особенно напрягало его, сидела в сознании какая-то заноза, но он никак не мог понять, в чем же дело. А у Маринки, значит, опять новый кавалер. Надо же, какая она неугомонная... И где она их только берет в таком количестве, чем приманивает? Внешне ведь совсем не такая эффектная, как Алка... Хотя человек незаурядный и энергии ей не занимать. И друг замечательный. Знает, что Илья некомфортно чувствует себя на переговорах, и поедет с ним... Стоп!

- Марин, а почему ты так говоришь об этом визите, будто ехать нужно куда-то далеко? - прервал Илья собственные мысли. - Почему «на выходные»? Он что, не в Москве живет, этот твой Афанасьев?

- Агафонов, - машинально поправила она. - Да, дружок, дом у него не в Москве. В Ситгезе.

- Это... в Крыму, что ли?

- Это в Каталонии, Емельянов! Под Барселоной. Так что придется тебе попридержать свою гордость, подумать о будущем и слетать на уик-энд в солнечную Испанию. Правда, за свой счет.

- Нет, Марина, - решительно сказал он, поднимаясь с дивана. - Это исключено. Уже само по себе то, что покупатель требует приехать с картинами к нему на дом, мне неприятно. А уж лететь к этому типу в Испанию, чтобы он там перед нами барина корчил, - и вовсе унизительно. Словно я милостыню прошу, а не свои картины предлагаю.

Вместо ответа Марина прищурилась и как-то нехорошо, искоса поглядела на него.

- Илюх, скажи мне... Только честно. Сколько у тебя сейчас денег в кошельке? А в заначке? Молчишь? Вот то-то и оно, Емельянов...

* * *

Она сделала несколько нетвердых шагов, приложила руку к груди, покачнулась и рухнула на стул. Денис поднял голову, увидел, что происходит, и кинулся к ней с криком: «Что такое? Маменька! Маменька, Людмила Герасимовна умирает!» Но она, полулежа на стуле с закрытыми глазами, не слышала его слов...

- Ладно, на этот раз сносно, - послышался откуда-то сбоку, точно из другого мира, высокий мужской голос. - На сегодня достаточно. Все свободны.

Студенты актерского отделения, радостно галдя, поспешили прочь. Лена вышла последней. Сегодня ей не хотелось покидать репетиционный зал, хотя она устала и была сильно расстроена. Роль Людмилы в дипломном спектакле «Поздняя любовь» ей никак не удавалась, режиссер сегодня постоянно делал ей замечания, несколько раз - в довольно резкой форме. Лена молчала, опускала глаза, но не обижалась, чувствовала, что все его придирки заслуженны и справедливы. В такие минуты она ненавидела себя, в душу закрадывалась неуверенность. Вроде бы она давно уже не «первокурка»... Уже нет того душевного трепета, с которым Лена первое время бродила по академии, постоянно думая о том, что ее кумиры когда-то тоже ходили этими коридорами, обедали в этой столовой, пользовались этими же учебниками, что и она теперь, жили в той же общаге. Нет неистового восторга, с которым воспринимались все занятия, даже лекции и репетиции. Нет благоговения перед преподавателями, которых она считала практически небожителями, - ведь даже те из них, кто не был известным актером или режиссером, все равно принадлежали к этому удивительному волшебному миру. Теперь, когда выпуск на носу, эмоции уже притупились, а вот комплексы, неуверенность в своих профессиональных возможностях остались. В душу заползало сомнение. А вдруг мама была права, и никакая она, Лена Горохова, не актриса, а бездарность и обычный обыватель? И нечего ей было лезть в Москву, надо было остаться дома, на окраине Магнитогорска, выйти замуж за Сашку Макарова, нарожать ему детишек, варить борщи, стирать на все семейство трусы и носки и к тридцати годам постареть, превратившись в грубую, толстую, отупевшую и уставшую от жизни тетку. А потом Сашка побежал бы к продавщице из продуктового, а она - жаловаться на жизнь таким же рано увядшим и расплывшимся соседкам... От одной только мысли об этом Лену передергивало. Нет, такой судьбы ей точно не надо!

А ведь так, скорее всего, ее судьба и сложилась бы, если бы в одиннадцать лет не произошло событие, которое перевернуло всю ее дальнейшую жизнь: она посмотрела по телевизору фильм «Карнавал». История провинциальной девушки, мечтавшей стать артисткой, произвела на нее столь сильное впечатление, что Лена сказала себе: «Это обо мне! Я тоже буду заниматься в драмкружке, тоже поеду в Москву поступать в театральный институт, тоже преодолею все трудности. Но только, в отличие от героини фильма - Нины Соломатиной, добьюсь своего. И обязательно стану актрисой!»

И сразу отправилась записываться в драмкружок. Где вскоре поняла, что театр - это не только (а точнее, даже не столько) овации, цветы, поклонники и прочая красивая жизнь, а тяжелый труд, постоянные репетиции, то есть повторение одного и того же по многу раз - до тех пор, пока не получится действительно хорошо. Но это Лену не испугало и не остановило. Она всегда была настойчива и умела добиваться поставленной цели, чего бы это ни стоило. Мама всю жизнь поминала: «Бывало, ты, маленькая, как упрешься - так ничем тебя не сдвинешь, ни битьем, ни уговорами!»

Тамара Александровна, режиссер драмкружка, полюбила Лену именно за это упорство. После занятий они нередко шли домой вместе, и рассказы наставницы постепенно открывали для девочки новый мир. Она впервые услышала о знаменитых артистах и режиссерах, о разных школах и приемах актерского мастерства, об искусстве сценического движения и сценической речи и о многих других, не менее любопытных вещах. С режиссером Лене очень повезло. Тамара Александровна - миниатюрная, худенькая, эмоциональная и подвижная, как подросток, женщина лет сорока - оказалась не только отличным педагогом, любящим детей и свое дело, но и просто хорошим человеком. Когда Лена стала постарше, Тамара Александровна начала давать ей книги из своей библиотеки - пьесы, литературу о театре, просто хорошие произведения, заставлявшие девочку задумываться о характере героев и о том, как их можно сыграть, учила ее тренировать память, рассуждать, обдумывать прочитанное.

Вскоре Лена открыла для себя, что главная роль - не всегда самая интересная. Что гораздо увлекательнее быть Мачехой, чем Золушкой, Атаманшей разбойников, чем Гердой, и Бабой-ягой, чем Василисой Прекрасной. В характерных ролях, как это называют профессионалы, «есть, что играть». Такой простор для фантазии, для перевоплощения! И чего это все девчонки так хотят играть первые роли, даже ссорятся из-за них? Там же делать нечего. Знай себе ходи по сцене, хлопай глазками да охай-ахай.

Однако, судя все по тому же фильму «Карнавал», одних только занятий в драмкружке было мало. Героиня Ирины Муравьевой отлично пела, а это значило, что и ей, Лене, необходимо обучиться этому искусству. С вокалом все оказалось сложнее, чем с театром. В хоре при Доме пионеров, куда девочка пришла на прослушивание, занятия тоже были три раза в неделю - и, как назло, в те же самые дни, что и в театральной студии. Пришлось выбирать - и Лена выбрала драмкружок, сочтя, что это важнее. «А пению я могу научиться и сама, - решила она. - Ведь в хор меня тоже готовы были принять, сказали, что и слух, и чувство ритма есть - а это самое главное».

Теперь в свободные от занятий в кружке дни она доставала старенький магнитофон «Весна», вставляла чистую, вернее, бывшую когда-то давно чистой кассету, нажимала на кнопку «Запись» и пела, пела, пела... В основном ее репертуар состоял из песен Аллы Пугачевой. С бурей эмоций, с надрывом, со слезами Лена исполняла «Арлекино», «Осенний поцелуй», «Ты на свете есть» и все такое прочее, а потом, перемотав кассету, слушала себя и каждый раз оставалась недовольна. «Паршиво, паршиво!» - ругала она себя и начинала новую запись. И так раз за разом, день за днем.

Однажды мама вернулась домой чуть раньше обычного и случайно услышала пение дочери. «Ты смотри, как у тебя здорово выходит! - похвалила она Лену. - Не Пугачева, конечно, но хорошо, чисто, молодец!» Девочка вся залилась счастливым румянцем. Это был первый и, пожалуй, единственный комплимент от матери в связи с подготовкой Лены к актерскому будущему, да и то по незнанию - тогда ведь девочка еще ни разу вслух не высказала свою мечту стать актрисой, и все, что она делала, родители воспринимали скорее как девичью игру, нежели как что-то серьезное.

К седьмому классу Лена неожиданно сильно поправилась, и это стало катастрофой. Мать утешала, говорила что-то про гормональный сбой, который случается в подростковом возрасте. Но Лена больше грешила на бутерброды и пирожные, которые она поглощала у телевизора, смотря все фильмы подряд. Сначала любимые юбки и брюки стали тесны, потом она и вовсе перестала в них влезать. А однажды, гуляя по парку, Лена увидела весы, заплатила полтинник, встала на них и ахнула - семьдесят два кило! При ее росте метр шестьдесят восемь это просто караул! С таким весом ее не то что в актрисы, вообще никуда не возьмут! Нужно срочно худеть, и причем не меньше, чем на пятнадцать килограммов. Следующие два года она провела на диете: доводила себя до изнеможения, неделями пила только воду и съедала лишь пару яблок в день, ходила, пошатываясь, на грани обморока и чуть не попала в больницу от истощения. Родители подняли панику, потащили ее к врачам, тетка в белом халате пыталась ей что-то внушить... Но Лена никого не слушала. Она знала только одно - из-за этой ужасной жирности мечта всей ее жизни может пойти прахом. Допустить это никак нельзя!

Справиться с проблемой неожиданно помог Сашка Макаров, парень из их двора, тремя годами старше ее. В детстве он ей прохода не давал, все время норовил задеть: то репейником в нее кинет, то толкнет, то за волосы дернет. Потом лезть вроде бы перестал. Но вскоре его приставания стали еще противнее. Бывало, идет Лена вечером домой после драмкружка, а он стоит или сидит с компанией ребят, курит. Увидев ее, обязательно заорет на весь двор какую-нибудь глупость типа: «Ну че, Ленка, когда целоваться будем?» И все, естественно, ржут. Дурак, одним словом.

И вдруг однажды Сашка появился у школьных ворот с букетом.

- В общем, это... - переминаясь с ноги на ногу, промямлил он, - это тебе! - и протянул ей цветы.

«Розовые розы Светке Соколовой» - тут же фальшиво затянул чей-то ехидный голос за спиной, хотя розы были совсем не розовые, а красные.

Однако на дразнилку Лена не обратила никакого внимания. Она и обрадовалась, и растерялась, и удивилась, и от неожиданности задала совершенно глупый вопрос:

- А почему?

- Ну, это... Ты мне давно нравишься, - пряча глаза, выдавил из себя Сашка. - Красивая ты очень. И глаза у тебя, и фигура...

Не зная, что ответить и как себя вести, Лена прошептала тихое «спасибо» и, зажав в руках розы, поспешила домой. Нет, с Сашкой ничего не сложится, это однозначно, он ей никогда не нравился. Но его слова о фигуре немного озадачили. Уже дома, раздевшись догола, она долгим оценивающим взглядом осматривала свой живот и бедра и решила, что все в порядке. И с диетой, пожалуй, можно завязывать. Главное - постоянно поддерживать себя в форме, чтобы не вернуться к тому, от чего ушла.

С того дня родители облегченно вздохнули - дочь перестала изнурять себя голодовками, хоть и ела очень мало, все больше фрукты и овощи и небольшими порциями, но это все же лучше, чем ничего. По утрам Лена вставала на полчаса раньше, чтобы успеть совершить пробежку, вечером, после всех занятий, делала зарядку и по четверть часа качала пресс.

Чем старше становилась Лена, тем крепче была ее уверенность в принятом решении. Несмотря на то что вокруг не было ни одного человека, который бы ее поддерживал. Даже лучшая подружка Люська, первая в классе отличница, взывала к ее разуму:

- Ленок, ну это просто несерьезно! Кто не мечтал в детстве быть артисткой?! Однако у нормальных людей с возрастом это проходит. Пора и тебе повзрослеть, взяться за ум да начать готовиться к поступлению в какой-нибудь нормальный вуз. А то выпускной на носу, а у тебя какие-то мечты заоблачные!

- У меня не заоблачные мечты, а вполне реальные, - обиделась Лена.

- Да какие ж они реальные? Не смеши. Ты что, не представляешь, какой в театральные конкурс? Да еще в Москве! Не поступишь ты - только год даром потеряешь.

Светка, приятельница по двору, их с ней еще мамы вместе в колясках катали, напирала на другое:

- Ты лучше о личной жизни подумай! Это ж стыдобища - шестнадцать лет, а еще ни с кем даже не целовалась. Так можно и старой девой остаться... Посмотри - у всех девчонок парни есть, только ты одна, как дура. Вместо того чтобы в кружок свой бегать да книжки читать, лучше бы закрутила с кем-нибудь. Что ты, хуже всех, что ли? Ничуть не хуже, и парням нравишься, вон Сашка за тобой хвостом ходит...

С родителями вышло еще хуже. Лена до сих пор как страшный сон вспоминала разговор, состоявшийся за два месяца до выпускного, в апреле, в день ее рождения. Был семейный праздник, мама приготовила много всяких вкусностей - ее любимый салат оливье, жареную курицу, конечно же, медовый торт. За столом папа поднял рюмку с домашней наливкой и провозгласил тост за дочь. Сказал, что она у них уже совсем взрослая, заканчивает школу, через год станет совершеннолетней и ей пора решить, какую дорогу выбрать в жизни - пойти ли работать, поступить ли в училище или подать документы в какой-то вуз. Лена поняла, что больше молчать и скрывать уже нельзя. И спокойно ответила, что уже все решила и давно выбрала вуз, в который будет поступать. В театральный, на актерское отделение. В Москве.

Новость произвела ошеломляющий эффект. Папа так и застыл с рюмкой в руках. А мама принялась кричать, что голова у Лены забита всякой чушью и что она губит себя.

- Ну что ты еще придумала? Какая Москва, кому ты там нужна? Только деньги потратишь на билет туда и обратно. А деньги эти, между прочим, матери с отцом знаешь как тяжело достаются?

- Мам, если ты только за это беспокоишься, то напрасно, - парировала дочь. - Деньги на билет у меня есть, я скопила из своих карманных.

- Да не в деньгах дело! - не унималась мама, хотя видно было, что после такого сообщения Лены ей стало несколько легче. - А в том, что ничего у тебя не получится, это ж заранее ясно. Прокатаешься туда-сюда зазря.

- А если не зазря?

- Ну посмотри ты в зеркало, - уверяла мать, - какая ты артистка? Они же все красавицы, а ты обычная девчонка, ни кожи, ни рожи, прости господи! Да таких, как ты, там, в этой Москве, миллион! Кто ты такая? Тебя в этом твоем театральном и на порог не пустят!

- Мама, это мое призвание.

- Да не смеши ты меня! Призвание у нее! Блажь это все. Блажь и дурь, вот что я тебе скажу. Выкинь из головы!

Словом, закончился праздник скандалом. Ругались они с матерью вдвоем, отец в этом не участвовал, сидел молча и не принял ни одну из сторон. Он вообще был, как считала Лена, человеком довольно слабохарактерным, подкаблучником.

А та ссора так ни к чему и не привела. Каждая - и мама, и Лена, вскоре ушедшая на улицу и пробродившая там до темноты, - осталась при своем мнении.

Даже Тамара Александровна, любимый педагог в драмкружке, и та несколько раз осторожно начинала отговаривать воспитанницу от принятого решения. Мол, ты, конечно, способная девочка, работящая, настойчивая, но этого мало, очень мало... Среди абитуриентов московских вузов тысячи способных настойчивых девочек, ей ли этого не знать, она сама когда-то была одной из них. У многих из этих девочек родители работают в театре или кино, у них есть связи, деньги, их готовили к поступлению педагоги этих же вузов - и даже при таком багаже не каждой из них удается стать студенткой театрального института. А если и удается, это все равно не гарантирует успеха. В России ежегодно театральные вузы выпускают сотни актеров и актрис, но лишь единицы из них становятся популярными, играют в хороших театрах и снимаются в кино. Остальные ютятся где-то на задворках, а то и вовсе меняют профессию. То ли это будущее, которого хочет Лена? Может, передумать, пока не поздно?

Но девочка только качала головой. Что будет, то будет. А пока она еще раз прочтет басню, которую готовит для вступительных экзаменов. Ей кажется, что она нашла новую интересную интонацию, пусть Тамара Александровна послушает, хорошо ли так будет...

В день, когда она собиралась на выпускной бал, матери не было дома. А отец пришел с работы пораньше и, остановившись в дверях ее комнаты, залюбовался дочкой, одетой в модное платье, с высокой прической и в новых туфельках на шпильках.

- Совсем большая выросла... - растроганно сказал он. - Надо же, и когда успела?.. И какая красавица!

Лена благодарно улыбнулась ему, последний раз крутанулась перед зеркалом и уже хотела бежать, но отец остановил ее.

- Постой, Аленушка, я тебе кое-что скажу. Знаешь, может, что-то и есть в твоих планах... Почему бы не попробовать, в конце концов? Каждый имеет право пробивать дорогу в жизнь по-своему... - задумчиво проговорил отец, и Лена почувствовала, как по щекам у нее потекли слезы.

- Спасибо, папа, - прошептала она и отвернулась.

А он вынул из кармана старенького пиджака какой-то газетный сверток и сунул ей.

- Что это? - не поняла девушка.

- Деньги. Мои сбережения, я их копил потихоньку... Тут не так много, всего сто тридцать четыре рубля... Но, может, хотя бы на первое время тебе хватит.

Наладить отношения с матерью так и не удалось, и Лену это очень огорчало. Не желая накалять страсти, она взяла билет на дневной поезд, чтобы уехать тогда, когда мамы нет дома. Девушка понимала: если она вот сейчас, в этот решающий миг, даст слабинку, откажется от задуманного, то получится, что она ни на что не способна и ничего не стоит. Той яркой и интересной жизни, к которой она стремится, достойны лишь сильные духом, тот, кто готов рискнуть и, не колеблясь, поставить на карту все. Или пан - или пропал, как говорила Варвара, героиня пьесы «Волки и овцы», отрывок из которой они ставили в драмкружке.

В плацкартном купе - ей досталась верхняя полка - Лене вдруг стало страшно, как никогда в жизни. Куда она едет, где будет жить, на какие деньги? Что станет делать, если не поступит? Как выдержит, вернувшись домой, упреки матери, все эти «А я тебе говорила!», которые, конечно же, польются на нее рекой? И что сегодня вечером будет с родителями, когда они, придя домой, найдут оставленную на трюмо записку: «Мамочка, папочка, простите меня, родные, но я твердо решила. Уехала в Москву, не беспокойтесь. Как поступлю, дам знать». Что они подумают, что почувствуют? Мама сначала, конечно, разозлится, может, даже покричит ей вслед, а потом, может, расплачется... Может, только Лена этого не увидит и не узнает. Но думать об этом сейчас не было никакого смысла. Все равно ответов на такие вопросы не найти. Они придут потом, со временем.

Громко стуча колесами, поезд вез ее все ближе к цели. Ночь прошла беспокойно. Собираясь впопыхах, Лена даже не подумала о том, чтобы взять с собой в дорогу еды, пришлось обойтись парой подозрительных пирожков, купленных на бегу, во время остановки поезда. От них тут же заболел живот, Лена скрючилась калачиком на своей полке и молила бога, чтобы ей не стало хуже. На нижних полках ехали какие-то тихие старушки с котомками, они долго переговаривались шепотом о чем-то своем, но ее это нисколько не напрягало. Больше неприятностей создавал краснолицый мужчина, который до двух ночи глушил в одиночку коньяк, а оставшееся время нещадно храпел на соседней верхней полке, обдавая Лену плотным облаком перегара, от чего ее мутило.

- Мужчина, вы не могли бы потише? - не выдержала она, потрогав своего соседа за плечо, потом посмотрела вниз с надеждой на помощь старушек, но те промолчали: то ли не услышали, то ли не захотели вмешиваться. Сосед, конечно, никак не отреагировал и продолжал храпеть на весь вагон. Лена в бессильной злобе отвернулась к стене и не спала почти до самого утра, лишь время от времени проваливаясь в полузабытье...

- Эй, красавица, ты белье сдавать будешь? - услышала она около себя звонкий голос проводницы и открыла глаза. - Почти приехали, соня, - увидев ее испуг, ласково добавила женщина. - Скоро туалеты закрою, так что пошевеливайся!

- А что, уже подъезжаем? - сонно спросила Лена.

- Да полчаса осталось, даже меньше.

Полчаса! От этого слова с нее тут же слетел весь сон. Она уже почти в столице, она сделала этот первый, самый страшный шаг!

Вспоминать свои первые впечатления от Москвы Лена не очень любила. Кому приятно чувствовать себя в роли глупенькой провинциалки? А иначе и быть не могло - ведь до этого столицу она видела только по телевизору. И даже не представляла себе, что тут такие огромные дома, такие толпы людей, такие потоки машин. А еще эти лестницы в метро, которые едут сами, это же просто ужас какой-то!..

С грехом пополам Лена добралась до Щепкинского училища, на котором остановилась еще дома, изучая справочник для поступающих в вузы. Почему-то ей казалось, что в этот институт конкурс будет меньше всего.

Несмотря на ранний час, во дворе училища было уже полно народу, и Лена снова вспомнила любимый фильм «Карнавал» - все именно так, почти что в точности! Стайка ребят и девчонок, сбившихся в кружок, курит и нарочито громко смеется, худенькая девушка восточного вида что-то бормочет себе под нос, судорожно прижимая к груди книгу, длинноволосый юноша в черной кожаной куртке - это в такую-то жару! - лениво перебирает струны гитары...

Лена растерялась. Что теперь делать, куда идти? Она была так испугана, что даже не заметила огромного объявления на двери, специально для абитуриентов сообщавшего, где принимаются документы. А спросить было как-то неловко, почему-то казалось, что все вокруг смотрят на нее с усмешкой - на ее помявшуюся от долгого лежания на полке кофточку, на волосы, которые она вымыла накануне, но которые после ночи в душном поезде снова были грязными, на старый чемодан в руках, который она не догадалась сдать в камеру хранения. И всем она ненавистна, потому что они видят в ней соперницу, конкурентку на то место, которое сами собираются занять.

Наконец Лена все-таки заметила объявление и отыскала нужную комнату. В приемной комиссии сидело несколько человек, но общалась с абитуриентами в основном грубая толстая тетка, совсем не похожая на служительницу муз. Казалось, ее основной задачей было не разъяснять им условия поступления, а грубостью и хамством отсеивать как можно больше потенциальных студентов на самом начальном этапе.

- Извините, а вы не подскажете... - обратилась к ней Лена, с трудом протиснувшись сквозь толпу.

- Ты что, не видишь, здесь очередь! - рявкнула на нее тетка, и Лена пристыженно огляделась: оказывается, это кажущееся стихийным скопление народа, колыхающееся у стола, являло собой некое подобие очереди. Лена послушно отправилась в ее конец. В этой толпе она чувствовала себя совсем одинокой - в основном все уже были знакомы и стояли парами, а то и вовсе кучковались в группах по три и более человека и тревожно переговаривались. Невысокая девчушка, тонкая как ниточка, что-то увлеченно доказывала своему спутнику. Лена прислушалась.

- Я вообще теперь думаю, может, без крутых родителей нечего там делать? - щебетала девушка. - Какое-то разочарование сплошное... Они ведь спрашивали, кем работают родители. А у меня мама библиотекарь, отца вообще нет. Наверняка я из-за этого не прошла. Потому что читала хорошо, меня похвалили даже. А девочка, которая шла передо мной, постоянно забывала текст и переигрывала - просто ужас! Но у нее мать на «Мосфильме» работает - и она прошла. Теперь я уже почти не верю, что можно поступить без блата или денег...

Другая девушка, рыжеволосая и веснушчатая - даже руки и плечи у нее были в веснушках! - делилась с подругой:

- ... тогда он меня спрашивает: «Вы к какому педагогу на курс поступаете?» А я так растерялась, говорю: «Да мне все равно, лишь бы поступить!» Так он меня чуть на смех не поднял...

- Ничего удивительного, - отвечала ее собеседница, очень некрасивая остроносая шатенка. - Все нормальные люди выбирают именно педагогов. Сама понимаешь, что учиться на курсе у Табакова или Ефремова куда престижнее, чем у какого-нибудь Мулькина-Тютькина.

В третьей группе обсуждался сам экзамен.

- Самое сложное - это импровизация. Представь себе - вот ты читаешь басню, а тебя на полуслове прервут и попросят показать что-нибудь. Осла, везущего тележку, или старенького дедушку, телевизор или бесконечность - как повезет. Растеряешься - и все, пиши пропало!

- Меня в прошлом году попросили показать икающую лошадь, - сказал белокурый мальчик, хорошенький, как картинка.

- А что? - тут же откликнулся другой, плечистый и очень высокий, чуть ли не на голову возвышавшийся над всеми остальными. - Это ж раз плюнуть! - И тут же принялся изображать, да так забавно, что все вокруг покатились со смеху, и тетка за столом заорала, что, если они тотчас же не прекратят мешать ей работать, она выставит всех за дверь.

«Вот у него действительно талант, - подумала Лена, глядя на высокого парня. - Я бы ни за что не смогла так сымпровизировать...»

Наконец подошла ее очередь, и она робко пододвинула документы строгой тетке.

- Опять иногородняя, - с презрением проговорила та. - Отборочные туры весной, конечно, не проходила?

- Н-нет, видите ли, весной я...

- Слушай, - перебила ее тетка, - меня совершенно не волнует, что ты делала весной. Меня волнует, что список уже переполнен. Иди-ка ты попытай силы в другом месте или на следующий год.

- Но, может быть, вы сделаете исключение? - промямлила, сама не веря собственной смелости, Лена.

- А с какой это радости? У тебя что - папа Никита Михалков?

- Нет, - ответила Лена, не обращая внимания на грубость. - Просто я денег скопила только на один билет.

- Что? - ошарашенно переспросила тетка.

Лена стыдливо опустила глаза, а тетка вдруг замялась и, пожевав губы, проговорила:

- Ладно, черт с тобой...

Отметила что-то в своих тетрадках, объявила:

- У тебя первый тур через три дня, - и громко обратилась к очереди: - Следующий!

Лена пулей вылетела из комнаты, еще не смея поверить в свое счастье.

Только сейчас она поняла, что ей жутко хочется в туалет. Приперло - ну просто спасу нет.

- Извините... - обратилась она в коридоре к полноватой брюнетке с пышным бюстом, чье лицо показалось ей наиболее располагающим. - А вы случайно не знаете, где здесь туалет?

- Случайно знаю, - весело ответила та. У девушки оказался низкий певучий голос и характерный южный говор. - На втором этаже, иди прямо, потом направо... - И замолчала, глядя на испуганное лицо Лены, улыбнулась: - Ладно, пойдем, провожу. Ты, по ходу, в первый раз здесь, да? - тараторила на ходу новая знакомая. - А я уже в третий. Я сама с Ростова, а ты? Ясно. Меня Катей зовут, а тебя?

Перед нужной им комнатой тоже обнаружилась небольшая очередь, и девушки пристроились в хвост.

- А что ты готовила? - продолжала свои расспросы Катя.

- Басню Крылова и кусочек из «Войны и мира».

- Небось «Ворону и лисицу» и первый бал Наташи? - усмехнулась собеседница.

- Да... А откуда ты знаешь? - поразилась Лена.

- Да оттуда, что это все читают. Басен вообще готовят только две: или «Ворону», или «Стрекозу с муравьем». А из прозы еще читают монолог Катерины из «Грозы». «Отчего люди не летают, как птицы?» - иронически продекламировала Катя.

Лена потупилась. А ведь она именно из этих вариантов и выбирала - «Ворону» или «Стрекозу», Наташу или Катерину... Ей вдруг до жути захотелось убежать отсюда, вскочить в поезд и поехать обратно, к маме и папе. Домой, туда, где все легко и просто, где не надо бороться с бесконечными препятствиями. Где можно просто пойти в швейное училище, закончить его и зажить обычной жизнью, пусть не звездной, но зато спокойной и легкой. Она вдруг ясно поняла, что детство кончилось, и ей стало страшно: а если все то, во что она верила, окажется мыльным пузырем?

- Вот поверь мне, - разглагольствовала тем временем Катя. - Я тут уже не впервые и знаю, что с такими заготовками гораздо меньше шансов поступить. Члены комиссии это все слышали миллионы раз. Трудно что-то новое вложить в этот текст, да и ухо у них замыливается, понимаешь? Я вот, например, взяла отрывок из новеллы Альберто Моравиа.

Надо ли говорить, что Лена никогда даже не слышала о таком писателе? Облокотившись о стену, она устало выдохнула:

- Как же так - меньше шансов? А я полгода эти тексты готовила... Что же теперь делать?

Они действительно разучивали с Тамарой Александровной Толстого, проверенную классику. Выбирая прозаический отрывок, решили не рисковать и пойти проторенным путем - кто знает, как комиссия отнесется к авторам с более шаткой репутацией? Именно на монолог Наташи Лена и возлагала основные надежды, тысячи раз проговаривая перед зеркалом давно уже надоевшие слова.

- А стихотворение какое? - не унималась Катя.

- Монолог Чацкого «А судьи кто?».

- Ну, хоть это куда ни шло, - откликнулась собеседница. - Не так избито. Только, на будущее, выбирай то, что нравится лично тебе, а не всем остальным. И стихотворение лучше читать такое, которое как будто про тебя написано. Это ценится, когда, типа, на произведение твой личный жизненный опыт накладывается... Только не увлекайся. Помню, одна тут читала «Мой милый, что тебе я сделала?», так посреди стихотворения разрыдалась, начала причитать, что ее муж бросил. Уржались все!.. А ты сама готовилась?

- Меня готовила наша руководительница театральной студии, - чуть горделиво вскинула голову Лена.

- Да? Только не вздумай об этом комиссии сказать, - сделала страшные глаза Катя.

- Почему? Что в этом плохого?

- Да то, что они все терпеть не могут самодеятельности. Узнают, что тебя готовила руководитель драмкружка, из принципа завалят! Иди, вон кабинка освободилась...

Выйдя из кабинки, Лена снова увидела Катю, красившую губы перед зеркалом, и очень обрадовалась этому. Ей почему-то было очень страшно оставаться одной, тем более не хотелось этого сейчас, когда показалось, что в этой толпе конкурентов она нашла родственную душу.

- Ну что, пойдем покурим? - предложила Катя, и Лена с готовностью согласилась. Вообще-то она не курила, но умела - в том смысле, что пробовала несколько раз, считая, что актрисе подобный навык необходим.

Выйдя на улицу, Катя достала из сумочки пачку сигарет и протянула Лене одну из них - длинную, темную, похожую на сигару, только тонкую. Лена, чуть поколебавшись, взяла. На ее счастье, сигареты оказались легкими, ментоловыми.

- А ты сама-то как готовилась? - спросила она Катю.

- Я с репетитором занималась. С артистом из нашего местного театра, хороший такой дедок, с юмором... Но, если честно, и не надеюсь сейчас поступить, всего-то третий год пробую.

- Третий - это «всего-то»?

- А что ты удивляешься? С первого раза почти никто не поступает, если только блатные. Тут люди по пять раз приходят, по шесть... Ну, сама посуди: конкурс триста человек на место, прикинь свои шансы! Первый-то раз я, как дура, только в Щуку поступала. Ну и вылетела на первом же туре, конечно. Сунулась в другие вузы - поздно, раньше надо было приходить... А в прошлом году я уже заранее везде документы подала: и сюда, и в Щуку, и в ГИТИС, и во ВГИК... И все отборочные уже весной проходила.

- И что - нигде не получилось?

- Не-а... - с досадой покачала головой Катя и тут же добавила: - Но я решила, буду пробовать еще. Это моя идея фикс - стать актрисой. Иначе не могу и не хочу. Чувствую, что это мое. Понимаешь?

Лена кивнула. Она понимала, как никто, сама чувствовала то же самое.

Первые свои московские ночи Лена ночевала на вокзале, сидя на жестком стуле в зале ожидания. Сначала ей казалось, что так спать вообще невозможно, но в последнюю ночь перед экзаменом она вдруг заснула, отрубилась так, что, кажется, из пушки не разбудишь. И только чудом не проспала. Уже привычно умылась, причесалась и накрасилась в вокзальном туалете, там же переоделась в лучшее свое платье, предварительно извлеченное из чемодана и расстеленное поверх него в ячейке камеры хранения.

Всю дорогу до училища Лену колотило мелкой дрожью, которая почему-то никак не унималась. Дверь аудитории, где проходил экзамен, постоянно хлопала от беспрестанно мотающихся туда-сюда людей: абитуриентов, членов приемной комиссии, и девушку это нервировало еще сильнее. Сжавшись в нервный комок, она ждала, ждала, но когда вдруг услышала свою фамилию, то чуть не подпрыгнула от неожиданности. Окинув ошалелым взглядом стоящих рядом абитуриентов, поймав легкий оттенок сочувствия в их глазах, она оторвалась от стены и прошла в аудиторию. Члены приемной комиссии, восседавшей за длинным столом, казались какими-то агрессивными и уже загодя настроенными против нее. Среди них был известный артист, которого она точно много раз видела в кино и по телевизору, но Лена никак не могла вспомнить его фамилию.

- Что вы готовили? - спросили ее как-то резко, словно желая поскорее отделаться.

- Монолог Чацкого, - пролепетала Лена.

Члены комиссии удивленно переглянулись. Ей даже показалось, что послышался легкий смешок.

- Пожалуйста, приступайте, - вежливо сказал председатель, седой импозантный мужчина.

И Лена начала. Начала - и тут же поняла, что читает ужасно. Еще вчера, когда она репетировала, ей казалось, она может раствориться в словах героя, прочувствовать всю их глубину, а вот сейчас, в решающий момент, стоя перед такой важной публикой, почувствовала, что ничего не получается. Словно эта девочка, читающая монолог, и она сама - два разных человека, две разных души, и она наблюдает за той, говорящей, откуда-то издали... Где-то внутри противно засосала холодная пустота - предчувствие дикого провала. Она точно делает что-то не так! Мешало все - и чересчур яркий свет, и воспоминания о том тоне, которым ей сказали «Что вы готовили?» (словно обрубили всякую надежду), а сильнее всего мешал все более нарастающий смех. Что такое? Разве она говорит что-то смешное? Почему они смеются? Они издеваются над ней? Тем временем смех рос с поразительной скоростью так, что Лена наконец смутилась и сбилась. Она смущенно посмотрела на седого мужчину, того самого, что попросил начать. Почему-то казалось, что из всех он - самый сердечный и доброжелательный. Но он, почему-то тоже посмеиваясь, вдруг сказал, сдерживаясь:

- Мне кажется, текст для вас не очень подходит. Как бы это сказать... не фактурный...

Как и ожидала, своей фамилии в списке прошедших на второй тур на другой день она не нашла. Тяжелым шагом вышла из училища. Куда теперь идти? Что делать? Ехать домой? Чтобы все подняли ее на смех? А что скажет мама? Начнет с какой-нибудь фразы типа «Я так и думала...», а затем посыплются укоры и упреки. Дико, странно и глупо, но почему-то Лена «так не думала», совсем даже не ожидала своего провала. И если раньше она в ответ на вопросы подруг только отшучивалась: «Не поступлю - буду тогда думать о другой профессии», то сейчас еще сильнее и четче почувствовала, как велико в ней желание стать актрисой. Она не хочет думать о другой профессии, она будет добиваться своего! В конце концов, не она первая, не она последняя провалилась. Вот Катя говорила...

- Привет! - раздался вдруг рядом знакомый певучий голос с южным говором.

Это была она, Катя, легка на помине, в красивом черно-белом платье и открытых сабо на пробковой платформе.

- Привет! - несказанно обрадовалась Лена. - Только что тебя вспоминала.

- Ну, значит, долго жить буду. А что - я не против. Как твои успехи? Прошла на второй тур?

- Нет, - покачала головой Лена. Ответила и вдруг почувствовала - прорвало. Ни с того ни с сего стало очень жалко себя, свои ожидания, свои труды, к горлу подкатил комок, и из глаз покатились слезы.

Катя обняла ее, прижала к мягкой груди.

- Да ладно, не расстраивайся ты так, - утешала она, - почти никто с первого раза не проходит. На личном опыте убедилась, хотя в позапрошлом году тоже, чего врать, ревела в три ручья. И в прошлом тоже... Зато, знаешь, есть время себя проверить - целый год подумать, действительно ты хочешь этого или нет.

В ту ночь Лена ночевала уже в комнатушке, которую Катя снимала где-то на окраине. Единственная тахта в ней была настолько узка, что вдвоем никак не поместиться. Спать пришлось на полу, на тонком матрасике. Но после сна в сидячем положении на жестком стуле зала ожидания Лене показался он роскошью. Впервые с тех пор, как покинула дом, она по-настоящему выспалась.

А следующий день был уже днем траура Кати. Она тоже не прошла очередной этап. Последняя в этом году попытка не увенчалась успехом. И то, что документы были поданы в несколько вузов сразу, тоже не помогло.

Девчонки обнялись и снова вдоволь наплакались. А потом вытерли глаза и носы и решили, что жизнь продолжается. Не сразу Москва строилась...

Узнав, что у Лены есть немного денег, Катя очень обрадовалась:

- Вот здорово! Мне только что отдельную квартиру снять предлагали, но я отказалась - одной не по карману. А вдвоем мы ее потянем. Там не дорого, всего восемьдесят рублей. А потом ты работу найдешь, и заживем с тобой - лучше некуда, готовиться вместе будем... Как тебе идея?

Идея была очень даже неплоха, тем более что рядом с Катей Лена чувствовала себя в этой огромной и бестолковой Москве гораздо спокойнее. Ее новая подруга сделала несколько звонков, и вскоре они вместе отправились осматривать квартиру. Она располагалась на пятом этаже девятиэтажного дома с лифтом, небольшая, но уютная, с маленькой кухней и комнатой метров в восемнадцать. Трехстворчатое окно завешано потертой шторкой в синий цветочек, около него мягкий, по всей видимости, раскладывающийся, диванчик, в углу - кушетка, которая устало скрипнула в момент, когда Катя попыталась на нее присесть.

- Конечно, не фонтан, очень уж далеко от метро, но жить можно! - заключила подруга и обратилась к Лене: - Ты как считаешь?

Та только согласно кивнула.

В тот же вечер они перебрались на новую квартиру. По совету подруги Лена позвонила домой. Сама бы она еще потянула несколько дней, подбирая слова, но Катя верно подметила, что это время ничего не решит, а родители и без того с ума сходят. На том конце провода долго не брали трубку, хотя, по подсчетам Лены, мама должна быть дома. Может, услышав длинный звонок междугородней связи, она догадалась, что звонит сбежавшая дочь, и не захотела разговаривать? Лена повесила трубку и задумалась. Проводить на телеграфе весь вечер не хотелось, еще неизвестно, получится ли разговор. «Дам телеграмму», - неожиданно пришла в голову мысль. Идея была великолепная - во-первых, не нужно отвечать на массу дополнительных вопросов, во-вторых, изложить можно только то, что хочется, скрыв остальное. Она так и сделала, тут же отправив телеграмму с лаконичным сообщением, что у нее все в порядке. О результатах экзаменов Лена не упомянула.

«Хорошо хотя бы, что с квартирой все так быстро устроилось, - думала она. - Теперь надо решать, что делать дальше». В том, что на следующий год она снова будет пытаться поступить, Лена даже не сомневалась. А сейчас, когда вопрос жилья был решен, ее уверенность укрепилась еще больше. «Тут мне и удобнее готовиться будет - никто не помешает. И Катя поможет, подскажет, посоветует, что и как. Я ведь совсем ничего не знала, приехала неподготовленная, неудивительно, что провалилась».

Со следующего дня она начала поиски работы. На первый взгляд вакансий в столице хватало, а Лена особо и не собиралась выбирать - кем угодно, лишь бы деньги платили, лишь бы удержаться тут. Вот только, куда она ни обращалась, везде спрашивали про московскую прописку. А где ее взять-то? Лишь однажды на отсутствие прописки готовы уже были закрыть глаза и чуть было не взяли Лену уборщицей в магазин, но в последний момент отказали - несовершеннолетняя. Кате-то было значительно проще - ее кто-то из многочисленных знакомых пристроил лаборанткой в научно-исследовательский институт, где она брала отпуск на время вступительных экзаменов и куда вновь вернулась после очередной неудачи.

Пока подруга была на работе, Лена решала вопросы с трудоустройством и поддерживала их нехитрый совместный быт - убирала, стирала, готовила, покупала продукты. Однажды, делая покупки на недавно открывшемся в их районе стихийном рынке, она увидела у лотка с хлебом объявление: «Требуется продавец на полный рабочий день». Лена тут же обратилась к полной женщине в грязном халате:

- Скажите, а с кем мне по объявлению поговорить? Насчет работы?

- А, это к Алику, - ответила та. - К Алику Масудовичу. Вон туда иди. Там направо, около мясного. Маленький такой, в кепке.

- Спасибо. А не знаете, какая зарплата? - решила на всякий случай уточнить Лена.

- Да он скажет! - отмахнулась женщина.

Метров через пятьдесят она действительно увидела невзрачного низенького кавказца в засаленной куртке, курившего вонючую папиросу.

- Вы Алик Масудович?

- Ну... - Он даже не привстал с ящика, служившего ему стулом.

- Я по объявлению. Вам продавец нужен?

Тот окинул девушку оценивающим взглядом и с ходу задал уже успевший стать ненавистным вопрос:

- Прописка есть?

- Нет... - грустно отозвалась она.

- Продавцом работала? - продолжал расспрашивать голос с выраженным акцентом.

- Нет.

- Замужем?

- А какая разница?

Он вдруг засмеялся, обнажив кривые зубы. Два из них были золотыми, остальные просто желтыми.

- Ладно, я тебя беру. Работать будешь день через день, с семи до девяти. Платить буду сто рублей, не больше. И учти: поймаю на воровстве - руки-ноги повыдергаю, поняла?

- Поняла.

- Тогда завтра и выходи.

Она так обрадовалась, что бегом побежала домой, и, только уже уйдя с рынка, вспомнила, что не спросила самого главного. Пришлось возвращаться:

- А с чем я буду работать, с каким товаром?

- С рыбой, - ответил хозяин и смачно сплюнул.

Лена замерла - она с детства не переносила запах рыбы.

- А можно с чем-нибудь другим, с любым продуктом, только не с... - начала она, но новый начальник тут же обрубил:

- Не нравится - ищи другую работу.

Делать было нечего. Взвесив все «за» и «против» и обсудив вечером проблему с подругой, Лена решила, что согласится. Самое главное, что он был готов взять ее на работу немедленно. «Найду место получше, тут же уйду, а сейчас главное - закрепиться», - решила Лена.

На следующий день она уже стояла за прилавком и взвешивала мороженый палтус, треску и хек. Сначала было очень тяжело, но постепенно она привыкла. Привыкла ко всему - и к рыбьему запаху, и к слизкой чешуе, и к рыбным отходам, постоянно норовившим перепачкать прилавок, и к грубости начальника, и к хамству других продавцов, и к капризам покупателей, и к постоянным домогательствам, которым она научилась противостоять... Главное, на съем квартиры и еду денег хватало, хотя и впритык. Девушки старались экономить на всем, покупали в основном дешевые макароны и картошку. Стремились больше готовить сами, а не питаться полуфабрикатами - так выходило дешевле. Было очень тяжело - но зато они жили в Москве и готовились поступить в театральный.

Домой она все-таки дозвонилась. В первый раз трубку снял отец.

- Ну, дочка, натворила ты дел, - вздохнув, сказал он. - Мать извелась вся, даже в милицию хотела заявление подать, да у нее не приняли. Ты хоть поступила?

Лена помолчала, потом выдавила:

- Нет.

Она вдруг почувствовала себя жутко виноватой перед матерью. Представилось, как та сидела ночами за кухонным столом, плакала и слушала шаги, раздающиеся на лестничной площадке...

- Ну вот, - опять вздохнул отец, - видишь, не все так просто. А почему не взяли, объяснили?

- Ну, так получилось, - с досадой пролепетала Лена, осознавая, что именно так говорят родителям сотни не поступивших абитуриентов. Стало неприятно, даже невыносимо разговаривать на эту тему. Не объяснишь же всего, ведь наверняка подумает, что она просто оказалась бездарностью. Но отец не стал заострять на этом внимание, как будто ему и так было все понятно.

- И что теперь? Почему ты не возвращаешься?

- Послушай, па... Я уверена сейчас больше, чем когда-либо, что стану актрисой. Верь мне, пожалуйста, я не могу вернуться - это значило бы сдаться. Теперь я знаю, как надо действовать дальше. Со мной все будет в порядке, не переживайте.

- Легко сказать, - усмехнулся отец.

- Я бы хотела поговорить с мамой, - добавила она робко, - я понимаю, что доставила ей много переживаний. Она желала мне самого лучшего, но только вот наши мнения разошлись... Пожалуйста, попробуй объяснить это ей, я не уверена, что она поймет, но...

- Она все понимает, - ответил отец. - Просто, к моему несчастью, она такая же упертая, как ты. Знай, что я тоже не согласен с тобой, но уважаю твой выбор. Я считаю, что все свои ошибки ты должна сделать сама. Постараюсь поговорить с мамой, - пообещал он напоследок.

Папа сдержал слово и, на удивление Лены, имел в этом успех. В следующий раз трубку уже взяла мать и хоть и достаточно сухо, но поинтересовалась делами дочери.

- Спасибо, что соизволила позвонить, - иронизировала она, - я уже думала, совсем совесть потеряла. Не забывай, появляйся.

- Я буду звонить раз в неделю, - пообещала Лена.

И сдержала свое слово. Они стали регулярно созваниваться, разговаривать о житейских мелочах и вскоре забыли о конфликте. Все устроилось как-то удивительно ровно. Казалось, так всегда и было - она в столице, а родители там, в Магнитогорске.

Постепенно Лена привыкла к московской жизни, к толпам народа, суете и толкотне, машинам, тяжелому загазованному воздуху и той холодности, с которой люди относились друг к другу, - не то что в родных местах, где тебя каждая собака знает.

Иногда они с Катей гуляли в парке неподалеку, ели мороженое, катались на аттракционах, изредка ходили в кино. Но такие дни выдавались не часто, в основном из-за плавающего графика Лены - ее выходные чаще приходились на будни, а не на субботу и воскресенье. Она продолжала много заниматься, читала, репетировала, хотя и страшно уставала после четырнадцатичасового рабочего дня. Руки ее стали грубыми, какими бы кремами она их ни натирала, от нее постоянно пахло рыбой, и никакой душ не спасал. Но это не пугало Лену, ведь она шла к своей цели, пусть и малюсенькими шажочками. Через полгода хозяин, видя ее старание, перевел девушку на другой лоток, на овощи и фрукты. Стало немного легче. Потом получилось еще лучше - перешла в вещевую часть рынка торговать мягкими игрушками. А дальше и вовсе повезло. Научный сотрудник из института, где работала Катя, решил начать свое дело, открыл небольшую фирму и пригласил бывшую лаборантку пойти к нему секретарем. Катя от такого предложения отказалась (на тот момент она уже поступила в ГИТИС, добилась-таки своего), но «сосватала» знакомому Лену. После житья впроголодь двести долларов зарплаты показались ей несметным богатством. Даже с учетом того, что за квартиру она теперь платила одна, денег стало все равно больше, и Лена распорядилась ими с умом, не потратила на шмотки и развлечения, а стала посещать занятия у актрисы, подрабатывавшей репетиторством. И продолжала, продолжала каждую весну брать штурмом театральные вузы столицы.

На второй год она подала документы во все институты и дошла аж до второго тура и в Щуке, и в ГИТИСе - какой прогресс! На третий год она уже отправилась на экзамены без трепета, почти без волнения, как на работу. И недобрала всего один балл в Щепку, хотя получила пятерку по мастерству. Вот это было очень обидно. Ей ведь уже двадцать стукнуло, рядом с шестнадцатилетними абитуриентами она чувствовала себя переростком. Даже отец по телефону стал спрашивать - не поздновато ли думать о карьере актрисы? Она уже и сама не знала, поздно или нет. С одной стороны, сдаваться совсем не хотелось, даже привыкла из года в год поступать. А с другой стороны, сомнения стали с большей силой одолевать ее. И Лена решила - на следующий год последняя попытка, и все! Если нет - то нет, она признает собственное поражение. Ну, а если да...

Катя к тому времени уже училась в ГИТИСе, точнее, в РАТИ. И хотя Лена уже крепко стояла на ногах, работала офис-менеджером в небольшой редакции рекламной газетенки, неплохо зарабатывала и без проблем могла самостоятельно снимать квартиру, без подруги ей все равно было как-то не по себе, и она старалась почаще видеться с ней, жадно расспрашивала об учебе и делилась всем, что происходило в ее жизни.

Лена сильно изменилась внешне, отрастила волосы, теперь ее густая шевелюра пшеничного цвета мягкими и красивыми волнами спадала до самой талии. Она оставалась худой, даже еще больше похудела - а с чего в таком бешеном ритме толстеть, - но это пошло ей только на пользу, глаза, что ли, стали выразительнее. Единственное, чем она была жутко недовольна, так это нос - благодаря худобе он стал еще более заметен. Ну как же его спрятать? Но, похоже, кроме нее, этого недостатка никто не замечал, мужчины все чаще обращали на нее внимание. Прохожие подходили знакомиться на улице, верстальщики в офисе напропалую флиртовали, и даже клиенты компании нередко пытались пригласить куда-нибудь.

Долгое время Лена ни на кого не реагировала - было просто не до того. Обычно она всегда сразу устанавливала между собой и окружающими мужчинами невидимую границу, была со всеми вежлива, но холодна. И моментально пресекала легкомысленное заигрывание, кокетство или намеки в ее сторону. Но время шло, молодость брала свое. И однажды весной Лена совершенно неожиданно для самой себя влюбилась. Кто бы мог подумать, что она потеряет голову из-за своего же сотрудника? Вроде бы все мужчины в офисе давно стали своими, почти как родственники, никто из них особенно Лену не привлекал. Но недавно шеф сменил водителя. Стас сразу стал любимцем всех женщин. Смазливый, веселый, остроумный, как начнет балагурить - живот со смеху надорвешь. Сначала он Лене не очень понравился. А потом она даже не заметила, как стала с нетерпением ждать его появления, как по утрам, придя на работу, начала подолгу вертеться перед зеркалом, что охотнее всех смеялась над его шутками, что краснела при одном упоминании о нем. Он тоже уделял ей больше внимания, чем остальным девушкам, это было заметно. В один прекрасный день вдруг пригласил в кино. Лена была так счастлива, что потом так и не вспомнила, что был за фильм. Весь сеанс Стас, обняв ее, поглаживал то ее руку, то ее коленку, от чего по спине бегали мурашки и сладко ныло в животе. Из-за Стаса она совсем потеряла голову и уже через неделю после кино оказалась с ним в постели. Праздновали день рождения Галки, менеджера по рекламе, хорошенько выпили, Стас вызвался отвезти Лену домой (шеф в те дни был в отъезде), потом напросился в гости. Ну, и...

Уже на следующее утро Лена стала сильно сомневаться - правильно ли поступила? Какое-то дурное, нехорошее было у нее предчувствие. Стаса в офисе не было, да и неудивительно, небось спал еще, ведь уехал от нее около пяти утра, Лена с трудом помнила, как, сонная, закрывала за ним дверь. Напрасно потом она прождала его на работе - в тот день он на фирме так и не появился и даже не позвонил. На следующее утро промелькнул, но к ней не зашел, а быстренько проскочил мимо, улыбнулся, подмигнул, исчез за тяжелой дверью и больше не возвращался. Лена сначала растерялась, затем расстроилась... А потом ужаснулась, узнав, что к чему, от болтливой журналистки Ирки. Та, делая вид, что сочувствует и «хочет раскрыть ей глаза» на то, «на какого козла она клюнула», с плохо скрытым злорадством поведала, что об их связи уже знает весь офис, и вообще «Стас над ней прикольнулся». С притворно-сопереживающим видом Ирка сообщила, что водитель, оказывается, поспорил с мужиками, что переспит с ней, с Леной. Те уверяли, что ничего не получится, потому что Лена Горохова хоть и «симпотная», но слишком высокого о себе мнения, вечно нос задирает. Больше всех Чумилин шумел на эту тему, а Стас ему руку протянул и говорит: «Спорнем? На ящик пива». Верстальщики спор разбили, и Чумилин довольный еще такой ходил, думал, беспроигрышный вариант, а получилось наоборот...

После Иркиных откровений Лена проревела несколько ночей подряд, но днем в офисе старалась держать себя в руках. И это ей удавалось. Даже в тот ужасный момент, когда Ирка вылила на нее всю эту грязь и под конец бормотала что-то типа: «Я давно хотела тебя предупредить, да все никак не получалось», Лена, хотя внутри у нее все кипело, справилась с собой, улыбнулась и ответила: «Ничего страшного! Наоборот. Ты мне прям груз с души сняла. Я ведь все думала, как так с ним порвать, чтобы не обидеть. Ну очень уж он плох в постели...» Ирка обомлела и даже растерялась. Она-то ждала, что Ленка рыдать начнет... Ну уж нет, недаром Лена который уж год в актрисы готовится. И, как бы ни было тяжело, сколько бы слез ни оказалось пролито ночью в подушку, днем девушка играла свою роль отлично. К счастью, причина ее страданий недолго мозолила ей глаза - вскоре шеф уволил его за какую-то провинность.

Судьба вознаградила Лену на четвертый год жизни в Москве. Последняя запланированная попытка оказалась удачной. На тот момент она совсем уже этого не ждала и даже уже всерьез подумывала об экономическом образовании. Ну не все же жить мечтой, которой не суждено сбыться? Лена закрепилась в столице и приучила себя мыслить практично. Она была почти уверена - придется строить жизнь по-другому. Когда после экзаменов заглянула в список поступивших и не нашла в нем своей фамилии, Лена почти не расстроилась. Ничего страшного, не всем же в кино и на сцене играть, видно, права была мама, это не ее.

Девушка уже совсем успокоилась, когда вдруг ей позвонили. Приятный женский голос попросил срочно прийти в ГИТИС и сказал какую-то несуразицу по поводу ее зачисления. Лена восприняла это как шутку - ну точно кто-то из девчат прикалывается, но в институт все-таки пошла и, перед тем как зайти в деканат, на всякий случай заново просмотрела список. Каково же было ее удивление, когда она увидела свою фамилию, приписанную шариковой ручкой, в самом низу! Она долго не могла поверить своим глазам - это с ней происходит? Как такое может быть?

Выяснилось, что из пяти прошедших девочек, которые должны были попасть в ее группу, у одной не оказалось гражданства, и ей отказали. Следующей претенденткой была она, Лена Горохова.

* * *

Алла ехала домой в самое неудачное время - в вечерний час пик. Как раз тогда, когда мелкие клерки и менеджеры повылезали из офисов и теперь рвались в свои Бутово, Царицыно и Мытищи. В центре не протолкнуться от машин - и Аллу это страшно бесило. И кто, скажите на милость, решил, что все эти «конторы Никанора», где работает бульшая часть офисного планктона, обязательно должны находиться в центре? Открывали бы свои лавчонки в спальных районах! А центр оставили бы для жизни и работы приличным людям...

Домой, на Басманную, Алла добралась, уже будучи несколько на взводе, сильно уставшая, хотя вроде бы ничего особенного сегодня не делала, в бутиках своих даже не появлялась, только по телефону с помощницами разговаривала. А вымоталась так, точно сама целый рабочий день за прилавком отстояла.

Присев на пуфик в холле, она вытянула ноги в рыжевато-коричневых, в тон накидке, туфельках и невольно залюбовалась. Не столько туфлями, сколько своими ногами - такими они выглядели стройными и грациозными, загорелыми и гладкими. Все-таки, что бы там Илья ни говорил про пустые траты денег, солярий, салон красоты, где она только вчера сделала эпиляцию, и все остальное в этом духе ей просто необходимо как воздух. Вот какие результаты это дает, ножки - прелесть. Туфельки тоже ничего, но они уже старые, им скоро год. А что делать? Был бы у нее хороший муж, который нормально бы ее обеспечивал... А так - приходится самой крутиться...

- Слушай, ну ты упрям, Емельянов! - услышала она вдруг грубоватый женский голос, доносившийся из гостиной. - Говорю тебе, ехать надо, и не медля!

Что это они развоевались? Алле стало любопытно, она прислушалась, прокравшись по холлу на цыпочках.

- Сколько можно повторять, никуда я не поеду, - негромко возражал за дверью Илья. - Не хочу, и все! Я никогда на задних лапках перед такими не бегал и не стану!

- Да конечно, не бегал! Конечно! А зачем? Когда есть Марина! Она все за тебя сделает!

Алла усмехнулась. Хоть и не любит она Маринку, а проблемы у них обеих с Ильей совершенно одинаковые.

- Ну что ты завелась? - все так же тихо заметил Илья, и Алла была уверена, при этом поморщился, очень уж не любил он разговоры на повышенных тонах. - У меня сейчас от твоего крика голова лопнет.

- Да пусть лопнет, пусть лопнет! - горячилась Марина. - Емельянов, ты - дебил! Ты хоть понимаешь, сколько у него бабок? Понимаешь? Ты считать еще не разучился? Вот и посчитай свою выгоду, если продашь ему хоть одно свое полотно! А он купит, обязательно купит две твои картины, а то и больше. Тебе всего-то навсего надо слетать к нему домой. Ну не хочет он покупать кота в мешке.

- Тогда пусть сам сюда приезжает и выбирает, - упирался Илья. - С какой это стати овес за лошадью должен ходить?

- Ты не лошадь, Емельянов, ты упрямый осел! Ну что, от тебя убудет - слетать к нему? Миславский вон слетал, и ничего, жив остался, еще и две картины свои впарил... - Марина вдруг замолкла, поняв, что ляпнула в порыве чувств что-то не то.

Стоя в холле, Алла покачала головой - теперь ее муж точно ни за что не согласится: своего бывшего однокашника Миславского он на дух не переносит и по его следам вряд ли пойдет.

- Миславский? - переспросил Илья. - Вот пусть Миславский ему в ножки и кланяется, а я не буду.

- Ну и иди ты к черту! Достал ты меня! Нянчусь с тобой, как с ребенком, ей-богу! Тогда сам и ищи себе покупателей! Все, чао!

Алла предусмотрительно отскочила подальше, и правильно сделала - дверь тотчас распахнулась настежь, и в холл вылетела растрепанная и раскрасневшаяся Марина. Бурные эмоции совсем не красили ее, что Алла не преминула отметить. Помощницу мужа она всегда считала женщиной непривлекательной, а главное - не умеющей за собой следить и правильно себя подать. Как там выразилась Коко Шанель, «если женщина к тридцати годам не стала красавицей, то она дура»? Вот-вот, тот самый случай. Этот жиденький хвостик на голове, эти вечно мешковато сидящие, пусть и недешевые, темные деловые костюмы, которые она постоянно носит, эта неудачно подобранная оправа очков, которые ее так старят... И как она в подобном виде ухитряется иметь дела с респектабельными людьми, покупателями картин? Они же в основном мужчины... Уму непостижимо!

В порыве чувств Марина даже не поздоровалась с ней, так, едва кивнула. Пролетела мимо и уже с порога выкрикнула Илье:

- Я ушла, Емельянов! Подумай о нашем разговоре! Завтра жду от тебя ответа! Надеюсь, ты одумаешься!

Алла даже рта не успела открыть, чтобы перекинуться парой слов с гостьей, как та ускакала, напоследок громко хлопнув дверью. Поскольку муж из гостиной не выходил и даже не ответил Марине, Алла решила сейчас его не трогать. Заглянула в кухню, где соседка Антонина, помощница по хозяйству, уже заканчивала готовить ужин, и отправилась в спальню, переодеваться в домашнее.

Увидев за ужином жену, Илья удивленно вскинул брови:

- Ты уже дома? Надо же, какая приятная неожиданность. А где Максим, не знаешь?

- Он будет поздно. - Алла положила себе на тарелку ложечку салата, заправленного оливковым маслом, налила в высокий узкий стакан свежевыжатый сок из моркови и грейпфрута.

- Опять гулянки? - нахмурился Илья.

Не без зависти Алла следила за тем, как он орудует ножом и вилкой, отправляя в рот кусочки жареного мяса. Счастливый! Ей бы такую конституцию, чтобы есть по вечерам жирную свинину, щедро залитую расплавленным сыром, и это никак не отражалось бы на фигуре...

- А что такого? - с некоторым вызовом парировала она. - Ему девятнадцать лет, и он влюблен. Когда же ему гулять, как не сейчас?

- Влюблен? - Илья так удивился и заинтересовался, что перестал есть. - Максим влюбился? Не верится даже... А я и не в курсе. И кто эта девушка?

- Сама не знаю, - из вредности Алла не стала ничего рассказывать мужу. Пусть это останется их с сыном общим секретом. - Какая-то Лена Горохова. Я ее и не видела ни разу.

- Жаль... Было бы любопытно на нее взглянуть. Но, по крайней мере, его чувства взаимны, у них все хорошо? - допытывался муж.

- Господи, ну откуда я знаю! Что ты ко мне пристал?

Илья пристально посмотрел на жену и соизволил поинтересоваться:

- Ты чем-то расстроена, да? Что-то случилось?

Та пожала плечами:

- Да нет, ничего особенного не случилось... Хотя, конечно, радоваться тоже особо нечему.

- А что такое? - Илья отодвинул от себя пустую тарелку.

- Да все то же. Будто ты не знаешь! Денег вообще нет. Дела у меня в бизнесе как-то не очень идут, еле-еле свожу концы с концами, прибыли практически ноль. А нам столько всего нужно, прямо голова идет кругом! Зима ведь на носу. Машину надо будет «переобуть», да и вообще хорошо бы ее в сервис отогнать, на то, на се... Шубу купить, у Макса тоже куртка уже старая... Он жалуется, что и компьютер ему давно пора обновлять. Да и сессия его не за горами, опять придется за экзамены платить, а мне вообще нечем. Сколько можно к папе обращаться?

- А нечего за него платить, - буркнул в ответ Илья. - Пусть сам учится. Почему-то мне в его годы никто отметки не покупал - и ничего, я учился, и хорошо учился, еще и стипендию получал. И подрабатывал, потому что на эту стипендию жить было невозможно.

- Ну, ты-то понятно, у тебя ни отца, ни матери к тому времени не было, - решительно возразила Алла. - Но Макс-то у нас, слава богу, не сирота! Или ты хочешь, чтобы он в армию загремел? Мне тоже папа с институтом помогал - что тут такого?

- Алла, мы уже тысячу раз говорили об этом, - устало сказал Илья. - Есть ли смысл начинать разговор в тысяча первый? Все равно он ни к чему не приведет, каждый останется при своем мнении, только поссоримся. А если нет денег, то, может быть, стоит пореже покупать всякие побрякушки? - Он указал на ее золотые часики.

- Ну, знаешь ли! - взорвалась Алла. - Мне эти побрякушки, между прочим, не ты даришь, а я сама на них зарабатываю! Ты еще и радоваться должен, что я от тебя ничего не требую. Других женщин мужья полностью обеспечивают. Вон Оля Буковская, жена твоего лучшего друга, вообще не работает, а как они живут! Несколько раз в год за границу ездят, дом загородный строят. Нам такое и не снилось! И вместо того чтобы упрекать меня за мои траты, ты лучше на себя посмотри! Хоть бы что-то из своих картин, которыми ты полквартиры захламил, продал! Так, глядишь, и деньги бы появились... Не все же на моей шее сидеть!

- Алла, ты что?! - ахнул Илья. - Ты хочешь сказать, что я сижу...

Договорить она ему не дала. Сорвалась с места и, звонко цокая каблуками - Алла и дома носила «приличную» обувь, - выскочила из комнаты.

А Илья долго еще сидел над остывшей чашкой чая, думал о том, как все сложилось, недоумевал...

Когда они познакомились, он заканчивал Строгановку. Недавно нашел свою фотографию тех лет и улыбнулся. Смешной он тогда был. Худющий, как жердь, глаза горят, волосы длинные, свободная блуза с воротником апаш и шейный платок... Тогда казалось, что так, и только так должен выглядеть настоящий художник. Сейчас и вспомнить потешно. А Алле только-только исполнилось восемнадцать. Единственная дочка обеспеченных родителей, балованное дитя, привыкшее мгновенно получать все, что понравится.

Их роман начался бурно, как вихрь. Познакомились на вечеринке, на дне рождения однокурсницы, и Илья сразу же потерял голову. Платиновая блондинка с карими глазами и удивительно светлой, молочной белизны, кожей показалась ему ослепительной красавицей, только что не богиней. Он влюбился до умопомрачения. Алке кто-то наболтал, что Илья Емельянов гений и обязательно прославится. Она поверила и захотела его. Захотела так, как хотела новые сапожки, кофточку или браслетик. Мое это должно быть - и все тут.

На тот момент Алла только недавно открыла для себя радости секса и бурно наслаждалась ими. Но предыдущие ее партнеры были мужчины старше ее, хоть и более опытные, но сдержанные, лишенные юных восторгов и сентиментальности. Илья - молодой, влюбленный, горячий, выгодно отличался от них в ее глазах. Он боготворил Аллу, вторую женщину в его жизни. Первая была случайной, роман с ней вышел пошлым и приземленным, как ни пытался Илья убедить себя, что это настоящая любовь, у него ничего не получилось. Не то что с Аллой.

Два месяца прошло как в угаре, а на третий выяснилось, что Алла беременна. Случился настоящий скандал в благородном семействе Ханаевых. Мать настаивала, что первый аборт вреден для здоровья, отец был против брака - не для нищего студента они растили и холили свою обожаемую дочурку. Единственное, что хоть как-то примиряло его с Ильей, была большая квартира в центре. Все остальное дедово наследство, включая дачу под Яхромой, тот продал, когда заболела мама. Денег на лечение Илья тогда ухлопал кучу, но они не помогли. За год до его знакомства с Аллой мама умерла от сердечной недостаточности.

В итоге свадьба все-таки состоялась. Шикарная, в банкетном зале ресторана «Прага», на семьдесят пять человек гостей, с роскошными подарками и автомобилями «Чайка». Но в семью Илью так и не приняли. Все время давали понять, что есть мы, Ханаевы (в это понятие входила и Алла), а есть ты. Мы отдельно - ты отдельно.

Илья получал стипендию и подрабатывал, но на содержание семьи этого, конечно, не хватало. Тем более когда семья - это Аллочка, привыкшая к красивой жизни, такси, ресторанам, покупаемым у спекулянтов импортным тряпкам и духам, к ежегодному отдыху в Прибалтике или Крыму. Поэтому само собой вышло так, что у мужа и жены сразу же образовались разные кошельки. На деньги Ильи покупались повседневные продукты и вещи для него - художественные принадлежности и изредка одежда. На деньги Аллы, точнее, ее папы - вся та роскошь, к которой она привыкла. Но все равно Илья был счастлив. Он наслаждался жизнью с любимой и старался не замечать того, что могло это омрачить.

К ожиданию ребенка новоиспеченные супруги тоже относились по-разному. Илье очень хотелось сына, и он с нетерпением ждал его появления, заранее полюбил, выбрал имя Максим - так звали героя любимой кинотрилогии[Кинотрилогия Г. Козинцева и Л. Трауберга: «Юность Максима» (1934), «Возвращение Максима» (1937), «Выборгская сторона» (1938).] деда. «Крутится-вертится шар голубой», - напевал Илья за работой в своей студии, представляя, как будет гулять с голубой коляской, как станет учить малыша рисовать, как ответит на все-все его вопросы, которыми, как известно, дети в определенный период так и засыпают родителей.

Настроение Аллы мало походило на его блаженное состояние. Она словно вообще не думала о том, что будет через несколько месяцев. К счастью, она переносила беременность легко и потому продолжала вести прежний, досвадебный образ жизни. Встречалась с подружками, прогуливала институт (она училась в Плехановском), бегала по магазинам и портнихам и много времени проводила у мамы с папой - одна, без него, потому что Илья старался появляться там как можно реже. Иногда Алла вдруг становилась капризной, придиралась к мужу, могла расплакаться из-за пустяка, например глядя в зеркало и досадуя на то, что фигура испортилась. Но он относился к этому с пониманием, был уверен, что скоро это пройдет, и всегда старался поддержать жену, обнять, утешить.

Их быт был совершенно неустроен, несмотря на то что сразу после свадьбы тесть, сделав тщательную ревизию в его квартире, организовал ремонт, заставил выбросить большую часть «старой рухляди» (Илья с огромным трудом отвоевал лишь несколько дорогих сердцу вещей, с которыми были связаны самые яркие воспоминания) и обставил все современной мебелью, самой лучшей, которую только сумел «достать», как это называлось в те годы. Вести хозяйство юная Алла не умела, единственное, что у нее получалось, - это загрузить одежду в новенькую стиральную машину, также приобретенную ее родителями. Гладила и убирала она плохо, готовить не умела совсем. Поэтому питались молодожены или в кафе, или тем, что делал Илья. Для него не составляло никакой проблемы пожарить котлеты из кулинарии, сварить картошку или макароны, но Аллочка часто отказывалась есть его стряпню, считая подобную еду слишком калорийной.

Именно из-за еды и разгорелся их первый семейный скандал. Она была уже месяце на седьмом, когда Илья увидел в ее руках тонкую тетрадь в клетку и ненароком заглянул в нее через плечо жены. Он думал, что она занимается, изучает какую-нибудь политэкономию, но обнаружил в тетради таблицу калорийности продуктов.

- Ты что, на диете сидишь? - удивился он. - Зачем? Ты же совсем не поправляешься. Вон Оля Буковская, когда ждала Дашку, чуть ли не вдвое шире стала, а ты...

- А я потому и не толстею, что слежу за собой, - отвечала молодая жена. - У меня нет никакого желания из-за этого ребенка превращаться в кадушку.

Слова «из-за этого ребенка» больно царапнули. Как будто она говорила о чем-то неприятном... Раздосадованный Илья осторожно спросил, не вредно ли такое ограничение ребенку. Он ожидал услышать в ответ, что диету назначил врач, потому что во время беременности молодой маме нежелательно сильно поправляться (Оля Буковская даже в больнице лежала из-за лишнего веса). Но Алла сказала совсем другое. Что ей плевать и на врачей, и на Олю Буковскую и что никакие дети на свете не заставят ее уже в восемнадцать лет превратиться в жирную уродливую корову. Илья пытался доказать жене, что здоровье ребенка гораздо важнее ее фигуры, но она вообще не желала слушать его аргументы. Спорить с ней было тяжело, тем более что он всеми силами старался не расстроить жену. Но не удалось. Обозвав его придурком, она, заливаясь слезами, выскочила из комнаты и закрылась в ванной. Выйти оттуда ее заставили только долгие уговоры и извинения. А на следующий день еще и от тестя досталось.

- Что там у вас случилось? - спросил он крайне недовольным голосом. - Аллочка говорит, ты к ее питанию придираешься?

- Понимаете... - начал было Илья, но папаша жены был явно зол и не собирался выслушивать его объяснения.

- Она мне вчера звонит, вся в слезах... Это при ее-то положении? Ты головой думай хоть иногда! Я вообще понять не могу, что она в тебе нашла, а тут еще такие закидоны...

Не дослушав мораль, Илья положил трубку. О том, чтобы выяснять с женой, почему она жалуется отцу, не могло быть и речи. Опять, чего доброго, расплачется... Именно тогда он впервые подумал о том, что, похоже, был не прав, связавшись с семьей Ханаевых. Да, непросто ему будет... И ведь никуда теперь не денешься - вот-вот родится сын. Что это будет именно сын, они с Аллой не сомневались. Об этом говорили все приметы: и ее страсть к соленьям, и острый живот, и такая жуткая тяга к пиву.

Оставалось только одно проверенное средство - поговорить по душам с лучшим другом, Славой Буковским. Посидеть у него на кухне, выпить водки, выговориться, излив на собеседника все, что накопилось в душе, поделиться соображениями, что, видимо, поторопился он с браком, с ребенком - Алла еще слишком молода, чтобы быть женой и матерью.

Славка выслушал, похлопал по плечу:

- Ничего, старик, ничего. Все образуется.

И у Ильи не было оснований ему не верить. Слава уже был муж со стажем, дочке Дашке полтора года, жена Оля - полная противоположность яркой и непоседливой Аллы, хозяйственная, домашняя, скромная, отличная мать.

- Знаешь, как говорят поляки, - игриво подмигнул Славка, разливая остатки водки по стопкам, - в жизни мужчины должно быть три пани - для представительства, для уюта, в смысле - по хозяйству, и для постели. Лучше моей Оли пани по хозяйству не найти. Ну, а для представительства и для постели всегда есть пани на стороне...

Илья напрягся, ожидая, что друг будет развивать свою мысль и перейдет на Аллу, но Славка не сделал этого, а тактично замолк. Он вообще никогда не высказывался вслух о жене друга, но Илья подозревал, что Слава не воспринимает ее всерьез, считает всего лишь хорошенькой пустышкой. И чем дальше, тем больше оснований было у самого Ильи с этим согласиться.

Родила Алка легко и быстро. Обо всех нюансах, разумеется, заблаговременно позаботились ее родители, выбрали лучший роддом, договорились с врачами. Илье оставалось только мерить шагами вестибюль старого здания на Новом Арбате в ожидании благой вести, принесенной разве что не ангелом, а усталой санитаркой. Услышав «Емельянов, у вас сын!», он чуть с ума не сошел от радости. Хотелось кричать в голос, скакать до потолка и обнять весь мир. Весь сразу.

Забирали Аллу с малышом, разумеется, на машине тестя. Никакого праздника, никакого семейного застолья, чтобы обмыть ножки новорожденного, не было. Все прошло буднично - привезли, уложили в кроватку, попили чаю и разъехались. А пока Ханаевы втроем чаевничали на кухне, Илья стоял над колыбелькой, вглядываясь в лицо спящего сынишки.

Он очень боялся, что его отодвинут в сторону во всем, что касалось вопросов воспитания сына, но, слава богу, вышло иначе. Тесть к Максимке не очень-то проникся и свою отцовскую любовь на внука не перенес. Он по-прежнему в основном интересовался дочерью, а не новым членом семьи Емельяновых. Теща тоже больше была занята своими делами. Приезжала сначала раз в неделю, а потом и реже, на час-полтора, кудахтала над ребенком, перебирая всех близких и дальних родственников, на которых он, по ее мнению, был похож или не похож, и отправлялась восвояси. Алла от ухода за малышом быстро уставала, стала нервной, раздражительной. Глядя на все это, Илья начал сам заниматься ребенком, гулял с ним, пеленал, купал, вставал к нему по ночам, даже кормил, потому что молока у Аллы не оказалось. Что, похоже, нисколько ее не огорчило, даже наоборот.

Родился Максимка в июле, а уже с сентября Алла вернулась в институт, решив, что брать «академку» не стоит. Тем более что Илье, который летом защитил диплом, повезло устроиться художником в кинотеатр поблизости от дома. Такая работа не требовала постоянного присутствия и оставляла достаточно времени для ухода за малышом. Все свободное время он тратил на ребенка, развивал его и старался не пропустить ни одного момента взросления маленького человечка. Его совсем не напрягали эти занятия, скорее наоборот, было в радость постоянно открывать в своем сыне что-то новое, учить его и видеть, как тот на глазах с каждым днем становится старше и смышленее.

Пухленький Максимка был спокойным ребенком, скорее даже ленивым, любил вкусно поесть и вдоволь поспать. Илью это очень устраивало, у него оставалось время не только на работу, но и на творчество. С рождением сына его картины сильно изменились - изменился стиль, изменился взгляд на мир, изменилась тематика. Одно за другим создавались полотна, темой которых был маленький человечек, так круто повернувший его жизнь. Так появилась целая серия холстов, посвященных сынишке, - самых разных и самых любимых. Сначала Илья работал в реалистической манере, но затем все больше и больше стал склоняться к абстракционизму - именно этот стиль давал ему возможность выразить все свои мысли и чувства посредством сочных мазков и ярких красок. Апогеем того периода творчества стал их совместный рисунок с тогда еще совсем крошечным Максимкой. Сидя у него на руках, сынишка ухитрился испачкать ладошку в краске, а потом случайно ляпнул ею по уже загрунтованному и подготовленному для работы, но еще чистому холсту. Сердиться на малыша было бесполезно. Илья вгляделся в получившееся пятно и вдруг озарился идеей. Когда кое-как отмытый от краски Максимка был уложен спать, Илья поспешил в мастерскую. Вскоре картина была готова. Она получилась такой выразительной, такой радостной и жизнеутверждающей, что даже Марина, вечно критиковавшая все его работы, только руками всплеснула:

- Ну, Емельянов, ну ты гений! Это просто восхитительно. Такой позитив! Положительной энергией просто за версту прет. Слушай, надо немедленно выставить ее на продажу. С руками оторвут!

- Не, Марин. Эта, как и все остальные работы нынешнего периода, - он указал на картины, посвященные сыну, составившие уже немалую коллекцию, - останутся при мне. Как я могу их продавать? Это ведь часть Максимки, часть его и моей души!

- Слушай, художникам, конечно, излишняя сентиментальность только на пользу, но не настолько же, - рассмеялась она. - Этак ты никогда ничего не продашь, в каждой твоей картине будет часть души, - пыталась переубедить его Марина, но все было бесполезно. Он до сих пор не продал «Ладошку», хотя многие из найденных Мариной покупателей хотели бы ее приобрести.

Сразу после того, как Алла окончила институт, отец по знакомству пристроил ее на работу - администратором в крупный универмаг. Она предложила отдать Максимку в сад, но Илья не согласился. У него самого остались в памяти далеко не самые радужные воспоминания о детском саде - темные зимние утра, в которые еще так хочется поспать, а надо вставать и куда-то тащиться, невкусная еда, постоянные обиды от старших и более сильных ребят... Нет, ни к чему все это его сыну. Пусть высыпается и нормально питается дома. А для необходимого общения со сверстниками всегда достаточно прогулок в саду имени Баумана и занятий в развивающих кружках, благо Дом пионеров тоже неподалеку.

Алла пожала плечами, сказала: «Делай, как знаешь» и вышла на работу. Илья ожидал, что с непривычки такой груз забот окажется очень тяжел для нее, но, к его удивлению, жена быстро втянулась в новое занятие и даже сделала карьеру, став через два года заместителем директора. Постепенно она отдалилась от него так, словно они прожили тридцать лет вместе и порядком надоели друг другу. Все ее мысли были заняты делами, сметами, бухгалтерскими понятиями, оборотом товара и многим другим. До них с Максимкой очередь доходила редко. Вечерами, когда она, усталая и измотанная, приезжала домой, то рассказывала в основном о рабочих проблемах, мало интересуясь тем, что происходит у них. А свободное время проводила где угодно, только не дома. Алка обзавелась нужными знакомствами, у нее появилось несчетное количество подруг - дружить с такой влиятельной дамой, через которую можно было доставать дефицитные товары, желали многие. А для своей семьи времени у нее не хватало совсем.

Втайне Илья надеялся, что Максим пойдет по его стопам, продолжит творческую династию Емельяновых. Именно поэтому он старался, как мог, привить сыну любовь к искусству. Совсем крошкой он часто приносил его в свою мастерскую (именно приносил, Максимка был еще настолько мал, что не мог самостоятельно вскарабкаться по лестнице на второй этаж), показывал картины, разрешал трогать кисти и краски, позволял рисовать прямо руками, окуная пальцы в акварель. Малышу подобная техника очень нравилась, он мог подолгу сидеть так, выводя ручками одному ему понятные рисунки. Однажды Илья увидел на его бумаге нечто, напоминающее цветок, и счастью отца не было предела. С еще большим рвением он стал заниматься сыном, развивал его вкус, показывал альбомы, водил по музеям. Как-то раз Максимка, когда ему было лет пять, взял альбомный лист, акварель и, подражая, как ему тогда казалось, отцу, наляпал на бумагу цветных пятен. И, очень гордый собой, побежал хвастаться:

- Папа, смотри, я картину нарисовал! Как у тебя.

- Интересное сочетание цветов... - похвалил Илья. - А что это? Что нарисовано?

- Это... - мальчик растерялся. - Это машина.

- Какая машина?

- Просто машина.

- Просто машин не бывает. Бывают легковые, грузовые, автобусы... Бывают машины, которые стоят на месте, машины, которые едут, машины, которые мчатся быстро-быстро. Какую именно машину ты рисовал?

- Я не придумал.

- Если не придумал, то хорошей картины не будет. Понимаешь, сначала надо ее увидеть, понять, что ты хочешь ею сказать, и только потом браться за рисунок.

Максим попробовал, но получилось плохо. От досады он даже расплакался.

- Не переживай, - утешал отец. - Сразу ни у кого ничего не получается. Рисовать надо очень долго учиться. Пробуй рисовать машины, чашки, деревья... Сядь перед машиной и зарисуй ее. Это называется с натуры. Как на картинках, которые мы с тобой все время смотрим.

- Но ты рисуешь совсем не так! - возразил сынишка. - У тебя нет машин и чашек, просто цветные кляксы. Я хочу рисовать, как ты. Так проще.

Илья рассмеялся:

- Если бы они были просто цветными кляксами, они не были бы картинами. В каждом абстрактном рисунке есть смысл, настроение, эмоции. Зачастую содержания в них гораздо больше, чем в обычном реалистическом изображении, потому что больше возможностей.

Ребенок внимательно выслушал его лекцию. Что уж он понял из нее и какие сделал для себя выводы, Илье было неведомо, но впоследствии он часто вспоминал этот их первый серьезный разговор об искусстве и подражании. Став постарше, Макс с удовольствием продолжал учиться рисовать, охотно ходил в художественную школу, овладел разными техниками. Однако, рисуя что-то свое, а не по заданию, он все чаще начинал подражать отцу. Было такое чувство, что он делает это почти подсознательно. И получалось очень неплохо.

Как реагировать на подобное, Илья не знал. С одной стороны, было даже приятно - значит, он такой значительный авторитет для сына, что тот во всем хочет следовать ему. С другой - хотелось, чтобы Максим нашел собственный стиль, свою индивидуальность и, возможно, впоследствии стал бы самостоятельной яркой фигурой в российской живописи, а не просто последователем малоизвестного художника Емельянова.

- Не переживай, - подбадривала Марина. - Еще рано делать выводы, он еще маленький... Да и нет ничего страшного в том, что он тебя копирует. Ты же знаешь, сейчас маньеризм в отдельный стиль выделяют. Тебе должно быть даже лестно, обычно маньеристы только большим мастерам подражают.

Проблема решилась сама собой, когда в подростковом возрасте Максим охладел к рисованию. Художественную школу еще с грехом пополам закончил, но продолжать дальнейшее обучение не захотел, даже в архитектурный институт отказался поступать. Выбрал, по совету деда, строительный университет, потому что черчение ему тоже всегда нравилось.

Нельзя сказать, чтобы Илью такое решение не огорчило. Но он не стал ничего говорить Максиму. Потому что не считал себя вправе навязывать кому-либо свое мнение - пусть даже и собственному сыну. А также потому, что, когда Макс достиг подросткового возраста, их отношения постепенно, но ощутимо охладились. Как раз в это время в стране начались перемены, произошло резкое расслоение на богатых и бедных. Семье Емельяновых-Ханаевых, как и всем другим семьям, тоже пришлось реагировать на то, что происходит вокруг. Алла и ее отец сумели извлечь из происходящего максимальную выгоду для себя, Илья же только растерялся, особенно после того, как его зарплата реставратора в филиале музея, куда он не так давно устроился, за какой-то год полностью обесценилась, а потом он и вовсе потерял работу - филиал, находившийся в помещении храма, закрыли и вернули здание церкви.

С тех пор и по сей день его жизнь превратилась в этакие качели, череду взлетов и падений. После тех картин, проданных в Швейцарии, все в жизни как-то резко и разом наладилось, появились деньги, Алла стала нежнее и внимательнее к нему, Макс глядел на отца только что не с обожанием. А потом все постепенно рассыпалось в прах. Деньги кончились, Алла вновь отдалилась от мужа, занялась своими бутиками, Макс все чаще стал говорить, что отец его не понимает и вообще ничего не понимает, что сейчас другая жизнь и другие ценности - все больше материальные, а не духовные. Иногда Илье казалось, что они с матерью заключили что-то вроде союза против него. Типа, мы, конечно, живем неплохо, но могли бы жить гораздо лучше, если бы уехали в Европу. Но мы не уехали - все из-за него! - и теперь не можем ему этого простить. Внимание родных на время возвращалось к нему лишь тогда, когда Марина продавала очередную картину, чтобы потом вновь перейти в безразличие и холодное равнодушие. На Аллу Илья просто махнул рукой, ему было уже все равно. А вот размышления о сыне и его будущем в последнее время стали очень болезненными. Ну не получилось вырастить из парня художника - бог с ним! Но вот человека, человека хочется видеть в своем любимом, единственном ребенке! А не получается.

На самом деле, обидно, очень обидно - недосмотрел он, Илья, упустил какой-то важный момент. Несмотря на то что посвящал сыну все свободное время, старался воспитывать в нем настоящего человека, Максим вырос совсем другим, нежели он представлял. Избалованный, не умеющий понять самого важного. Друзья ему важнее близких, родители - это лишь кошелек, и не больше. Никаких духовных интересов, голова забита всякими глупостями. Шляется по ночным клубам, как настоящий мажор, пудрит мозги девчонкам, возвращается домой под утро. И еще с Алкой у них постоянные хиханьки-хаханьки. Та сама вертихвостка и его в свою пустую жизнь затягивает, бегают вдвоем по тусовкам. С самого его рождения она была к Максу безразлична, а когда подрос, стала баловать и задаривать подарками, точно пытаясь откупиться за свое былое невнимание. Вот и результат! Хотя что винить женщину, сам он, Илья, растил его, значит, сам и сделал что-то не так...

Все-таки надо было им родить еще одного ребенка, может, тогда Максим и не вырос бы таким меркантильным эгоистом. И ведь хотел он, Илья, и уговаривал Аллу. Только та наотрез отказывалась.

- Смерти моей хочешь? - возмущалась она. - Я от первых родов с трудом отошла, а фигуру три года восстанавливала. Второй беременности я не перенесу. Да и куда нам еще ребенок? Ты же знаешь, в наше время это непомерная роскошь. По-моему, одного Максимки хватит с лихвой!

И постепенно разговоры такие сошли на нет, как, впрочем, и интимная жизнь.

О том, что творилось у Ильи на душе, знали только Марина и Слава. Тот вообще однажды сказал:

- Лучше б у тебя, Илюх, девка родилась - тогда бы ушел от Алки, и дело с концом. А парню, согласен, отец нужен!

Илья только плечами пожал. Он считал, что и девочкам нужны папы, не в поле ребенка дело, а в том, чтобы ребенку было хорошо.

Но Славка возразил:

- Хочешь сказать, детям хорошо, когда их родители живут как кошка с собакой?

Тут он был прав. Илья лишь промолчал. Как бы ни складывалась его семейная жизнь, разводиться с Аллой и вместе с этим потерять Макса он не хотел. Надеялся, что еще все наладится, что с возрастом сын повзрослеет, поумнеет, поймет, что правильно, а что нет. Тем более что хорошие задатки у Максима оставались. В прошлом году, например, по собственной инициативе сделал отцу подарок на день рождения и преподнес не что-нибудь, а картину, написанную своей рукой. Илья был ошеломлен - он даже и не подозревал, что Макс еще продолжает рисовать. Очень даже неплохой был рисунок - все в той же, как и у отца, абстрактной технике, но уже гораздо более зрелый, выразительный, более умелый, что ли, чем то подражание, которое было раньше. Четкие линии, геометрические и немного выпуклые фигуры, разнообразие красок, а между тем именно такое сочетание как нельзя лучше создает радужное, совершенно фееричное настроение. Рисунок этот Илья повесил у себя в мастерской на самом видном месте и, работая, постоянно поглядывал на него.

* * *

У входа в любимое кафе напротив «Табакерки» Лена сбавила шаг. Глубоко вздохнула, прислушалась к своим чувствам и поняла, что очень волнуется, как перед выходом на сцену. С той только разницей, что то волнение было даже приятным. А это - какое-то мерзкое, липкое... Точно она идет на экзамен, к которому абсолютно не готова, и на все сто уверена, что с треском провалится.

По большому счету, Лене уже пора научиться доверять своей интуиции. Она ни разу еще ее не подводила. Чувствовала Лена, что поступит в театральный - и поступила. Понравилась ей Катька сразу, с первого взгляда - дружат и по сей день, уже столько лет. Вот и с Максимом... Ведь говорил ей тогда внутренний голос: «Не надо, не связывайся!» Не послушалась. Теперь придется идти выяснять отношения. Сообщать, что она все обдумала и поняла, что им надо расстаться. Говорить неприятные вещи хорошему, в общем-то, парню, который ни в чем не виноват. Но деваться некуда. Она сама вызвала его на эту встречу, а раз сказала «А», то нужно говорить и «Б». Еще раз вздохнув поглубже, Лена собралась, как это у них называлось, и решительно потянула на себя тяжелую дверь.

Все началось с того, что весной, в конце апреля, что ли, она попала на очередную халтуру. Даже поступив в ГИТИС, Лена продолжала много работать, никогда не отказываясь ни от каких предложений - если только они не содержали в себе намека на интим.

- Ну что ж ты все никак не угомонишься? Не наработалась до института? - посмеивалась над ней Катя. - Это на тебя сила инерции действует, что ли?

Подруги снова жили вместе в одной комнате, только теперь в общежитии ГИТИСа. Вышло это так: отучившись три курса, впечатлительная и эмоциональная Катя вдруг заработала нервный срыв. Неудача на экзамене по специальности наложилась на переживания из-за несчастной любви - и в результате девушка, как следует нарыдавшись, не слушая уговоры Лены, бросила все и укатила к себе в Ростов, заявив, что с актерской карьерой покончено навсегда. Однако, пожив дома, сообразила, что поступила опрометчиво, через два года все-таки вернулась в Москву и ценой неимоверных усилий восстановилась в академии, оказавшись на том же курсе, что и Лена. Соседка Лены по комнате в тот год как раз закончила учебу, и у подруг получилось упросить коменданта, чтобы их поселили вместе.

Лена отшучивалась в ответ на Катины подколки, но оставалась верна себе. Она не была жадной - просто думала о будущем. Катя может себе позволить ни о чем особо не беспокоиться, у нее и знакомств куча, и родители небедные. А у Лены папа уже на пенсию вышел (она у них поздняя), и мама копейки получает - это она, дочь, должна им помогать, а не ждать от них помощи. Студенческие годы пролетят быстро, а как сложится ее дальнейшая судьба - неизвестно. В стране неразбериха, снимать кино почти прекратили, да и в театрах творится непонятно что... Сможет ли она найти хорошую работу или придется опять идти на рынке торговать? А если сможет, то как скоро? Через год, через два, через пять? А ведь эти годы нужно будет как-то протянуть. Потому Лена Горохова и не отказывалась ни от каких заработков, деньги старалась не тратить на шмотки и удовольствия, а потихонечку копила. На будущее.

Работы у Лены бывали разные. Бегала по озвучкам, по массовкам, записывалась на радио, выступала на праздниках, играла с детьми в клоунском костюме и гриме... Всего и не упомнишь. То предложение, которое получила Катька через кого-то из своих многочисленных знакомых, показалось одним из самых лучших. Всего-то и дел, что на презентации в дорогом отеле походить по залу в древнегреческих туниках, изображая то ли богинь, то ли просто античных девушек, украсить вечер, поулыбаться гостям. И за такую вот ерунду - целых пятьдесят долларов. Прямо, можно сказать, счастье с неба свалилось.

- Эту презентацию какая-то бизнес-леди устраивает, - щебетала Катька, пока они в специально выделенном номере отеля переодевались, гримировались и делали друг другу прически, вплетя в волосы живые цветы. - В честь открытия нового бутика. У нее целая сеть магазинов фирменных шмоток. Наверняка знаменитости какие-нибудь будут, пресса... Глядишь, и наши с тобой фотки куда-нибудь в журнал попадут.

Приехав на мамину презентацию одним из первых, Макс сразу обратил внимание на девушек и юношей в белых туниках и сандалиях с длинными, до колен, крест-накрест переплетенными ремешками. «Древние греки», их было человек десять, то бродили по залу, то застывали в картинных позах, должно быть, изображая классические скульптуры. Макс только усмехнулся про себя, приколовшись над затеей, которая показалась ему абсолютно дурацкой, - и вдруг увидел среди «статуй» очень красивую блондинку с великолепной стройной фигуркой. Легкая ткань изящно облегала ее тело, позволяя заметить и тонкую талию, и красивую грудь, небольшую, но безупречной формы. Судя по луку на плече и колчану со стрелами на боку, девушка изображала Артемиду-Диану, и этот образ отлично сочетался с чуть холодным и надменным выражением ее лица.

Привыкший сразу же бросаться в бой, когда дело касалось девчонок, Макс тут же устремился к ней, но сообразил, что, разговаривая со статуей, и сам будет выглядеть глупо, и ее поставит в неудобное положение. Пришлось дождаться, пока фигуры в очередной раз «оживут» и начнут наворачивать круги по залу. Улучив такой момент, он подошел к понравившейся девушке, дефилировавшей под руку со смуглой пышной брюнеткой.

- Привет, девчонки! - весело поздоровался Макс.

Брюнетка улыбнулась и сделала попытку остановиться. Блондинка внимательно посмотрела на него большими серыми глазами, с достоинством наклонила голову, отвечая на приветствие, и повлекла подругу дальше.

Слегка удивившись такому повороту событий, Макс решительно последовал за ними.

- Меня зовут Максим, - проговорил он. - И я, между прочим, сын хозяйки этого вечера.

На девять из десяти девушек подобное заявление обязательно должно было произвести впечатление. Парень, у которого мама устраивает подобные тусовки, непременно должен быть при деньгах, а от таких знакомств не отказываются. Брюнетка стрельнула по нему заинтересованным взглядом и тут же выпалила:

- А меня Катя, а ее Лена.

Но блондинка Лена даже не смотрела в его сторону.

- Кать, скажи, а почему Лена меня игнорирует? - Макс продолжал вышагивать с ними рядом. - Она не хочет разговаривать со мной?

- Ну, не знаю... Наверное, она в образе, - улыбнулась Катя.

- Понятно. Диана-охотница, презирающая мужчин, - он не упустил возможности щегольнуть знаниями античной мифологии, которые благодаря отцу и приобрел еще в детстве.

Наконец-то блондинка удостоила его взглядом.

- Я вас не игнорирую, мне просто не о чем с вами говорить, - ответила Лена твердым и очень мелодичным голосом. От его звучания у Максима аж дыхание перехватило.

- Очень жаль, - демонстративно огорчился он. - А мне, Катя, так понравилась твоя подруга... Я очень хотел бы ее увидеть снова. Может, она все же подумает и согласится дать мне свой номер телефона?

- Нет. Я считаю, что это совершенно ни к чему, - сказала, как отрезала, Лена. - Извините, нам надо работать.

И они двинулись дальше, а обалдевший Макс остался на месте. Он был очень обижен. В первый раз в жизни его так отшили! И что теперь делать? Конечно, можно было просто плюнуть. Мол, не очень-то и хотелось, тоже мне, цаца. Нанятая комедиантка, а строит из себя!.. Да тут вокруг полно девчонок, которых только помани, тут же кинутся ему на шею. Но самолюбие Максима оказалось крепко задето, а он считал себя человеком самолюбивым. И настойчивым. Решил, что надо попытать счастья еще раз. А для начала разузнать, кто они такие.

Он подошел к маме, но та была так занята разговором с дядей Владом, что даже не сразу поняла, чего хочет от нее сын. Какие девушки? Ах, эти? Она понятия не имеет. Обслуживающий персонал нанимала Вероника, ее помощница. Так что все вопросы к ней.

Разыскав Веронику, Максим продолжил расспросы и выяснил, что интересующие его девушки - студентки театральной академии. Кажется. Тогда у него родилась неплохая идея.

- Как человеку, имеющему прямое отношение к организации этой тусовки, - важно сказал он, снова подойдя к подругам, - мне поручили позаботиться о вашей безопасности и, когда презентация завершится, отвезти вас домой.

Блондинка только пожала обнаженными плечами. Зато брюнетка обрадовалась:

- Вот здорово, а, Лен?! Не надо будет тащиться своим ходом ночь-полночь.

Приняв легкий кивок Лены за согласие, Макс радостно проговорил:

- Тогда еще увидимся. Я найду вас, когда все закончится.

Больше он весь вечер не подходил к ним. Пил шампанское, ел клубнику, канапе и маленькие пирожные, болтал и смеялся с мамиными знакомыми. Но краем глаза все время высматривал тоненькую фигурку в белоснежной тунике, с цветами в белокурых волосах.

Праздник затянулся, актеров отпустили только после полуночи. Максу пришлось еще подождать, пока девушки переоденутся и смоют грим. У крыльца отеля он сразу же поймал машину. У него был план усадить брюнетку рядом с водителем, а самому сесть на заднее сиденье с блондинкой, но та разгадала его маневр и сразу же села вперед. Максу ничего не оставалось, как устроиться сзади вместе с Катей.

Та оказалась простой компанейской девчонкой. Всю дорогу они весело болтали. Предаваясь беззаботному разговору, Макс тем не менее гнул свою линию, пытаясь как можно больше узнать о заинтересовавшей его девушке. Катя простодушно рассказала и где находится их вуз, и когда начинаются и завершаются занятия, и то, что они обе живут в общежитии. Лена за всю дорогу не проронила ни слова.

На Трифоновской улице, куда домчало их такси, Максим попросился было в гости, но получил решительный отказ. Время позднее, они устали, да и в общагу его все равно не пустят, у них с этим очень строго. Пришлось ехать домой несолоно хлебавши. А девушки, поднимаясь на свой этаж по темной лестнице, разговаривали вполголоса.

- Ленка, ну что ты? - недоумевала Катя. - Парень вполне ничего, и ты ему понравилась... Чего ты так себя ведешь-то?

- Да по многим причинам, - шепотом отвечала Лена. - Во-первых, ты что, не видишь, что он пацан еще совсем? Ему наверняка и двадцати лет нет. Насколько же он нас младше? Но дело даже не в этом. Просто этот Максим, судя по всему, такой типичный золотой мальчик, сынок богатых родителей. Ему нужно развлечение на одну ночь, чтобы наутро забыть, как меня зовут. Но мне-то такое на фиг не сдалось!

Однако Лена была не совсем права. Возможно, будь на ее месте другая девушка, посговорчивее и полегкомысленнее, именно так оно бы все и случилось. Но Лена твердо сказала «нет». И теперь белокурая античная богиня с мелодичным голосом и надменным взглядом серых глаз никак не шла у Макса из головы. Он никак не мог уснуть и чего только не передумал за это время. То клялся себе, что умрет, но завоюет внимание этой строптивой блондинки, то проклинал ее на чем свет стоит, то пытался найти объяснения ее неприступности. Может, она лесбиянка? Или у нее уже есть постоянный парень? Вдруг она вообще уже замужем? Или у нее идиосинкразия к парням со сломанными носами и оттопыренными ушами.

Проворочавшись всю ночь, он встал ни свет ни заря, поймал машину и помчался на Трифоновскую, к общежитию ГИТИСа. Занял позицию напротив крыльца и приготовился ждать. Максим был уверен, что вскоре увидит Лену - такие, как она, учебу не прогуливают.

Дверь то и дело распахивалась, ребята и девчонки по одному, по двое и целыми компаниями покидали общагу и отправлялись по своим делам. Макса удивило, что далеко не все проходившие мимо него девушки были хорошенькими. Ему казалось, что будущие артистки и звезды шоу-бизнеса обязательно должны быть привлекательны. Но нет - очень многие обладали хоть и незаурядной, но далеко не красивой внешностью.

Минут через пятнадцать, когда он уже здорово устал от ожидания, наконец появилась Лена. Только сейчас Макс обратил внимание на то, как скромно она одета - стоптанные сапожки, светло-серый плащ, явно не дорогой и уже не новый, на шее повязан дешевенький лиловый платок из тех, что продают в переходах метро. Блондинка думала о чем-то своем и была уже готова пройти мимо, не заметив его, когда он окликнул ее.

- Максим? - На лице Лены мелькнуло удивление, даже недоумение. - Что вы здесь делаете?

- Я приехал к тебе, - сказал он, делая упор на последнем слове.

- Зачем?

- Так просто. Увидеться, пообщаться...

- Кажется, я вчера ясно сказала, что к общению не расположена?!

- А я надеялся, что ты можешь передумать, - улыбнувшись, произнес Макс. - Давай куда-нибудь зайдем, в кафе какое-нибудь, что ли...

Девушка помолчала несколько секунд, словно поколебалась, и, посмотрев ему прямо в глаза, ответила:

- Послушайте, Максим. Вы ошиблись. Не надо думать, что если нас нанимают выступать на вечер, то можно нанять и на ночь... на другую роль. Я актриса, а не проститутка. Это всегда были разные профессии, хотя некоторые до сих пор считают, что это одно и то же.

Макс даже опешил от такого отпора:

- Лена, я совсем не хотел... тебя... то есть вас, обидеть. И даже не думал принимать за проститутку. Просто вы заинтересовали меня. Ну, как девушка, то есть как человек... - он замолчал, поняв, что запутался в собственных словах. Стало очень стыдно, хоть сквозь землю провалиться.

- Это, конечно, другое дело, - кивнула она, - но все равно ничего не меняет.

- Почему? Мы могли бы сходить куда-нибудь...

- Сомневаюсь, что это получится. У меня очень мало времени.

- Сейчас?

- Вообще.

- И все-таки, может, ты дашь мне номер своего мобильного?

- И мобильного у меня нет. Так что до свидания, Максим. Всего хорошего.

И зашагала прочь.

Максим закурил сигарету, но тут же со злостью бросил ее на землю. Ерунда какая-то выходит! Да кто она такая, чтобы он бегал за ней?! Приезжая, в общаге живет, а ведет себя, как королева... Он злился и на нее, и на себя, давал себе слово, что больше не станет думать об этой высокомерной блондинке, даже имя ее забудет... Но на следующее утро вновь стоял у дверей общежития.

В этот раз Лена вышла вместе с Катей. Брюнетка сразу увидела Макса и засмеялась:

- Какие люди и без охраны!

Блондинка встретила его не столь приветливо:

- Максим, но мы же вроде обо всем вчера поговорили...

- Вчера ты сказала, что очень занята, - произнес Макс заранее подготовленную фразу. - Но я приехал узнать - может, ты сегодня хоть немного освободилась?

Девушка не успела ответить - это сделала за нее подруга.

- Кстати, Ленок, кто только что говорил, что нынешний вечер у тебя относительно свободный? Вот и проведи его с молодым человеком - раз он так этого жаждет.

Макс был уверен, что Лена сейчас отчитает подругу, которая лезет не в свое дело, в резкой форме объяснит, что сама будет за себя все решать. Но, к его удивлению, она промолчала, замялась в нерешительности, а потом вдруг улыбнулась:

- Да вы что, сговорились, что ли?

Так большое спасибо Кате, Лена все-таки согласилась на первую встречу с ним - в семь часов, в недорогом кафе рядом с ГИТИСом. Она пришла туда вовремя, не опоздав ни на минуту, заказала минимум - воду и салат - и настояла на том, что заплатит за себя сама. Сначала разговор у них не клеился, девушка неохотно отвечала на личные вопросы, и, чтобы хоть как-то поддерживать беседу, Максу пришлось рассказывать о себе, в основном о своей семье. Лена оказалась отличной слушательницей, было такое чувство, что ей действительно интересно все, что он говорит. К удивлению Максима, ее внимание привлекла не столько мама с ее бутиками (обычно всех девчонок это очень интересовало), сколько отец, его творчество, его разговоры с сыном, его рассуждения об искусстве. Увлекшись, Макс развивал и развивал эту тему, то и дело переходя на эпизоды из своего детства, воспоминал и то, и это и даже, сам себе удивляясь, поведал своей собеседнице несколько таких вещей, о которых никогда в жизни никому не рассказывал.

- Повезло тебе с отцом, - задумчиво проговорила Лена, когда Макс наконец замолчал. - Если бы мне встретился в жизни такой человек... Я хотела сказать: если бы мной кто-то в детстве так занимался, насколько все было бы проще, насколько удачнее сложилась бы моя жизнь...

Провожая Лену, он боялся лишний раз взглянуть на нее. «Вот сейчас скажет: спасибо за приятный вечер, но больше мы не увидимся - или еще что-нибудь в этом роде», - с ужасом ждал Максим. Но на его счастье, Лена не сказала ничего подобного. И даже, когда они прощались у крыльца, согласилась продиктовать номер своего пейджера. Правда, предупредила:

- Знаешь, когда я говорила, что занята, то не обманывала и не кокетничала. У меня действительно очень мало свободного времени. Такие вечера, как сегодня, выпадают крайне редко.

- Но я могу надеяться, что ты хотя бы иногда будешь проводить их со мной? - спросил он, чувствуя внутреннюю дрожь.

- Попробую... Но ничего не обещаю. И давай сразу договоримся - если у меня не получается, ты не обижайся, хорошо?

- Конечно!

Он был согласен на все. Сам факт того, что она предложила ему о чем-то договориться, одним махом закинул его на седьмое небо от счастья.

Целовать Лену на прощание он, конечно, не стал. Да что там - просто дотронуться, за руку взять - и то не посмел.

После этой встречи у него было удивительное чувство - будто душу вымыли изнутри жесткой щеткой. Как-то непривычно и вроде даже некомфортно - а в то же время так хорошо и легко...

До Лены весь его опыт общения с девушками был совершенно иного рода. Рано окунувшись в веселую жизнь баров и ночных клубов, Макс и подружек себе подбирал соответственных, что называется, «без комплексов», которые стремились лишь к тому, чтобы как следует оттянуться и погулять, желательно на его счет. Знакомства с ними были легкими, необременительными и ни к чему не обязывающими. Обычно Максим расставался с ними после первого же перепиха, ну, может, встречался еще раз-другой, если девушка оказывалась ну очень уж хороша в постели. Говорить с ними о детских обидах и папиных картинах ему бы и в голову не пришло. А Лена... Лена была совершенно иной. Словно из другого мира - серьезная, задумчивая... и при этом какая-то не очень счастливая, точно что-то ее угнетало.

От одной мысли, что он может больше ее не увидеть, Максим сходил с ума. И чтобы этого не случилось, стал по нескольку раз в день слать ей сообщения на пейджер. С утра «Доброе утро!», вечером «Спокойной ночи!». И обязательно вопрос о ее планах на ближайшее время. Вдруг у нее появится, как она это называла, «окно»? Тогда он все бросит и встретится с ней.

Примерно через неделю, может, чуть больше, «окно» появилось. Лена позвонила и предложила сходить с ней на новый фильм, который она хочет посмотреть. Потом, дней через десять, они увиделись вновь. И еще. И еще...

Он водил ее в кафе, заранее выбирая места попроще, но чаще они просто гуляли по московским улочкам, благо сезон был самый подходящий - весна, потом лето, - и разговаривали. Раньше ему и в голову не приходило, что разговаривать с девушкой может быть так интересно. Он и с друзьями-то таких увлекательных бесед никогда не вел. Если только с отцом - и то давно, когда был еще подростком. Сейчас-то они с батей здорово отдалились друг от друга. Под влиянием разговоров с Леной Макс все чаще стал жалеть об этом, но изменить что-то в отношениях в семье так и не собрался.

Лена тоже все больше раскрывалась во время этих разговоров. Макс многое узнал о ней. О ее родителях, от которых она уехала почти без предупреждения и до сих пор чувствовала перед ними вину за это. О том упорстве, с которым она поступала в театральный. О трудностях, которые ей пришлось преодолеть в первые годы жизни в Москве. О ее страстной любви к будущей профессии, к своему призванию. И о ее огромном нежелании чувствовать себя кому-то хоть чем-то обязанной.

В одну из первых встреч Макс решил сделать ей приятное и подарить сотовый телефон - мол, чтобы удобнее было нам с тобой общаться. Любая другая девушка на ее месте пришла бы в восторг от такого предложения. А Лена, наоборот, только услышав об этом, решительно заявила, что не может принять такого дорогого подарка. И раз и навсегда закрыла эту тему.

В другой раз она, разговаривая о будущем, поделилась с ним своими сомнениями в том, как сложится ее дальнейшая актерская судьба. Удастся ли устроиться на работу в московский театр или попасть в кино? Максим подумал, что таким образом она просит его о помощи, и воспринял это с радостью. В мыслях он уже практически решил проблему и был несказанно счастлив.

- Слушай, ты не волнуйся! - заверил он. - Ты знаешь, что у моей матери связи в самых элитных кругах Москвы. Наверняка есть и какие-нибудь театральные деятели и киношники, которые тебе могут помочь!

Но Лена наотрез отказалась:

- Я не хотела бы никуда устраиваться по блату. Это же ужасно и противно! Если меня не примут честным путем, нечестным я не пойду. Раз не взяли - стало быть, я этого не заслуживаю. Значит, мне лучше быть хорошей секретаршей, чем плохой актрисой!

Он снова почувствовал себя идиотом. Все-таки как с ней сложно: порой кажется, что она раскрылась перед тобой и вся как на ладони. А оказывается, она совсем не о том думала и не то говорила... Хотя, он почему-то был уверен, о своих сомнениях она сказала ему одному. А значит, все не так плохо.

Общаясь с ним, Лена держалась независимо, даже отстраненно, хоть и позволяла держать себя за руку, но не более того. А на него накатил какой-то жуткий страх, он отчаянно боялся сделать что-нибудь не то и потерять ее. Максим вдруг понял, что совсем не умеет ухаживать за девушками. Все те, которые у него были до Лены, сами вешались на него, первыми обнимали, сами приближали свои напомаженные губы к его губам, раздевались без малейшего стеснения. А она встречалась с ним, словно друг, приятель, похоже, совершенно не интересуясь им как парнем. Макс был в полной растерянности. Должен ли он сделать решительный шаг? А вдруг она обидится на это и уйдет, не захочет больше его видеть?

Как-то он повел ее в маленький кавказский кабачок, где кормили потрясающе вкусными хачапури по-аджарски и сациви. Лена с радостью согласилась пойти туда и, как только на столе появились первые блюда, с аппетитом принялась за них.

- Очень вкусно, просто прелесть! - говорила она, уплетая горячую, брызжущую соком лепешку с сыром. - Вообще-то я больше всего люблю простую еду, к которой привыкла с детства. Все эти экзотические кухни, всякие новаторские идеи и выкрутасы интересны, конечно, но только поначалу. Со временем осознаешь, что это все какое-то чужое, что ли... И понимаешь, что нет ничего лучше жареной картошки с хрустящим малосольным огурцом.

Максим в глубине души не был согласен с Леной. Его с детства водили по ресторанам, в том числе и за границей, приучая разбираться в высокой кухне. Но вслух он ничего не сказал, понимая, что Лену может это обидеть. Вдруг она подумает, что таким образом он хочет подчеркнуть, что он «из хорошей семьи», а она «провинциалка»?

На самом деле Макс совсем не считал ее провинциалкой. В Лене не было ни бескультурья, ни хамства, ни стремления нагло переть напролом, которые обычно и отличали лимиту, как называл таких людей Яр. По большому счету, она была воспитаннее и интеллигентнее многих знакомых Макса, которые родились и выросли в Москве. Но при этом она была очень естественна - это при такой-то профессии! В ней вообще не чувствовалось никакой фальши, он был уверен, что и со своими подругами она общается точно так же, как с ним. Совсем простая и в то же время удивительно сложная... Как и вопрос, который Лена вдруг задала ему:

- Послушай, не обижайся, но чего ты от меня хочешь?

Максим даже остолбенел от такого. Хоть они вот уже больше месяца встречаются, и ухаживает он за ней вовсю, и с самого начала не скрывает своего интереса, а все же вопрос поставил его в тупик, так что он только и промямлил:

- Ну... так... Просто мне понравилась девушка, и я хочу узнать ее поближе, что в этом особенного?

- Да нет, - Лена пригубила вино, - все вполне естественно. Я просто общаюсь с тобой все эти дни и не могу представить нас вместе всерьез. Как-то не укладывается в голове. Я же старше тебя... И вообще, мне кажется, таким парням, как ты, нравится другой типаж.

- Не стоит мыслить стереотипами.

- Ах, скажите на милость! - рассмеялась Лена.

- Ну, раз ты у нас такая откровенная, спрошу и я, - решился Максим. - Скажи, пожалуйста, какие у меня шансы общаться с тобой как со своей девушкой, а не как с приятельницей?

Лена на мгновение задумалась, светлые глаза ее потемнели.

- Шансы есть у всех, - уклончиво ответила она.

- Ну все же...

- Ты не сказал, что хочешь от меня, как я могу тебе ответить, какие у тебя шансы это получить?

- Ну, хорошо, какие у меня шансы получить твой поцелуй?

Она вдруг усмехнулась, перегнулась через стол, придвинулась к нему максимально близко, так, что даже цепочка, висевшая у нее на шее, заползла под его футболку, и он вдруг почувствовал ее губы, немного сладкие, с привкусом вина. Максим закрыл глаза и ощутил, как закружилась голова - то ли от выпитого, то ли от нахлынувших чувств. Второй поцелуй Максим получил уже около дверей общежития. На этот раз он проявил инициативу сам, и она не была против.

Все следующее утро он раздумывал над таким странным началом отношений. Почему он чувствует себя рядом с ней маленьким мальчиком? С другими-то девчонками всегда ощущал себя уверенно. Может, она права, дело в том, что она старше? Но сам понимал - возраст тут ни при чем. Это не годы, а характер. Лена - она такая... Какая? Он сам этого не понимал. Серьезная, рассудительная, холодная, неприступная. Но тогда почему она вдруг так к нему переменилась?

Максим и не догадывался, что переменами отношения Лены к нему он был обязан Кате. Подруга Лены была очень влюбчивой особой, в ее жизни постоянно кипели шекспировские страсти: романтические знакомства, бурные романы, сумасшедшая любовь, полеты во сне и наяву, потом драматические разрывы со слезами и нежеланием жить - и затем снова очередные знакомства и влюбленности. Лена наблюдала за всем этим с некоторым недоумением, ей было не понять пылкую Катерину. А та, как опытная жертва стрел Амура, постоянно капала подруге на мозги, объясняя, что нельзя так жить - точно монахиня в монастыре. Ни любви, ни постоянного кавалера, ни даже случайных поклонников. А годы-то идут! Этак не то что внукам нечего будет рассказать - самих внуков не окажется, поскольку им не от кого будет родиться...

Сначала Лена пропускала ее слова мимо ушей. История со Стасом нанесла ей такую душевную травму, что не было никакого желания еще раз ввязываться в отношения, которые могут обернуться вот так. Но время летело, старые раны затягивались, и уже самой хотелось влюбиться, и очень даже хотелось... но что-то никак не получалось. Дело дошло до того, что на втором курсе она начала тайно вздыхать по одному из своих преподавателей, известному режиссеру и актеру. Тому уже перевалило за пятьдесят, он был счастливо женат в четвертый раз и растил маленького сына. И разумеется, Лена ни словом, ни взглядом не проявила своих чувств. О ее секрете знала только Катька, больше никто не догадывался - ни сам объект страсти, ни сокурсники. И понадобилось два года, чтобы как-то справиться с собой, преодолеть эту безнадежную, тупиковую, как говорила Катька, влюбленность.

- Ты бы переключилась на кого-то другого, - советовала подруга. - Ну посмотри, сколько парней вокруг.

Лена вроде бы и смотрела... Но одни были значительно моложе (сказались четыре года неудач при поступлении), другие уже имели семьи или хотя бы постоянных девушек, третьи не устраивали по характеру, четвертые вроде бы и нравились - но лишь как друзья, не больше... Вот если бы кто-то сам начал за ней ухаживать, тогда бы она, возможно, и ответила бы на чувство. Однако за годы учебы Лена Горохова завоевала настолько прочную репутацию «снежной королевы», что желающих приударить за ней не находилось.

И тут, как снег на голову - Максим. Сначала он Лене не очень понравился, показался просто богатеньким избалованным мальчиком-мажором, из тех, о которых поет Шевчук. Но позже она убедилась, что он не настолько примитивен, душа у него хорошая, а бравада идет лишь от неуверенности в себе. С ним было интересно поговорить, приятно провести время.

А потом... Потом она совершила ошибку, послушав все ту же Катьку, которая надула ей в уши, что в отношениях не всегда нужно любить самой, иногда даже лучше, чтобы любили тебя, а ты просто испытывала симпатию в ответ, не больше. Это и удобнее, и спокойнее. Лена вняла ее совету и вскоре действительно начала находить в таком положении вещей положительные стороны. Действительно, приятно, когда в тебя влюблены, когда говорят комплименты, смотрят горящими глазами, любуются каждым твоим движением, каждым твоим жестом. В отношении к ней Максима было что-то, что напоминало ощущение на сцене - восторг зрителя, который восхищается великолепной актерской игрой. Конечно, такое не могло не нравиться.

Настало лето, и после сессии Катя укатила на все каникулы домой в Ростов. Лена, которая позволяла себе выбраться к родителям не больше чем на пару недель, осталась в Москве, устроившись, как делала это вот уже несколько лет, в кафе официанткой. Как-то раз вечером, когда она уже собиралась спать и, лежа на кровати, дочитывала последние страницы книги, раздался стук в дверь. Лена удивилась. Кто бы это мог быть? Подавляющее большинство ее соседей на каникулы разъезжались по домам, опустевшее общежитие в это время ремонтировали, красили, белили потолки, ставили новую мебель. Встав с постели, она одернула халатик, сунула ноги в шлепанцы, подошла к двери, распахнула ее... На пороге стоял Максим. Насквозь мокрый, чуть ли не струйки с волос текли (на улице бушевала сильная гроза), и с большим букетом красных роз в руках.

- Ты? - ахнула Лена. - Как ты попал сюда? Сегодня такая церберша дежурит - неужели она тебя пропустила?

- Никто меня не пускал... Я в окно влез. Помнишь, ты мне рассказывала про пожарную лестницу, по которой у вас все лазают? Так вот, я по ней - на ваш этаж...

- Да ты с ума сошел! Мы же на четвертом этаже! И на улице такой дождь, лестница наверняка скользкая... Ты же мог упасть, разбиться...

- Может, ты сначала впустишь меня, а потом будешь ругать? - жалобно улыбнулся Макс. - А то у меня уже зуб на зуб не попадает от холода... Да, кстати, это тебе, - и сунул ей цветы.

Ну что оставалось делать Лене? Не выгонять же его? Конечно, пустила, конечно, закутала в плед, напоила чаем с медом. А потом оставила до утра. Хотела уложить на Катиной кровати, но из этого ничего не получилось. То есть можно было, конечно, упереться и настоять, но Лена не стала этого делать. То ли пожалела Макса, то ли слабоволие проявила - теперь уж что причину искать... Что было, то было, жизнь - не репетиция, по-другому не переиграешь. Ну, и началось...

С той ночи Максим жаждал встречаться с ней хоть каждый день, но Лена сдерживала его пыл. После работы она возвращалась из кафе за полночь и такая усталая, что было не до любви - поскорее бы до подушки добраться. Затем подвернулась халтура - съемки в массовке фильма. Но основная причина, что греха таить, была не в ее занятости. Когда дело дошло до постели, Лена окончательно поняла, что Макса она не любит. И, занимаясь с ним сексом, чувствовала себя обманщицей и лицемеркой. А это очень противное чувство.

Сначала Лена уговаривала себя - мол, это со временем пройдет, она привяжется. Еще немного - и Максим станет для нее самым родным, самым близким на свете человеком. Но «это» не проходило, наоборот, только усиливалось. Близким человеком Макс не стал, а близкие отношения с ним и вовсе сделались в тягость. Каждый раз она буквально заставляла себя отвечать на его объятия и поцелуи, и это было невыносимо. К концу лета она уже начала избегать встреч под любым предлогом, свела их к минимуму и начало учебного года восприняла как дар судьбы. Слава тебе господи, теперь можно ничего не придумывать и не врать, теперь она действительно будет постоянно занята. Хотя бы дипломным спектаклем, пьесой Островского «Поздняя любовь», где ей дали большую и интересную роль Людмилы. Но эта роль - роль чистой, духовно прекрасной девушки, самоотверженно любящей, готовой ради этой любви на все, - ей никак не давалась. Возможно, потому, что самой Лене, хотя она была лишь немногим моложе своей героини, ни разу не довелось испытать такой любви. И к тому же постоянно мучила совесть. Лена понимала, что поступает по отношению к Максу крайне некрасиво. Бедный парень, он ведь до сих пор думает, что у них все хорошо! Нет, надо взять себя в руки, собраться и расставить все точки над «i», решила она как-то, возвращаясь домой после очередного тягостного свидания. И как можно мягче и деликатнее объяснить Максиму, что больше встречаться они не будут. Это будет тяжелый, неприятный для обоих разговор, но он необходим. И обязательно состоится как можно скорее.

* * *

В результате он все-таки принял предложение Марины. Точнее, ее клиента, этого, как его там...

Разумеется, такое решение далось Илье нелегко. Но упрек Аллы: «Ты сидишь на моей шее!» стал последней каплей. Унизительно было чувствовать себя альфонсом... Ну, пусть не альфонсом, он ведь не платный любовник, а законный муж - пусть, какое бы слово подобрать... трутнем, вот. Все равно противно. Гораздо более противно, чем слетать в Испанию и показать какому-то толстосуму свои картины. Авось он хоть одну картину да купит - тогда не только поездка окупится с лихвой, но и можно будет безбедно жить как минимум несколько месяцев, не думая о хлебе насущном.

К его удивлению, Марина восприняла его сообщение без обычной своей иронии. Никаких подколок и язвительных замечаний. Просто обрадовалась - и все.

Когда он увидел своего директора у стойки регистрации, то был чрезвычайно удивлен - вот что делает с человеком любовь! Маринка преобразилась до невозможности: надела фисташкового цвета костюм, отлично подчеркивающий ее фигуру, покрасилась, изменила прическу - теперь у нее был не редкий пучок заколотых сзади волос, а каштановые локоны, опускающиеся чуть ниже ушей. И, что еще больше изумило Илью, на ней не было очков. Это-то при ее зрении минус три с половиной! Он был так удивлен, что вместо приветствия показал на ее глаза и спросил:

- А... где?.. Как же ты без этого?

Но внутренне Маринка ничуть не изменилась, поэтому ответила в привычной своей манере:

- Во-первых, здравствуй, Емельянов! Во-вторых, «это» называется очки. И без «этого» я прекрасно справлюсь, потому что купила линзы.

Услышав знакомые издевательские нотки, Илья пришел в себя и сделал подруге комплимент:

- Выглядишь потрясающе!

- Спасибо! - как-то равнодушно, точно по-мужски, ответила Марина.

- Это твой новый тебя надоумил стиль поменять? - поинтересовался Илья.

- Нет, я сама... Но ему тоже понравилось, - ответила она и перевела разговор на другую тему. - Документы не забыл? Доставай! Нам с тобой главное - таможню пройти с твоими картинами. Чтобы не подумали, будто мы Третьяковку ограбили и теперь драпаем с похищенным за границу.

Долетели всего за четыре с половиной часа. Илья даже не успел устать в полете, а приятный женский голос уже объявил о готовности к посадке в аэропорту Барселоны. Выйдя из самолета, Илья глотнул теплого испанского, точнее, каталонского воздуха и, жмурясь, поглядел в небо. Солнце жарило так, точно стоял не октябрь, а июль.

Через полчаса они уже были в отеле Ситгеза, старинного каталонского городка. В целях экономии Марина сняла не два отдельных номера, а один двухкомнатный, состоящий из спальни и гостиной, в которой имелся удобный раскладной диван.

- Я, как женщина и организационный центр нашего предприятия, вполне заслуживаю такого ложа, - заявила она, пробуя на мягкость роскошную кровать, украшенную чем-то вроде стилизованного балдахина. - А с тебя и диванчика хватит, правда, Емельянов?

- Конечно... - рассеянно сказал Илья. Не все ли равно, на чем спать две, ну, максимум, три ночи? Тем более что через большое, доходящее до самого пола окно гостиной открывался чудеснейший вид на море.

- Завтрашний и послезавтрашний дни мы с тобой посвятим городу, - громко вещала Марина из спальни, где переодевалась и приводила себя в порядок после дороги. - Хотя городишко маленький, но тут есть что посмотреть. Исторический центр, художественная галерея, дома-музеи нескольких живописцев... Тебе здесь понравится.

- Уже понравилось, - отвечал Илья, не отрывая взгляда от окна.

- Ну вот и чудесно. Но все развлечения потом, а дело - прежде всего. Ты готов?

- Как пионер.

- Ну тогда пошли. Стой! Куда? Картины возьми, горе ты мое...

Дом Агафонова, разумеется, оказался роскошным. Трехэтажный, расположенный на ступенчатой террасе «каскадом», как выразилась Марина, весь утопающий в цветах, с роскошным садом и большим бассейном, он был удачно повернут к солнцу таким образом, что все его веранды, и застекленные, и открытые, были одновременно и хорошо освещены и защищены от палящего зноя.

- Молодец архитектор, - не удержался от комплимента Илья.

- Смотри и учись, Емельянов, - заметила Марина, направляясь к дому. - Будешь хорошо себя вести и слушаться меня, тоже заработаешь себе на такой домик. Ну что встал? Идем, нас уже ждут.

Клиент Илье сразу не понравился. Очень не любил он таких вот толстяков, располневших не от избытка здоровья (или, наоборот, от его недостатка), а от избытка сытости, прямо говоря - зажравшихся. Но деваться было некуда, показать свою антипатию он не мог. Поэтому пришлось вежливо бродить с хозяином по комнатам и слушать его пространный монолог о том, как ему нравится этот дом. Добираться сюда почти столько же, сколько до Подмосковья по пробкам, зато климат ни в какое сравнение не идет с российским. Да что там климат! А менталитет, а сервис, а уровень жизни, а люди! Это вам не наша деревня Гадюкино... В последнее время к нему, Агафонову, часто приезжают гости, и нужно обустроить дом так, чтобы люди с самыми разными вкусами находили здесь уголок для себя. Вот ему и пришла в голову замечательная идея - развесить по всему дому картины самых разных художников, совершенно непохожих стилей и направлений. Это и его охарактеризует как человека художественно развитого, и, опять же, с произведениями искусства вид особняка будет гораздо респектабельнее. Но покупать абы что не хочется, хоть средства и позволяют. Пусть уж художники сами прилетают со своими творениями, а он, приставив полотно к стенке, поймет - уместно здесь это произведение или нет...

Емельянову и его директору он назначил встречу на девять вечера - именно в вечернее время у него собираются гости, а значит, и картины надо выбирать ближе к ночи, при соответственном освещении.

Как унизительно, как паршиво чувствовал себя Илья, когда этот лоснящийся тип с маслеными глазками доставал одну за другой его работы и, приставляя к стене, оклеенной обоями с шелкографией (по мнению художника - безвкусные и никак не сочетающиеся с интерьером), отрицательно качал головой. «Камилла» и «Осенний пейзаж» отпали сразу же. Уж неизвестно, о чем договаривалась с ним Марина, но было понятно, что брать их Агафонов не собирается. Он то так, то сяк рассматривал «Пиковую даму», вертел-крутил «Подснежник», а потом со вздохом положил туда же, куда раньше попали «Камилла» с «Пейзажем».

- Михаил Иванович, мы же с вами на те две договаривались, - возразила было Марина, но хозяин дома перебил ее:

- Да, договаривались, помню. Только на фотографиях они совсем не так выглядят. Там мне больше понравилось. А тут рассмотрел - не подходят.

Илья готов был провалиться сквозь землю. Какая нелепая ситуация! Ведь как чувствовал - не соглашался на этот визит! Хорошо, хоть Маринка сама с ним приехала. А то потом свалила бы все на него - типа, не умеет с людьми разговаривать. Он сразу же подумал и об Алле - а что он ей скажет? Ведь ехал за деньгами, а в итоге...

- Я возьму вот эту, - вдруг сказал Михаил Иванович, указывая на самое любимое произведение Ильи - то самое, с ладошкой маленького Максимки.

- Эту? Нет, нет, - возразил Илья. - Я ее просто так привез, посмотреть. Я ее не продаю!

Густые брови Михаила Ивановича удивленно поползли вверх.

- Как не продаете? А зачем брали?

- Ну так, чтобы... Чтобы вы лучше могли представить, как я работаю, - запинаясь, промямлил Илья и поежился в скрипучем кожаном кресле.

Тем временем Агафонов приставил картину к стене, повертел головой и, видимо, оставшись довольным, зачмокал губами. Он даже попросил Марину включить и выключить подсветку, маленькими софитами окаймлявшую потолок, и, оценив результат, расплылся в довольной улыбке.

- Даю десять тысяч долларов! - вдруг произнес он, окончательно приняв решение.

Маринка аж подпрыгнула на месте и пристально посмотрела на Илью. Да и было от чего прыгать - такой цены за одну картину им еще никто не предлагал. Даже владелец швейцарской арт-галереи и тот взял три его работы за сумму, приблизительно равную восьми тысячам долларов. И тогда это казалось огромными деньгами.

- Нет, - помотал головой Илья. - Извините, но эта картина не продается.

- Пятнадцать тысяч! - торговался Агафонов.

Маринка аж побледнела и продолжила так гипнотизировать Илью магнетическим взглядом, что он почувствовал, как по коже бегают мурашки.

- Хорошо, двадцать, но это мое последнее слово. Не хочешь продавать, значит, не надо. Других картин брать не буду! - сказал, как припечатал, Агафонов.

- Михаил Иванович, можно мы... поговорим немного, - вмешалась Марина и, схватив Илью за руку, вытащила его на ближайшую из чудесных веранд.

- Емельянов, ты что, заболел? Зачем тебе эта картина сдалась? Ты что, еще такую же не напишешь? Не тупи! Ты что, хочешь ни с чем домой вернуться? Такой шанс, потом жалеть будешь! - шептала она, приводя все новые и новые аргументы.

- Марин, но я не могу... - пытался объяснить он. - Это мой талисман, ты же знаешь. Самое дорогое мое воспоминание...

- Господи! Как ты меня достал! С этой твоей идиотской сентиментальностью, вечными розовыми соплями! - повысила голос Марина.

- Не кричи на меня, пожалуйста. Я все равно не могу продать эту картину. Просто не могу, понимаешь?

- Не может он! Скажите на милость! Зазря пролетать сюда за мой счет ты почему-то можешь! Ты забыл, что это я оплачивала билеты, заказывала отель, трансфер? Думаешь, мне это все даром досталось? За красивые глаза с новыми линзами?

- Я компенсирую тебе всю сумму...

- Из чего, Емельянов? Из каких доходов? Не смеши меня! Да у тебя нет ни одной копейки, не заработанной мной!

Илья помрачнел. Да что ж это такое, в самом деле! Уже вторая женщина за короткое время упрекает его в том, что он существует за ее счет. Прямо как сговорились бить по самому больному месту!..

- Ну ты подумай, Илья, - уже тихо продолжала Марина, увидев, что он замолчал. - Сколько проблем ты сможешь решить с такими деньгами!

«А может, она права? - подумалось вдруг Илье. - Что толку, что я храню это прошлое? Зачем так держусь за него? Что оно значит, если никто, кроме меня, его не ценит? Надо жить настоящим, а настоящее - это то, что я должен хорошо зарабатывать, чтобы поддерживать свою семью и вернуть этим уважение близких людей...»

Марина еще долго что-то шептала о выгодах и перспективах, но Илья и без того принял решение - на этот раз уступить. В конце концов, у него еще много картин того периода. Одной меньше, одной больше - какая разница. А талисманы - это просто сентиментальный предрассудок...

Они вернулись в комнату, и Марина торжественно объявила:

- Мы согласны. На двадцать пять тысяч.

Агафонов для виду поломался немного, но было ясно, что он рад согласию художника. Илья из вежливости улыбался, а у самого сердце стучало в бешеном ритме, будто перед какой-то бедой. Так всегда бывало, когда охватывало нехорошее предчувствие. Ох, зря, зря он уступил, зря...

Зато Маринка ни в чем не сомневалась, была беззаботна и довольна, как никогда. Сразу же после того, как они покинули дом Агафонова, она потащила Илью в ресторан, где действительно отменно кормили и подавали отличное вино.

- За тебя, Емельянов! - провозглашала она, поднимая бокал. - Ты - молодец! Я всегда знала, что ты гений, и верила в тебя! Поэтому за тебя... и за нас! Вместе мы горы свернем!

Бокалы мелодично звякнули, Илья глотнул вина и почувствовал, как по телу побежало сладостное тепло. Вот и хорошо, нужно расслабиться. Все он сделал правильно, все будет хорошо. А все предчувствия - это пустяки, ненужные сантименты и розовые сопли.

Подруга, как могла, поддерживала его - один ее вид говорил, что он прав. Улыбаясь и смеясь, она что-то рассказывала, а он, растворившись в музыке и собственных мыслях, слушал ее словно откуда-то издали...

В отель они вернулись если не пьяными, то, как бы это сказать... Тепленькими.

- Ты мне подставишь свое мужское плечо, а то я, кажется, выпила лишнего? - спрашивала его Марина. - Боюсь, не дойду до номера...

Добрались, впрочем, благополучно. Сбросив туфли, она свернулась клубочком на диване, где ему предстояло спать, и вдруг сказала, отбросив шутливость:

- И еще, Емельянов... Разговор у меня к тебе есть, серьезный.

Опустившись в кресло напротив, Илья весь напрягся - судя по тому, с каким рвением Маринка крутила кольцо на среднем пальце левой руки, она немало волновалась - значит, что-то действительно важное.

- Видишь ли... Мне неприятно тебе об этом говорить... Я долго думала, сказать или промолчать... И в конце концов решила, что все-таки должна сказать. Ведь я твой друг, и было бы просто нечестно утаивать от тебя правду...

- Марина, да говори же ты толком, - не выдержал он. - Хватит ходить вокруг да около. Что случилось?

- А случилось то, что твоя жена тебе изменяет. Да-да, Емельянов, у Аллы есть любовник. И это не сплетни, не чьи-то домыслы, а факты. Я сама, своими глазами видела, как она выходила с ним из отеля и целовалась на пороге.

Илья молчал. Решив, что он просто не верит в услышанное, Марина продолжала:

- Один из клиентов назначил мне встречу в отеле. Я приехала туда и вдруг увидела - выходит твоя Алла под ручку с...

- Я знаю, - вдруг глухо сказал Илья.

- Неужели?

- Ну... То есть не знаю, но давно догадался. Очень трудно не догадаться, когда жена приходит якобы со встречи с подружкой, а пахнет мужским одеколоном.

Марина искоса поглядела на него:

- А кто ее любовник, ты тоже знаешь?

- Нет, не знаю и знать не хочу, - твердо отвечал он. - Мне нет до этого никакого дела.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. А потом, прервав его, Марина спросила:

- Скажи, Илья... А почему ты до сих пор с ней? Ты знаешь, что она тебе неверна, вы давно охладели друг к другу, практически стали чужими людьми. Что держит вас вместе?

- Я много думал об этом и потому могу ответить тебе сразу. - Он переменил позу, чуть облокотившись на спинку кресла. - Нас держит Максим. Вернее, меня держит. Я не расстаюсь с Аллой только из-за сына. В случае развода он, конечно же, останется с ней - и она окончательно его испортит. А пока у меня еще есть надежда.

- То есть ты хочешь сказать, что... - начала Марина, но договорить не успела. Резкий звонок телефона прервал ее на полуслове. Оба вздрогнули от неожиданности и в первый момент даже не поняли, что происходит, поскольку менее всего ожидали, что кто-то будет звонить сюда, в номер гостиницы.

- Может, это Агафонов? - предположила Марина. - Надумал еще что-то купить?

Илья торопливо снял трубку.

- Сеньор Емельянов, - сказали на том конце провода по-английски, - вам звонят из Москвы.

- Из Москвы? Да-да, я слушаю! - где-то внутри противным холодком шевельнулось дурное предчувствие.

В трубке раздался щелчок, невнятное бормотание и потом вдруг всхлипывание.

- Алла? Это ты? Ты плачешь? - удивленно и испуганно спросил он. Остатки хмеля мигом слетели с него.

- И... И... Илья, - захлебываясь рыданиями, выговорила супруга. - Прилетай, а? Скорее!

- Да что случилось? - сорвался он на крик, все сильнее чувствуя - вот она, та самая беда. Та беда, чьи тихие шаги он издалека почувствовал в доме Агафонова, когда продал картину с ладошкой сына. Вот она, эта беда, пришла.

- Ма... Максим! - преодолевая спазмы, выговорила Алла.

- Что? Что с ним? - заорал Илья.

- Он попал... в неприятную ситуацию...

- Алла, да говори ты толком! Что с сыном? Он жив? Что случилось? Он болен? Несчастный случай? Что?

- Он... в общем... он в милиции... его арестовали... Он... Прилетай скорее, Илюш, а? Максимку надо спасать...

Через два с половиной часа Илья вылетел в Москву. Марина осталась в Каталонии улаживать дела.

Часть 2

Этюд в багровых тонах

1999-2000 годы

Ту жуткую пятницу, пятнадцатое октября, Максим помнил до сих пор. И ведь вроде бы ничего не предвещало беды - а вот поди ж ты, как все обернулось...

В тот день он все-таки поехал в универ, хотя до этого долго там не появлялся. С тех пор как Лена сообщила ему о разрыве, он вообще забил на занятия. Какая тут, на хрен, учеба, когда, почитай, вся жизнь кончена? Расставание с Леной Макс переживал очень тяжело, обида жгла изнутри день и ночь, он не мог думать ни о чем другом, даже во сне постоянно снилась их последняя встреча в кафе на Чистых прудах и эти тяжелым камнем упавшие на душу слова: «Максим, нам надо расстаться». Сколько он ни просил, ни умолял, ни уговаривал Лену подождать, не рубить сплеча - девушка была непреклонна. А он был так ошеломлен и возмущен ее неожиданным сообщением, но даже не смог толком выяснить, что подтолкнуло ее к подобному решению. Услышал лишь один внятный аргумент - она его не любит. И все.

С тех пор Макс возненавидел весь мир, включая себя и Лену. Особенно раздражал вид влюбленных парочек, которые любезничали, обнимались и миловались при всем честном народе. Было такое чувство, что они делают это специально, назло ему, Максиму, чтобы ткнуть его в самое больное место. Типа, видишь, как у нас все хорошо? А тебя девушка бросила. И поделом тебе, потому что ты лох!

Чтобы хоть как-то спастись от гнетущего душевного состояния, Макс ударился в загул. Все дни и вечера проводил в тусовках с Яром, Гочей или еще кем-то из многочисленных приятелей и возвращался домой только под утро, обычно пьяный в хлам. Мать укоризненно качала головой, отец лез со своими нотациями, но Максиму было не до предков.

Однако в тот день пришлось все-таки выйти из штопора. Выяснилось, что в пятницу наконец-то в универе появится препод, которому Макс должен сдать зачет, заваленный в прошлом году, в летнюю сессию. Этот препод - тот самый принципиальный, единственный, кто отказался принять у студента деньги вместо ответа, - был у них в универе редким гостем, потому что преподавал историю России. Зачем, скажите на милость, нужна в строительном университете история, других предметов, что ли, мало? Так ведь нет, ввели и историю, и естествознание, и еще какую-то муть, якобы теперь эти курсы стали обязательными во всех вузах страны. Вот и пришлось оставленному на осень студенту Емельянову весь сентябрь ходить с «хвостом», отлавливая препода, который то вообще отсутствовал, то ему было некогда... Наконец упертый старикан назначил ему время, крайне неудобное - в пятницу, после занятий. Макс ругал его на чем свет стоит, но вынужден был поехать в универ - деваться-то некуда.

В вестибюле он встретился со своими однокурсниками, которые уже отучились и торопились домой. Пожав руки нескольким ребятам и дружески поприветствовав девчонок, он увидел среди них и зубрилку Аню Дорошину.

- Ой, Максим... Привет! - От волнения она вся пошла красными пятнами. - А я думала, что тебя сегодня нет.

- Я тоже так думал, - мрачно отвечал Макс. - Но пришлось приехать. Попробую Широкову зачет пересдать.

- Ой, тогда ни пуха тебе, ни пера!

- Спасибо. В смысле - к черту! - пробурчал Макс и отправился на поиски вредного препода.

Тот был в своем репертуаре, долго гонял по всему курсу, задавая вопросы один тупее другого. Макс, который, конечно, и не готовился совсем, жутко злился. Ну какое ему дело до Столыпинских реформ, Русско-турецких войн и «Народной воли» - особенно сейчас, когда его бросила любимая девушка!

В конце концов Широков обреченно вздохнул и потянулся за ведомостью.

- Бог с вами, - устало проговорил он. - Идите. Зачет я вам поставлю. Не за знания - у вас их практически нет, а потому, что я все равно буду вынужден рано или поздно это сделать. А тратить свое время на еще одну встречу с вами мне, уж извините, просто жаль. Не показались вы мне интересным собеседником, уж простите за откровенность.

Из аудитории Макс вышел как оплеванный. Вот ведь старый пердун, еще и слова какие подобрал! Неинтересен он ему, видите ли! А может, и Лена рассталась с ним именно потому, что он стал ей неинтересен?

Нет уж, хватит убиваться по Лене! Ушла и ушла, хрен с ней. Мало, что ли, на свете других девчонок? Вот сейчас, прямо из универа, он махнет в какой-нибудь клуб и найдет там десять, двадцать, да хоть сто телок! Или лучше одну. Одну, но такую, с которой можно будет не только потрахаться, но и поговорить...

Выйдя из здания, он машинально потянулся за сигаретами. Общение с преподавателем потребовало нервного и умственного напряжения, необходимо было разрядиться, снять стресс. На улице уже совсем стемнело, несколько фонарей тускло освещали лавочки перед входом. На одной из скамеек кто-то сидел, и Макс, приглядевшись, узнал Аню Дорошину. Ежась от вечерней прохлады, она усиленно, но неумело делала вид, что читает книгу. Ха, это при таком-то освещении!

Внезапно ему захотелось развлечься, приколоться над ней. Тем более что объект для приколов был самый что ни на есть подходящий. Макс тихонько приблизился к ней со спины и закрыл глаза девушки ладонями.

- Кто это? - испуганно пролепетала Аня. Теперь она дрожала не только от холода, но и от страха.

- Что ты тут делаешь так поздно? - он убрал руки и, обойдя скамейку, присел рядом.

- Да так... Жду кое-кого...

- Разве в этой темнотище можно что-нибудь разглядеть? - Он, смеясь, выхватил у нее книжку. - Как же ты читаешь, букв же почти не видно?

- Все видно, отдай! - Она, чуть не плача, дернулась, чтобы забрать у него учебник.

- За поцелуй! - нагло заявил он.

И в темноте было видно, как она покраснела. Вся залилась румянцем, даже уши и шея порозовели.

- Ну вот еще! - стушевалась Аня и отодвинулась.

- А кого ты ждешь? - продолжал приставать Макс. - Уже ведь поздно, почти все ушли.

- Подругу... Но она что-то не идет. Наверное, я ее пропустила.

- Мне тоже кажется, что пропустила, - подыграл ей Максим, наслаждаясь тем, как сам же и загоняет девушку в тупик. - Там уже никого нет. Но так и быть, чтобы тебе не было так грустно и одиноко, я подожду твою подругу вместе с тобой. Кстати, а кого именно ты ждешь? Наташу Киселеву? Соньку Севастьянову? Лариску Шепеленко?

Аня нервно заерзала на месте, с беспокойством поглядывая на двери университета, потом вскочила и пробормотала:

- Я пойду проверю, там ли она...

Перекинув сумку через плечо, она поправила пояс плаща и потянулась за книжкой, которая все еще находилась у Максима. Он ждал этого момента и резким движением притянул девушку к себе так, что она моментально оказалась у него на коленях. Не дав Ане опомниться, он прикоснулся губами к ее вялым холодным губам. В голове его мелькнула мысль, что, наверное, со стороны это смотрелось очень красиво, как в кино. Эх, если бы с Ленкой все было так легко. Она ведь тоже из правильных...

Аня целоваться совсем не умела и, видимо, растерявшись, толком не сумела ответить ему, только покорилась. Большого удовольствия от этого поцелуя Максим не получил (гораздо интереснее завоевывать, чем пожинать плоды), поэтому особенно не затягивал. Отстранившись, протянул девушке книгу со словами:

- Я же говорил, отдам за поцелуй...

Аня схватила книгу, вскочила с его колен и замешкалась, пытаясь впихнуть учебник в сумку. Руки ее дрожали и никак не могли справиться с замком. Она старательно прятала глаза, но даже так было видно, что девушка вся светится от счастья. Воспользовавшись паузой, Максим продолжил игру:

- Слушай, а зачем тебе подруга? За день не наобщались, что ли? Пошли лучше погуляем!

- Я не знаю, мне домой надо, - замялась она, но видно было, что ей безумно хочется принять его предложение.

- Да ладно тебе! Что делать дома? Книжки читать? Телевизор смотреть? Тут недалеко кафе есть, посидим, поболтаем! А потом я тебя провожу! - настаивал он, и Аня после недолгих колебаний согласилась.

Место, куда он ее привел, было одним из их с Яром любимых кафе. Недешево, конечно, зато от универа недалеко и симпатично. Особенно в теплое время года, когда можно было с комфортом устроиться не только в зале, но и в одной из увитых плющом беседок, полукругом окаймлявших основное здание кафе. Летом беседки пользовались огромной популярностью, и найти свободную можно было далеко не всегда. Но сейчас, в середине октября, они практически все пустовали. Несмотря на то что каждая из беседок была снабжена обогревателем, посетители все-таки предпочли теплый зал.

- Как тут красиво... - пробормотала Аня, оглядываясь.

- Ты тут никогда не была?

- Нет...

- Тебе не холодно? - Он продолжал изображать галантного кавалера.

- Нет... Так, немножко...

- Ничего, мы сейчас обогрев включим и закажем чего-нибудь горячительного. А еще я попрошу для тебя плед.

- Тут даже такое можно?

- Ну конечно. Сейчас во всех приличных заведениях так, разве ты не знаешь?

- Не знаю, - призналась Аня. - Я очень редко хожу в кафе...

Видя, как она растерялась, изучая меню, Макс взял все на себя и заказал легкую закуску и несколько крепких коктейлей, хотя Аня и бормотала, что не пьет и с нее хватит только кофе. Но Максиму очень хотелось ее напоить - прикольно же посмотреть на пьяную зубрилку! Тем более когда эта зубрилка влюблена в тебя. Интересно, как подействует на нее спиртное? Насколько она раскрепостится?

Официант принес плед, и Макс заботливо, не торопясь, закутал в него девушку, стараясь при этом прикоснуться к ее плечам, рукам, коленям. Лицо Ани, так и млевшей при этом, полыхало чуть не всеми оттенками красного. Он уже подумал, не провести ли «разведку боем» прямо сейчас, как тут зазвонил мобильный.

- Здоруво! - заорала трубка голосом Яра. Судя по шуму, сопровождающему его речь, приятель был на улице. - Ты где?

- В беседке. Ну, знаешь, в кабаке неподалеку от универа, - машинально ответил он. - А ты?

- А мы тут с Гочей... - начал было Яр, но связь прервалась.

Перезванивать Максим не стал. В конце концов, если Яру надо, пусть перезванивает сам, а он сейчас занят общением с девушкой.

Однако чем дальше, тем меньше и меньше это общение его привлекало. Аня хоть и глядела влюбленными глазами, хоть и ловила каждое его слово и таяла от каждого его прикосновения, но с ней было совершенно неинтересно. Кроме университета, сокурсников, преподавателей и экзаменов, общих тем для разговора у них вообще не нашлось. Чтобы хоть чем-то заполнить паузы, Макс рассказывал какие-то байки и истории из своей биографии. Аня с восторгом внимала, но у Максима было такое чувство, будто она тащится только от самого факта общения с ним, но никак не от смысла того, что он говорит. Вздумай он читать ей вслух таблицу умножения, не исключено, что ее реакция была бы примерно такой же.

Максим заскучал. Даже желание напоить Аню и развести ее на более или менее откровенные ласки пропало. Да и вряд ли можно было ожидать чего-то особенного от девушки, которая только сегодня впервые в жизни попыталась поцеловаться. Ему уже не терпелось закончить это надоевшее свидание и поскорее спровадить Аньку домой. И дернул же его черт замутить эту бодягу! А теперь от нее уже ни за что не отвертишься, начнет бегать за ним в универе, доставать звонками, не дай бог, требовать выяснения отношений...

Неожиданно снаружи послышались шаги, знакомые голоса и смех, и перед их беседкой возникли две фигуры.

- А, вот вы где! - завопил Яр.

- Здоруво, мужики! - отвечал Макс.

- Здоруво, - отозвался Гоча.

- Привет, Ярослав, - вежливо поздоровалась Аня, но в ее голосе, в отличие от голоса Макса, совсем не было радости. Ну еще бы, ведь ребята прервали их такое романтическое уединение!

- Сидите, воркуете, значит? - Яр опустился на деревянный диванчик рядом с Максом. Гоча тоже присел около Ани, но та даже внимания на него не обратила - все так же не сводила влюбленных глаз с Максима.

Гоча, впрочем, тоже на Аню не глядел, зато Яр сначала удивленно уставился на нее, а потом перевел полный недоумения взгляд на Макса - мол, чего это ты вдруг связался с этой? Тот ответил неопределенным жестом, означавшим что-то вроде «потом объясню».

- А мы тут в клубешник собрались, - продолжал Яр. - В тот, где позавчера были, помнишь, на Павелецкой? Едем?

- Конечно! - Макс был очень рад такому предложению. Отличный повод избавиться от общества Ани! - Сейчас только расплачусь, посажу девушку в такси и буду к вашим услугам.

И тут произошло неожиданное. То ли на отличницу Аню Дорошину подействовали выпитые коктейли, то ли она так осмелела от внимания Макса, но она вдруг подала голос и попросила:

- А можно мне с вами?

- Что? - хором спросили Максим и Ярослав.

- Ну, с вами, в клуб. А то я ни разу в жизни не была в ночном клубе.

Друзья переглянулись. Яр сделал страшные глаза. Макс задумался. Тащить с собой эту ботаншу у него не было никакого желания, но и отказать девушке, которая глядела на него так умоляюще, тоже было как-то неловко.

- А тебя мама-то не заругает? - язвительно спросил Яр.

- Не заругает. Ее дома нет, они с папой в санатории отдыхают, - простодушно ответила Аня и добавила: - Ну, пожалуйста, Максим! Возьми меня с собой!

- Да пусть едет. В чем проблема-то? - подал вдруг голос Гоча. - Давай, Макс, разбашляйся - и двинули.

В клубе парни расслабились по полной. Первым развезло Макса - текила и выпитые в беседке коктейли попали, как говорится, «на старые дрожжи», ведь он, после разрыва с Леной, не просыхал вот уже который день. Но и Яр, и Гоча тоже быстро его догнали. Друзьям было хорошо, они сидели вдвоем на диване, перекидывались шутками и хохотали так громко, что перекрикивали музыку.

Аня с Максимом сначала устроились напротив них, тоже на диванчике. Девушке здесь совсем не нравилось - душно, накурено - хоть топор вешай, все пьяные, вульгарные, музыка гремит так, что чуть барабанные перепонки не лопаются. Конечно, ради общества Максима она была готова на все, даже и не на такое, но Максим, похоже, опьянел и уже вообще не разговаривал с ней и не прикасался, а потом и вовсе перебрался на диван к друзьям и теперь сидел, подперев голову рукой и уставясь в одну точку, как сомнамбула. Наверное, подсказывал Ане здравый смысл, ей нужно было бы собираться и ехать домой, но она беспокоилась за любимого - можно ли его оставить в таком состоянии? Мало ли что может случиться с пьяным? Вдруг бандиты нападут, вдруг заберут в милицию и отвезут в вытрезвитель? И на друзей его надежды мало, они сами не лучше... А друзья меж тем вели пьяный разговор, темой которого была именно она.

- Вот объясни мне, Гоча... - спрашивал Яр. - Вот чего она здесь делает?

- Ну это... Она, типа, при Максе...

- Кто ее звал? - продолжал Ярослав, не слушая. - Ехала бы домой, к мамке. Нет, поперлась! Ненавижу таких идиоток. Тупые и надоедливые. Как прилипнут - не оторвешь.

- А давай с ней пошутим, а? - предложил Гоча и толкнул Макса. - Слышь, брателло, тебе эта телка очень нужна? Какая-то она стремная...

- Не, - отмахнулся Максим. - Забирай!

- У меня идея получше, - пьяно заржал Гоча.

- Какая? - оживился Яр.

Наклонившись, Гоча что-то прошептал ему на ухо.

- А он? - Ярослав с сомнением покосился на Макса. - Думаешь, он согласится?

- А куда денется...

- Давайте еще выпьем! - предложил Макс.

Для Ани это было последней каплей. Она поднялась, подошла к нему и, взяв его за руку, проговорила:

- Может быть, поедем домой, а, Максим?

- Да погоди ты! Еще ведь рано...

- Пожалуйста, я тебя очень прошу! Мне тут не нравится. Я хочу домой, - проговорила она чуть не плача.

- Да что ты вдруг, в самом деле?.. Не хочу я уходить!

- Э нет, Макс, так не пойдет, - включился в разговор Гоша. - Слово дамы - закон. Если девушка говорит, что хочет домой, значит, надо подрываться и идти.

Аня с благодарностью посмотрела на него.

- Ну что, на посошок? - предложил Гоча.

Они с Яром чуть пригубили текилы, Максим же опрокинул полную рюмку, которая его буквально добила. Он просто распластался на столе.

- Идем, идем, дружище, - скомандовал Яр, помогая Максу подняться. - С тебя на сегодня уже хватит.

- Да чего вы... Только сели... - забормотал Макс, но все-таки последовал за друзьями.

С трудом продравшись сквозь вереницу извивающихся под музыку потных тел, они выбрались на улицу.

- Где мы вообще? - спросила Аня, растерянно озираясь по сторонам. - Где здесь метро?

- Какое метро, Дорошина? - рассмеялся Яр. - Машина под жопой. Падай! - Он распахнул дверь своей старенькой «Тойоты».

- Ты что, собираешься вести машину? - испугалась Аня. - В таком виде? Ты же выпил бог знает сколько! Ты разобьешься и нас всех угробишь!

- Не извольте беспокоиться, мадам, - вступил в разговор Гоча. - Нашему Шумахеру не привыкать. Мы каждый день с ним так ездим - и, как видите, все в порядке.

- Не ссы, Дорошина. - Яр уже уселся за руль. - Домчим в лучшем виде.

- Лучше помоги загрузить твоего кавалера, - ухмыльнулся Гоча.

Кое-как они запихнули Макса на заднее сиденье. Аня, поколебавшись, села рядом, он тотчас же навалился ей на плечо и уснул. Гоча устроился впереди, и «Тойота» рванула с места.

Ехали молча. Аня сидела, сжавшись в комок, ей было очень не по себе. Только бы добраться без приключений, только бы обошлось! Яру она не доверяла, он ей и раньше не особо нравился - слишком развязный, слишком грубый, даже хамоватый. Этот второй, Гоча, похожий на киногероя, вроде еще ничего...

- Тебе куда ехать-то? - спросил Яр, выруливая на широкую, ярко освещенную улицу.

- В Новогиреево.

- Ни фига ж себе! Другой конец географии! - присвистнул Ярослав.

- Тогда, может быть, ты просто высадишь меня у ближайшего метро? - предложила девушка.

- Ну еще чего! - возмутился Гоча. - Не отправим же мы тебя среди ночи одну! Да и метро уже скоро закроется.

Они снова замолчали. У Ане по-прежнему было тревожно на душе, но она уговаривала себя тем, что скоро все закончится. Сейчас поздно, пробок нет, доедут они быстро... Опять же Макс рядом. Подумать только, если бы еще вчера, да что там вчера, сегодня утром она узнала, что скоро Максим будет спать у нее на плече, то умерла бы от счастья. А то, что он выпил, - ну с кем не бывает? Вон, мама рассказывала, что папа на свадьбе тоже перебрал, и потом его всю ночь тошнило...

Внезапно машина дернулась и остановилась, Аня от неожиданности чуть не впечаталась носом в спинку переднего сиденья.

- Что такое? - испуганно спросила она.

- А черт его знает... - отвечал Яр. - Мотор что-то заглох. Гоча, пошли, посмотрим.

Парни вылезли наружу, встревоженная Аня осталась в машине. Макс даже не проснулся.

- Н-да, херня случилась, - сообщил, появившись через некоторое время, Яр. - Карбюратор сдох. Так что приехали.

Аня растерянно оглянулась вокруг. Какое-то незнакомое тихое место, кругом пятиэтажки, редкие тусклые фонари да гаражи.

- Где мы? - тихо спросила она.

Яр произнес название улицы, которое ей ни о чем не говорило.

- Где это? Что теперь делать? - не на шутку встревожилась девушка.

- Это в пяти минутах ходьбы от моего дома, - отвечал ей Гоча. - Раз уж вышла такая засада, думаю, ребята переночуют у меня, а утром будет видно.

- А как же я? - испугалась Аня. Стыдно признаваться, но в свои девятнадцать лет она была совершенно несамостоятельным человеком - кроме университета, библиотеки да ближайших к дому магазинов, никуда и не ходила. Гуляла редко и всегда в чьей-то компании, Москвы совсем не знала и теперь понятия не имела, как выбраться отсюда одной.

- А тебе мы такси по телефону вызовем, - заверил Гоча. - Сейчас зайдем ко мне, это рукой подать, если дворами, и вызовем.

- А может, тут машину поймаем? - заколебалась Аня.

- И не надейся. Что ты тут поймаешь, в этой глухомани? - Гоча показал вокруг. - Пошли, нам еще кавалера твоего тащить.

С большим трудом они разбудили Макса. Тот вообще не понимал, где находится и почему должен куда-то идти, когда ему здесь так хорошо.

Дом Гочи и впрямь оказался совсем рядом, буквально через три двора - такая же невзрачная пятиэтажка, как и все остальные здания вокруг. Лифта в доме не было. Они поднялись то ли на третий, то ли на четвертый этаж по лестнице. Когда им попался навстречу крупный налысо бритый мужчина, спускавшийся на улицу и ведущий на поводке кавказскую овчарку, Аня вскрикнула от неожиданности, что вызвало пьяный смех у парней. Гоча отпер дверь, впустил их в квартиру и подтолкнул Аню к Максиму, который, еле доковыляв, просто рухнул на разложенный диван.

- Иди, укладывай своего.

Укладывай? Как она должна его укладывать, раздеть, что ли? От одной этой мысли девушку бросило в жар. Она долго ходила вокруг кровати, никак не решаясь даже прикоснуться к любимому, и единственное, на что отважилась, - это стащить с него кроссовки.

Обернувшись, Аня увидела, что ребят в комнате нет, но откуда-то раздавались их приглушенные голоса. Пришлось идти на поиски, которые привели ее в тесную и грязную кухню. Гоча и Яр курили, сидя на подоконнике.

- Вы обещали мне такси вызвать... - тихо попросила она.

Оба парня молча смотрели на нее. Нехорошо как-то смотрели, неприятно.

- И знаете что... Мне очень стыдно, но у меня совсем денег с собой нет. Ярослав, может быть, ты мне одолжишь? Я завтра же отдам...

- Ща тебе все будет, красавица, - сказал, ухмыляясь, Гоча. Ткнул окурок в консервную банку, встал и направился к ней. - Ща все будет: и такси, и деньги...

Лицо у него было такое, что девушка поняла - вот-вот случится что-то страшное. На миг Аня застыла в оцепенении, потом попятилась от него и рванулась к двери.

- Я хочу уйти, выпустите меня! - умоляюще закричала она, но Гоча грубо схватил ее за руку, затащил в комнату и кинул на диван, прямо рядом со спящим Максом.

- Отдохни! - рявкнул он. Девушка попыталась вырваться, но подоспевший Яр крепко схватил ее за ноги.

От страха Аня была на грани обморока, но нашла в себе силы закричать:

- Пустите! Слышите! Отпустите меня! Помогите! На помощь! Максим!

Ее крики заглушила музыка - это Гоча, нажав на кнопки пульта, врубил телевизор на полную мощь. А Макс продолжал спать, раскинувшись по дивану, и даже не шелохнулся.

Включая телевизор, Гоча на миг отвлекся и чуть ослабил хватку. Аня воспользовалась этим, оттолкнув Яра, вскочила на ноги и попыталась побежать к двери. Но не успела, Гоча ловким движением загробастал ее и кинул ожидающему Яру, а тот, дико смеясь, обратно - к Гоче. Некоторое время парни забавлялись тем, что играли ею, как мячиком, перекидывая на руки друг другу. Потом, когда эта игра им поднадоела, они снова швырнули ее на диван и крепко держали вдвоем, лишив всякой возможности двигаться.

- И не надо потом врать, что мы тебя изнасиловали, - процедил сквозь зубы Яр. - Ты уже взрослая девочка, сама пошла в квартиру к трем мужикам. Не знала, чем это закончится? Знала! С Максом сосалась, не знала, что в постель ляжешь? Знала! Все вы такие, недотроги, корчите из себя не пойми что! Игры у вас такие...

- Так мы сейчас и поиграем... - Гоча дернул ее плащ с такой силой, что пуговицы полетели в разные стороны.

- Да уж, сейчас повеселимся, - вторил ему Яр.

- Ты домой хотела? - садистски спрашивал Гоча, пытаясь разорвать на ней колготки, - чем раньше отстреляешься, тем раньше поедешь домой...

- Я не хочу! Я не хочу! Отпустите меня! - вопила Аня. - Мама! Мамочка!

У нее все закружилось перед глазами, она слышала, как ее сердце отстукивает бешеный ритм, безжалостно орет телевизор, лица Яра и Гочи сменяли друг друга, а Максим спал рядом и даже не думал помочь ей.

- Ей надо выпить, чтобы расслабиться, - предложил Гоча, и Яр заржал так, будто он сказал что-то очень смешное. Тут же у них в руках появилась бутылка, один из парней силой раскрыл ей рот, другой щедро плеснул туда противной жидкости, которая обожгла ей горло. Аня попыталась выплюнуть, но не смогла, сопротивляться было бесполезно, пришлось глотнуть, чтобы не задохнуться. Она закашлялась, часть водки оказалась на полу.

- Вы твари, ненавижу вас, чтоб вы сдохли! - брызгая слюной и бешено извиваясь, кричала Аня.

Гоча, сев на нее верхом, стаскивал майку, Яр держал ее за руки. Она попыталась снова закричать, но тяжесть веса Гочи сдавливала грудную клетку, не давая возможности набрать в легкие воздуха. И она уже не разобрала, кто из них, силой раздвинув ее ноги, навалился на нее, вдруг пронзив все тело острой, невыносимой болью... В телевизоре, включенном на максимальную громкость, грохотал музыкальный канал, беспрестанно крутя клипы.

Когда все кончилось, парни отползли от истерзанного тела девушки и, пересмеиваясь, сели к столу допивать водку. Аня, пошатываясь, встала и попыталась одеться. Это удалось ей не сразу, несколько раз она падала. Наконец, кое-как натянув кофту и юбку, девушка на полусогнутых ногах поплелась в сторону ванной.

- Эй, - присвистнул Гоча и толкнул Яра. - Слышь, а она не стуканет ментам?

- Да пошла она! - заорал Яр, безобразно раззявив рот. Он был чудовищно пьян.

- Мужики... Да вы что, сдурели, мужики?.. - раздалось вдруг с дивана.

Макс уже не спал. Он лежал и широко раскрытыми глазами глядел на них, на брошенный на пол разорванный плащ Ани, на пятна крови на простыне.

- Расслабься, брателло! - Яр попытался махнуть рукой, но не вышло.

- Где она? - заплетающимся языком спросил Макс.

Гоча качнул головой в сторону ванной.

Все еще не пришедший в себя Макс с трудом поднялся и поковылял туда. Дернул дверь, но она оказалась закрыта на задвижку. Изнутри не доносилось ни звука, только тихо журчала вода. Подошел Гоча и принялся барабанить в дверь пьяными дикими ударами.

- Эй, ты, давай выходи! - орал он.

Никакой реакции.

- Надо выбить дверь... - пробормотал Макс.

Ударом ноги Гоча высадил задвижку. Аня сидела на полу, обхватив руками колени, и неподвижным взглядом смотрела себе под ноги. Ее вытряхнули из ванной и снова швырнули на диван. Она не плакала, не ругалась, не кричала. Ей уже было все равно.

- Пацаны, надо и правда вызвать такси и отправить ее домой, - предложил Максим.

- Лучше напоить, пусть до утра проспится, - не согласился Гоча.

Отыскав еще бутылку - чего-чего, а спиртного у него в доме всегда было с запасом, - он плеснул в стакан водки и заставил девушку выпить. Та не сопротивлялась, хлебнула и тут же рухнула головой на подушку. Гоча завалился рядом с ней, Яр уже давно спал, сидя в кресле. Максим, не успевший еще толком протрезветь и плохо соображавший, что происходит, тоже улегся около Гочи и снова отрубился.

Когда он смог наконец открыть глаза, было уже далеко за полдень. Голова раскалывалась от адской боли, во рту все пересохло. Он потихоньку приподнялся на руках и осмотрелся. На полу валялись какие-то тряпки, пепел, окурки, бутылки из-под пива и водки. Орал телевизор. Ани в комнате не было. Гочи тоже. Только Яр все в той же позе дрых в кресле.

Пошатываясь, Макс прошелся по квартире, отыскал пульт и первым делом вырубил телевизор. Потом добрел до кухни и жадно припал к крану с холодной водой. Затем вернулся и растолкал Ярослава. Тот пришел в себя не сразу и с огромным трудом.

- Слышь, Яр! Что у вас тут вчера произошло?

Тот поглядел мутным взглядом на лицо друга, на пол, на диван и вдруг застонал, схватившись за голову:

- Твою-то мать!

Хлопнула входная дверь - это вернулся Гоча с большим пакетом, в котором гремели бутылки. Приятели буквально выхватили пиво у него из рук. Когда бутылки опустели, стало чуть полегче.

- Где Аня? - спросил Макс.

Гоча пожал плечами:

- Смылась. Когда я зенки продрал, ее уже не было.

Максим отшвырнул от себя пустую бутылку.

- Но какого хера? Какого хера вы это сделали, я вас спрашиваю?

- Не ори, - поморщился Гоча. - И что это за «вы»? Мы это сделали все втроем.

- Что ты несешь? - возмутился Макс. - Я вообще не при делах. Когда я очухался, вы с нее уже сползали.

- Только вот не надо ля-ля! - тоже повысил голос Гоча. - Телка чья? Твоя. Кто ее сюда привез? Ты. Кто с нами в кабаке об этом договаривался? Тоже ты.

- О чем это я договаривался в кабаке?

- Да вот о том! Сам не помнишь - спроси у Яра. Он ведь с нами договаривался, Яр? А? Я тебя спрашиваю?

- Договаривался, - буркнул Яр, пряча глаза. - Не орите только, а?

- Я ничего не помню, - покачал головой Макс. - Помню только, что сидели в кабаке... Потом вроде очнулся здесь, а тут кровь... Дверь вышибали... Анька на полу сидела... И снова провал. Думал - мне это все приснилось.

- Вообще, что ли, ничего не помнишь? - покосился на него Гоча.

- Вообще ничего.

- Ну дела! Ведь ты же ее первый трахнул.

- Я?!

- Ну а кто же? Выгнал нас на кухню покурить, а сам... Кстати, она не хотела, визжала, орала во всю глотку. А потом ты такой нарисовался и говоришь: «Идите, пацаны, ваша очередь!»

- Гоча, ты врешь! - возмутился Макс. - Не было такого и быть не могло!

- Не, Яр, ну ты слышишь, а? - заржал Гоча. - Сам бодягу замутил, а теперь хочешь сухим из воды выйти? Чистеньким остаться, да? Не выйдет! Мы все трое по уши в этом дерьме увязли, вот что я тебе скажу!

От охватившего его беспокойства Максим не мог усидеть на месте. Он поднялся, прошелся по квартире, вышел на кухню, покурил у окна. Гоча и Яр о чем-то тихо переговаривались в комнате, но он не прислушивался, слишком был взволнован. Неужели такое возможно? Да, если честно признаться, вчера у него были мысли развести Аню на секс. Но не так же! Не силой... Однако, сколько он ни напрягал память, он не мог вспомнить ничего из подробностей вчерашнего вечера. Как они вообще попали сюда, к Гоче, что тут делали? Всплывали лишь какие-то отрывочные картинки: крики Аньки, грохот выбиваемой в ванной двери... И все.

Когда он все-таки вернулся в комнату, Гоча с какой-то даже торжественностью произнес:

- Вот что, парни. Раз уж мы все трое повязаны в этом деле, давайте договоримся - ничего не видели, ничего не знаем. Мол, я не я и рожа не моя. Ясно?

- Ясно, - пробурчал Яр.

- А тебе, Макс?

- Мне тоже ясно... Только у меня до сих пор в голове не укладывается, как я мог натворить таких дел и ничего не помнить?

- Пить надо учиться, слабак, - примирительно сказал Гоча. Открыл еще бутылку, хлебнул пива и проговорил: - Ну вот что, мужики. Дуйте сейчас в свой универ, найдите эту сучку и убедите, чтобы держала язык за зубами. А то ведь она и мой адрес могла запомнить...

- Сомневаюсь, чтобы она сейчас была в университете, - покачал головой Максим.

- Да ладно! Она же ботанша. Наверняка переоделась и на учебу помчалась, - криво усмехнулся Яр.

- Не найдете в универе - домой к ней смотайтесь, - инструктировал Гоша. - Иначе нам всем троим капец. За групповуху лет на десять могут закрыть, а то и на пятнадцать.

Яру и Максу ничего не оставалось, как послушаться Гочи и отправиться в универ. Они вышли к «Тойоте», которая преспокойно стояла там, где оставили ее ночью, и поехали на Ярославское шоссе. За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова. Никогда еще в жизни Максим не чувствовал себя до такой степени скверно.

Они приехали к концу последней пары. Ани нигде не было. Подруги сказали, что сегодня она в университете не появлялась.

- Надо ехать к ней домой, - неуверенно предложил Яр. Они сидели напротив входа в здание, на той самой лавочке, на которой вчера Аня поджидала Макса.

- Ты знаешь ее адрес? - поинтересовался Максим.

- Можно в учебной части спросить...

- Ага! Щас.

- Постой, а у тебя же должен быть ее телефон! - осенило Яра. - Я точно помню, как она тебе его продиктовала, еще в прошлом году.

Макс вынул мобильный, пролистнул записную книжку. Да, и правда есть. Вот она, Аня Дорошина.

- Звони, - коротко сказал Яр.

- Блин, не хочу я ей звонить! - Максим отшвырнул недокуренную сигарету.

- А сесть на пятнадцать лет хочешь? Звони давай!

- Да не ори ты, люди кругом! - Макс выругался, но все-таки набрал номер домашнего телефона Ани.

Гудки монотонно звучали в телефоне, но трубку никто не брал.

- Никто не подходит.

- Звони, звони! - от напряжения у Яра в руках даже сигарета дрожала.

Вдруг после долгих гудков в телефоне раздался легкий щелчок. И тишина. Ни «алло», ни «да» - просто угнетающая тишина.

- Аня? - осторожно спросил Макс.

Ответом ему было молчание. «У нее же родители в санатории! - мелькнуло у него в голове. - Значит, Аня, больше некому». Потом ему показалось, что он услышал легкое всхлипывание. «Точно она! Взяла трубку и сдерживается, чтоб не разреветься», - последние сомнения рассеялись, и он заговорил более уверенно:

- Ань, это Максим. Не бросай, пожалуйста, трубку, мне нужно тебе сказать что-то очень важное. - Он сделал паузу, сглотнул и продолжил: - Прости нас за вчерашнее... Мы не знали, что все так получится... Ну, перепили, и...

- Да что ты с ней сюси-пуси разводишь?! - заорал Яр и вырвал у него трубку. - Анька, слышишь? Не вздумай в ментовку пожаловаться! Если ты никому не расскажешь и забудешь, то и мы тоже забудем. А если хоть одна живая душа узнает о том, что произошло, тебе не поздоровится, поняла? И еще как не поздоровится! Пожалеешь, что на свет родилась!

И, не дождавшись никакой реакции, нажал на отбой.

- Зря ты с ней так, - пробурчал Макс, глядя себе под ноги.

- Да ладно тебе! Может, ей еще и понравилось, - усмехнулся Яр.

После чего они, не попрощавшись, разошлись в разные стороны. Даже видеть друг друга не хотелось. Яр укатил в своей «Тойоте», Максим поймал попутку.

Дома никого не оказалось, и Макс был несказанно рад этому - разговаривать сейчас с кем-то он был просто не в силах. Прошел в свою комнату и, не раздеваясь, упал на кровать. Единственным его желанием сейчас было забыться крепким сном. Как можно крепче. А проснувшись, понять, что ничего этого не было, не было, не было...

* * *

О том, что произошло, Илья узнал только дома. Он прилетел под утро и из автомата в аэропорту несколько раз пытался дозвониться до жены, но тщетно - к домашнему телефону она не подходила, а мобильный был беспросветно занят. В дороге Илья весь извелся, какие только предположения не лезли в голову... Что могло случиться, в чем ребенка обвиняют? Наверняка сцепился с кем-то по пьянке... А может, на него напали хулиганы, он защищался, а арестовали всех вместе? Или Максима как-то подставили... А может, не дай господи, наркотики?.. Когда Илья наконец добрался из Шереметьева к себе на Басманную, было уже совсем светло.

- Алла! Ты тут? Где вы? Где Максим? - крикнул он с порога.

Никто ему не ответил.

Наскоро разувшись, Илья бросился в спальню - там горел свет. Алла спала одетая - поверх покрывала, свернувшись калачиком на краю кровати. Услышав его шаги, она тут же подскочила.

- Алла, что случилось? - Илья подбежал к ней. - Он цел? Его не ранили, не избили? С ним все в порядке?

Она утвердительно кивнула, с трудом приходя в себя.

- Они пришли вечером, - подавляя слезный ком в горле, начала Алла, - Максимка уже дома был, я ванну принять собиралась... И тут звонок в дверь. «Откройте, милиция!» Открываю - там двое в штатском и с ними наш участковый. Говорят: «Емельянов Максим Ильич дома?» Я говорю: «Да, а что случилось?» А они: «Мы его задерживаем». А Максимка вышел, только посмотрел на них, даже не сказал ничего... Кроссовки надел, куртку накинул и говорит: «Я готов». Они его и увели-и-и, - последние слова перешли в рыдания.

- Они сказали, в чем его обвиняют? - настаивал Илья.

- Сказали... Но это бред какой-то, Илюша! Какое-то групповое изнасилование, какое-то самоубийство! Они еще какие-то статьи называли, кажется, сто десятая и сто семнадцатая...

Илья стоял, как громом пораженный.

- Изнасилование? Убийство? - еле выговорил он.

- Самоубийство, - поправила Алла. - Я тоже ничего не понимаю! Они же ничего не объяснили, просто увели - и все! Илья, надо что-то делать!

Тело вдруг стало тяжелым, точно его налили свинцом. Илья присел на кровать. Больно кольнуло сердце, стало не хватать воздуха, перед глазами все поплыло. Голос Аллы слышался как будто издалека:

- Я папе звонила, он меня с адвокатом связал... Тот обещал все узнать и встретиться со мной где-то в обед... А ты Буковскому позвони! Пусть использует свои связи, пусть сделает так, чтобы Макса отпустили...

- Подожди, Алла. - Илья энергично потер ладонью грудь, вроде бы стало полегче. - Сначала надо разобраться, понять, что произошло, в чем его обвиняют...

- Вот пусть Буковский и узнает!

- Ну, хорошо, будь по-твоему.

Илья оглянулся в поисках телефонной трубки. На этот раз она обнаружилась быстро - валялась тут же, в ногах кровати. Он набрал номер Славки.

- Олечка, привет. Извини, что разбудил. А, ну тогда хорошо. Дай мне Славу, пожалуйста. Уже? Понятно. Тогда пока. - Повесил трубку и сообщил Алле: - Оля говорит, что Слава уже уехал. Хотя, судя по ее тону, может быть, что и не ночевал дома.

- Вот черт! - в сердцах выкрикнула Алла. - На мобильный звони!

Он попробовал, но попытка оказалась неудачной. Сотовый у Буковского не отвечал.

- Я потом на работу ему позвоню, - пообещал Илья, кинув взгляд на часы. - Когда доедет. Сейчас он, скорее всего, в дороге.

- Я вот одного не понимаю, - произнесла после долгой паузы Алла - Как они могут так ошибаться? Арестовывать ни в чем не повинных людей! Я поговорю с адвокатом, мы на этих милиционеров в суд подадим! Их самих в тюрьму посадить надо!

- Дай бог, чтобы это оказалось так... - отвечал Илья. Говорить было трудно, сердце все еще сильно ныло.

- Чтобы их посадили?

- Чтобы Макса арестовали по ошибке. Чтобы выяснилось, что он действительно никак не причастен к этой истории...

Глаза Аллы расширились от удивления:

- Илья, что ты несешь! Это же твой сын! Сын, понимаешь? Как ты можешь думать, что он в чем-то виноват? В чем ты его подозреваешь?

- Не кричи, - попросил ее муж. - Ни в чем я Макса не подозреваю. И очень надеюсь, что все обойдется... Давай сделаем так: я сейчас поеду в милицию, найду следователя, который ведет это дело, и поговорю с ним. А ты немного поспи, ты же, наверное, за всю ночь глаз не сомкнула.

- Что ты, как я могу спать, когда ребенок в тюрьме? - возразила Алла, но оказалась не права. После ухода мужа она снова прилегла на минутку - и точно в яму провалилась. Проснулась лишь в полдень - и то потому, что ее разбудил звонок адвоката, который назначил ей встречу через час в своем офисе на Сретенке.

- Боюсь, Алла Анатольевна, порадовать мне вас нечем, - сообщил сухонький пожилой адвокат, звавшийся Яковом Марковичем. - История с вашим сыном вышла крайне неприятная. Я бы даже сказал - прескверная.

- Что такое? - тревожно спросила Алла. На эту встречу она надела эффектный красно-черный костюм и такие же туфли на высоких каблуках, надушилась туалетной водой с ароматом сандалового дерева. Под расстегнутым пиджаком виднелся открытый обтягивающий топ, который, как она надеялась, будет поневоле притягивать взгляд. Но адвоката мало волновала ее сексуальная привлекательность.

- Несколько дней назад покончила с собой некая Анна Александровна Дорошина, 1980 года рождения, сокурсница вашего сына. Перед тем как отравиться, она написала прощальное письмо, в котором обвиняет вашего сына в своей смерти. Мне удалось сделать копию с этого письма. Хотите взглянуть?

- Ну конечно!

Адвокат протянул ей обычный бумажный лист с сероватым ксероксным оттиском. Алла торопливо пробежала его глазами:

«Дорогие мама, папа и Инна! - это было написано ровным и очень разборчивым почерком типичной отличницы, с крупными округлыми буквами, очень похожими на те, что рисуют в прописях. Несколько слов перечеркнуто, исправлено - по всей видимости, тот, кто это писал, очень торопился и нервничал. - Простите меня, но я не могу больше жить, потому что человек, которого я так любила, мой сокурсник Максим Емельянов, оказался подонком. Он, его друг Ярослав Мукасей и еще один парень, которого они называли Гочей, привезли меня в квартиру по адресу улица Перегонщикова, дом 4, квартира 26, где меня изнасиловали. Я пошла с ними, потому что верила Максиму - я долгое время была в него влюблена и даже не подозревала, что он способен дружить с такими людьми. На другой день Максим и Ярослав звонили мне и угрожали. Я не боюсь их угроз, но и жить с таким камнем на душе тоже не могу. После того, что со мной случилось, я никогда больше не смогу никого полюбить, а жизнь без любви для меня не имеет никакого смысла. Простите и прощайте! Аня».

- Господи, какой ужас... - только и смогла выговорить Алла, закрыв лицо руками.

Яков Маркович тактично выдержал паузу, дав ей немного прийти в себя, принес воды, щелкнул галантно зажигалкой, когда Алла достала сигареты. Только после этого поинтересовался:

- Могу ли я продолжать?

- Да, можете, - Алла жадно затянулась.

- Тогда с вашего позволения... Эта самая Инна, один из адресатов письма, - старшая сестра Ани, врач-гинеколог. Когда все это случилось, Аня поехала не домой, а к сестре, которая как раз работала в утреннюю смену у себя в поликлинике. Инна обратилась к коллегам, они диагностировали и изнасилование, и побои... Впрочем, от медицинских подробностей я вас избавлю. Кстати, как раз Инна и обнаружила тело. Она уже замужем, живет отдельно. Звонила-звонила сестре, забеспокоилась, что та не берет трубку, приехала, но было уже поздно. Аня наглоталась таблеток, причем, судя по лежащим в мусорном ведре упаковкам, выпила одновременно большое количество успокоительного, снотворного и противорвотного.

- Я в это не верю! Я не верю, что мой сын... Что Максим... Он такой хороший мальчик! Да эта девица просто оклеветала его! Небось решила отомстить за то, что он не обращал на нее внимания! - возмущалась Алла.

- Понимаю ваши чувства, - вздохнул адвокат. - У самого двое детей, трое внуков... Но увы - факты вещь упрямая. Против вашего сына слишком много улик. Во-первых, медицинское заключение, составленное Инной и ее коллегами.

- Сестра тоже могла с ней сговориться! И потом - это ничего не доказывает! Мало ли кто ее изнасиловал, а она свалила все на Максимку! Надо сделать биологический анализ ДНК и доказать, что он ни при чем!

- Увы, дорогая Алла Анатольевна, анализ ДНК делают только в американском кино, у нас подобное пока не практикуется. Наша отечественная экспертиза может сделать анализ спермы на группу крови, но это работает только сразу после происшествия, а никак не спустя несколько дней. Да еще в случае смерти потерпевшей.

- Но как же доказать, что он ни в чем не виноват?

- Увы, это будет очень трудно сделать. Тем более что есть еще одна очень важная улика - запись телефонного разговора.

- Какого еще разговора?

- Телефонный аппарат в квартире Дорошиных снабжен автоответчиком. Когда ваш сын звонил Ане и угрожал ей, его слова записались на пленку.

- О боже мой! Этого не может быть! Это не он звонил!

- Он. Номер его мобильного определился.

- Наверное, у него украли телефон! Поговорите с Максом - он скажет, что это именно так!

- Я говорил с ним. Максим во многом признался и мне, и следователю. И в том, что сам звонил Ане, и в том, что она оказалась в этой квартире именно из-за него. Он утверждает, что был пьян и плохо помнит происходящее, но по закону опьянение является не смягчающим, а, наоборот, отягчающим обстоятельством.

У Аллы вырвался стон:

- Это просто кошмар какой-то! В голове не укладывается... И что же теперь будет?

- Будет следствие, - ровным тоном отвечал адвокат. - Собственно, оно уже вовсю идет. Установлен и задержан владелец квартиры на улице Перегонщикова, некто Георгий Клюев, задержан и третий соучастник, Ярослав Мукасей. Правда, те двое пока, в отличие от вашего сына, все отрицают. Но, думаю, это временно. Потом будет суд, приговор...

- Что грозит Максиму? - перебила его Алла.

- Немало, - вздохнул адвокат. - От десяти до пятнадцати лет. Тут, как минимум, две статьи: групповое изнасилование и доведение до самоубийства. Плюс еще, возможно, угрозы жизни и здоровью.

- Господи, господи!.. - Алла уронила голову на руки. - Неужели ничего нельзя сделать?

Адвокат пожал плечами:

- Ну, почему же ничего... Я приложу все усилия. Потерпевшая мертва, ее интересы представляют родственники - отсутствие ее показаний в суде может быть нам на руку. К сожалению, есть свидетель, видевший ночью эту компанию - сосед-собаковод, Аня рассказала о нем сестре. Ему предъявили подозреваемых, он опознал всех троих - на вашу беду, у этого человека оказалась отличная зрительная память. Ну, и другие улики, в частности следы крови ее группы в квартире...

- То есть спасти Макса не удастся?

- Как ни печально об этом вам говорить, но полностью - нет. Максимум, что получится, - немного скостить срок, выхлопотать колонию получше. Но не больше. Доказать, что он абсолютно невиновен, даже я при всем своем опыте не смогу.

- Скажите, а возможно... ммм, - Алла замешкалась, - в нашей ситуации действовать какими-нибудь альтернативными методами? Ну, следователя подкупить... Или воздействовать на него как-то...

- Попробуйте, - пожал плечами адвокат. - Но я сильно сомневаюсь, что подобное дело удастся развалить, оно достаточно серьезное. Опять же родственники погибшей девочки... Они настроены очень воинственно, просто так им рот не заткнешь. Так что остается надеяться лишь на то, что срок окажется не очень большим.

- Да какая разница, большой срок или маленький! - закричала вдруг Алла. - Я вообще не хочу, чтобы мой сын сидел в тюрьме! Неважно сколько, неважно в какой! Он вообще не должен сидеть! Вообще, понимаете?! Ради этого я на что угодно пойду!

У нее началась истерика, и Якову Марковичу пришлось похлопотать, чтобы привести ее в чувство. Впрочем, ему к таким вещам было не привыкать. Наконец где-то через четверть часа его клиентка немного успокоилась. Она больше не кричала, не давилась рыданиями, только, спрятав лицо в ладонях, качала головой и бормотала:

- Боже мой, боже мой...

- Единственное, чем я могу вас утешить, - сочувственно произнес адвокат, - это то, что вскоре вы сможете забрать сына домой.

- Как это? - встрепенулась Алла. - Он ведь арестован!

- Пока не арестован, а задержан, это несколько разные вещи. Обвинение еще не предъявлено, так что по закону его и его приятелей могут отпустить.

- Под залог? Сколько нужно денег?

- Алла Анатольевна, мы с вами не в Соединенных Штатах. В нашей стране отпускают под подписку о невыезде.

- И когда же? Когда его выпустят?

- Пока не знаю и даже не уверен, что это обязательно произойдет. Но я похлопочу.

- Спасибо! Спасибо вам! - Она открыла сумочку и протянула ему конверт: - Надеюсь, этого пока хватит...

Пошатываясь, Алла спустилась вниз и села в свою машину. В горле опять появился слезный ком, мешающий дышать. Она чувствовала себя ничтожной, будто в несколько часов превратилась в маленькое незаметное существо, которому надо сдвинуть с места огромную глыбу. Что теперь делать? В который уж раз она набрала номер Влада, чтобы снова услышать, что абонент недоступен. Знать бы его служебный телефон! Но он ей его не давал...

Вернувшись домой, она застала мужа в ужаснейшем состоянии. Нервно ходя взад-вперед, он мерил квартиру шагами. Верхняя губа яростно оттопырена, словно он хочет что-то сказать, глаза бешеные. Только сейчас Алла вспомнила, что забыла позвонить ему от адвоката.

- Ты у следователя был? - спросила она.

- Был! - со злобой ответил он.

- Ну и?.. - Алла замерла.

- Что «и»? Подонка мы вырастили, вот тебе и «и»! Ублюдок он, тварь последняя! - выругался Илья.

- Вот только не надо его во всем винить! - заступилась за сына Алла. - Мальчик попал под чужое влияние, ты же знаешь, он на такое не способен...

- Не способен? - заорал Илья. - А девушка отчего, по-твоему, умерла? Оттого, что он не способен? Ты представляешь, что сейчас ее родители переживают? Ты представляешь, какими словами они нас вспоминают? А если бы, наоборот, кто-то Максима до смерти довел, как бы ты заговорила?

- Не кричи на меня! - процедила сквозь зубы Алла.

Он остановился и облокотился спиной о стену. Несколько раз нервно тряхнул руками, а потом вцепился обеими пятернями в свою шевелюру.

- Надо съездить к ее матери. Денег предложить, что ли... Не знаю, как в глаза смотреть... - еле слышно пробормотал Илья.

- Еще чего не хватало! Ты лучше о нем подумай, как ему помочь! Ты дозвонился до Буковского?

- Что? А, нет, я не стал.

- То есть как это не стал? - Она даже задохнулась от возмущения. - Твой сын в тюрьме, а ты...

- В том, что он в тюрьме, виноват он сам, - тихо и весомо проговорил Илья. - И мы с тобой - ничуть не меньше. За то, что воспитали его таким.

- Да пошел ты, - устало выругалась Алла.

Илья ошарашенно уставился на нее. Еще ни разу в жизни он не слышал от своей жены таких слов, да еще в свой адрес. Он хотел что-то сказать, но передумал. Просто развернулся и вышел вон.

Максима выпустили на следующий день. Алла встретила его у ворот и поразилась, как ужасно он выглядит - похудевший, сгорбленный, с синяками под глазами. Будто постарел на десять лет.

- Сынок... - Отчаяние и жалость к сыну спровоцировали слезы, они хлынули потоком, и Алла никак не могла справиться с собой. - Как же ты так?.. Зачем же ты это сделал?

- Ты мне морали будешь читать? - холодно спросил он, садясь в машину. - Не утруждайся. Я их уже наслушался. Поехали лучше. Я жрать хочу, как сволочь. И душ принять.

Доругой Алла расспрашивала Максима об условиях содержания, он скупо отвечал. У матери несколько отлегло от сердца - все эти ужасы тюрьмы, которые она себе смутно представляла по кино, пока ее мальчика миновали. Максима не били, не унижали, не сажали в камеру к уголовникам.

- Мне и без этого хреново - хуже некуда, - сказал он.

Они решили не ехать сразу домой, где был Илья, а зарулить сначала в какое-нибудь кафе, пообедать и спокойно обо всем поговорить. Глядя, с какой жадностью Макс набросился на еду, Алла причитала:

- Но как же тебя угораздило? Вляпался по самое не могу...

- Что, все так плохо? - мрачно спросил он.

- Да хуже некуда. - Алла нервно закурила сигарету и стала быстро затягиваться. - Я, конечно, наняла лучшего адвоката. Но, сам понимаешь, адвокат не всесилен. Тебе все равно назначат большой срок, что бы он ни делал. Нужно решать вопрос как-то иначе.

- Как? - усмехнулся Максим с набитым ртом.

- Я поговорила с дядей Владом... Он обещал подумать. Еще кое с кем из своих знакомых поговорила... Дед твой тоже все свои связи задействовал. Вот если бы еще отец...

- А что - отец? - не понял он.

- Если бы Илья помог... У него ведь много влиятельных знакомых. Его последний покупатель - депутат Госдумы. Среди бывших одноклассников, опять же, много больших людей.

- Так попроси его помочь мне! - Макс вымазывал хлебным мякишем опустевшую тарелку.

Алла опустила глаза:

- Меня он не послушается. Мы с ним поругались... Придется тебе самому.

На шум открывшейся входной двери Илья даже не вышел.

- Может, его дома нет? - предположил Максим.

Алла покачала головой:

- Он дома. Вон куртка висит, вон ботинки стоят... В мастерской торчит, не иначе. Иди к нему.

- Сейчас? Прям так сразу? Дай сначала хоть переодеться и душ принять.

- Душ еще успеется. А времени у нас в обрез, счет идет на часы.

Макс тяжело вздохнул и потащился на второй этаж, в студию. Робко постучался, отчего дверь подалась вперед. В нос сразу ударил странный запах - пахло алкоголем и лекарствами.

Отец сидел у окна, глядя куда-то вдаль.

- Папа, я к тебе, - помялся у дверей Максим. - Поговорить надо.

Тот вздрогнул, повернулся на голос и долго смотрел на сына, о чем-то думая. Затем наконец бросил:

- Ну, давай поговорим. Садись.

Максим пристроился на краешек дивана. Илья смотрел на него с каким-то удивлением, точно видел его первый раз в жизни. Макс расценил это как недоумение по поводу причины прихода и тут же перешел к делу.

- Пап, помоги мне! Пожалуйста! Мне срок шьют! Ты же можешь! У тебя же есть связи!

Вопросительный взгляд сменился пренебрежением. Илья словно потух. Потерев ладонями колени, он встал и прошелся по комнате, отчеканивая слово за словом:

- Я предполагал, что ты об этом попросишь, и заранее думал об ответе. Я не стану это делать, Максим! Не буду ни о чем просить ни Славу, ни кого-либо еще. Я даже не надеюсь, что ты меня сейчас поймешь. Может быть, потом, гораздо позже, когда повзрослеешь и осознаешь, что натворил. Возможно, я не прав, но у меня внутри ощущение, что я должен так поступить, и прежде всего ради тебя.

Максим стоял, как громом пораженный, а отец говорил дальше:

- Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. С одной стороны, ты - мой сын, и я должен всегда оказывать тебе поддержку. Но я никогда не буду способствовать твоему моральному разложению, я сделаю все, чтобы ты одумался и стал хорошим человеком. Просто помни, что я тебя люблю, несмотря ни на что.

- Любишь - и отправляешь на зону?

- Да. - Илья на миг задумался, закрыв ладонями нос и подбородок, затем продолжил: - Именно потому, что люблю, отказываю. Ты меня не понимаешь, я вижу. Сейчас для тебя важно - не попасть в тюрьму, избежать заслуженного наказания, и ты не можешь заглянуть вперед и понять, что правильнее принять это, заслужить прощение. В твоих глазах я - сволочь, предатель, но если я сделаю иначе, ты никогда ничему не научишься. А моя задача - именно научить. Иначе нам придется водить тебя за ручку всю жизнь. Тебе надо повзрослеть, поумнеть, Максим, понять многие вещи, научиться справляться с трудностями. Ведь отчего произошла эта трагедия? От страха жизни. От страха, что женщина может отказать. Ты не готов к этому, и тебе проще действовать силой. А как должна себя чувствовать мама этой девочки? Она в одночасье потеряла все, что у нее есть в жизни. И почему я должен тебя спасать? Ты ее убил, так почему же ты должен остаться на свободе?

- Я не убивал ее! - с болью закричал Максим. - Она сама сделала это! Я вообще ни в чем не виноват...

- Ты совершил преступление, тяжелое преступление. - Отец его даже не слушал. - За такое во многих цивилизациях, во многих культурах карали крайне жестоко. А почему? Потому что это угроза всему роду, поступок за гранью морали. При тяжелых условиях жизни, когда всем постоянно угрожала опасность, самым важным было сохранить род. Все понимали, что честь женщины - это самое святое, она дает новую жизнь. Поэтому такие люди, как ты, считались выродками, браком, мусором.

- Пап, мне крышка, понимаешь? Если не ты, то больше никто... - На глаза сына навернулись слезы. - Ты ведь ничего не знаешь! Я сам не понимаю, как это произошло, я ничего не помню! Я пьяный был!

- И что, ты считаешь, это тебя оправдывает? - холодно спросил отец.

Максим отрицательно покачал головой.

- Мне интересно, чего ты ждал? Что Аня забудет об этом маленьком, совершенно незначительном инциденте и все будет по-старому? - допрашивал его отец. - Твои обычные знакомые вертихвостки, наверное, так и поступают? Алкоголь настолько застил тебе мозги?

Максиму нечего было сказать.

- Так что я не буду никого ни о чем просить, - повторил Илья. - Я удивлен, что ты вырос таким. В этом есть моя вина, и я готов нести за это ответственность. Я готов помочь тебе исправить ошибки, но не готов становиться твоим соучастником. Ее родители требуют, чтобы вас судили по всей строгости, и они имеют на это право.

- Их права для тебя важнее моих?

Отец с болью посмотрел на него и отвернулся к окну, проговорив напоследок:

- Мне иногда стыдно, что ты мой сын, честно.

- Ах вот как? - заорал Макс. - Тогда иди к черту! Ты даже не хочешь выслушать меня, понять, посочувствовать - не то что помочь! Вместо того чтобы встать на мою сторону, ты от меня отказываешься! Ну так и я от тебя отказываюсь! Я больше не желаю тебя знать, ты мне не отец с этой минуты! Пропади ты пропадом!

Он вылетел из мастерской, чуть не сбив на лестнице маму - Алла не удержалась от того, чтобы не подслушать разговор за дверью. Она вошла в студию и вдруг закричала:

- Максимка, скорее, скорее! Звони «ноль-три», вызывай «неотложку»!

* * *

После того как отца увезли в больницу, Макс долго сидел на своей кровати, опустив лицо в ладони. На душе было так похабно - как будто его, как щенка, выкинули за дверь. В общем, жутко было - хотелось выть, рвать на себе волосы, хотелось кричать, орать изо всех сил. Мама села рядом и стала гладить его, как маленького ребенка. И тут Максима прорвало, слезы потекли градом, рыдания душили, он уткнулся лицом в ее юбку и плакал, а она все гладила и гладила его по голове. Мама молчала и, только когда он успокоился, прошептала:

- Максюш, тебе надо исчезнуть. Я договорилась с одним человеком... Он поможет нам.

Макс с готовностью кивнул. Его настолько страшила приближающаяся тюрьма, что он был готов на что угодно, лишь бы избежать этого...

Потом он впал в какую-то апатию. Не хотелось вообще ничего делать, никого видеть, ни с кем разговаривать, никуда ходить. Он вообще не показывал носа на улицу, просто лежал целыми днями на кровати или на диване в гостиной, переключал кнопки на телевизионном пульте, но вообще не видел того, что показывали на экране. Когда звонил мобильный, Максим не брал трубку. Зачем? Достаточно и того, что мама целыми днями висела на телефоне, сама кому-то звонила, все время куда-то ездила, пыталась что-то для него сделать, нервничала и все время плакала. А Максу уже было практически все равно. Что будет, то будет. Правильно сказал пьянчуга, с которым они разговорились в «обезьяннике», - правды искать бесполезно, все равно лбом стену не прошибешь.

До ареста ему очень хотелось знать эту правду. Разобраться и понять, что же все-таки произошло той ночью? Насколько он, Макс, виноват в том, что произошло? Неужели он и впрямь первым изнасиловал Аню, а потом еще предложил ее ребятам? Трезвым он бы никогда так не сделал... Впрочем, трезвым бы он ее и к Гоче на хату ни за что бы не повез. А то, что притащил Аньку в квартиру именно он, Макс, никаких сомнений не вызывает. Иначе она бы, конечно, не поехала - одна с тремя парнями. Но он не помнит, ни черта не помнит, как это произошло! Вдруг парни все-таки сговорились против него и дружно врут - с них станется... Решили, что раз уж тонуть, то всем вместе...

А потом Максим неожиданно осознал - никому нет дела до того, насколько он виноват, и виноват ли вообще. Ни родному отцу, который отрекся от него, даже не выслушав. Ни маме, которая вроде бы изо всех сил помогает ему - но не доказать невиновность, а отмазаться. Ни адвокату, которому он все рассказал как на духу и который четко разложил всю историю по полочкам на «это говорите», «этого не говорите», а «вместо этого говорите вот это». Весь мир ополчился против него. А раз так - какой смысл бороться? Стену лбом не прошибешь...

Так прошел день, другой, третий. А на четвертый мама вернулась домой вечером не одна, а с дядей Владом.

Тот вошел к Максиму в комнату как был, не сняв уличной одежды, в сверкающих ботинках и дорогом пальто. Посмотрел на него, усмехнулся, присел на кровать и заговорил:

- Значит, так, парень. Слушай внимательно и запоминай, повторять не буду. Завтра встаешь пораньше, лучше часика в четыре, хватаешь в зубы сумку, которую тебе мать соберет, и дуешь на Ярославский вокзал...

- У меня же подписка о невыезде есть, - Макс так удивился, что даже перебил старшего.

- У тебя еще много чего есть, - усмехнулся тот. - Замолчи и слушай. Садишься на электричку, желательно на самую первую, и едешь до станции «Семхоз». Вот тебе план, найдешь по нему улицу и дом, он там крестиком отмечен. Калитка будет открыта, ключ от входной двери возьмешь в банке под крыльцом. Заходишь в дом, запираешься и сидишь там тише воды, ниже травы. Свет не включать, ставен с окон не снимать, печку не топить - там обогреватель есть и плитка, обойдетесь ими. И по участку лишний раз не шастать, только до туалета шнуром - и обратно. Все понял?

- Нет, - отвечал обалдевший Макс. - Вы сказали «обойдетесь». Я что, буду там не один?

- Не один. Возьмешь с собой приятеля, этого, как его, Гочу. Вдвоем веселее будет, - он снова усмехнулся.

- Дядя Влад... - Максим вообще ничего не понимал. - Но как же так? Что вы такое задумали? А вдруг меня поймают? Мне же за это срок увеличат, ну, типа, за побег?

- Эх, парень-парень... - Мамин любовник похлопал его по плечу. - Уж поверь мне, я знаю, что делаю. Не первый год в органах, да и не первый десяток лет.

- А вдруг нас поймают по дороге?

- Значит, сами будете виноваты. В ваших же интересах сделать так, чтобы вас не поймали.

Но Максим не успокаивался:

- А что дальше? Ну, проторчим мы там неделю, месяц, два - а потом? Все равно продукты когда-нибудь закончатся. Или увидит нас кто-нибудь, заподозрит неладное, в милицию донесет... Я же не смогу всю жизнь там прятаться!

- А всю жизнь и не надо, - отвечал дядя Влад. - Это всего на несколько дней. Потом мы тебя в другое место перекинем - подальше и побезопаснее.

- Куда?

- Меньше знаешь - крепче спишь. В любом случае там тебе будет лучше, чем на зоне. Или тебе на зону захотелось? Блатной романтики хлебнуть?

- Нет, - серьезно отвечал Макс. - На зону я не хочу.

- Стало быть, на том и порешили. Ладно, пойду, что-то заболтался я с тобой...

Поднялся, пошел к двери, но прежде, чем уйти, обернулся и сказал:

- Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что все это строго между нами? Ни для кого другого этого разговора не было. Даже Гоче своему ни гугу. Спрятались и спрятались. А кто, что да как - не его ума дело.

Только после его ухода Макс сообразил, что ни слова не было сказано о Яре. Это что же получается - они с Гочей вдвоем убегут и оставят его одного за всех отдуваться? Нехорошо как-то... Честно признаться, после этой истории он уже не испытывал прежней симпатии к своим приятелям. Да что там говорить - вообще никакой симпатии не испытывал. То, что они втроем натворили, было настолько ужасно, что ему не то чтобы видеть Яра и Гочу - даже думать о них не хотелось. Но раз уж так все обернулось...

Максим поднялся, прошелся по своей комнате. Огляделся вокруг, останавливая взгляд то на той, то на другой вещи, которые стали уже настолько привычными, что он перестал их замечать. Компьютер, музыкальный центр, плакаты и постеры на стенах, гантели за дверью, полка для сидюков... Завтра он ото всего этого уедет. Надолго ли? Вернется ли? Что с ним будет? Впрочем, дядя Влад прав - что бы ни ждало его, Максима, впереди, это будет лучше тюрьмы. Спасибо маме и ее хахалю, у него появился шанс, которым нельзя не воспользоваться. И у Гочи этот шанс появился. А Яр...

Мобильник отыскался на прикроватном столике. Максим нажал кнопку и набрал номер Ярослава.

Мать разбудила его в половине четвертого. Вернее, не разбудила, потому что он и не спал. Разве можно заснуть, когда такое планируешь? Пока он собирался, она то и дело кидалась его обнимать, плакала, давала какие-то последние наставления сквозь слезы и снова принималась плакать. Это было так тяжело, что Максим заторопился как можно скорее уйти. Натянул пуховик, хотя для такой одежды был еще явно не сезон, взял большую спортивную сумку, куда мама напихала теплых вещей, консервов и еще кучу всего, поцеловал мать и побежал вниз по лестнице, не вызывая лифта.

На улице было темно, холодно и пусто - ни единой души в такой ранний час. Максим шел через двор, то и дело настороженно оглядываясь. Было такое чувство, что вот-вот из подворотни появятся менты и остановят его... Выйдя на Басманную, Макс остановился было у края тротуара, чтобы поймать машину, но потом отказался от этой мысли. Мало ли что? Вдруг его объявят в розыск? Да что там вдруг - наверняка объявят. Водитель увидит его фото по телевизору, узнает и скажет, что вез на вокзал... Нет, лучше дойти пешком, не так это и далеко.

По совету дяди Влада он с ребятами, чтобы не привлекать внимания ментов, встречались не на вокзале, а в близлежащем переулке. Последний раз они виделись на очной ставке, уже почти неделю назад, но теперь никакой особой радости при встрече не проявили, даже руки друг другу не пожали. Просто сошлись и двинулись на вокзал. По дороге решив, что для безопасности лучше всем троим ехать в разных вагонах.

Эта самая станция с дурацким названием «Семхоз» оказалась не близко. Часа полтора трясся Макс в электричке, вздрагивая от каждого стука двери - народу мало, в случае чего, не затеряться. Один раз прошли менты, Макс труханул не на шутку, уткнулся лицом в окно, будто увидел там что-то любопытное. Но патрульные вообще не обратили на него внимания.

Наконец прибыли. Выскочив из вагона, Макс огляделся и увидел, что, кроме них, на перроне никого и нет, если не считать бабки с кошелкой на колесиках. Куда это, интересно, носила ее нелегкая в такое время? Бабка слезла с платформы и куда-то делась, а ребята, то и дело оглядываясь, подошли друг к другу.

- Там менты шлялись, видели? - заговорил первым Яр. - Я чуть не обосрался со страху...

- Куда идти-то? - хмуро спросил Гоча.

- Вот план, - Максим развернул бумагу.

Пройти нужно было километра два, а то и больше. Но нужный дом на окраине небогатого дачного поселка, у самого леса, нашли легко. Правда, долго не решались войти на участок - а вдруг не тот дом? Но все сошлось - и открытая калитка, и ключ, действительно обнаружившийся под крыльцом в банке из-под зеленого горошка.

- Что за сарай вообще? Откуда ты его выкопал? - поинтересовался Гоча.

- Так... Дача знакомых, - уклончиво ответил Макс, помня наставления дяди Влада.

- Черт, ну и развалины, - комментировал Яр. - А вон тот гнилой скворечник - похоже, туалет? Офигеть! И тут нам жить предлагается?

Максим только усмехнулся про себя. Он уже знал, что такое поведение Яра - не более чем дешевые понты. Во время разговора с ним его адвокат как бы случайно обмолвился, что родители Ярослава никакие не бизнесмены, а обычные менеджеры по продажам. Просто Яр выжимал их досуха, требуя машину, мобильник и деньги на свои развлечения, а сам врал приятелям с три короба. Раньше Макс, узнав такие вещи, обязательно разоблачил бы обман и поднял Яра на смех, а сейчас ему было уже наплевать на это. Какая, на фиг, разница?

- Да ладно, сойдет, - махнул рукой Гоча. - Все лучше, чем на нарах чалиться.

Внутри дома было темно и сыро, пахло гнилым мхом и мышами. Парни закрылись на засов с внутренней стороны.

- Свет, короче, зажигать нельзя, чтобы соседи не заподозрили, - инструктировал Максим. - И ставни с окон убирать тоже нельзя. У меня фонарик с собой, и тут где-то есть погреб, около него лежат свечи. Ими можно пользоваться, но только подальше от окна. Холодильник работает, там хавчик. Еще в погребе продукты есть. Обогреватель должен быть. И плитка электрическая.

- Да, неплохо тут все оборудовали, - присвистнул Гоча. - Слушай, а водка есть?

- Не знаю. Я об этом как-то не подумал...

- Хреново! Я выпить, край, как хочу! Нажраться и забыться! - подхватил Яр.

- Ну, давай посмотрим в погребе, - предложил Максим.

- Давай-давай! - обрадовался Ярослав. - Где тут волшебное светило? Ага, вот оно! Ты лезь туда и, если что найдешь, подавай мне или Гоче.

- Да погоди ты! - осадил его Гоча. - Давай сначала холодильник найдем. У меня колбаса в сумке, убрать надо, а то испортится, на хрен. Новую-то не купим.

- Еще надо обогреватель найти, - сказал Макс, - а то тут холодрыга такая! Вот он, вижу. - Он указал на новенький импортный масляный радиатор - не иначе мама позаботилась.

- И я кое-что нашел. - Гоча вытащил из-под шкафа старенькую электрическую «пружину».

- Класс! Давайте включим оба, быстрее прогреется, - обрадовался Яр. - Где тут розетки-то?

- Лишь бы проводка нагрузку выдержала, - проговорил Макс.

- Да ладно, - отмахнулся Яр. - Фиг ли ей будет!

Через некоторое время они уже полностью освоились в маленьком домике, состоящем из двух комнат и отгороженного закутка, служившего тут «кухней-столовой». Зажгли найденные свечи, осмотрели нехитрую мебель - узкий, но массивный шкаф, допотопный диван-книжку, узенькую тахту, качающийся стол, старый венский стул и пару табуреток. Слазили в погреб, там оказалось много чего интересного: всевозможные консервы, банки с соленьями, два блока сигарет и - о удача - трехлитровая банка с мутной жидкостью, судя по запаху, самогоном.

Наверху тоже нашлось чем поживиться: холодильник-карлик «Минск» был забит до отказа. В нем обнаружились сыр, колбаса, жареная курица, какой-то мясной рулет, молоко, кефир и еще куча всяких вкусностей - привезенное с собой уже просто некуда было впихнуть. Только теперь ребята осознали, насколько голодны. Забравшись с ногами на диван, они устроили настоящий пир - ели руками курицу, разрывая ее на части прямо в пакете, и запивали самогонкой. Яр, не переставая жевать, рассказывал, как тайком смылся из дома. По совету Макса он ни словом не обмолвился родителям, просто накидал вещей в сумку и дал деру, как только предки уснули. Гоча тоже поведал, с какими приключениями выбирался среди ночи со своей окраины. Максим строил планы на то, как они будут тут жить и чем заниматься. Точно следуя негласному договору, никто из ребят не затрагивал ни одной из неприятных тем, не говорил ни об аресте, ни о том, что послужило поводом для него.

Поев и выпив, парни стали от нечего делать шататься по дому. Заглянули в шкаф и - о чудо - обнаружили там старенький черно-белый телевизор «Горизонт». Стряхнув с него пыль, водрузили на табуретку и, зажав пальцы крестиками, включили. Заработал! Плохо, с помехами, изображение периодически дергалось, и ловилось всего три основных канала, но звук был очень даже ничего.

- Ну вот, хоть не так скучно будет! - обрадовался Гоча.

- Надо окна занавесить одеялами, что ли, - предложил Макс.

- Дык, там же ставни, - Яр икнул.

- Ну, чтобы не слышно было... Вдруг кто-то забредет на участок?

Из комнаты живо сделали кинозал - вместо штор повесили цветастое одеяло, телик поставили задней частью к окну, диван передвинули к стене напротив. Разлили по треснутым чашкам еще самогонки и уселись смотреть телевизор.

- Прикиньте, мужики, ща переключаем программу - а там наши рожи в криминальной хронике показывают, - Яр делано хохотнул.

- Да ладно, не мечтай! - ухмыльнулся Гоча. - Мы ж не банк ограбили, калибр маловат...

Без самогона, наверное, им было бы очень скучно. Но мутная белая жидкость в трехлитровой банке скрасила время. К вечеру они выдули уже почти половину бормотухи. Макс и Яр отрубились - первый на диване, второй на тахте в дальней комнате. Гоча, как самый стойкий, еще держался. Сидел за столом, ел копченую колбасу, откусывая прямо от батона, глядел одним глазом в телевизор и думал.

В детстве у Георгия Клюева была одна мечта: ему очень хотелось попробовать черную икру. Нельзя сказать, что он был совсем уж не знаком с ней. Видел он ее и в кино: раз в месяц их водили в местный кинотеатр на просмотр отечественных картин. В фильмах герои жили не так, как он: прилично одевались, спали в собственных квартирах, проводили праздники в кругу семьи, и на столах у них нередко он замечал ее самую, вожделенную икру. Видел он ее и на прилавках магазинов, когда удавалось сбежать на часок из детдома. Видеть-то видел, а что толку? Это все не давало никакого представления о самой ее сути, ее вкусе, ее запахе. Наверняка, казалось ему, это потрясающее лакомство, похлеще шоколада. Да и может ли быть иначе, когда такая маленькая баночка стоит в десять раз больше, чем сгущенка? Из золота она, что ли? Вон Сашка Караулов, после того, как с новыми родителями не сжился и обратно в детдом вернулся, рассказывал, что вроде пробовал ее. Правда, ничего путного из него Жора так и не вытянул, о вкусе тот говорил как-то расплывчато, все больше глаза к потолку закатывал. Может, и не ел совсем, а только врал.

Когда же настал долгожданный час и Жорка смог позволить себе попробовать вожделенный деликатес, он испытал жуткое разочарование. Странная неоднородная масса, крупинки, неприятно лопающиеся на языке, и солоноватое послевкусие - и это все?

В детстве, в детдоме, все было просто: есть хорошее, есть плохое, белое и черное, есть дети с родителями, а есть они, маленькие затравленные волчата, никому не нужные, обреченные и вынужденные выживать каждый в меру своих возможностей. После того как он вышел из детского дома, все стало по-другому. Растерянный, совершенно не готовый к самостоятельной жизни мальчик очутился в большом мегаполисе, абсолютно один. Первым делом он отправился навестить своего друга Вадика, которого пять лет назад усыновили. Все эти годы он переписывался с ним и ждал встречи. К его огорчению, друга не оказалось дома.

Дверь открыла его мама - улыбчивая ухоженная женщина лет сорока пяти. Она радушно приветствовала Жорку, сообщила, что Вадик ушел с друзьями в поход и вернется только завтра к вечеру, но все равно пригласила войти и посидеть, раз уж приехал. Он с радостью согласился - все равно идти было некуда. Хозяйка накормила его до отвала, потом поставила на стол бутылку водки, расспрашивала про жизнь в детдоме и все время подливала в его стопку. Жорка немного захмелел, а потом....

После, когда он распрощался с этой женщиной, ему было очень стыдно - как по-дурацки себя повел! И как теперь он будет общаться с Вадиком, когда он так бесцеремонно лег в койку с его приемной матерью? Впрочем, женщина, кажется, тоже чувствовала себя не совсем хорошо. Бормотала под нос что-то про сына, начиркала номер их телефона и попросила обязательно Вадику позвонить. А напоследок и того круче - сунула в руки шелестящую купюру. Жорка чуть не грохнулся от удивления - надо же, у него появились деньги. А бабки в то время ему позарез нужны были, в кармане совсем пусто. Помыкавшись, помыкавшись в Москве, он решил все же набрать номер друга - может, посоветует, куда пойти, куда податься, может, денег одолжит. Найдя в кармане смятую бумажку, он набрал семь цифр, наскоро записанных мамой Вадика. После долгих гудков она взяла трубку.

- З-з... Здравствуйте, - застенчиво пролепетал Жора. - Это Георгий. А Вадик дома?

- Гошечка! - ласково ответила она. - Нет, Вадика нет, но у меня к тебе дело... В общем, у меня есть хорошая знакомая. Она может поправить твое материальное положение за одну услугу... Понимаешь? Ну так записывай номер!

Удивленный Жора нацарапал на листочке продиктованные женщиной цифры и положил трубку. Вадику он больше никогда не звонил.

А ведь он сначала и не догадывался, что в его внешности есть что-то особенное - два глаза, два уха, один нос - все нормально. Но когда на него начали заглядываться женщины, он понял, что в чем-то необычен. Хотя что за открытие - ну смазлив, но разве это ему что-то дает? Оказалось, да. Через месяц его было уже не узнать. Приоделся, обзавелся дорогими вещами, стал следить за собой. Он придумал себе новое имя - Гоча, так казалось эффектнее. И к тому же не избито. С тех пор Жорка представлялся только так. Об образе жизни, который он вел, Гоча и не задумывался - просто крутил романы с женщинами бальзаковского возраста, гулял, развлекался на полную. И в глубине души был слегка озлоблен на весь женский род - используют его, как игрушку, как куклу, а на самом деле всем на него плевать! Вот если бы не Макс, упекли бы его сейчас на нары - так ни одна сука бы не вспомнила...

За этими мыслями Гоча не заметил, что самогона в банке значительно поубыло. К ночи он был уже совсем пьян и потерял способность рассуждать и вспоминать. Не утруждая себя походом в туалет, справил, покуривая, нужду прямо с крыльца, вернулся в дом, упал на диван рядом с Максом и провалился в черную пропасть. Вернуться оттуда ему уже было не суждено.

Осенью, да еще в будни, дачные поселки почти пустуют. Пожар на окраине, у самого леса, заметили далеко не сразу. Пока хватились, пока прибежали, дом уже полыхал, как факел, - вот-вот рухнет крыша.

* * *

Оказалось, что полежать в больнице ему было просто необходимо. Подальше от сына и всех тех проблем, которые свалились на их семью после ужасного поступка Максима. Подальше от собственной жены, с которой они последние дни не могли слово сказать друг другу, чтобы не разругаться. Подальше от излишних расспросов знакомых и любопытства соседей, которые каким-то неведомым образом что-то прознали и теперь строили насчет семьи Емельяновых разные домыслы, часто один нелепее другого.

Илья лежал в отличных условиях - в дорогой клинике, в отдельной палате, больше похожей на номер пятизвездочного отеля, с телевизором и холодильником. Врачи здесь были опытные и вежливые, медсестры были очень внимательны к нему и постоянно улыбались, среди пациентов нашлось немало приятных и интересных людей. Что еще человеку надо?

Дважды приезжала жена, привозила цветы и пакеты с фруктами, глядя куда-то в сторону, расспрашивала о здоровье и минут через пятнадцать исчезала. Илью это вполне устраивало - сейчас у него не было ни сил, ни здоровья на серьезные разговоры. Вот он выйдет отсюда, тогда они спокойно, не торопясь, все обсудят. Скорее всего, этот разговор приведет к разводу, но теперь он Илью уже не пугал. Емельянов давно решил для себя, что остается с Аллой только из-за сына, даже с Мариной об этом говорил. Но теперь этой причины больше не существовало. Следствие по делу Макса еще шло - об этом Илье сообщали и Алла, и Марина, регулярно его навещавшая, и Славка, который выбраться в больницу сумел лишь однажды, но постоянно звонил на сотовый.

О сыне Илья старался не думать. То есть, конечно, не думать он не мог, постоянно возвращался в мыслях и к недавней трагедии, и ко всему тому, что было до нее, но при этом он как-то уже смирился с мыслью, что все уже свершилось и изменить ничего нельзя. Суд все равно состоится, и срок Максим все равно получит. Больший или чуть меньший срок - уже неважно. Конечно, Максим не навещал его и не звонил, но после их ссоры Илью это не удивляло. Он решил, что не будет навязываться сыну, даже жене звонил на сотовый телефон, а не на домашний, чтобы случайно не наткнуться на Макса. Однако при этом Илья твердо знал, что, вернувшись из больницы, сделает все, чтобы восстановить отношения с Максимом. Нельзя, чтобы мальчик отправился в тюрьму, унося с собой в душе неприязнь к отцу.

А потом Алка вдруг исчезла - перестала навещать его, перестала звонить и даже брать трубку. Славка тоже стал звонить гораздо реже и разговаривал как-то скованно, будто был чем-то озабочен. Илья пытался расспросить его, в чем дело, но тот отговаривался неприятностями на работе. Одна Маринка была прежней - чуть грубоватой, излишне громкой, но заботливой и искренней. Она навещала его через день, постоянно притаскивала что-нибудь вкусненькое, приготовленное своими руками - в отличие от Аллы, Маринка всегда была хорошей хозяйкой, - и шутила с ним, изо всех сил стараясь поднять ему настроение.

- Совсем ты, Емельянов, залежался здесь! Еще немного - и забудешь, за какой конец кисточку держать. На что мы с тобой тогда жить будем?

Когда пропала жена, Илья поинтересовался у Марины, не знает ли она, почему Алла не приезжает и не звонит? И вообще, что творится у него дома? Может быть, уже состоялся суд, а он торчит здесь и ничего не знает? Но Маринка сообщила, что никакого суда еще не было. И с Аллой она тоже давно не созванивалась.

- Ты ж знаешь, Емельянов, что при всей моей любви к тебе я никогда не питала симпатий к твоему семейству. Не обижайся, но я так тебе скажу - свиньи они у тебя. И жена, и сын. Свиньи и махровые эгоисты. Только о себе и думают, на тебя им вообще плевать. Уже до инфаркта довели, а тебе всего-то сорок один. Дальше-то что будет?

- У меня был не инфаркт, а предынфарктное состояние, - поправил он.

- А, - махнула рукой Марина. - Те же груши, только в профиль.

На резкое заявление Маринки Илья не обиделся. Сколько он помнил, его директор и его жена всегда недолюбливали друг друга. С момента появления Алки в его жизни Марина постоянно твердила, что та - просто кукла с куриными мозгами и ему не пара. А Алла первое время даже ревновала Илью к ней, хотя ему это было даже смешно - ну какая Марина ей соперница? Она славная, она хороший деловой партнер и отличный товарищ, но как женщину Илья ее совершенно не воспринимал. Неприязнь этих двух дам его не напрягала, в конце концов, у прекрасного пола всегда так. А вот то, что Буковский, лучший друг, почему-то Маринку невзлюбил, огорчало. Вроде давно знали друг друга, нормально общались, одно время у них даже завязалось что-то похожее на роман, но в какой-то момент точно черная кошка между ними пробежала. И неизвестно, что там у них случилось. Илья пытался спрашивать, но оба молчали, как партизаны, и отпирались - мол, ничего такого, тебе все кажется.

Когда Марина уже попрощалась и собиралась уходить, Илья ее окликнул:

- Слушай, все забываю спросить... Как у тебя с твоим?

- С Дмитрием-то? - машинально спросила Марина. - Да все пучком. Ладно, я ушла. Покеда!

Только когда захлопнулась за ней дверь, Илья вспомнил, что в прошлый раз она назвала своего бойфренда Виктором. Неужели уже сменила? Ну, Маринка, ну дает!

Он пролежал в больнице больше двух недель и с трудом уговорил врачей отпустить его домой. Те уверяли, что надо бы понаблюдаться еще немножко, что сердце слабое, неизвестно, как себя поведет, если случится еще один приступ. Но Илья уже не мог больше видеть эти больничные стены, пусть даже отделанные дорогими деревянными панелями. Да и дел дома было невпроворот.

Накануне выписки он весь день и весь вечер названивал Алле, но трубку она так и не взяла. К домашнему телефону тоже никто не подходил. Так что забирала его из больницы все та же Маринка. В тот момент, когда Илья, получив на руки папочку с результатами всех исследований и анализов, упаковывал свои вещи, она неожиданно возникла на пороге его палаты.

- Готов, Емельянов? Поехали! Супружница твоя попросила тебя забрать.

Факт этот очень удивил Илью. Когда это Алка с Маринкой успели договориться? Но расспрашивать ни о чем не стал, не хотелось.

Он с облегчением оставил больничную палату и, когда наконец вышел на улицу, не мог надышаться свежим воздухом. Осенний день выдался ясным, солнечным, но холодным, и хотя на многих деревьях еще сохранялись остатки листьев, уже остро ощущалось скорое приближение зимы. Илье хотелось хоть немного пройтись пешком, и он с удовольствием так бы и сделал, если б Маринка не торопила сесть в машину. Только сейчас он заметил, что с подругой что-то неладно. Она как будто волнуется, чувствует себя неуютно и неуверенно. Такое состояние обычно Маринке было совершенно несвойственно.

- Что-то случилось? - спросил Илья, усаживаясь в ее машину.

- Случилось, - кивнула она. - Слушай, я тебя очень прошу... Сейчас я тебе что-то скажу. Что-то очень важное и очень неприятное.

- Что такое? - напрягся Илья. - Что случилось? С кем? Алла?.. Максим?

- Максим, - кивнула Марина. - Я по порядку, ладно? Мне так легче.

Илья кивнул.

- Так вот Максим... Он и его приятель... С которым они вместе... Ну, ты понимаешь... В общем, они сбежали.

- Сбежали? - нахмурился Илья. - Но как же так? Это же тоже преступление, они давали подписку о невыезде... Они в розыске?

- Наверное, были в розыске. Впрочем, сейчас уже не важно. Это еще не все, Илья...

- А что еще?

- Они спрятались на какой-то даче в Подмосковье, старой, чуть ли не заброшенной. Включили там обогреватель, напились и уснули. И то ли окурок бросили, то ли проводка не выдержала... В общем, случился пожар...

- И что же? - глухо спросил Илья. Он ждал ответа, хотя, по большому счету, уже в нем не нуждался. По одному только выражению лица Марины все было понятно.

- Он... Он погиб, Илья. В пятницу были похороны. Мы решили, что лучше ничего тебе не говорить, пока ты в больнице.

По щекам Ильи потекли слезы. Он отвернулся, до боли сжав кулаки.

- А тот, второй мальчик? - спросил он. - Он тоже погиб?

Марина кивнула.

- Да, он тоже. Огонь заметили очень поздно, пока вызвали пожарных, пока те приехали... Сам понимаешь - ночь, дачный поселок, глубокая осень... Помочь им уже было нельзя.

- О господи... - простонал Илья.

- Аллу и родителей второго мальчика вызвали на опознание в местный морг, - непривычно тихо говорила Марина. - Они сразу опознали. На теле Макса было вот это. - Она протянула ему серебряный крестик, и Илья сразу узнал его. Второго такого крестика в мире не существовало. Это была ручная работа сокурсника Ильи, он сделал его по их с Аллой заказу, когда они крестили полугодовалого Максимку. - Алла просила, чтобы я сказала тебе обо всем и отдала крестик. Она до сих пор не может в себя прийти, очень подавлена...

«Подавлена! Еще бы ей не быть подавленной! Боже, если ты есть на свете, за что ты со мной так? За что забрал сына?» - вихрем проносились мысли в голове Ильи. Марина внимательно следила за ним. Ее рука была все еще вложена в его руку, вместе с крестиком. Этот крестик - все, что осталось от его сына. А он даже на похоронах не побывал! Не попрощался в последний раз с единственным ребенком...

- Почему мне не сказали? Почему молчали? - стиснув зубы, выкрикнул Илья. - Как вы смели скрывать от меня?

- Мы боялись, что тебе опять станет плохо. Врачи запретили волновать тебя. Я тебе и сейчас это говорю, не отъезжая от больницы. Мы очень боимся за тебя, Илья!

Он снова отвернулся. Смахнул ладонью снова выступившие слезы и задумался. Ярость утихла, на душе было мерзко, скверно. Жизнь предстала тусклой, лишенной всякого смысла. Надо ехать домой, а что там делать? Напиться и забыться! Да, надо выпить, а потом подумать обо всем...

- Поехали, - хрипло сказал он после длительного молчания. - Отвези меня домой. Можешь не беспокоиться, плохо мне не будет.

Алки дома не оказалось, Антонины, помощницы по хозяйству, тоже, хотя к приезду Ильи явно готовились - повсюду чисто, холодильник заботливо набит разными продуктами. Еда... Кому теперь нужна эта еда? Илья прошелся по кухне, взглядом поискал что-то, сам забыл, что именно, затем прошел в гостиную, открыл бар, нашел бутылку бренди и, буркнув что-то на прощание Маринке, все еще стоявшей в прихожей, поплелся в мастерскую. Тут была его жизнь, его картины. Именно тут он и будет оплакивать сына, среди кистей и мольбертов. Марина все поняла без слов - не стала навязываться, подниматься следом, а тихонько ушла, захлопнув за собой дверь.

Илья так и сидел в мастерской до самой поздней ночи. Уже сквозь замутненное алкоголем сознание он слышал, как открылся замок и в квартиру вошла жена, как процокали ее каблучки по коридору до спальни. Он не стал выходить и разговаривать с ней, что-то обсуждать, выяснять - кому это теперь надо? Илья выплеснул себе в рот остатки второй бутылки и тяжело вздохнул - голова мутная, но мысли все так же ясны, хоть и тяжелы. Нет больше Максима, нет больше семьи, нет его самого. Нельзя, нельзя было продавать ту картину с ладошкой! Она служила им талисманом, была чем-то бульшим, чем просто картина, она словно связывала его и Максима. А теперь все кончено, он предал его, собственного сына. Сначала продал талисман, а потом отказал в помощи. Он сам во всем виноват, только он!

Следующие несколько дней Илья провел так же - в мастерской, один на один со своими рассуждениями, заливая горе спиртным. Алла его не трогала, приходила и уходила, когда считала нужным, и вообще не поднималась к нему. Лишь изредка они сталкивались в кухне или на пороге ванной, обменивались равнодушными приветствиями или вообще молчали и расходились каждый в свою комнату. К домашнему телефону Илья не подходил, сотовый, который ему на второй же день принесла в больницу Марина - раньше у него мобильника не было, - тоже не брал. Зачем? Разговаривать ни с кем не хотелось, даже с Мариной, даже со Славкой. Вскоре сотовый разрядился и теперь мертвым грузом валялся где-то, Илья даже не знал где. Он ничего не делал и выходил на улицу только затем, чтобы пополнить запасы спиртного. Илья пил и злился - на Аллу, на себя, на судьбу, на весь мир...

Сколько прошло таких пустых серых дней, в точности похожих друг на друга, он не знал. Но однажды утром раздался звонок в дверь, такой долгий и настойчивый, что пришлось открыть.

- Ну, наконец-то! - заорала с порога Марина. - Я тебе уже обзвонилась в эти дни. Что, запил, дружок?

- Не твое дело, - буркнул он в ответ. - Чего надо?

- Емельянов, возьми себя в руки! Да, я понимаю, у тебя большое горе... Но это не конец света, жизнь продолжается... Ладно, не закатывай глаза, я к тебе не душеспасительные беседы вести пришла, а по делу.

Отодвинув Илью от дверей, чтобы не загораживал проход, Марина прошагала в квартиру и поднялась на второй этаж. Илье ничего не оставалось, как последовать за ней.

- Ну, во-первых, вот, - заявила она, раскрывая кожаный портфель, который всегда носила с собой, дорогой, но абсолютно неженственный. - Посмотри.

Она протянула ему пачку каких-то газет и журналов. Все они были раскрыты и заложены на определенных страницах, на которых Илья с удивлением увидел свои фотографии и снимки своих картин. Это были материалы о нем - небольшие заметки, статьи покрупнее и даже интервью.

- Это-то откуда? - недоумевал он. - Что-то я не помню, чтобы я встречался с журналистами и отвечал на их вопросы...

- Потому что это я за тебя встретилась, Емельянов, - язвительно проговорила Марина. - Я же за тебя и ответила. Ты же знаешь, эти стервятники только и ждут момента, когда у кого-то из известных людей случится несчастье, чтобы сделать на этом очередную сенсацию. Противно, конечно, но не отказываться же от такой возможности! Издания популярные, в другое время им за статью о тебе пришлось бы кучу денег платить, а тут сами пришли, сами попросили...

- Ты что же - рассказывала им все подробности о Максиме? - возмущенно перебил Илья.

- Да успокойся, нет, конечно, - заверила Марина. - За кого вы нас имеете, как говорила моя бабушка... С тех журналистов, с которыми я договаривалась, я взяла обещание, что они не напишут ничего лишнего, и сама посмотрела каждую статью, прежде чем ее напечатали. Конечно, не все журналюги заручились моим согласием, многие сами нарыли где-то материал. Эти уже понаписали всякого... Но тут ничего не поделаешь. На чужой роток не накинешь платок.

Илья молчал. Ему эта тема была не слишком-то интересна. Даже желания не возникало эти статьи читать. Ну напечатали - и напечатали. Бог с ними.

- А теперь самое главное, - провозгласила Марина, поудобнее устраиваясь на диване. - Такая вот бесплатная реклама уже принесла свои плоды. Один человек - очень большой человек, - она подчеркнула эти слова интонацией, - заинтересовался твоими работами и предлагает тебе встретиться.

- Предложение отклоняется! - отрезал Илья.

- К...как отклоняется?! - даже запнулась от удивления Марина. - Ты чего, все мозги пропил? Я тебе говорю, важный человек!

- Один твой важный человек уже отобрал у меня в Испании мой талисман, мою «Ладошку». И с тех пор нашу семью преследуют несчастья...

- Ну, допился! - вздохнула Марина и перешла в наступление. - Слушай, Емельянов, перестань нести бред! При чем тут картина и то, что твой Максим в историю вляпался? Хватит чушь городить!

- Это не чушь.

- Емельянов, ты хоть знаешь, кто тобой заинтересовался?

- Честно признаться, мне все равно. Хоть президент России, хоть президент Соединенных Штатов. Я сейчас не в том настроении, чтобы общаться с покупателями картин.

- Ну, не президент, конечно, - с иронией в голосе проговорила Марина, демонстративно игнорируя его последнюю фразу, - всего-навсего Белозерский...

- Что? - Илья не мог сдержать удивления. - Белозерский? Тот самый, министр культуры?

- А я тебе что говорю? Представляешь, какая удача на тебя с неба свалилась? Люди годами пороги обивают, чтобы ему хоть на глаза попасться, а тебя он сам нашел! Ну не сам, конечно, через помощников, но это ничего не меняет.

Сам Белозерский... Министр культуры, бизнесмен и известный меценат. От такого потрясения Илья долго не мог прийти в себя. Неужели и правда ему так повезло? Видно, правду говорят, жизнь полосата, как зебра, и следом за большой бедой обязательно приходит не менее большое везение.

- Вот так-то, Емельянов, - усмехалась Марина, наблюдая за ним. - Вот что бы ты без меня делал, а?

Он ждал этой встречи с волнением. Мечтал, планировал, предполагал, надеялся... И впервые с того момента, как прилетел из Испании, мог надолго, даже на несколько часов, забыть о Максиме. Но когда день встречи настал, уже перед самым выходом из дома настроение резко изменилось. Вдруг подумалось - а с чего он взял, что она непременно окажется судьбоносной? Вдруг Белозерский просто поговорит с ним четверть часа о проблемах в отечественном искусстве в целом и в живописи в частности и навсегда исчезнет из его жизни? Или в крайнем случае купит одну или две картины. Так ли ему, Илье, это сейчас нужно? Деньги хороши тогда, когда есть на кого их тратить.

Раньше-то он всегда старался угодить любому клиенту. Ходил на встречи в офисы и рестораны, только что не плясал перед ними, ведя беседы, показывая каталог, заискивая и преданно заглядывая в глаза. Принимал их у себя в студии, угощая кофе или спиртным, терпел, глядя, как они, чмокая губами, смотрели его картины, усиленно делали вид, что хоть что-то понимают в искусстве, уезжали, пообещав подумать, и в большинстве случаев уже не возвращались. Самым противным было то, что эти лоснящиеся типы на самом деле ни черта не понимали в живописи, а просто где-то слышали, что сейчас модно вкладывать деньги в произведения искусства, дескать, это больше дивидендов в будущем принесет, когда все остальные активы обесценятся. Толстосумы, стремясь выгодно пристроить свои доллары и евро, видели в его полотнах, на которые он выплескивал свои мысли и мечты, надежды и рассуждения, радости и печали, лишь товар и судорожно пытались понять, верно ли их приобретение? Тьфу, как это все надоело! Но раньше так было нужно - для благополучия и счастья семьи. А теперь семьи у него нет. В сорок с хвостиком лет он остался у разбитого корыта. Жизнь прошла, и оказалась она пустой и никчемной. Внутри - оглушающая пустота. Он ни к чему не пришел. Когда-то, молодой, он смотрел на жизнь горящими глазами, жил своим искусством, хотел перевернуть мир, мечтал все успеть... Самому себе казался таким смелым, таким талантливым. И что теперь? Ничего не перевернул, ничего не достиг, и единственное, что у него есть, - только время. А он не знает, как убить его, как потратить так, чтобы забыться, не думать ни о чем...

Последние лет десять он только тем и занимался, что пытался устроить свою карьеру, ему казалось, что еще немного, и все получится. На Западе его ценили, это правда. Но хотелось признания тут, на родине. Хотелось... Все это было иллюзией, лопнувшей, как мыльный пузырь. А реальность? Реальность в том, что он уже столько лет живет с недалекой и чужой женщиной, которая ему изменяет. В том, что сын вырос сам, как сорная трава, и стал совсем не таким, каким хотелось бы... А теперь и сына нет на свете. И изменить что-нибудь он уже не в силах.

Илья настолько глубоко погрузился в мысли, что чуть не подскочил от раздавшегося телефонного звонка. Он машинально посмотрел на время - черт, он должен был еще полчаса назад выехать, уже и одет, а все никак не может заставить себя выйти из квартиры. Сомнений в том, что это звонит Марина, не было никаких. Желание не брать трубку было сильным, но он переборол себя.

- Ты что, до сих пор не вышел? - судя по интонации, она была в гневе.

Илья виновато спросил:

- Ты что, уже там?

- Илья, - укоризненно проговорила Марина, - ты издеваешься надо мной, что ли? Ты знаешь, скольких сил мне стоило организовать эту встречу? Скажи честно, ты вообще сюда собираешься?

- А что, Белозерский уже ждет нас? - испугался он.

- До встречи еще полчаса, - сердито ответила Марина, но по ее голосу Илья понял, буря миновала. - Мигом, Емельянов, мигом!

- Конечно, конечно, Марин! - заторопился он. - Уже выхожу! Сейчас на метро за полчаса доберусь.

Он повесил трубку и вдруг почувствовал, как в душу сквозь мрачные мысли пробился тоненький лучик надежды. А вдруг жизнь еще не кончена и впереди еще ждет что-то хорошее? Ну, вдруг...

* * *

После объяснения с Максимом на душе у Лены стало значительно легче. Конечно, парня было немного жаль, но она утешала себя тем, что если он и действительно будет так страдать, как говорил (в чем она сомневалась), то все-таки довольно быстро успокоится. Он еще очень молод, думала она с высоты своих двадцати пяти лет, в таком возрасте неприятности и переживаются, и забываются гораздо легче. Даст бог - встретит девушку, которая станет ему подходящей парой, и все у них будет хорошо. А ей, Лене, однозначно лучше жить на свете без этого странного романа.

Теперь, когда проблема решилась, она смогла спокойно заняться своими делами. Много работала над ролью в дипломном спектакле - не только на общих занятиях под руководством режиссера, но и самостоятельно, одна или с сокурсниками, которых удалось подбить на репетиции вечером или в выходной. Лена занялась как следует учебой - хоть она уже и давно не первокурсница, выпуск на носу, но расслабляться нельзя. Девушка шла на красный диплом и не собиралась сбавлять темп. А тут еще, спасибо Катиным знакомствам, работа хорошая подвернулась - озвучка латиноамериканского сериала. Героиня, заговорившая по-русски голосом Елены Гороховой, не была центральным персонажем, но регулярно появлялась на экране на протяжении всей длиннющей мыльной оперы и этим обеспечила Лене неплохой заработок. Словом, жизнь почти полностью наладилась. Как вдруг...

Сначала она думала, что просто отравилась. Затем - что от неправильного питания заработала какую-нибудь желудочную болезнь, вроде гастрита (Лена не слишком хорошо разбиралась в медицине). Потом задумалась, что боль в пояснице и в груди вряд ли может иметь отношение к гастриту.

Все прояснила Катя. Как-то утром, наблюдая, что ее подругу снова мутит, она спросила:

- Ленок, а ты случайно не беременна?

На языке вертелся ответ «С ума сошла?», но Лена на мгновение задумалась и почувствовала, как по спине пробежал холодок. А когда у нее было в последний раз? Лена взяла с полки блокнот, перелистнула на вторую страницу, где был календарик, и ее бросило в жар. Она так замоталась со своими делами в последнее время, что совсем перестала следить за ним...

Лена с таким отчаянием взглянула на подругу, что та поняла все без слов.

- Подожди, не паникуй. - Катя потянулась за курткой. - Может, просто задержка. Я сбегаю в аптеку, девчонки говорят, сейчас такие специальные экспресс-тесты на беременность появились...

- А они точные?

- Откуда ж я знаю... Я не пробовала. Проверим.

Результат теста вышел однозначно положительным. Лена заплакала, что случалось с ней крайне редко. Катя пыталась, как могла, поддержать подругу. Может, это все-таки ошибка? Надо сходить к врачу, удостовериться наверняка. Но даже если вдруг все и так, то тоже не конец света. Сейчас аборт за два часа делают, только деньги заплати.

Они вместе сходили к гинекологу, который окончательно развеял сомнения. Лена действительно была беременна, срок около семи недель.

Собственно, уже в ту самую минуту Лена решила, что оставит ребенка. Конечно, были и сомнения, и слезы, и долгие разговоры с Катей, и многие ночи без сна, во время которых она думала о будущем, о своей семье, о Максиме... Как быть с ним? Рассказать или оставить в неведении?

- Обязательно надо сказать! - доказывала Катька. - Он же так любит тебя... Наверняка женится - и все проблемы будут решены.

Лена мотала головой:

- Нет, я не хочу за него замуж. Он, может быть, и неплохой парень, но я его не люблю. А такая семья не нужна ни мне, ни будущему ребенку.

- Хорошо, не хочешь - не выходи. Но пусть хотя бы помогает ребенку. Родители у него не бедные - значит, твой малыш не будет ни в чем нуждаться. И к тому же ребенок тоже имеет право знать своего отца!

Это были уже более весомые аргументы, и с ними Лене пришлось согласиться. Решившись, она набрала номер сотового Максима, но телефон не отвечал. Она звонила весь вечер, весь следующий день - безрезультатно.

- Может, телефон потерял, - предполагала Катя. - Или украли. Или номер сменил... На домашний позвони.

Лена попробовала, но там никто не брал трубку. Это повторилось еще раз, и еще... Связаться с Максимом оказалось целой проблемой, тем более что мобильного у нее не было, звонить приходилось или из автомата, или с вахты общежития. Только когда прошло уже дней пять, телефон вдруг ответил.

- Алло! - услышала Лена приятный низкий женский голос.

- Здравствуйте. Могу я с Максимом поговорить?

- А кто его спрашивает? - В голосе прозвучало явственное напряжение.

- Это его знакомая, Лена Горохова.

- Лена... - Невидимая собеседница вздохнула. - Мне очень жаль, но вы не сможете поговорить с Максимом.

- Почему?

- Он... Он погиб. Несчастный случай.

- Извините... Я не знала... Примите мои соболезнования... - Лена совершенно растерялась, она понятия не имела, что говорить в таких случаях.

- Спасибо. - И в трубке послышались гудки.

После того как Лена пришла в себя от такой шокирующей новости и хорошенько обсудила ее с Катей, девичий совет решил, что необходимо сообщить о ее беременности родителям Максима. Мало того что они не чужие будущему ребенку, так еще и только что потеряли собственного, единственного сына. Если они хорошие люди, новость о том, что у них скоро будет внук или внучка, вернет их к жизни. Если же нет... Что ж, по крайней мере, совесть у Лены будет чиста.

Однако решить оказалось намного легче, чем сделать. В этой щепетильной ситуации Лена чувствовала себя неловко - вдруг Емельяновы-старшие подумают, что она чего-то хочет от них? С одной стороны, они могут и должны помочь ребенку сына, с другой - как-то это стыдно все-таки... Будто она милостыню просит. И Лена все откладывала и откладывала трудный звонок. Днем было все как-то некогда, да и вечером не удавалось. Артисты - народ ночной, домой они с Катей приходили поздно, и почти каждый вечер Лена спохватывалась, что опять не позвонила родителям Макса, а на часах уже за полночь, и выходить на связь в столь поздний час, конечно, неудобно. Так прошло около месяца, уже настала зима, выпал снег. Лена тянула бы волынку и дальше, если бы однажды Катя, не выдержав, не взяла бы ее за руку и чуть ли не силой не подтащила бы к телефону. На этот раз дозвониться удалось быстро. Трубку снова сняла мама Максима.

- Алла Анатольевна? - уточнила Лена. У нее была хорошая память на имена. - Это Лена Горохова, знакомая Максима. Помните, я вам как-то звонила?.. Алла Анатольевна, мне очень нужно с вами поговорить. Мы могли бы где-нибудь встретиться?

В трубке повисло молчание.

- Ну что же, приезжайте, - проговорила собеседница после паузы. - Знаете, где мы живем?

- Только улицу и дом. Номера квартиры не знаю.

В открывшей дверь женщине Лена сразу узнала хозяйку памятной вечеринки. Выглядела Алла Анатольевна неважно - без косметики, скромно одетая, с осунувшимся лицом, - но это точно была она.

- Вот вы какая, Лена Горохова... - сказала та, оглядев ее с ног до головы внимательным взглядом. - Ну, проходите...

Они прошли в комнату, очевидно, служившую гостиной. Квартира Емельяновых выглядела именно так, как Лена себе и представляла - в каждом углу можно было бы делать фото для глянцевых журналов.

- Садитесь, - мама Максима широким жестом указала Лене на стул в стиле ампир. - И о чем же вы хотели со мной поговорить?

Лена отметила, что ей не предложили чая или кофе. Алла Анатольевна явно не рассчитывала, что визит затянется, и давала это понять. Впрочем, разве можно что-то требовать от женщины, только недавно схоронившей единственного ребенка?

- Прежде всего хотела бы узнать, что случилось. Если, конечно, вам не слишком тяжело об этом говорить...

- Они с другом были на даче. Ночью там случился пожар. Спасти их не удалось, - механически отвечала хозяйка.

«Бедная женщина! Ей так тяжело, а вокруг столько любопытных, все лезут с расспросами...» - подумала Лена. Ей стало еще более неудобно.

- Я вам очень сочувствую...

Алла Павловна кивнула и отвернулась, видимо, чтобы смахнуть выступившие слезы.

- Максимка рассказывал мне о вас, - сообщила она после паузы. - Насколько я поняла, вы с ним встречались, да?

«Вот отличный повод, чтобы перейти к делу. А то так и буду сидеть, мямлить да растравлять душу несчастной женщине...»

- Мы не просто встречались, - отважилась на признание Лена. - Я... У меня будет ребенок от Максима. И делать аборт я не хочу. Хоть мы с Максом и расстались, но я уже твердо решила, что рожу ребенка и воспитаю его одна. Я не знала о трагической гибели Макса. Позвонила ему, чтобы сказать о ребенке, и вдруг вы мне такое сообщаете... Но я заключила, что вы имеете право знать о своем внуке, так ведь?

Алла Анатольевна задумчиво постучала пальцами по столешнице, и Лена машинально отметила, что даже сейчас ее ногти с французским маникюром в идеальном состоянии.

- Кофе будете?

- Нет, спасибо. Мне врач сказал, что беременным кофе крайне нежелателен.

Вздохнув, хозяйка поднялась, прошлась по комнате, видимо, собираясь с мыслями, потом произнесла:

- Я вас понимаю, Лена. И ваши проблемы понимаю. Но и вы меня поймите. Я вас вижу первый раз в жизни. Слышала от вас только от Макса, но теперь Макса нет... Как я могу быть уверена, что это м-м-м... именно его ребенок? Может, вы узнали о смерти моего сына и решили подзаработать?

От подобного заявления Лена даже подскочила, и Алла постаралась смягчить свои слова:

- Не обижайтесь, я вас ни в чем не обвиняю. Возможно, что вы не такая, но где гарантии? Сейчас трудные времена, люди и не на такое способны. Очень уж странное совпадение - только он умер, как тут появляетесь вы. Я не то чтобы вам не верю, но как-то сомневаюсь. И даже не знаю, чем вам помочь...

Едва дослушав, Лена поднялась и направилась к выходу:

- Алла Анатольевна, вы меня неправильно поняли. Ни о какой помощи я вас не прошу, мы с моим ребенком в ней не нуждаемся. Я просто хотела вам сообщить о том, что примерно в конце июня у вас появится внук или внучка. Мне показалось, что скрыть это от вас было бы некрасиво. Вот и все. Больше я вас никогда не побеспокою, извините.

- Подождите меня секундочку, - проговорила Алла и неторопливо выплыла из комнаты, оставив Лену в одиночестве.

Девушку колотила нервная дрожь, чтобы унять ее, она встала, прошлась по гостиной, встала у окна, глядя на занесенный снегом двор. Ее приняли за попрошайку! Как это обидно, как противно, как унизительно! Скорее домой, рассказать все Катьке! Она выслушает, скажет какие-нибудь хорошие слова - тогда станет легче...

- Знаете, Лена, - заявила, вернувшись, хозяйка. - Если бы вы спросили моего совета, я бы однозначно сказала вам: делайте аборт. Насколько я помню, вы не москвичка, живете в общежитии, родители ваши - простые люди... Словом, у вас совсем не та ситуация, в которой стоит заводить ребенка.

Внутри у Лены все кипело, но она сдержалась с огромным усилием воли и ответила:

- Очень не люблю, когда про детей говорят «заводить». Заводят кошек, собак и морских свинок. А дети появляются на свет.

Развернулась и, всем своим видом стараясь изобразить максимум достоинства, двинулась в прихожую.

- Постойте! - окликнула ее Алла. - Видите ли, у нас в семье дела сейчас идут не лучшим образом... Вот все, чем я могу вам помочь. - Она протянула Лене стодолларовую купюру. - Но зарубите себе на носу, что это первый и последний раз. Больше вы от меня не получите ни копейки!

Девушка ожидала чего-то похожего - надо же, даже сумму предугадала! - и отрицательно покачала головой.

- Спасибо, мне ничего от вас не надо. Прощайте, - произнесла она с такой интонацией, точно играла этюд перед самыми строгими зрителями. И, четко, раздельно произнося слова, отчеканила: - Всего вам наилучшего.

* * *

Закрыв дверь за гостьей, Алла облегченно вздохнула. Слава богу, девчонка оказалась не вымогательницей, а именно такой, какой она ее себе вообразила, - восторженной и правильной провинциалочкой. Рожать она собралась, скажите на милость! Просто не представляет себе, дурочка, какая это обуза - маленький ребенок. Бессонные ночи, постоянный плач, грязные подгузники, болезни, очереди в детской поликлинике... Бр-р, как вспомнишь, так вздрогнешь. А денег сколько на ребенка надо, чтобы одет был прилично, чтобы коляска не хуже, чем у других. И затем, как начнет подрастать, так пойдут траты: игрушки, велосипеды, кроссовки, джинсы, компьютер... На что она ему все это покупать собирается, скажите на милость? На стипендию свою? А потом детки становятся взрослыми и выкидывают вот такие фортели, как ее сыночек. Одну девку обрюхатил, вторую вообще изнасиловал... Хотя, может, у этой Лены и впрямь ребенок не от Макса? Нет, тогда бы и эту сотню взяла, даже если и рассчитывала на большее. Но большего Алла ей предлагать не собиралась. Ребенок с сомнительным отцовством ей был сейчас совершенно ни к чему. Даже внук. Внук... Это что же получается, она может стать бабушкой? Ужас какой! Нет, правильно она поговорила с этой девчонкой, правильно. Будем надеяться, что после такого разговора Лена сделает нужные выводы. Поймет, что помогать ей не будут, рассчитывать не на кого, и сделает аборт. Ну или, по крайней мере, больше не будет здесь появляться. Кажется, Алла ясно дала понять, что тут ей не рады.

И хорошо, что все так удачно разрешилось. Признаться, когда Лена позвонила и напросилась на разговор, Алла порядочно струхнула. Каким-то чудом история с изнасилованием не дошла до прессы - а ведь такое вполне могло случиться! Пусть ни она, Алла, ни Илья не такие уж известные люди, но все-таки и не серая масса, и папарацци, будь их воля, конечно, не отказались бы раздуть на этом дешевую сенсацию, накропать статеек в духе «Сын художника участвовал в групповом изнасиловании». И Аллины клиенты начали бы перешептываться: «А вы знаете? Ее сын-то девушку до самоубийства довел...» Какое счастье, что обошлось без этого!! Но с тех пор Алла постоянно боялась, что к ней заявится кто-нибудь и будет шантажировать тем, что расскажет все журналистам... Продолжала она опасаться и после пожара в дачном поселке. Понимала, что люди падки до подобных историй... Но вроде бы все обошлось. Господи, как же она устала... Впрочем, странно, если бы было иначе. Столько всего пережить... Счастье еще, что в психушке не оказалась. Нет, так больше нельзя. Может, съездить куда-нибудь, развеяться? А что - это мысль. Куда-нибудь на острова, чтобы вокруг пальмы, под ногами мягкий песок, над головой ясное небо и теплое солнце... Чтобы сидеть в шезлонге под зонтиком, потягивать коктейль, слушать шум океана и ни о чем не думать... Папа наверняка не откажется спонсировать ее отдых. Одно жаль - Влад вряд ли сможет с ней поехать. В этом году они уже дважды выбирались вместе за границу. Сначала отдыхали на Майорке, а потом он еще сделал ей сюрприз - выбрался на два дня вместе с ней на Неделю высокой моды. Так что, скорее всего, ехать придется без него. Грустно, конечно, но ничего, пережить можно. Действительно, уехать, уехать, скорее уехать! И лучше бы навсегда... Поселиться в большом красивом европейском городе, какой-нибудь столице моды, в Париже или Милане. Или, наоборот, купить уютный домик в Альпах и наслаждаться там тишиной, покоем и счастьем. Вместе с Владом.

Занятая своими мыслями, она машинально включила телевизор. Шли, вернее, заканчивались новости. Без особого внимания Алла посмотрела репортаж об открытии новой станции московского метро «Дубровка», тут же вспомнив по ассоциации знаменитую цитату из «Бриллиантовой руки» - «Кто заказывал такси на Дубровку?». Следующий сюжет рассказывал о выставке современного абстрактного искусства в Пушкинском музее. Открывал выставку министр культуры Белозерский, а в толпе сопровождающих его Алла вдруг с изумлением увидела своего мужа.

Она даже глазам своим не поверила. Может, это не он, может, ей померещилось, может, это человек, просто похожий на Илью? Да нет же, он! Его куртка, его манера держать голову, слегка склонив ее к правому плечу. И надо же - идет рядом с министром, они разговаривают о чем-то, да так, словно давно знакомы... С ума сойти! Алла отыскала мобильник и набрала номер мужа:

- Илья, тут тебя по телевизору показывают! Рядом с Белозерским! Почему ты мне даже ничего не ска...

- А, - спокойно отвечал тот, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. - Ал, ты извини, мне сейчас не совсем удобно говорить. Увидимся вечером дома.

Алла едва дождалась его, умирая от любопытства. Как так получилось, что ее муж, которого она привыкла считать рохлей и неудачником, оказался рядом с таким большим человеком? Наверняка эта встреча - случайность. Но обидно, что Илья ни за что ею не воспользуется. А зря. Упускать такую возможность...

Как же так вышло, что он ничего не рассказал ей? Впрочем, что тут удивляться? После того как Илья вернулся из больницы, они почти не разговаривают друг с другом. «Привет», «пока», «спокойной ночи», «счет за телефон пришел», «туалетная бумага закончилась». И все. Он ни о чем ее не спрашивает, а она и раньше-то, признаться, не слишком интересовалась его делами. Если вдруг продавалась какая-то картина, Илья всегда сам об этом говорил, приносил деньги. Алла и не задумывалась о том, что в его жизни могут быть какие-то иные события.

Когда муж наконец вернулся домой, она засыпала его вопросами. Илья выглядел усталым, измотанным, видно было, что разговаривать с женой ему сейчас совершенно не хочется, но он ни словом не намекнул на это, был с ней предельно вежлив.

- Это как-то само собой получилось... Маринка организовала в прессе несколько статей обо мне, одна из них попалась на глаза Белозерскому. Он заинтересовался, захотел встретиться со мной...

- Ну и?..

- Ну и встретились. Съездили к нему, поговорили об искусстве, о живописи, о политике государства в области культуры... Потом встретились еще несколько раз. Видимо, я чем-то понравился ему, потому что он сделал мне пару интересных предложений.

- Каких? - У Аллы даже дыхание перехватило от волнения.

- Ну, во-первых, он предложил мне организовать в каком-нибудь крупном выставочном зале, например в «Манеже», выставку работ современных российских художников.

- И ты что же?

- Согласился. Это же прекрасная идея! Представляешь, сколько у нас по стране, и в Москве, и на периферии, талантливых ребят, которые не имеют возможности пробиться? - говоря об этом, Илья весь оживился, глаза заблестели. Давным-давно Алла не видела его таким. - Конечно, будет очень много хлопот, придется помотаться по городам и весям, но оно того стоит! Еще меня смущает то, что организатор из меня никакой, но, слава богу, Маринка рядом. Мы уже договорились, она возьмет на себя всю «кухню», а я буду только отбирать работы...

- И на каких же условиях вы договорились?

- В смысле? Ты о чем? А, о деньгах... Не знаю, мы пока этот момент не обсуждали.

Вот всегда он так! От досады Алла только покачала головой.

- Постой, ты говорил о паре интересных предложений. А какое второе?

- Из той же области. Белозерский хочет, чтобы в Москве открылась новая художественная галерея, специально для работ современных русских художников. Я так думаю, это будет что-то вроде той, швейцарской, которая купила мои картины, помнишь?

- Помню. А какое отношение к новой галерее имеешь ты?

- Он предложил мне заняться ею.

- То есть ты можешь стать владельцем собственной художественной галереи? - Она даже привстала из-за кухонного стола.

- Ну да, в принципе...

- С ума сойти! Илья, ты хоть понимаешь, какие деньги это сулит?

- Ал, ты прости меня, конечно, - он вздохнул, - но я терпеть не могу, когда все в этой жизни меряют деньгами. Для меня открытие галереи прежде всего новое дело, интересное и очень трудное, я совсем не уверен, что справлюсь с ним...

- Да-да, конечно. Извини.

Алла закурила, отчего он поморщился - сам Илья давно бросил курить и терпеть не мог табачного дыма. Но из кухни не ушел, только открыл пошире форточку и продолжал пить свой чай.

- Ты мне только вот что скажи... - проговорила Алла после паузы, стряхивая пепел с сигареты. - Я ни за что не поверю, что такие подарки кто-то будет делать просто так. И наверняка Белозерский тоже что-то хочет от тебя. Только я не пойму, что... - Она хотела сказать: «Не пойму, что вообще с тебя можно поиметь», но вовремя замолчала.

Илья спокойно объяснил:

- Белозерский больше бизнесмен, чем чиновник. А поскольку он разбирается в искусстве, то делает свой бизнес именно в этой сфере. Для тебя ведь не секрет, что у нас во власти грядут очередные перемены? Твой папа постоянно об этом говорит. Белозерский отлично понимает, что быть министром ему, скорее всего, осталось недолго, и делает ставку на бизнес. Марина утверждает, что он считает меня очень перспективным, не знаю уж, почему он так решил... Но мы с ним подписали договор на десять лет - все, что я за это время нарисую, вплоть до закорючек, набросанных на салфетке в ресторане, я не имею права продавать никому, кроме него.

- Он что, считает тебя настолько перспективным? - подняла брови Алла. Сама-то она давно не верила в то, что у ее мужа, как у художника, может быть какое-то будущее. И Илья, конечно же, знал, что она по этому поводу думает.

- Давай не будем об этом, - сухо попросил он.

Алла кивнула и тут же перевела разговор на другую тему:

- А я и не знала, что Маринка пиарит тебя в СМИ. Тогда это многое объясняет.

- Ты о чем? - спросил Илья, поднимаясь, чтобы налить себе еще чашку.

- Да... Гости у меня сегодня были. Точнее, одна гостья. Некая Лена Горохова, с которой Максимка роман крутил...

- Это та девушка, в которую он был влюблен? - Илья повернулся к ней.

- Ну да, она самая. Представляешь, нарисовалась и заявляет, что она беременна от Макса!

- Бедная девочка... - сочувственно проговорил Илья.

Жене его тон не понравился.

- На меня она совсем не произвела впечатления бедной, - немного резко сказала Алла. - Не в смысле денег, а в смысле положения. Вполне самоуверенная, я бы даже сказала, наглая девица. Знаешь, из тех провинциалок, которые приезжают покорять Москву и идут по трупам... Нехорошо так говорить, но я даже порадовалась, что Максимка... Ну, в общем, что ей не удалось женить его на себе. Как представлю, что такая особа поселилась бы тут у нас, прописалась, а потом потребовала бы разменять квартиру или, и того хлеще, просто выжила бы нас отсюда... Правду говорят - не было бы счастья, да несчастье помогло!

- И что она хотела? Просила у тебя денег на аборт?

- В том-то и дело, что не на аборт! Она заявила, что хочет оставить ребенка. Якобы несмотря на то что они с Максом расстались, она все равно решила родить и воспитывать одна... Кстати, о том, что случилось с Максимом, она якобы тоже ничего не знала.

- То есть она попросила, чтобы мы с тобой помогали ее ребенку?

- Ну, не в открытую... Она же артистка, вот и разыграла передо мной целый спектакль. Мол, ничего мне от вас не надо, просто пришла сообщить, вы имеете право знать... Но меня же не обманешь! Я ж вижу, что это тонко продуманная интрига. Сначала ничего не надо, а потом начнется: а посмотрите, какой ребеночек хорошенький, и носик у него прямо как у Максимки... Ой, знаете, а нам коляска нужна, и кроватка тоже... Комедиантка хренова!

- А она действительно артистка? - Илья давно научился вычленять из речи Аллы только нужное, отсеивая лишнюю информацию, как геолог отсеивает пустую породу.

- Студентка ГИТИСа, последний курс, кажется... Так я ей и говорю: «Девушка, вы головой-то подумайте! Зачем вам ребенок? Где вы с ним жить собираетесь - в своей общаге? А на что? Кто вас с младенцем на руках на работу возьмет? Останется одно - возвращаться в свой Урюпинск, или откуда вы там приехали. Вот мама с папой такому подарочку обрадуются... Нет уж, идите-ка лучше аборт делать, пока не поздно!»

- И что же она? Прислушалась к твоим советам?

- Куда там! Эти акулы провинциальные так просто от добычи не отказываются. Но я ей так прямо и сказала, что тут ей ничего не обломится. Сунула сотню на аборт - и ясно дала понять, чтобы на большее и не рассчитывала.

- Она взяла?

- Нет, представляешь? Я же говорю: там очень хорошо продуманный план. Возможно, она на самом деле беременна, хотя вряд ли, что от Макса. Но раз уж встречалась и с ним, решила не упускать возможность и как следует раскрутить его родителей на бабло...

- Скажи, Алла, - Илья допил чай, собрал со стола всю посуду и поставил в посудомоечную машину, - а тебе не пришло в голову, что ты можешь ошибаться? Что девушка действительно решила воспитывать ребенка сама, а нам сообщила о своем решении только потому, что мы на самом деле имеем право знать о существовании собственного внука?

Алла фыркнула:

- Ты идеалист, Илья. Наивный, доверчивый идеалист. И совершенно не разбираешься в людях. А я, слава богу, разбираюсь, в отличие от тебя...

- И это далеко не единственное наше различие, - зачем-то сказал Илья, включая посудомойку и направляясь к двери. - Спокойной ночи.

- Это ты к чему? - запоздало поинтересовалась Алла, но ответа не получила. Муж уже поднимался к себе наверх и, видимо, ее не услышал. А может, просто не захотел услышать.

Дней за пять до Нового года Алла, вернувшись домой пораньше, очень удивилась, когда увидела в холле чемоданы, несколько сумок и аккуратно упакованные свертки, в которых, как она догадалась, находились картины.

- Илья! - позвала она.

Муж выглянул в прихожую.

- Что это? - Алла показала на собранные вещи.

Он ответил не сразу.

- Ты раздевайся, тогда поговорим.

Что это еще за новости? Торопливо сбросив шубку и сапожки, она сунула ноги в домашние туфельки и прошла в гостиную. Присела на край дивана и вопросительно поглядела на мужа:

- Что-то случилось, Илья?

- В общем, нет... - тихо проговорил Илья. - То есть да, случилось, конечно. Я ухожу. Переезжаю завтра утром. Думаю, ты все понимаешь, и смысла жить вместе больше нет.

Алла сначала что-то хотела сказать, но закусила губу и отвернулась. Илье стало не по себе. Вроде бы и давно все ясно, а момент выяснения отношений все равно крайне неприятен. Уж он оттягивал его до последнего, оттягивал и оттянул до того, что дальше уже было просто нельзя.

- У тебя появилась другая женщина? - спросила вдруг Алла.

От такого вопроса ему даже стало смешно.

- Алка, ну при чем тут это?

- При том! - она повысила голос. - Я хочу знать! Да или нет?

- Да нет у меня никого, - со вздохом сказал Илья. - Ну что? Тебе стало легче?

- По-моему, ты меня обманываешь...

- Да не обманываю я! - Он присел на корточки около нее и ласково посмотрел ей в глаза. - Просто сложно все, Ал... Мне кажется, Максим был как бы ниточкой между тобой и мной, а сейчас, когда его не стало...

Она горько усмехнулась.

- Максим... Это ты во всем виноват, - по всей видимости, Алла справилась с первым шоком и тут же перешла в наступление. - Это ты упустил нашего мальчика!

- Ты бы лучше сама больше сыном занималась, тогда и беды бы не случилось, - проворчал Илья, вставая и отходя от жены - миг откровения прошел.

- Но это же ты его воспитывал, Макаренко хренов, - огрызнулась Алла. - Что же он таким вырос? Ты вообще знал, где он проводит свободное время, с кем общается, чем живет?

- А ты знала? Да он рос, как трава подзаборная, но это потому, что его матери было на него наплевать. Конечно, я его воспитывал, но в нормальных семьях в этом процессе принимают участие оба родителя. А вот тебя вообще дома никогда не застанешь. Хуже матери я еще не видел.

- Зато я зарабатывала деньги! И все равно при этом находила время на Максима, несмотря ни на что. А ты с ним в последнее время только лаялся да морали ему читал! Вот и дочитался! А когда сын в трудную минуту попросил тебя о помощи, ты просто оттолкнул его от себя! Ты черствый и бессердечный человек!

Илья с трудом сдержался.

- Хорошо, - сказал он. - Пусть будет так. Если тебе хочется именно так обо мне думать, что же, это твое право. Я не стану ничего тебе объяснять, у меня уже было достаточно времени, чтобы уяснить - мы с тобой никогда друг друга не поймем. Изменить этого я никак не могу. Могу лишь избавить тебя от жизни с черствым и бессердечным человеком.

* * *

Новый год они встречали вдвоем с Мариной. Илья был уверен, что наступающий двухтысячный год - это уже новый век, миллениум, но его директор объяснила, что он заблуждается.

- Вот представь, Емельянов, - сказала она, - ты покупаешь в магазине яйца. Два десятка. И скажи - к какому десятку относится десятое яйцо? К первому или ко второму? Вот так же и с годом.

Илья вынужден был признать ее правоту, хотя сделал это без особой охоты. Очень уж было бы здорово, если бы все перемены в жизни были сразу, чтобы его новое дело и переезд на новое место совпали бы с наступлением нового века и нового тысячелетия.

С новым жильем вообще получилось очень интересно. Оказывается, у Белозерского уже давно было готово здание под галерею - свежеотреставрированный двухэтажный купеческий особняк в Замоскворечье. И после того как Илья дал согласие, особняк перешел в его распоряжение. Первый этаж был полностью отведен под экспозицию, а на втором располагался офис, и оставалось еще более чем достаточно свободного места. И когда Марина, сидя рядом с обалдевшим от ее наглости Ильей, принялась рассказывать Белозерскому, какое у художника Емельянова сейчас в жизни трудное положение - он разводится с женой, но лишать супругу квартиры не хочет, а уйти ему совершенно некуда, - министр только плечами пожал, мол, тоже мне проблема. Пусть селится на втором этаже, над галереей. Так у Ильи появилась новая квартира, с огромнейшей студией и еще множеством комнат, которые он просто не знал, как использовать. Поскольку ремонт не требовался, помещение переделали под жилье, на удивление, быстро. Илья сразу решил, что заберет с Басманной только самое необходимое - картины, художественные принадлежности, свою одежду и несколько дорогих сердцу старых вещей, оставшихся как память о маме, о дедушке и о бабушке. Все остальное они купили. Маринка с энтузиазмом моталась с ним по магазинам, помогая выбирать мебель, бытовую технику и всякую житейскую мелочовку вроде посуды и постельного белья. Она же подыскивала ему помощниц по дому, одну кандидатуру отвергая за другой. Илья с улыбкой наблюдал за ее активностью. Пока Марина выбирала домработниц, он вел свое нехитрое хозяйство один и прекрасно с ним справлялся. Как ни странно, жить одному стало гораздо легче и проще.

Как раз под Новый год Марина тоже, как она выразилась, стала свободной женщиной, вроде бы рассталась или просто поругалась со своим то ли Дмитрием, то ли Виктором, и предложила Илье на выбор три варианта: праздновать у него, у нее или в ресторане. Илья остановился на ресторане, потому что принимать гостей в новой квартире еще не был готов, а бывать у Марины не любил из-за ее кота Виконта, очень самовлюбленного и очень пушистого перса. Илья кошек не жаловал и к тому же страдал аллергией на шерсть, к счастью, в легкой форме.

Марина сама выбрала ресторан - небольшое, но чрезвычайно респектабельное заведение, неподалеку от его нового жилья - и забронировала там столик. Глядя на нее, свою подругу, сидящую теперь напротив, в красивом переливающемся платье, с бокалом коллекционного шампанского, он все думал, как же ему повезло с ней. Ведь никому он не нужен, кроме нее! Ни у кого нет такой женщины-друга, целью которой не выйти замуж и сесть ему на шею, а просто порадоваться его успехам...

- Давай, Емельянов, за тебя! - подняла фужер Марина. - Скажу откровенно, я рада, что ты развелся. Все время не могла понять, что нашел ты в этой своей кукле Барби... Ну да ладно. Главное - все позади!

Илья молча чокнулся с ней бокалом.

- Теперь тебе надо устраивать свою личную жизнь, - наставнически продолжила подруга. - Найти себе, наконец, нормальную женщину...

- Марин, ты шутишь, что ли? - возмутился Илья, отпивая ледяное шампанское. - Какие женщины? У меня сын погиб два месяца назад, я до сих пор в себя прийти не могу. Да и на развод мы еще не подали... Нет, меня сейчас ничего не интересует, кроме работы.

- Ладно, это тоже дело, - кивнула она. - Работай, Емельянов, я только «за».

Время близилось к полуночи, когда Илья вдруг подумал о той девушке, кажется, Лене Гороховой, которая приходила к Алле сказать, что ждет ребенка от Максима. Как она, интересно, сейчас, где встречает праздник, какое у нее настроение, что она чувствует в преддверии Нового года? Радость и надежду? Или наоборот? Вдруг она сейчас плачет и недоумевает, за что судьба обошлась с ней так жестоко?

- Ты чего загрустил, Емельянов? - поинтересовалась Марина, отправляя в рот полную ложку десерта.

- Да что-то пришла на ум девушка Макса, - поделился он. - Помнишь, я тебе рассказывал?

- Помню, - Маринка редко что-то забывала. - И что?

- Да вот подумал, где она сейчас, что с ней...

- Где-где? Да водку пьет с друзьями. Ты что, сам не знаешь, как в общагах Новый год празднуют?

На следующий же день после разговора с женой о Лене Илья поделился этой информацией с Мариной, с которой давно привык обсуждать свои семейные дела. И - редчайший случай - его импресарио оказалась полностью солидарна с Аллой. Марина тоже на сто процентов была убеждена, что девушка - просто аферистка, которая норовит нажиться на чужом несчастье. А вот у Ильи такой уверенности не было.

- Знаешь, я решил разыскать ее, - сказал он. - Хочу сам поговорить с ней, чтобы выяснить, что и как. Что, если все-таки прав я, а не вы с Алкой? И девушке действительно нужна помощь...

- Вот этого-то я и боялась, Емельянов, - отвечала Марина, наблюдая за официантом, вновь наполнявшим их бокалы. - Как знала, что, как только у тебя появятся деньги, ты станешь мини-филиалом Общества Красного Креста и Красного Полумесяца. Денег еще особо нет, а ты уже готов помогать всем подряд...

Неизвестно, что бы еще сказала Марина, но тут внимание их обоих, да и всего зала, привлекло выступление президента Ельцина, который сообщал о своем уходе в отставку. Это было значительной новостью. Похоже, страну ожидали большие перемены...

Сразу после праздников они с Аллой подали на развод. К тому времени Илья уже по уши погрузился в работу. Впервые за долгое время он почувствовал прилив творческой энергии. Ему казалось, что он избавился от груза прошлого и теперь сможет создать что-то новое, особенное... Даже стиль его и то поменялся - стал менее резким, более плавным, не таким мрачным, как раньше. И это при том, что его работы не были радостными - в каждой картине хотелось отобразить всю боль и горечь, оставшиеся после такой нелепой разлуки с сыном, всю вину перед ним, всю тоску. И, похоже, получалось, Белозерский был в восторге от его новых работ. Но главное, что в кои-то веки и самому Илье нравилось то, что возникает на холсте, и он наслаждался этим давно забытым ощущением.

Теперь у него появилась и другая работа, помимо живописи, - галерея. Пока она существовала только в проекте, помещение практически пустовало. Но уже сейчас, на подготовительном этапе, Илья знал, что назовет ее «Галерея Max». Несведущему человеку это будет казаться сокращением от слова «максимум» - максимум таланта, максимум вкуса, максимум успеха. Но на самом деле это будет память о его сыне. Не о том подонке, который цинично изнасиловал влюбленную в него девочку и по пьянке сгорел в сарае, а о том светлом мальчике, который семнадцать лет назад ляпнул на холст испачканную в краске ладошку. О том сыне, о котором Илья всю жизнь мечтал, которого хотел воспитать и, увы, не сумел.

Однако, как бы ни был он занят, мысли его постоянно возвращались к неизвестной девушке по имени Лена. Он больше не обсуждал ее с Мариной, но однозначно решил разыскать, как только закончатся праздники. Теоретически это возможно. Он знает ее имя, фамилию, институт, факультет и, предположительно, курс - информации должно хватить.

Так и оказалось. В один из солнечных морозных январских дней Илья отправился в Малый Кисловский переулок и без особого труда нашел здание театральной академии. В учебной части ему подтвердили, что на старшем курсе актерского факультета действительно учится Елена Юрьевна Горохова. Но когда Илья поинтересовался, где ее можно найти, секретарь ненадолго замялась.

- У них сейчас уже занятия практически закончились, они в основном дипломные спектакли репетируют. Во всяком случае, сегодня их в академии нет и завтра тоже не будет. Попробуйте съездить в наш учебный театр. Скорее всего, сейчас она именно там.

- А где ваш учебный театр? - поинтересовался Илья.

- Большой Гнездниковский переулок, дом десять. Это в двух шагах от Пушкинской площади, по левой стороне, в сторону центра.

Илья приехал в театр, где действительно шла репетиция его самой любимой из комедий Шекспира «Много шума из ничего». Но ему не повезло. Смуглый юноша, игравший, судя по костюму, стражника, сообщил, что Лены Гороховой сегодня нет.

- Лена в этом спектакле не играет. Она в «Поздней любви» занята и, кажется, еще в «Таймыре»...

- И когда же они будут репетировать?

- Так «Позднюю любовь» уже показывают. Посмотрите внизу, там должна афиша висеть.

Афиша действительно обнаружилась, согласно ей «Позднюю любовь» давали через два дня. Недолго думая, Илья направился в кассу и купил билет.

На спектакль он, к великому своему сожалению, немного опоздал. С утра над столицей разыгрался снегопад, и к вечеру улицы так завалило, что не пройти, не проехать, а он сдуру сел в такси, вместо того чтобы спокойненько ехать на метро... Ну и, конечно же, застрял в пробке. И когда, стараясь как можно меньше шуметь, вошел в зал, действие уже было в разгаре.

Давно Илья не получал такого удовольствия от посещения театра. В детстве и юности он был большим поклонником сценического искусства, особенно любил Театр имени Вахтангова, «Ленком», «Таганку», Театр имени Маяковского и ТЮЗ, где пересмотрел чуть не весь репертуар благодаря тому, что у мамы была возможность доставать билеты на дефицитные спектакли. Но последние годы он почти перестал ходить в театр - все как-то изменилось, и не в лучшую сторону. И актеры стали хуже, и с современными режиссерскими трактовками он был не согласен, особенно с так называемым новаторством, когда классические пьесы пытаются «осовременить», превращая в нелепый фарс.

Здесь все было иначе. И постановка почти полностью в старых традициях, и великолепная игра ребят, каждый из которых буквально вкладывал душу в жизнь своего персонажа. Особенно понравилась Илье исполнительница роли Людмилы, высокая белокурая девушка с большими выразительными глазами, которая была на сцене настолько естественна и убедительна, что в некоторых моментах у него на глаза наворачивались слезы и он торопливо вытирал их, стыдливо оглянувшись - не заметил ли кто?

Угадывать, какая из актрис была подругой его сына, Илья даже не стал. Почему-то сразу понял, что это исполнительница роли купеческой вдовушки Лебедкиной - очень смазливая крашеная блондинка, кокетливая и немного вульгарная, в голосе которой иногда слышались неприятные визгливые нотки. Конечно, Максим западал именно на таких девиц, тут и думать не о чем. И сколько бы Илья ни убеждал себя, что сама девушка может оказаться совсем не такой, как ее персонаж, в глубине души уже потихоньку копилась неприязнь к ней.

Когда спектакль закончился и аплодисменты утихли, осталось впечатление удивительной чистоты, радости, надежды и, как ни пафосно это звучит, просветления. «Наверное, когда древние греки говорили о катарсисе, они имели в виду подобное чувство», - подумалось Илье. Дождавшись, когда большая часть зрителей разойдется, он тихонько поднялся по ступенькам и, никем не замеченный, прошел за кулисы.

Ему тут же попался на глаза полноватый круглолицый паренек, который просто великолепно, на его взгляд, играл Дормидонта, недалекого и простодушного брата главного героя. Илья похвалил его игру, отчего парень покраснел до корней волос, и спросил, где он может найти Лену Горохову.

- Пойдемте, я вас провожу, - отвечал Дормидонт, который, как тут же выяснилось, на самом деле звался Денисом.

Илье всегда нравилось бывать за кулисами. Казалось, что одним своим приходом сюда ты приобщаешься к удивительному и таинственному миру - и это какое-то особенное чувство, чувство волшебства, которое обычно испытываешь только в детстве, а потом забываешь.

- Вон она, - Дормидонт-Денис указал на двух девушек в конце коридора. Одной из них была Лебедкина - что ж, значит, он угадал правильно. Рядом с ней шла исполнительница роли Людмилы.

Илье не очень хотелось разговаривать с девушкой, которая ему так не понравилась, но альтернативы не было. Пришлось подойти к ней:

- Добрый вечер. Ведь это вы Лена Горохова?

И вдруг услышал сбоку мелодичный голос Людмилы:

- Нет, Лена Горохова - это я.

Для разговора они выбрали небольшое уютное кафе рядом с Пушкинской площадью. Усевшись за столик и осторожно рассматривая свою визави, Илья заключил, что вблизи она выглядит не менее привлекательно, чем со сцены. Единственное, что его удивило, - Лена оказалась старше, чем он думал. Он предполагал увидеть перед собой ровесницу Макса, а ей явно было года двадцать три - двадцать четыре, никак не меньше.

- Мне нравится, что музыка здесь всегда тихая, - чуть смущенно проговорила Лена, видимо, стремясь заполнить неловкую паузу. - Не мешает разговаривать. Терпеть не могу, когда музыка бьет по ушам и приходится ее перекрикивать.

- Правда? - удивился совпадению Илья. - Я тоже этого очень не люблю. Что будете заказывать, Лена?

- Минеральную воду без газа.

- Всего-то? Неужели вы не хотите поесть? Ну, или хотя бы десерт? Готов спорить, что вы сегодня целый день ничего не ели.

- Ошибаетесь - ела, - улыбнулась девушка, и Илья невольно отметил про себя, какая у нее светлая, обаятельная улыбка. - Вы же, наверное, знаете о моем положении? Если я перестану есть, это плохо отразится на ребенке. Поэтому я стараюсь питаться регулярно. Ну, по возможности, конечно. Не всегда получается.

Она сама так легко и непосредственно затронула щекотливую тему, что Илья был бесконечно благодарен ей. Он еще полчаса бы ходил вокруг да около, не решаясь назвать вещи своими именами.

- Скажите, Лена, а вы... Вы твердо решили оставить ребенка?

Она кивнула.

- Наверное, уедете с ним в свой родной город? Вы ведь откуда-то с Урала?

- Из Магнитогорска. Но домой я не поеду. Мои родители... Нет, вы не подумайте, они замечательные люди. Просто уже пожилые, усталые... К тому же мама никогда не верила, что у меня что-то получится - с жизнью в Москве, с актерской профессией... И если я вдруг приеду к ним - без мужа, с ребенком на руках... - она замолчала.

- Понимаю, - кивнул Илья. - Вы не хотите травмировать своих родителей.

Лена взглянула на него с благодарностью.

- Да, это именно так.

- Но тогда как же? Как же вы будете?..

- А я уже все продумала. Видите ли, Илья Сергеевич, такой уж я человек не в меру рассудительный. Но что делать, жизнь научила... В общем, ребенок родится в конце июня или в начале июля. К этому времени я уже закончу академию и получу диплом. Из общежития придется съехать, но я буду снимать комнату. Я много работаю, и у меня есть накопления, небольшие, но на полгода можно растянуть, если не шиковать. Конечно, об актерской карьере придется забыть, но я надеюсь, что это только на время. А для начала устроюсь нянечкой в ясли. Это, конечно, копейки, но зато я смогу целый день быть со своим малышом и при этом хоть что-то еще и зарабатывать...

Илья слушал Лену и восхищался. Сколько здравого смысла, сколько мужества и душевной красоты в этой девушке! И тут же мелькнула мысль - плохо же он знал своего сына... Если Максим влюбился в такую девушку, значит, не таким уж раздолбаем он был... Впрочем, сейчас уже поздно об этом думать.

- Скажите, а Максим знал?.. - спросил Илья после недолгого молчания.

Лена поняла и отрицательно мотнула головой.

- Нет. Мы с ним расстались раньше, чем я сама об этом узнала. И не успела ему сообщить...

И снова пауза. Но вот что удивительно - их обоих молчание не тяготило. Несмотря на то что они только сегодня увиделись впервые, было такое чувство, будто они знают друг друга уже много лет. Так давно, что вовсе не обязательно заполнять паузы словами. Можно просто молчать - и при этом быть рядом, вместе.

- Знаете, Лена, - снова заговорил Илья, - так получилось, что мы с Аллой разводимся. По большому счету, я давно понимал, что мы с ней не пара. Жили вместе как-то по привычке... Ну и из-за Максимки, конечно, это, пожалуй, было главное. И когда он погиб... Точно что-то рухнуло, понимаете? Мы оба вдруг осознали, что нас ничего больше не держит вместе. Ну и расстались. Наверное, это не очень хорошо, но я испытал чувство облегчения. Больше не нужно врать... Нет, не ей. Самому себе. Это так тяжело - врать самому себе. И противно.

- Я знаю, - тихо сказала Лена.

Илья спохватился:

- Извините, пожалуйста. Сам не знаю, что на меня нашло... У вас своих забот хватает, а я вас еще своими проблемами гружу.

- Так и грузите, - улыбнулась Лена. - Это даже очень хорошо. Когда знаешь, что ты не одна такая проблемная на свете, то сразу пропадает желание забиться в угол и жалеть себя.

- Наверное, вы правы, - согласился он. - Но я все-таки закончу с нытьем и перейду к делу.

- К делу? - она взглянула удивленно.

- Именно к делу. Видите ли, у меня к вам деловое предложение.

- Вот как? И какое же?

- С некоторых пор я живу один в огромном помещении, которое даже и квартирой нельзя назвать, настолько оно огромное... И мне очень нужна помощница по хозяйству. С проживанием. Нет-нет, - испугался он вдруг, - вы только не подумайте ничего плохого...

Она снова улыбнулась:

- Не беспокойтесь, Илья Сергеевич. У меня нет никаких оснований думать что-то плохое. Максим так много рассказывал о вас, что у меня такое чувство, будто я знаю вас много лет...

И опять защемило сердце. Максим рассказывал о нем! Рассказывал так, что эта милая девушка сумела проникнуться к нему, Илье, симпатией. А сам Илья был уверен, что сын полностью охладел к нему... Он не сразу сумел продолжить начатую речь.

- У вас с малышом будет своя комната. Если хотите, то и две, комнат у меня там полно. Вы будете заниматься домом и ребенком, точнее - ребенком и домом, потому что хозяйство у меня не такое уж обширное... Это ведь лучше, чем нянечка в яслях, правда? Но и зарплата будет совсем другой, это я вам обещаю.

- Илья Сергеевич... - растерянно проговорила Лена. - Даже не знаю, что вам сказать... Спасибо за предложение, но... Это так неожиданно... Я ведь еще учусь, у меня дипломные спектакли...

- А я вас и не тороплю. Приступите к работе, когда закончите институт.

- Можно, я подумаю? - тихо спросила Лена.

Илья кивнул. Но он уже чувствовал, что она согласится.

Часть 3

Батальное полотно

2010 год

Лена уже давно научилась просыпаться без помощи будильника. Каждый будний день она вставала в половине седьмого и обычно делала это легко, даже если накануне приходилось лечь очень поздно. Но сегодня открывать глаза вообще не хотелось, сон был таким сладким...

Большим усилием воли она заставила себя приподняться и сесть на постели. Потянулась, с улыбкой поглядела на спящего рядом мужа, который лежал, весь завернувшись в одеяло, один нос торчал, и пошлепала в свою ванную. Все-таки до чего же удобно, когда в квартире несколько ванных! У них своя, у детей - своя. Никто никому не мешает, по утрам можно спокойно собираться, ни о чем не думая. Помнится, когда она еще жила с родителями, утром они уходили из дома все одновременно, и в ванную образовывалась настоящая очередь. А про общагу в этой связи лучше даже не вспоминать.

После контрастного душа спать уже не хотелось, Лена почувствовала себя бодрой и полной сил. Быстренько наложила на лицо крем, бросила взгляд на часы - ого, уже пять минут восьмого! - и поспешила в детскую.

- Маша, Максим, вставайте! А ну, живо! Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно! Как вы там ни упирайтесь, ни кусайтесь, ни брыкайтесь - не поможет все равно, - декламировала она стишок из их любимой «Алисы», тормоша ребят.

Маша подскочила сразу. Она была «жаворонком», просыпалась легко и к тому же вставала с удовольствием - первый класс, школа еще в радость. А вот Максимка, третьеклассник, и поваляться любил подольше, и к учебе уже успел охладеть. Максюшка у них был с ленцой, что несколько огорчало родителей, и при любой возможности отлынивал от обязательных, но неинтересных дел, проявляя при этом чудеса изобретательности. К счастью, на отметках это пока не отражалось - голова у парня работала отлично, он все схватывал на лету и легко запоминал.

- Ма, ну можно я еще немножко посплю? - заныл сынишка. - Ну, хоть пять минут? Хоть четыре? Хоть три? Хоть две? Хоть одну?

- Одну - можешь, - милостиво разрешила Лена. - Но никак не больше.

- А я хочу больше... Мы, между прочим, вчера на целых двадцать минут раньше в школу приехали.

- Это вам просто повезло, что пробок не было, а такое нечасто случается. - Лена снова затормошила сына: - Вставай, вставай, заяц, минута уже прошла. Вон, посмотри, Маша уже умыться успела, а ты все еще тянешься...

Пока Максимка - такой смешной и трогательный в своей зеленой пижамке - неторопливо брел в ванную и плескался там, Лена успела подобрать Машеньке свитер потеплее (на улице опять похолодало) и причесать ей волосы, сделала два хвостика и закрепила их разноцветными резинками и заколками. Девочка одевалась, не переставая щебетать:

- А у нас в классе все девчонки в Шурика Никишина влюбились!

- Так уж прямо все? И все в одного? - улыбалась Лена, орудуя щеткой.

- Все-все!

- А ты? Дай я тебе поправлю юбку, а то «молния» на бок съехала...

- А я нет. Он дурак и жвачкой пуляется! Мамочка, а мы в субботу в аквапарк поедем? Папа обещал!

- Раз папа обещал, значит, обязательно поедем... Эй, Максимка, ты там не заснул? Давай поторапливайся!

В кухне уже вовсю хлопотала Ксюша, помощница по хозяйству, накрывая завтрак. Дети радостно пожелали ей доброго утра - они с Ксюшей были большими друзьями - и уселись за стол. Максимка тут же принялся наворачивать за обе щеки, аппетит у него всегда был отменный. А Маша ела неохотно, больше размазывала кашу по тарелке.

- Марья, это еще что такое? - строго сказала Лена. - Ешь давай, без фокусов.

- Не буду кашу! Я на диете! - заявила вдруг девочка.

Взрослые переглянулись и так и покатились со смеху.

- Это что еще за новости? - спросила сквозь смех Лена.

- И ничего не новости! - надулась Маша. - У нас в классе все девочки на диете. Мы хотим быть моделями!

- Тогда я тебе мюсли дам, - тут же нашла выход из положения Ксюша. - Модели всегда их на завтрак едят. Ты же рекламу про девушку, которая объелась на Новый год, видела? Вот там как раз такие мюсли показывают, как у нас...

Когда с завтраком было покончено, Лена проследила, чтобы дети как следует оделись, не забыли шапки, варежки и шарфы, сама накинула куртку, влезла в угги и спустилась вместе с ребятами во двор. Машина была уже прогрета и готова к поездке, водитель Владимир Борисович вышел, чтобы поприветствовать хозяйку и детей.

- Вы уж, пожалуйста, осторожнее, - привычно попросила его Лена, наблюдая, как ребятня устраивается сзади в детских креслах. Каждый раз, когда дочка и сын уезжали куда-то без нее, ей было не по себе - а вдруг с ними что-то случится?

- Не извольте беспокоиться, Елена Юрьевна, - отвечал водитель, улыбаясь в седые усы. Этот утренний разговор уже стал для них чем-то вроде ритуала.

Лена еще раз проверила, хорошо ли пристегнута Маша, помахала вслед машине, выехавшей со двора, и вернулась в особняк. Пора было будить мужа.

Войдя в спальню, она в очередной раз поразилась тому, как крепко спит Илья. В доме полнейший тарарам, дети шумели, домашние ходили туда-сюда, разговаривали, уборщица уже закончила работу на офисной половине этажа, пришла сюда и включила пылесос, а ему хоть бы что, дрыхнет себе как ни в чем не бывало. Лена тихонько подошла к кровати и посмотрела на спящего. Илья раскинулся на подушках, скрестив руки за головой, лицо его выражало беспокойство - видно, снилось что-то не очень приятное. Она поторопилась отогнать дурной сон и, наклонившись, поцеловала Илью.

- Доброе утро!

У Лены было такое чувство, что она влюбилась в него с первого взгляда - сразу в тот момент, когда увидела Илью за кулисами студенческого театра. А может быть, даже и раньше. Может быть, она полюбила его уже по рассказам его сына. Недаром ей всегда так нравилось слушать, как Макс говорит об отце, она и сама постоянно расспрашивала о нем - чем твой папа увлекается, любит ли театр, какие книги читает, какую музыку слушает, какие фильмы ему нравятся... Когда Илья вдруг появился в ее жизни и предложил переехать к нему помогать по дому, Лена не поверила своему счастью. Она понимала, что делается это исключительно из сочувствия, благородного желания ей помочь, и очень старалась быть благодарной. Сразу же, как только представилась возможность, перебралась сюда, в особняк, и принялась наводить порядок, создавать уют, всячески заботиться об Илье. И очень боялась, что, когда родится малыш, она не сможет так же хорошо исполнять свои обязанности. Но тревоги оказались напрасны - Максюшка был ребенком спокойным, даже флегматичным, любил долго поспать, и времени хватало на все. И, кроме того, к моменту появления Максимки на свет Лена уже стала женой Ильи. Они поженились тихо, без гостей и шумных торжеств (до того ли, когда невеста уже на сносях?), просто пошли в ЗАГС и расписались.

Но это случилось в самом начале лета. А зимой и весной все вокруг, даже лучшая подруга Катька, не сомневались в том, что художник Емельянов взял к себе бывшую девушку своего сына на роль любовницы, а не экономки. В ответ на намеки той или иной степени тонкости Лена только улыбалась. Сама она не видела в этом ничего плохого, да что там говорить - просто мечтала, чтобы их отношения сложились именно так, ведь она любила Илью! Но тот очень долго держал между ними дистанцию, не притрагивался к Лене. И она молчала, не признавалась в своих чувствах, боясь показаться навязчивой и поставить его в неловкое положение. И если бы не совершенно случайное стечение обстоятельств, глядишь, они до сих пор бы так и жили... Смешно, ей-богу!

К Максимке Илья очень привязался, считал собственным сыном, постоянно возился с ним, удивляясь тому, как мальчик одновременно и очень похож, и очень не похож на своего отца. Помощь Ильи оказалась незаменима, ведь Лена, у которой никогда не было младших братьев и сестер, конечно, не умела ухаживать за детьми. Илья всему ее учил, показывал, как правильно держать младенца, как его купать, объяснял, что важно, а что нет - первое время Лена буквально с ума сходила от тревоги за Максика, стоило тому заплакать или чихнуть.

Через два года после Максима родилась Марья, которая стала своему брату одновременно и сестрой, и тетей. Впрочем, этот момент они решили от детей скрыть. Не нужно им знать такие вещи, особенно пока маленькие. Максимку Илья усыновил, по всем документам тот считался его ребенком. Дети знали, что у папы с мамой не первый брак, что у него был еще один сын, который погиб до их рождения, - и все.

Сейчас их семье уже десять лет. И они счастливы, кто бы что ни говорил. Лена чувствовала, что до сих пор любит Илью, хотя, конечно, бурные эмоции влюбленности давно ушли в прошлое. Теперь им просто хорошо вместе, спокойно... Хотя, конечно, что греха таить, прежней страсти иногда не хватает, хочется хотя бы еще хоть раз пережить что-то подобное. Ей хочется - не Илье. Ему ведь все-таки уже за пятьдесят, но она-то еще молода... Да и профессия актрисы накладывает свой отпечаток. Вокруг постоянно какие-то мужчины, поклонники, комплименты, подарки... Вон полковник милиции Руслан Сейфуллин, главный консультант сериала, в котором Лена снимается, он, похоже, просто голову от нее потерял, влюбился не на шутку. А ведь он красавец, настоящий мужчина, герой... И моложе Ильи. Нет, даже думать об этом не стоит!

- Просыпайся, просыпайся, пора! - ласково теребила мужа Лена.

Тот вздрогнул, открыл глаза и с каким-то даже испугом посмотрел на нее.

- Что, сон плохой приснился?

- Ага... - Илья потер глаза. - Действительно, плохой. Ф-фух, до сих пор в себя прийти не могу.

- А что тебе снилось? - Лена прижалась к мужу. - Расскажи. Ты же знаешь - если сон рассказать, то он не сбудется.

- Да чушь какая-то... - проговорил Илья, обнимая ее. - Вроде бы я в своей старой квартире, но это не совсем моя квартира, а одновременно и какая-то незнакомая дача. Я делаю там ремонт, сам крашу стены, точнее, даже не крашу, а рисую на них, как на холсте. И вдруг входит Максим...

- Который? - Сердце внимательно слушавшей Лены шевельнулось от нехорошего предчувствия.

- Старший. И, знаешь, выглядит он так, как будто ему не девятнадцать лет, а больше - подросший такой, возмужавший, волосы короткие... Входит и говорит: «Папа, ну зачем же ты отремонтировал мою комнату? Где я теперь буду жить?» Так и сказал: «Где я буду жить?» А я растерялся, говорю ему: «Максимка, но ты же умер!» А он отвечает: «Ну и что?» И смотрит так... Нехорошо. Тут ты меня и разбудила... Плохой сон, правда?

Ей тоже так показалось, предчувствие в душе росло, но она решила, что мужу этого демонстрировать не стоит. Илья такой мнительный...

- Да ладно, пустое! - улыбнулась Лена. - Мертвые снятся всего лишь к перемене погоды - может, весна придет, наконец. Опять же, сегодня среда, а вещие сны бывают только с четверга на пятницу... Так что не думай больше об этом, а лучше поднимайся. Насколько я помню, у тебя какая-то важная встреча с утра?

- Да, в десять, в «Балчуге», - вспомнил Илья. - Ты права, надо поторопиться... У тебя на сегодня какие планы, Аленушка?

Муж звал ее Аленушкой, так, как когда-то, в детстве, папа.

- Сегодня я дома.

- А съемки когда начинаются, я что-то подзабыл?

- На той неделе. Так что, думаю, ничто не помешает нам в субботу всем вместе выбраться в аквапарк. А то Марья мне уже все уши этим аквапарком прожужжала.

Однако за завтраком Илья снова вспомнил о своем странном сне.

- Вот не идет он у меня из головы - и все! - пожаловался он, размешивая свой любимый кофе.

- А вы в церковь сходите, свечку за упокой поставьте, - посоветовала хлопотавшая тут же Ксюша. - Когда покойник приснится, церковь - это первое дело.

- Да я, Ксюш, атеист, в церковь не хожу... - усмехнулся Илья.

- Ну и напрасно! - отчитала его домработница.

- Может, и напрасно, но так уж меня воспитали... Лучше на кладбище съезжу, у меня как раз будет время в середине дня.

Проводив мужа, Лена занялась домашними делами. Хотя материально их семья жила более чем благополучно - картины Ильи продавались очень дорого, да и сама Лена не так уж плохо зарабатывала на съемках в фильмах и сериалах, - она все равно не могла позволить себе переложить все бытовые заботы на прислугу, а самой только развлекаться. Лене нравилось вести хозяйство, она сама каждый день продумывала меню, следя за тем, чтобы дети питались и полезно, и вкусно, сама покупала им одежду, сама приводила в порядок свои и их вещи... Словом, дел хватало, но ее это вполне устраивало. Она никогда не любила светской жизни, не моталась по тусовкам, не стремилась во что бы то ни стало засветиться в СМИ, попасть на страницы глянца или в телепередачи и смеялась над теми, кто утверждал, что артистам без этого нельзя, их забудут. Ее, Елену Емельянову, никто не забывал. С тех пор как она шесть лет назад впервые снялась в сериале у известного режиссера, бывшего большим поклонником творчества Ильи, предложения стали поступать регулярно, одно за другим. Лена была актрисой разборчивой, принимала далеко не каждое из них, работала только в тех картинах, сценарий которых ей действительно нравился. И пусть она не мелькала на экране каждый божий день по двум-трем программам одновременно, как некоторые из ее коллег, «попавших в обойму», зато оставалось свободное время для семьи. А это было для нее самое главное.

Мурлыча себе под нос какую-то песенку, Лена застилала широченное супружеское ложе, как вдруг какой-то грохот за спиной заставил ее испуганно вздрогнуть. Она обернулась и увидела, что фотография Максима-старшего, висевшая на стене в черной рамке, почему-то вдруг сорвалась со своего места и, чиркнув уголком по обоям, свалилась на пол. С чего это вдруг?

Она подошла, подняла фото и напряженно вгляделась в лицо на снимке.

- Что это такое? - вполголоса спросила она. - Зачем ты это делаешь, зачем пугаешь меня и отца? Что хочешь этим сказать?

Ответа она, конечно, не получила. Максим молча глядел на нее из-под стекла, и Лене вдруг показалось, что у него изменился взгляд, что он смотрит на нее как-то тяжело, недобро и даже зловеще.

* * *

День выдался морозный, словно на дворе не конец февраля, в общем-то уже преддверие весны, а январь или декабрь. Пока автомобиль лениво вез его по московским улицам, с которых дворники потихоньку убирали наросшие за зиму сугробы, Илья размышлял о странностях погоды. Вот вроде бы все говорят - глобальное потепление, глобальное потепление... Прошлые годы было действительно так, зимы стояли теплые и почти бесснежные. А в этом году с середины ноября, кажется, даже ни одной оттепели не было. Все морозы да снегопады. И потому зима особенно надоела. Как никогда хочется весны, солнца, тепла... Надо будет, когда у детей в школе начнутся весенние каникулы, обязательно выбраться куда-нибудь в теплые края погреться и покупаться, хоть на недельку. Главное, чтобы работа позволила. В этом вопросе у Ильи никогда не было полного спокойствия, даже несмотря на то, что он занимался галереей «Маx» вот уже десять лет. Но сначала он очень долго втягивался в работу, а только разобрался, что к чему, так грянул кризис, чуть не на два года выбив их из колеи. Надо отдать должное его помощнице Гуле - та отлично со всем справилась, они не разорились, как многие знакомые, не закрылись, не растеряли ни сотрудников, ни партнеров, ни клиентов. Однако были моменты, когда приходилось реально тяжело, и хотя сейчас все уже более или менее наладилось, Илья все равно не чувствовал себя уверенно. Все-таки его призвание творчество, а не бизнес. Вот Маринка - та просто прирожденный директор и управляющий. И ему до сих пор неловко, что с ней все так получилось...

Сначала-то у них все шло хорошо. Маринка с энтузиазмом встретила предложение Белозерского и быстро убедила Илью, который долго колебался, принять его. Тогда у него не было сомнений, что в галерее она станет его правой рукой и возьмет на себя всю организационную работу - а как же иначе? Только поэтому и согласился. Но Белозерский настоял еще на одной помощнице, «из своих», по имени Гуля, с азиатскими кровями, воистину бульдожьей хваткой и личным знакомством чуть не со всеми известными людьми Москвы, а может быть, и России. Некоторое время они работали втроем, но в какой-то момент Марина вдруг заявила, что отстраняется от дел.

- Нет, Емельянов, больше я в твое гнездышко (так она упорно именовала особняк с тех пор, как там появилась Лена) ни ногой! - выдала она в один прекрасный день совершенно ни с того ни с сего. - Как импресарио я тебе теперь не нужна, тебя Белозерский выкупил с потрохами. С галереей прекрасно справится твоя освобожденная женщина Востока. А я лучше к привычному делу вернусь, буду личным агентом у художников, а не министром-администратором при чужой собственности.

Илью такое решение очень удивило. Тем более что зарплата Марины как одного из директоров галереи была более высокой и к тому же постоянной, чем ее нерегулярные заработки раньше. Тщетно он расспрашивал подругу, что случилось, уговаривал изменить решение, приводя разные аргументы, но та была непреклонна. Даже на его просьбу снова стать его импресарио после того, как закончится десятилетний контракт с Белозерским, только отмахнулась:

- Там будет видно! До десятого года еще дожить надо.

С тех пор они стали как-то отдаляться друг от друга. Удивительным показалось то, что, хотя Лена ничем не была похожа на Аллу, отношения между ней и Мариной развивались точь-в-точь по тому же сценарию. С первых же дней старая подруга встретила новую знакомую в штыки и не церемонилась в выражениях.

- На свежачок потянуло, Емельянов? - иронизировала она, когда Лена только-только появилась в особняке. - Хотя так себе свежачок-то - четвертак разменяла, да еще и «немножко беременна»...

- Ну что ты такое говоришь, Марина? - морщился Илья. - Между мной и Леной ничего нет. Мы просто помогаем друг другу. Я помог ей с жильем и работой, а она помогает мне с ведением хозяйства. Ты же сама искала мне домработницу...

Конечно, он слегка лукавил. Девушка ему нравилась, очень нравилась, но тогда он еще был уверен, что рассчитывать не на что, не пара он ей, шестнадцать лет разницы...

- Ну да, как же - ничего нет! - язвительно улыбалась Марина. - Так я тебе и поверила. Или ты и впрямь решил благотворительностью заняться? Теперь будешь открывать приюты для бездомных кошечек и собачек? Или швейные мастерские для заблудших созданий, как Вера Павловна у Чернышевского?

- Зачем ты о ней так? - возмущался он.

- А как мне еще о ней, Емельянов? Ну на хрен она тебе сдалась? Ты вообще понимаешь, что делаешь? Может, она аферистка какая-то? Ты хоть в паспорт ее заглядывал? Без прописки, без работы... Откуда ты знаешь, что она действительно встречалась с Максимом, что она беременна именно от него? Как ребенок, ей-богу! Впустил в дом незнакомого человека...

Илья молча слушал Марину. Он уже давно знал, если та начинала читать мораль, то уже не остановить поющего Кобзона. Лучше пусть выговорится, самой полегчает. А Лене он доверял как себе. Чем больше он общался с ней, тем сильнее удивлялся - надо же, какое сокровище откопал Макс в многолюдной Москве! И не удержал, не хватило ума...

Лене Марина тоже не нравилась. Она ничего не говорила, держалась предельно вежливо и корректно, но при этом старалась бывать в обществе помощницы Ильи как можно меньше. Увидев, что та пришла в их квартиру, норовила побыстрее выйти из комнаты. Однако это не всегда удавалось. Иногда Маринка специально принималась гонять Лену, то выискивала плохо убранные уголки и презрительно указывала на них, то требовала сварить и подать ей кофе, а потом отказывалась его пить, утверждая, что на вкус он просто ужасен. Илье, конечно, это было очень неприятно, и он всеми силами старался, чтобы Марина как можно реже появлялась в его квартире, а находилась бы только в галерее и офисе.

Наверное, впервые в жизни Илья по-настоящему полюбил бывать дома - не в мастерской, не за работой, а в столовой, в гостиной, в спальне - повсюду, где чувствовался созданный руками Лены уют. Как приятно приходить туда, где тебя ждут, где вкусно пахнет домашней едой, где всегда тепло - не только телу, но и душе. Ему всю жизнь не хватало этого тепла, этого ощущения большого домашнего очага, и с кем он это обрел - с бывшей девушкой собственного сына?

На двусмысленность их положения Марина намекала ему всякий раз, когда предоставлялся случай.

- Емельянов, ты теперь человек на виду, и какую славу ты себе создаешь? Ты хоть представляешь, что о тебе говорят, какие слухи по Москве ползут?

- Марин, ну что ты за глупости городишь? - возражал Илья. - Что такого страшного происходит? Я нанял себе помощницу по хозяйству, только и всего. Все так делают. И при этом еще и романы с ними заводят, в отличие от меня.

- А ты такой весь из себя благородный, не заводишь. Знаешь, Емельянов, если я в это поверю, то буду одна на всю Москву. Понятно, что на твоей репутации это никак не отражается, но о ней-то ты подумал? Кто теперь на нее будет смотреть иначе, чем на твою подстилку? Кто ее замуж возьмет? Этак ты своей заботой всю жизнь девчонке поломаешь. Раз уж так неймется ей помогать, лучше сними ей квартиру да давай денег понемножку.

Илья молчал. В словах подруги было много правды, действительно лучше было бы поселить Лену отдельно. Но этого не хотел не только Илья, этого не хотела и сама Лена. С каждым днем они становились друг другу все ближе, все интереснее, уже понимали друг друга с полуслова, и оттого общение их было насыщенным, затрагивающим все скрытые струны их душ. Особенно ярко Илья это почувствовал в тот вечер, когда Лена рассказала ему историю своих отношений с Максимом. Она сидела в кресле, откинувшись на спинку, машинально поглаживала свой уже ставший заметным животик и говорила, говорила, говорила, видимо, с наслаждением выплескивая все, что давно скопилось на дне ее души и угнетало ее.

- Мне кажется, я очень виноват перед ним, - угрюмо сказал Илья, когда она закончила. - Где-то я допустил ошибку, когда воспитывал его. Он вырос совсем не таким, как я ожидал.

- Мы все становимся такими, какими хотим стать, и сами выбираем себе путь, - тихо сказала Лена. - Не вините себя ни в чем. Вот только недавно вы мне рассказали, как он... изнасиловал эту несчастную девушку, а теперь и я себя виню.

- Ты? В чем? - удивился Илья.

- Я бросила его, ему было больно, и он причинил зло другому.

- И это опять моя ошибка! Не научил его справляться с трудностями, - вздохнул он. - Ничего, вот родится внук, я ему все объясню.

Лена вдруг рассмеялась.

- Знаете, никак не могу смириться с мыслью, что он будет вам внуком. Ну какой из вас дед? Вы такой молодой... - и, не договорив, залилась густой краской.

Илья усмехнулся. Лена считает его молодым, не годящимся в дедушки. А у Марины теперь новое развлечение - дразнить его этим словом. «Ну что скажешь, дед во сто шуб одет?» - говорила она. Или что-нибудь в этом роде.

После того как Марина ушла с должности директора галереи, они стали видеться все реже и реже. К сожалению, так часто бывает в наш сумасшедший век - даже с близкими друзьями мы общаемся лишь тогда, когда работаем вместе или живем рядом. А стоит кому-то переехать или сменить место службы, как общаться становится некогда. Так вышло и у Ильи с Маринкой. Первое время они регулярно созванивались, а потом постепенно стало как-то не о чем говорить. То есть профессиональные темы находились, конечно, но вот личные дела, как это было раньше, Илья с ней уже не обсуждал. А потом был этот ее дурацкий день рождения, после которого они вообще перестали общаться.

В тот раз она решила справлять дома, а не в ресторане. Илья подъехал к ней на такси с большим букетом цветов и духами «J'adore», которые она так любила и которые он традиционно, по старому договору, дарил ей каждый раз уже много лет. Марина жила в собственном коттедже почти у самой Окружной, всего в двух километрах от Москвы по Минскому шоссе. Большой и красивый дом Николаевых был построен еще ее отцом. Их семья всегда была состоятельной, хотя, глядя на Марину, понять это было трудно. Сравнить ту же Алку и ее - Алка в жизни не выйдет из дома, не подкрасив глаза, не провозившись с прической около часу, и то постоянно будет ворчать, что ужасно выглядит, потому что у нее не было времени привести себя в порядок. Марина в этом отношении проще: волосы в пучок, стандартный костюм - и вперед! Проще-то проще, однако не было в ней какого-то шарма, что ли... Хотя в последнее время она тоже изменилась - похорошела, расцвела. Может, влюбилась наконец по-настоящему? Хорошо бы, а то уже пятый десяток разменяла, а до сих пор не замужем. Всю себя работе отдает, бизнес ее так и прет, а в личной жизни одни только мимолетные любовники. Жалко Маринку...

Настроение у него в тот день было совсем не тусовочное, хотелось поскорее домой. К своему дивану, к мягким тапочкам... и к Лене. Сегодня она пошла в женскую консультацию. Интересно, как там дела, все ли в порядке?

Нажимая на изысканную кнопку звонка, Илья решил, посидит ради приличия часик-другой и поедет домой. Мало ли у него, художника, дел! Может, вдохновение пришло. Тем более на такие торжества Марина всегда приглашает кучу народу - его отсутствия никто и не заметит.

Именинница открыла дверь с радостной улыбкой, и Илья в очередной раз удивился изменениям во внешности подруги. Кажется, она даже перекрасилась в рыжеватый цвет, на ее волосах он смотрелся как оттенок, но все равно хорошо - гораздо ярче, красивее.

- Емельянов, ну вот и ты! А я уже тебя заждалась, даже домой тебе позвонила. По мобильному ты почему-то недоступен.

Илья слегка напрягся.

- Домой? И что?

- А ничего. Леночка сказала, что тебя нет - и все.

Он промолчал, но на душе было неприятно. Ему не нравилось, как Марина обращается с Леной. Он боялся, что Николаева могла сказать девушке какую-нибудь гадость, с нее станется... Пробормотав какое-то нелепое поздравление - вот в чем-чем, а в речах он явно был не силен, - сунув ей подарок и цветы, он сделал шаг в сторону столовой, самой большой комнаты в доме, но был остановлен:

- Не туда, Емельянов! Налево, в маленькую гостиную.

Илья повиновался, открыл дверь и остановился на пороге, увидев, что в комнате никого нет. Его удивило не отсутствие других гостей - да мало ли что, пробки или другие обстоятельства, понятно, что он мог приехать и первым. Нет, его поразило то, что, кроме него, здесь, кажется, никого и не ждали. В гостиной было полутемно, шторы занавешены, в углу, у дивана, стоял небольшой стол, изысканно накрытый на двоих, к нему был придвинут столик на колесиках, уставленный разнообразным спиртным и фруктами. Горели свечи, и вообще обстановка выглядела скорее романтической, нежели официальной. Сколько он знал Марину, никогда она не устраивала ничего подобного. Обычно все было, как и должно быть на дне рождения - мама, тетя, дядя, куча дальних родственников, друзья мамы, друзья Марины, важные клиенты и т. д.

- А где все? - все еще надеясь, что маленький столик в один миг превратится в большой, на двадцать пять персон, спросил Илья.

- А кто тебе нужен? Я решила сегодня справить только с тобой, моим лучшим другом, - ответила она. - Даже Виконта к соседям пристроила, пожалела твою аллергию.

- Спасибо... - пробормотал Илья, направляясь к столу.

- Ну что, выпьем? Тебе вино, шампанское или что-нибудь покрепче? - спрашивала она, а сама тут же взяла в руки бутылку коньяка.

- Нет-нет, шампанское, - остановил ее Илья. Напиваться уж точно не стоит, он и так чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Сначала все шло как обычно. Илья сказал банальный тост «за тебя», они звякнули бокалами и выпили, затем последовал тост за «родителей» и поедание салатов. Вот только разговор отчего-то не клеился. Да и Марина была какая-то странная...

- А теперь я хочу сказать, - вновь подняла бокал Марина и почему-то встала. В ее глазах появилась какая-то отчаянная решимость. Илья тоже приподнялся, недоумевая. Может, Марина хочет помянуть Макса? Но за покойных пьют не стоя, а не чокаясь. - Третий тост обычно бывает за любовь... Я давно хочу рассказать тебе, Илья, один секрет. - Он напрягся еще сильнее, Марина редко называла его по имени. - Мой секрет. Ты только не смейся, ладно? А то я уже столько лет этого не говорю, все боюсь, что ты будешь смеяться надо мной. И не делай такое лицо, ты меня сбиваешь с мысли. Я решила, что сегодня скажу все. Я слишком долго молчала и больше не хочу!

- Да что ж такое, Марин? Ты скажешь наконец, или мы так и будем стоять с поднятыми бокалами? - Затянувшийся тост начинал тяготить.

- Ладно. В общем, я давно люблю тебя! Да, все, сказала! - Она судорожно выдохнула и залпом выпила целый фужер шампанского. Илья так и застыл от удивления. Должно быть, он и правда не от мира сего, если до сих пор ничего не замечал? Не замечал, как жена стала совершенно чужой, не замечал, что сын вырос подонком, а он и не спохватился... А теперь вот выясняется, что Марина в него влюблена! Марина, родная, «подруг», как он в шутку иногда называл ее... Кто бы мог подумать? А может, она просто прикалывается над ним?

- Ну что, ты так и будешь стоять истуканом? - с обычной грубоватостью спросила она и взяла в руки конфету. Илья заметил, ее руки дрожат. Неужели так нервничает? Так, значит, не шутит? Он опустился на стул и вопросительно посмотрел на нее:

- Почему ты раньше не сказала? Почему сейчас?

- А когда раньше? Когда ты с Алкой жил? Встревать между вами, пытаться развести? Нет уж, некрасиво это. Я и молчала до тех пор, пока уж точно не поняла, что у вас все рушится. Помнишь, как мы в Испанию ездили? Я думала там сказать, но у тебя начались проблемы с Максимом, не до меня стало... Вот я и понадеялась, что сейчас, когда ты свободен... - Она говорила с каким-то горьким сарказмом, усмехаясь собственной речи, и вдруг посмотрела на него горящим умоляющим взглядом и произнесла: - Илья, почему нет? Неужели я не заслуживаю? Я всю жизнь рядом с тобой, я понимаю тебя, как никто другой, мы с тобой одно целое. Без меня ты не стал бы тем, кем стал! Твои картины... Ведь я помогала тебе всегда, ты же знаешь! Я и идеи подбрасывала, я и оценивала, и сбывала! Илья?!

Он ошарашенно глядел на подругу и не узнавал ее. Она никогда не была такой. С грустью подумалось, что им обоим будет очень неприятно вспоминать потом этот разговор. Ей будет стыдно... А может, она его даже возненавидит, потому что ничего обнадеживающего он ей, увы, не скажет. Вот уже несколько недель, как он думает о Лене, и только сейчас нашел силы признаться самому себе, что влюбился, как мальчик. И положение его еще более безнадежное, чем у Марины, - та хоть может не стыдиться своей любви, а ему стыдно, и Лене он никогда в жизни ни о чем не скажет. Какие могут быть признания, если она носит под сердцем его внука? Все это проносилось в его сознании, а Марина между тем продолжала говорить:

- Я сегодня с самого утра думала и решила - все скажу! Я чувствую, что все возможно - если хочешь, я могу переехать к тебе, а Лене мы снимем квартиру, или, если хочешь, будем жить тут, а она пусть остается в особняке. Мы будем работать, как семья, вместе, складно, - продолжала подруга растолковывать свою безумную идею, и Илья, не выдержав, оборвал ее:

- Марин, Марин, опомнись! Неужели ты сама веришь в это? Мы всю жизнь с тобой дружили, мне даже слух режет, когда ты меня по имени называешь. У нас всегда были дружески-рабочие отношения, но не больше. Я тебя ценю, люблю по-своему, я благодарен судьбе за то, что ты есть в моей жизни. И все, что ты до этого говорила о том, что я состоялся только благодаря тебе, - это все правда! Но... Понимаешь, я больше чем уверен, что, будь у нас с тобой другие отношения, мы разбежались бы через два дня.

- Почему? - спросила она почти жалобно. - Что во мне не так? Чем я плоха?

- Ну что ты, ты не плохая, но... Как бы это сказать... Слишком сильная, слишком властная, что ли...

- Я все поняла, Емельянов, - сухо и язвительно заметила она. - Тебе надо, чтобы перед тобой бегали на задних лапках, смотрели бы тебе в рот и молились бы на тебя, как на икону. Так делает твоя Лена?

- Лена тут ни при чем, - возразил он. - Извини, я не хотел тебя обидеть...

- Лена при чем, еще как при чем! - со слезами в голосе выкрикнула Марина. - Если бы эта сучка не появилась, ты был бы моим, я уверена на сто процентов! И откуда только она взялась? Твой недоносок-сынок и после смерти подложил мне свинью!

Илью с головой захлестнула обида - он никогда не слышал ничего подобного от Марины и даже представить не мог, что она может так говорить о Лене и о сыне - самом важном и самом болезненном для него. В первую минуту захотелось тоже ответить какой-то резкостью, но он сдержался.

- Я пойду, - после долгого молчания сказал он. - Все равно дальнейшая беседа бесполезна, до хорошего мы с тобой вряд ли тут договоримся!

Она кивнула и заплакала.

Из ее дома Илья выскочил одним махом, уже на улице натягивая на себя куртку. Сделал глоток свежего воздуха, облегченно выдохнул, мотнул головой и помчался к дороге. Бегом домой, к Лене, на первой же попутке! Вечерняя Москва была забита пробками, он сто раз пожалел, что выбрал наземный транспорт, но выскочить у метро так и не решился. Добравшись наконец до особняка, он стал подниматься по лестнице. Дверь в жилую часть второго этажа была приоткрыта, изнутри доносились громкие голоса.

- И не надо меня отговаривать, я все равно уйду! Сейчас же уйду! - взволнованно говорила Лена. - Я не буду стеснять его! Не буду! Если ты мне не поможешь, пойду ночевать на вокзал, мне не привыкать!

- Да какая муха тебя укусила? Куда ты на ночь глядя собралась? - отвечал ей женский голос. Илья сразу узнал в нем голос Кати, лучшей подруги Лены.

- Что у вас случилось-то, можешь сказать? - продолжала Катерина. - Лен, ты что, плачешь? Это он обидел тебя, да? Домогался?

Ответа, прозвучавшего слишком тихо, Илья не расслышал.

- А что тогда? Я ничего не понимаю!

- Видишь ли, Кать, я мешаю его личной жизни, - Лена говорила гораздо тише, чем подруга, и Илье пришлось сильно напрягать слух. - Я мешаю ему, а он стесняется сказать мне об этом! Он ведь не только отец Максима и не только будущий дед, он еще и мужчина. Замечательный, очень интересный мужчина...

- Слушай, у тебя, кажется, беременные психи. Только не обижайся и не плачь, ради бога. Ф-фух, как ты меня своим звонком перепугала! Эта комендантша же еще толком ничего не объяснит, сказала: «Срочно беги!» Я уж и подумала, что беда какая-то. Звоню - ты недоступна, номера городского я не знаю... Пришлось подрываться и бежать.

- Да никакие не психи, Кать! - чуть повысила голос Лена. - Понимаешь, я жила тут, ни о чем не думая, готовила, убиралась... А сегодня поняла, что он мной тяготится. Мне позвонила одна женщина, Марина, помнишь, я тебе говорила, его директор?

- Эта стерва, которая над тобой все время издевается? Помню, конечно.

- Так вот, она позвонила и говорит таким елейным тоном: «Девочка, а ты никогда не думала, что ты Илье мешаешь? Ты прислуга - вот и знай свое место. Хочешь перед ним или под ним задом вертеть - дело твое, но на большее не рассчитывай. А то слишком много воли взяла, он из-за тебя даже женщину пригласить в дом не может!»

Услышав такое, Илья чуть не свалился с лестницы, но вовремя успел схватиться за перила. Ну Маринка, ну дает!

- Слушай, да она просто ревнует, - возразила Катя. - А значит, есть с чего. Мне вообще давно кажется, он к тебе неравнодушен. Так смотрит на тебя...

- Нет, Кать, нет! Она мне еще сказала, что он у нее останется ночевать и особенно подчеркнула, что он мужчина взрослый и не должен отчитываться, где ночует, но она сама пожалела мои беременные нервы и решила позвонить. Вот я и решила уехать, пока он не вернулся. Забери меня к себе, а? На одну ночь, а завтра я что-нибудь придумаю.

- Лен, ну ты глупо себя ведешь, ты не понимаешь разве? Как я тебя заберу? Ты ж из общаги уже выписалась. Сегодня Кабаниха дежурит, хрен пропустит, она тебя за километр узнает, с твоим-то пузом. Да даже если и проведу, что будет завтра? К маме поедешь или на вокзале будешь жить? Не глупи! Дождись Илью, поговори с ним...

- Не хочу, не могу!.. Я не знаю, как ему говорить, как в глаза смотреть!

- Слушай, а ты не того... не влюбилась ли? - спросила Катя, и сердце Ильи застучало так громко, что он испугался, как бы его не услышали. - Что, правда? - возглас Лениной подруги ответил на все. - Да не красней, я давно стала замечать, что тут что-то не так. Ну, ты даешь, мать! От сына беременна, в отца втюрилась...

- Не издевайся! - оборвала ее Лена. - Без тебя фигово. И стыдно...

Илья на ватных ногах спустился по лестнице и вышел из дома, тихонько прикрыв за собой дверь. Сегодняшний вечер потряс его двумя признаниями. Удивительный вечер! Он запрокинул голову и взглянул на небо - оно смотрело на него первыми слегка сияющими звездами. Казалось, они подмигивают ему. Он улыбнулся самому себе - как резко жизнь окрасилась в новые, неведомые до этого цвета, никогда еще он не был так счастлив, как сейчас. Хотелось крикнуть на весь мир, что он любит и любим! И плевать на все предрассудки! На все, что скажут, - они будут счастливы!

Он перевел дыхание, вернулся в особняк и снова поднялся на второй этаж. Он не знал точно, что скажет сейчас Лене, но уже твердо был уверен, что никуда теперь ее не отпустит...

С Мариной они с тех пор не то чтобы больше не общались, это было бы невозможно, но напрочь прекратили личные контакты. В арт-салонах, на выставках и прочих мероприятиях, конечно, встречались, здоровались. А звонить друг другу перестали.

Но и сейчас, когда после той истории уже минуло десять лет, Илья все еще часто вспоминал о Марине. Обида на нее давно прошла - ну что взять с отвергнутой женщины? А вот ее делового подхода и практической хватки ему очень не хватало. Теперь, когда срок договора с Белозерским истек, Илья надеялся, что их с Мариной тандем снова восстановится. Она не упустит такой возможности, ведь теперь он уже не тот способный, но малоизвестный художник, каким был десять лет назад. Благодаря Белозерскому, давно ушедшему с поста министра и вплотную занявшемуся бизнесом, он, Илья Емельянов, стал одним из самых известных и модных отечественных живописцев. Его картины стоят очень дорого, и самые известные ценители искусства в России и за рубежом считают за честь их приобрести.

Так что, конечно, Маринка вернется и снова станет его импресарио, никуда она не денется, думалось Илье. Но пока из старых друзей у него остался только Славка Буковский. Тот тоже сделал карьеру, работает теперь в министерстве на крупной должности, но по-прежнему привязан к своему младшему товарищу...

Увлеченный своими мыслями, Илья даже не заметил, как добрался до Калитниковского кладбища, где была похоронена вся его родня - дедушка, бабушка, мама и сын. Найдя место для парковки, поставил машину и купил в цветочном магазинчике-стекляшке у ворот свечку, три небольших букета чайных роз для старшего поколения своей семьи и дюжину гвоздик - одиннадцать белоснежных и одну ярко-красную - для младшего. Так уж повелось, что он всегда клал на могилу сына цветы именно в таком сочетании.

Был всего лишь пятый час, но затянутое тучами небо и деревья, густо растущие по всей территории, создавали впечатление, что уже вот-вот начнет смеркаться. Свернув с центральной аллеи на утоптанную боковую тропинку, Илья спокойно, не торопясь, шагал по заснеженному кладбищу. Он был совершенно один, вокруг ни души. Впрочем, что тут удивительного? Очень немногие приезжают на погост зимой, когда вокруг по колено снегу, а на могилах огромные сугробы. Это потом уже, весной, ближе к Пасхе, сюда потянутся толпы...

Илья часто бывал здесь и знал дорогу наизусть. Ему предстояло свернуть вправо у внушительного серого надгробия над могилой братишек-близнецов, умерших в один день, в начале пятидесятых, будучи всего-то трех лет от роду. Татьяна, работница кладбища, которую Емельяновы наняли ухаживать за могилами, рассказывала, что детки закрылись в сундуке, играя в прятки, да там и задохнулись. Илье до сих пор становилось не по себе, когда он думал об этих малышах. Бедные их родители, как они, должно быть, горевали, как проклинали себя за то, что не уследили... По сравнению с их горем даже собственное казалось меньше и не столь ужасным.

Как же тут спокойно, как тихо! Редко-редко раздастся какой-то шум, каркнет ворона, или упадет с ветки ком снега - и снова тишина...

Внезапно впереди, как раз там, где были могилы его родных, скрипнул снег. Илья машинально посмотрел в ту сторону, но никого не увидел. Прошел немного вперед, и тут ему снова почудились шаги, на этот раз за спиной. Он обернулся - никого. Аллея пуста. Что за чертовщина?

Илья немного постоял на дорожке, внимательно прислушиваясь и глядя по сторонам, но ничего не увидел и не услышал. Он двинулся дальше и вскоре уже был на месте, у хорошо знакомой ограды. Вокруг виднелись свежие следы - видно, Татьяна побывала здесь совсем недавно. Нельзя было не отметить, что она хорошо справлялась со своими обязанностями - даже зимой захоронение выглядело ухоженным, снег с могил расчищен - никаких сугробов, на памятниках ни капли грязи, новенькие искусственные цветы - лилии и незабудки, а в прошлый раз, кажется, были пионы - еще не успели полинять.

Аккуратно отодвинув их в сторону, Илья положил к каждому памятнику свой букет. У гвоздик он предварительно сломал стебли по старой, еще с советских времен, привычке - тогда почему-то считалось, что цветы, которые продают у ворот кладбищ, собирают тут же, на могилах, и используют их так несколько раз в день. Хотя, может, так оно и есть, кто знает? Во всяком случае, бабушка научила его так делать, и он делал. Илья попытался сломать стебли и у роз, но те были слишком толстыми и не поддавались. Уколов шипом палец до крови, он рассердился, мысленно плюнул и положил все три букета так, целиком. В конце концов, ну украдут и украдут, Бог им судья.

Он долго вглядывался в родные лица на фотографиях. Дедушка на фото выглядит совсем молодым... Впервые подумалось, что, когда сделали этот снимок, дед, скорее всего, был моложе, чем он, Илья, сейчас. Умер дедушка рано, в шестьдесят один год, но того деда, постаревшего, внук уже не помнил, в его памяти он навсегда остался таким, как на этом кладбищенском снимке. Бабушка смотрит с фотографии строго, но ему ли, ее внуку, не знать, что строгость эта напускная, и в уголках губ всегда, как бы баба ни сердилась, прячется добрая улыбка. А мама и Макс на снимках кажутся не бабушкой с внуком, а братом и сестрой, так они похожи. Оба юные, веселые, смеющиеся во весь рот, оба полны жизни и радости и совершенно не думают о том, что ждет их впереди. Лена совершенно права - Машка с возрастом все больше и больше становится похожа на бабушку. А Максимка-младший пошел скорее в Ленину родню, от Емельяновых у него только глаза - карие, выразительные, блестящие...

- Здравствуйте, мои дорогие, - тихо сказал он вслух, зажигая свечку. Вокруг по-прежнему не было ни души, и можно было разговаривать с родными в полный голос, не опасаясь, что его примут за ненормального. - Здравствуй, сынок! Ты мне снился сегодня... Что ты хотел мне сказать?

Он всматривался в изображение сына внимательно, словно пытаясь прочитать там ответ. Свеча качнулась от легкого дуновения ветра, но не погасла.

- А у нас все хорошо, - продолжал Илья. - Максимка на соревнованиях по восточным единоборствам одиннадцатое место занял. А у Лены на той неделе съемки начинаются в сериале «Чистые пруды», она играет следователя...

Еще некоторое время Илья простоял здесь, рассказывая родным последние новости. Только почувствовав, что начинает замерзать, он попрощался с ними и медленно пошел прочь. Поравнявшись с конторой, решил заглянуть туда и найти Татьяну - раз уж приехал, то можно поговорить с ней, поблагодарить за хорошую работу и заплатить деньги вперед. Но Татьяны, как обычно, в конторе не оказалось, пришлось поискать ее по кладбищу.

Когда спустя около четверти часа Илья наконец освободился и уже направлялся к выходу, его внимание вдруг привлекла мусорная урна у входа. Художник не сразу понял, что с ней было не так, но взгляд явно что-то царапнуло, и он остановился, вернулся, подошел поближе. Урна была переполнена, видно, ее давно не опорожняли, и поверх всякого барахла, частично уже припорошенного снегом, на самом верху лежала дюжина гвоздик с переломанными стеблями - одиннадцать белых и одна ярко-алая.

- Не может быть, не может быть, - бормотал Илья, вытаскивая цветы из мусорки.

Он ничуть не сомневался в том, что это были те самые цветы - ну как иначе, ведь он сам полчаса назад тщательно выбирал их! Как они могли оказаться здесь? Может, действительно ушлые продавцы цветов взяли их с могилы, чтобы еще раз продать, а потом заметили, что у гвоздик сломаны стебли, и выбросили их? Да нет же, бред какой-то! Сломанных стеблей нельзя было не заметить сразу. Скорее всего, это все-таки другие, просто очень похожие цветы... И сейчас он в этом убедится.

Вернув гвоздики в мусорку, Илья почти бегом зашагал обратно, с трудом переводя дыхание, остановился у могил и замер. Три букета чайных роз лежали у трех памятников именно на том месте, где он их оставил. Перед белой мраморной плитой, украшенной фотографией его сына, было пусто. Совсем пусто, если не считать обломка гвоздичного стебелька.

Он поднял его и зачем-то внимательно рассмотрел. Прямо над головой тревожно и как-то зловеще закаркала ворона. Илье вдруг стало страшно - здесь, на кладбище, одному, в сгущающихся зимних сумерках. Он вдруг понял - не к добру был сегодняшний сон. Ох не к добру...

* * *

Город Эдмонтон - не самый крупный, но и не самый маленький канадский город, славящийся своим большим университетом и местной хоккейной командой. Именно в этом городе, в небольшой квартире на двадцать первом этаже современного высотного здания проживал молодой человек лет тридцати. В документах он значился как Михаил Смирнов, знакомые называли его Майклом. И только сам молодой человек знал, что когда-то, лет десять назад, его звали совсем иначе. А именно - Максим Емельянов.

Да, это был тот самый Максим, старший сын художника Ильи Емельянова и его красавицы-жены Аллы Анатольевны. В ту страшную осеннюю ночь он не погиб, но это было не чудом, а делом рук человеческих. Делом, очень хорошо продуманным и организованным.

Что произошло тогда на даче, он так до сих пор толком и не знал. Более или менее отчетливо помнил происходившее только до вечера, когда они пили самогон. Дальше начинался провал. Они надрались и уснули - в этом не было никаких сомнений. Впоследствии Максим так напрягал память, пытаясь вызвать в ней хоть что-нибудь, что ему уже начало казаться, будто в его сознании восстанавливаются отдельные фрагменты той ночи. Вроде бы сквозь сон он ощущал запах гари... А потом чувствовал, что его куда-то тащат... Но очень может быть, что на самом деле ничего этого он не помнил, а просто крепко спал пьяным сном.

Так или иначе в себя он пришел в больнице, в отдельной, весьма комфортабельной палате. И ошалело глядел вокруг, пытаясь понять, где он, пока не появилась приветливо улыбающаяся медсестричка и не сообщила, что он в клинике. Собственно, сам этот факт Макса тогда не удивил, настолько ему было плохо. Лишь когда он немного пришел в себя и вернулась способность соображать, Максим предположил, что, наверное, отравился самогоном.

Вскоре пришла мама, но не ответила ни на один из его вопросов, только обнимала, шмыгала носом и говорила, что его навестит дядя Влад, который все скажет. А его, Макса, дело - слушаться дядю Влада во всем, тогда все будет хорошо.

Дядя Влад действительно его навестил, уже ближе к вечеру, и сообщил такое, от чего волосы встали дыбом. Оказывается, в поселке ребята были не одни. Дядя Влад отправил в дом неподалеку от той дачи своего человека - на всякий случай, чтобы приглядывал за ними. Предосторожность оказалась не напрасной. Ночью, когда они крепко спали, то ли случилось короткое замыкание, то ли загорелся уроненный кем-то из ребят непотушенный окурок - и случился пожар. Человек дяди Влада подоспел вовремя и, следуя полученным инструкциям, вытащил из дома Макса и отнес в свою машину, затем вызвал пожарных. Пока он возился с Максимом, время уже было упущено, дом полыхал, как туристический костер. Рухнула крыша, и спасти Гочу не удалось.

- А Яра? - взволнованно спросил Макс.

- С Яром вообще полная херня получилась! - отвечал дядя Влад. - Зачем ты его с собой потащил? Мой человек понятия не имел, что в доме находится кто-то еще. Знали бы - может, спасли бы. А так...

Максим был просто ошеломлен. Сначала изнасилование, потом смерть Ани, теперь гибель друзей... У него в голове не укладывалось, как столько несчастий подряд могут свалиться на одного человека. После истории с Анькой теплых чувств к приятелям он больше не питал, однако известием об их смерти был потрясен. Но это оказались далеко не все новости. То, что он услышал, были только цветочки, ягодки ждали впереди.

- Слушай меня внимательно, - сказал дядя Влад. - Ситуация сложилась в нашу пользу, и просто грех ею не воспользоваться. А дело вот в чем: Гоча погиб. У него нет родителей, нет, насколько я знаю, постоянной девушки - словом, искать его никто не будет. Вы с ним одного роста, одной комплекции, даже внешне схожи - этого вполне достаточно, чтобы твоя мама опознала в нем не его, а тебя.

- Что?! - Макс так и подскочил.

- То, что слышал. Родители Яра узнают своего сына, твоя мать - своего. Максима Емельянова и Ярослава Мукасея похоронят, Георгия Клюева объявят в розыск. А ты станешь совершенно другим человеком. И начнешь новую жизнь - без риска, что тебя арестуют.

- Но как я могу?.. - недоумевал Макс. - Меня же узнают!

- Ну, во-первых, именно поэтому ты и здесь. Это же клиника пластической хирургии.

- Вы хотите сказать, мне сделают тут такую операцию, что я стану неузнаваем?

Собеседник расхохотался:

- Парень, ты слишком увлекаешься Голливудом! Сбавь обороты, приятель, ничего такого не будет. Тебе всего лишь слегка поправят лицо. Выровняют твой сломанный нос, изменят форму ушей, от которой ты всю жизнь так страдаешь, может, добавят еще два-три штриха. Твое лицо останется при тебе, просто кое-что не будет совпадать с твоими приметами, если вдруг они когда-то кого-то заинтересуют.

- А потом? - Макс все еще ничего не понимал.

- А потом ты получишь документы на другую фамилию. Документы человека, который отправится на ПМЖ в далекую и процветающую страну Канаду. И будет там жить-поживать, регулярно получая от мамы деньги и изредка переписываясь с ней по электронной почте. Кроме мамы, как ты понимаешь, никто больше не должен знать о том, что ты жив. Как тебе такая перспектива?

- Перспектива супер, всю жизнь мечтал уехать за кордон! Но мне как-то стремно, - признался Макс.

- А в тюрьму отправиться не стремно? Срок-то будет большой. За групповое изнасилование, за доведение до самоубийства, за побег... В сумме набежит о-го-го.

- Дядя Влад, не надо меня пугать, - попросил Макс. - Я уже и так достаточно пуганный, честное слово...

План маминого хахаля полностью удался. Сначала ему сделали операции, довольно болезненные - не в сам момент, конечно, в это время он был под наркозом, а потом, когда начинался отходняк. Но результаты все оправдали. Когда с него наконец-то сняли бинты, Максим взглянул на себя в зеркало и обалдел. Вот это да! Нос ровный, прямой, как на картинке, уши, эти ненавистные лопухи, больше не оттопыриваются, а аккуратно и ровно прилегают к голове. К тому же ему несколько изменили разрез глаз, сделав что-то с веками, отчего глаза стали казаться больше и вообще выглядели совершенно иначе. А если добавить к этому, что перед операцией его обрили наголо и вместо привычных длинных волос голову теперь украшал ровный пятимиллиметровый ежик, то можно было признать, что Макс изменился до неузнаваемости.

Когда Максим вышел из больницы, зима уже перевалила за середину. Он в который уж раз за это время простился с мамой, теперь уже, похоже, надолго, если не навсегда. Незнакомый человек с незапоминающейся внешностью отвез его в Шереметьево и вручил конверт с деньгами и документами с его новой фотографией на имя Михаила Смирнова 1980 года рождения. В аэропорту Максим до последнего боялся, что что-то пойдет не так, что сотрудники догадаются о том, что документы у него фальшивые, вызовут милицию и арестуют его. Волнение его было явно заметно, потому что таможенники и впрямь заподозрили неладное, увели его в специальную комнату и там очень тщательно обыскали. Но, конечно же, ничего не нашли и, извинившись, отпустили.

- Что вы так волнуетесь, молодой человек? - спросили его напоследок.

- Я это... Летать очень боюсь... - с трудом выдавил из себя Макс.

Только в воздухе он почувствовал себя в относительной безопасности, а по прибытии в Канаду и вовсе возликовал, чуть ли не физически ощущая, какой груз свалился с души. Он был свободен!

Как Макс узнал позже, в Эдмонтоне жило несколько тысяч русских, но он не стремился сходиться с ними. Его знаний английского языка - спасибо спецшколе и педагогам, которых нанимала мама, - вполне хватало на то, чтобы не испытывать серьезных проблем в общении с местными жителями, но и с ними Максим тоже не очень-то контактировал. Он поселился в не слишком большой, но уютной квартире, состоящей из спальни, гостиной и кухни-столовой, и первое время вообще мало выходил из дома, разве что в супермаркет, в ближайшую забегаловку поесть или в банк, за деньгами. Его досуг заполнял компьютер: игры и Интернет. Позже он понемногу освоился, начал гулять в парке, посещал бары, клубы и спортзал, заводил интрижки с русско- или англоговорящими девчонками, но по-прежнему много времени проводил в Интернете.

Не то чтобы Макс страдал от тоски по родине, нет, ничего подобного не было. Но иногда хотелось пообщаться с кем-то по душам, а друзей в Канаде у него так и не появилось, только приятели, откровенничать с которыми он не стремился. Максим переписывался с мамой, но это было не в счет. Особенно первое время, когда они еще боялись разоблачения, писали кратко и, прежде чем отправить письмо, несколько раз его перечитывали - вдруг случайно пропустили что-то лишнее? Хоть дядя Влад и говорил, что бояться нечего и никто проверять почту Аллы не будет, они оба, и мать, и сын, все-таки чувствовали себя неуверенно и не решались быть в письмах полностью откровенными. Чтобы восполнить недостаток общения, Макс стал сидеть на русскоязычных форумах и чатах. Один из них вскоре стал его любимым, он предложил маме тоже зарегистрироваться там и общаться приватно - так оба чувствовали себя несколько свободнее (потом мать наконец-то установила себе «аську», освоила ее, и связываться с ней стало еще проще).

Именно в этом чате он и встретил ту, что вскоре стала его лучшим другом. Элиза (таков был ник девушки, на самом деле ее звали Ириной) тоже была русской, живущей за рубежом, - ее родители в начале перестройки эмигрировали в Австралию. «Где много диких кенгуру», - написала она, и эта вариация на тему цитаты из известного фильма стала у них чем-то вроде пароля, только им двоим понятной шутки: он часто спрашивал, как поживают дикие кенгуру, а она передавала ему от них привет.

«А почему Элиза?» - как-то поинтересовался Макс.

«Единственное, чему меня смогла выучить учительница по музыке, - это «К Элизе» Бетховена, - отвечала она. - Больше я ничего не умею играть. Но до сих пор люблю эту мелодию, она у меня даже на телефоне стоит вместо звонка».

Общаться с Элизой ему очень нравилось. У них было много общего, они, как правило, понимали друг друга с полуслова, часто даже было ощущение, что они давно знакомы. Макс очень многое рассказывал ей о себе - почти все, кроме того, что живет под чужим именем, и кроме тех событий, которые этому предшествовали. Элиза казалась чудесной девушкой, но у нее, судя по всему, были какие-то проблемы с внешностью. Она наотрез отказывалась общаться с ним по скайпу, утверждая сначала, что у нее нет веб-камеры. А когда Максим стал настаивать, призналась, что просто стесняется показываться ему, поэтому даже фотографию не присылает. Он почувствовал себя неловко и оставил ее в покое, удовлетворяясь лишь контактами в «аське».

Вскоре Макс понял, что ему надоела такая жизнь. Не жизнь в Канаде - тут ему очень даже нравилось, - а жизнь бездельника. Оказывается, это очень скучно - изо дня в день ничем не заниматься. Чтобы не взвыть от тоски, он накачал себе в Интернете учебников по компьютерной графике и стал осваивать сначала специальные программы - Adobe Photoshop, Adobe Illustrator, CorelDraw, InDesign, а потом всерьез заинтересовался веб-дизайном. Делал на пробу сайты, выкладывал картинки на форумах, чтобы его работу оценили, прислушивался к замечаниям и в конце концов уже достиг такого уровня мастерства, что стал получать оплачиваемые заказы. Сначала он зарабатывал на этом не так уж много, но все-таки это было хорошим подспорьем, никак не лишним дополнением к тем деньгам, которые Макс ежемесячно получал от матери. Тем более что после смерти деда (это произошло через семь лет после его отъезда) дела у матери шли все хуже и хуже, и размер «пособия» значительно сократился. Привыкнув жить, ни в чем себе не отказывая, Максим стал больше работать и активнее искать клиентов - и это положительно сказалось на его заработках.

А еще он снова стал рисовать - благодаря Элизе. Как-то у них зашел разговор на эту тему, Макс проболтался, что учился живописи, девушка заинтересовалась и попросила его показать что-нибудь из своих работ. Максим выполнил просьбу и был смущен и приятно удивлен ее реакцией. Элиза прямо-таки восторгалась его рисунками, умоляла не зарывать талант в землю и продолжать рисовать рукой, чтобы не потерять навык. Веб-дизайн - это неплохо, но его призвание, как считала она, быть именно художником, а не делать сайты. Макс с ней не спорил - рисовать на холсте, а не на компьютере ему тоже нравилось.

Элиза была единственным человеком, кому он показывал свои работы. Правда, однажды он сфотографировал три самые лучшие, как ему казалось, картины, выложил их на форум художников и получил два отклика. Некая Леди Ровена написала, что нарисовано неплохо, только уж очень явно он подражает художнику Емельянову. А тип под ником Botinok язвительно добавил, что это даже не подражание, а просто-таки копирование.

«У ваших работ и полотен Емельянова есть только одно различие» - гласил его пост.

«Какое же?» - поинтересовался Макс и получил ответ:

«Цена. Ваши стоят гроши, а его - миллионы».

От обиды Максим заявил, что вообще не в курсе, кто такой Емельянов. Его подняли на смех за то, что он не знает художников такого масштаба, и посоветовали «погуглить», что в переводе с компьютерного языка на человеческий означало «воспользоваться поисковой системой». Он так и поступил - и просто обалдел от того, что узнал.

И в рунете, и в Мировой сети обнаружилось множество информации о художнике Илье Сергеевиче Емельянове. Тут были и статьи о его творчестве, и многочисленные снимки его картин, и цены, за которые они были проданы (составлявшие шестизначные суммы в евро), и сведения о его личной жизни. Макс провел целый день, читая и рассматривая фотографии отца, и на многих из них видел рядом с ним Лену. Оказывается, батя женился на ней! Лена все-таки стала актрисой и активно снималась в каких-то киношках. И у них было двое детей. Старшего даже назвали Максимом. В честь него - настоящего Максима, - смерть которого отец, судя по интервью, оплакивал до сих пор.

Сказать, что он был разозлен, значит ничего не сказать. Макс злился на всех. На отца, который предал его и отрекся от него, а потом женился на его любимой девушке. На Лену, которая его бросила, а потом вышла замуж за его отца. На мать, которая писала, что разошлась с отцом и что он женился второй раз, но даже не удосужилась сообщить, что его женой стала Лена. Впрочем, мать могла и не знать, что это та самая Лена... Кстати, а как они вообще встретились? В одном из интервью журналистка спросила батю, как он познакомился со своей женой, и тот сказал, что увидел Лену на сцене, когда она играла в дипломном спектакле, и влюбился с первого взгляда. Но что-то Максу слабо верилось в такое стечение обстоятельств. Надо ж было так случиться, что отец, не так уж часто ходивший в театр, попал именно на этот спектакль, увидел именно Лену, как-то познакомился с ней... Нет, определенно в этой истории было что-то странное!

Прозвучало характерное электронное «ку-ку!» - это Элиза связалась с ним по «аське» и поинтересовалась, как у него дела. Макс со злости выдал ей все - и про успехи отца, и про его женитьбу на Лене. Элиза полностью встала на его сторону и возмутилась поступком обоих. По ее мнению, став мужем и женой, и Илья, и Лена его предали. Максим с трудом удержался от того, чтобы не сболтнуть - на самом-то деле все не совсем так, ведь они думают, что он умер... Однако, поразмыслив, он решил, что это не так уж важно. Какая разница, предали его самого или предали его память? Все равно это предательство. А учитывая, что отец уже однажды его предавал...

Теперь, когда у него было так много свободного времени, Максим вдоль и поперек проанализировал ту историю с Анькой, восстановил в памяти все события и наконец понял, что те, кого он считал своими друзьями, просто-напросто его обманули, развели как лоха. Врали они все, не насиловал он Дорошину! Хотя бы потому, что после этого на его теле должны были бы остаться следы крови, а также следы борьбы, какие-нибудь синяки и царапины - парни ведь говорили, что девушка отбивалась изо всех сил. Но ничего такого не было, Макс хорошо это помнил. Вот у Яра - это да, вся морда была расцарапана. А у него - нет. А значит, приятели просто лгали. Наверняка решили, что раз уж тонуть, то всем вместе - и потащили за собой и его. А он, лопух, поверил...

Это открытие его потрясло и произвело двоякий эффект. С одной стороны, Максим перестал мучиться угрызениями совести, которые испытывал после смерти Гочи и Яра на пожаре. Теперь стало ясно, что это было не что иное, как возмездие. Видимо, есть все-таки Господь на небе. А с другой стороны, Максим с ужасом сообразил, что не только Гоча и Яр столкнули его в эту пропасть. Все были против него - и менты, и адвокат, и родители. На ментов злиться бесполезно, у них работа такая. А вот адвокатишка-то мог бы и разобраться... Но этот ушлый тип думал не о том, чтобы установить правду, а только о своем гонораре. И бог с ним, с адвокатом. Но отец!.. Он ведь говорил ему, открытым текстом говорил, что не помнит, не знает, не понимает, что произошло. А тот его даже не выслушал. Счел виновным, даже не потрудившись разобраться, и отрекся от родного сына.

Груз этих открытий был слишком тяжел. И Максим не выдержал, просто не смог нести его один. Взяв с Элизы слово, что она никогда и никому не расскажет ни слова из этой истории, он выдал ей все, со всеми подробностями и своими умозаключениями. Девушка была так шокирована, что даже попросила прервать разговор на несколько часов - ей нужно было время, чтобы прийти в себя и все обдумать. После чего написала ему на электронную почту длинное и очень эмоциональное письмо, суть которого выглядела примерно так: «Ты меня, конечно, извини, но твой отец - последняя сволочь!» Макс не стал с ней спорить. Он и сам думал то же самое, с некоторых пор начав просто-таки ненавидеть отца.

А через некоторое время он получил письмо от дяди Влада. Тот кратко и сухо сообщал, что Максиму необходимо прилететь в Москву, деньги на билет уже перечислены на его счет. Макс отправил в ответ письмо с кучей вопросов, но дядя Влад молчал. Растерянный Максим посоветовался с Элизой.

«Думаю, тебе надо лететь, - отвечала его подруга. - Судя по твоим рассказам, этот человек знает, что делает. Он очень помог тебе, практически спас. И раз он тебя вызывает - значит, это действительно нужно».

«Понимаю. Но я боюсь», - признался Макс.

«Этого своего дядю Влада? А почему? Ведь он столько сделал для тебя...»

«Нет, ты меня не поняла. Я боюсь не дядю Влада, а поездки в Россию. Хотя прошло уже десять лет, даже немного больше, но мне все равно страшно, что меня могут арестовать и упрятать в тюрьму. За преступления, которых я не совершал».

«Мне кажется, ты напрасно беспокоишься. В преступлениях обвиняли Максима Емельянова, который умер. А ты совсем другой человек, даже внешне, и зовут тебя иначе».

«А вдруг вскроется, что документы у меня фальшивые?»

«Как вскроется? Кому это нужно? Кто и в чем тебя будет подозревать, с чего вдруг? Прости, но у меня такое чувство, что ты нагнетаешь страсти на пустом месте».

«А вдруг я встречу кого-то из старых знакомых?»

«Маловероятно. У тебя же, надеюсь, хватит ума не ходить на встречу одноклассников? - Эта фраза сопровождалась подмигивающим смайликом. - Но если вдруг и столкнешься с кем-то на улице, то просто сделаешь морду тяпкой и скажешь: «Вы ошиблись». Мало ли на свете похожих людей? Тем более что тебе, как ты сам говорил, десять лет назад изменили внешность. Да и годы не проходят бесследно».

«Думаешь, надо лететь?»

«Я бы на твоем месте однозначно полетела. Хотя бы из любопытства. Неужели тебе не интересно узнать, что там произошло?»

«Конечно, интересно. Я спрашивал маму, но она утверждает, что ничего не знает».

«Ну, вот видишь...»

После разговора с Элизой Максим покопался в ящике стола и нашел свою старую фотографию - единственную память о прошлой жизни, которую он, тайком от взрослых, взял с собой. На этом снимке они были запечатлены вместе с Леной - улыбающиеся, счастливые. Но сейчас Максу было не до Лены и воспоминаний о ней. Встав перед зеркалом в ванной, он заткнул снимок за край и стал сравнивать свое отражение и лицо на фото. И пришел к выводу, что, пожалуй, Элиза полностью права - это практически разные люди. Юноша на фото худенький, длинноволосый, с круглыми глазами и кривым носом. У мужчины в зеркале короткая мужественная стрижка, широкие плечи, накачанные мускулы. А прямой ровный нос и миндалевидный разрез глаз очень сильно изменили лицо.

И он решился. Купил билет, привел в порядок квартиру, так как не знал, надолго ли ее покидает, и на всякий случай уничтожил все вещи и всю информацию в компьютере, которые хоть как-то могли быть использованы против него, собрал пару чемоданов и отправился в аэропорт. Через девять часов томительного полета Максим уже был в Москве.

* * *

За те десять лет, которые он отсутствовал, Москва сильно изменилась, сделалась совершенно западным городом. Наружной рекламы стало еще больше, повсюду выросли современные высотные дома из стекла и бетона, люди стали одеваться значительно лучше, это было заметно даже сейчас, зимой. И машин стало намного больше. Так много, что на дорогах просто не протолкнуться.

В Шереметьеве Макса встретил незнакомый мужчина с невыразительной внешностью - не тот, который отвозил его в аэропорт десять лет назад, но похожий на него, как брат-близнец. Он же доставил Максима на серебристом «Ниссане» куда-то в район то ли Каширки, то ли Варшавки, привел в скудно обставленную квартирку в безликом панельном доме, вручил ключи, напомнил, чтобы Макс поменьше шлялся по городу, строго-настрого запретил кому-либо звонить, пообещав, что с ним свяжутся сами, и отбыл. Максим принял душ и тут же завалился на старенькую полутораспальную кровать - в Канаде в это время было уже полпятого утра, и спать ему хотелось неимоверно.

День или два, пока шла акклиматизация и настройка организма под смену часовых поясов, Максим провел в этой квартире безвылазно. Много спал, ел, благо холодильник оказался полон продуктов, смотрел телевизор, удивляясь тому, как изменилось, и не в лучшую сторону, отечественное телевидение, как много стало некачественных передач и второсортных сериалов про любовь или про героев, доблестно сражающихся с бандитами. Он надеялся хотя бы в одном из сериалов увидеть Лену, ведь в Интернете писали, что она много снимается, но не повезло. А вот отца увидеть довелось - в репортаже по каналу «Культура». Снималась передача в галерее под названием «Маx», которая, как выяснилось, принадлежала художнику Емельянову, и это название больно резануло по сердцу. Какое лицемерие! Сначала отец предал его, а теперь изображает скорбь по погибшему сыну перед камерами и журналистами, да еще и арт-салон свой назвал его именем! Ненависть к отцу закипала внутри все сильнее, Макс даже не смог досмотреть репортаж, переключил на другую программу.

На третий день сидеть сиднем в этой квартирке уже стало невыносимо. Он вышел из дома, не без труда отыскал обменник (раньше они были на каждом шагу, а теперь их количество явно поуменьшилось), поменял привезенные с собой штатовские доллары на рубли, подивился новой пятитысячной купюре - когда он уезжал, таких еще и в помине не было. Макс сходил в магазин, пополнил запасы еды, причем купил в основном продукты, которых в Канаде не было или они были не такие - белый и бородинский хлеб, докторскую колбасу, селедку, жигулевское пиво... Но съедено это все было быстро, а дома не сиделось. И тогда в голову пришла дерзкая мысль съездить на собственную могилу. Он знал от мамы, что его, то есть Гочу, похоронили рядом с родственниками отца. Так что мешает ему сейчас поймать такси и махнуть на Калитниковское кладбище? Зима, да еще вторая половина дня - сто процентов, что он никого там не встретит.

Однако загад никогда не бывает богат, как когда-то поговаривала их соседка-домработница Антонина. Сначала, оказавшись на пустынном кладбище, Максим вдруг осознал, что не помнит, куда идти. В детстве он часто приезжал вместе с отцом на могилы бабушки, прабабушки и прадедушки, помогал наводить там порядок, убирать сухие листья, полоть траву, которая, стоило лишь чуть-чуть ее запустить, разрасталась так буйно, что вставала сплошной стеной выше его, тогдашнего, ростом. Но потом, когда Макс подрос, эти поездки прекратились. То есть отец все равно продолжал бывать на могилах родных, но он, Максим, его больше не сопровождал, все как-то некогда было.

И вот теперь... Куда же идти-то? Путь от ворот довольно долгий, это точно. И точно, что в эту сторону, по этой аллее, а вот где повернуть? Максим оглянулся и вдруг увидел, что он здесь не один - шагах в двадцати пяти от него на боковую аллею свернул мужчина в короткой дорогой куртке. И это был его отец. Никаких сомнений! Даже через десять лет Максим сразу его узнал, а узнав, тенью метнулся следом, прячась за надгробия и деревья, потому что отец почему-то то и дело оборачивался.

Так они добрались до могил Емельяновых, где, надежно спрятавшись за высоким памятником, Макс выслушал пространный монолог отца о жизни их с Леной семьи, о детишках, о съемках Лены в новом сериале. Он видел, что отец действительно горюет по нему, якобы лежащему в этой могиле, и испытывал странное чувство, близкое к злорадству. Сначала сам оттолкнул от себя, не помог в трудную минуту, а теперь скорбишь? Ну-ну, скорби. Сам во всем виноват! Если бы ты тогда только выслушал, если бы поверил - все сложилось бы иначе. А теперь...

Когда отец наконец ушел и скрылся вдали аллеи, Макс тоже подошел к ограде, прочитал надпись на белой мраморной плите, посмотрел на свое фото. Это было очень странно - видеть собственную могилу. Вроде и знаешь, что там лежит другой человек, а все равно как-то не по себе. Гочу, занявшего его место, было ничуть не жаль. И Яра не жаль, и даже неинтересно, где он похоронен. Впрочем, как это ни удивительно, но зла на бывших приятелей в душе уже не было. Не то чтобы Макс их простил, но, что называется, отпустил от себя. А вот отца ни простить, ни отпустить не мог...

Наклонившись, Макс поднял со своей могилы цветочки с переломленными стеблями. Гоча их явно не заслуживал. Оглянулся, куда бы выбросить букет, но не нашел ничего подходящего, а швырнуть просто на землю отчего-то не решился. Мусорка обнаружилась только на выходе - туда-то он и пристроил лицемерные отцовские гвоздики. На душе было, на удивление, паршиво.

Выйдя с кладбища, Максим купил в первом попавшемся магазинчике сим-карту и вставил ее в свой сотовый. Теперь, оказывается, это стало возможно и в Москве. Раньше-то, когда он уезжал, по любому пустяку, связанному с мобильным, нужно было ехать в офис телефонной компании. А теперь стало, как в цивилизованном мире, - и симку, и аппараты, и еще кучу всего можно приобрести на каждом углу.

Макс набрал номер мамы. Правда, дядя Влад запретил ему созваниваться с кем-либо, но сколько же можно его ждать?

Мама, услышав его голос, ахнула и расплакалась. Дав ей немного прийти в себя, он сказал, что очень хотел бы увидеть ее. Она дома? Можно сейчас приехать к ней?

Но от приезда на Басманную мама его сразу же отговорила. Вдруг кто-нибудь увидит? Нет, ни в коем случае! Лучше встретиться на нейтральной территории, в каком-нибудь тихом месте... Скажем, в ресторанчике на Ленинском проспекте, он помнит, где это и как туда добраться?

Увидев маму, он с удовольствием отметил, что выглядит она все еще неплохо. Конечно, десять лет - это десять лет, от них никуда не денешься. Да и те переживания, которые он ей доставил, тоже не могли пройти стороной. Но все-таки она держалась молодцом. По-прежнему стройна, по-прежнему ухоженна, по-прежнему мужчины кидают взгляды ей вслед. Молодец Алла, одним словом.

Поскольку они все это время переписывались по электронке, Макс был в курсе маминых дел. Знал, что ее сеть бутиков окончательно прогорела и теперь она владеет одним-единственным магазинчиком, и то скорее ради самоутверждения - прибыли он не приносит. Знал, что после смерти деда и бабушки мама живет в основном на то, что сдает их большую квартиру на Профсоюзной улице. Знал, что с отцом она почти не общается. Знал и то, что она по-прежнему встречается с дядей Владом. Последний момент его здорово удивлял. Когда их отношения только начались, Макс был уверен, что это просто легкий романчик, который закончится так же скоропалительно, как начался. Но он ошибся. Отношения продолжались вот уже больше десяти лет, хотя дядя Влад так и не ушел от жены, продолжая свою карьеру - он уже дослужился до генерала. Самым удивительным в этой истории было то, что мама, как понял несколько лет назад сын, действительно любила дядю Влада. Оказывается, он, Макс, заблуждался, считая Аллу поверхностной и легкомысленной женщиной, она оказалась способна на глубокие и длительные чувства.

Сначала мама долго ахала, глядя на то, как он изменился, повзрослел и возмужал. Потом поболтали о Канаде - Алла все еще мечтала жить за рубежом, но уже почти смирилась с мыслью, что ей это не светит. Наконец Макс решил, что отвел достаточно времени на пустую болтовню, и задал первый из тех вопросов, которые так мучили его последнее время:

- Мама, а ты знала, что новая жена отца - это моя бывшая девушка? Лена Горохова, я даже как-то рассказывал тебе о ней...

Алла вздохнула:

- Да, дорогой. Знала.

- А почему скрыла это от меня? Не хотела расстраивать, да? Берегла мои чувства?

- И это тоже, конечно... - Она сделала несколько жадных глотков из бокала с минералкой, точно у нее вдруг пересохло горло. - Но... Видишь ли... Там все очень сложно. Ты ведь знаешь, что у них есть сын?

- Знаю. Его зовут так же, как и меня.

- Его не просто так зовут... - Алла еще некоторое время помолчала, потом решилась: - Это, скорее всего, твой сын.

- То есть как это? - в первую минуту до Макса просто не дошел смысл ее слов.

- Где-то в декабре... Ты еще был тут, в России, лежал в клинике после пластической операции, эта самая Лена пришла к нам домой и заявила, что беременна от тебя. Признаюсь, я ей не поверила. Сочла, что она, зная о том, кто твои родители, просто решила подзаработать. Якобы она даже не слышала о твоей смерти... Тогда я посчитала это просто дешевым спектаклем, сунула ей сто долларов и посоветовала поскорее сделать аборт.

- Деньги она, конечно, не взяла? - усмехнулся Макс.

- Нет, не взяла. Я тогда подумала, что ей просто мало такой суммы... Рассказала обо всем твоему отцу. Не знаю уж, как он ее разыскал... Но он предложил ей пойти к нему в домработницы, она согласилась...

- Когда родился мальчик?

- В июне двухтысячного. Кажется, двадцать первого или двадцать второго числа.

- Да, - почти сразу сказал Максим, быстро подсчитав в уме. - Это мой ребенок.

Странно, но он не испытал от этой новости никаких чувств. Вообще никаких. На сообщение о том, что Лена родила от него сына, прореагировало только сознание, но не душа. Точно кто-то буквами написал в мозгу - ребенок Лены от меня. Но ни радости, ни волнения, ни желания увидеть этого мальчика, ни даже удивления не было ни грамма.

- А потом они поженились, - закончила мама. - Илья записал мальчика на себя, так что никто не знает, чей это сын на самом деле.

- М-да, - проговорил Максим просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

За столиком повисла долгая пауза.

- Пожалуйста, не вини меня, - вдруг заговорила Алла. - Конечно, сейчас я уже понимаю, насколько была не права, что не помогла Лене. Сейчас мне даже иногда хочется поехать к ней и попросить прощения, но я понимаю, что это будет выглядеть глупо... Да, я поступила нехорошо, но я же не знала! И потом, я тогда была в таком состоянии... Ты не представляешь, что я тогда пережила!

- Догадываюсь...

- Нет, Максюш, ты даже не догадываешься! Ты ведь не знаешь всего, что произошло... - Она быстро оглянулась по сторонам, чтобы проверить, не слышит ли их кто-нибудь, и продолжала, понизив голос: - Тот пожар на даче... Он ведь не был случайностью. Да-да, это часть плана Влада...

- То есть как? - перебил ее сын. - Ты хочешь сказать, что дом подожгли специально?

- Именно! Влад рассчитывал сделать так: сначала вывести тебя, а потом положить на твое место подходящий труп из неопознанных, который должны были взять в морге. И поджечь дом. Кстати, домик этот принадлежал нашей Антонине, помнишь соседку, которая мне по хозяйству помогала? Вроде как ты выкрал у нее ключи. На самом деле, конечно, это я их выкрала, просто сходила в ее квартиру, пока она готовила ужин, и взяла, я знала, где они у нее висят...

- Что-то я не пойму... А почему сожгли именно ее дом? Другого не нашлось?

- Максим, но как же ты не понимаешь! Нужно же было, чтобы я тебя опознала! А если бы сгорел какой-то посторонний домик, как бы можно было связать это с тобой? А тут стройная цепочка: у Антонины пропадают ключи, потом ей сообщают о пожаре на даче, в доме находят труп, а ты пропал... Когда Влад обсуждал со мной свой план, я сразу подумала о домике Антонины. Она хотела его продать, советовалась со мной, я даже ездила на него смотреть... Естественно, я ей это компенсировала, якобы просто из благородных побуждений. Как она была рада, только что ноги мне не целовала... А мне вся эта история влетела о-го-го в какую копеечку, пришлось один из бутиков продать.

- Теперь понятно, - кивнул Макс. - Но мне интересно другое... Ты сказала, что вместо меня должны были подсунуть труп?

- Ну да... Влад сказал, что, когда человеческое тело горит, оно принимает определенную позу, вне зависимости от того, был человек в момент пожара жив или уже мертв. В общем, - тут она переменилась в лице, очевидно собираясь сказать что-то очень неприятное. - В общем, они приехали, вытащили тебя, подожгли дом... и только потом поняли, что внутри есть и другие люди. Никто же не знал, что ты захватишь с собой друзей! И... Так вышло... Так вышло, что вместо неизвестного бомжа мне пришлось опознавать труп Гочи и подписывать документы, что это мой сын... - Она издала звук, похожий на всхлип, схватила стакан с минералкой и залпом его осушила.

Вот эта новость произвела на Макса куда более сильное впечатление, чем известие о том, что у него есть ребенок. Он сидел, как громом пораженный. Пожар не был случайностью! Как он сам об этом не догадался? А вот про труп из морга дядя Влад маме наврал... Максим отлично помнил, как он настоятельно советовал, даже требовал взять с собой Гочу. Гочу, который внешне был очень похож на Макса и ростом, и фигурой, и даже лицом...

Мама бормотала что-то о том, как тяжело ей жить с таким грузом на душе, как она чувствовала себя, когда случайно встретилась с родителями Яра и вынуждена была ломать перед ними комедию, как «эти мальчики» до сих пор снятся ей в кошмарных снах... И Макс принялся ее утешать, уверяя, что она тут ни в чем не виновата. Она ведь ничего не знала и не поджигала дом с людьми внутри. Просто хотела помочь своему сыну, только и всего.

На квартиру, где он жил, Максим вернулся уже поздно вечером. Почти сразу же, едва он вошел, зазвонил городской телефон.

- Гуляешь? - дядя Влад не представился, но он сразу узнал его.

- Гуляю, - согласился Максим.

- И не боишься?

- Да нет...

- А напрасно... - это было сказано таким тоном, что внутри у Макса все похолодело, колени подогнулись, а по спине побежали мурашки.

- Что случилось? - не выдержал он. - Зачем вы меня вызвали в Россию?

- Погоди, не части, - отвечал милицейский генерал. - Завтра приеду - поговорим. Будь дома.

* * *

Ночь Макс провел беспокойно, слова дяди Влада никак не выходили у него из головы. Что означало это «напрасно»? Может быть, в его деле открылись какие-то новые обстоятельства? Ведь что угодно могло произойти... Например, то, что менты каким-то образом раскопали, что он, Максим Емельянов, жив. Маловероятно, конечно, что такое могло выплыть через десять лет, но вдруг? Его объявили в розыск, дядя Влад узнал об этом, и... Да нет же, ерунда какая-то получается. Если бы так было, ему бы, наоборот, велели сидеть в своей Канаде и не высовываться. А его вызвали сюда. Значит... Да черт его знает, что это значит! Может быть, наоборот, вскрылись факты, доказывающие его невиновность в деле Ани Дорошиной? Тоже очень сомнительно, что такое может быть, но вдруг? Вдруг, скажем, Яр на допросе все-таки признался, что виноваты только они с Гочей, а Макса просто оклеветали? Ну да, он признался, это занесли в протокол, а протокол потерялся, и только сейчас... Нет, бред, конечно, полный! Пусть все было не так. Пусть, скажем, адвокат, выйдя на пенсию, проанализировал на досуге дело Максима Емельянова. И до старика наконец-то дошло, что его подзащитный обвинялся в том, чего не совершал. Адвоката замучила совесть, он загорелся желанием восстановить справедливость, поднял старые документы... Тогда неудивительно, что его попросили приехать. Точнее - было бы неудивительно, если б приехать попросили Максима Емельянова. Однако Максима Емельянова давно нет на свете, и приехал из Канады не он, а Михаил Смирнов. Это-то зачем дяде Владу нужно? Как он будет что-то доказывать, когда существует официальное свидетельство о смерти, могила и все такое прочее? Да, ничего не попишешь, никак не увязывается...

Так и не найдя никакого решения этой сложной задачи, Максим забылся сном только под утро и проснулся от постороннего шума. Кто-то открывал входную дверь, возясь в замке, который был старым и постоянно заедал. В первую минуту Макс испугался так, что даже голова закружилась, и перед глазами все поплыло. Но чуть позже он пришел в себя и сообразил, что это, конечно же, явился дядя Влад. Наверняка у него есть ключи от этой квартиры.

Догадка оказалась верной. Мамин хахаль, заметно постаревший, располневший и обрюзгший, вошел в его комнату и приветственно кивнул:

- Дрыхнешь, соня? Подъем. Важный разговор есть.

- Я сейчас, только оденусь и умоюсь. - Макс еще вчера решил, что будет держаться с дядей Владом вот так - вежливо, сдержанно и отстраненно. Нейтрально, в общем. По крайней мере, до тех пор, пока не выслушает его и не поймет, чего от него хотят.

Когда он вышел из ванной, на кухне уже кипел электрический чайник, на столе был порезан белый хлеб, распечатаны магазинные упаковки с нарезкой ветчины, сыра и копченой колбасы.

- Садись завтракать, - кивнул гость.

- Спасибо, я пока не голоден. - Максим присел на табуретку у стены.

- Ну, ты как хочешь, а я поем. - Генерал опустил в большую кружку чайный пакетик, налил дымящегося кипятку, кинул три куска сахара, размешал. Потом щедро намазал хлеб маслом, водрузил на него сначала ветчину, потом колбасу, накрыл все это сверху сыром и смачно откусил. Макс молча наблюдал за всеми этими манипуляциями. Он ждал, что гость первым начнет разговор, но тот ничего не говорил, только жевал и прихлебывал чай. И Максим не выдержал:

- Владислав Николаевич, зачем вы вызвали меня сюда?

- А ты мне понадобился, - отвечал тот, сооружая себе второй бутерброд. - Работка для тебя появилась.

- Работа? Здесь? Какая?

- Рисовать будешь, - это было сказано так, будто дело уже давным-давно решено и согласия его, Макса, никто не спрашивает.

- Рисовать? - изумился Максим. - А что именно?

- Да картины.

- Какие картины?

- Обычные картины. Как твой батя малюет, так и ты будешь.

- Извините, но я ничего не понимаю!

- А чего тут понимать? - Он снова жевал. - Ты же всегда подражал своему отцу, копировал его полотна, рисовал в похожем стиле. Сейчас это станет твоей работой. Будешь стараться сделать так, чтобы было как можно больше похоже на твоего отца.

- Писать так, как отец, я никогда не смогу, - усмехнулся Макс. - У него опыт, талант, дар Божий... А у меня только способности, чуть-чуть ремесла и детская художественная школа за плечами.

- А этого достаточно, - жестко отвечал Влад.

- Сомневаюсь... И никак не могу взять в толк, зачем это надо.

Гость снова хлебнул чаю и с каким-то странным интересом поглядел на Максима поверх кружки.

- Слушай, парень, а что ты вообще знаешь о своем отце?

- В смысле? Его биографию?

- Можно и так сказать. Его биографию за последние десять лет.

- Ну, знаю, что он женился...

- И знаешь, на ком?

- Да. И про ребенка знаю.

- Небось думаешь, что пацан у нее от тебя? - усмехнулся гость.

- А что, это не так?

- Не так. Не слишком-то приятно тебе об этом говорить, но... - он чуть замялся. - В общем, твоя Лена здорово пудрила тебе мозги. Она довольно долго крутила роман с вами обоими.

- Да ладно, - усомнился Максим. - Не может такого быть.

- Не хочешь - не верь. Но скажи - разве у тебя не вызывало сомнений то, что она встречалась с тобой так редко?

- Она работала...

- И ты в это веришь? Работала! Не смеши меня. Неужели тебя не удивило, что твой отец так легко и быстро сошелся с ней после твоей «смерти»? Конечно, они уже давно были знакомы... Только она скрывала это от тебя. Артистка, одно слово.

Слушая все это, Макс прокручивал в памяти все подробности их отношений с Леной. Как она оживлялась, когда речь заходила о его отце, с каким любопытством расспрашивала о нем... И как неохотно пошла на близость с ним, с Максимом, как потом всячески отмазывалась от постели... С одной стороны, ему не хотелось верить Владиславу, вся его натура сопротивлялась тому, что этот человек, хладнокровно организовавший убийство Яра и Гочи, может быть искренен. А с другой - все факты говорили о том, что он, увы, прав.

- Ты думаешь, почему она тебя бросила? - продолжал тем временем гость. - А почему отец не помог тебе, когда ты просил его об этом? Думаешь, из благородных побуждений, из чувства справедливости? Да как бы не так! Да он просто тебя за решетку упечь хотел, чтобы избавиться от соперника. А ведь помочь-то тебе, оказывается, можно было... Ведь ты не так уж виноват в этой истории.

- Вы это знаете? - Максим так и подскочил. - У вас есть какие-то доказательства?

- Есть, - кивнул Владислав. - Жаль только, что появились они поздно. Получи я их чуть раньше - не нужно было бы затевать всю эту бодягу с побегом и мнимой смертью. Но от тебя же тогда ничего толком нельзя было добиться. Ты ж только молчал, как партизан, да сопли на кулак наматывал. Мол, пьяный был, не помню, может, было, может, не было... Что тебе тогда стоило не бекать и мекать, а твердо сказать: «Не виноват - и точка!»

- Я сам не был в этом уверен, - нехотя сознался Макс. - Ребята сказали, что я первый изнасиловал Аню, и я почему-то вообразил, что они говорят правду. Я же не помнил, как оказался в квартире Гочи, теоретически мог и забыть все остальное... И потом опять же - звонил-то Ане я! Со своего мобильника. Голос на автоответчике мой, номер определился мой. И в записке она меня упомянула.

- Записку-то, кстати, можно было двояко истолковать. То, что «Максим сволочь, а меня изнасиловали» вовсе не означает, что изнасиловал именно Максим. После твоей якобы смерти сестра Ани, Инна, кажется, ее звали, кое в чем призналась. Оказывается, Аня, когда пришла в больницу на прием, рассказала ей, что насиловали ее только двое. А ты в этом участия не принимал. Валялся себе в углу пьяный и дрых как ни в чем не бывало.

- Боже мой! - Максим застонал, схватился за голову, закрыл лицо ладонями. Значит, все действительно было именно так... Так, как он думал, а не так, как внушили ему мнимые друзья, Гоча с Яром.

- Но почему же она, эта Инна, молчала? - спросил он после долгой паузы. - Почему сразу не сказала следователю, что я не виноват?

- Инна объяснила это тем, что очень злилась на тебя. Ведь это именно тебя Аня любила, именно из-за тебя оказалась в этой квартире с этими подонками. Вот она и хотела, чтобы ты наравне с ними ответил за смерть ее сестры.

- Да, ее можно понять, - задумчиво проговорил Макс.

- А ты изменился, - усмехнулся Влад. - Раньше ты вряд ли сказал бы что-то подобное. Но мы здорово отвлеклись от основной темы разговора. О твоем отце. Ты знаешь, что он сильно болен?

- Нет, - Максим поднял удивленные глаза. - Что с ним?

- То же, что было и десять лет назад. Сердце. И положение совсем хреновое. Похоже, жить ему осталось недолго. Несколько месяцев, от силы полгода.

- Правда? Нет, я не знал... И что, неужели ничего нельзя сделать? Сейчас же медицина на очень высоком уровне, особенно за рубежом. Почему он не ляжет в хорошую клинику, не сделает операцию? У него же, насколько я знаю, достаточно на это средств.

- А потому, - пожал плечами гость. - Не хочет. После твоей смерти он стал фаталистом, считает, что чему быть, того все равно не миновать. Только деньги на операции зазря будут потрачены. А деньги ему нужны - на детей. Не на тебя, конечно, а на детей Лены.

- Вы вызвали меня сюда, чтобы я попрощался с ним? - предположил Макс.

- Что? А, нет, конечно, я не до такой степени сентиментален. - Влад приподнялся, открыл форточку, вынул сигареты. - Будешь? Хотя ты небось не куришь, здоровый западный образ жизни ведешь...

- Не курю, - кивнул Максим. - Недавно бросил. Так зачем вы меня сюда привезли?

- Я ж тебе сказал, - проговорил Влад, затягиваясь. - Ты мне нужен. С твоей помощью мы прокрутим пару дел... Во-первых, наследство. Когда твой батя отбудет в мир иной, через некоторое время нарисуешься ты и во всеуслышание объявишь, что ты его внебрачный сын. И генетическая экспертиза это полностью подтвердит. А легендой про мнимую маму и их лав-стори я тебя обеспечу. Таким образом тебе достанется вся собственность отца...

- С каких это бананов? - перебил удивленный Макс. - У отца, между прочим, еще жена есть и двое отпрысков.

- За них не беспокойся. Вопрос с ними мы решим.

- Вы что же - убьете Лену и ее детей? - повысил он голос.

Генерал усмехнулся:

- Жаль стало шлюшку, которая тебе мозги полоскала? Да ладно, не дрейфь. Никто твою Лену пальцем не тронет. Просто поговорим с ней по душам, после чего она сама от наследства откажется. Есть у меня в запасе пара убедительных аргументов для нее, но тебе о них знать не положено, рылом не вышел.

Максим хотел что-то сказать, но гость не дал ему этого сделать:

- Помолчи, я еще не закончил. Наследство, которым ты, ясень пень, поделишься со мной - от души так поделишься, не жадничая, - это только половина дела. А вторая половина - работа. Помнишь, с чего мы начали разговор? Ты будешь рисовать картины - картины, подписанные именем твоего отца. Сейчас, когда он раскрутился, его картины стоят нехилого бабла. После его смерти их цена еще больше возрастет. А так как твой батя художник плодовитый, никто не удивится, когда всплывет еще десяток-другой его ранее неизвестных картин. И Белозерский - или кто-то другой, неважно - с удовольствием их купит.

- Я не буду этого делать, - решительно заявил Макс. Сказать, что он был шокирован тем, что услышал, - значит не сказать ничего. Он давно понял, что мамин хахаль - человек жесткий и очень опасный, от такого лучше держаться как можно дальше. Но того, что прозвучало сейчас, он не ожидал даже от дяди Влада. - Ничего из того, что вы мне предлагаете, я делать не буду. Да, я очень зол на отца и на Лену. Особенно на отца, который меня предал. Но все равно на то, что вы от меня ждете, я не соглашусь...

Генерал нехорошо рассмеялся.

- Деточка, - вроде бы даже ласково проговорил он. - Ты меня не понял. Тебе никто ничего не «предлагает». И согласия твоего никто не спрашивает. Не трясет оно никого, твое согласие, усек? У тебя нет выбора. Ты будешь делать все, что тебе скажут. Или отправишься в зону. Тяжкие преступления не имеют срока давности, а групповое изнасилование и доведение до самоубийства - это тяжкие преступления. И на показания Инны можешь особенно не рассчитывать. Это для нас с тобой информация, а в суде они никакой силы не имеют. Кто-то кому-то что-то сказал - это, знаешь ли, не аргумент. Вот медицинское заключение - аргумент. И запись телефонного разговора - аргумент. Более того - поджог, смерть подельников и инсценировку собственной гибели я тоже на тебя повешу. Так что не беспокойся, загремишь по полной, это уж я тебе обеспечу. А если буду сильно сердит на тебя, то обеспечу еще и веселую жизнь на зоне. Ты вообще знаешь что-нибудь о колониях строгого режима или тебе прочесть небольшую лекцию?

- Мне надо подумать... - хмуро пробормотал Макс, чувствуя, что его загнали в угол.

- Ну-ну, подумай, - усмехнулся Влад. - Только тебе это ничего не даст. Тебе меня не переиграть, кишка тонка. Надеюсь, ты в курсе, какой я занимаю пост? Вот то-то и оно. Кто ты против меня? Сопляк с липовыми документиками. Максимум, что ты можешь сделать, - это драпануть куда-нибудь в Самару или Воронеж и бомжевать там на вокзале. И то добираться туда придется своим ходом, потому что я тебя тут же в розыск объявлю, и с поезда, и с самолета тебя снимут. Только это не выход. Я тебя везде сыщу - и в Самаре, и в Воронеже. Из-под земли достану. Понял?

- Понял, - обреченно кивнул Макс.

Чего тут не понять? Выхода, похоже, действительно не было. Эх, чуяло его сердце, что не нужно было ехать в Москву. Зря он послушался Элизу... Кстати, надо бы ей написать. Отыскать какое-нибудь интернет-кафе, или как они теперь называются, и черкнуть хоть пару строк...

На другой день он прямо с утра отправился по специализированным магазинам и салонам для художников. Нельзя было не заметить, что с тех пор, как Макс последний раз покупал что-то из товаров для изобразительного искусства, ситуация здорово поменялась. Во времена его юности, когда он учился в художественной школе, приобрести что-то самое необходимое оказывалось проблемой. А теперь глаз радовал огромный выбор товаров на любой вкус. Без всякого труда он купил мольберт, краски, кисти, холсты и все остальное, что было нужно для работы. Вернулся домой и сразу же приступил к работе. Влад настоятельно предупреждал, чтобы он не затягивал. Как только картина будет готова, приедет эксперт, чтобы оценить, насколько качественно она выполнена и похожа ли на полотна его отца. Генерал недвусмысленно дал понять Максу, что в его интересах сделать все как можно лучше и как можно точнее скопировать отцовскую манеру.

Признаться, сначала у Макса была мысль «прикинуться шлангом». Мол, не умею я рисовать так хорошо, как папа, что с меня взять! Попробовать намалевать что-то для виду, а потом развести руками. Типа, я не волшебник, я только учусь, что вы от меня хотите? Однако, поразмыслив, он решил отказаться от этой идеи. Во-первых, все равно не поможет. Умеет он рисовать, не умеет - от него не отстанут. По-любому заставят участвовать в драке за наследство, от этого никуда не деться. А во-вторых, в нем вдруг проснулся какой-то странный азарт. Стало любопытно - а действительно, сумеет ли он создать полотно, которое окажется не хуже ранних работ его отца? Вдруг получится? И Макс с энтузиазмом принялся за дело. Это стало словно негласным соревнованием с отцом, попыткой что-то доказать ему, донести, объяснить языком мазков и красок все то, что творилось у него на душе...

Максим решил, что никому не сообщит авторского названия картины, но про себя он твердо знал, что будет именовать ее «Отец». И вложит в символический рисунок все, что ассоциировалось у него с этим словом. Первые воспоминания детства, в отличие от воспоминаний большинства людей, были связаны у Макса не с мамой, а с папой. В его памяти сохранились яркие картины того, как они гуляют вместе по осеннему парку и папа учит его рассматривать красоту узора на упавших кленовых листьях. Как любимая его, Макса, забава - легкий мячик из цветных кусочков кожи - вдруг застревает между ветками дерева и папа, большой, сильный, всемогущий, игрушку оттуда снимает. Как папа учит его смешивать акварельные краски и под руками рождается настоящее чудо - синяя краска, попав в желтую, вдруг становится ярко-зеленой, точно первая весенняя трава... А их разговоры об искусстве! Их походы в музеи, где папа так интересно, так увлекательно рассказывал и объяснял, что изображено на каждой картине. А...

Впрочем, будут в этой его картине и не только приятные, солнечные воспоминания. Если уж быть честным, то честным до конца. Максим скажет своей картиной обо всем. И о том сложном периоде, когда они с отцом перестали понимать друг друга и отдалились, разошлись в разные стороны, как иногда расплываются от ветра два вместе упавших в воду осенних листа. И о том, как начал менять свое отношение к отцу под влиянием Лены, Максим тоже скажет. И о предательстве Емельянова-старшего, не захотевшего прийти на помощь в трудную для сына минуту, тоже не умолчит...

Он так погрузился в работу, что не знал, сколько прошло времени. День? Неделя? Месяц? Вроде бы не один день, потому что свет за окном сменялся темнотой, и нужно было зажигать люстру, а потом гасить ее, потому что она мешала, давая не то освещение, которое ему было нужно. Он точно что-то ел, вроде бы даже ходил в близлежащую забегаловку за продуктами. А иногда даже спал, но проснувшись, первым делом бежал к мольберту.

Наконец настал момент, когда картина была готова. Макс сообщил об этом Владу, регулярно беспокоившему его контрольными звонками.

- Что же, хорошо, - сказал тот. - Завтра жди в гости эксперта.

Максим встал пораньше и еще раз внимательно осмотрел свою работу. Он был ею доволен. Трудно сказать, получилась ли она похожей на картины его отца, была ли она хуже или лучше... Но ему удалось выразить в ней почти все, что он хотел ею сказать, а это было самое главное. Даже на душе стало чуть-чуть полегче.

Раздался звонок в дверь, он пошел открывать. Женщину, стоявшую на пороге, Макс узнал сразу. Выглядела она неважно, постарела, еще больше подурнела, но все-таки это была именно она.

- Здравствуйте, тетя Марина, - сказал он, отступая, чтобы пропустить ее. - Проходите, пожалуйста.

- Здоровее видали, - буркнула гостья. За десять лет ее всегдашняя грубоватость никуда не делась. - Ну что, нарисовал?

- Да. Идите в комнату, смотрите.

Марина шагнула в комнату, не разуваясь и не сняв дубленку. В этот момент подал голос ее мобильный, заиграв какую-то очень знакомую мелодию.

- Да? - отвечала она в трубку. - Да, доехала, нашла быстро, не заблудилась. Нет, работы еще не видела. Конечно, позвоню. Пока.

- Это же Бетховен, «К Элизе», - вспомнил Макс, когда она закончила разговор.

- Оно самое, - усмехнулась Марина. - Кстати, об Элизах. Привет тебе от нее. Ну что уставился? Ты же так хотел ее увидеть, встретиться предлагал, на скайп разводил, фотку выклянчивал. Так вот она, твоя Элиза, стоит перед тобой. Приехала из своей Австралии, где много диких кенгуру.

* * *

Когда Марина училась в девятом классе, к ним в школу пришел психолог. Самый настоящий. И это было сенсацией. Это сейчас психологами никого не удивишь, их в каждой подворотне учат и дипломы дают. А тогда Маринка Николаева и ее одноклассницы смотрели на этого невысокого темноглазого брюнета с проседью в курчавой бороде как на сверхчеловека, который одним взглядом, как рентгеном, просветит их души и тут же узнает все их самые сокровенные думы, желания и тайны. Однако, к великому разочарованию девчонок, читать их мысли психолог не стал, а вежливо попросил всех желающих принять участие в исследовании. Естественно, ни одного нежелающего в классе не нашлось, все остались сидеть на своих местах. Тогда психолог предупредил, что исследование у него не только добровольное, но и анонимное, никто никогда не узнает, что они написали, поэтому можно быть откровенными и давать те ответы, которые первыми приходят в голову - как правило, они самые верные.

Всех вопросов, которые он им задавал, Марина не помнила. Но один буквально врезался в душу. «Если бы Вы писали о себе книгу, то какой фразой она бы начиналась?» И первая фраза, которая пришла ей в голову, звучала так: «Она была очень некрасива».

Конечно, Марина не написала ничего подобного, придумала вместо этого что-то в духе «Шел ласковый весенний дождь...». Но в глубине души понимала, что врет сама себе. Прав психолог - первая фраза самая верная. Именно сознание своей некрасивости определяло всю жизнь Марины, уж в подростковом возрасте и юности точно.

Вроде бы никаких причин чувствовать себя хуже других у Марины не было. Поздняя и единственная дочка обеспеченных родителей (папа был оценщиком антиквариата, по тем временам человеком с большими деньгами и огромными связями), она никогда ни в чем не знала отказа. При этом была очень развитой девочкой, умной, способной, хорошо рисовала, бойко болтала на двух иностранных языках - на обучение ребенка мама с папой денег не жалели. В школе Марина Николаева была отличницей, активисткой, членом районного комсомольского штаба, словом, гордостью класса. Но мало кто знал, что все это она делает лишь для того, чтобы компенсировать собственную неудавшуюся внешность.

Марине все не нравилось в себе. Даже рост - сто шестьдесят пять сантиметров - совершенно средний, ни туда, ни сюда. Уж лучше бы она была маленькой или высокой - в этом был бы хоть какой-то шарм... А если прибавить к этому ко всему жидкие тусклые волосы мышиного цвета, маленькие невыразительные глаза, плохую кожу, чуть что покрывающуюся прыщами, плоскую грудь, широкую талию и короткие кривоватые ноги, то становится ясно - гордиться совершенно нечем.

В семье любили живопись, коллекционировали картины, открытки и альбомы с репродукциями. Рассматривая их, Марина и восхищалась, и злилась - каждая женщина, изображенная на полотнах великих мастеров, была по-своему прекрасна. У одной чудесные волосы, у другой восхитительное лицо, у третьей великолепное тело... И только одной ей, Марине, бог не дал ничего, ну просто ничегошеньки! Конечно, она пыталась что-то в себе изменить, подобрать одежду, которая бы ей шла, накраситься, изменить прическу. Но все это было как мертвому припарки.

С годами такое отношение к себе не прошло, хотя и немного притупилось. Скажем так, Марина не перестала переживать из-за своей некрасивости, но перестала на ней циклиться. Если изводиться день и ночь из-за проблемы, от этого она не решится. А если перестать думать о ней, то вроде как и легче становится. Чтобы чувствовать себя более уверенно, она выработала собственный стиль общения, стала грубоватой, насмешливой, резкой. Ее острого языка и метких обидных шуток стали побаиваться - и это было очень приятно. Чем быть дурнушкой, на которую глядят свысока, лучше уж слыть язвой и стервой, которую все опасаются.

Так она более или менее спокойно закончила школу, поступила, к радости и гордости родителей, в Строгановку, на факультет теории и истории изобразительного искусства. Но там ей встретился Илья - и все ее комплексы и переживания активизировались.

Уже в юности Илья Емельянов был очень хорош собой. Высокий, статный, жгучие карие глаза, каштановые локоны до плеч... Очень многие девушки с их потока, да и с других потоков, были к нему неравнодушны. А он, казалось, вообще не обращал на них внимания, был погружен в собственный волшебный мир, где было место только Великому искусству и собственному творчеству - он учился на художника.

Незаметно, но как-то очень быстро Илья Емельянов завладел всеми ее мыслями. Марина чувствовала, что в его присутствии робеет, пальцы начинают предательски теребить одежду и прическу, голос теряет краски, а все колкие и остроумные замечания разом вылетают из головы. Конечно, она пыталась следить за руками, бегающими глазами и дурацкой улыбкой, но ничего не помогало. Даже казалось, выходило только хуже, смущение росло и выдавало ее с головой. Все вокруг это уже давно заметили. Все, кроме Ильи.

Опыта в любовных делах у Марины на тот момент не было никакого, что делать, она не знала. Помог случай - совершенно неожиданно они встретились на студенческой вечеринке, каком-то полузапрещенном квартирнике. Там выступал мрачный молодой человек с длинными волосами, который хрипел под гитару малопонятные тексты, но ни он, ни его песни Марину не интересовали. Она весь вечер стояла в стороне и наблюдала за Ильей, тщетно ища повод подойти к нему. А он сидел на диванчике, облепленный со всех сторон нахальными размалеванными девицами. Шажок за шажком Марина приближалась к дивану и в конце концов встала уже настолько близко, что могла слышать все, о чем они говорят. Повод так и не нашелся, Илья исчез с вечеринки, не досидев до конца, и познакомиться поближе не удалось. Зато удалось выяснить, что он увлекается творчеством латиноамериканских писателей: Хулио Картасаром, Жоржи Амаду, Габриэлем Гарсиа Маркесом - и очень сожалеет, что их книги так трудно достать, читать приходится только в журнале «Иностранная литература», в сокращенном варианте. Заинтересовавшись, Марина потом перечитала всех этих авторов и не на шутку увлеклась ими сама. Что лишний раз доказало - они с Ильей созданы друг для друга, даже вкусы у них общие.

Но это было позже. А тогда, раздобыв через папу дефицитнейший роман «Сто лет одиночества», который только недавно был издан на русском языке и достать который было практически нереально, она подарила его Илье. Просто подошла к нему в коридоре на переменке и, стараясь выглядеть естественной, не нервничать и вообще делать вид, что ничего особенного не происходит, с улыбкой проговорила:

- Я слышала, ты интересовался этим... - и протянула ему книгу. Она боялась, что он услышит стук ее бешено колотящегося сердца, что все прочтет в ее глазах, и потому опустила взгляд. А когда через несколько секунд все-таки взглянула на него вновь, то поняла, что пропала навеки: он смотрел на нее удивленно, но радостно, а лицо его светилось самой прекрасной улыбкой на свете. Ради этого мгновения она готова была достать все книги мира, лишь бы он был рядом и смотрел на нее вот так.

- Спасибо огромное! - пробормотал он. - Я очень быстро читаю, могу уже завтра вернуть, если нужно...

- Не надо возвращать, - отвечала она, торжествуя маленькую победу. - У нас дома случайно оказалось два экземпляра. Так что этот я тебе дарю.

С тех пор они стали приятелями, сначала далекими, затем более близкими и наконец превратились в неразлучных друзей. Оказалось, что у них действительно много схожего, одни и те же взгляды на литературу и кино, на живопись, на культуру. Он показывал ей свои работы - они были далеки от совершенства, но уже тогда в них проглядывал гений. Марина настолько тонко и глубоко поняла его мир, такое живое участие приняла в его творчестве, что со временем ей стало казаться, что это именно она создала его как художника. Илья - человек творческий и непрактичный, для того, чтобы он чего-то добился в жизни, его надо двигать. Как говорил поэт Лев Озеров, «талантам надо помогать, бездарности пробьются сами». А кто, кроме нее, мог стать для Ильи локомотивом, движущей силой? Она до сих пор с тоской вспоминала то время, наверное, самый лучший период их отношений. Тогда он целиком принадлежал ей, вместе со своими произведениями, мыслями и планами на будущее. Они прогуливали лекции, шлялись по городу, разговаривая обо всем на свете, ходили по кафе, пили противный кофе, который она никогда не любила. Не любила, но когда пила, сидя напротив, тот же напиток, что и он, Марина обожала все - и горький вкус кофе, и шелест листвы, и это яркое солнце, слепившее глаза, и запах сигарет, которые он тогда курил. Она тогда была самой счастливой девушкой на свете! Разве может быть что-то лучше, чем вот так сидеть рядом, слушать его голос, знать, что он доверяет ей самые сокровенные тайны и потаенные мысли? Казалось, еще немного - и они станут близки, и этот этап отношений, зовущийся дружбой, останется позади. Они станут не просто друзьями, а влюбленными, как в книгах и фильмах. Будут целоваться, сжимать друг друга в страстных объятиях и заниматься сексом. Что это такое и как это делается, Марина тогда представляла себе смутно, но очень и очень хотела узнать. Только обязательно от Ильи.

Но ничего подобного не случилось. Однажды ей пришлось спуститься с небес на землю - Илья признался, что влюбился. Не в нее, в совершенно другую девушку... Признался и куда-то исчез, несколько недель Марина не видела его в институте, он не заходил и не звонил, словно вообще забыл о ее существовании. Марина пришла в отчаяние - она потеряла его! За неделю она похудела на пять кило, лишилась сна и покоя, целыми ночами рыдала в подушку, моля бога вернуть ей Илью. И господь ее услышал - Илья пришел, грустный и поникший, с потухшим взором и разбитым сердцем. Оказалось, та девушка бросила его, да и никакая она была не девушка, а взрослая женщина старше его на семь лет, работающая учительницей в школе. Илья сильно переживал этот разрыв, несколько дней подряд он только и говорил что о ней, о том, какая она хорошая, но, увы, не сложилось... Марина слушала, криво усмехаясь, ей было больно, очень больно, и в то же время она наслаждалась этой болью, а еще больше тем, что вот он, побитый и униженный, пришел к ней, а не к кому-то другому, потому что только она может быть около него всю жизнь.

Илья успокоился, их жизнь снова стала прежней: посиделки, кофе, прогулки, споры об искусстве, о книгах, о кино. Он снова улыбался, как раньше, смотрел на нее своими карими глазами-вишнями, а она все никак не могла опомниться от последних потрясений: как будто ее окунули головой в воду и долго держали, а потом вынули на поверхность. Ее не покидал постоянный страх потерять его, который она, впрочем, научилась контролировать и не демонстрировать, а он все так же ни о чем не догадывался. Может, надо было тогда открыться? Может, в этом и есть ее ошибка? Вероятно, что так, но она боялась и ничего не могла поделать с этим страхом. Любое ее признание могло пошатнуть устоявшиеся отношения. А что, если он и впрямь видит в ней только друга, не больше? Тогда своим признанием она может отпугнуть его, он может уйти, может начать избегать ее, и она не вынесет это, не вынесет!

Через год Илья встретил Аллу. Когда он пришел с горящими глазами и стал первый раз рассказывать про нее, Марина не придала этому большого значения. Судя по описанию, Алла - типичная пустышка, далекая от искусства и всего того, что так ценит Илья. Скорее всего, в ней, кроме красивой внешности, он ничего не найдет и, пожав плечами, отойдет в сторону. Кроме того, Марине тогда почему-то показалось, что между ним и ею наконец что-то наклевывается и он это начинает понимать. Илья как будто сделал шаг ей навстречу, она замечала его многозначительные взгляды, двусмысленные подшучивания, какие-то намеки. Наверное, ей все это только показалось. А может, что-то и было, но очень незначительное, а она, раздумывая над этим день и ночь, раздула из мухи слона. Теперь уже сложно сказать, теперь уж и все равно...

Илья снова пропал. В отличие от первого исчезновения, на этот раз изредка все же звонил ей, рассказывал о том, какая Алла замечательная, даже показал ее портрет, разумеется, нарисованный самолично. Увидев его, Марина только вздохнула. Да уж... Яркая, красивая, женственная, вся сотканная из духов, украшений, летящего шелка, обаятельнейших улыбок, Алла была ее полной противоположностью. Марина недоумевала и не понимала Илью - как может он принять весь этот дешевый фарс за богатый внутренний мир? Не он ли говорил, что красота не главное? Может, вопрос в деньгах ее родителей? Но и сама Марина жила не бедно, да и не такой человек Илья, чтоб гоняться за богатством...

Но так или иначе Алла одним рывком смела ее с дороги, а Марина при этом даже не успела раскрыть рта. Илья с радостью известил ее, что женится, и Марина, скрепя сердце, заметила, что Алла - прекрасная партия для измученного гормонами будущего номенклатурного художника. Ее колкость не попала в цель, осталась незамеченной. Новая избранница словно околдовала Илью, и он не видел никого, кроме нее. И Марина смирилась. Она чувствовала, более того, она знала, что Алла Илье не пара, что не она ему предназначена. И он это поймет, обязательно поймет, надо только дать ему время. А она между тем всегда будет рядом с ним и дождется своего часа.

И Марина затаилась на долгие годы, исподтишка наблюдая за их семьей, в которой не было счастья, за Ильей. Она стремилась контролировать его внутренний мир. Стала его импресарио и принимала самое горячее участие в его творчестве - выставляла его картины, пиарила и продвигала. Она подсказывала ему идеи, критиковала и хвалила его работы. На ее долю приходилось время, которое он отрывал от семьи - не столько от жены, сколько от сына. Рядом с ней Илья отдыхал душой, и она радовалась этому - пусть с ней ему будет лучше, чем с супругой. Довольно быстро она свыклась со своим положением верной подруги, оно было даже относительно удобно и безмятежно. Не надо искать других мужчин, можно спокойно заниматься любимым делом - организовывать выставки, крутиться в арт-сфере, писать критические рецензии, продавать картины... Как-то вдруг Илья стал интересоваться ее личной жизнью. «Почему ты не найдешь себе мужчину? - спрашивал он. - Время-то летит, не хочется, чтобы такая замечательная девушка, как ты, была одна...» И Марина стала врать, придумывая про любовников, которых она якобы меняла, как перчатки. Расскажи она об одном-единственном, Илья обязательно захотел бы с ним познакомиться, а раз их много, то и взятки гладки. Впрочем, не все ее рассказы были враньем, несколько романов она и на самом деле завела - просто чтобы проверить себя, посмотреть, может ли она привлечь мужчину. Выяснилось, что может, и даже очень. Особенно - безудержным сексом, в котором для Марины не было никаких табу. Если уж не получается быть с Ильей и приходится идти на сторону, то хотя бы там можно оторваться на всю катушку.

Так продолжалось очень долго, лет пятнадцать, наверное, если не больше. Потом она придумала себе новое развлечение - стала крутить любовь с друзьями и знакомыми Ильи, благо в доме Емельяновых всегда было много народа. Марина находила какое-то изощренное удовольствие в том, чтобы замутить интрижку прямо у него на глазах. То ли мстила подобным образом за невнимание, то ли надеялась вызвать ревность... Ни то, ни другое, впрочем, цели не достигало.

Именно так и завязались их отношения с Владом. Они давно были знакомы, но мысль «А почему бы и нет?» - пришла к ней только тогда. Для нее он был просто мужиком из окружения Емельяновых, то есть новым поводом подразнить Илью. Для Влада же, известного бабника, она, скорее всего, оказалась очередным трофеем, он, видимо, уложил ее в постель с тем же чувством, с каким охотник пополняет свою коллекцию, вешая на стену голову только что убитого животного.

- Слушай, а зачем я тебе? - спросил он, закуривая, когда все закончилось. - Ты ж по уши влюблена в Илью, этого ж только слепой не увидит.

- Думаешь, заметить, как ты облизываешься, глядя на Алку, намного сложнее? - тут же парировала она.

- У меня с Аллой ничего нет, - возмутился он, но это было скорее сожаление, чем оправдание.

- Ну и дурак, - рассмеялась Марина. - Что тебе мешает? Она тоже явно не против.

Он замялся.

- Ну, все-таки мужская дружба и все такое...

- Да перестань, - прервала его Марина. - Хотя бы передо мной можешь не прикидываться овечкой, я тебя насквозь вижу. Вот что, давай-ка заключим с тобой договор: тебе Алла, а мне Илья.

Влад покосился на нее и засмеялся:

- А что? Я согласен. По рукам!

С той ночи они стали не то чтобы друзьями, скорее, партнерами. От всех остальных свою связь скрывали - ни к чему посторонним об этом знать. Но общались много, часто созванивались, встречались, иногда для разнообразия занимаясь дружеским сексом. У Влада с Аллой было все на мази, и в сердце Марины появилась надежда. Брак Ильи трещит по швам, невооруженным глазом видно, что они давно живут, как чужие. Надо только подтолкнуть это шаткое сооружение - и оно рухнет.

Вскоре представился и подходящий случай - поездка в Испанию. Марина готовилась к этой поездке, как барышня к первому балу. Навела красоту, сняла в отеле один номер на двоих, придумала программу поромантичнее, чуть ли не дословно распланировала их будущий разговор, в котором намеревалась сообщить Илье о неверности супруги. И надо же было этому проклятому мальчишке все испортить!

Сначала она готова была своими руками задушить Максима за то, что он помешал их романтическому путешествию. Но потом сообразила, что эта история с изнасилованием может стать для нее настоящим подарком судьбы. По собственному признанию Ильи, сын был единственным связующим звеном между ним и Аллой, и если это препятствие будет устранено, Илья станет свободен. Но только она до этого додумалась, как Илья свалился с сердечным приступом. Марина испугалась, устроила его в дорогую больницу, оплатив ее из собственного кармана, несколько раз в день звонила туда справиться о его состоянии, часто навещала... А сама тем временем вынашивала свой план.

Она поняла, что отправлять Максима в зону нельзя ни под каким видом. Во-первых, далеко не факт, что это разобьет семью Емельяновых. А вдруг, наоборот, горе их сплотит и они начнут поддерживать друг друга и вместе ездить на свидания с сыном? А во-вторых, на репутации художника Емельянова образуется большое и некрасивое пятно. Любому другому человеку такое могло бы быть только на пользу, ажиотаж вокруг имени помог бы ему быстро достичь успеха... Но не Илье. Этот станет психовать, убиваться из-за каждой статейки в желтой газетке, впадет в депрессию, чего доброго начнет пить и бросит работать... Ну уж нет. Марине нужен Илья, но ей нужен талантливый и перспективный художник, а не сломленный алкоголик, который и кисть-то в руки взять не сможет... А значит, надо что-то придумать.

Марина насела на Влада, выспрашивая у него все подробности дела, вплоть до мельчайших деталей. Конечно, ее любовник при его должности и с его возможностями вполне был в состоянии повернуть следствие в нужное русло. Например, помочь Максу выйти сухим из воды, свалив все на его приятелей, или вообще развалить дело. Но такой вариант развития событий Марину тоже никак не устраивал. Ну, отмажут парня от тюрьмы, и тогда в семье Емельяновых ничего не изменится, так и будут продолжать вести полумирное сосуществование под одной крышей. Нет уж, нужно предпринять что-то кардинальное, чтобы устранить Макса, но устранить не тюрьмой. Может, организовать его побег куда-нибудь подальше, лучше за границу? Но это слишком проблематично, парня объявят в розыск... Черт, сколько же проблем с этим мальчишкой, чтоб он сдох!

Последние слова, от избытка чувств произнесенные в полный голос, и натолкнули ее на мысль. А что, если и правда? То есть не убивать, конечно, но инсценировать смерть Максима? И тихонько спровадить парня за кордон, в какую-нибудь страну подальше и потише, в Канаду скажем... Конечно, Илью это очень потрясет, но, судя по тому, как он сейчас настроен, ему лучше иметь мертвого сына, чем сына-зэка. А если он будет уж очень убиваться, она, Марина, намекнет ему, что сынок-то жив... А что - неплохая идея! Только надо продумать все детали... Что она и сделала. Мысль подменить Макса детдомовцем, который так похож на сына Ильи, пришла в голову именно ей.

Влад, конечно же, не согласился. И сначала даже наехал на нее, мол, сдурела баба, только идиот будет организовывать более тяжелое преступление, то есть убийство, чтобы скрыть более легкое. Но Марина уже так сроднилась со своим планом и так была им довольна, что отказываться от него не собиралась. А средства воздействия на Влада у нее давно были припасены. По пьяни и в постели он часто расслаблялся, и, если проявить немного изобретательности, можно было выудить из него мно-о-го полезной информации. Что Марина частенько и делала - просто так, на будущее. Знала, что когда-нибудь да пригодится. И вот такой момент настал. Разумеется, Влад пошумел, покричал, что она ничего не докажет, угрожал даже... Но Марина тонко намекнула на знакомства с журналистами, которые тоже в курсе дела. И если с ней что-то случится, пресса раздует из этого такой скандал, что мало ему не покажется. Влад покумекал, почесал коротко стриженную голову, обматерил ее как следует - и согласился.

Алле решили рассказывать меньше меньшего. Вдруг эта курица проболтается кому-нибудь, хоть тому же Илье, и загубит все дело? Если бы было можно, Марина вообще ни во что не стала бы ее посвящать, но, к сожалению, Алла была необходима. Она решила проблему места предстоящей инсценировки, ей же предстояло опознать труп лже-Максима, она же должна была финансировать все мероприятие - затея с пластической операцией и Канадой оказалась дорогостоящей. Но Алла не возразила ни слова, не пожалела денег, даже продала одну из своих лавочек. Разумеется, всем, что она делала, управлял Влад, свое участие и свой интерес в этом деле Марина от Аллы тщательно скрывала. И план удался. Все прошло как по маслу, если не считать того, что мальчишка сдуру прихватил с собой еще и второго приятеля, добавив в кучу еще один труп. Это обнаружилось поздно, когда деваться было уже некуда. А Илья в этот момент благополучно лежал в больнице, и Марина регулярно приезжала туда ломать перед ним комедию.

И вдруг Алла ей позвонила. Сама. Марина была очень удивлена - за всю историю их знакомства такого еще ни разу не случалось.

- Ты не заедешь к нам? - в ее голосе слышались незнакомые, просящие, даже умоляющие нотки.

Признаться, в тот момент Марина слегка напряглась. Испугалась, что эта фифа прознала что-то лишнее. Но тревога оказалась напрасной. Дело было всего лишь в том, что Алка боялась сообщать мужу о смерти Макса. При этом она вела себя так, точно пацан на самом деле отбросил коньки, и Марина, естественно, ей подыгрывала. Не очень-то хотелось Марине брать на себя эту миссию, но с другой стороны, доверять ее Алле не хотелось еще больше. С нее станется, подаст все так, что Илью настоящий инфаркт хватит... Нет уж, действительно лучше она сама.

Решили отложить этот разговор до выписки и на всякий случай вести его в самой больнице или около нее. И врачей предупредить, чтобы были готовы, если вдруг что.

Илья пережил сообщение мужественно. Все прошло даже лучше, чем Марина предполагала. За исключением одного - он поехал домой. Почему-то ей казалось, что он не захочет возвращаться в свою квартиру, хотя бы потому, что там все будет напоминать ему о сыне. Марина планировала отвезти его в отель или, еще лучше, к себе домой. Но он, несмотря ни на что, поехал на Басманную. И следующие несколько дней Илья пребывал в жутком состоянии - запил, забил на все дела, сторонился всех, и ее в том числе. Марина ждала неделю, потом решила принять меры. Понимала, что на Алку надеяться не стоит - та и глазом не моргнет, если ее мужик сопьется с горя. Марина трезвонила Илье день и ночь, приходила домой, звонила в домофон, но он не отпирал дверь, не брал трубку. На второй неделе она уже потеряла всякую надежду - и тут, как гром среди ясного неба, звонок из приемной Белозерского. Первое время Марина просто не верила своей удаче, думала, что ее кто-то разыграл... Только после личного разговора с министром перестала сомневаться в происходящем. И заключила, что Илья, видимо, действительно гений, раз судьба преподносит ему такие подарки. Подобные события случались в жизни многих великих художников, ей ли, специалисту по истории культуры, этого не знать!

Все складывалось как нельзя лучше. Илья вышел из своего запоя, восстановился, встретился с Белозерским и так ему понравился, что министр тут же вцепился в него мертвой хваткой. Тогда Марина еще не понимала всей опасности этой ситуации, не знала, что это знакомство - не единственная, но самая роковая ее ошибка. Но тогда ей это и в голову не могло прийти, она только радовалась как дура - ну наконец-то ее Емельянова заметили! Под шумок она решила еще и проблему с жильем для него - и Илья с огромным облегчением свалил от Аллы в особняк.

Какое же это было счастливое время, господи ты боже мой! Даже лучше, чем в юности. Ведь тогда она была всего лишь глупой и робкой мечтательницей, а сейчас уже зрелой женщиной, планомерно и мудро готовящейся к счастью с любимым мужчиной. Какое удовольствие она получала от того, что обустраивала дом - их будущий общий дом! - покупала тарелки, из которых им предстояло есть, простыни, на которых планировала уже очень скоро проводить с ним ночи любви, полотенца, которыми они будут вытираться после совместной ванны... Марина пребывала в таком блаженном состоянии, что даже появление на горизонте Гули, этой узкоглазой и плосколицей стервы, сначала не слишком ее напрягло.

Но тут возникла еще одна соперница. Лена. Молодая, красивая, не такая гламурная, как Алка, но с богатым внутренним миром, и еще и с ребенком. Узнав о ней, Марина не на шутку испугалась. Все время, проведенное рядом с Ильей, она подсознательно чувствовала, что никто из женщин, которые его окружали, ему не пара. Они совершенно не подходили ему, творческой натуре, никто не подходил, кроме нее, Марины! Она не сомневалась в том, что со временем и он поймет это и будет с ней. И вдруг - Лена. Тоже творческая натура, артистка. Да еще ждет ребенка от Максима. Вот дура-то! Что она вообще нашла в этом самовлюбленном мальчишке? Эгоистичный, избалованный, изнеженный, весь в свою мамочку. Какой нормальной девушке придет в голову мысль рожать от него? Несмотря на то что он был сыном Ильи, Марина никогда Макса не любила, и он, чувствуя это, отвечал тем же.

Но для Ильи, похоже, мысль о внуке стала идеей-фикс, он просто помешался на почве будущего отпрыска. А заодно и на его матери. Темными бессонными ночами Марина, облокотившись локтем на подушки, лежала одна в своей широченной кровати и думала об этой Лене, ненавидящими глазами глядя в потолок. Она не могла ничего сделать. Она пыталась образумить Илью, указать на всю нелепость их совместной жизни, но все было напрасно. С каждым днем он все меньше принадлежал ей и все больше влюблялся в свою несостоявшуюся сноху. Марина была бессильна.

От отчаяния она отважилась на решительный шаг. К дню своего рождения она уже созрела для того, чтобы выговориться. Тогда ей казалось, что с Леной Илью еще ничего не связывает, в то время как с ней, Мариной, у него позади многие годы задушевной дружбы и плодотворной работы. Если он узнает о ее любви, он может забыть о Лене. Просто переключиться. Понять, что смазливая девчонка, да еще беременная от его сына, ничего не стоит по сравнению с женщиной, которой он обязан... Да всем, что у него есть, обязан!

Марина ожидала чего угодно - что он будет растерян, удивлен, шокирован. Чего угодно, но не того, что он, хлопнув дверью, уйдет, убежит к своей ненаглядной Лене! Какой униженной она тогда себя чувствовала, как ей было паршиво, как гадко! Ревела несколько дней, то клянясь вырвать через силу эту ненавистную любовь из своего сердца, то молясь за то, чтобы вернуть его, пусть хотя бы в качестве друга, как это было раньше... Но они, конечно же, перестали общаться. Все пошло по наихудшему из возможных сценариев, которые только ни представляла себе Марина за все это время.

После того как он растоптал ее чувства, она не могла вернуться в его жизнь, не могла спокойно смотреть ему в глаза, улыбаться, общаться так, как раньше. Этот день рождения перечеркнул все. У Марины с Ильей осталась только одна связывающая их ниточка - общая профессиональная сфера. Слишком долго и много она занималась делами Ильи, чтобы сейчас раз и навсегда забыть обо всем... И она решила, что будет по-прежнему рядом. Если не около его мыслей и чувств, так хоть около его картин, ведь это и ее картины. Он создавал их по согласованию с ней, пусть не все, но большинство, он творил и ждал ее оценки, а она жила в ожидании нового шедевра. И пусть они написаны не ее рукой, но ее мыслью, ведь она всегда была движущей силой художника Емельянова. Они ее, кто бы что ни сказал!

Несколько лет Марина пыталась настроить свою жизнь на новый лад. Она меняла внешность, то отращивая волосы, то подстригая их, красилась в разнообразные оттенки, выбирала самые разные стили одежды. Она крутила романы, но ни один мужчина не вызвал у нее и десятой доли тех чувств, которые она испытывала к Илье. По сравнению с ним все представители противоположного пола казались пустыми и примитивными. Время бежало, ей исполнилось сорок пять. Жизнь стремительно утекала, молодость заканчивалась. У Ильи же все только начиналось. Как она и предполагала, он женился на своей «недоснохе», после Максимова отпрыска на свет появилась девочка. Лена, теперь уже Емельянова (как она, Марина, мечтала, что будет носить эту фамилию, даже подпись себе уже придумала), сделала актерскую карьеру и так часто показывалась на экране телевизора, что Марина вообще перестала его смотреть.

Известность Ильи росла с каждым днем. Белозерский, к которому она когда-то сама, собственными руками привела своего Емельянова (эх, если б можно было заранее знать, чем это все обернется!), просто отодвинул ее в сторону, быстро поняв, что такой потрясающе талантливый человек, как Илья, может приносить доход в миллионы долларов. С его-то, Белозерского, возможностями, с его знакомствами и знанием международного рынка не так уж трудно было распиарить новое имя. Буквально за несколько лет Илья стал необычайно популярен, его картины продавались на аукционах и стоили очень дорого, галереи чуть не дрались из-за организации его выставок, желающие купить картину его кисти выстраивались в очередь. Но прибыль со всего этого доставалась не ей, а Белозерскому. Согласно контракту, который они заключили, Илья отдавал своему «хозяину», как называла его Марина, все, что рисовал, - все картины, все наброски, все этюды, по слухам, даже рисунки, которые он делал для своих детей. Илья, конечно, тоже имел с этого комиссионные, и очень приличные, но основной гешефт доставался Белозерскому.

Емельянов, надо отдать ему должное, Марину не забывал. Приглашал на выставки, на презентации, вспоминал о ней почти в каждом крупном интервью, напирая на то, что у истоков его взлета стояла именно она и что он до сих пор ей очень многим обязан. Но это только еще больше раздражало Марину. С годами ее страсть к Илье не то что не прошла, а разгорелась с новой силой - только теперь любовь превратилась в ненависть. Злоба, нестерпимая, колючая, неугасающая, все сильнее и сильнее разгоралась в душе Марины.

План мести зрел и оформлялся очень долго. Сначала ей просто пришла в голову мысль разыскать Максима - она уже чувствовала, что мальчишку можно будет использовать, но еще не представляла как. Найти его не составило особого труда. Влад, который все еще тянул бодягу с Аллой, поговорил с ней хорошенько и выяснил, на каких форумах и чатах Интернета тусуется ее сыночек и под каким ником там сидит. А дальше все было делом техники. Назвавшись Элизой, Марина подружилась с ним через Интернет и быстро втерлась в доверие. Ей легко было вешать ему лапшу на уши - еще бы, ведь она знала его с рождения и отлично представляла себе, как с ним нужно разговаривать. Когда мальчишка выложил ей как на духу всю свою историю, Марина даже расхохоталась в полный голос. Но это было позже. А сначала они заговорили о живописи, Макс показал ей свои работы, и она даже ахнула - настолько они были похожи на работы отца. Если продавать их, то никто, пожалуй, и не отличит... Кроме самого автора, конечно. Но от этой досадной помехи можно избавиться...

В этот раз Влад согласился с ее планом почти сразу, как только услышал слово «деньги». Хоть он и занимал очень высокое кресло, но оно под ним уже сильно шаталось, правда, знали об этом пока немногие. Чтобы спасти свое положение, он потратил почти все сбережения, припасенные на черный день, и теперь, разумеется, жаждал как следует подзаработать. Придуманная Мариной афера с мальчишкой подходила для этой цели как нельзя лучше - особенно после того, как Влад доработал задумку Марины, разделив операцию на две части под кодовыми названиями: «Неизвестные картины художника Емельянова» и «Внебрачный сын».

* * *

После того как картина была закончена, у Макса наступило вдруг чувство опустошения, вплоть до апатии и физической слабости. Казалось, он оставил на холсте частичку своей души, причем даже не частичку, а немалую часть. Да что там говорить - просто-таки целый клок вырвал, причем с мясом. И опустевшее место теперь болело и саднило. Ничего подобного с ним еще никогда в жизни не случалось, и он с любопытством и каким-то даже недоумением прислушивался к собственным ощущениям. Интересно, неужели отец, завершая работу над своими полотнами, каждый раз чувствует то же самое? Хотя вряд ли... Судя по тому, что пишут о нем в Интернете, он уже давно поставил свою работу на поток. И штампует картины, как блины печет. А то и вовсе обзавелся целой толпой «учеников», которые, по сути, никакие не ученики, а просто «негры» - молодые и не очень художники, как правило, способные, но не сумевшие пробиться, достичь успеха, сделать собственное имя в искусстве и оттого соглашающиеся за небольшое вознаграждение анонимно вкалывать на мэтра, всю жизнь оставаясь в его тени. Именно они в основном создают картину, взяв на себя всю черную работу. А мэтр, в лучшем случае, придумывает идею на первом этапе создания полотна да поправляет и дорабатывает получившееся на последнем. А в худшем - ограничивается лишь тем, что дает «негру» задание и потом ставит собственную подпись на чужое творение. О подобной системе, процветавшей уже в застойные годы, Максим знал от отца. Будучи студентом, Илья пару лет пробыл таким вот «негром» у весьма известного по тем временам, обласканного властями художника. Тот специализировался на огромных полотнах, изображавших массовые сцены из счастливой жизни советских людей - демонстрации, заводские собрания в цеху, парады Победы на Красной площади и так далее. При нем была целая толпа живописцев, которые выписывали персонажей картин - представителей советской власти с суровыми, но мудрыми лицами, седоусых ветеранов, пионеров с цветами, румяных комсомолок... Каждый такой персонаж стоил по червонцу штука, тогда у студентов это считалось большими деньгами. Отец рассказывал, что попасть в «негры» к этому живописцу считалось большой удачей, и удавалось далеко не каждому. Неужели отец и сам теперь опустился до того, что использует рабский труд, выдавая чужую работу за свою? Очень даже возможно. Когда вокруг тебя вращаются такие деньжищи и каждая закорючка с твоей подписью стоит десятки тысяч евро...

Плюс тот момент, о котором говорил Влад, - тяжелая болезнь отца. По словам нынешнего душеприказчика, художнику Емельянову осталось жить на этом свете еще около полугода, максимум год. Ничего удивительного, что за это время он хочет успеть как можно больше, чтобы как следует обеспечить жену и детей. Детей... Максим грустно усмехнулся. Дети - это для художника Емельянова только пацан и девчонка, которых родила Лена. Старшего сына для него не существует, он собственной рукой вычеркнул его из своей жизни.

Целыми днями Максим бродил по квартире, точно зверь по клетке, и думал, думал, думал обо всем об этом, анализировал ситуацию. Дядя Влад был прав - никаких выходов из положения у него, Макса, не имелось. Побег исключался, за отказ сотрудничать с ними его могли просто-напросто убить, как сделали это десять лет назад с Яром и Гочей. Оставалось только одно - играть по их правилам. Конечно, игру ему предлагали нечестную, да что там церемониться в выражениях - просто-таки грязную. Но с другой стороны, участие в делах Влада и Марины обеспечивало ему стабильное и безопасное будущее. Пока Максим рисует картины «Емельянова», он им нужен. А значит, можно быть уверенным, что его не разоблачат, не сдадут ментам и даже, наоборот, - отмажут от всех проблем, если таковые вдруг возникнут, будут заботиться о нем, финансировать, может быть, даже идти ему навстречу в каких-то его желаниях и капризах. Все это выглядело совсем не так плохо. Тем более что писать картины, полностью подражая отцу, Максу действительно понравилось. Так что с этой частью аферы все было в порядке.

Вот история с наследством, что греха таить, напрягала его куда сильнее. Больше всего беспокоил предполагаемый отказ Лены, в котором дядя Влад был так уверен. Поразмыслив, Максим решил, что убивать ее и детей, наверное, все-таки не будут. Лена - фигура публичная, известная актриса, жена знаменитого художника. Ее смерть, да еще при странных обстоятельствах, не может не привлечь внимания. Так что, скорее всего, не тронут. Видимо, добьются своей цели угрозами. Что ж, такое вполне возможно... Если ей пообещают нанести какой-то вред детям, она, конечно же, согласится на что угодно, только бы их защитить. Нормальная реакция для матери. Скорее всего, его мама, попади она (не дай бог!) в подобную ситуацию, поступила бы точно так же. Вон сколько она сделала для него, чтобы вытащить из той истории...

Да, ситуация с Леной и наследством выглядела более чем паршиво, но тут имелось одно утешение - момент еще не настал. Пока отец жив, об этом просто-напросто можно не думать. А там будет видно.

Утешив себя таким образом, Макс задумался о вещах более актуальных. Как он понимал, возвращение в Канаду ему в ближайшее время не светит. Во всяком случае, пока не решится вопрос с будущим наследством и не будет написано нужное количество картин якобы кисти Емельянова. То есть еще года два, как минимум, придется торчать здесь. Сам-то Максим прекрасно мог бы работать и в Эдмонтоне, такой вариант устроил бы его как нельзя лучше, но это исключено - сразу же возникнут вопросы, каким образом полотна Емельянова оказались в Канаде. Так что хочешь не хочешь, а нужно привыкать к жизни здесь. Для начала - в этой убогой квартирке в спальном районе. Два года (минимум) - не такой уж маленький срок. А значит, пора обживаться и обустраиваться.

Смотавшись в город, он проверил свой счет в банке. Немного, но на самое необходимое хватит. Самым необходимым для себя Максим считал компьютер. За последние годы он так свыкся с ним, что уже просто не представлял себе иной жизни и сейчас, лишенный Интернета, привычного источника информации и способа общения, чувствовал себя неуютно.

Вскоре проблема была решена. К великой радости Максима, в тот дом, где он жил, Интернет уже был проведен, так что мастерам оставалось лишь дотянуть кабель до его квартиры. В ожидании, пока его заявку удовлетворят и работа будет завершена, он стал приводить квартиру в порядок и переделал целую кучу дел. Купил нормальную посуду, пару кастрюль и сковородку. Ввернул в люстру все лампочки. Поменял постельное белье на новое и приличное, повесил в ванной полотенца и занавеску для душа. Смазал, наконец, замок во входной двери, который постоянно заедал и не хотел открываться. Дверь тут, конечно, была хлипкая, деревянная, одинарная, выбить ее ничего не стоило, но все равно было как-то не по себе от мысли, что в один прекрасный день доступ в квартиру может оказаться перекрыт. Так что Максим прикупил на обнаруженном неподалеку от дома оптовом рынке пластиковой тюбик с машинным маслом и щедро смазал им замок. А заодно и петли, отчего дверь прекратила противно скрипеть и стала открываться совершенно бесшумно.

Получив наконец-то доступ в Интернет, Максим был почти счастлив. Первым делом он просмотрел почту и поймал себя на том, что ждет письма от Элизы. Вдруг выяснится, что Марина его обманула? Что никакая она не Элиза, просто они следили за ним и узнали о его подруге по переписке? А настоящая Элиза, Иринка из Австралии, знать ничего не знает, живет себе и только немного беспокоится, почему ее пен-френд так долго не выходит на связь? Но, конечно, от Элизы в почте ничего не было. Зато обнаружилось сразу два письма от потенциальных клиентов, которые хотели заказать ему сайт. Такая новость порадовала Максима. Если дело пойдет так и дальше, то вскоре он начнет неплохо зарабатывать и вообще не будет зависеть от маминых денег.

Договорившись с заказчиками обо всех деталях, Максим погрузился в работу и так увлекся ею, что почти забыл о неприятностях, связанных с его пребыванием здесь, в Москве. Несколько дней он так и просидел за компьютером с утра до ночи - рисовал, блуждал по Интернету, смотрел видео, слушал музыку, играл в свои любимые квесты. И был очень раздосадован, когда однажды утром ему позвонил Влад.

- Будь дома, - сказал он. - Скоро приеду, разговор есть.

Звонок этот оказался совсем не ко времени - только что Максим обнаружил, что забыл купить кофе, который вчера благополучно закончился. Можно было, конечно, дождаться Влада и потом уже сходить в магазин, но кофе хотелось просто ужасно, без него по утрам голова отказывалась соображать. И решив, что он прекрасно успеет добежать до ближайшей «стекляшки» и обратно, пока Влад едет сюда, Максим натянул куртку и выскочил на улицу.

Однако ему не повезло, в магазине оказалась небольшая очередь, и стоявшая впереди него бабулька так долго выбирала хлеб, что под конец Макс уже разозлился. Казалось бы, разве не все батоны одинаковые? А ей все не так - этот грязный, этот мятый, а у этого пакет рваный. Так и убил бы, честное слово!

Когда он вернулся домой, машина Влада уже стояла у подъезда. Максим поспешил подняться на свой этаж, торопливо достал ключи, не забыв отметить про себя, как легко теперь поворачивается замок и как тихо, совершенно бесшумно открывается дверь - молодец он, что ее смазал.

Влад уже был в квартире и говорил по телефону. Максим не видел его - дверь в комнату была закрыта, - но слышал голос. Он остановился на пороге и навострил уши. Влад, очевидно, разговаривая, ходил с трубкой по комнате: часть его слов звучала громко, часть тише, некоторые были не слышны совсем.

- Только что позвонил... - доносилось до Макса. - В следующее воскресенье... На семейный обед... Больше никого, только они и я... Такой случай нельзя упускать... Да, вполне надежно... Полипротоксин... Нет, следов никаких... Говорю же тебе!.. Слушай, ну сколько мы уже это обсуждали... Конечно, сам, такое дело я никому не доверю... Да не дрейфь, нормально все будет...

«О чем это он, интересно?» - подумал Максим и вдруг испугался - если Влад застанет его за подслушиванием, то вряд ли обрадуется. Макс быстро метнулся обратно на площадку и уже снаружи затопал, зазвенел ключами, стукнул дверью, всячески давая понять, что только что пришел. Голос в комнате тотчас замолчал.

Влад приехал с хорошей вестью - картина, написанная Максом, выдержала все испытания. Марина показала ее нескольким специалистам, и ни у кого из них не возникло даже тени сомнения, что это работа Ильи. Более того, ее собеседники даже сошлись в том, в какой период написана картина, и с ходу назвали несколько схожих полотен. Так что можно сказать, что первое испытание Максим выдержал с честью.

Макс слушал и улыбался. Что греха таить, ему было очень приятно. На первом этапе соревнования с отцом он победил.

- Стало быть, мне теперь полагается премия за хорошую работу? - поинтересовался он.

- Но-но, не наглей, - буркнул Влад. - На премию ты еще не заработал. Я смотрю, ты тут обживаешься, компьютер купил. - От его взгляда ничего не ускользало. - Ну что же, дело хорошее. Передохни пока. А когда Маринка даст команду, возьмешься за новую работу, понял?

Проводив гостя, Максим сел к компьютеру, вышел в Интернет и набрал в поисковой строке незнакомое ему слово «полипротоксин». Удивительно, но ни одного совпадения в рунете не нашлось. Может, он неправильно запомнил или плохо расслышал, перепутал буквы? На всякий случай Макс набрал слово английскими буквами, чтобы поискать его уже в Мировой сети, и в конце концов обнаружил сайт какого-то токсиколога-любителя. Клацнул по нужной ссылке, взглянул на открывшуюся страницу и присвистнул. После чего углубился в чтение.

М-да, интересные разговоры ведет, оказывается, дядя Влад... Полипротоксин оказался не чем иным, как ядом последнего поколения, совсем недавно разработанным отечественными спецслужбами для собственных целей. Яд представлял собой белый порошок, по виду и вкусу ничем не отличимый от обычной поваренной соли. А вот эффект от него был очень сильным и практически необратимым. Яд действовал от одного до трех дней, разрушая за это время печень, и остановить процесс разрушения было почти невозможно, во всяком случае, как писал автор, это еще ни разу никому не удавалось. И, разумеется, полипротоксин не оставлял в организме никаких следов, обнаружить его наличие было весьма проблематично. Завершалась статья несколькими фразами, резюмировавшими, что полипротоксин на сегодняшний день - один из самых сильных и эффективных ядов, так что «русские по праву могут гордиться своим изобретением».

Впрочем, никакой гордости за отечественную науку Макс, прочтя это, не испытал. Ему только стало еще больше не по себе, он лишний раз убедился, насколько опасный человек дядя Влад. Да уж, не поздоровится кому-то, кого он наметил своей жертвой...

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Максим стал смотреть в Интернете последние новости - политику, события, искусство. И вскоре наткнулся на сообщение о съемках нового сериала под названием «Чистые пруды». Одну из главных ролей в нем - роль следователя Ольги Мальцевой - играла популярная актриса Елена Емельянова. Он сразу узнал ее на фото. Хотя Лена и сильно изменилась за десять лет, все эти перемены, казалось, были только к лучшему. Миловидная девушка превратилась в по-настоящему красивую женщину. И красивой ее делали не стройная фигура, не роскошные волосы, не ухоженное лицо, а выражение счастья. Даже в тот момент, когда она хмурилась или была озабочена, все равно за версту чувствовалось, что эта женщина довольна своей судьбой, что она счастлива, любит и любима.

И вдруг Макс понял, что ему очень хочется - ну просто-таки совершенно необходимо! - увидеть Лену. Хотя бы издали, хотя бы одним глазком взглянуть на нее. И, судя по тексту статьи, именно в данный момент ему предоставлялась такая возможность. Сейчас съемки сериала велись на Чистопрудном бульваре и, как писал автор, должны были продолжиться там еще несколько дней.

Максим кинул взгляд на часы в правом нижнем углу экрана. Всего половина третьего. Можно рискнуть.

* * *

Свою работу Лена любила. Не просто любила - даже очень любила. Но в то же время - вот ведь парадокс! - каждый раз, когда шли съемки, чувствовала себя в эти дни очень некомфортно, начинала волноваться, суетиться, вечно боялась что-то забыть или не успеть.

- Аленушка, ну что ты так нервничаешь? - успокаивал ее муж. - Все будет в порядке.

- Но как же мне не нервничать? - возражала она. - У меня последний эпизод по расписанию заканчивается только в два часа ночи, это когда же я дома буду? А у Максимки горло болит, нужно проследить, чтобы он обязательно прополоскал его на ночь. И Маша вчера говорила, что очень хочет черешни, надо бы съездить на рынок. А еще у нас сахар кончается, и твой синий костюм надо отнести в химчистку... Как все успеть - ума не приложу!

- Милая, не паникуй, - привычно отвечал Илья. - Слава богу, у нас есть кому заняться и детьми, и хозяйством, с Ксюшей нам повезло.

- Оно конечно, Ксюша у нас золотая... Но я все равно привыкла сама за всем следить...

Точно так же все было и в этот раз. До глубокой ночи она возилась с домашними делами, легла поздно, но вместо того, чтобы тут же заснуть (хотя времени на сон оставалось всего ничего), несколько часов ворочалась, думая то о домашних заботах, то о своей роли. Вот ведь странно: сколько лет она уже в профессии, сколько ролей сыграла, сколько комплиментов получила, сколько хвалебных слов о ней написали в прессе и в Интернете - и ведь не по заказу, за деньги, а искренне, от души, - и все равно каждый раз на площадке она чувствует ту же неуверенность в себе, какую ощущала в студенческие годы. А вдруг именно в этот раз ничего не выйдет? Роль следователя Ольги не такая простая. Ее героиня очень мудрая и знающая женщина, настоящая интеллектуалка. Получится ли у Лены сыграть ее так, чтобы было убедительно, чтобы зрители ей поверили?

В итоге заснула Лена уже под утро. И вдруг увидела во сне квартиру Ильи - ту самую, на Басманной, где он родился, вырос и жил до знакомства с ней. И где она, Лена, один-единственный раз побывала, когда встречалась с Аллой Анатольевной. Только во сне та квартира показалась ей намного больше, и в ней имелась огромная комната без мебели и окон, и из нее во все стороны вели какие-то коридоры, арки, двери... Сначала Лена думала, что комната пуста, но потом заметила Илью - он стоял в углу и рисовал прямо на стене маленькие ладошки. Много-много разноцветных отпечатков детских ручонок.

Увидев мужа, Лена очень обрадовалась. В первую минуту, когда она оказалась в этой темной и мрачной квартире, ей почему-то стало страшно. Но раз Илья здесь, то все в порядке.

- Илья! - Лена поспешила к нему и вдруг в ужасе остановилась, поняв, что перед ней вовсе не Илья, а Максим. И замерла на месте. Что он тут делает? Как сюда попал?

- Я пришел за сыном, - глухо сказал он.

У Лены все внутри похолодело.

- Максим, я не отдам тебе сына! - закричала она. - Уходи!

- Это ты уходи! - засмеялся он. - Это моя квартира, я тут буду жить. И сына оставлю себе, ты никогда его больше не увидишь.

- Мама, мама! - раздались детские голоса. Лена обернулась и увидела Максимку и Машу. Они плескались в бассейне аквапарка под самой горкой. Лена поспешила к ним, хотела сказать, чтобы они немедленно отодвинулись подальше, а то это опасно - кто-нибудь будет съезжать с горки и заденет их. Но сказать она ничего не успела. Максим-старший, точно вампир в кино, перелетел на горку и мгновенно скатился по ней. Поднялась огромная волна, которая захлестнула детей с головой и взметнулась куда-то ввысь, навсегда унося Машу и Максимку...

- Нет! - заорала Лена. - Не-е-ет!!!

- Аленушка! Аленушка, что с тобой? - раздался совсем рядом знакомый сонный голос. - Кошмар приснился? Ты так кричала...

- О господи, господи... - бормотала Лена, прижимаясь к Илье. Сердце все еще бешено колотилось, она никак не могла прийти в себя.

- Ну успокойся, успокойся... - Илья обнимал ее и гладил по волосам, по плечам, по спине. - Все прошло. Это был только сон, просто сон...

- Нет, Илюш, это не просто сон, - качала головой Лена. - Это дурное предзнаменование, знак свыше. С детьми может что-то случиться...

- Типун тебе на язык! Нельзя так говорить... Даже думать о таких вещах не надо! Лучше ляг и еще немного поспи, а то тебе вставать уже через два часа.

Лена послушалась совета, но уснуть больше так и не смогла. Лежала, смотрела в потолок, думала... На душе было очень тревожно.

В результате на Чистые пруды она приехала вся разбитая и настолько усталая, точно был уже конец съемочного дня, а не начало. Впрочем, похоже, она была такая не одна - у всей группы что-нибудь да было не так. Режиссер страдал от головной боли, гример ухитрилась чем-то поранить себе руку, да так сильно, что никак не останавливалась кровь, актер, в эпизоде с которым должна была сниматься Лена, застрял где-то в пробке, осветители ругались на чем свет стоит - обнаружилось, что в автобус с техникой забыли загрузить чуть ли не половину необходимого оборудования. Когда забежавшая на площадку собака запуталась в проводах и, потянув их, уронила камеру со штативом, администратор на полном серьезе предложила на сегодня со съемкой заканчивать - все равно ничего путного не выйдет. И кое-кто ее поддержал - люди искусства народ суеверный. Но, конечно, режиссер их и слушать не стал. Последние дни зимы, натура уходит, а ему непременно нужны были «снежные» кадры, поскольку по сценарию действие происходило под Новый год. Так что работа продолжалась - с огромными перерывами на то, чтобы в спешном порядке решить очередную проблему. Впрочем, в кино всегда так. От команды режиссера «Приготовились!» до команды «Стоп!» проходит максимум несколько минут, зато все остальное занимает долгие часы.

И конечно, утреннее время, когда на бульварах еще малолюдно, они упустили. Вокруг огороженной площадки уже выросла небольшая толпа зевак - молодые мамы с колясками, пенсионеры, влюбленные парочки, явно прогуливавшие занятия в школе или институте, не слишком занятые клерки из окрестных офисов. Кто-то подходил ненадолго и, поглазев немного на артистов и технику, спешил дальше по своим делам, другие застревали надолго.

- Всем приготовиться! - услышала она голос режиссера. - Работаем! Лена, пошла!

Лена неторопливо двинулась по аллее, мимо засыпанного снегом фонтана, по направлению к пруду. Ей нужно было пройти шагов пятнадцать, затем остановиться и оглянуться по сторонам, давая понять зрителю, что она ищет глазами человека, который назначил ей здесь встречу.

Встав около одной из скамеек, она обвела внимательным взглядом лица людей, сгруппировавшихся позади камеры и наблюдавших за съемками. Как вдруг... Этого не может быть! На аллее она явственно увидела лицо Максима. Лицо человека, сгоревшего на пожаре десять лет назад. Он стоял чуть в стороне от толпы, под деревом, пряча руки в карманы, и в упор глядел на нее. Лена вскрикнула, у нее закружилась голова, подкосились ноги, и она тяжелым кулем повалилась на укрытую снегом скамейку.

- Емельяновой плохо! - закричал кто-то за спиной.

- Стоп! - орал режиссер. - Твою-то мать! Что там с ней?

К ней подбежали люди, затормошили, совали под нос что-то остропахнущее, засыпали вопросами... Лена попыталась заверить их, что ничего страшного не произошло, просто мимолетная дурнота, она уже в полном порядке и может работать. Она встала со скамейки, отряхнула пальто, поправила волосы... Однако взглянуть туда, под дерево, все еще боялась. А когда все-таки решилась и посмотрела, там уж никого не было...

Домой в тот день Лена вернулась поздно. Едва поцеловав выбежавших ей навстречу детей, тут же отговорилась, что страшно занята, умчалась в спальню, плотно закрыла за собой дверь, достала мобильный, но набрать номер не успела, телефон зазвонил сам. На дисплее высветилась надпись «Сейфуллин».

- Слушаю, товарищ полковник, - это было сказано не без кокетства. - Да, я уже дома, доехала. Не беспокойтесь... Хорошо, не беспокойся. И вообще, спасибо вам... тебе. Хорошо. Потом так потом. И тебе всего хорошего.

Отсоединившись, она принялась в который уж раз за вечер набирать номер на мобильном. К счастью, в этот раз ей ответили.

- Катя! - закричала Лена в трубку. - Ну наконец-то! Я уже волноваться начала. Звоню-звоню, а ты все не подходишь.

- Подумаешь, уже и ванну принять нельзя... - услышала она шутливое ворчание подруги.

Вот уже несколько лет Катя жила в Чехии, в небольшом городке Простеджове в сорока километрах от Праги. Ее муж Вашек, Вацлав Журек, был шеф-поваром. Как-то раз, путешествуя на автомобиле по Чехии, Катерина перекусила в придорожном ресторане и пришла в такой восторг от утопенце с репчатым луком и соленым огурцом, что решила выразить свое восхищение лично повару. И хотя объяснялись они на ломаном английском, который оба знали весьма неважно, но прекрасно поняли друг друга. И Вацлав уже не отпустил Катю от себя, в Россию она из той поездки не вернулась.

- Катенька, милая, мне очень нужна твоя помощь!

- Ленок, да что случилось-то? - подруга испугалась не на шутку.

- Кать... Ты, конечно, скажешь, что у меня опять бред и психи... Может, так оно и есть, я просто накручиваю себя на пустом месте. И я буду рада, если это окажется так.

- Постой, подруга, я что-то ничего не понимаю. Ты можешь излагать более внятно?

- Катюш... Можно я пришлю к тебе детей?

- Подожди, опять не пойму. Ты хочешь приехать ко мне с ребятками? Приезжай, конечно!

- Нет, я сама не приеду. Их Ксюша привезет.

- Гм... Ну Ксюша так Ксюша. Пусть привозит, если надо. Когда их ждать?

- Я тебе позвоню, но мне хотелось бы чем скорее, тем лучше. Паспорта у них в порядке, нотариально заверенное согласие родителей на поездку и шенгенская виза есть...

- Но ты мне хоть объяснишь, что случилось? А то ведь я лопну от любопытства!

- Понимаешь, Кать, я сегодня видела дурной сон, а потом... - начала Лена, но договорить не успела. - Извини, там, кажется, Илья пришел, а я не могу при нем это рассказывать. Я тебе перезвоню!

* * *

- Илюш, у тебя там где-то телефон звонит, аж надрывается! - крикнула Лена из кухни.

Телефон? Ах да, верно, он же забыл вытащить его из куртки. Илья отложил каталог осенней парижской выставки современного искусства, который внимательно изучал, и поспешил в прихожую. Но пока добежал, пока шарил по карманам куртки, доставая сотовый, звонок уже умолк.

Он вынул телефон, нажал кнопку последних вызовов и узнал, что звонил Белозерский. Пока Илья размышлял, стоит перезванивать или нет, телефон запиликал вновь.

- Здравствуй, Илья Сергеевич. - Голос у Белозерского звучал, как всегда, благодушно, однако Илья за десять лет сотрудничества с ним уже прекрасно понял, насколько обманчиво это впечатление. - Ну, как дела твои?

- Спасибо, вашими молитвами, - отвечал Илья. Последнее время он почему-то часто стал пользоваться этой фразой из бабушкиного лексикона.

- Не передумал еще? Может, все-таки заключишь со мной новый контракт?

- Анатолий Владимирович, - вздохнул Илья, - ну сколько же можно об этом говорить? Вы знаете, насколько я вам признателен за все то, что вы для меня сделали, но...

- Ладно, ладно, - рассмеялся собеседник. - Помню я все наши разговоры. Так просто, на всякий случай спросил, может, ты передумал... В общем, проехали. Дело у меня к тебе.

- Я вас слушаю. - Илья присел на банкетку для надевания обуви, догадываясь, что разговор может затянуться.

- Помнишь, у тебя когда-то директором была некая Николаева... Мария, кажется?

- Марина, - машинально поправил Илья. - Конечно, прекрасно помню.

- Вы с ней вроде друзья, насколько я знаю?

Илья замялся:

- Ну... Были хорошими друзьями, да. Но теперь несколько разошлись.

- Тут такое дело, Илья Сергеевич... В общем, эта Марина недавно дала интервью журналистам и заявила, что последние годы только и делала, что разыскивала твои малоизвестные картины. Ранние, те, что ты когда-то кому-то дарил, ну и так далее. Как ты думаешь, много ли этого добра она может нарыть?

- Надо подумать... - Илья почесал переносицу. - Институтские работы считать?

- И школьные тоже.

- Ну... Тогда я даже не знаю... Много, наверное. Но Анатолий Владимирович, разве это может быть кому-то интересно? Это же просто ученическая мазня...

- Ты не забывай, Илюша, что я из тебя сделал не просто большого, а великого художника! - В голосе Белозерского зазвучали металлические нотки. - Ты хоть сам-то знаешь, сколько стоят твои картины?

- У меня для этого есть Гуля, - усмехнулся Илья. - Цифры - это ее дело, а мое - кисти и краски.

- Ну так спроси у Гули, она тебе скажет... Да, ранние работы стоят дешевле, но это все равно работы Ильи Емельянова. И потом, насколько я понял, речь идет не только о школярской мазне. Помнишь такие картины, как «Осенний пейзаж» и «Подснежник»? Марина утверждает, что они у нее.

- Да, такое вполне может быть...

Илья смутно припоминал, что из Испании, куда они ездили к этому олигарху (как его, Афанасьеву, что ли, который еще вынудил его продать «Ладошку»), картины забирала Марина. И действительно вроде бы привезла ему не все. «Пиковую даму» и «Камиллу» она точно ему вернула. А вот остальные действительно могли остаться и у нее.

- В общем, я связывался с ней, - продолжал Белозерский. - Предложил продать все картины мне, назначил хорошую цену. Но она отказалась, представляешь?

- Да, это на нее похоже...

- Слушай, Илья Сергеевич, может, ты с ней поболтаешь на эту тему? Уговоришь, так сказать, по старой дружбе, а?

Илья снова замялся. Почему-то каждый раз, когда нужно было отказать кому-то, он всегда ощущал неловкость. И постоянно ругал себя за это. Стыдно сказать, полвека на свете прожил, а так и не научился говорить «нет».

- Я попробую, Анатолий Владимирович, - выдавил он из себя наконец. - Но обещать ничего не могу. Все-таки мы уже давно не общаемся.

Закончив разговор с Белозерским, он заглянул в кухню, где Лена хлопотала уже с самого утра - к обеду они ждали в гости Славу Буковского.

- Я на запах пришел, - заявил Илья. Действительно, ароматы по всей квартире стояли просто головокружительные.

- Ну, так уж и быть, возьми пирожок, - Лена кивнула на большое блюдо, покрытое полотенцем.

Илья не заставил себя упрашивать, тут же присел к столу и с удовольствием вонзил зубы в румяное тесто.

- Все-таки такой еды, как дома, ни в каком ресторане не подадут, - констатировал он. - Эх, жалко, ребят дома нет...

- Да уж, - засмеялась Лена, перемешивая салат. - Максимка бы сейчас уже наверняка половину пирожков с мясом умял. А Машка бы всю вишню из начинки потаскала... Ладно, что-то мне подсказывает, что у Кати в гостях они с голоду не умрут.

- Да уж, на Вашековой стряпне оголодать трудно, - согласился Илья. - Аленушка, но я что-то до сих пор никак не могу понять, почему Катя так внезапно вызвала их к себе. Прямо за два дня ты собрала ребят и отправила...

- Да там у них погода хорошая, - отвечала Лена, не поднимая головы от салата. - Весна уже настоящая... Вот я и подумала: а почему бы и нет? Пусть ребята отдохнут, свежим воздухом подышат. Я бы сама с ними поехала, да не могу, у меня скоро опять съемки начнутся. Ну вот, все готово, пойду переоденусь.

Слава, как всегда, был пунктуален, он прибыл ровно в пять минут четвертого. Поцеловал Лену, вручив ей огромный букет темно-красных роз со стеблем не меньше метра длиной, обнял Илью, похлопал его по плечу.

- Держи, старик! Твой любимый, - проговорил он, отдавая другу бутылку коньяка «Курвуазье». - А что-то мелких не видно, куда они попрятались?

- Мелкие у нас отдыхать уехали, - отвечала Лена, опуская лицо в цветы и с удовольствием вдыхая аромат. - Надо же, привозные, а как пахнут!

- Постой, как же это? Разве у них уже начались каникулы?

- Нет, до них еще неделя. Но ничего страшного, отдохнут подольше. Не думаю, что они пропустят нечто важное. Все равно перед каникулами в школе уже никакого нового материала не дают, только контрольные устраивают.

- Вот ведь повезло ребятам с родителями! - засмеялся гость. - Если б моя мама в свое время так говорила: «Не ходи, сынок, в школу, что там делать на этих контрольных? Съезди-ка лучше отдохни!» И далеко вы их отправили-то?

- Да нет, не очень, - улыбнулась Лена. - Илюш, будь другом, принеси мне большую китайскую вазу, пожалуйста. А ты, Слава, что стоишь? Раздевайся, проходи. Давайте прямо за стол, а то у меня такой аппетит разыгрался, пока готовила...

- Да, признаться, и у меня тоже, как только носом повел, - шутил гость. - Пахнет так, что на первом этаже чувствуется. Да что там на первом этаже - на улице. Это ведь твои фирменные пирожки, да?

- И пирожки тоже...

Семейный обед прошел отлично, гость остался сыт и очень доволен, долго прощался и все не хотел уходить. Когда Слава наконец покинул гостеприимный дом лучшего друга и Лена принялась убирать со стола, в кармане ее фартука зазвонил мобильный. Взглянув на экран, она тотчас вышла из комнаты. Илью это насторожило. Что такое? Обычно жена никогда не скрывала от него своих разговоров... Странно она ведет себя последнее время.

Говорила Лена долго, так долго, что Илья уже не мог думать ни о чем другом. Он мерил шагами комнату, где на столе еще оставались остатки пиршества, и с трудом боролся с желанием подкрасться к двери спальни, где закрылась жена, и подслушать ее разговор. Наконец, когда Лена вышла, он сразу понял, что она взволнована, хотя и пытается всеми силами скрыть это. Жена улыбалась, делала вид, что все в порядке, но на ее виске предательски подрагивала жилка - это был первый признак сильных чувств.

- Что-то случилось? - спросил он.

- Нет, ничего! - Лена принялась убирать со стола посуду. Но руки ее дрожали, и одна из тарелок, выскочив, грохнулась на пол.

Когда жена ушла в кухню, Илья не выдержал, метнулся в спальню и схватил ее телефон, оставленный на прикроватном столике. Презирая самого себя за этот поступок, он все же нажал кнопку и посмотрел, от кого был последний вызов. «Сейфуллин» - значилось на экране. От досады Илья ударил кулаком по стене.

- Кто тебе звонил? - строго спросил он, входя в кухню.

Лена, засыпавшая порошок в посудомоечную машину, подняла голову, лицо ее было растерянно. Она промолчала.

- Алена, что у тебя с Сейфуллиным? - четко выговаривая слова, произнес Илья.

Жена совсем смутилась:

- Откуда ты знаешь о Сейфуллине?

- От Славы, - он не стал скрывать. - Пока ты готовила чай, он по секрету рассказал мне, что тебя видели в ресторане с его коллегой, полковником Сейфуллиным. Это твой любовник?

- Илья, ну что ты такое говоришь? - возмущенно оправдывалась Лена. - Поверь, это совсем не то, что ты подумал. У нас с Русланом чисто деловые отношения. Дело в том, что...

- С Русланом! Он уже для тебя Руслан! - перебил Илья, не дослушав. - Значит, Слава прав - ты действительно мне изменяешь. Ну, конечно, впрочем, чему тут удивляться... Ты молодая, красивая, звезда экрана. А я уже просто старый трухлявый пень, годный только на свалку. Правда, у меня есть особняк, деньги и популярность. Только это тебя со мной и примиряет.

- Как тебе не стыдно! - не выдержав, повысила голос Лена. - Как ты можешь так говорить?

- А как ты можешь мне врать? - тоже крикнул в ответ Илья. - Ты сейчас целых двадцать пять минут ворковала по телефону с этим самым твоим Русланом. Или ты скажешь сейчас, что просто консультировалась с ним по поводу своей роли? Ну что, это так, да? И ты можешь в этом поклясться? Здоровьем детей?

- Нет! - крикнула она. - Ты прав - я говорила с Русланом совсем не о фильме. И клясться здоровьем детей я не буду! Ни за что не буду.

Илья посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но сдержался и вышел вон из кухни.

* * *

Получив сразу два заказа одновременно, Макс отчего-то сразу решил, что с первым из них не возникнет никаких проблем, а вот со вторым придется повозиться. Первый сайт нужно было делать для начинающей писательницы, как понял Максим, дочки или любовницы богатого человека, выпросившей у своего «папика» (в прямом или переносном смысле) новую игрушку.

Вторым клиентом оказалась не слишком большая, но твердо стоящая на ногах российская фирма, производившая специальный инструмент для работы по камню. У нее уже существовал свой сайт, но старый и неудачный. Заказчики говорили, что сменили уже третьих исполнителей, поскольку двумя предыдущими остались недовольны. Принимаясь за этот заказ, Макс был уверен, что такие клиенты выпьют из него всю кровь, и неизвестно еще, примут ли работу... Однако согласился - он был еще не настолько раскрученным специалистом, чтобы позволить себе роскошь выбирать заказы и отказываться от тех, которые ему не нравятся.

И все вышло совсем не так, как он предполагал. Фирму вполне устроил один из трех вариантов дизайна, его лишь немного усовершенствовали. Готовую работу приняли почти сразу, остались довольны и расплатились с ним быстро и полностью, без всяких отговорок и проволочек. Зато «писательница» устроила ему «веселую» жизнь по полной программе. Ей ничего не нравилось, она капризничала, придиралась ко всему и забраковывала все, что он ни предлагал. Макс и его виртуальный коллега-программист уже прокляли все на свете за то, что связались с этим заказом.

В один из вечеров Максим почувствовал, что уже одурел от сидения за компьютером, что от розового цвета, цветочков и обнимающихся парочек на писательском сайте его уже просто тошнит. Решив, что на сегодня с работой надо завязывать, он выключил комп, налил себе пива из холодильника и устроился на диване перед телевизором. Шли новости, сначала общие для всей страны, потом городские. Драматическая история о маленькой девочке, выпавшей из окна, сменилась трогательным репортажем о рождении в Московском зоопарке детеныша двупалого ленивца. Как вдруг...

«Только что мы получили новое сообщение, - с тревогой в голосе проговорил молодой черноглазый диктор. - Знаменитый художник Илья Емельянов и его супруга, известная актриса Елена Емельянова, были сегодня днем в экстренном порядке госпитализированы со странными симптомами. Ни характера их заболевания, ни его причин врачи установить пока не могут. Однако состояние Емельяновых очень опасное, возможно, даже критическое. Для оказания срочной помощи их обоих было решено переправить на самолете за рубеж, в одну из клиник Швейцарии. Пока совершенно непонятно, с чем пришлось столкнуться семье художника. Что это - новое, пока еще неизвестное науке заболевание или преступление, покушение на их жизнь? На всякий случай правоохранительные органы взяли это дело под свой строгий контроль и как раз в данный момент внимательно осматривают квартиру Емельяновых. Нам удалось взять интервью у руководителя группы, генерал-майора милиции Владислава Буковского».

В кадре показали улицу перед старинным, но, очевидно, недавно отреставрированным двухэтажным особняком. Над непрозрачными зеркальными витринами нижнего этажа можно было увидеть вывеску с красивой дизайнерской надписью «Галерея Мax». Перед входом в галерею стоял дядя Влад, к нему со всех сторон тянулись микрофоны с символикой разных телеканалов:

«Владислав Николаевич, пожалуйста, объясните, что же произошло с Емельяновыми? - спрашивала бойкая журналистка, стриженная очень коротким ежиком. - Ходят такие противоречивые слухи...»

«Пока еще рано делать какие-либо выводы», - уклончиво отвечал генерал.

«Но это ведь не болезнь, а покушение - раз делом занялась милиция?» - не унималась корреспондент.

«Ответить на ваш вопрос я не имею права, в интересах следствия вся информация пока засекречена, - говорил Владислав. - Могу сказать только то, что взял это дело под строгий контроль и буду наблюдать за его ходом лично. Илюша Емельянов - мой лучший друг, и если станет известно, что кто-то покушался на него и его семью, я сделаю все, чтобы установить и разыскать этого человека...»

Кадр сменился, на экране начался уже какой-то другой репортаж, но Максим все никак не мог прийти в себя от услышанного, так был потрясен. Чуть не опрокинув пиво, он подскочил, метнулся к компьютеру, снова включил его.

- Ну, загружайся же, загружайся, быстрее! - полуумолял-полукричал он, дожидаясь, пока на мониторе наконец возникнет стартовая страница Интернета - поисковая система, где всегда можно найти свежую сводку новостей.

Известие о странном происшествии уже взбудоражило виртуальный мир. Интернет кишел различными предположениями от наиболее правдоподобных (пищевое отравление) до совершенно фантастических (радиационная атака) и обрывками информации, большей частью не проверенной и сомнительной. Пользователи обсуждали сенсацию, спорили, выкладывали многочисленные подборки об Илье и Лене со множеством фотографий, подробным описанием их жизни и многочисленными слухами, которыми любая значительная фигура всегда обрастает подобно тому, как обрастает ракушками днище старого корабля. Но все это Максу было уже давно знакомо и известно. Сколько бессонных ночей он сам провел, собирая подобный материал! Его собственная подборка наверняка была полнее, чем самая обширная из сделанных недавно. Так что ничего нового Всемирная сеть ему пока не сообщила. Собственно, по большому счету, Макса интересовало только одно - состояние отца и Лены. Живы ли они, удалось ли им помочь? Но это пока никому не было известно.

До самого вечера он просидел за компьютером, штудируя новости и отвлекаясь только на то, чтобы посмотреть телевизор. Информация поступала самая противоречивая. Сначала в Интернете кто-то написал, что Илью врачи спасли, а Лену - не сумели. Затем сказали, что все наоборот - как раз Елену вернули к жизни, а Илья умер на операционном столе. Далее сообщили, что оба живы и опасность миновала. А следом пришло уже официальное сообщение из швейцарской клиники, которое мгновенно распространилось по Интернету - несмотря на то, что врачи отчаянно боролись за жизнь супругов Емельяновых, помочь им так и не удалось. И Илья, и Лена скончались - с интервалом в три с половиной часа. Причиной их смерти стало необратимое разрушение печени, происхождение которого установить пока не удалось.

Влад позвонил ему на следующее утро.

- Знаешь? - спросил он вместо приветствия.

- Да, читал в Интернете, - ответил Максим.

- Что ж, прими мои соболезнования. Видишь, все случилось даже быстрее, чем мы предполагали.

- Владислав Николаевич, что с ними произошло? Вы говорили о больном сердце отца, но убило его не сердце, а печень. Так же, как и Лену. Это ведь вы?.. Это ведь вы с ними это сделали, да?

- Тихо, не ори на меня! - рявкнул генерал. - Неприятностей захотел? Все наши договоренности остаются в силе. Посиди тихо месяц-полтора, потом, когда я тебе дам команду, заявишь, как мы и решили, свои претензии на наследство.

- А как же дети? - хмуро спросил Макс. - Они, насколько я знаю, остались живы.

- А это не твое дело, - буркнул генерал и отключился.

Через несколько дней в Интернете появился ролик с записью похорон художника Емельянова и его жены Елены. Их погребли здесь же, в Швейцарии, - такова была последняя воля покойного. Занималась похоронами, к удивлению многих, первая жена покойного, Алла Анатольевна Емельянова, даже в горе остававшаяся ослепительно красивой, что не ускользнуло от внимания оператора, часто снимавшего ее крупным планом. На завершающем кадре ролика детская рука клала на каждый гроб по дюжине гвоздик - одиннадцать белоснежных и одну ярко-красную. Как кровь.

* * *

Офис Белозерского располагался в новом бизнес-центре на Никольской улице, что каждый раз вызывало у Марины приступ зависти. Да уж, красиво жить не запретишь! Ей бы столько денег...

Она подъехала туда ровно к назначенному часу, оставила машину в подземном гараже и, пока поднималась на нужный этаж, уже успела устать от вопросов бдительной охраны - им все не давала покоя картина, которую она принесла с собой.

Белозерский встретил ее очень приветливо. Ну, еще бы! Сколько он просил, сколько умолял ее, чуть ли не угрожал, чтобы она продала ему хранящиеся у нее полотна Ильи Емельянова. Но Марина была непреклонна. Она с удовольствием общалась с прессой и вообще рассказывала направо и налево, что собрала практически все малоизвестные полотна Ильи, посвятив этому несколько лет жизни. Однако показывала широкой публике и разрешала фотографировать только две из них - «Осенний пейзаж» и «Подснежник», остальные прятала. И вести хоть какие-то переговоры о продаже отказывалась наотрез. Это было частью ее плана.

Попивая чай нарочито неторопливо, чтобы позлить Белозерского, Марина болтала, не закрывая рта. Темой разговора была, конечно же, внезапная кончина Ильи Емельянова и его жены. Тайна этой гибели по-прежнему не была разгадана. Странным выглядело и то, что исчезли дети Емельяновых, девятилетний Максим и семилетняя Маша. Журналисты предполагали, что опекуны специально спрятали детей получше, опасаясь - и не без оснований, - что их родители были убиты.

Белозерский из вежливости поддерживал беседу, но видно было, что ему не терпится перейти к делу. Он постоянно бросал быстрые взгляды на аккуратно запакованную в бумагу картину, которую она принесла с собой. По правде сказать, Марине тоже хотелось бы поскорее покончить с этим. Как бы отлично она ни держала себя в руках, но внутреннюю дрожь все-таки испытывала. Мало ли что... Однако спешить не следовало, иначе Белозерский поймет, насколько она заинтересована в продаже картины, а этого категорически нельзя допустить.

Бизнесмен не выдержал первым.

- Прошу прощения, Марина Михайловна, - проговорил он, кинув быстрый взгляд на часы, - но у меня очень мало времени. С вашего позволения, я хотел бы ознакомиться с тем, что вы мне привезли.

- Хорошо, - кивнула Марина. Сделала последний глоток чая, неторопливо поднялась, так же неторопливо стала распаковывать картину размером примерно полметра на сорок сантиметров. Аккуратно сложила бумагу и только после этого развернула полотно на сто восемьдесят градусов, показывая его Белозерскому. Тот поправил очки и только что не носом уткнулся в холст.

- Никогда не слышал об этой работе, - пробормотал он.

- Ничего удивительного, - спокойно отвечала Марина. - Она же из ранних... Это полотно Илья написал меньше чем через год после окончания Строгановки и подарил его на день рождения своей сокурснице Светлане Шаниной. Картина называется «Сновидения под луной».

Это название к работе Максима она придумала сама и очень им гордилась.

Изучая подпись, Белозерский пользовался мощной лупой. Марина наблюдала за ним со снисходительной улыбкой на лице, но внутри все-таки ощущала неприятный холодок.

- Мне нужно будет показать картину экспертам, - заключил Белозерский.

- На здоровье, - она пожала плечами. - Только сомневаюсь, что вы найдете эксперта, который будет лучшим специалистом по творчеству Емельянова, чем я.

- А вы, значит, ручаетесь, что это именно его картина?

- Ну конечно же! Я собственными глазами наблюдала, как он над ней работал.

И тут произошло что-то странное. В первый момент она просто не поняла, что случилось и почему вдруг в кабинете Белозерского появились эти люди.

- Марина Михайловна Николаева, - сказал один из них. - Вы задержаны по подозрению в ряде преступлений.

- Что вы несете? - крикнула она, удивившись тому, что ее голос, обычно низкий, вдруг сорвался на визг. - Вы не имеете права! Это подлинная картина!

- Картина поддельная, - возразили ей. - Это подтверждает сам ее автор, Михаил Смирнов, он же Максим Емельянов. Но дело не только в картине. Вам будет предъявлено обвинение в организации двух убийств, а также в организации покушения на убийство нескольких человек.

Кабинет Белозерского вдруг потерял свои очертания и стал расплываться, потом вдруг очень близко перед ее глазами оказался почему-то дорогой дубовый паркет. Впервые в жизни сильная женщина Марина Николаева упала в обморок.

* * *

Максиму очень хотелось, чтобы эта финальная встреча произошла у них дома. В старой квартире на Басманной, где он родился и провел свое детство. Где он так и не сумел побывать. Где до сих пор жила мама. Но Алла отказалась принимать их у себя и сама на встречу не поехала.

- Знаешь, после того спектакля, который мы разыграли, снимая фильм о похоронах Ильи и Лены, я до сих пор в себя прийти не могу, - пожаловалась она сыну. - Ты уж извинись перед ними за меня, что я не приеду, хорошо? А с тобой мы встретимся и простимся отдельно, вдвоем.

Так что собрались в знаменитом особняке, который Максу наконец-то довелось увидеть воочию, а не по телевизору. Том самом особняке, где находилась галерея, названная его именем.

Дом Емельяновых выглядел красивым и уютным. Впрочем, было бы странно, если б было иначе, подумалось Максу. Это при таких-то возможностях, как у отца, и при таком вкусе, как у Лены... Общаясь с ней, он невольно прислушивался к собственным ощущениям и с удовольствием отмечал, что от былой страсти к ней не осталось и тени. Теперь эта молодая женщина стала для него не бывшей возлюбленной, когда-то разбившей его сердце, а верной и любящей женой его отца. Ну и, конечно, умным и изобретательным партнером по тому трудному и смертельно опасному делу, с которым они, несмотря ни на что, справились. И справились с честью.

Странные чувства испытывал Максим и по поводу собственного сына. Да, он готов был признать, что этот милый и сообразительный мальчишка весьма ему симпатичен, но не более того. Но никакого голоса крови или чего-либо подобного в его душе не звучало. И сердце, и рассудок отказывались воспринимать Максимку как собственного сына. Только исключительно как сводного брата - точно так же, как и сестру, хорошенькую вертлявую Машку, с которой он быстро подружился. Впрочем, с Максимкой тоже. О сложных родственных связях детям решено было ничего не сообщать. Просто сказали, что Макс их старший брат. Все думали, что он умер, а он оказался жив. Вот такое, ребятки, бывает в жизни.

Когда домработница Ксюша наконец увела детей спать, они остались втроем - Макс, отец и Лена. И, конечно же, разговор снова вернулся к той удивительной, страшной, трагичной, но так счастливо закончившейся истории, которая с ними произошла.

У Ильи до сих пор не укладывалось в голове, что за всем этим кошмаром стояли два человека, которых он привык считать самыми близкими себе людьми, самыми своими лучшими и дорогими друзьями - Марина Николаева и Владислав Буковский. Ему трудно было поверить даже в то, что именно Владислав, Славка, как привык называть его Илья, стал любовником его первой жены, утаивая ото всех близкие отношения с Мариной.

Когда Максима обвинили в изнасиловании Ани Дорошиной - обвинили, как теперь все уже поняли, по ошибке, практически незаслуженно, - именно Марина стала инициатором поджога, мнимой смерти Макса и реальной смерти двух парней, Яра и Гочи. Владислав исполнил ее замысел потому, что Марина его шантажировала - и было чем. Сейчас выяснилось, что его внешне безупречная репутация была лишь видимостью, на деле же Буковский совершил столько должностных преступлений, что одно перечисление их заняло бы, наверное, несколько часов. Но до поры до времени все было шито-крыто, Владислав делал карьеру и стремительно пер вверх, дойдя до кресла в министерстве и чина генерала. Именно на этом месте он совершил ошибку, чуть было не попавшись на обвинении в коррупции. Кое-как он отмазался, но потерял при этом все, что имел, остался ни с чем. Квартира в центре, дом в Подмосковье, машины, антиквариат - все ушло практически с молотка, поскольку сумма, которую ему нужно было собрать для спасения собственной шкуры, оказалась действительно огромной. Убийство Емельяновых должно было стать его лебединой песней. Владислав понимал, что все равно рискует в любую минуту быть разоблаченным, и потому решил успеть выйти в отставку сам. Но сначала нужно было подготовить для этого почву, заработав денег как можно быстрее и как можно больше. Тут-то и возникла Марина со своим планом, озлобленная, измотанная своей ненавистью к Илье, своими обидами на него, которые она специально растравляла в душе все эти годы. И хотя последнее время ее профессиональные дела шли откровенно неважно, деньги для Марины были не главным - она жаждала мести. А Буковский гнался прежде всего за выгодой. И ради нее не собирался останавливаться ни перед чем.

Владислав планировал, побывав в гостях у Емельяновых, подсыпать в соль полипротоксин и отравить всю семью сразу, включая Машеньку и Максимку. Возможно, так бы оно и случилось, если бы Макс не подслушал обрывки его телефонного разговора с Мариной и не навел бы справки. Сложив воедино все кусочки мозаики, Максим заподозрил, что отцу угрожает опасность. Он принял решение встретиться с Леной и поговорить с ней - хотя бы для того, чтобы выяснить, действительно ли Илья смертельно болен.

Увидев Макса во время съемок, Лена сначала очень испугалась. Потребовалось много времени, чтобы она пришла в себя и смогла выслушать Максима. Конечно, информация о болезни Ильи оказалась лишь блефом, ничего такого на самом деле не было. Тогда Макс поделился с Леной своими подозрениями. Больше всего их насторожило то, что дата, которую называл Буковский по телефону, точь-в-точь совпадала с тем днем и временем, на которое он был приглашен в гости к Емельяновым. Лена еще больше перепугалась, но вовремя вспомнила о человеке, который мог бы им помочь, - консультанте милицейского сериала Руслане Сейфуллине.

Им повезло. Полковник оказался порядочным человеком, который к тому же вел борьбу с коррупцией в рядах милиции. Он очень заинтересовался этой историей и, тщательно проанализировав все факты, решил на свой страх и риск установить в квартире Емельяновых несколько камер скрытого наблюдения. Что и было сделано в тот момент, когда Илья отсутствовал в особняке. На всякий случай Лена решила пока ничего ему не говорить - за что и поплатилась сценой ревности и семейной ссорой.

Одна из камер зафиксировала, как Владислав подсыпает в соль яд. И дальше все пошло по плану, разработанному Сейфуллиным и его коллегами, которые не пожалели усилий, чтобы разоблачить «оборотня в погонах» такого масштаба, как Буковский. Илья, которого к тому времени уже полностью ввели в курс дела, согласился финансировать операцию. Именно он оплатил всю инсценировку собственной псевдоболезни и псевдосмерти, куда входил и телевизионный репортаж, и шумиха в Интернете, и ролик о мнимых похоронах, в создании которого приняла активное участие Алла. Узнав от сына, что происходит, она сначала была шокирована и долго не могла поверить в то, что за всем этим стоит Владислав, человек, которого она так любила. Однако факты выглядели неопровержимо, и после долгих колебаний Алла встала на сторону сына. А получив доказательства его невиновности в смерти Ани, сама вызвалась дать показания по делу десятилетней давности.

После того как скрытые камеры снова зафиксировали, как Буковский подменяет отравленную соль именно в тот момент, когда руководимая им группа осматривает дом Емельяновых, улик на Владислава набралось достаточно. А вот против Марины ничего не было - до тех пор, пока она не отправилась к Белозерскому продавать поддельную картину. Это была роковая ошибка заговорщиков. Сама Марина считала, что с этим нужно подождать, но Владислав настаивал - ему срочно нужны были средства на поиски неизвестно куда исчезнувших детей Емельяновых. Срочность лишила его осторожности: не стал Влад углубляться в мысли о странном решении Ильи сделать распорядителем похорон бывшую жену, а не близкого друга. В конце концов Марина согласилась и именно на этом и погорела.

Вся семья Емельяновых с тревогой ожидала суда. Процесс вышел шумным, бурно обсуждался в Интернете, о нем писали газеты и вело репортажи телевидение. Слушание дела продолжалось несколько дней, после чего было вынесено справедливое решение. И Буковский, и Марина по совокупности статей Уголовного кодекса были приговорены к пятнадцати годам лишения свободы каждый с отбыванием срока в колонии строгого режима. К Алле, хотя ее и признали соучастницей преступлений, совершенных в 1999 году, были снисходительны. Решающую роль в этом сыграли слова матери покойного Ярослава Мукасея. «Она мать, - сказала журналистам несчастная женщина. - И всеми силами спасала своего сына, который к тому же ни в чем не был виноват. Я бы на ее месте сделала то же самое». Алла получила два года условно. Максиму же повезло больше всех. Его невиновность в деле Ани Дорошиной была полностью доказана, неоценимая помощь следствию в современных делах - учтена. Так что Макс отделался лишь крупным штрафом за то, что жил и путешествовал с чужими документами.

Когда все закончилось, он приехал к отцу и Лене. И не с пустыми руками - Максим привез с собой ту самую картину, которую рисовал когда-то, думая об отце, и которая сыграла такую важную роль в финальной части этой истории.

- Я решил подарить эту работу тебе, - сказал он.

Илья обнял сына.

- Прости меня. Я очень виноват перед тобой, - пробормотал он.

- Да пустое, пап, - отмахнулся Макс, отстраняясь. - Что было, то прошло. Я и сам во многом виноват...

Только в самолете он вспомнил, что забыл сказать отцу самое важное - как называется его картина. Пришлось по приезде отправлять эсэмэску.

Эпилог

Осень 2012 года

Самолет из Москвы прибыл в Эдмонтон точно по расписанию.

Максим прохаживался по зданию аэропорта в некотором волнении, он беспокоился за маму. Как она долетела, все ли в порядке, как перенесла дорогу?

Но тревоги оказались напрасны. Когда Алла, получив багаж, наконец направилась к нему, он по одному ее виду понял, что беспокоиться не о чем. Лицо Аллы так и сияло счастьем.

- Господи, Максимка, неужели я здесь, с тобой? Просто не верится...

Она постоянно повторяла эту фразу - и когда садилась в его машину, и когда увидела его дом (правда, купленный в кредит, но собственный и очень уютный).

- Какой же ты молодец, Максимка, - ахала она. - А я и не думала, что, открыв свою дизайнерскую студию, ты будешь так хорошо зарабатывать.

- Ну, что ни говори, я все-таки папин сын, - отвечал он. - А это хорошая реклама. Ну и потом, скажу без ложной скромности, кое-какие способности я от него все-таки унаследовал... Ты проходи, располагайся. А когда отдохнешь и у тебя будет настроение, я тебя кое с кем познакомлю.

- Это девушка? - с улыбкой поинтересовалась Алла.

- Нет, это мужчина, - машинально ответил сын и, увидев, как округляются от ужаса мамины глаза, рассмеялся: - Успокойся, это совсем не то, что ты подумала! Я не сменил здесь ориентацию. Про девушку мы с тобой еще поговорим, это отдельная тема... А мужчину я хочу познакомить именно с тобой. Его зовут Стефан, он четыре года назад овдовел и до сих пор так и не женился... Кстати, по специальности он историк моды, думаю, тебе будет, о чем с ним поговорить.

- Я совсем не против! - Алла кокетливо улыбнулась и непроизвольно бросила взгляд в зеркало. - Но сначала я хотела бы распаковать свои вещи и отдать тебе подарок отца.

Увидев, что она держит в руках, Макс тихо ахнул. Это была картина Ильи Емельянова - та картина, которую он, Максим, лучше всех знал и, по понятным причинам, больше всех любил.

- Откуда она взялась? - недоумевал он. - Отец же продал «Ладошку» много лет назад в частную коллекцию?

Алла рассказала, что после возвращения старшего сына в Канаду Илья разыскал покупателя и выкупил у него картину, хотя тот и заломил бешеную цену.

- Они с Леной решили, что «Ладошку» обязательно надо отдать тебе, - сообщила мама. - Хотя перевезти ее за границу оказалось очень непросто. Такая морока, столько бумаг пришлось оформлять - ужас! Да, отец просил передать, что эта картина станет твоим талисманом и обязательно принесет тебе счастье.

- Спасибо, папа, - прошептал Макс. В носу вдруг почему-то защипало, и глаза повлажнели. Хорошо, что мама была в другой комнате и не видела этого.

- Что ты говоришь? - крикнула она из спальни. - Я не слышу?

- Да ничего, - отмахнулся он. - Так, ерунда. Пойдем куда-нибудь перекусим?

Content

Рой Олег Юрьевич Галерея «Максим»

Рой Олег Юрьевич Галерея «Максим»

Галерея «Максим»

* * *

* * *

* * *

Выйдя из кабинки, Лена снова увидела Катю, красившую губы перед зеркалом, и очень обрадовалась этому. Ей почему-то было очень страшно оставаться одной, тем более не хотелось этого сейчас, когда показалось, что в этой толпе конкурентов она нашла родственную душу.

* * *

* * *

* * *

Часть 2

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Часть 3

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог