Семенов Юлиан

Лем Станислав

Лимонов Эдуард

Монтальбан Мануэль Васкес

Нагибин Юрий Маркович

Жильяр Пьер

Шаша Леонардо

Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

Издание Московской штаб-квартиры Международной ассоциации детективного и политического романа

Гпавный редактор ЮЛИАН СЕМЕНОВ

Редакционный совет: Виктор АВОТИНЬ, поэт (СССР) Чабуа АМИРЭДЖИБИ, писатель (СССР), Карл Арне БЛОМ, писатель (Швеция) Виктор БОССЕРТ, менеджер (СССР) Мигель БОНАССО, писатель (Аргентина), Владимир ВОЛКОВ, историк (СССР) Лаура ГРИМАЛЬДИ, писатель (Италия), Павел ГУСЕВ, журналист (СССР) Вальдо ЛЕЙВА, поэт (Куба) Роже МАРТЕН, писатель (Франция) Ян МАРТЕНСОН, писатель, зам. генерального секретаря ООН (Швеция) Андреу МАРТИН, писатель (Испания) Александр МЕНЬ, протоиерей (СССР) Никита МОИСЕЕВ, математик (СССР) Раймонд ПАУЛС, композитор (СССР) Александр ПЛЕШКОВ, зам. главного редактора (СССР), Иржи ПРОХАЗКА, писатель (Чехословакия), Роджер САЙМОН, писатель (США) Афанасий САЛЫНСКИЙ, писатель (СССР), Владислав СЕРИКОВ, строитель (СССР), Евгения СТОЯНОВСКАЯ, публицист (СССР), Роберт СТУРУА, оежиссер (СССР) Олжас СУЛЕЙМЁНОВ, поэт (СССР) Микаэл ТАРИВЕРДИЕВ, композитор (СССР), Володя ТЕЙТЕЛЬБОЙМ, писатель (Чили), Вячеслав ТИХОНОВ, киноактер (СССР) Масака ТОГАВА, писатель {Япония) Владимир ТРУХАНОВСКИЙ, писатель (СССР), Даниэль ЧАВАРРИЯ, писатель (Уругвай)

ББК 94.3

Д 38

Редактор Морозов С.А.

Художники Бегак А.Д., Прохоров В.Г.

Художественный редактор Хисиминдинов А.И.

Корректор Агафонова Л.П.

Технический редактор Денисова А.С.

Технолог Егорова В.Ф.

Наборщики Благова Т.В., Орешенкова Р.Е.

Сдано в набор 20.06.89. Подписано в печать 16.11.89, А 11034

Формат издания 84x108/32. Бумага офсетная 70 г/м^2.

Гарнитура универс. Офсетная печать.

Усл. печ. л. 17,64. Уч. — изд. л. 23,7.

Тираж 500 000 экз. (5-й завод 400 001–500 000 экз).

Заказ N2 2367. Изд. N9 8559. Цена 5 р. 90 к.

Издательство Агентства печати Новости 107082, Москва, Б. Почтовая ул., 7

Типография Издательства Агентства печати Новости 107005, Москва, ул. Ф. Энгельса, 46.

Детектив и политика. — Вып. 4 — М.: Изд-во АПН, 1989. — с. 336

ISSN 0235–6686

© Московская штаб-квартира Международной ассоциации детективного и политического романа, Издательство Агентства печати Новости, 1989

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Мануэль Васкес Монтальбан

ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ПРИЮТЕ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ

(Гражданская война ещё не кончилась)

Мануэль Васкес Монтальбан (1939 гр.) — ведущий испанский журналист, автор нескольких публицистических книг, повестей и романов детективного жанра. Повесть «Преступление в приюте для престарелых» вышла в свет в 1987 году.

С головой уйдя в свои мысли, старик словно застыл, равнодушный и безучастный ко всему окружающему; он окоченел, но не замечает холода. Снова и снова возвращаясь к давнишней истории, он пристально вглядывается в собственные воспоминания и закрывает глаза, чтобы совладать с поднимающимся изнутри и сковывающим все его существо страхом. Чего он боится? Смерти? Да, хотя бы, а почему бы и нет, черт побери? Разве я не могу бояться смерти?

— С самого детства тебе промывают мозги: «смерть — одно из явлений жизни», говорят они. Смерть — явление жизни! Жулики проклятые, чтоб им пусто было!

Кто же они, эти жулики? Учителя, священники, писатели, родители, при одном лишь воспоминании о которых у него увлажняются глаза и он с трудом проглатывает подступивший к горлу ком.

— Я должен выбраться отсюда!

Старик повторяет это трижды, но сидящие неподалеку люди привыкли к тому, что он частенько разговаривает сам с собой, и не обращают на него ни малейшего внимания.

— Раньше чем меня вынесут вперед ногами, теперь, пока я еще могу двигаться, пока не поздно! Но сначала я должен исполнить свой долг, и пусть случится то, что должно случиться.

Но его желание ничего не значит. Он давно подозревал об этом. Всю жизнь он видел, как умело направляемые логика и случай оказываются сильнее человеческой воли: случай оборачивается давлением внешних сил других людей, общества; а логика сводится к усилиям, предпринимаемым личностью, чтобы не быть раздавленной случаем.

— Жребий брошен.

Он вздрагивает, и от этого словно усиливается ощущение холода, рождаемое погруженными в зимнюю спячку заснеженными деревьями и паром от дыхания закутанных в шарфы стариков, неспешно прогуливающихся по гравию дорожек или сидящих на скамейках. Утренние разговоры и покашливание стихают, и сквозь этот коридор молчания, гордо выпрямившись, проходит старик в галстуке и без шарфа; в одной руке у него зонт, другую он заложил за спину. Вслед ему несутся замечания, чаще всего иронические. Но тут звонит колокол, и в патио появляются монахини, приглашая всех в столовую. Молоденькая монашка бежит за одиноким стариком.

— Дон Гонсало, вам тоже надо в столовую.

Старик оборачивается и неприязненно смотрит на нее.

— От этого стада никуда не денешься, все делается только по звонку.

— По удару колокола, дон Гонсало. Ну давайте же, будьте умницей и пойдемте в столовую. А то потом жалуетесь, что на вас не обращают внимания, а сами такой непослушный и упрямый.

— Я не жалуюсь, что на меня не обращают внимания, я жалуюсь на то, что вынужден терпеть общество этих выживших из ума стариков. Меня тошнит от того, что нужно садиться за один стол с этой компанией посредственностей, и уж с этим я ничего не могу поделать.

— Господи Иисусе, ну и гонор! Господь вас накажет за вашу гордыню.

— Не надо меня пугать, сестра. У Господа достаточно проблем с нынешним папой римским, чтобы он вспоминал обо мне.

Господи, этого я не слышала! Вы начинаете богохульствовать, дон Гонсало. Да вы просто дьявол!

Мужчина пожимает плечами и покорно плетется в столовую. Когда он входит, сидящие переглядываются, на минуту замолкают, а потом снова начинают говорить о своем. Дон Гонсало садится на скамью, стараясь при этом так положить локти, чтобы не коснуться соседей по столу. Монахиня читает благодарственную молитву, а дон Гонсало тем временем медленно обводит взглядом собравшихся, и глаза ему застилает глубокая грусть, даже навертываются слезы; но они не падают в тарелку с дымящимся супом — дон Гонсало сглатывает их в тот момент, когда к нему подходит монахиня, снедаемая неблагочестивыми мыслями, которые внушил ей старик.

— Дон Гонсало, мне так не понравилось то, как вы отозвались о Святом отце. Чем вам не угодил такой добропорядочный человек?

— Он совсем не похож на папу римского, сестра.

— А на кого же он похож, по-вашему?

— На атлета. Достаточно посмотреть, как он бросается на землю в аэропортах, чтобы поцеловать асфальт.

— Он хочет сразу же показать свою любовь ко всем странам и ко всем народам.

— Все аэропорты мира одинаковы.

Монахиня отходит как раз вовремя, чтобы не слышать, как старик раздраженно ворчит:

— Клоуны!

Сестра Лусия плохо провела ночь, и отчасти это объясняется сном, обрывки которого постепенно всплывают в ее сознании на следующий день. Ей снился папа римский, одетый как супермен, который пролетал над их домом для престарелых. Когда он, словно птица, опустился в патио, чтобы поцеловать землю, сестра Лусия увидела дона Гонсало, приближавшегося к Святому отцу с гарротой в руках, и только вмешательство трех монахинь воспрепятствовало готовому свершиться злодеянию. С безопасного расстояния папа римский благословил дона Гонсало, но из уст последнего вылетали лишь ругательства, одно чудовищнее другого. Сестра Лусия решила, что она не может начинать день в таком состоянии духа, и пошла к матери-настоятельнице поделиться своим смятением. Она не собиралась подводить старика, ей хотелось лишь снять с души груз ответственности за богохульственные высказывания дона Гонсало о Его Святейшестве.

— В таких случаях надо действовать осторожно, но решительно, сестра Лусия. Мы не можем никого осуждать за то, что его душе или сердцу недоступна истина, но мы можем и должны требовать уважения к нашей вере.

— Но они же такие старые, матушка.

— Старики тоже могут оскорбить Бога, и возраст их не извиняет. Если дон Гонсало отвечает за свои поступки во всем остальном, то пусть считается и с чувствами верующих. Если он еще раз так неуважительно, чтобы не сказать оскорбительно, отзовется о Его Святейшестве, придите ко мне, а уж я найду способ поставить этого типа на место.

Сестра Лусия почувствовала угрызения совести: она не сомневалась в правоте настоятельницы, но боялась — не столько за себя, сколько за бедного дона Гонсало. Старик казался ей хотя и гордой, но очень хрупкой птахой, которой угрожал не только преклонный возраст, но и всемогущество матери-настоятельницы. Однако таков уж был порядок в этом доме — обо всем откровенно рассказывать настоятельнице, не таить своих сомнений, и она поступила согласно правилам. Ее отношение к дону Гонсало было тут ни при чем, и сестра Лусия подавила угрызения совести, успокоив себя тем, что, в конце концов, она заботилась о спасении его души: ведь грешников нужно спасать даже вопреки их воле. Особенно тех, кто вообще отрицает идею божественного, потому что в своем отчуждении от Бога они не признают или не знают, что являются грешниками. Отец Климент говорил об этом очень ясно: худший из грешников тот, кто не ведает о своем грехе, потому что тот, кто грешит сознательно, живет в постоянном страхе, а значит, он всегда может обрести дорогу в Дамаск[1]. Интересно, на что он похож, этот Дамаск? Наверное, на тот город, что много лет назад она видела в понравившейся картине «Волшебная лампа Аладдина».

В столовой звонит колокол — в доме для престарелых начинается жизнь. Сестра Лусия благодарит небо за то, что ей дарована возможность еще один день быть полезной этим старикам, и медленной поступью упоенного счастьем ангела, за спиной которого развеваются крылья, направляется в общую спальню. Монахиня распахивает двери настежь и звонит колокольчиком.

— Сеньоры, сеньоры, вставать, умываться и на прогулочку.

Хриплые спросонья голоса раздраженных стариков явно не соответствуют ее приподнятому тону.

— Черт бы ее задрал!

— Пусть сама умывается и идет на прогулочку.

— А мне такой сон снился!

Тем не менее, кряхтя, они вылезают из постелей и вяло бредут в ванную. Все — кроме одного, и кто этот единственный непокорный, легко угадать по лицу монахини, одновременно раздраженному и смиренному.

— Дон Гонсало! Ну разве так можно! Давайте, давайте, все уже встали.

Но тот не обращает на нее никакого внимания и неподвижно лежит на своей кровати в углу комнаты. Наступающий день так противен ему, что дон Гонсало даже голову засунул под подушку.

— Дон Гонсало, не заставляйте меня повторять! А то мне придется позвать мать-настоятельницу, а она позвонит вашим племянникам.

Наконец монахиня теряет терпение и решительно направляется к нему. Она легонько трясет старика за плечо.

— Дон Гонсало!

Она трясет сильнее и тут, почувствовав, что в этом теле нет жизни, испуганно отдергивает руку.

— Боже мой, дон Гонсало!

Сестра Лусия отбрасывает подушку и понимает, что не ошиблась: на нее смотрит багровое лицо с полуоткрытым ртом и застывшим взглядом; монахиня вскрикивает и, зажав рот рукой, бегом бросается из комнаты, подальше от смерти.

Когда в приюте для бедных — так называют в народе учреждение, официально именуемое «Приют для людей третьего возраста», — умирает человек, тело его переносят в узкую комнату с высоким потолком, стены которой выложены желтыми плитками; свет сюда проникает лишь через маленькое оконце, напоминающее амбразуру крепости. Все покойники похожи друг на друга: ввалившиеся щеки, обострившиеся, застывшие черты. Закончив осмотр, врач моет руки под краном, непонятно зачем торчащим на желтой стене. А может быть, он здесь именно для того, чтобы врачи мыли руки. Сестра Лусия не то молится, не то плачет, стоя на пороге, а сзади слышится шелест одежды — это идет настоятельница со своим генеральным штабом: всемогущими сестрой Теофилой и сестрой Хесусой, за которыми следует сестра Ампаро, распоряжающаяся финансами приюта.

— Матушка, он умер в грехе? — резко поворачивается сестра Лусия к настоятельнице, но та, по-видимому, озабочена чем-то другим, потому что удивленно поднимает брови и смотрит на сестру Лусию растерянно и с упреком.

— Что вы называете грехом?

— То, что он говорил о Его Святейшестве.

— Мы будем молиться за него и положимся на волю Всевышнего.

Врач здоровается с монахинями и молча выходит в сад, где его ждет священник.

— Случай довольно странный. Без вскрытия я не могу ничего утверждать с точностью, но он умер, задохнувшись под подушкой. Вряд ли такой крепкий мужчина не мог скинуть ее, да и соседи по комнате услыхали бы, как дон Гонсало борется с подушкой, если бы тот задыхался.

— Может, они думали, что он во сне. Да к тому же, вы знаете, его не очень-то жаловали за высокомерие.

— Позвоните родственникам. Дети у него есть?

— Нет, только племянники; они привезли его сюда.

— Надо им позвонить: вскрытие может только усложнить дело.

— Да, особенно для монахинь. Настоятельница уже знает о ваших подозрениях?

— Конечно. Она была первая, кому я рассказал.

— И что она?

— Знаете, ее реакция меня удивила. Она спросила, нельзя ли избежать вскрытия.

— Возможно, ей претит мысль об изуродованном теле.

— Не думаю, что ее пугает это, скорее, она боится последствий. Я хорошо знаю мать-настоятельницу, она старается не усложнять себе жизнь. Но поймите, я же не могу подписать заключение о смерти: человек в таком физическом состоянии, как у этого старика, не мог умереть, просто задохнувшись под подушкой. А судебного врача вы знаете: он подслеповат, и если на него чуть нажать, то напишет, что старик умер от кори.

— Правда есть правда.

— Правда бывает нужной и бывает бесполезной. Я специалист и отвечаю за свои поступки. Без вскрытия я это заключение о смерти не подпишу, но и указывать в отчете о своих подозрениях не стану; просто передам это на совесть судебного врача, пусть каждый занимается своим делом.

«А мое дело, в чем оно?» — священник думал, что лучше всего предоставить событиям идти своим чередом, все равно, чему быть, того не миновать. И несколько дней, пока он в монастыре отправлял службы, молебны, мессы, исповедовал, мысли его были заняты только наполовину; другая часть его помыслов была обращена к тому, что происходило вокруг, к тому, что говорили люди. Приехали жандармы, двое полицейских из Сьюдад-Реаль, судебный исполнитель кто угодно, но только не племянники. Родственники дона Гонсало так и не появились, и жизнь в монастыре проходила под знаком неопределенности и ожидания. Старики стали еще молчаливее, монахини — истеричнее, а место дона Гонсало пустовало недолго — до тех пор, пока из Торрелодонеса не привезли полупарализованного погонщика, который, плюхнувшись на кровать, не выказывал более никакого желания подниматься с нее все то короткое время, что ему еще было отпущено. Сестра Лусия собрала жалкие пожитки дона Гонсало и, посоветовавшись с настоятельницей, передала их священнику — может, они скрывали тайну, которую мужчина разгадает скорее, чем горстка благочестивых, пусть даже очень благочестивых женщин.

Сняв облачение и оставшись в рубашке с короткими рукавами, священник тяжело опустился на диван в кухне и посмотрел на картонную коробку, стоящую посредине стола. Вздохнув, он взял ее, поставил на колени и сказал:

— Все, что осталось от дона Гонсало.

Бритвенный прибор, выцветшая фотография, на которой изображена молодая женщина, держащая за руку ребенка, смена белья, старый плотный свитер, сломанные очки и толстая тетрадь в красном переплете, которую священник, прежде чем открыть, задумчиво поглаживает. На первой странице написано: «Воспоминания о войне и мире, написанные Гонсало Сеспедесом Итурьосом, командиром народной милиции Второй Испанской Республики». Священнику становится интересно, и он продолжает читать: «Если верить моему хорошему другу, Мануэлю Асанье[2], Испания перестала быть католической страной…» Священник продолжает читать, все больше увлекаясь; одна за другой мелькают страницы, а стрелки часов бегут незаметно. Это еще одна история, скорее о войне, чем о мире, она начинается в семинарии в Вальядолиде, когда полуосознанное религиозное призвание отступает перед пробуждающимися желаниями юноши, который, едва выйдя из подросткового возраста, почти одновременно открывает для себя секс и политику. Провозглашение Республики, и вместо сутаны — пистолет и участие в анархистских группах, непонимание со стороны семьи — богатых помещиков, сомнительные любовные связи в хмуром неприветливом Вальядолиде, любовь к молодой учительнице-анархистке и революционное братство, ради которого можно пожертвовать и собственным «я».

«…Наша дружба была так крепка, так священна из-за того, что нас объединяли кровь и опасность, что мы решили называть друг друга братьями, по крайней мере мы пятеро, наиболее тесно связанные между собой товарищи. Один из нас, самый умный и образованный, собирался стать музыкантом, его прозвали Моцартом, и вот мы все стали называть себя Моцартами: Моцарт-один, Моцарт-два, Моцарт-три, Моцарт-четыре и Моцарт-пять. У меня был номер третий, так как первым шел сам будущий музыкант, а остальные номера мы разделили между собой строго по старшинству. Моя подруга относилась к нашим сборищам с пониманием, в те годы вообще царила атмосфера великодушия и понимания, которая теперь безвозвратно утеряна в Испании. Мы не считали своим даже кусок хлеба. Если кто-то говорил „это мое“, все остальные решительно его осуждали. Что это было — юношеский максимализм или дух эпохи? Даже много лет спустя я не знаю, как ответить на этот вопрос; конечно, в шестьдесят лет на все смотришь иначе, чем в двадцать, но вернее ли? Или, говоря другими словами, где больше правды? Если бы все разделяли наши юношеские убеждения, царство справедливости воцарилось бы тут, на земле, а это и было тайной мечтой человечества, пока не наступила эпоха неокапитализма, когда совесть приносилась в жертву золотому тельцу…»

Мелькают страница за страницей, и наконец священник, устав, откидывается на спинку дивана, а тетрадь выскальзывает из его рук на пол, падая рядом с коробкой, где лежат немудреные пожитки дона Гонсало. Он просыпается на рассвете, поднимает тетрадь, находит страницу и место, на котором остановился:

«… когда же я понял, что рано или поздно мои революционные братья убьют меня?..»

Дальше все страницы вырваны, и на лице священника проступает сомнение.

— Бискутер, у меня есть приятель священник.

— У вас все есть, шеф.

— Мы познакомились, когда он еще не был священником. Забавно, но, когда я перебираю в уме людей, которых я знаю или знал, оказывается, их всех можно поделить на две большие группы — красных и карманников. С первыми я подружился в юности, со вторыми меня свела профессия.

— А этот священник из каких будет?

— Из первых. Священником он стал поздно. Это был один из тех христиан-марксистов, которые становились либо все больше христианами и меньше марксистами, либо все больше марксистами и меньше христианами. Он пошел по первому пути, у него умерла жена от рака, и он стал священником.

— Горе нередко приводит на этот путь, шеф. Мой дядя был электриком, а после того как его жена умерла от дурной болезни, подался в монахи. Помню, мать как-то повела меня повидаться с ним. Он копался в земле и, когда услышал, что мать его окликает, поднял голову и с улыбкой посмотрел на нас. Какое лицо у него было, шеф! Никогда больше такого не видел — какое спокойствие, какой мир! Я, шеф, не верю ни в святых, ни в монахов, но во что-то, сам не знаю во что, все-таки верю. А вы?

— Меня в эти дела не втягивай, лучше в себе разберись, может, когда-нибудь поймешь, во что же ты веришь.

Бискутер отправился в кухню, бурча себе под нос что-то о конечной цели мироздания и способе приготовления риса с артишоками: шафран, красный перец, побольше артишоков, жареный лук — и ничего больше. Совсем не дорого, хотя для чего шеф откладывает деньги, непонятно. В один прекрасный день — раз, и готово, на закуску червям. А Карвальо между тем с улыбкой вспоминал своего давнего друга, пылкого христианина, который возглавлял марши протеста, считая, что вера защитит, а получал больше полицейских дубинок, чем все остальные демонстранты, вместе взятые. Его телефонный звонок раздался как-будто из небытия, из давно забытого прошлого. Карвальо даже с трудом вспомнил внешность друга, погребенную под тридцатью годами разлуки. Забытый голос в телефонной трубке и история, где смерть была связана с гражданской войной, подозрительная смерть старика, унесшего в могилу свои воспоминания.

— Есть конкретные детали, о которых я бы не хотел говорить по телефону. Я обращаюсь к тебе как к профессионалу. Ты сможешь приехать?

— Где это находится?

— Аламар, недалеко от Сьюдад-Реаль.

— Терпеть не могу Ла-Манчу.

— Ты не меняешься: готов пожертвовать дружбой ради красивой фразы.

Но он не собирался жертвовать дружбой. А может, речь шла не о дружбе, а о любопытстве. На какое-то время его привлекла мысль сменить обстановку — Барселону, стряпню Бискутера, свой дом в Вальвидрере, становящуюся с каждым разом все более трудной задачу выбирать на полках очередную книгу для растопки — и куда-нибудь уехать. Но когда позади остались четыреста километров, а впереди — триста, Карвальо начали одолевать сомнения. Впервые они закрались к нему в душу, когда он остановился перекусить в придорожном ресторанчике. Чего ради я ввязался в эту провинциальную историю? Денег на ней не заработаешь, вот что значит действовать под влиянием минуты. Оставшиеся триста километров мрачное настроение все более усиливалось и достигло крайней степени, когда он поставил машину на Пласа-Майор в Аламаре… Конечно, как на всякой уважающей себя Пласа-Майор, в Ла-Манче тоже были портики и все, что положено иметь типично кастильской площади, все, что отражало философию, при помощи которой Старая Кастилия защищала себя от выходцев из других районов страны, защищала прежде всего тем, что вторгалась туда первой. По крайней мере тут хоть сыр и барашек будут отменными. Но барашка не оказалось, а знаменитый ламанчский сыр был не домашним, а явно фабричного производства, будто сделан из картофельных очисток, благо урожай картофеля в этом году удался на славу. Священник приготовил ему скромный ужин, состоящий из тушеной свинины со свеклой и какой-то жалкой рыбешки.

— Мне готовит одна женщина из деревни, и, знаешь, неплохо. Впрочем, я неприхотлив.

— Ты относишься к людям, которые едят, чтобы жить, а не живут, чтобы есть.

— Ты прав.

— Я же тебя знаю.

В старости Викторино выглядит достойно, более достойно, чем я, размышлял Карвальо, разглядывая себя в зеркале, которое вместе с умывальником и тазом составляло всю обстановку предоставленной в его распоряжение ванной. Но это было уже позже, после того как Карвальо разделил с добрым Серданом простой ужин, правда, украшенный прекрасным ламанчским сыром, из тех, что крестьяне еще дарят священникам, чтобы сгладить свои душевные раны.

— С тех пор как это случилось, я ни о чем другом думать не могу. А монахини…

Монахини, монахини… Только их не хватало. Сыр из картофельных очисток и монахини.

— А они что думают?

— Эти бедные женщины совсем растерялись. Ничего серьезнее в их жизни не происходило с тех пор, как им сменили облачение и укоротили юбки.

Карвальо не без ехидства смотрит на священника.

— Клянусь тебе, в первый раз мой клиент — священник.

— Я тоже в первый раз с глазу на глаз разговариваю с частным детективом.

— Для меня это все равно что пойти на мессу, а я там не был с тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.

— А для меня все равно что пойти в кино.

— Как это тебе взбрело в голову стать священником?

— А тебе как взбрело стать частным сыщиком?

— Впрочем, что-тo от священника намечалось в тебе еще тогда. когда мы вместе учились в университете и состояли в партии.

— Возможно. Но обычным священником я не хотел быть, и если бы мне не удалось добиться назначения в отдаленную деревушку и одновременно стать капелланом в приюте для престарелых, я бы бросил все. Мне нравятся отдаленные уголки и дела, которыми никто не желает заниматься.

— Ты счастливый человек, если знаешь, что тебе нравится. А история со стариком довольно странная.

Карвальо перелистывает красную тетрадь, закрывает ее и бросает на письменный стол.

— Монахини готовы заплатить тебе.

— А что думает полиция?

— Заключение судебного врача довольно двусмысленно. Он указывает на возможность сердечного приступа, который вызвал обморок и асфиксию. Но в этом случае последовательность фактов меняет результат. Потому что сначала была асфиксия, и потом уже остановка сердца, а дон Гонсало действительно любил спать с подушкой на голове. Кроме того, есть еще некоторые факты, которые трудно объяснить. В приюте царит атмосфера страха, и двое-трое стариков уже пытались убежать, словно они чего-то боялись.

— А семья дона Гонсало?

— Еще один загадочный факт. В приют его привезли племянники и оставили свой адрес в Сантандере, но он оказался фальшивым. И тем не менее дон Гонсало, как говорят монахини, им писал.

— На выдуманный адрес?

— Не знаю. Каждый раз, когда он ходил в деревню, он отправлял письма.

— А что, деревенский почтальон не смотрит, куда пишут эти старики?

— Дон Гонсало опускал письма прямо в ящик почтового поезда. Могу дать тебе только один след: он всегда пользовался авиаконвертами, из чего я делаю вывод, что он писал за границу.

— Хорошо, но где-то же он числился: наверняка известно, был он женат или вдовец, были ли у него дети. Он, наверное, получал пенсию, и на него есть карточка в отделе социального обеспечения; у него должно было быть удостоверение личности.

— Вот тебе в двух словах: удостоверение личности фальшивое, номер его совпадает с номером удостоверения одного испанца, умершего в Мексике; в той деревушке, откуда он, по-видимому, родом, исчезли все документы: во время гражданской войны архивы сгорели. Место рождения, что указано в его воспоминаниях, скорее всего, вымышленное. Он не значится ни в одной переписи трудового населения, проводившейся в Испании после войны. Обрати внимание на его записки: жизнь до начала войны описана очень четко, но, начиная с его назначения в это местечко под Картахеной, появляется какая-то недоговоренность. Другими словами, эти записи были сделаны не по следам событий, а позже, и, начиная с этого места, все время ощущается желание что-то скрыть, зашифровать; вместо имен он начинает ставить инициалы, и даже почерк другой, это почерк изменившегося человека.

— И все-таки — что думает полиция?

— Отчет судебного врача закрывает путь любому официальному расследованию. Если родственники не будут настаивать, то кому какое дело до выжившего из ума старика?

— А у меня глаза разгораются, когда я сталкиваюсь с идиотическими случаями.

— Мы можем пойти пообедать ко мне, хотя я не знаю, что там приготовила моя прислуга.

— Я не хочу сказать ничего плохого о ее кулинарных способностях, но лучше давай я тебя приглашу пообедать где-нибудь в приличном месте.

— Тебе не понравился вчерашний ужин?

— Я сильно изменился в последнее время: я теперь отнюдь не поклонник скромной пищи, совсем наоборот. Особенно ненавистны мне две вещи: крутые яйца и мелкие рыбешки.

— Я не всегда ем так скромно, иногда хожу в монастырь, где готовят довольно хорошо.

— Ага, значит, товарища по героическим временам ты кормишь какой-то рыбешкой, а пируешь с монахинями.

— Каждому свое.

Гражданская война. Чем дальше читал Карвальо завещание или как там еще назвать записки Гонсало Сеспедеса, тем сильнее он чувствовал: нужно все время помнить — для многих испанцев гражданская война еще не кончилась. Она была жива на этих отредактированных страницах переделанных позже воспоминаний, и именно потому, что они были изменены, иногда ощущалось, что автор совсем иначе смотрит не только на события военных лет, но и на годы своей юности. Особенно это касалось тесной связи с Моцартами, которые были для него почти братьями, даже скорее братьями, чем товарищами; коллективный портрет этих людей, у которых не было ни имен, ни фамилий, был выписан почти идеалистически, хотя и с горьковатым привкусом. Гражданская война? Настоятельница удивилась, когда во время их первой встречи он задал ей этот вопрос. Не думаете ли вы, что гражданская война имеет отношение к этой истории? Но ведь воспоминания о ней — единственное, что осталось от этого человека, по-прежнему загадочного.

— Может быть, у него больше ничего не было.

Земных благ у него было немного, хотя те, кто привез его сюда, заплатили за его пребывание немалую сумму. Правда, сейчас от нее почти ничего не осталось — дон Гонсало себя не ограничивал.

А что сталось бы с ним после того, как все деньги были бы израсходованы и нового вклада не последовало?

Он бы остался здесь, не в наших правилах выгонять человека, если он не может платить. Хотя, конечно, принимая новых постояльцев, мы просим сделать некоторый денежный взнос — иначе наш дом для престарелых не смог бы существовать.

«После стольких лет отсутствия я смотрю на изменившуюся Испанию, и мне кажется, что этот народ страдает амнезией. Никто не хочет вспоминать гражданскую войну, одни — потому что совесть их нечиста из-за того, какими методами они ее выиграли и как распорядились своей властью; другие — потому что до сих пор страх побежденных у них в крови…»

Старик рассуждал довольно здраво.

— Вы можете пользоваться полной свободой в мужском отделении, но для того, чтобы попасть в женское, надо просить разрешения.

— А постояльцы двух отделений общались между собой?

— Редко, по праздникам, хотя запретить им общаться, когда они выходили за монастырскую ограду или шли в деревню, мы не могли. Но в отличие от других заведений подобного рода здесь не было никаких сплетен, может быть, потому, что женщины к нам поступают в довольно тяжелом состоянии.

— Более тяжелом, чем мужчины?

— В нашем уставе сказано, что в женское отделение принимаются только те, кто не может сам себя обслужить. Это не столько дом для престарелых, сколько приют для неизлечимых больных.

Преддверие кладбища, зал ожидания, где царит одиночество.

— Я не хочу торопить события, сеньора, но мне пятьдесят лет, и пора начинать думать о последних десяти годах жизни.

— Вам известно, сколько разных приютов для престарелых существует в Испании?

Настоятельница испытующе смотрит, нет ли не то что в словах, но и на лице Карвальо насмешки.

— У вас нет родных?

— Ни души.

— Эти приюты бывают разных категорий: от нищенских, для тех, у кого и угла своего нет, до привилегированных, с отдельными комнатами, отоплением, собственной прислугой и медсестрой.

— Вот в таком я бы и хотел очутиться на старости. А это очень дорого?

Священник беспокойно ерзает в кресле и бросает предостерегающие взгляды на Карвальо. Он вздыхает с облегчением, только когда настоятельница дает понять, что беседа окончена, и величественно удаляется, шурша нижними юбками.

— Ты хотел поговорить с ней наедине?

— Да нет, просто мне самому стало интересно. Тебе-то как священнику обеспечено на старости лет место в соответствующем приюте, а я как простой человек…

— Уже начал беспокоиться о старости?

— Она меня всегда беспокоила. Смерть — нет, а старость — беспокоила.

— Ты неисправимый материалист.

— Здешняя еда пахнет вкуснее, чем твоя.

Они входят в общую столовую, где для них все приготовлено с таким расчетом, что они успеют до обеденного часа монахинь.

Восхитительно пахнет тушеной вермишелью, и Карвальо втягивает запах, наслаждаясь им.

— Один запах чего стоит!

В поведении Карвальо было нечто, не вязавшееся с тем образом, который священник хранил в своей памяти, как будто Карвальо пристально изучает старого друга, сомневаясь в здравости поступков.

— Я же тебе говорил, что тут готовят вкусно.

Карвальо прищелкивает языком, пододвигая к себе тарелку с вермишелью.

— Тушеная вермишель, не разварившаяся, пальчики оближешь. Надо попросить рецепт, хотя я думаю, что главное тут — кровяная колбаса.

— Тебя не проведешь.

Монахиня уносит пустые тарелки двух мужчин, единственных, кто сидит за длинным монастырским столом, затем вносит блюдо, от которого исходит такой аромат, что возбуждается даже священник.

— Запеченные свиные ножки под чесночным соусом, это объедение, Карвальо, клянусь тебе.

Карвальо с уважением смотрит на прислуживающую им молодую монахиню.

— Это вы приготовили, сестра?

Монахиня краснеет и старается не встретиться с Карвальо взглядом.

— Я? Да что вы! Это сестра Сальвадора, у нее просто золотые руки.

— Мои поздравления шеф-повару, говорит Карвальо, и монахиня несколько терпится.

— Поздравьте сестру Сальвадору, — поправляет священник. и девушка, улыбаясь, уходит.

Он был такой заносчивый, что ему даже дышать нашим воздухом было противно. Я шучу, конечно, но это вполне могло бы сойти за объяснение. Своей надменностью он напоминал баскетболиста, из тех, что показывают по телевизору даже если ты был выше его на полголовы, он все равно смотрел на тебя через плечо. Мне он сильно не нравился, и, кого ни спросите, вам любой скажет то же самое. Он даже не здоровался ни с кем. Строил из себя маркиза, оставленного в корзинке у дверей этого дерьмового приюта.

— А вам не нравится этот дом для престарелых?

— Дом для престарелых? Вы шутите? Это же приют для бедных.

— А монахини?

— Вы с ними заодно, так ведь? Я сразу понял, видел, как вы обедали со священником в столовой. Но если вы не из их компании, то я вам скажу, а я никого не хочу понапрасну обижать, что самая лучшая из них — распустеха, а самая плохая вечно говорит о моей невестке как о святой, а та на самом деле просто злыдня, даже не дает мне видеться с внуками.

— Да не обращайте вы на него внимания, с нами тут обращаются хорошо.

— Это с вами обращаются хорошо, потому что вы святошу из себя строите, целый день только и знаете, что бить себя кулаком в грудь да каяться. Мой отец, царствие ему небесное, всегда говорил: «Не доверяй тому, кто все время твердит о своем раскаянии, и тому, от кого шума много». Уж вы простите за сравнение, но вы-то тут проездом, уедете, а нам оставаться. И если вас спросят, что мы вам понарассказывали, вы скажите этим святошам, что мы их очень любим и что они просто ангелы.

Сидящие рядом старики кивают головами, соглашаясь с высоким нервным мужчиной, который, когда говорит, раскачивается всем телом и сильно жестикулирует.

— Значит, дон Гонсало был надменный.

— Гордец.

— Да уж, гордости хватало, — говорит старик в берете, опершись высохшими руками на палку.

— Хватало, хватало, — хором подхватывают остальные.

— Если ты такой гордый, то и держи свою гордость при себе. Здесь у всех все одинаковое — одинокая старость, я хочу сказать.

— Вот именно, — хором подтверждают остальные.

— Он был не из наших, — подводит итог один из стариков.

— Что вы этим хотите сказать?

Мужчина шамкает беззубым ртом и раздраженно смотрит на Карвальо.

— А что, так уж трудно понять? Слишком много воображал о себе, словно разорившийся аристократ, который не может примириться со своей бедностью. А это заведение не для аристократов, а для тех, кто, вроде нас, подыхает с голоду.

— Верно, — поддерживает старческий хор.

— Потому что все мы — живое подтверждение, понимаете, сеньор, живое подтверждение того, что один отец может прокормить и вырастить двенадцать детей, но двенадцать детей не могут дать своему отцу комнату, чтобы он умер в родных стенах.

— Да, с этим не поспоришь, — снова подтягивает хор.

Кажется, они хорошо отрепетировали сцену, и Карвальо, помахав им рукой, идет дальше по саду. Усевшись на скамью, он достает из кармана красную тетрадь и принимается читать, украдкой наблюдая за тем, как старики отреагируют на появление тетради. Он тут же замечает, что двое при виде ее обмениваются настороженными взглядами. Затем он принимается читать, и кажется, что со страниц встает молодой дон Гонсало.

«Когда я был на Теруэльском фронте, меня вызвали в штаб дивизии и приказали отправляться со специальным заданием в Картахену. Газеты некоторых стран опубликовали сообщения об убийстве республиканским патрулем без всякого суда или следствия нескольких арестованных, оказавших неповиновение, и это событие было покрыто завесой молчания. Командующий мне говорит:

— Вам, Гонсало, мы доверяем, вы сумеете разобраться в этой истории. У нас мало политкомиссаров с такими способностями и на которых можно было бы до такой степени и с полным основанием положиться. Поэтому расследование этого дела поручено вам.

В тот же вечер я рассказал обо всем „братьям“, Моцартам. Оказывается, какие-то слухи до них уже дошли, и они говорили, что доказать незапятнанность репутации Республики очень важно. Моцарт-один заверил меня, что они на моей стороне и что я должен до конца разобраться в этом деле, не обращая внимания на местные власти.

А то пораженческие настроения сейчас что угодно покроют.

В тот же вечер я уезжал в Картахену. Моцарт-один пришел проводить меня; с ним были Моцарт-два и Моцарт-пять.

— Мы поймем, если тебя заставят отступить, но не простим, если ты струсишь.

И то ли оттого, как он на меня посмотрел, то ли что-то было в его интонации, но с этой минуты я уже точно знал: убьют меня мои революционные братья…»

Карвальо представил себе, как юноша выполнял это задание, как он свысока разговаривал с политическими руководителями и офицерами, но ощущение неудачи, в котором он не признавался и самому себе, мучило его. Иначе разве бы он написал:

«Жизнь идет своим чередом, мертвым — покой, живым — живое, ничего не поделаешь. В Альтеа я сел на рыболовецкий катер и добрался до Алжира. У меня было одно желание — бежать из этого сумасшедшего дома, который мы зовем Испанией…»

Настоятельница в присутствии двух монахинь выслушивает объяснения Карвальо, и внимательнее всего — его последний вопрос, при котором что-то неуловимо меняется в ее невозмутимом лице.

— Не замечали ли вы в последнее время за ним чего-нибудь странного, какого-нибудь пустяка, мелочи?

— Наша жизнь протекает среди постоянных странностей, больших или маленьких. Ведь нас окружают старики, многие из которых страдают далеко зашедшим склерозом. Было бы удивительно, если бы у них не было странностей.

Одна из монахинь хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Мать-настоятельница, я…

— Вы что-то хотели сказать, сестра Сусанна?

— Может быть, это мелочь, но та история с бумажкой…

— Какой бумажкой? Я не понимаю, сестра Сусанна.

Монахиня собирается с духом.

— Сестра Селия, та, что убирает в общей спальне, нашла на полу бумажку. Обычно мы все бумажки читаем, потому что это могут быть записки, которые старики передают в женское отделение, или наоборот… Ну, вы меня понимаете.

От смущения монахиня замолкает.

— Продолжайте, сестра.

Слова настоятельницы прозвучали как приказ.

— Короче говоря, обычно смысл таких записок вполне ясен. Но в тот раз на листке было написано: «Встретимся в Праге». Не знаю, поможет ли это вам чем-нибудь.

— В Праге?

В глазах настоятельницы, Карвальо, священника — одинаковое недоумение.

— Думаю, в этом что-то есть, — замечает Карвальо.

— Может, это просто название книги, — говорит священник.

— Ну, книг у нас немного, — вмешивается настоятельница. — Наши пациенты, как правило, не приучены к чтению, а те, кому это нравится, пользуются монастырской библиотекой. Сестра Консуэло у нас библиотекарь. Вам говорит что-нибудь это название?

— Нет, — молчавшая до сих пор монахиня отвечает с такой поспешностью, словно от слов настоятельницы попахивает дьявольщиной. — Коммунистических книг у нас нет, — решительно подтверждает она свои слова, — ведь Прага — столица коммунистической страны.

— Она не всегда была столицей коммунистической страны.

— Но сейчас-то это так, и, наверное, не без оснований, как я думаю, — добавляет монахиня. — Простите меня, мать-настоятельница, что я высказываю свое мнение, но вот, например, Мадрид. Книга о Мадриде у нас, может, и есть, потому что Мадрид вовсе не коммунистическая столица. А почему Мадрид не коммунистическая столица, вы можете сказать?

— Русским сюда не добраться, слишком далеко.

— Да нет, потому что в Испании коммунисты проиграли войну. Бог оказался сильнее дьявола, а вот в Праге, там, наоборот, выиграли коммунисты.

Поняв, что с сестрой Консуэло разговаривать бессмысленно, Карвальо в поисках логики обратился за помощью к настоятельнице.

— Я лично не вижу смысла в этой записке. Честно говоря, ничего не понимаю. Господь послал нам это испытание, и мы должны пройти через него, но я буду молиться, чтобы в следующий раз испытание было менее суровым, но более понятным.

Выйдя из кабинета матери-настоятельницы вместе со священником, Карвальо наконец разразился долго сдерживаемым смехом, чем вызвал замешательство своего друга.

— Мне смешно оттого, что времена меняются. Теперь даже монахини просят Бога ниспослать им испытание полегче. Человечество вырождается. Послушай, а ты всерьез веришь во все это?

— Во что, в религию, в Бога, в монахинь?

— Да.

— Я не задаюсь этим вопросом. Раньше верил, и с тех пор уже больше двадцати лет я веду себя так, словно верю. Это глубоко личная проблема.

— Испания переживает сейчас период, когда решения приходится принимать не только тем, кто стоит у власти, но и простым гражданам. Возьмем хотя бы референдум о том, оставаться ли стране в НАТО. Как сторонники, так и противники НАТО взывают главным образом к этическим принципам. Для сторонников такой точки зрения оставаться в НАТО этично потому, что это совпадает с задачами государства, с всеобщим благополучием, которое государство призвано, по его собственному утверждению, защищать. А противники НАТО, к которым отношусь и я, с этим не согласны. Мы считаем, что этику надо понимать серьезнее: нельзя бороться за мир, используя военные методы.

Профессор Арангурен, как вы объясните тот факт, что интеллигенции предложили высказаться «за» или «против». Априори кажется, что мнение человека просвещенного ценнее мнения рядового человека, но на практике…

Карвальо повернул ручку приемника.

— Слово «мазохизм» происходит от Мазоха, автора безобидного романа об удовольствии, получаемом вследствие морального и физического подавления другого человека. По нашим сегодняшним меркам, когда газеты то и дело пишут о разных извращениях, это просто безобидный рассказ для монахинь, не так ли, Беатрис?

— Я не столь безоговорочно разделяю мнение Хосе Луиса Гарсиа Берланги о безобидности этого романа Мазоха.

Объективно оценить его можно, только исходя из моральных представлений того времени, когда он был написан.

— Это само собой разумеется, тут ты права. Это все равно что запретить «Фортунату и Хасинту»[3] на том основании, будто книга прославляет супружескую неверность.

Так, рассеянно слушая радио, Карвальо ведет машину обратно в Барселону. Время от времени он крутит ручку настройки, и обрывки различных радиопередач образуют бессмысленную мешанину. Иногда он вслушивается в голос диктора, иногда сосредоточивается на дороге и время от времени бурчит себе под нос: «Встретимся в Праге».

После разъяснений профессора Лопеса Арангурена мы перенесемся на другой берег Атлантического океана, чтобы взять интервью у одного из тех эмигрантов, кто по-прежнему хранит Испанию в своем сердце. Мехико, где нашли приют немало испанцев, цель которых обеспечить себе безбедную старость, или тех, кто бежал от ужасов гражданской войны. Алло, алло, Барселона на проводе. Дон Рикардо Ардеволь? Алло, я очень плохо вас слышу…

Наконец голос дона Рикардо Ардеволя пробивается через расстояние. Карвальо сосредоточивается на передаче, но все больше и больше хмурится от своих мыслей.

— Дон Рикардо, вы меня хорошо слышите? Мы знаем, что те, кто живет в эмиграции, внимательно следят за событиями в Испании. Вы, конечно, знаете о приближающемся референдуме?

— Да, естественно. Референдум о членстве страны в НАТО.

— Как человек, сражавшийся за Республику, какой точки зрения вы придерживаетесь: должна Испания оставаться в НАТО или нет?

Карвальо крутит ручку настройки.

— Беатрис Пеккер, как вы, наверное, догадались по голосу, гораздо моложе меня. Это поколение лучше нас разбирается во всем, что касается секса, мы были более романтичными, любили пофантазировать.

— Не скромничай, Хосе Луис. Радиоконсультация по вопросам секса была бы невозможна без твоих знаний.

— Я к этому и веду, Беатрис. Есть два вида мазохизма: один, очень распространенный, поведенческий — во всех нас есть мазохистское начало. И совсем другое дело, когда мазохизм проявляется у человека в том, что он получает наслаждение, причиняя боль своему партнеру, а в некоторых случаях — угрожая тому смертью.

— Эрос и Танатос.

— Совершенно верно. Любовь и смерть.

Карвальо снова крутит ручку.

— Дон Рикардо, ваши слова или слишком жестоки, или выстраданы — с какой стороны посмотреть. Вы бы взялись снова за оружие, чтобы защитить Республику?

— Да, в тех исторических условиях — да. Но о нынешнем короле я ничего не могу сказать, кроме того, что он, как и его дед, Альфонсо XIII, принадлежит к династии Бурбонов, однако не такой изворотливый.

Ту часть передачи, где старый эмигрант высказывал свое отношение к НАТО, Карвальо пропустил.

— Вспомните последнюю сцену из «Империи чувств» Мисимы: наивысшее наслаждение достигается в тот момент, когда партнера душат.

— Но кто испытывает это наслаждение: женщина, которая душит своего любовника, или он?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо попробовать самим.

— Бискутер, что бы ты сделал для установления личности покойного, у которого документы были подложные и которого, как полагают, не сможет опознать ни один находящийся в твердой памяти и здравом рассудке испанец, потому что последние сорок лет тот прожил в Мексике?

Бискутер сосредоточенно морщит лоб, не забывая в то же время трясти шейкер для коктейлей.

— Вы серьезно, шеф?

— Да, конечно.

— Надо опубликовать фотографию покойного в мексиканских газетах и подождать, пока кто-нибудь из родных или друзей опознает ее.

— Именно так я и сделал. Я только что отдал фотографию пилоту из компании «Аэро Мехико» и очень надеюсь, что самолет не разобьется и приземлится благополучно.

— Да что вы говорите, шеф! Если самолет разобьется, сколько народу погибнет, до фотографии ли тут будет? Вы были когда-нибудь в Мексике?

— Был.

— Это действительно такая необыкновенная страна, как говорят?

— Это прекрасная страна.

— Что же вы не прислали мне открытку, шеф! Я-то никогда нигде не бываю. Обещали послать меня в Париж на кулинарные курсы поучиться готовить супы, а так и не послали.

— Чтобы отправить тебя в Париж, Бискутер, мне надо сначала получить деньги с Неро Вульфа. Но я тебе твердо обещаю: как только будет какое-нибудь дело об убийстве в бюро путешествий, я потребую, чтобы они в счет моего гонорара послали тебя в Париж.

На лице Бискутера недоверие. Он ставит шейкер на стол, открывает его и осторожно выливает несколько капель в бокал.

— Пожалуйста, шеф, как в кино.

Карвальо, пригубив, замечает:

— Слишком много сиропа.

— Я добавлю джину.

— Это не поможет. Очень сладко получилось.

— У меня сегодня неудачный день.

Но Карвальо больше волнует молчащий телефон, чем настроение Бискутера, как всегда расстроенного тем, что его не хвалят, вечно недовольны, вечно. В прошлый раз приготовил кальмаров в пиве, а шеф до сих пор так и не сказал, понравились ли они ему. Но Карвальо ждет звонка от тех, кто по его поручению занимается розысками существовавших во времена Республики и гражданской войны тайных организаций. Наконец его бывший сокурсник по университету добывает телефон некоего Эваристо Тоурона, главного специалиста по тайным организациям времен войны. Сам он к телефону не подходит, слишком важная шишка. Можешь ты себе представить Эйнштейна, подходящего к телефону? Эваристо Тоурон живет, словно в башне из слоновой кости, в небольшом особняке в проезде Перманье, этом островке тишины и зелени, в пятидесяти метрах от автомобильных пробок и правильных бесцветных строений новых районов Барселоны.

— Какое у вас дело к моему отцу? — спрашивает женщина, похожая на прислугу.

Ответ Карвальо явно не убеждает ее, точно так же как не убеждает он и растрепанного старика с искусственным глазом, которому раскрытые на столе книги гораздо интереснее, чем Карвальо.

— Вы интересуетесь группами, которые не были зарегистрированы. Вряд ли они значатся в «Справочнике по сектам Испании» Эрнандеса Колорадо, но зато я могу свести вас с одним сумасшедшим, который просто помешан на подобных организациях.

— Сумасшедшим? Выжившие из ума старики мне уже немножко надоели.

— Он до такой степени сумасшедший, что по-прежнему остался республиканцем.

На двери табличка: «Ассоциация бойцов Второй Испанской Республики». Карвальо толкает дверь и оказывается в старой, типично барселонской квартире в древнем готическом квартале города, с полуразвалившейся старинной мебелью; повсюду республиканские флаги, портреты политических деятелей Республики, среди которых выделяется своим размером портрет дона Мануэля Асаньи. В комнате около нескольких столиков люди весьма преклонного, чтобы не сказать дряхлого, возраста разговаривают или играют в домино; один из стариков, с манерами Бестера Китона[4], высохший до такой степени, что кажется прозрачным, сам с собой играет в настольный бильярд; при появлении Карвальо все взоры устремляются к детективу. Карвальо спрашивает что-то у одного из стариков, и ему показывают на старика с манерами Бестера Китона.

— Дон Либерто Маэстре?

Старик невозмутимо делает еще один карамболь и, отложив в сторону кий, ждет, что скажет ему Карвальо.

— Я от дона Эваристо Тоурона. Он сказал, что вы именно тот человек, который мне нужен.

Старик разводит руками, словно сам удивляется, что он еще кому-то нужен, и приглашает Карвальо сесть за ближайший столик. Ему очень хочется сделать еще один карамболь, и это желание сильнее гостеприимства, а уж потом, окончательно отложив кий и потерев руки, словно стряхивая с них невидимую пыль, он усаживается напротив Карвальо, уставившись на того своим взглядом ночной птицы.

— Дон Эваристо, мне сказали, что вы — ходячий архив всех сведений о масонах, секретных сектах, группах давления и тому подобных организациях, особенно в период Республики и гражданской войны.

— Делать нечего. Но после войны если и были какие подпольные группировки, то разве только спекулянты, — смеется старик собственной находчивости, и ему нравится, что Карвальо тоже ее оценил.

— Знаете, у меня конкретный вопрос: говорит ли вам что-нибудь фамилия Моцарт?

— Композитор. Гениальный ребенок. Умер от голода, как, впрочем, все, кто пытается изменить порядок вещей.

— Нет, меня интересует другое: фамилия Моцарт в связи с такой организацией или чем-то в этом роде. Политкомиссар на Теруэльском фронте натолкнулся на тайное общество, члены которого называли себя Моцартами. Например, Моцарт-один, Моцарт-два, Моцарт-три и так далее.

— Моцарт был масоном.

— Моцарт был масоном, — повторяет сам себе Карвальо. Значит, можно предположить, что масонская организация использовала эту фамилию как кличку.

— Предположить-то можно, но я ничего подобного не встречал. Одно дело — масонство как разветвленная международная организация, и совсем другое — ее небольшие отделения, возникавшие время от времени то тут, то там и не всегда толком связанные с движением в целом.

— А может ли быть какая-нибудь связь между Моцартом и Прагой?

— Моцарт жил какое-то время в Праге, пражане его очень любили и часто заказывали музыкальные произведения. Например, пятьсот четвертую симфонию, больше известную под названием «Пражская». Пражане так и не смогли ему простить, что он вернулся в Вену, но Моцарту были нужны новые заказы, к тому же он хотел добиться признания при дворе. В Праге Моцарт входил в масонскую ложу, которая называлась «Через союз — к истине». О, я кажется вспомнил. Во время Республики была тайная организация с таким названием — «Через союз — к истине». Очень радикальная организация, скорее красная, чем республиканская, другими словами, верховодили там революционеры, а масоны с конца прошлого века уже перестали быть революционерами в полном смысле слова. Они выступали за либеральную революцию, а потом вышли из игры. Но я-то считал, что эта организация существовала только до войны, а потом исчезла. Это была не совсем масонская ложа, потому что в ней числились и анархисты, а ни анархисты, ни коммунисты не были большими сторонниками масонства, которое они расценивали как средство капиталистического подавления. «Через союз — к истине» была пуристская организация; этих людей не удовлетворяло ни одно из существующих обществ, даже организация «Братья-пролетарии», в которую входил писатель Рамон Сендер. Так вот, в «Через союз — к истине» принимались, как мне помнится, лишь избранные, «сверхчистые» люди, которые не желали опускаться до неизбежных во время войны компромиссов. Я познакомился с несколькими из них в Барселоне, во время майских событий 1937 года, когда завязалась вооруженная перепалка между коммунистами и ПОУМ[5]. Те ребята не были ни на одной, ни на другой стороне: коммунистов они считали контрреволюционерами, а поумовцев — проходимцами. Так что сами понимаете — такие люди и сами дела не делают, и другим не дают. Во время войны нужно смело принимать решения, а этого нам не хватало. Мы и проиграли-то из-за нашей нерешительности, слишком много щепетильничали с людьми, у которых совести не было вовсе.

В этот раз машина мчалась в Ла-Манчу сама собой. Да и кухарка Викторино постаралась — приготовила вкусных куропаток под маринадом, а на десерт подала такой сыр с крупной сочной айвой, что Карвальо взглядом поздравил сеньора священника, на что тот ответил ему удовлетворенной улыбкой.

— Все ради тебя.

— Знаешь, есть или не есть — это зависит от кошелька, а есть плохо или хорошо — это вопрос культуры. А сейчас пойдем, побеседуем с нашими старичками.

Кипарисы и лавровые деревья в саду аккуратно подстрижены, дорожки посыпаны гравием — везде тень, тишина и шелестящий шепот. Те же группки, тот же звон колокола в одно и то же время, те же приказания-советы монахинь.

— А здесь по-прежнему неспокойно. Двое или трое стариков заявили, что выпишутся, как только родственники смогут приехать за ними.

— Фото дона Гонсало я опубликовал в мексиканских газетах с адресом дома для престарелых, чтобы каждый, кто его опознает, мог с нами связаться.

— Почему в мексиканских?

— Интуиция и один факт. Интуитивно я исходил из того, что большая часть испанских политэмигрантов осела в Мексике, к тому же из любой европейской страны вернуться несложно, а пересечь океан — совсем другое дело. А факт — это фальшивое удостоверение личности. Оно принадлежало выходцу из Испании, умершему в Мексике; там же, по-видимому, оно и исчезло, вновь выплыло на черном рынке и было использовано доном Гонсало.

— Ну, а если нет ни родственников, ни друзей, ведь племянники-то оказались ненастоящими?

— Но они существуют. Ведь кто-то под видом племянников привез сюда человека, называвшего себя доном Гонсало. Кто эти люди? К тому же старик им писал, он не был одиноким.

— Боюсь, что фотография ничего не даст: если они хотели остаться в тени, то зачем им теперь раскрывать тайну?

Карвальо вытаскивает из кармана карточку, на которой сняты женщина и ребенок, он нашел ее у священника, в коробке, где лежали оставшиеся после дона Гонсало мелочи.

— А если этот ребенок жив и захочет узнать, что стало с его отцом?

— А если нет?

— У меня всегда душа не на месте, если я не довожу расследование до конца. Это навязчивая привычка, результат дурного воспитания, в котором в значительной степени повинны священники: ведь это вы нас приучили думать, что всегда бывает счастливый конец.

— Ты упрощаешь. В Писании сказано, что начало в конце.

— Да, действительно сказано так, но подразумевается счастливый. В смерти — возрождение, вот к чему вы, священники, свели эту фразу. Но, как бы там ни было, я должен довести эту историю до конца, и я намерен поторопить события.

Карвальо оставляет священника и идет к толпящимся поодаль группкам стариков, которые рассматривают его появление как способ познакомиться со столичными сплетнями. Послушайте, а что говорят в Барселоне по поводу Пантохи? А правда, что королю сделали операцию? Поведение Фелипе Гонсалеса просто возмутительно: мало того, что он пользуется яхтой Франко, так теперь еще подавай и внучку. Ну, значит, ему повезло, а ты просто завидуешь. У Карвальо в руках красная тетрадь дона Гонсало, и он ищет скамью, на которой можно было бы присесть и спокойно почитать.

— Деньги считаете?

— Нет, с чего вы взяли?

— Да тетрадь похожа на те, в которых записывают расходы.

— Это воспоминания дона Гонсало.

— А, понятно.

Посланные на разведку старики отходят и присоединяются к наиболее многочисленной группе. Они сообщают новость, и с полдюжины стариков в беретах поворачиваются к Карвальо, который, кажется, с головой ушел в чтение. Но некоторые лица внимательнее остальных, а одно — подчеркнуто безразлично, настолько, что выдает глубоко запрятанный интерес. Так Карвальо сидит почти целый час, занятый не столько записками, которые он знает почти наизусть, сколько наблюдением за стариками.

«Первый раз я убил врага — по крайней мере я думаю, что врага, — на шоссе под Теруэлем. Мы везли на грузовике продовольствие и запутались в переплетении дорог, своих и противника, и были напуганы не меньше тех, кто нас остановил, тем более что на двух пропускных пунктах нами никто не заинтересовался. Но этот патруль нас остановил, и запахло жареным. Солдаты вскинули винтовки и отступили на шаг назад. Что ж, жизнь за жизнь. Я влепил пулю тому, кто стоял рядом с грузовиком, и на лбу у него тут же образовалось отверстие, словно незрячий глаз. И пока шла перестрелка, я не терял из виду этого человека: я видел, как он медленно упал, так медленно, словно хотел лечь поудобнее или экономил те мгновения, что еще были ему отпущены. Мы убили троих, прежде чем противник отступил. Два тела я помог отнести в кювет, но к тому, кого застрелил сам, не мог прикоснуться. Хотел было взять его за ноги, но тут меня начала бить дрожь и я сразу взмок, словно дело было в августе, хотя стоял декабрь, и происходило это все на одном нескончаемом шоссе под Теруэлем».

Быстро темнело. Ночь лениво, с неторопливостью победителя, который знает, что будет долго пользоваться плодами своей победы, обволакивала все густой завесой. Серая тень Карвальо скоро становится почти неразличимой в ночи. Еще целый час из дома доносятся голоса и запахи жизни, пока наконец усталость не побеждает стариков и повсюду воцаряются тишина и покой. В окнах почти нет света; Карвальо прогуливается по дорожке вокруг дома, при лунном свете фигура его кажется отлитой из серебра. Неожиданно он чувствует, что за ним наблюдают, и, резко подняв голову, замечает в одном из окон человека, который сразу же отступает в глубь комнаты. Карвальо узнал его: тот с особым вниманием следил за тем, как детектив читал обрывки воспоминаний республиканского комиссара, называвшего себя Гонсало Сеспедесом.

— Сегодня именины матери-настоятельницы, поэтому завтрак будет особенным.

Монахиня ждет, пока в столовой стихнут разговоры, и объявляет:

— Пончики с шоколадом!

Все возбужденно гудят, хотя не обходится и без недовольных комментариев:

— Подумаешь… Могли бы и взбитые сливки дать.

— Подожди, может, еще расщедрятся.

— Как же, дождешься. У них все деньги уходят на свечи да на то, чтобы себе брюхо набить получше.

К ним подходит монахиня.

— Вы довольны?

— Очень, сестра. Поздравьте от нашего имени мать-настоятельницу, пусть святая Гертруда подарит ей долгую жизнь.

— Гертруда? Почему Гертруда?

— А разве мать-настоятельницу не так зовут?

— Ее зовут Леонор. Леонор, понятно? Сколько раз я должна это говорить? Ну-ка, повторите, как зовут настоятельницу?

— Леонор, — хором отвечают старики.

— Очень хорошо, надеюсь, теперь вы не забудете.

Когда она поворачивается спиной, старики перемигиваются, толкают друг друга локтями, еле сдерживая смех.

— Всегда клюет на эту приманку.

— Целиком заглатывает.

— «Ее зовут Леонор! Ну-ка, как зовут мать-настоятельницу?»

Из-за жалюзи Карвальо и священник внимательно оглядывают столовую, где над чашками стоит густой пар от шоколада.

— Вон тот, с краю стола, посмотри на него как следует.

Внешне этот старик ничем не отличается от остальных, лишь своей сосредоточенностью на чем-то, не относящемся к тому, что происходит вокруг, своей отчужденностью и настороженностью, как у случайно забредшего сюда животного. Он ест, разговаривает, а сам все время настороже.

— Мне нужно знать, как его зовут и все, что ты сможешь выяснить о нем.

Священник кивает.

— Кажется, его зовут Косме. Надо посмотреть в регистрационной картотеке монахинь.

Металлическая картотека пахнет, как тюремная дверь, почему-то успевает подумать Карвальо, впрочем, для него все окрашенные зеленым металлические предметы пахнут, как тюремная дверь. Руки монахини, перебирающей карточки, почти прозрачны, голубоватые сосуды как бы заключены в стеклянную оболочку.

— У нас два Косме.

— Этого не может быть!

— Покажите-ка мне их фотографии. Вот этот, Косме Гальбан, но мне кажется, фамилия должна писаться через «в».

— Может, ошиблись, когда заполняли карточку.

— Что еще там указано?

— Приехал сам, один. Оставил денежный вклад в размере двухсот тысяч песет. Семьдесят лет. Вдовец. Преподавал бухгалтерский учет.

— Он приехал до или после дона Гонсало?

Монахиня сверяет карточки.

После.

— Приехал один, но ведь обычно указывают адрес родственников или друзей, вдруг что-нибудь случится. Какой адрес дал он?

— Никакого.

— И его приняли?

— Мы же не можем заставлять его выдумывать. Если вновь прибывший утверждает, что у него нет семьи, ничего не поделаешь.

— Мы проверим все эти сведения, но сначала надо узнать, как пишется его фамилия, Гальбан он или Гальван. Фотокопия удостоверения личности есть?

— Нет.

— И это называется архив! Ну и порядочки!

Это говорит священник, не Карвальо, отчего монахиня краснеет гораздо сильнее и, чтобы как-то загладить неизвестно чью вину, бормочет «я сейчас…» и почти бегом исчезает. Она идет в общую спальню, надеясь найти там дона Косме Гальбана или Гальвана, но в постели его нет. Нет его и в маленькой комнатке, где страдающие бессонницей старики досматривают последнюю передачу по телевизору. Когда монахиня спрашивает про дона Косме, все только пожимают плечами. Наконец она находит его в ванной комнате, где старик тщательно чистит зубы, полощет рот, разглядывая себя при этом в зеркале. Потом он собирает туалетные принадлежности, складывает их в несессер, не торопясь идет в спальню и кладет его на свою полку в общем шкафу. Монахиня уже поджидает и без всяких околичностей спрашивает:

— Дон Косме, скажите, ваша фамилия пишется через «в» или через «б»?

Старик едва заметно вздрагивает, но улыбается.

— Через «в», сестра, что это вам взбрело в голову?

— Меня попросили уточнить, что-то там не в порядке с картотекой.

Монахиня удаляется, а трое стариков обмениваются взглядами: глаза дона Косме встречаются с глазами двух других обитателей дома. Один из них подходит и шепчет ему на ухо:

— Ты должен исчезнуть, они добрались до тебя.

— Встретимся в Праге.

— Уже нет времени. Этой же ночью.

Монахиня возвращается с победным видом.

— Через «в».

— Точно?

— Точно, он сам подтвердил, — слова женщины звучат для Карвальо как гром среди ясного неба. — Ну конечно сам: это же было проще и вернее всего.

— Святая простота!

— Карвальо, это на тебя не похоже: неужели ты можешь произнести слово ''святая"?

— Это я чтобы не чертыхаться. Теперь бесполезно запрашивать какие-либо сведения об этом человеке: он уже предупрежден. Что ж, попробуем хоть как-то использовать ситуацию. Сестра, покажите мне кровать дона Гальвана.

Старик спокойно спит. Тогда Карвальо посылает монахиню проверить, на месте ли его вещи в шкафу. Нет, там пусто.

— Это значит, что он лежит в постели одетый и что этой ночью ожидается представление: он попытается убежать, и нам придется за ним следить, пока мы не поймем, какой смысл в его побеге. Сколько выходов в этом доме?

— Главный и боковой. Дверь выходит во двор, через который можно попасть на шоссе.

— Надо проконтролировать оба выхода.

— Пепе, ты не перебарщиваешь? Ведь поведение людей в этом возрасте не всегда обусловливается причинно-следственной зависимостью. Он может убежать потому, что виноват, а может и потому, что просто напуган. Как ты отличишь одно от другого?

— Не знаю. И поэтому буду следить за ним. Это первая ниточка, которая у нас появилась, и упустить ее я не могу. Надо решить, кто у какой двери будет стоять. Ты мне поможешь?

Карвальо идет к боковой двери, а священник направляется к главному входу. Они спрятались за деревьями, чтобы не попасть в освещенное луной пространство. Наконец боковая дверь приоткрывается, и из-за нее осторожно показывается старческая голова. Человек оглядывается по сторонам и, убедившись, что никого нет, выходит с чемоданом в руке и решительно направляется по дороге, которая ведет к автостраде. Карвальо бросается туда, где притаился священник, и шепотом предупреждает его. Вдвоем они крадутся за стариком, который шагает по дороге с уверенностью, о которой нельзя было и подозревать, глядя на него в доме для престарелых. Так он доходит до бензоколонки, и двое преследователей замедляют шаги, чтобы не быть узнанными. Старик о чем-то спрашивает хозяина бензоколонки и направляется к телефонной кабине. Он недолго говорит по телефону, а потом, отказавшись от предложения хозяина присесть, выходит на улицу и принимается расхаживать вдоль дороги.

— Пора, он кого-то ждет.

И как только Карвальо это произносит, вдали показываются светящиеся фары машины, приближающейся со стороны соседнего поселка. Карвальо бегом бросается к бензоколонке и оказывается там почти одновременно с машиной.

— Эй, минутку!

Крик Карвальо застает врасплох парня на бензоколонке, но не старика, который бросается наперерез машине, делая ей знаки остановиться.

— Стоять!

Парень, видя, что какой-то незнакомец пытается задержать дона Косме, бросается на помощь старику.

— Что вам сделал этот несчастный, зачем вы вмешиваетесь не в свое дело?

Карвальо пытается оттолкнуть его, но парень, с силой рванув его за руку, бросает на скользкий асфальт. Карвальо тут же вскакивает и пытается оттолкнуть его, но хозяин бензоколонки крепко держит детектива за лацканы пиджака. Тем временем старик уже остановил машину и вот-вот сядет в нее. Карвальо удается наконец вырваться из цепких рук, и он бросается к машине. Старик стоит возле открытой дверцы и со странным спокойствием поджидает Карвальо. Из окошечка водителя высовывается рука с маленьким баллончиком, и в лицо Карвальо ударяет сильная струя. Детектив старается закрыть лицо руками, кашляет, теряет способность контролировать движения, а тем временем машина уезжает, увозя старика. Священник бросается к Карвальо.

— Что они с тобой сделали?

— Это был баллончик с газом для самозащиты.

За их спиной смущенно переминается парень.

— Я же не знал… Я увидел беспомощного старика и здорового мужчину. Вы, падре, поступили бы точно так же на моем месте.

Вдали теряется свет фар, а священник бросается к телефонной кабине.

— Косме Гальван тоже вымышленное имя. Такой человек нигде не зарегистрирован.

— А машина?

— Дорожная полиция машину не видела, ее поглотила ночь.

Карвальо лежит вытянувшись на кровати, на лице у него влажное полотенце. Когда детектив отбрасывает его и поднимается. глаза его напоминают две маленькие красные пуговки.

— Нужно проверить личности всех стариков, что живут в доме. А до тех пор — чтобы никто не выходил с территории. Если это преступник, он не мог действовать в одиночку. Нельзя задушить человека в общей спальне, чтобы никто этого не заметил.

— Нужно поставить в известность полицию.

Карвальо морщится.

— Мой клиент — ты, тебе и решать.

— Но пойми же, Карвальо, это выше наших возможностей.

— Не знаю, каковы твои возможности, предел моих еще далеко.

— Но в конце концов полиции все равно придется вмешаться. Ты их спугнул, и остальное — дело юстиции.

— О чем ты говоришь? Я никогда не берусь за дело, полагая, что в конце концов его закончит юстиция. Кто? Как? Четверо служащих, которые относятся к своей работе как к нудной обязанности? Они ни во что не вникают, в них нет ничего человеческого, они действуют силой — силой кулака или силой закона. Такой финал мне не нужен. Я сам довожу расследование до конца и сообщаю результаты моему клиенту, а уж моральные или общественные санкции ко мне отношения не имеют.

— Сейчас не время рассуждать о том, как будет наказан преступник. Что ты собираешься предпринять?

— Нельзя останавливаться на полдороге. Преступник скрылся, но сообщники остались, и они тут, внутри. Надо заставить их выдать себя, создав атмосферу напряженности.

Чрезвычайное положение на территории дома для престарелых было введено за несколько минут: выходы с территории без специального разрешения настоятельницы запрещены, все телефонные звонки — только в присутствии дежурной монахини; кроме того, все обитатели дома на следующий день должны пройти перерегистрацию в канцелярии, предъявив удостоверения личности. В полумраке кабинета матери-настоятельницы Карвальо и священник ожидают, как будут развиваться события. Священник считает, что они попросту теряют время; Карвальо невозмутимо курит, наблюдая, как гаснет день и как дом вместе с темнотой наполняется запахами пустоты и сырости. Уверенные, быстрые шаги в конце коридора, дверь распахивается настежь, и монахиня пытается предупредить их о чем-то, но не успевает: за ее спиной тут же вырастают двое стариков. У одного из них в руках пистолет, а другой прикрывается монахиней как щитом.

— Совсем не обязательно из-за таких пустяков устраивать целое представление.

Странная спокойная улыбка на лице старика, который произносит эту фразу, и пистолет он держит не как старик — как убийца.

— Вы трое, повернитесь лицом к стене, а ты обыщи их.

Они повинуются, и их обыскивают. Старик отбирает у Карвальо пистолет.

— Надо признать, что нам уже не под силу такие приключения. Мы оставили слишком много следов, но после стольких лет справедливость все же восторжествовала, и мы полностью удовлетворены. Правда, братья?

— Конечно, Моцарт.

— Оставшиеся члены организации "Через союз — к истине" — к вашим услугам.

Старик улыбается, глядя на физиономию Карвальо.

— Здесь не все. Нас не очень много, но есть еще, вполне достаточно, чтобы не торопясь, спокойно выследить опозорившего нас предателя.

— Он удрал с деньгами организации?

— Гораздо хуже — с честью организации.

— И сорок с лишним лет спустя вы убиваете человека из-за вопросов чести?

— Не только из-за этого. В тридцать восьмом году предатель договорился, что ему помогут покинуть Испанию в обмен на то, что он покроет грязную историю, связанную с репрессиями. И мы поклялись, что он дорого заплатит за это, но в законном порядке, когда будет восстановлена Республика. История пошла иным путем, и, возможно, мы простили бы, если бы не случившееся в Пуэрто-Вальярта. Гонсало Сеспедес, настоящее имя которого было Хуан Мальфейто Каранде, скрылся в Мексике, где он нажил большое состояние. Нас же разбросало по всему свету: кто-то вернулся в Испанию, кто-то остался в Мексике. И один из нас, Моцарт, имел несчастье в Мексике столкнуться с Сеспедесом. Тот его не узнал, но мы-то все эти годы вносили изменения в оставшуюся у нас его фотографию, даже морщины пририсовывали, чтобы узнать, если придется. Моцарт стал следить за предателем, а тем временем ждал распоряжений из центра. Наконец он получил указания: как следует припугнуть, но не трогать. Так он и поступил. Предатель умолял, изворачивался, уверял, что его совесть чиста, что его заставили бежать, что он очень страдал из-за этого. И наш товарищ его не тронул, но Сеспедес потерял покой. Он нанял двух убийц, и те разделались с Моцартом в Пуэрто-Вальярта, где тот отмечал со своей женой серебряную свадьбу. И тогда мы поклялись отомстить. Мы взяли Сеспедеса в плотное кольцо наблюдения, и круг этот все более сужался, пока наконец родственники не посоветовали старику скрыться на время, пока все забудется. И этот мультимиллионер, масляный король, как его называли в Мексике, спрятался в этом приюте для бедняков. Но мы добрались и сюда, и тут свершилось правосудие.

Стоя лицом к стене, Карвальо мысленно представляет эту расправу: несколько стариков навалились на подушку, на лицах их написана ненависть, а тот безуспешно пытается вырваться, бьется в ужасе и наконец задыхается под безучастным взглядом луны, той самой луны, которую видит сейчас Карвальо в окне. И в свете той же луны наряд вооруженных жандармов окружает дом для престарелых, а мать-настоятельница со своей свитой монахинь решительно пересекает двор. Она входит в комнату, где Карвальо и священник превращены в заложников, и властно приказывает:

— Ну-ка, хватит играть в гангстеров.

Настоятельница задумчиво слушает Карвальо, который в присутствии старших монахинь, священника и жандарма объясняет случившееся.

— Воспоминания Хуана Мальфейто правдоподобны до того места, где он вынужден искажать собственный образ. Чувствуется, что события развивались не так, как он их рассказывает. Приехав под Картахену, он, возможно, и пытался разобраться в этой истории, но натолкнулся на угрозы со стороны местных властей, готовых пойти на все, лишь бы замять дело. И тогда Мальфейто решил продать свое молчание в обмен на удостоверение личности и место на корабле, который увез его подальше от войны. Все остальное вы знаете. Ненависть, которая не гаснет сорок лет и которая в конце концов, сорок лет спустя, когда все уже на краю могилы, приводит к преступлению. В это трудно поверить, но, тем не менее, это так. А теперь надо известить настоящих родственников.

— Родственники дона Гонсало уже звонили. Они увидели фотографию отца в мексиканских газетах.

Это говорит мать-настоятельница, и все поворачиваются к ней.

— Сын уже в пути, он все знает.

— И то, что его отец был предателем?

Это спрашивает священник.

— Об этом он узнает от вас или из газет. Репутация нашего дома для престарелых теперь безнадежно погублена.

— Эти старики сохранили юношескую способность к ненависти, — замечает священник.

Карвальо и его друг выходят во двор. Те же группки, то же рутинное существование людей, ждущих смерти и торопящихся насладиться, быть может, последним зимним солнцем, запахами полей. И как всегда, появляется монахиня с колокольчиком.

— Обедать, обедать.

— Что сегодня приготовили? — спрашивает еле передвигающий ноги старик.

— Ту же дрянь, что и всегда, — слышит он в ответ.

На его лице раздражение, и это последнее, что запоминает Карвальо о доме для престарелых. Стану ли я таким же через пятнадцать-двадцать лет, думает он? И кто вправе требовать от этих уходящих из жизни людей благожелательного взгляда на мир, где царят молодые, старость которых еще далеко?

— В семьдесят лет все кажется дрянью, Бискутер, даже самая вкусная еда, — рассказывает он несколько дней спустя своему помощнику.

А на столе в кабинете лежит только что полученное письмо от Викторино, которое Карвальо перечитал несколько раз — ведь это и был настоящий эпилог его расследования. "Сын дона Гонсало приезжал в дом для престарелых и был поражен, когда ему рассказали все обстоятельства смерти отца. Нет, это не он изображен на старой фотографии, тот мальчик умер в сороковые годы от туберкулеза. Дон Гонсало в Мексике женился во второй раз, и от этого брака родился сын. Ему показалась забавной история его отца и этих стариков. И хотя он сказал, что все это бред, он оставил деньги, чтобы мы приготовили праздничный обед. Какое меню ты нам посоветуешь?"

"Ну и дерьмо", — подумал Карвальо, но написал: "Курица, нашпигованная вишнями, и пирожные на десерт".

Перевод с испанского Натальи Матяш

Станислав Лем

РАССЛЕДОВАНИЕ[6]

Глава IV

— Слушаю, — произнес Шеппард.

Грегори положил перед ним исписанный листок.

— Я составил небольшую сводку, господин инспектор…

9.40. Хансел умирает во время завтрака от сердечного приступа. Доктор Адамс констатирует смерть.

14.00. Приезжает владелец похоронного бюро. Сестра Хансела отказывается дать ему костюм, тот увозит покойника без одежды, доставляя его в морг в гробу.

17.00. Констебль Аткинс заступает на свой пост у морга. Труп покоится в открытом гробу. Дверь заперта на скобу, в которую воткнута щепка.

23.00. Дежурство принимает констебль Стикс. Открыв дверь, он заглядывает в морг. Никаких перемен. Начинается снегопад. (Внимание: возможно, что в тот момент, когда Стикс не смотрел на дверь, в морг проник кот.)

3.00. Стикса сменяет Уильямс. Он не открывает дверь, только светит фонариком через окно в присутствии Стикса, который подтверждает, что внутри никаких перемен, после чего удаляется в городок.

5.25-5.35. Смитерс по телефону сообщает в полицейский участок в Пиккеринге, что сбил полисмена.

5.50—0.00. Приезжает "скорая помощь" из Хэкки с доктором Адамсом и комендантом полицейского участка. Уильямса увозят в больницу. На шоссе на расстоянии 170 метров от морга стоит "бентли", который врезался в дерево, ударив Уильямса багажником или задним бампером. У Уильямса перелом основания черепа, сломаны три ребра. Он без сознания. Комендант едет в морг, удостоверяется, что дверь полуоткрыта, в метре от нее лежит труп, одно из окон разбито, стекло выдавлено изнутри, его осколки торчат в снегу. В морге комендант обнаруживает кота, забирает его с собой. Кот сначала ведет себя беспокойно, а по пути в поселок подыхает.

Следы, зафиксированные возле морга:

1. Следы констебля Уильямса, соответствующие отпечаткам его башмаков, которые образовали круговую дорожку возле морга; следы эти отдаляются от него, приближаются к разбитому окну, потом направляются к шоссе и обрываются на месте аварии.

2. Следы коменданта участка — трудно различимые, так как он шел, главным образом, по следам Уильямса, лишь смазав их внутренний рисунок.

3. Один достаточно четкий след босой ноги, отождествленный с левой стопой умершего, обнаруженный под выбитым окном мертвецкой. След обращен пальцами к стене слегка внутрь, глубокий, как бы отпечатавшийся под действием большой тяжести.

4. От окна и двери, огибая угол строения, тянутся следы, как бы от переползания на руках или коленях, с углублениями, похожими на вмятины, остающиеся от коленей. В двух местах хорошо сохранившиеся в спрессованном снегу отпечатки с признаками оттиска кожи (словно бы колено было обнажено).

5. В глубоком снегу среди кустов в направлении ручья, что в 28 метрах от морга, обнаружены единичные кошачьи следы, соответствующие величине лапок сдохшего кота. Следы исчезают, словно бы кот взобрался на один из кустов.

6. На илистом дне ручья (наибольшая глубина рядом с моргом — 40 сантиметров) в 43, 41 и 38 метрах от морга — крайне неотчетливые, размытые, затрудняющие их идентификацию следы человека, вероятно, в обуви. Время их появления точно указать невозможно; по мнению экспертов, от двух до шести дней.

Примечания: а) в следах, упомянутых в пункте 4, и под окном обнаружены единичные стружки, точно такие же, какими был устлан гроб;

б) следы под номером четвертым обрываются там, где найдено тело — у двери (на расстоянии одного метра);

в) минимальное расстояние от края тропинки, протоптанной констеблем Уильямсом, до заросшего орешником берега ручья по прямой — 13 метров. Здесь полутораметровая разница уровней (не слишком крутой склон, начинающийся за моргом, завершается небольшим — с полметра — обрывом у самой воды). Обломки камней, оставшиеся с лета от камнетесных работ, разной величины, от размеров картофелины до размеров человеческой головы, а подчас и крупнее, можно обнаружить как на дне ручья, так и в кустах. Некоторая их часть выступала из-под снега или на том же уровне между ветками кустарников, там, где они особенно густые.

Состояние трупа. Помимо того, что зафиксировано детально в протоколе его осмотра, обращает на себя внимание факт отсутствия трупного окоченения, что накануне констатировал владелец похоронного бюро. Поскольку за столь короткое время оно не могло исчезнуть (обычно это происходит через 50–70 часов после смерти), кто-то силовым вмешательством нарушил его.

Шеппард поднял глаза на Грегори.

— Вы знаете, как бывает с этим окоченением?

— Да. Я специально беседовал по этому вопросу со специалистами. Окоченение удается устранить силой, после чего оно может уже не повториться или же восстанавливается в ослабленном виде.

Шеппард отложил листок.

— Каковы же выводы?

— Вас интересует реконструкция?

— И это тоже.

— Преступник должен был проникнуть в морг до того, как Аткинс заступил на дежурство. Он спрятался внутри, возможно в углу за крышкой гроба, либо укрылся за досками и веревками, которые лежат в самом темном месте, у стены. Около пяти он извлек труп из гроба и стал выдавливать стекло, пока оно не треснуло, и окно оказалось открытым. Уильямс, услышав шум, приблизился, а увидев разбитое стекло и открытое окно, выхватил револьвер. В этот момент преступник выпихнул труп через окно таким образом, что показалось, будто покойник сам передвигается. Уильямс потерял голову и обратился в бегство. Затем преступник вылез через окно, подтянул труп к двери и возможно тогда услышал или увидел нечто такое, что его спугнуло, он бросил покойника и бежал.

— В каком направлении?

— Было примерно полшестого, а значит, уже занимался рассвет. По дорожке, проложенной Уильямсом, он дошел до края зарослей, а потом, идя частично по веткам, частично по камням, которые торчат в кустах, держась за ветки, спустился к ручью и по дну его, переступая с камня на камень, направился к железнодорожной станции.

— Это все? — спросил Шеппард.

— Нет. Есть второй вариант. Злоумышленник пришел около четырех или после четырех по руслу ручья. Выждал с минуту, пока Уильямс миновал его, и потом влез по склону. Он наверняка оставил следы и на снегу, но их замело снегопадом, который продолжался еще часа три. Тропинкой, протоптанной Уильямсом, выдерживая известную дистанцию, он дошел до дверей, снял скобу, пробрался внутрь, прикрыв за собою дверь. Дальше он действовал примерно так, как в первом варианте: извлек труп из гроба, выдавил стекло, чем привлек внимание Уильямса, просунул мертвеца в окно, а когда Уильямс убежал, перетащил тело к двери, закрыл ее на скобу и возвратился к ручью. И пошел не по направлению к станции, а туда, где ручей пересекается автострадой. Там его ждала машина, на которой он уехал.

— Обнаружены ли следы на автостраде?

— Много следов автомашин, но ничего конкретного. Все это только домыслы. Решающим будет то, что сообщит Уильямс. Если он заметил, что дверь была только прикрыта, а затычки в скобе не было, значит, мы примем второй вариант.

— Каково самочувствие Уильямса?

— Он пока без сознания. По-прежнему ничего не известно. Врачи говорят, что через два-три дня вопрос решится.

— Ну ладно… — сказал Шеппард. — Вам следует тщательно поработать над этой реконструкцией, это единственная альтернатива… "А испугавшись его, в ужас пришли стражи…"

Грегори перевел взгляд с физиономии главного на его руки, неподвижно покоящиеся на столе.

— Вы так считаете? — медленно выговорил он.

— Я предпочел бы, чтобы вы не считали меня своим противником, Грегори. Лучше представьте себя на моем месте. Что тут смешного? — спокойно спросил он, заметив, что тот улыбается.

— Нет. Мне просто кое-что вспомнилось. Я тоже… впрочем, это не важно. Будучи на вашем месте, я размышлял бы так же. Невозможно пройти сквозь стену, если дверь отсутствует.

— Хорошо. Рассмотрим первый вариант. Преступник, говорите вы, проник в морг до одиннадцати, раньше, нежели первый полисмен заступил на пост. Передо мной план. Где тут можно спрятаться?

— Здесь в углу, за крышкой гроба, или в противоположном, за досками.

— Вы как-то проверяли это?

— Нет, это теория. Можно укрыться за этой крышкой, но достаточно посветить сбоку фонарем, как тайник утратил бы смысл. Вот почему я больше склоняюсь к версии с досками. Ни один из констеблей систематически не обследовал морга, они только заглядывали в дверь.

— Ладно. Но чтобы вытолкнуть труп в окно, преступник должен был изменить его положение, ибо труп утратил гибкость, не правда ли?

— Да. Он должен был сделать это в темноте. Затем высадил окно и опустил тело наружу.

— Каким образом он оставил свой босой след у стены?

— Ну, это, пожалуй, было не так уж сложно.

— Вы ошибаетесь, это крайне трудная задача. Злоумышленнику приходилось заниматься своим делом украдкой от Уильямса, который уже наблюдал за этой сценой, привлеченный звуком треснувшего стекла. Это едва ли не самый критический момент. Уильямс наверняка не удрал бы, увидев виновника преступления. Он не стал бы улепетывать от человека, пытавшегося вытащить труп, поскольку он ждал именно такого человека. Выстрелил бы или нет, но скорее всего попытался бы задержать его, а не сразу обратился в бегство. Вы согласны со мной?

Грегори не спускал с главного инспектора глаз. Наконец коротким жестом дал понять, что согласен.

Шеппард продолжал:

— Если бы труп упал в снег, а преступник оставался невидимым, скажем, присел на корточки за окном так, что снаружи его невозможно было заметить, то и тогда Уильямс не удрал бы, а ждал бы с пистолетом в руке, что произойдет. Держал бы, вероятно, под прицелом дверь и окно, если предпочел бы не входить вовнутрь, что в конечном счете приемлемо. Но не удрал бы. Вы и с этим согласны?

Грегори снова кивнул, всматриваясь в рисунок на письменном столе.

— Та же трудность возникает и во втором варианте. Правдоподобно только проникновение преступника внутрь помещения, ибо ему не требовалось укрываться за досками. Снег действительно мог присыпать его следы. Пошли дальше. Теперь уже о развитии событий, одинаковом в обоих вариантах. После бегства Уильямса преступник вышел из морга, подтянул труп к двери, а потом улизнул сквозь кусты и дальше по руслу ручья. Ради чего он волок труп по глубокому снегу. Собственно даже не волок его, как нам обоим прекрасно известно, но совершал нечто странное, в результате чего остались следы, словно кто-то голый полз на руках и коленях. Не так ли?

— Да.

— Зачем он это сделал?

— Ситуация еще хуже, чем во время нашей первой беседы… — сказал Грегори уже совершенно другим тоном, словно делал неожиданное признание. — Человек действительно мог проникнуть в морг, если бы все хорошо рассчитал. Он мог идти следом за полисменом, ибо валил снег, было темно, метель заглушала шаги; он мог пробраться в морг и ждать там, скажем, три четверти часа или час, пока снег надежно заметет следы. Есть, однако, еще кое-что… Я думал, что он хотел добиться эффекта, о котором вы говорили. Я воображал, что дело прояснилось до конца, когда допустил существование человека, действующего ради того, чтобы полиция поверила в воскресение из мертвых. Но теперь даже эта версия отпадает. Преступник передвигал труп и даже бросил его. Преступника могло что-то напугать. Но чего ради он двигал покойника по снегу? Состояние трупа говорит о том, что никакого воскресения не происходило, он должен был знать, что так и случится, однако же бросил труп. Этого я не могу постичь — ни в категориях уголовного преступления, ни в категориях безумия.

— Возможно, его спугнули, как вы минуту назад говорили. Может быть, он услышал шум подъезжающего автомобиля?

— Да, он мог даже увидеть его, но…

— Увидеть? Каким образом?

— Когда на автостраде сворачиваешь в сторону Пиккеринга с включенными фарами, можно осветить сверху (ведь автострада проходит несколько выше) кладбище и крышу морга. Я обнаружил это вчера ночью.

— Но, Грегори, это ведь крайне важная деталь! Предположим, что свет этих фар спугнул преступника и он бросил труп. Тогда мы имели бы объяснение загадки! Это был бы первый случай, когда он допустил просчет, не завершил запланированную акцию. Бросил труп, поскольку потерял голову, подумав, скажем, что подъезжает полиция. Это должно стать основой вашей реконструкции… по крайней мере это какое-то объяснение.

— Да, это действительно объяснение, — согласился Грегори, но… я не смею прибегнуть к нему. Человек, который, начиная действовать, изучает метеосводку, который тщательно планирует свои действия так, чтобы они соответствовали сложному математическому уравнению, такой человек должен был знать, что свет автомобильных фар на повороте автострады освещает всю округу, захватывая и кладбище.

— Вы о нем слишком лестного мнения.

— Это правда. Я просто не в состоянии поверить, что он испугался. Он не боялся стоявшего в нескольких шагах от него полицейского с револьвером в руке, а испугался света далеких фар?

— Такое случается. Последняя капля, которая переполнила чашу… Он, возможно, не был подготовлен к этому. Или же его ослепило. Вы не считаете, что это возможно? Вы снова улыбаетесь? Похоже, что вы восхищены этим человеком, берегитесь, еще шаг, и вы сделаетесь его приверженцем!

— Возможно, — сухо отозвался Грегори. Он протянул руку к листу бумаги и заметил, что у него дрожат пальцы. Он спрятал руки под стол. — Возможно, вы правы… — добавил он в раздумье. — Я считал, что все, что я там застал, было именно таким, но, может, я уже теряю голову. Только… Уильямса ведь напугал не сам труп, а то, что с трупом происходило. А происходило нечто такое, что повергло его в панику. Может быть, мы узнаем, что это было, но — почему?..

— Остался еще кот, — буркнул Шеппард, как бы самому себе. Грегори поднял голову.

— Да. И должен признаться, это мой шанс.

— Как вас следует понимать?

— Это знак повторяемости, который отличает все дело в целом, это те общие черты, непонятные, но сходные. Это, несмотря ни на что, совсем не хаос. Тут есть какой-то смысл, только вот цель по-прежнему неясна. Господин инспектор, я… хотя, как вы заметили, я сам…

Он волновался, ибо никак не мог выразить свою мысль.

— Я считаю, что мы не в состоянии ничего сделать, кроме как усилить контроль. Пока ничего. Но мы добьемся того, что у злоумышленника не останется никакой щели. Он действует с беспощадной методичностью, и эта методичность теперь обернется против него. Скисс поможет нам вычислить, где именно следует ждать следующего случая.

— Скисс? — повторил Шеппард. — Я получил от него письмо.

Он выдвинул ящик стола.

— Скисс пишет, что новых случаев он уже не ожидает.

— Не ожидает? — Грегори ошеломленно глядел на Шеппарда, который спокойно кивнул.

— То есть, по его мнению, эта серия уже исчерпалась, завершилась, либо надолго, либо навсегда.

— Он это утверждает? На каком основании?

— Он пишет, что это требует более широкого исследования, которое он как раз начал, и что до окончания работы предпочитает воздержаться от каких-либо дальнейших объяснений. Вот и все.

— Ах так.

Грегори пришел в себя. Глубоко вздохнув, он выпрямился и задумчиво оглядел свои руки.

— Видимо, он знает больше, чем мы, если… Но известны ли ему все результаты нашего расследования?

— Да. Я сообщал их Скиссу по его просьбе. Считаю, что мы были обязаны это сделать, так как он позволил нам определить место…

— Да. Да. Естественно, — повторил Грегори. — Это меняет положение. Значит, остается только…

Он встал.

— Вы хотите побеседовать со Скиссом? — спросил Шеппард.

Грегори сделал неопределенный жест, он хотел прежде всего покинуть Скотленд-Ярд, быстрей прекратить этот разговор. Шеппард поднялся со своего стула.

— Я предпочел бы, чтобы вы не были столь нетерпеливы, — буркнул он, подняв на него глаза. — Во всяком случае… не обижайтесь. Я прошу вас об этом.

Грегори, застигнутый врасплох, отступил к дверям. Он видел ожидание на лице Шеппарда, сглотнул слюну и с усилием произнес:

— Я постараюсь, господин инспектор. Но не знаю, буду ли я сейчас с ним разговаривать. Не знаю. Мне необходимо еще…

Не докончив фразы, он вышел. В коридоре горел свет. Этот день тянулся невыразимо долго. Ему казалось, что с момента вчерашнего происшествия прошли недели. Он свернул к лифту и спустился вниз. Неожиданно для самого себя он остановил лифт на втором этаже. Здесь находились лаборатории. Мягкая ковровая дорожка заглушала шаги. Обитые латунью двери блекло отражали свет ламп. Старомодные ручки блестели, отполированные бессчетными прикосновениями рук. Он шел медленно, не задумываясь над тем, что сейчас сделает. Глухое бульканье доносилось из открытого помещения, в глубине темнели покрытые чехлами спектрографы на штативах. Какой-то человек в рабочем халате суетился возле бунзеновской горелки. Другие двери были настежь распахнуты; весь перепачканный чем-то белым, как пекарь в муке, Томас, склонившись над доской, устанавливал неуклюжие гипсовые отливки. Здесь все напоминало мастерскую скульптора-абстракциониста. Причудливо-узловатые глыбы застывшего гипса тянулись ровной шеренгой, а маленький техник, аккуратно обстукивая формы деревянным молотком, извлекал из них все новые куски гипса. Миска с растворенной полужидкой массой стояла на полу. Грегори оперся о фрамугу и глядел на суетящегося Томаса.

— А, это вы? Я уже закончил. Вы хотите это взять? — Томас начал перебирать отливки, приглядываясь к ним не без профессионального удовлетворения.

— Чистая работа, — буркнул он. Грегори кивнул, взял в руки стоявшую на краю доски белую, неожиданно легкую глыбу и удивился, заметив отливку босой ноги, длинной, худой, с широко расставленными пальцами. Местами гипс вспучивался грибообразным вздутием.

— Нет, благодарю, не сейчас, — Грегори отложил отливку и вышел, провожаемый несколько изумленным взглядом Томаса, который расстегивал заляпанный гипсом халат. Уже в коридоре Грегори остановился и спросил через плечо:

— Доктор у себя?

— Был с минуту назад. Возможно, уже ушел, не знаю.

Пройдя до конца коридора, Грегори без стука открыл двойные двери. На столе перед зашторенным окном горели маленькие лампы, дающие свет микроскопам. В пробирках и бутылях на полке поблескивали разноцветные растворы. Сёренсена не было, только молодой доктор Кинг сидел за столом и писал.

— Добрый вечер. Сёренсена нет? — спросил Грегори и, не дожидаясь ответа, засыпал Кинга новыми вопросами.

— Вы не знаете, что с этим котом? Сервисен его исследовал?

— Кот? Ах, кот!

Кинг поднялся.

— Этим ведь занимался я. Сёренсена нет, он ушел. Сказал, что у него нет времени, — произнес он с многозначительной интонацией, которая как нельзя лучше свидетельствовала о его преданности своему начальнику. — Вот здесь. Хотите взглянуть?

Он распахнул маленькую дверцу в углу и зажег верхний свет. В узкой клетушке стоял лишь деревянный стол, заляпанный реактивами, со следами грязных и ржавых пятен. Грегори взглянул через дверь на лежавшую на нем распятую окровавленную тушку и попятился.

— Чего мне осматривать, — произнес он, — я в этом деле не понимаю. Итак, что вы там обнаружили, доктор?

— Ну, в принципе… Я не ветеринар, — начал Кинг, слегка выпрямившись. Машинально он коснулся ряда ручек и карандашей, торчавших из верхнего кармана его сюртука.

— Да, да, я знаю, но я специально просил, ибо проволочка была бы нежелательна. Итак, доктор, почему этот кот сдох?

— Он сдох от голода. Взгляните, какой он тощий. Вдобавок он, видимо, здорово промерз.

— Как это?..

Кинга, неизвестно почему, раздражало недоумение Грегори.

— А чего вы ждали? Яда? Нет, нет. Ручаюсь вам, что нет. Кто бы стал его травить. Пробу на мышьяк я тоже делал, только у него в кишках вообще ничего не было. Почему вы так разочарованы?

— Да нет. Вы правы. Разумеется. Ничего другого… — говорил Грегори, бессмысленно глядя на разложенные под краном инструменты. Там среди пинцетов лежал скальпель с прилипшим к острию клочком шерсти.

— Простите. То есть спасибо. Спокойной ночи.

В коридоре он повернулся и пошел обратно. Доктор Кинг уже сидел над своими бумагами.

— Простите, доктор… это был молодой котик?

— Какое там! Старый, только маленький. Такая порода.

Грегори чувствовал, что ничего нового не узнает, но продолжал спрашивать, держась за дверную ручку:

— Стало быть… другие причины смерти вы исключаете? Я имею в виду… какие-то необычные?..

— Что это значит? Какие, по вашему мнению, существуют "необычные" причины?

— Ну, может, какая-то редкая болезнь… ах, нет, собственно, вы уже мне об этом сказали, я болтаю глупости. Простите, — отрывисто бросил он, ибо в прищуренных глазах Кинга уловил явную иронию. Грегори прикрыл двери с истинным облегчением. С минуту постоял возле них, пока не услышал легкое насвистывание Кинга. "Это я привел его в такое хорошее настроение, — подумал он. — С меня достаточно".

Грегори сбежал вниз по лестнице.

В здании зажгли электрическое освещение, на улице был ранний вечер. Сильный южный ветер подсушивал тротуары. Грегори шел и насвистывал, ловя себя на том, что повторяет мелодию, которую исполнял Кинг. Он сжал губы. Перед ним на расстоянии нескольких шагов шла женщина. На спине у нее виднелось какое-то пятнышко, похожее на приставшую пушинку или клочок ваты. Обгоняя ее, он поднес руку к шляпе и уже почти открыл рот, чтобы сообщить ей об этом, однако промолчал, снова сунул руку в карман и прибавил шагу. Только минуту спустя он понял, почему ничего ей не сказал. У нее был острый, некрасивый нос. "Какой ерундой я забиваю себе голову", — с раздражением подумал Грегори.

Он спустился в метро и первым поездом отправился на север. Стоя у стены, он просматривал газету и поверх нее машинально отмечал названия станций, проносившихся за окнами. Он сошел на Вудел Хиллс. Поезд укатил, наполнив грохотом туннель. Он вошел в приоткрытую кабину телефона-автомата и открыл телефонный справочник. Внимательно стал водить пальцем вдоль колонки фамилий, пока не нашел: Скисс, Харви, доктор философии, магистр гуманитарных наук, Бриджуотер, 876951. Он осторожно снял трубку, набрал номер, затем притворил дверь и стал ждать. С минуту слышны были лишь ровные гудки, потом — короткий щелчок и женский голос произнес:

— Слушаю?

— Доктор Скисс дома?

— Его нет. Кто говорит?

— Грегори из Скотленд-Ярда.

Наступила краткая пауза, женщина, похоже, колебалась. Он слышал ее дыхание.

— Доктор будет через четверть часа.

— Через четверть часа? — оживленно повторил он.

— Вероятно. Передать, что вы звонили?

— Нет, благодарю. Я, возможно…

Не закончив фразы, он повесил трубку и стал рассматривать собственную руку, лежавшую на телефонном справочнике.

Сквозь стекло мигнули огни, к платформе подходил поезд. Он вышел, бросил рассеянный взгляд на светящиеся под бетонным сводом названия станций этого направления и сел в последний вагон.

Поездка в Бриджуотер заняла около двадцати минут. Всю дорогу Грегори раздумывал над тем, кем была женщина, чей голос он услышал по телефону. Скисс не был женат. Мать? Голос был слишком молодым. Прислуга? Он пытался вспомнить звук голоса, глухой и вместе с тем звучный, словно от этого невесть что зависело. Только бы не думать о самом ходе беседы со Скиссом. Он не жаждал ее, он просто боялся, что и эта, наверняка уже последняя, нить оборвется в его руках. Станция метро выходила на широкую улицу со множеством больших магазинов, сверху тянулся железнодорожный виадук, заполненный грохотом проносящихся электричек. Скисс жил неподалеку. На этой улочке было почти темно, никакого движения; одинокая реклама фотопластикона вспыхивала зеленым огнем над одним из домов. Тот, в который вошел Грегори, маячил в полумраке бесформенной массой выступавших над тротуаром карнизов и балконов. Грязно-землистый отблеск рекламы, отраженный в окнах напротив, проникал в вестибюль; лестница была погружена во тьму. Он нажал кнопку осветительного автомата и двинулся наверх. Скисс наверняка обескуражит его своими сухими дедукциями. Он уйдет от него не только с ощущением краха, но и убежденный в собственной глупости. Ученый никогда не упускал случая доказать окружающим свое превосходство. Грегори уже собирался позвонить, когда заметил щель в дверях, впрочем совершенно темную. Дверь была не заперта. "Я должен позвонить", — подумал он и осторожно толкнул ее. Дверь неслышно поддалась. Он вошел. В ноздри ему ударил хорошо прогретый сухой воздух с едва уловимым ароматом запыленной, горячей кожи, к которому примешивался легкий прелый запах подвального помещения. Этот запах был столь неуместным, что удивленный, ослепленный темнотой прихожей, он продолжительное время изучающе вдыхал воздух, пока не заметил впереди горизонтальную полоску света, и ощупью двинулся в ее направлении.

Он наткнулся на чуть приоткрытую дверь комнаты, где, заслоненная краем шкафа, горела стоявшая на полу настольная лампа. Громадная бесформенная тень мерно двигалась по потолку то в одну, то в другую сторону, словно какая-то уродливая птица попеременно распрямляла то левое, то правое крыло.

Это была большая квадратная комната с эркером: там находилось трехстворчатое окно, окаймленное черной, частично раздернутой шторой. Все стены были заставлены книгами.

За спиной Грегори, со стороны передней, слышалось пронзительное, хотя и тихое, переходящее в свист шипение газовой горелки, перемежаемое стуком ударяющих по жести капель. Казалось, что только эти звуки нарушали абсолютную тишину, но нет — Грегори уловил тяжелое человеческое дыхание.

Он двинулся вперед и заметил Скисса, который, сидя на полу возле стола, при свете лампы укладывал толстые папки с бумагами. Здесь было еще теплее, чем в прихожей, воздух сохранял характерную сухость, свойственную помещениям с центральным отоплением, но неприятный подвальный запах отчетливо давал себя знать.

Грегори долгое время стоял около дверей, не зная, как поступить. Странная ситуация затянулась сверх всякой меры. Скисс сидел спиной к нему и планомерно работал, укладывая папки, извлекаемые из выдвинутых ящиков письменного стола. Одни он отряхивал, с других сдувал пыль, отгоняя ее от себя рукой и недовольно фыркая. За спиной Грегори, вероятно в кухне, продолжал шуметь газ. Он подумал, что там должна находиться женщина, чей голос он услышал в телефонной трубке. Он сделал еще один шаг, пол скрипнул, но Скисс не обратил на это внимания. Поддавшись внезапному порыву, Грегори энергично постучал… в распахнутую дверь шкафа.

— Кто там? — произнес Скисс, и его треугольная голова с растрепанными волосами повернулась в сторону детектива.

— Добрый вечер и… простите меня, — чуть громче, чем нужно, сказал Грегори. — Не знаю, помните ли вы меня, я — Грегори из Скотленд-Ярда. Мы виделись в главном управлении, у инспектора Шеппарда… Входная дверь была открыта, и я…

— Да. Помню. Что вам угодно?

Скисс поднялся с некоторым усилием, оттолкнул ногой ближайшую стопку папок и присел на стол, вытирая пальцы носовым платком.

— Я веду расследование по делу этой… серии, — с некоторым затруднением произнес Грегори. — Инспектор Шеппард ознакомил меня с вашим последним письмом. Вы не предвидите в нем возможности дальнейших… дальнейших случаев. В связи с этим я и пришел…

— Ну да. Но я упомянул, что смогу представить разъяснения только через некоторое время. Я работаю один и не знаю, смогу ли…

Он оборвал разговор. Это было не в его манере. Сунув руки в карманы, он твердым длинным шагом прошел мимо стоявшего в той же позе детектива, приблизился к окну, повернулся на каблуках, неожиданно присел на батарею, охватил руками колено и уставился в стоящую на полу настольную лампу. Долгое время царило молчание.

— Впрочем, может, это и не важно, — неожиданно сказал Скисс. — У меня изменились планы… весьма существенно изменились.

Грегори стоял в плаще и слушал, сознавая в то же время, что Скисс обращается не к нему, а говорит в пространство.

— Я был у врача. Я уже давно плохо себя чувствую. Моя продуктивность значительно снизилась. На основании средней величины возраста моих родителей я предполагал, что у меня в запасе около тридцати пяти лет. Я не учел влияния интенсивного интеллектуального труда на кровообращение. У меня… значительно меньше времени. Это меняет суть дела. Я не знаю еще, смогу ли… — оборвав свою речь на полуслове, он так быстро и так порывисто встал, словно намеревался удалиться и оставить Грегори, который этому даже не удивился бы. Он не знал, с какой миной ему следует выслушивать эти признания. Но в правдивости их не сомневался. В спокойствии, холодной сдержанности, с какой говорил Скисс, столь не соответствующей его порывистым движениям (он срывался с места, делал несколько шагов и присаживался где придется, как раздраженное, измученное насекомое), было нечто трогательное, так же как и в сухости его голоса, граничившей с отчаянием. Он не покинул комнаты, а присел на маленькую кушетку у противоположной стены. Над его птичьей головой, с клочками седых волос на висках, темнела большая репродукция "Сумасшедшей" Клее.

— У меня были планы на два ближайших десятилетия. Третье должно было оставаться в резерве. Теперь мне придется это изменить. Я должен пересмотреть свои планы, отбросить все второстепенное, компилятивное. Не хочу оставлять после себя незавершенные работы.

Грегори молчал.

— Не знаю, продолжу ли я это дело. Ход дальнейшего расследования — тривиальная проблема: поиск гипотез. Я не терплю этого. Меня это не интересует. На тщательную обработку статистических данных потребовались бы долгие недели. А возможно, и месяцы из-за отсутствия соответствующих компьютеров.

— Наши люди… — начал Грегори, но не успел закончить.

— Ваши люди не годятся, ибо требуется не следствие, но научная работа, — оборвал его Скисс и встал. — Чего вы хотите? Объяснений? Вы их получите.

Он взглянул на часы.

— Я намеревался отдохнуть. Это дело не имеет ничего общего с криминалистикой. Никакого преступления совершено не было, как в том случае, когда метеорит убивает человека.

— Вы полагаете, что причиной случившегося надо считать… силы природы? — спросил Грегори и тотчас пожалел об этом, решив помалкивать, чтобы дать Скиссу возможность говорить.

— Прошу не прерывать. У меня нет времени на дискуссии. Вы знаете, что такое "силы природы"? Ибо я — нет. Проблема чисто методологического свойства, а ее внешне уголовная окраска перестала меня занимать. Впрочем, это никогда меня не интересовало.

Продолжая говорить, он подошел к стене, включил верхний свет и поглядел на Грегори. На его тонких губах мелькнула улыбка.

— Поглядите сюда, — указал он на открытый шкаф. Грегори приблизился и увидел висящую карту Англии, как бы покрытую мелкой красной сыпью. Алая крапчатость не была однотонной, в некоторых местах она сгущалась, охватывая города пятнистыми валами. Самыми бледными были участки внизу, на правой стороне, у побережья Ла-Манша, размером примерно в две ладони.

— Эта проблема не для вас, поэтому и объяснение, вероятно, не поможет, но другого нет, — произнес Скисс, по-прежнему с холодной, слабой усмешкой. — Вы узнаете это наиболее бледное место?

— Да, это графство Норфолк, район, где похищали трупы.

— Нет. Это карта, отражающая распространение раковых заболеваний в Англии на протяжении последних девятнадцати лет. Район с пониженной заболеваемостью, на 30 процентов меньше среднего показателя за полвека, совпадает с границами района, в котором исчезали трупы. Другими словами, здесь перед нами обратно пропорциональная зависимость, которую отражает сформулированная мной закономерность. В данный момент я умолчу о ней, так как она мало что вам скажет.

В его едва уловимой улыбке таилось нечто оскорбительное.

— Первая наша обязанность — уважение к фактам, — продолжал Скисс. — Я, признаюсь вам, исходил из фактов. Трупы исчезали. Каким образом? Вероятно, куда-то уходили. Кто-то оказывал им в этом помощь? Да, если, как полицейский, вы жаждете подобной формулировки. Им помогал тот, кто помещает среди десяти миллионов правовинтовых улиток один экземпляр левовинтовой. Фактор статистической закономерности. Моей задачей было обнаружить связь одних явлений с другими. Наука никогда ничем другим не занималась и не будет заниматься. До скончания века. Воскресение? Вовсе нет. Это слишком сильно сказано. Я не утверждаю, что эти трупы оживали, что сердца начинали биться, мозг — функционировать, а запекшаяся кровь разжижалась. Совершающиеся в трупах изменения в этом смысле необратимы. Другое дело, если бы вы спросили, передвигались ли они, меняли ли свое положение в пространстве? На это я отвечаю утвердительно. Но это все лишь факты. А вот и объяснения.

Он подошел ближе к карте, поднял руку. И уже не улыбался. Он говорил быстро, энергично, своим высоким голосом, который минутами звучал торжественно.

— Изучить можно только то, что в структуре случайностей выявляет свою закономерность. Такого рода закономерность имела место. Следовало выявить связь этого явления с другими явлениями, и мне это удалось. Это естественный порядок действий в науке. Почему падают камни? Потому, что существует гравитация. А что такое гравитация? Мы этого не знаем, но можем определить ее закономерность. Камни падают всегда, люди привыкают к этому. Явление, оставаясь непонятным, тем не менее становится обычным. Если бы трупы людей или животных по обыкновению удалялись от места смерти, если бы это происходило всегда, полиция не заинтересовалась бы происшествиями в Норфолке. Мне предстояло определить место этой серии редких, необычайных явлений, а потому привлекающих внимание в ряду случаев, уже наблюдавшихся, известных и давно существующих. Настолько давно, что они перестали вызывать удивление прохожих и любопытство полиции. Такого рода явление — заболеваемость раком. В моем распоряжении были приходские книги всего округа, а также больничные записи смертей за последние полвека. Я столкнулся со значительными трудностями, поскольку пятьдесят лет назад рак не был болезнью, которую врачи умели определить так, как теперь. В меру возможностей я получил данные о количестве смертей от рака и нанес их на эту карту, а результат перед вами.

Он погасил свет и вернулся к столу. Только теперь Грегори сообразил, откуда исходит этот неприятный запах: за дверцей шкафа, в углу, стояли низкие, длинные ящики, заполненные громадными фолиантами, потемневшими от старости, с заплесневелыми и вздувшимися переплетами.

— В самом кратком изложении дело обстоит так. Заболеваемость раком имеет свою собственную циклическую повторяемость, которая ею управляет. С конца девятнадцатого века наблюдается ее рост, не совсем регулярный. Все больше людей заболевают раком и умирают. Район графства Норфолк с окрестностями образует остров с самой низкой заболеваемостью. Это означает, что за последние три десятилетия число болезней удерживалось примерно на одном уровне. Зато в окрестных районах заболеваемость по-прежнему возрастала. Когда разница между этим островком и окрестными районами превысила некоторую величину, стали исчезать трупы. Центром, то есть местом первого исчезновения, является не геометрический, пространственный центр "острова", но как раз то место, где заболеваемость раком минимальна. Оттуда явление распространялось как волна, определенным образом, с постоянной скоростью, в зависимости от температуры и так далее. Об этом я уже говорил, и вы должны это помнить. В последнем случае явление достигло границ "острова". Формула, которую я вывел из численных данных заболеваемости раком, исключает возможность исчезновения трупов вне района "острова". Исходя из этого я и написал Шеппарду.

Скисс умолк, повернулся и медленно поднял с пола лампу. С минуту он держал ее в руке, словно плохо понимая, как с ней поступить, и наконец водрузил ее на стол.

— Только на этом вы и основывались?.. — вполголоса, принуждая себя к соблюдению величайшей осторожности, спросил Грегори.

— Нет Не только на этом.

Скисс скрестил руки на груди.

— Если в предыдущих случаях трупы исчезали, так сказать, "основательно", то есть удалялись на неизвестное расстояние и в неизвестном направлении, то в последнем случае их перемещение было относительно незначительным. Почему? Потому что феномен имел место в границах "острова". Это помогло мне уточнить коэффициент моей формулы, поскольку уровень заболеваемости раком в пределах "острова" переходит к уровню заболеваемости в окружающих районах не скачкообразно, а постепенно.

Воцарилось молчание, до Грегори снова донесся шум газовой горелки.

— Да, — произнес он наконец. — А какова, по вашему мнению, сама причина этих "исчезновений". Этих передвижений?

Скисс едва заметно улыбнулся, поглядывая на детектива с видом добродушного весельчака.

— И это все я уже изложил. Пожалуйста, не ведите себя, как ребенок, которому показали схему радиоприемника и уравнение Максвелла, а он спрашивает "да, но почему этот ящик говорит?". Ведь ни вам, ни вашим начальникам не приходит в голову начать следствие против того, кто вызывает заболевание людей раком? Не так ли? Точно так же вы, насколько мне известно, не искали виновника азиатского гриппа?

Грегори сжал челюсти и заставил себя прежде всего сохранять спокойствие.

— Хорошо, — произнес он, — я нахожу, что с вашей точки зрения вы правы. Однако сам феномен воскресения, нет, простите, передвижения, вставания, хождения человеческих трупов вы уже в силу своих объяснений считаете полностью понятным, очевидным, не нуждающимся в дальнейших исследованиях?

— Вы принимаете меня за идиота? — удивительно кротким тоном произнес Скисс, усаживаясь на батарею. — Разумеется, здесь еще уйма проблем для биохимиков, физиологов, но не для полиции. Другое дело, что эти исследования могут продолжаться полвека и не дать окончательного результата — как и исследования рака. Некоторые результаты может дать сразу только моя область — статистика. Точно так же, как при исследовании рака. Что же касается этого дела, то наверняка возникнет несколько конкурирующих друг с другом гипотез. Возникнут и такие, которые импонируют толпе и обеспечат тиражи бульварным газетам. Явление увяжут с летающими тарелками, со звездами, трудно сказать, с чем еще. Но меня это не касается.

— А какое место в вашем статистическом объяснении занимает эта… падаль, которую обнаруживают в местах исчезновения? — спросил Грегори, словно не слыша гневных нот, нараставших в голосе Скисса.

— Вас это интересует? Хорошо… — с неожиданным спокойствием произнес Скисс. Он охватил колено худыми сплетенными руками.

— Я не исследовал этого математическими методами. Самое простое и примитивное объяснение — признать этих зверьков "vehiculum" — возбудителем фактора, приводящего труп в движение. Можно, скажем, признать этот "фактор" специфическим "agens" — носителем биологического характера — в том смысле, в каком подобным фактором мы считаем то, что вызывает появление болезни. Скажем так: "нечто", вызывающее раковую опухоль, может при известных обстоятельствах преобразоваться в наш фактор. Оно пользуется мелкими домашними животными для перемещения с места на место. Подобную роль выполняют, например, крысы во время эпидемии чумы.

— Род бактерий? — медленно подсказал Грегори. Он оперся рукой о створку шкафа и, всматриваясь не в Скисса, а в его огромную тень, лежавшую на полу, слушал, хмуря брови.

— Этого я не говорил. Не знаю. Ничего не знаю. Это гипотеза на глиняных ногах. Hypotheses non fingo. Я не терплю и не измышляю гипотез. Возможно, я и занялся бы проблемой, если бы располагал временем.

— Может, не бактерии, а, как вы говорите, биологический фактор? Микроорганизмы, например. И к тому же наделенные интеллектом. Значительным интеллектом. По осмысленности действий очень напоминающим человеческий.

— Кажется, вы первый хотите заработать на этой истории. Можно уже состряпать недурную статейку для прессы об этих разумных микробах, не правда ли? — В голосе Скисса вибрировала уже не насмешка, а злость. Грегори, как бы не слыша, очень медленно приближался к нему, говоря все выразительнее и все быстрее, словно охваченный пламенем внезапной веры.

— В глубине района с пониженной заболеваемостью фактор начал действовать с полным пониманием, словно сознательное существо, но еще не обладал опытом. Не знал, например, что нагим трупам, как бы это выразиться, неловко появляться среди людей, что на этой почве могут возникнуть осложнения и трудности. Приводя в движение следующего покойника из серии, он позаботился о соответствующей одежде. Зубами умершего он сорвал занавес, который прикрыл непристойную даже после смерти наготу. Позже он научился читать, иначе как бы он сумел проштудировать метеорологические сводки? Но этот свет разума омрачился из-за чрезмерного приближения к границе района с низкой заболеваемостью раком. Там он мог лишь заставить застывшие конечности совершать плохо скоординированные движения, своего рода чудовищную гимнастику: вставать и плутовски выглядывать из окна кладбищенской мертвецкой…

— Как вы это хорошо знаете. Вы сами видели? — спросил Скисс, не глядя на него.

— Нет, не видел, но знаю, что может привести в ужас английского констебля. Танец трупов. Теряя слабеющий интеллект, он, видно, вспоминал Гольбейна и средневековые пляски смерти.

— Кто?

Грегори едва узнал голос ученого.

— Как, — удивился он, — как это "кто"? "Биологический фактор", открытый статистикой. Я повторяю это за вами. — Грегори вплотную подошел к Скиссу, почти касаясь его коленей, так что тому пришлось слезть с батареи. Детектив видел перед собой лицо доктора так близко, что различал только глаза с сузившимися зрачками, тусклые и неподвижные. Так они стояли какую-то минуту, потом Грегори отступил и рассмеялся. Его смех прозвучал почти непринужденно и мог ввести в заблуждение своей естественностью. Скисс глядел на Грегори, пока лицо его судорожно не дрогнуло, после чего он тоже начал смеяться. Внезапно наступила тишина. Потом Скисс подошел к столу, уселся в кресло и, откинувшись назад, стал барабанить пальцами по столешнице.

— Вы убеждены, что это я, не так ли? — заявил он. Грегори не ожидал такой откровенности. У него не было ответа. Он стоял молча, высокий, нескладный, с отчаянием пытаясь найти ориентир в этой новой ситуации. — И следовательно, вы принимаете меня не за болвана, как я был склонен минуту назад предполагать, но за сумасшедшего. Итак, мне грозит или арест, или опека психиатра. Обе возможности крайне нежелательны, особенно теперь, учитывая состояние моего здоровья. Впрочем, мне всегда было жаль потерянного времени. Я совершил ошибку, позволив Шеппарду уговорить меня сотрудничать. Но это случилось. Что я могу сделать, чтобы убедить вас в ложности этой гипотезы?

— Вы сегодня были у врача? — тихо спросил Грегори, подойдя к столу.

— Да. У профессора Вогема. Он принимает с четырех до шести. Я договорился о визите неделю назад по телефону.

— Что касается результатов обследования, существует врачебная тайна…

— Я позвоню профессору и попрошу его, чтобы он сообщил вам все, что сказал мне. А дальше?

— Это ваша машина стоит во дворе возле гаража?

— Не знаю. У меня серый "крайслер". Во дворе часто стоит несколько машин, в доме общий гараж.

— Я хотел бы… — начал Грегори, но тут раздался телефонный звонок. Скисс поднял трубку и склонился над аппаратом.

— Скисс, — произнес он. В трубке звучал возбужденный голос.

— Что? — проговорил Скисс. И громче: — Где? Где?

Потом он уже только слушал, не отзываясь. Грегори медленно подошел к столу и, как бы нехотя, взглянул на часы. Было около девяти.

— Хорошо. Да, — отозвался наконец Скисс, сделав такой жест, словно собирался положить трубку, однако тотчас же снова приложил ее к уху и добавил:

— Да, да, мистер Грегори у меня, я сообщу ему это. — Он бросил трубку на рычаг, встал и подошел к карте, висевшей в открытом шкафу. Грегори последовал за ним.

— Найдено тело, как представляется, одно из тех, которые исчезли, — проговорил Скисс так тихо, словно думал о чем-то другом. Он приблизил глаза к карте и извлеченной из кармана ручкой нанес небольшой знак у границы "острова".

— В Беверли Корт на дне бассейна после спуска воды. Тело мужчины.

— Кто звонил? — спросил Грегори.

— Что? А, не знаю. Я не интересовался. Он назвал фамилию, но я не обратил внимания. Вероятно, кто-то от вас, из Скотленд-Ярда. Какой-то сержант или кто-то в этом роде. Ну так и должно быть. Они должны обнаружиться — по очереди, как снаряды, выпущенные из орудия, хотя…

Он замолчал. Грегори стоял над ним, несколько сбоку, глядя ему в лицо прищуренными глазами. Он почти вслушивался в ритм дыхания Скисса.

— Вы считаете, что вернутся все? — произнес он наконец. Скисс поднял на него глаза и стремительно выпрямился. Он дышал громче, на щеках у него появились красные пятна.

— Не знаю. Это вполне возможно. Если такое произойдет, вся эта серия замкнется… и завершится, а вместе с ней и все остальное. Возможно, я слишком поздно сориентировался. Соответствующие фотоаппараты, работающие в инфракрасных лучах, могли бы дать снимки настолько однозначного характера, что я был бы избавлен от этой… от этой смешной роли.

— Беверли Корт умещается в вашей формуле? То есть — эта локализация вытекает из нее? — спросил Грегори неохотно.

— Вопрос неудачно сформулирован, — возразил Скисс. — Место, где обнаружатся тела, то есть где прекратится их движение, их перемещение, я определить не могу. Приблизительно можно вычислить только время с момента исчезновения вплоть до той минуты, когда явление прекратится. И то относительно. Позже всего должны обнаружиться тела, которые исчезли раньше. Вы можете объяснить себе это, например, тем, что "фактор" уделил им как бы наибольшее количество двигательной энергии, зато ее запас на границе района был уже ничтожный, достаточный, только чтобы вызвать ряд нескоординированных движений. Но вы считаете, что я несу бред, Или что я лгу. В конечном итоге это одно и то же. Вы можете оставить меня сейчас одного? У меня еще сегодня полно дел. — Скисс указал на ящик с заплесневелыми книгами. Грегори кивнул.

— Сейчас я уйду, еще один вопрос. Вы ездили к врачу на машине?

— Нет, я ездил туда и обратно на метро. У меня тоже есть к вам один вопрос: каковы ваши планы по отношению ко мне? Речь идет только о том, чтобы я имел возможность как можно дольше работать без помех. Это понятно, не так ли? — Он просил.

Застегивая плащ, который давил на него так, словно превратился в свинцовый панцирь, Грегори вдохнул воздух, еще раз ощутив слабый запах подвалов.

— Мои планы? Пока что у меня их нет. Хотел бы обратить ваше внимание на то, что я не высказал никаких подозрений или обвинений и даже не упомянул о них ни единым словом.

Кивнув, Грегори вышел в темную переднюю. В полумраке он различил бледное пятно женского лица, которое тотчас исчезло. Дверь захлопнулась. Он разыскал выход и, спускаясь вниз, еще раз проверил время на светящемся циферблате наручных часов. Из подъезда он, вместо того чтобы выйти на улицу, направился в противоположную сторону, во двор, где стоял длинный серый автомобиль. Он медленно обошел вокруг, сумев разглядеть его в слабом свете, падавшем из окон дома. Машина была темной, с запертыми дверцами, только зеркальные отражения окон дома передвигались хороводом уменьшенных огоньков на никелированном бампере в такт шагам Грегори. Он потрогал капот, тот был холодным. Однако это ни о чем не говорило; до радиатора же было трудно добраться. Ему пришлось сильно нагнуться, чтобы просунуть руку в глубь широкой щели, окруженной хромированными оковками, наподобие толстых губ некоего подводного исполина. Он вздрогнул и выпрямился, услышав легкий стук. В окне второго этажа стоял Скисс. Он подумал, что ему нет надобности продолжать обследовать машину, поскольку Скисс своим поведением подтвердил его подозрения. Одновременно он почувствовал неприятное замешательство, словно его уличили в чем-то недостойном, и это чувство усилилось, когда он, внимательно следя за Скиссом, заметил, что тот вовсе не смотрит во двор. Он стоял в открытом окне, потом медленно, неловко сел на подоконник, подтянув колени, и склонил голову на руку усталым жестом. Эта поза до такой степени не соответствовала представлениям Грегори о Скиссе, что он попятился на носках под прикрытие густой тени и наступил на какой-то кусок жести, который разогнулся под его ногами со страшным шумом. Скисс посмотрел вниз. Грегори стоял неподвижно, мокрый от испарины, злой, не зная, что предпринять. Он не был уверен, что его видно из окна, но Скисс продолжал глядеть вниз, и, хотя Грегори не видел ни его глаз, ни его лица, он все отчетливее ощущал на себе его презрительный взгляд.

Не смея даже и думать о дальнейшем осмотре машины, он опустил голову, сгорбился и с позором удалился.

Но прежде, чем Грегори успел спуститься в метро, он остыл настолько, что почувствовал себя способным оценить нелепое происшествие во дворе — нелепое настолько, что оно вывело его из равновесия. Ибо Грегори был почти уверен, что видел машину Скисса на исходе дня в городе. Кто сидел за рулем, он тогда не заметил, но успел узнать характерную вмятину на заднем бампере, след какого-то давнего столкновения. Тогда он, занятый собственными мыслями, не придал значения этой встрече. Она приобрела интерес, когда Скисс заявил, что ездил к врачу на метро, а машиной не пользовался. Ведь открытие, что Скисс лгал, само по себе не очень существенное, позволило бы ему (он ясно это чувствовал) преодолеть угрызения совести и почтение, какое он испытывал к ученому. Более того, оно разрушило бы атмосферу сочувствия, охватившего его во время неудачного визита. Тем не менее и сейчас он не знал ничего, достоверность его послеполуденных наблюдений по-прежнему была отмечена злополучным "почти", которое лишало эти наблюдения всякой ценности. Он мог утешиться только тем, что обнаружил несоответствие между уверениями Скисса, стремящегося от него избавиться под предлогом крайней занятости, и его бессмысленным сидением на окне. Он, однако, слишком хорошо помнил позу Скисса, бессилие его фигуры, наклон головы, устало опиравшейся на оконную раму. А что, если эту усталость вызвал только их словесный поединок? Что, если из-за своего глупого рыцарства Грегори не сумел воспользоваться минутной слабостью противника и спасовал секундой ранее, чем прозвучали решающие слова?

Донельзя распалив себя этими мыслями, Грегори в бессильной злобе мечтал теперь только о том, чтобы вернуться и подытожить "данные" в своем толстом блокноте.

Когда он выходил из метро, было около одиннадцати. Сразу же у поворота, за которым находился дом семейства Феншоу, в нише стены постоянно обретался, поджидая прохожих, слепой нищий с огромной облезлой дворнягой у ног. У него была губная гармошка, в которую он дул только при чьем-нибудь приближении, даже не пробуя делать вид, что играет — он просто сигналил. Старость этого человека угадывалась скорей по его одежде, нежели по физиономии, покрытой растительностью неопределенного цвета. Возвращаясь домой поздно ночью или уходя на рассвете, Грегори встречал его всегда на том же месте, как вечный укор совести. Нищий принадлежал уличному пейзажу наравне с эркерами старой стены, между которыми он сидел. Грегори и в голову не пришло бы, что, молчаливо мирясь с его присутствием, он совершает должностной проступок. Он был полицейским, а, согласно полицейским инструкциям, нищенство воспрещалось.

Он никогда особенно не думал об этом человеке, однако старик, кажется, занимал какое-то место в его сознании и даже возбуждал определенные чувства, проявлявшиеся в том, что Грегори немного убыстрял шаги. Он не признавал подаяния, хотя это не объяснялось ни его характером, ни его профессией. Но, по неведомым ему самому причинам, он ничего не подавал нищим; думается, здесь срабатывала какая-то не совсем понятная застенчивость. Однако в этот вечер, уже миновав пост старика (впрочем, он заметил в свете далекого фонаря только караулившую собаку, которой подчас сочувствовал), он совершенно неожиданно для самого себя вернулся и подошел к темному углу, держа в пальцах извлеченную из кармана монету. И тогда произошел один из тех пустяковых случаев, о которых не рассказывают никому, а самое большее — вспоминают с ощущением жгучей досады. Итак, Грегори, убежденный, что нищий протянет руку, несколько раз совал монету в неразличимый сумрак закутка между стенами, но каждый раз наталкивался только на неприятные в соприкосновении лохмотья; нищий вовсе не спешил получить подаяние, но как-то неуклюже, с трудом прижимая к губам гармошку, дул в нее ни склад, ни лад. Преисполненный отвращения, не в состоянии нащупать карман в драной одежде, прикрывавшей скрюченное тело, Грегори вслепую положил монету и двинулся дальше, когда что-то вдруг негромко звякнуло возле его ноги. В слабом свете фонаря блеснул катящийся вдогонку за ним его собственный медяк. Грегори безотчетно поднял его и швырнул в темный излом стен. Ответом ему был хриплый, сдавленный стон. Грегори, близкий к отчаянию, устремился вперед большими шагами, словно убегая. Весь этот эпизод, продолжавшийся, пожалуй, с минуту, привел его в дурацкое возбуждение, которое прошло лишь перед самым домом, когда он заметил свет в окне своей комнаты. Не прибегая к соблюдению обычных предосторожностей, он вбежал на второй этаж и, слегка задыхаясь, остановился у двери. С минуту он постоял у порога, внимательно вслушиваясь в тишину; было абсолютно тихо. Он еще раз взглянул на часы, которые показывали четверть двенадцатого, после чего распахнул дверь. Под застекленным выходом на террасу за его столом сидел Шеппард. При виде Грегори он поднял голову от книги, которую читал.

— Добрый вечер, — произнес главный инспектор, — как хорошо, что вы уже вернулись.

Глава V

Грегори был настолько ошеломлен, что не ответил на приветствие и не снял шляпы. Он застыл на пороге, кажется, с довольно глупым видом, ибо Шеппард слегка улыбнулся.

— Может быть, вы прикроете дверь? — произнес он наконец, прервав затянувшуюся немую сцену. Грегори опомнился, повесил плащ, пожал руку инспектора и выжидающе поглядел на него.

— Я пришел узнать, что вы совершили у Скисса, — проговорил Шеппард, вновь устроившись на своем месте, положив руку на книгу, за чтением которой застал его Грегори. Инспектор как всегда говорил совершенно спокойно, но в слове "совершили" Грегори уловил иронию, поэтому он ответил, стараясь выдержать тон простодушной искренности:

— Но, господин инспектор, достаточно было мне сказать, и я позвонил бы вам, это, разумеется, не означает, что я не рад вашему приходу, но зачем же вы специально… — бойко зачастил он.

Однако Шеппард даже не пытался продолжать столь легкую для разгадки игру, а коротким жестом оборвал словесный поток.

— Не будем играть в прятки, — изрек он. — Вы правильно предположили, я явился не только за тем, чтобы выслушать вас. Считаю, что вы допустили ошибку и достаточно существенную, устроив эту штуку с телефонным звонком. Да, с телефонным звонком к Скиссу в то время, когда вы были у него. Вы велели Грегсону позвонить и сообщить о якобы обнаруженном теле, чтобы проверить реакцию Скисса. Итак, опережая ваш рассказ, рискну предположить, что вы ничего не узнали и этот блеф не дал результатов. Я не ошибся, не правда ли?

Последние слова он произнес резче. Грегори, помрачнев, сразу утратил пыл. Потирая озябшие руки, он сел верхом на стул и буркнул:

— Да.

Все его красноречие улетучилось. Шеппард тем временем, пододвинув к нему пачку "Плейерс", сам взял сигарету и продолжал:

— Это давно известный ход, типично книжный и чертовски проигрышный. Вы не узнали ничего или почти ничего, зато Скисс знает либо узнает завтра (это одно и то же), что вы его подозреваете. Кроме того, не очень-то благородно с вашей стороны подстраивать ему ловушку. Тем самым, если стать на вашу точку зрения, что Скисс виновник либо соучастник преступления,' вы, предупредив его, оказали ему услугу. Ведь такой осмотрительный преступник, получив столь явное предупреждение, удесятерит свою предусмотрительность. Думаю, вы не сомневаетесь в этом?

Грегори молчал, потирая застывшие пальцы. Шеппард же говорил все с тем же спокойствием, которому противоречила только глубокая складка между сведенными бровями:

— То, что вы ни слова не сказали мне о своем плане, — дело ваше. Я всегда стараюсь терпимо относиться к той свободе действий, которая необходима инспектору, ведущему у меня следствие. Но то, что вы не поделились со мной своими подозрениями относительно Скисса, просто глупо: я мог сообщить вам о нем многое не как начальник, а как человек, который знает его достаточно давно. От подозрений же по поводу моей особы вы, пожалуй, успели за это время избавиться, не так ли?

Щеки Грегори мгновенно покрылись румянцем.

— Вы правы, — произнес он, подняв глаза на Шеппарда. — Я вел себя, как идиот. Мое единственное оправдание — это то, что я никогда, никогда не поверю в чудеса, хотя бы мне пришлось лишиться рассудка.

— В этом деле мы все вынуждены поступать, как Фома неверующий, таково жалкое преимущество нашей профессии, — произнес Шеппард, у которого лицо прояснилось, словно бы румянец молодого человека послужил для него неким достойным удовлетворением. — Во всяком случае, я пришел не с целью устраивать вам головомойку, а чтобы по возможности помочь. Итак, к делу. Как развивались события у Скисса?

Грегори с ощущением внезапно обретенной легкости духа принялся, ничего не утаивая, излагать подробности своего визита, который считал провалом. Примерно в середине рассказа, когда Грегори дошел до своеобразной сцены напряженного молчания, после которой оба они со Скиссом неожиданно рассмеялись, он услышал доносящийся из-за стены приглушенный, далекий звук и весь внутренне напрягся. Это мистер Феншоу начал свою ночную акустическую мистерию.

Грегори продолжал быстро, с воодушевлением говорить, вместе с тем ему делалось все жарче, ведь не было сомнения, что главный рано или поздно обратит внимание на эти невероятные в своей загадочности и нелепости звуки, а тогда и он невольно окажется вовлеченным в орбиту необъяснимого бреда. Впрочем, Грегори не думал конкретно и не представлял, что произойдет, а лишь прислушивался ко все более разгуливавшемуся за стеной мистеру Феншоу с таким упорством, с каким начинают стимулировать боль нарывающего зуба. Последовала серия постукиваний, затем мягкие и жидкие шлепки. Грегори, повысив голос, рассказывал все более энергичным тоном, с преувеличенным пылом, только бы Шеппард не обратил внимания на эти звуки. Вероятно, поэтому, завершая свой рассказ, он не умолк, но, испытывая неодолимое желание заглушить мистера Феншоу, позволил себе то, чего при иных обстоятельствах никогда бы не сделал, а именно обстоятельный анализ самой "статистической гипотезы", автором которой был Скисс.

— Не знаю, как он вышел на эту историю с раком, — продолжал Грегори, — но существование такого "острова" с низкой заболеваемостью можно считать фактом. Естественно, следовало бы произвести сравнительные исследования в более широких масштабах, скажем, по всей Европе, чтобы установить, нет ли где-нибудь в других местах таких "островов", как в графстве Норфолк. Это подорвало бы саму основу его гипотезы. Я не говорил с ним на эту тему, впрочем, он прав в том смысле, что это действительно не наша задача. Полиция, проверяющая достоверность научной гипотезы, в самом деле становится смешной. Что же касается дальнейших логических выводов, то Скисс, разумеется, достаточно умен, чтобы не ошеломлять меня фантастическими возможностями, наоборот, он сам их высмеивал. И что же остается? Я раздумывал над этим и вот до чего додумался: первый вариант — более осторожный, он исходит только из того, что перед нами какая-то особенная разновидность причины, вызывающей рак, скажем, какой-то малоизученный вирус. Тут можно размышлять следующим образом: рак проявляется в организме как хаос, организм же — противоположность хаосу, это упорядоченность, гармония жизненных процессов в живом теле. И вот этот "фактор хаоса", каким является рак, раковый вирус, при некоторых обстоятельствах преобразуется, не переставая существовать далее, и хотя он по-прежнему существует в данной среде, люди перестают болеть раком, несмотря на то что он остается в их телах. В результате он изменяется до такой степени, что обретает совершенно новые возможности, превращаясь из фактора хаоса в фактор некой новой гармонии — посмертной, — то есть как бы временно подавляя тот вид хаоса, распада, какой несет смерть, стремится продлить жизненные процессы в уже окончательно мертвом организме. Проявлением подобного действия и служит перемещение покойников, движение трупов — результат необычайного симбиоза живого, то есть этого видоизменившегося вируса, с мертвым, с трупом. Разумеется, речь идет уже не только о том, что рассудок восстает против такого "объяснения", но и само оно крайне неполно, ибо этот "фактор гармонии" все же вызывает не произвольные движения, но только чрезвычайно собранные, скоординированные. Что же это за "вирус", который приводит к тому, что труп встает, разыскивает какое-нибудь одеяние и удаляется столь ловко, что никто не успевает за ним уследить?!

Грегори оборвал свою речь, как бы ожидая реакции Шеппарда, однако в этот момент стена, приковывавшая его внимание, зазвучала чистой, легкой барабанной дробью, словно бы в комнате мистера Феншоу на нее падал какой-то невероятный, горизонтальный дождь из крупных, эластичных капель, — поэтому он заговорил еще быстрее и громче:

— Вирус рака — это нечто вполне правдоподобное, однако нельзя в принципе объяснять неправдоподобное — правдоподобным, здесь уж скорее требуются неправдоподобные мотивы, и поэтому, естественно, Скисс как бы мимоходом обратил мое внимание на "летающие тарелки", то есть на возможность объяснения процесса "внеземными" причинами. В этом втором варианте проблема обретает космический размах; перед нами как бы нечто вроде "первого контакта" Земли и ее обитателей с явлениями звездного характера. К примеру, какие-то разумные создания, функционирующие крайне далеким от нашего понимания образом, жаждут лучше познать людей, для чего засылают (пока непостижимым для нас образом) нечто вроде своей исследовательской аппаратуры на Землю. Эта "аппаратура" — некий микроскопический фактор, который, будучи сброшенным с "тарелки" в виде незримой взвеси, не атакует, однако, живые организмы, но "направлен", "адресован" только мертвым. Почему? Скажем, хотя бы потому, чтобы не повредить живым телам (это свидетельствовало бы о "гуманитаризме" звездных пришельцев). Как проще всего механик сможет изучить конструкцию и действие машины? Очевидно, приведя ее в движение и изучая ее работу, не правда ли? Вот "фактор" или же неведомая "аппаратура" именно так и действует: приводит в "движение" на некоторое время мертвое тело, получая в ходе этого необходимое "пришельцам" знание. Понять явление при таком подходе невозможно в силу многих причин. Во-первых, "фактор" ведет себя как бы осмысленно, то есть это не орудие в нашем понимании, как, например, молоток, но скорее нечто вроде "дрессированных бактерий", натасканных, как наши охотничьи собаки; во-вторых, наблюдается непонятная связь "фактора" с раковыми заболеваниями. Если бы мне нужно было любой ценой гипотетически выяснить и это явление, я бы сформулировал нечто вроде следующей концепции. В районе низкой заболеваемости раком люди не болеют не потому, что там отсутствует вирус рака, а потому, что тамошние жители невосприимчивы к нему, и тогда мы можем сказать, что восприимчивость к раку обратно пропорциональна восприимчивости к "посланному со звезд фактору": тем самым спасены и статистика, и наше объяснение…

Грегори остановился. В комнате и в примыкающей к ней спальне мистера Феншоу воцарилась тишина. Шеппард, который молча слушал, время от времени лишь поднимая глаза на детектива, словно удивлялся не столько тому, что тот говорит, сколько его горячности, недовольно заметил:

— Во все это, вы, разумеется, не верите…

— Ни минуты, — ответил Грегори, ощутив какую-то странную слабость. Ему вдруг стало безразлично, сохранится ли за стеной тишина или нет; захотелось снова, как после ухода от Скисса, остаться одному. Он молчал, пока не заговорил главный инспектор:

— Вам, очевидно, пришлось много читать и изучать, ваша манера выражаться очень "неполицейская". Ну да, необходимо детально изучить язык врага… Скисс, во всяком случае, мог бы быть доволен вами. Вы продолжаете его подозревать, не так ли? Какие мотивы приписываете его поведению?

— Не то, чтобы я его подозревал. Это означало бы, что я наступаю, в то время как я по-прежнему в состоянии отступления, к тому же отчаянного. Я как крыса, загнанная в темный угол. Я только защищаюсь от "чудесности" этого дела. Ведь, господин инспектор… Если развивать далее такого рода гипотезы, то можно в результате договориться до всего — например, сделать открытие, что такое вмешательство "фактора X" повторяется периодически, через значительные промежутки времени, что последний спад заболеваемости раком наступил приблизительно две тысячи лет назад и не в Англии, а в Малой Азии, а в связи с этим тогда произошел ряд "воскресений": Лазарь, как вы знаете, ну и еще кое-кто… Если однажды на миг мы отнесемся к подобным историям всерьез, то земля разверзнется у нас под ногами, почва превратится в студень, люди смогут появляться и исчезать, все станет возможно, а полиция должна побыстрее сбросить мундиры, разойтись, исчезнуть… впрочем, не только полиция. Мы должны иметь виновника, а если в самом деле эта серия завершилась, то весь ход ее будет теперь отодвигаться во все более отдаленное прошлое, нам останется несколько гипсовых отливок, несколько не во всем соответствующих друг другу донесений не слишком интеллигентных служителей моргов и могильщиков — и что нам с этим делать? Последнее, что остается, это сосредоточиться на возвращении тел. Я теперь абсолютно убежден, что вы правы: мой блеф действительно не дал никакого результата, у Скисса мой телефонный звонок не вызвал никакого удивления, и, однако, сейчас… вы позволите?

Он сорвался со стула, глаза у него сверкали.

— Скисс в связи с этим телефонным звонком сказал мне нечто вполне конкретное. А именно, что он не только ждет обнаружения трупов, но может даже подсчитать, пользуясь своей формулой, когда они обнаружатся, то есть когда исчерпается их "двигательная энергия", как он это назвал… Значит, нужно сделать все, чтобы это произошло при свидетелях! Хотя бы однажды!

— Одно только слово, — вставил Шеппард, который уже давно пытался что-то сказать, но Грегори, казалось, не замечал этого, он словно вообще забыл об инспекторе. Он кружил, а точнее, бегал по комнате.

— Вы выдвигаете альтернативу: Скисс — или "фактор". И при этом вы сразу отклоняете ее вторую составную часть — "фактор", так что остается лишь вульгарный обман, жуткая игра в мертвецких. А если неверны обе составляющие? Если это не Скисс и не "фактор"? Если это совершил некто, кто только открыл, синтезировал, создал "фактор", после чего привил его трупам ради эксперимента?

— Вы в это верите?! — воскликнул Грегори, подбегая к столу. Он остановился и, прерывисто дыша, глядел на спокойного, почти довольного Шеппарда. — Если вы в это верите, это… это… Абсурд! Никто ничего не открыл! Ведь это было бы открытие, достойное Нобелевской премии, не меньше! Весь мир знал бы об этом. Это раз. А во-вторых, Скисс…

Грегори внезапно замолчал. Воцарилась полная, абсолютная тишина, в которой пронзительно отчетливо можно было слышать медленные, следовавшие друг за другом, размеренные поскрипывания, доносившиеся не из-за стены, а из глубины комнаты, в которой они оба находились. Явление это Грегори слышал уже неоднократно, оно повторялось со значительными, многонедельными интервалами, однако прежде это случалось лишь тогда, когда он в темноте лежал в кровати. В первый раз эта серия скрипов, приближающихся к его постели, даже пробудила его ото сна; тогда он очнулся с полной уверенностью, что в комнате кто-то есть и этот "кто-то" босиком приближается к нему. Он тотчас зажег свет, но никого не было. Вторично это случилось очень поздно, почти под утро, когда измученный бессонницей, в какую ввергли его забавы мистера Феншоу, он пребывал в оцепенении, не похожем ни на сон, ни на явь. И тогда он тоже зажег свет, но, как и в первый раз, безрезультатно. В третий раз он не обратил на скрип особого внимания, ибо сказал себе, что в старом доме паркетные полы рассыхаются неравномерно и это слышно только тогда, когда царит полнейшая тишина, ночью. Теперь, однако, комната была хорошо освещена стоявшей на столе лампой; мебель, несомненно столь же старая, как и паркет, безмолвствовала. Зато этот паркет издал легкий и отчетливый треск возле печи. Потом вновь, но ближе, где-то посредине комнаты, раздались два поскрипывания, несколько более быстрые, одно возле Грегори, другое за его спиной. И снова воцарилась полная тишина. Через минуту, в течение которой Грегори оставался недвижимым, с поднятыми руками, из комнаты мистера Феншоу слабо, словно бы с более отдаленной дистанции, донесся хохот… или плач? — слабый, немощный, приглушенный, может быть, одеялом, завершившийся обессиленным покашливанием. И снова стало тихо.

— Во-вторых, Скисс частично противоречил себе…

Грегори тщетно силился связать прерванную нить разговора, пауза была слишком значительной, он уже не мог делать вид, что ничего не случилось. Он несколько раз беспомощно мотнул головой, словно пытаясь вытрясти воду из уха, и сел на стул.

— Понимаю, — произнес Шеппард, наклоняясь на стуле и внимательно глядя на него. — Вы подозреваете Скисса, так как считаете, что к этому вас вынуждают обстоятельства. Вероятно, вы пытались выяснить, где Скисс находился во время всех критических ночей? Если бы во время хотя бы одной из них он имел абсолютно надежное алиби, подозрение рухнуло бы — или пришлось бы принять гипотезу о соучастии, сотворении чуда per procuram[7]. Итак?

"Он ничего не заметил? Возможно ли это? — молниеносно подумал Грегори. — Но это невозможно, разве что… разве что он глуховат. Ну конечно, возраст". — Любой ценой он пытался сосредоточиться, вспомнить последние слова Шеппарда, еще звучавшие у него в ушах, смысла которых он, однако, так и не осознал.

— Ну, конечно, разумеется… — пробормотал он. И опомнившись: — Скисс такой отшельник, что о надежном алиби трудно говорить. Следовало его допросить, а я не сделал этого. Да, я провалил расследование. Провалил… Даже ту женщину, которая ведет его хозяйство, я не допрашивал…

— Женщину?.. — с явным удивлением произнес Шеппард. Он смотрел на Грегори с таким выражением на лице, словно сдерживал смех. — Но ведь это его сестра! Нет, в самом деле, Грегори, нельзя сказать, что вы очень преуспели! Если вы не захотели допросить ее, то следовало по крайней мере допросить меня! В тот день, когда исчезло тело в Люисе, вы помните, между тремя и пятью часами ночи — Скисс был у меня.

— У вас? — шепотом спросил Грегори.

— Да. Я уже тогда привлек его к сотрудничеству, сначала "приватно", то есть предложил ему материалы, имевшиеся у меня дома. Он ушел сразу после полуночи: не могу сказать точно, то ли пять минут первого, то ли ближе к половине первого, но даже предполагая, что полночь едва миновала, он должен был бы, сев в машину, мчаться на бешеной скорости до самого Люиса, но я сомневаюсь, что он успел бы прибыть на место к трем часам утра. Скорее, было бы уже где-то около четырех. Но не это самое главное. Вы знаете, существуют различные формы материального неправдоподобия, например, когда сотню раз бросают монету и девяносто девять раз выпадает "орел". Существуют, однако, и неправдоподобия психологические, которые, кажется, граничат с абсолютной невозможностью. Я знаю Скисса много лет, это человек невыносимый, острый и колючий эгоцентрик, при всем блеске ума, абсолютно лишенный такта или, может быть, просто не считающийся с тем, что известные обычаи между людьми соблюдаются не столько даже из вежливости, сколько ради простого удобства общежития. По отношению к нему я не питаю никаких иллюзий, но то, чтобы он мог прятаться на четвереньках под какими-то старыми гробами в мертвецких, чтобы подклеивал пластырем отвалившиеся челюсти покойников, чтобы выдавливал в снегу следы, чтобы ломал себе голову над тем, как устранить посмертное окоченение, чтобы потрясал мертвым телом, словно куклой, пытаясь напугать полицейского, — все это абсолютно не вяжется со Скиссом, которого я знаю. Прошу учесть: я не утверждаю, что он не смог бы совершить преступления и даже злодеяния; считаю только, что он не способен был осуществить его в столь ужасающе тривиальных обстоятельствах. Реален только один из этих двух Скиссов — либо тот, который провернул весь этот кладбищенский трагифарс, либо тот, которого я знаю. То есть, чтобы суметь срежиссировать такое, он должен был бы в повседневной жизни постоянно играть роль совершенно другого человека, чем он есть на самом деле, или, выражаясь осмотрительнее, каким он оказался бы, совершив все то, в чем вы его подозреваете. Неужели такая последовательная игра кажется вам возможной?

— Я уже сказал, что мне кажется возможным все, что избавляет меня от необходимости верить в чудеса, — глухо произнес Грегори, который снова принялся потирать руки, словно внезапно почувствовал озноб. — Я не могу себе позволить роскошь заниматься психологическими опытами. Я должен найти виновника, найти любой ценой. Может, Скисс и безумец, в известном смысле этого слова, может, маньяк, страдающий распадом личности и раздвоением сознания, может, у него есть сообщник и своей теорией он лишь прикрывает подлинного виновника — вариантов множество, пусть бы этим занялись эксперты.

— Вы можете ответить на один вопрос, — мягко сказал Шеппард, — но при этом я хотел бы подчеркнуть, что отнюдь не собираюсь ничего вам внушать, ничего не предполагаю заранее и откровенно признаюсь, что в этом деле ничего, совершенно ничего не понимаю.

— Что это за вопрос? — резко, почти грубо бросил Грегори, чувствуя, что бледнеет.

— Почему вы вообще не допускаете возможности иного объяснения, кроме чисто криминального?

— Но ведь я уже говорил, говорил неоднократно! Потому что альтернатива здесь одна — чудо!

— Вы так считаете? — произнес Шеппард, как бы вдруг опечалившись. Он встал, приглаживая полы сюртука. — Ну что ж, пусть так. Алиби Скисса, о котором я говорил, необходимо еще проверить, не так ли? Я имею в виду случай в Люисе, ибо в тот день я видел доктора только до полуночи. Мой плащ, кажется, здесь? Благодарю вас. Пожалуй, надо ожидать перемены погоды, мой ревматизм дает себя знать и мне тяжело поднять руку. Благодарю вас. Уже за полночь. Я засиделся. До встречи! Да, еще одно, может быть, в свободное время, как бы для разминки, вы займетесь выяснением и сообщите мне, кто это здесь, в кабинете, так скрипел, когда мы беседовали? Это-то не было чудом, не так ли? О, прошу, прошу не изображать такого удивления, ведь вы это хорошо слышали! Может быть, даже слишком хорошо? Выход по лестнице, прямо вниз и через эту гостиную с зеркалами, я не путаю? Нет, прошу, не провожайте меня. Входная дверь на замке, но я заметил, что там торчит ключ. Вы можете позже ее запереть, воры не свирепствуют в этом районе. Спокойной ночи, а прежде всего спокойствия и благоразумия.

Он вышел, а Грегори поплелся за ним, не совсем отдавая себе отчет в том, что делает. Шеппард, не колеблясь, проследовал через анфиладу комнат и сбежал по лестнице к подъезду. Детектив спускался за ним медленно, держась за перила, словно пьяный. Входная дверь неслышно захлопнулась. Грегори добрался до нее, замкнул на ключ, дважды повернув его в замке, потом вернулся наверх с гудящей головой, с воспаленными, словно от огня, глазами. Он так и рухнул одетым на постель. В доме теперь царила полная тишина, в окнах маячили далекие огни, часы тикали тихо, и он лежал так довольно долго.

Через некоторое время ему показалось, что лампа на столе светит слабее, чем раньше. "Вероятно, я страшно переутомился, — подумал он, — надо заснуть, иначе завтра буду ни на что не годен". Но он даже не пошевельнулся. Что-то похожее на облачко или полоску дыма промелькнуло над пустым креслом, в котором до этого сидел Шеппард, но ему это было безразлично; он лежал безвольно, вслушиваясь в собственное дыхание. Неожиданно послышался стук.

Три четких, раздельных удара заставили его повернуть голову к двери. Однако он по-прежнему не вставал. Стук повторился. Он порывался сказать: "Войдите", но не мог; в горле у него пересохло, словно после попойки. Он встал, направился к двери и, взявшись за дверную ручку, замер, ибо неожиданно, подобно внезапному лучу света, его осенило. Он понял, кто стоит по ту сторону. Рванув ручку на себя, Грегори высунулся в темноту — за дверью никого не было. Он выбежал в длинную полосу света, падавшую из распахнутых дверей, с вытянутыми руками, чтобы не налететь на того, кто должен был находиться поблизости, но ничего не обнаружил.

Он шел дальше и дальше, эхо его шагов становилось все громче. "Как огромен этот дом", — подумал Грегори; одновременно он заметил высокую фигуру, отступавшую в боковой коридор. Он устремился туда, ответом ему был легкий, стремительный топот ног, кто-то убегал от него. Неожиданно прямо перед собой он увидел захлопнувшиеся двери, ворвался вовнутрь и с трудом удержался перед кроватью, застланной голубым одеялом. Он смущенно попятился, ибо узнал комнату мистера Феншоу. Лампа с алебастровым в прожилках абажуром висела столь низко над столом, что почти касалась его; стол был прислонен к кровати, в глубине, у стены, высился шкаф с выпуклыми дверцами, а у стены, смежной с его комнатой, стояли два женских манекена, какими пользуются в салонах мод. Они были обнажены, и свет лампы поблескивал на их кремовых туловищах. У обоих были красивые настоящие волосы, и один из них, обращенный к Грегори, с учтивой, мертвой улыбкой на лице, мерно постукивал пальцем в стену. Грегори оторопел.

В этот самый момент он увидел сидевшего на полу за манекеном старого мистера Феншоу, который тихонько хихикал, словно кашлял. В обеих руках он держал нитки, тянувшиеся к рукам и туловищам манекенов, и ловко двигал ими с помощью небольших рычажков, какие можно увидеть за кулисами театра марионеток.

— Нет, нет, — произнес он, — не надо бояться. Вы ничего не знали? Вероятно, эти звуки мешали вам спать? Я крайне сожалею, но я могу заниматься этим только по ночам. Я вызываю духов, знаете?

— Но для этого, кажется, необходим столик, — тупо произнес Грегори, недоуменно обводя взглядом комнату.

— Столики — это уже старо, теперь это делается так, — сказал мистер Феншоу, продолжая дергать за нитки.

Грегори ничего не ответил. За спиной мистера Феншоу висела, достигая пола, оконная штора с желтой бахромой; с одной стороны она незначительно выпячивалась, словно была осторожно натянута на какой-то большой вертикальный предмет.

Грегори тотчас же обратился к мистеру Феншоу с каким-то необыкновенно глупым вопросом, чуть ли не об изготовлении манекенов, похвалил Феншоу за умение ловко двигать ими и, говоря это, одновременно передвигался не то задом, не то боком по направлению к шторе, пока не коснулся ее плечом. Выпуклость на шторе подалась — до упора. Грегори уже знал, что там стоит человек. Он глубоко вздохнул и секунду стоял напрягшись, потом начал ходить по комнате, увлеченно разглагольствуя. С какой-то пошлой откровенностью он исповедовался мистеру Феншоу в своих ночных страхах и, не будучи уверен, что усыпит в достаточной степени его подозрительность, без колебаний заговорил о своем расследовании. Он останавливался то перед манекенами, то перед шторой, говоря это им или прямо ей, словно уже не замечал мистера Феншоу. Эта игра давала ему ощущение возрастающего преимущества; он сознательно усугублял риск ситуации, приправляя свою речь двусмысленностями, швыряя их в неподвижно топорщившийся желтый материал с торжествующим и сжавшимся сердцем. Громко смеясь, он обводил комнату решительными взглядами, словно бездарно играл детектива, а не был им на самом деле. В голове у него бился крик: "Выходи! Я вижу тебя!" Он говорил все быстрее и бессвязнее, выпаливая в спешке беспорядочные фразы. Когда он повернулся спиной к укрывавшемуся так близко, что ощутил тепло его неподвижного тела, в глазах поднимающегося с пола старого мистера Феншоу он уловил сострадание и удивление. Что-то вдруг схватило его, он не в состоянии был вырваться, замахал руками, теряя дыхание: леденящее, холодное острие пронзило его грудь, а все вокруг превращалось в застывшую фотографию. Он падал мягко, с ожесточением размышляя: "Вот, значит, как оно бывает: все останавливается, но где же боль?" — и остатком сознания ждал наступления агонии, стремясь открыть пошире глаза. В широко распахнутой желтой шторе, которую он видел снизу, стоял седой человек. Он склонялся над Грегори и внимательно всматривался в него. "Я уже не вижу, — подумал инспектор в отчаянии, хотя еще видел, — и так и не узнаю, кто же из этих двоих?.." Окружающее приобрело очертания огромного, гудящего колокола, и в этот момент он понял, что человек, которого он уже было одолел, убил его, Грегори, стал победителем. И это был конец сна — в темной комнате, с остывшим, горьковатым запахом табачного дыма, звонил телефон. По мере пробуждения — тяжелого, как сам кошмар, Грегори все отчетливее осознавал, что монотонный сигнал повторяется уже давно.

— Грегори, — прохрипел он в трубку, со всей силой опираясь на вытянутую руку; комната плыла у него перед глазами.

— Это Грегсон. Я уже полчаса как звоню. Слушай, старик, поступило донесение из Биверс Хоум, там нашли труп того типа, который исчез три недели назад.

— Что? — проговорил Грегори со страхом. — Где? Какой труп?

— Что с тобой, да ты еще спишь! Речь идет о теле того моряка, по фамилии Элони, которое исчезло из прозекторской. Его нашли на свалке, среди всякой ржавой рухляди, в ужасном состоянии, оно, должно быть, порядком там пролежало.

— В Беверли… — тихо произнес Грегори; у него шумело в голове, как после попойки.

— Нет, в Биверс Хоум, проснись наконец! Это десятью километрами дальше на север. Там, где большой конный завод лорда Олтрингема, знаешь?

— Кто нашел?

— Рабочие, вчера вечером, но только сейчас полицейский пост дал нам знать. Ты поедешь?

— Нет. Не могу, — неожиданно выпалил Грегори и спокойнее добавил:

— Я ужасно себя чувствую, возможно, у меня грипп. Пусть едет Коллс, вызови его, хорошо? И доктор. Сёренсен, вероятно, не поедет, не захочет. Пусть поедет Кинг. Обеспечь это, Грегсон, прошу тебя, слышишь?! Ну, Коллс прекрасно со всем справится. Да, и пусть прихватят с собой фотографа. Впрочем, ты и сам знаешь. Я действительно не могу.

Он замолчал, чувствуя, что слишком много говорит. С минуту в трубке царило молчание.

— Как хочешь, — наконец заявил Грегсон. — Если ты болен, то ясно, что не можешь ехать. Я полагал, что для тебя это крайне важно.

— Ну, разумеется! Я хотел бы знать, что там нашли. Я тотчас примусь за лечение, аспирин и так далее, думаю, что поставлю себя на ноги. В Скотленд-Ярд постараюсь прибыть около… около часа. Скажи Коллсу, что буду ждать его.

Повесив трубку, Грегори подошел к окну. Светало, он знал, что уже не заснет. Широко распахнув дверь на террасу и стоя на пронизывающем, влажном воздухе, который шевелил занавеску, он всматривался в бесцветное небо наступавшего дня.

Глава VI

Было около четырех, когда Грегори оказался перед рестораном "Ритц". Он бросил взгляд на уличные часы возле трамвайной остановки и задержался перед освещенным киоском, внутри которого медленно двигались яркие фотокадры нового фильма. Он рассеянно смотрел на длинноногих женщин в порванном нижнем белье, на замаскированных гангстеров и разбивающиеся в клубах пыли машины. К ресторану подкатывали длинные американские автомобили. Из черного "паккарда" высадилась туристская пара, явно из-за океана, она — старая, отвратительно размалеванная, в накидке из соболей, сколотой бриллиантами, он — стройный, молодой, скромно одетый в серое. Держа дамскую сумочку, он терпеливо ждал, пока она выйдет из машины. За волной беспрерывного движения на противоположной стороне улицы, над кинотеатром, засверкала неоновая реклама, отбрасывающая сизоватые отблески в окнах окрестных домов. Стрелки на часах сошлись; Грегори направился к входу. Первая половина дня прошла так, как он и предполагал. Долгожданный Коллс привез протокол осмотра трупа и отчет о его находке; и то и другое, собственно говоря, было бесполезно. "Ловушки для трупов", разумеется, оказались фикцией. Не мог же Грегори расставить полицейских на площади в двести квадратных километров.

Портье в щегольской ливрее распахнул перед ним двери. Перчатки на его руках выглядели элегантнее, чем у Грегори. Инспектор чувствовал себя неловко, он плохо представлял, как пройдет эта встреча. Скисс позвонил ему около двенадцати, предложив вместе пообедать. Он был подчеркнуто любезен и, казалось, совершенно забыл о предыдущем вечере, даже не упомянув о злополучном блефе с телефонным звонком. "Второй акту, — подумал Грегори, оглядывая большой зал. Он увидел Скисса, поэтому уклонился от приближавшихся к нему официантов во фраках и подошел к столику между пальмами. Он удивился двум незнакомым людям, сидевшим рядом со Скиссом. Они поздоровались, Грегори сел. Он чувствовал себя довольно скованно на фоне ярко-алой обивки между майоликовыми горшками и пальмами. Столик находился на возвышении, откуда виден был весь зал "Ритца", изысканные женщины, разноцветные, подсвеченные фонтаны и колонны в псевдомавританском стиле. Скисс протянул ему меню; Грегори, делая вид, что читает, морщил лоб. Он чувствовал себя одураченным.

Предположение, что Скисс жаждет искренней беседы, не оправдалось. "Осел, он намерен произвести на меня впечатление своими знакомствами", — подумал он, глядя на собеседников с подчеркнутым безразличием. Это были Эрмер Блэк и доктор Мак Кэтт. Блэка он знал по его книгам и фотографиям в газетах. Писатель лет пятидесяти, в зените славы… Длинный ряд рассказов после нескольких лет замалчивания принес ему наконец известность. Он был в отличной форме, было видно, что газетные фотографии, представляющие его на теннисном корте или с удочкой, сделаны совсем недавно. У него большие, ухоженные руки, крупная голова с копной темных волос, мясистый нос и толстые веки, более темные, чем лицо, которое казалось старше, когда он закрывал глаза. Он делал это не раз и подолгу, словно оставляя собеседника в одиночестве. Второй мужчина выглядел значительно моложе, но только с виду: крайне сухощавый, моложавый, с близко посаженными голубыми глазами, с выступающим кадыком, который как бы переламывал ему шею, в слишком просторном воротничке. Он вел себя довольно эксцентрично — то устремлял взгляд через очки на стоявшую перед ним рюмку, то сутулился, то вновь, как бы опомнившись, распрямлялся и с минуту сидел чрезмерно скованно. Он оглядывал зал с приоткрытым ртом, переводил глаза на Грегори и сверлил его пристальным взглядом, после чего внезапно улыбался, как нашкодивший мальчуган. По своему типу он походил на Скисса, возможно поэтому Грегори подумал, что это ученый. Но если Скисс напоминал длинноногую птицу, то Мак Кэтт скорее имел нечто общее с грызуном.

Ход этих зоологических сопоставлений Грегори прервала мелкая стычка между Блэком и Скиссом.

— Нет, только не "Шато Марго", — категорически заявил писатель, потрясая карточкой вин. — Это отобьет любой аппетит. Оно лишает пищу вкуса и подавляет желудочный сок. И вообще, — он с отвращением взглянул на меню, — тут ничего нет. Ничего! Впрочем, это не мое дело. Я привык к жертвам.

— Но позволь! — Скисс был всерьез озабочен. Появился метрдотель, напомнивший Грегори известного дирижера. Блэк все еще ворчал и бурчал, когда подали закуски. Скисс упомянул было о каком-то новом романе, но его слова утонули в молчании. Блэк даже не делал попытки ответить; с набитым ртом он глядел на Скисса, а в его блестящих глазах мелькнуло возмущение, словно доктор допустил бог весть какую бестактность. "Этот знаменитый приятель держит его в ежовых рукавицах", — удовлетворенно подумал Грегори. Итак, они ели в молчании, фон которого составлял нараставший в зале гул. Мак Кэтт между супом и жарким закурил, неловко уронил обгоревшую спичку в бокал с вином и с трудом ее выловил. Грегори от нечего делать следил за его усилиями. Обед успешно близился к своему завершению, когда Блэк подал голос:

— Я умиротворен. Но, Харви, будь я на твоем месте, я испытывал бы угрызения совести. Кто знает, что происходило с этой уткой в последние дни ее жизни! Погребения замученных всегда таят в себе нечто, что отравляет аппетит.

— Но, Эрмор, — бормотал Скисс, не зная, что сказать. Он попытался рассмеяться, однако у него не получилось. Блэк медленно покачивал головой.

— Впрочем, я замолкаю. Эта наша встреча — встреча стервятников, слетевшихся с четырех сторон света. Ну и еще эти яблоки! Какая изощренная подлость — набивать беззащитные создания яблоками! Не правда ли? Кстати, ты, кажется, занят статистикой сверхъестественных кладбищенских случаев?

— Могу тебя с ней ознакомить. Ничего сверхъестественного в ней нет, уверяю тебя. Сам увидишь.

— Ничего сверхъестественного? Но это ужасно! Дорогой мой, тогда я не хочу знать эту статистику. Ни за что!

Грегори недурно забавлялся, видя, какие муки претерпевает Скисс, оказавшийся совершенно беззащитным перед тоном писателя.

— Ну это же любопытно, — добродушно заметил Мак Кэтт. — Как проблема это действительно любопытно.

— Как проблема? Я слышал. Плагиат из Евангелия, ничего больше. Что же еще?

— Ты можешь хоть минуту быть серьезным? — с нескрываемым нетерпением спросил Скисс.

— Но я никогда не бываю более серьезен, чем тогда, когда шучу!

— Знаешь, что мне напомнила эта история? — спросил Мак Кэтт, обращаясь к Скиссу. — Дело о лошадях из Эберфельда. Ну, те лошади, что читали и считали. Там тоже тогда смахивало на альтернативу: чудо или мошенничество.

— А ведь это не было мошенничеством, правда? Так оказалось в результате, — бросил Блэк.

— Разумеется, не было. Этот тип, который дрессировал лошадей, не помню его фамилии, вовсе не обманывал. Он тоже верил, что лошади в самом деле разговаривают и считают. Они выстукивали копытами или цифры, или буквы алфавита и не ошибались благодаря тому, что наблюдали за своим хозяином! Одним словом, читали не по его губам, а по всему его поведению, по мимике, непроизвольным жестам, раскованности осанки, по движениям, столь незначительным, что они были неприметны для человеческого глаза. Ведь эти сеансы происходили под крайне жестким контролем ученых!

— И лошадям этого было достаточно?

— Трудно поверить, но это так. Таким образом, традиционная позиция, при которой признается одна из двух возможностей — чудо либо блеф, — оказалась ошибочной. Имелся и третий выход.

— Я нашел много более удачную аналогию, — заявил Скисс. Он оперся локтями о стол. — Вертящиеся столики. Известно, что такой столик начинает постукивать и пританцовывать даже под руками у людей, не верящих в спиритизм. С традиционной точки зрения перед вами снова либо обман, либо демонстрация "духа". Между тем нет ни духа, ни обмана, а столик постукивает! Его движения — суммарный результат отдельных, микроскопических мускульных импульсов у людей, держащих руки на столешнице. Каждый из них — это сходный организм с аналогичной нервно-мышечной структурой. И вот перед нами — специфический коллективный процесс, определенные колебания тонуса, напряженность мышц и ритма нервных импульсов. Эти явления протекают у людей подсознательно, а в результате возникают значительные силы, периодически оказывающие давление на поверхность стола.

— Но позволь, — с истинным интересом отозвался писатель, — что же ты хочешь сказать? Что эти трупы были подчинены общим колебаниям кладбищенского мира? Что мертвые время от времени встают, ибо это следствие процессов разложения? Дорогой мой, уж лучше я предпочту чудеса без статистического обрамления.

— Эрмор, тебе просто необходимо все высмеять! — вспылил Скисс. Его лицо покраснело. — Я провел только элементарную, приблизительную аналогию. Серия так называемых воскресений (ибо это вовсе не были воскресения) представляет собой специфическую кривую. Все началось не с того, что трупы начали однажды исчезать; сначала были случаи незначительных передвижений, потом эти явления стали нарастать, их число достигло максимума и начало уменьшаться. Что касается коэффициента корреляции с раком, то он выше, нежели коэффициент корреляции скоропостижных смертей с количеством пятен на солнце. Я тебе уже говорил, что…

— Знаю! Знаю! Я помню. Это просто рак a rebours[8], который не только не убивает, но, наоборот, воскрешает. Это очень хорошо, это симметрично, это по-гегельянски, — воскликнул Блэк. Его левое веко нервно задергалось, стало похожим на темного мотылька. Впечатление усиливал жест, каким писатель нетерпеливо придержал веко пальцем. Очевидно, этот тик его раздражал.

— Нынешний рационализм — это мода, а не метод, и ему присуща вся поверхностность моды, — сухо изрек Скисс. Он пропустил мимо ушей ироническое замечание писателя. — В конце девятнадцатого века восторжествовало всеобщее убеждение, что в здании реальности в общем все открыто и теперь необходимо, закрыв ставни, составить только опись вещей. Звезды движутся по тем же расчетам, что и части парового двигателя, то же касается и атомов, и всего прочего, вплоть до образцового общества, построенного, как дворец из кубиков. В точных науках эти наивные оптимистические гипотезы давно похоронены, но в рационализме повседневного существования они продолжают процветать. Так называемый здравый смысл состоит в принципиальном игнорировании, замалчивании или высмеивании всего, что не соответствует традиционной концепции мира, "полностью объясненного" в девятнадцатом веке. А тем временем на каждом шагу можно столкнуться с явлениями, структуру которых не понимаешь и не поймешь без применения статистики. Например, чем объясняются прославленная "duplicitus casuum"[9] врачей, или поведение толпы, или циклические флуктуации смысла снов, или случаи, происходящие с вертящимися столиками?

— Ну хорошо. Ты прав, как обычно. Но как ты объяснишь эти происшествия на кладбищах? — мягко поинтересовался Блэк. — Послушав тебя, я понял, что вопрос о "столиках" для меня уже не проблема. Не могу, увы, сказать того же о твоих "воскресших".

Грегори пошевелился на стуле, настолько по душе были ему слова писателя. Он выжидательно смотрел на Скисса, который, утратив возбужденность, поглядывал теперь на них как бы приклеенной к губам улыбкой; углы его узких губ при этом опустились, как всегда, когда он собирался произнести нечто возвышенное; он выглядел одновременно и наивно беззащитным и торжествующим.

— Мак Кэтт недавно продемонстрировал мне электронный мозг, с которым можно объясняться посредством слов. Когда он включил устройство, то по мере нагревания ламп микрофон начал хрипеть, бормотать, ворчать, а потом изрекать бессвязные фразы. Это походило на то, когда слишком медленно крутится пластинка проигрывателя и слышны хрипы, из которых возникает речь или пение, но впечатление было более сильным, ибо машина просто бредила. К этому я был не подготовлен и помню это до сих пор. Такая побочная "жуть" часто затемняет образ. В данном случае морг, трупы представляют шокирующие аксессуары, которые…

— Итак, ты утверждаешь, что с помощью твоей формулы проблема уже решена? — неторопливо поинтересовался Блэк, устремив тяжелый взгляд на Скисса, который сделал энергичное протестующее движение головой.

— Я еще не закончил. Я проанализировал статистически-массовый костяк явления. Анализ отдельных случаев, выяснение процессов, вызывающих движения мертвых тел, требуют дальнейших исследований. Но такая единичная, выборочная трактовка проблемы — за пределами моей компетенции.

— Наконец я понял. Следовательно, по-твоему, тот факт, что множество покойников встает, уже объяснен; загадкой, однако, остается то, почему встает каждый взятый отдельно покойник?

Скисс плотно сжал рот, потом уголки его губ еще больше опустились. Он ответил спокойно, но эта мелкая гримаса означала пренебрежение:

— Существование двух уровней событий — это факт, которого насмешками не устранишь. В большом городе, скажем, каждые пять дней производится выстрел из огнестрельного оружия. Так утверждает статистика. Но, когда сидишь возле окна и пуля разбивает стекло над головой, ты не можешь рассуждать следующим образом: "Выстрел уже прозвучал, следующий будет произведен не ранее, чем через пять дней, поэтому я могу чувствовать себя в безопасности". Ты сообразишь, что напротив появился некто вооруженный, возможно какой-то сумасшедший, и лучше спрятаться под столом. Вот вам наглядная разница между статистически-массовым прогнозом и единичным случаем, только частично от него зависящим.

— Ну а вы как реагируете на такого рода dictum[10]? — спросил Блэк, переводя взгляд на Грегори.

— Ищу преступника, — спокойно ответил тот.

— Ах вот как? Разумеется… разумеется, как специалист по "отдельным случаям". Следовательно, вы не верите в вирус?

— Да нет, верю. Это вирус особого рода. К счастью, у него много особых примет. Он, например, любит темноту и пустоши, поэтому появляется только ночью, в глухих местах. Полисменов боится как огня, видимо, они обладают особым иммунитетом. Зато он обожает падаль, преимущественно дохлых кошек. Кроме того, у него есть литературные интересы, хотя они ограничиваются чтением метеорологических прогнозов.

Стоило видеть, с каким возрастающим весельем писатель слушал Грегори. Его лицо преобразилось, оживилось, когда он начал быстро говорить:

— Эти приметы носят настолько общий характер, что для вашего объявления о розыске мог бы подойти далеко не единственный объект, инспектор. Например, тот, кто забрасывает землю камнями. Метеориты тоже чаще всего падают на пустоши, вдали от людских глаз, вдобавок ночью, а вернее, перед рассветом, в чем проявляется особое коварство, поскольку сторожа, изнуренные ночным бдением, тогда крепко спят. Скисс, если вы его об этом спросите, скажет, что та часть Земли, которая чаще всего подвергается бомбардировке метеоритами, лежит в полосе отступающей ночи, тем самым она являет собой нос нашего "космического корабля", а известно, что на переднее стекло машины всегда попадает больше листьев, чем на заднее. Однако если вам требуется преступник…

— Речь не о том, что падают метеориты и действуют вирусы, а о том, что такие явления способен имитировать некто живой и конкретный. Я ищу только такого злоумышленника, по-своему, приземленно, вовсе не заботясь о создателе метеоров и звезд… — ответил Грегори тоном выше, чем намеревался. Писатель, не двигаясь, взирал на него.

— О, вы его получите. Ручаюсь вам. Это наверняка. Впрочем… впрочем, вы уже получили его.

— Да? — Грегори поднял брови.

— Ну, возможно, вы его не поймаете, то есть не соберете достаточного количества улик и вещественных доказательств, чтобы схватить его за руку, но не в этом дело. Непойманный преступник — это было бы ваше поражение, еще одна папка, сданная в архив без заключительного резюме. Однако преступник, которого нет и никогда не было, — это нечто совсем другое, это пожар архива, смешение языков в ценном содержимом папок, это конец света! Наличие виновника, пойманного или нет, — это для вас не вопрос успеха или поражения, это смысл или бессмыслица ваших действий. А поскольку этот человек — ваш покой, исцеление, спасение, он так или иначе будет в ваших руках, вы схватите этого мерзавца, хоть бы его и не было!

— Одним словом, я жертва мании преследования, маньяк, действующий вопреки фактам? — спросил Грегори, щуря глаза. С него было достаточно этой беседы, и он готов был закончить ее, хотя бы и дерзостью.

— Теперь вся пресса с нетерпением ждет сенсационных показаний того констебля, который убежал от мертвецкой, — сказал Блэк. — Вы тоже? Многого ли вы ждете от этого?

— Нет.

— Так я и знал, — сухо парировал писатель. — Если он, придя в себя, заявит, что собственными глазами видел воскресение, вы подумаете, что ему это привиделось, что нельзя доверять показаниям человека, который перенес тяжелое сотрясение мозга, что, впрочем, подтвердит вам любой врач. Либо вы скажете, что виновник действовал еще более ловко, чем вы предполагали, что он прибег к помощи каких-то невидимых нейлоновых нитей либо был покрыт абсолютно черным веществом и поэтому его невозможно было заметить. Для вас, инспектор, существуют лишь одни Вараввы, и поэтому, если бы вы и сами увидели подобную сцену и услышали голос, возвещающий "восстань, Лазарь!", вы остались бы самим собой. Собой, то есть жертвой галлюцинации, или ошибки, или ловкого обмана. Заявляю вам: никогда, никогда вы не откажетесь от виновника, ибо от его существования зависит ваше!

Грегори, который сказал себе, что равнодушно выслушает все, что будет сказано, пытался улыбнуться, но не мог. Он чувствовал, что бледнеет.

— Итак, я один из стражей, которые охраняли Гроб Господень? — заявил он. — А может, я похож на Павла — перед обращением? Вы не оставляете мне такой возможности?

— Нет, — возразил писатель. — Это не я, это вы не оставляете ее себе. Это вопрос не методологии, не статистики, не систематики следствия, а веры. Вы верите в преступника, и так должно быть. Должны существовать такие стражи и такие гробы.

— Еще лучше, — сказал Грегори и деланно расхохотался. — Я даже не делаю, что хочу, а лишь заполняю схему трагедии? А может, трагифарса? Что ж, если вы настолько любезны, что готовы исполнять роль хора…

— Ну разумеется. Это моя профессия, — выпалил писатель.

Скисс, который с растущим нетерпением прислушивался к разговору, не выдержал.

— Эрмор, дорогой мой, — произнес он умоляющим тоном, — не доводи дело до абсурда. Я знаю, что ты это обожаешь, парадоксы для тебя, словно вода для рыбы.

— Рыба не создает воды, — вставил Блэк, но доктор не слушал его.

— Речь идет не о лирике или драматургии, речь идет о фактах. Entia non suut multiplicanda[11] — ведь ты знаешь. Выявление структуры событий ничего общего с верой не имеет. В конце концов, рабочая гипотеза, с которой начинается исследование, может оказаться ошибочной. Такая ошибочная гипотеза — это именно и есть утверждение, что существует некий виновник в человеческом образе…

— Факты существуют только там, где отсутствуют люди, — возразил писатель. — Когда они появляются, остаются только интерпретации. Факты? Но тысячу лет назад точно такое же событие положило бы начало новой религии. И наверняка какой-нибудь антирелигии. Возникли бы толпы верующих и жрецов, массовые видения, пустые гробы растащили бы на реликвии, слепые прозрели бы, а глухие стали бы слышать… Ныне, признаю, действие носит более прозаический характер, меньше мифологизирования, и палач не грозит тебе пытками за твою статистическую ересь, зато на ней зарабатывает бульварная пресса. Факты? Дорогой мой, это твое дело, а также инспектора. Вы оба верующие, такие, каких заслуживает наша эпоха. Господин инспектор, надеюсь, вы не сердитесь за наш небольшой спор. Я вас не знаю, поэтому не могу категорически утверждать, что вы не станете Павлом. Но даже если бы это произошло — Скотленд-Ярд будет существовать. Потому что полиция никогда не поддается обращению. Не знаю, заметили ли вы это?

— Ты все превращаешь в шутку, — неодобрительно буркнул Скисс. Мак Кэтт с минуту говорил тихо, потом все встали. У входа в гардероб Грегори оказался рядом со Скиссом, который неожиданно обратился к нему, понизив голос:

— Вы хотите что-нибудь мне сказать?

Грегори заколебался, наконец, непроизвольно протянув ему руку, изрек:

— Работайте спокойно и забудьте обо мне.

— Благодарю, — произнес Скисс. Голос у него дрогнул, так что Грегори удивился и смешался. Эрмор Блэк приехал в "Ритц" на своей машине; Скисс сел рядом с ним. Грегори остался с Маком Кэттом и уже собирался попрощаться, когда ученый предложил сопровождать его.

Оба были одинакового роста и, идя рядом, несколько раз поймали себя на том, что как бы против воли искоса присматриваются друг к другу. Стоило бы улыбнуться, но ни один, ни другой этого не сделал. Мак Кэтт остановился возле лотка с фруктами и купил банан. Снимая кожуру, он взглянул на Грегори.

— Вы любите бананы?

— Не очень.

— А вы торопитесь?

— Нет.

— Может быть, сыграем? — спросил Мак Кэтт, указывая на вход в пассаж, освещенный рекламой зала игральных автоматов.

Грегори развеселила эта идея, он кивнул и вслед за ученым вошел в зал.

Несколько подростков с лоснящимися шевелюрами хмуро следили за пареньком, который голубыми искрами стрелял по маленькому самолету, кружащему в окошке за стеклышком. Мак Кэтт направился прямо в глубь зала, минуя ряды колес счастья и механических рулеток. Автомат, возле которого он остановился, был застекленным сверху металлическим ящиком, под стеклом лежал миниатюрный зеленый пейзаж. Ученый ловко бросил монету, дернул за рукоятку и сказал:

— Вы знакомы с этим?

— Нет.

— Готтентоты ловят кенгуру. В Австралии нет готтентотов, но разве это помеха? Я буду кенгуру. Внимание!

Он нажал на ручку. Крохотный кенгуру выскочил из темного отверстия и затаился в чаще кустов. Грегори потянул за рычаг — три уродливые черные фигурки появились сбоку. Он манипулировал рукояткой, приближая ее к определенному месту. В последний момент кенгуру выскочил, прорвал линию облавы и снова пропал в чаще. Готтентоты несколько раз подобным образом пересекли всю пластиковую местность, а кенгуру в последний момент всегда ускользал. Наконец Грегори сообразил, в чем хитрость; одного из готтентотов он придвинул к месту, где укрылся кенгуру, а двух держал на расстоянии, расставив их так, что Маку Кэтту некуда было бежать. Следующим движением рычага он настиг кенгуру.

— Для первого раза вы сыграли отлично, — похвалил Мак Кэтт. Глаза у него блестели, он сиял как ребенок. Грегори пожал плечами; ему было как-то неловко.

— Может быть, это профессиональное. Ведь я сыщик.

— Нет, это не то — здесь надо работать головой. Вы уже не смогли бы в это играть, вы уловили принцип. Эта игра поддается математическому анализу, вы знаете? Скисс не выносит подобных игр, это его изъян, существенный изъян…

Произнося это, Мак Кэтт медленно передвигался вдоль рядов автоматов; в музыкальный он опустил пенс, привел в движение радужные мишени лотереи, дернул рукоятку, и внезапно поток медяков высыпался ему в подставленную ладонь. Мальчишки возле авиатира обратили на это внимание и медленно подтягивались к ним, наблюдая, как небрежно Мак Кэтт опускает в карман монеты. Но Мак Кэтт вторично не стал испытывать счастье. Они вышли, минуя того парня, который с ожесточенным и тупым выражением лица опускал в аппарат все новые пенсы и стрелял, стрелял.

В полутора десятках шагов виднелся другой пассаж со множеством магазинов. Грегори узнал его — там он недавно заплутал; в глубине он увидел громадное зеркало, замыкающее проход.

— Там нет прохода, — заметил он, останавливаясь.

— Знаю. Вы подозреваете Скисса, не так ли?

Грегори ответил не сразу.

— Это ваш друг?

— Можно сказать и так. Хотя… у него нет друзей.

— Ага, он не позволяет любить себя, — с неожиданным нажимом произнес Грегори. — Только… вы не должны задавать мне такие вопросы.

— Даже риторические? Ведь ясно, что вы его подозреваете. То есть не обязательно в том, что он виновник этих исчезновений, но, скажем так, в том… что он сообщник. Однако и это несерьезно, вы сами в этом удостоверитесь спустя какое-то время. Вот только прекратите ли вы расследование, если сами, своими глазами увидите нечто вроде воскресения? То есть мертвеца, который садится, передвигается…

— Это Скисс просил вас задать мне этот вопрос? — сухо поинтересовался Грегори. Вдруг оказалось, что они стоят посредине пассажа. Было непонятно, как они там очутились. Остановившись возле витрины, в которой декоратор без башмаков, в одних носках, стягивал платье со стройной, златовласой куклы, Грегори неожиданно вспомнил сон. Он внимательно следил за тем, как из-под золотистой парчи появляется розовое и нежное тело манекена.

— Жаль, что вы так истолковали мой вопрос, — медленно произнес Мак Кэтт. Едва кивнув головой, он повернулся на каблуках и исчез, оставив Грегори перед витриной.

Пройдя несколько шагов в глубь пассажа и заметив свое отражение, Грегори повернул. На улице сияло все больше витрин, движение, как обычно к вечеру, возрастало, он брел в рассеянности, его толкали, наконец он свернул в боковую улицу. Минуту спустя он сообразил, что стоит перед подъездом, с обеих сторон увешанным рамами с фотографиями. Он окинул взглядом все свадебные снимки прильнувших друг к другу пар, обезличенных олеографической ретушью, беспомощные улыбки из-под фаты и показную бодрость мужчин в смокингах. Со двора доносился стрекот автомобильного мотора. Он вошел во двор. Возле старого автомобиля с поднятым капотом на корточках сидел с зажмуренными глазами человек в распахнутой кожаной куртке. Он вслушивался в нарастающий вой двигателя. Через открытую дверь гаража видны были капоты других машин. У стены валялись пустые канистры и колеса. Мужчина в куртке открыл глаза, словно ощутив присутствие постороннего человека, и вскочил на ноги. Его физиономия утратила выражение неземной отрешенности.

— Чем могу служить? Вы хотите взять напрокат машину?

— Что? А можно… ее взять напрокат? — почти непроизвольно поинтересовался Грегори.

— Разумеется. Пожалуйста! Вы хотите какую-нибудь новую марку? У меня имеется "бьюик" последнего выпуска с автоматическим управлением, обкатанный, ходит как часы. Прокат почасовой?

— Нет, то есть да. На один вечер. Хорошо, я возьму бьюик", — принял решение Грегори. — Вы берете залог?

— Смотря у кого…

Грегори предъявил удостоверение. Тот улыбнулся и поклонился.

— Для господина инспектора без залога, само собой… Пятнадцать шиллингов вы заплатите позже. Значит, "бьюик"? Хорошо. Залить вам бак?

— Да. А много времени это займет?

— Что вы, один момент.

Мужчина в куртке скрылся в темном гараже. Одна из машин дрогнула и тихо выехала на бетонную площадку. Грегори расплатился, положив монету на огрубевшую, лоснящуюся от масла руку хозяина. Захлопнул дверь, поудобнее устроился на сиденье, попробовал, как отжимаются педали, включил скорость и осторожно выехал на улицу. Было еще достаточно светло.

Машина действительно была новой и легкой в управлении. Под красным светом на перекрестке он обернулся, чтобы через заднее стекло проверить непривычную длину машины. Какое-то время он ехал в толкучке, потом стало свободнее. Он увеличил скорость. Приятно было чувствовать мощный порыв машины. Теперь вокруг него было меньше личных машин, зато больше трехколесных мотоциклов, развозящих товары, старых фургонов и окрашенных в яркие цвета пикапов с фирменными надписями. Он уже находился в пределах Ист-Энда, когда обнаружил, что забыл сигареты.

Он проехал несколько узких улочек с запретом на паркование, пока не нашел маленькую площадь с высокими сухими деревьями и старым металлическим колодцем, напоминавшим своими очертаниями большую птичью клетку. Он дал задний ход, ощутил мягкое прикосновение шин к бордюру и тогда вылез из машины. Но табачной лавки, которую он заметил, подъезжая к площади, обнаружить не смог. Он не знал этого района, никогда здесь не бывал. Грегори углубился в соседнюю улицу. Начинало смеркаться. Под яркими лампами небольшого кинотеатра крутились по двое, по трое стройные мальчики с жирными волосами. Руки они держали в карманах мятых узких брюк, стояли перед витринами с кинокадрами и терпеливо ждали, пока вращающийся вертикальный барабан продемонстрирует следующую сцену. За кинотеатром Грегори попал в струю горячего воздуха. Там располагался бар с открытыми настежь дверьми, посредине на противнях шипели колбаски, в дыму маячило несколько точно таких же, как и перед кинотеатром, пареньков. Наконец он разыскал табачный магазин. Низенький, словно горбун, хозяин, с плоской физиономией, без шеи, протянул ему пачку американских сигарет. Выходя, Грегори натолкнулся на другого карлика, тот казался как бы ушедшим в себя, руки и ноги у него были непомерно толстыми и короткими, зато голова казалась маленькой; он как раз слез с мотофургона, набитого подносами с обсыпанными сахарной пудрой пирожными. Грегори разорвал целлофановую обертку, зажег сигарету и глубоко затянулся. Он хотел вернуться к машине иным путем, перешел на другую сторону и двинулся вперед, в поисках поперечной улицы, которая позволила бы ему свернуть направо. Он миновал еще один бар, также широко распахнутый, с красно-зелено-белым флажком, свисавшим над входом, как тряпка; полный людей зал автоматов, узкий, словно кишка; продуктовую лавку и еще одну — с кухонной посудой. Жестяные тазы и ведра занимали половину прохода. На желтом деревянном стульчике у входных дверей сидел хозяин в черном свитере и, покуривая трубку, спокойно взирал на детскую коляску, стоявшую у тротуара напротив, из которой доносилась бравурная музыка. Грегори приостановился. В коляске, высунувшись до половины груди, сидел безрукий инвалид, голова которого рывками поворачивалась справа налево. Он выдувал из укрепленной на проволочном штативе губной гармошки веселый марш. Пальцы Грегори нервно перебирали горстку монет в кармане. Наконец, сделав над собой усилие, он удалился. Высокие звуки губной гармошки еще долго преследовали его. Он вздрогнул, на мгновение проникнув во внутренний образ музыканта. Лишь позже он осознал, что и этот тоже был похож на карлика. Грегори размышлял над этим наблюдением. "Улица карликов?" — подумалось ему. Как не раз случалось в подобных ситуациях, ему неожиданно показалось, что в этой серии таится какой-то особый, хотя и скрытый смысл. В конечном счете трудно сваливать все на случайность. Становилось все темнее, никаких уличных фонарей, только из окон магазинов падали полосы света. Среди этих светлых полос чернел разрыв, то была поперечная улочка, которую он разыскивал.

Она казалась почти пустой. Один газовый фонарь, прикрепленный к стене на изогнутом металлическом кронштейне, светил где-то в середине ее, отражаясь в темных окнах напротив, как в мутной воде. Грегори шел не торопясь, время от времени затягиваясь сигаретой, пока влажный табак раза два не заскрипел у него на зубах. На углу была антикварная лавка, как извещала вывеска, однако на пыльной витрине виднелись лишь стопки серых картонных коробок и фотографии кинозвезд, рассыпанные, словно колода карт. Он разыскал улочку, выходящую на небольшую площадь.

Возле железного колодца носились дети — прячась за напоминающим клетку строением, сделанным в форме епископской митры. Они швыряли обломки веток в его "бьюик".

— Ну, хватит баловаться, слышите?! — повысил голос Грегори, выходя из полосы тени. Дети с криком, в котором слышалось больше радости, нежели страха, бросились врассыпную. Он сел и завел мотор. С того мгновения, как Грегори отделился стеклами от окружения, он испытывал такое чувство, словно оборвал связи с чем-то, о чем пожалеет, но не сейчас, не сейчас. Как будто ему предстояло бросить не завершенное, а только начатое дело. Секунду он колебался, включать ли скорость, но пальцы сами нажали рычаг, и машина плавно покатила по спуску. Он осторожно притормозил и свернул в самую широкую улицу. Перед глазами у него мелькнуло ее название, прочесть которое он не успел.

Его серая, слишком длинная машина, кружащая по извилистым улочкам, приковывала взоры прохожих. Впрочем, возможно, что ему это только казалось.

Часы под рулем розовели от скрытых под панелью лампочек, зеленые стрелки часов показывали семь. Время для него сегодня летело быстро. Пришло воспоминание о деле, но Грегори отмахнулся от него. Ему хотелось отодвинуть его подальше, он не пытался даже в мыслях коснуться его, словно рассчитывая, что, если оставить это дело в покое, оно разрешится само собой, все будет хорошо и все уладится.

Он уже выехал из Ист-Энда, когда посреди широкой артерии вдруг заметил поворачивающий направо ритмичный проблеск заднего огня, отраженный на темном кузове машины с вмятиной на крыле. Он узнал эту вмятину и машинально сбросил скорость, чтобы держаться сзади. Сделать это было нетрудно.

Темно-серый лимузин свернул еще раз в пустую улочку, обсаженную деревьями. Грегори позволил ему отдалиться на несколько десятков метров, чтобы не обращать на себя внимания, и погасил все огни. Такая езда продолжалась достаточно долго. Несколько раз на перекрестках он боялся, что тот ускользнет от него, прибавлял газу, но старался не приближаться. Впрочем, на улицах по-прежнему машин было мало, а красноватые отблески тормозных огней, достаточно частые, ибо Скисс ехал осторожно, служили недурной целью. Грегори несколько раздражало то, что он никак не может сориентироваться, куда они едут. Внезапно он различил высоко вверху синие буквы рекламной надписи, и все сразу стало на свои места. Это был филиал "Сити Бэнк", рядом находилось кафе, которое он знал с давних пор. Темный лимузин подкатил к тротуару. Грегори принял быстрое решение: рискуя потерять из виду Скисса, который уже высаживался, он проехал до следующего квартала, остановился под большим каштаном, заслонившим "бьюик" от дуговых ламп, захлопнул дверцы и ускоренным шагом вернулся, высматривая Скисса. Его не было. Перед кафе он заколебался, попытался заглянуть в окно, но ничего не разглядел из-за каких-то наклеенных на стекло афиш. Он поднял воротник и вошел внутрь с неприятным ощущением, что совершает глупость. В кафе было несколько залов — три или четыре, он никогда не знал, сколько именно. Это были обширные комнаты, заставленные мраморными столиками. Друг от друга они отделялись невысокими перегородками, обитыми вытертым красным бархатом, таким же, каким покрыты были продавленные кушетки.

В узком зеркале в проходе из первого во второй зал он заметил Скисса, который, сидя за столиком, что-то говорил официанту. Грегори тотчас же отпрянул назад. Он искал наиболее укромный уголок, откуда мог бы наблюдать за Скиссом. Но это не очень-то получалось. Когда он уселся на выбранном им месте, перегородки, похожие на открытые с одной стороны игрушечные домики, заслонили от него столик ученого. Но уже подходил официант, поэтому пересесть он не смог. Он заказал грог и развернул воскресное приложение к ''Таймс". То, что он не видит Скисса и сидит, как пес перед лисьей норой, раздражало его. Он начал разгадывать кроссворд, поглядывая в пустое пространство между перегородкой и противоположной стеной. Минут через десять, когда он потягивал тошнотворный, пересахаренный грог, Скисс неожиданно поднялся от своего столика и быстро прошел через все залы, глядя по сторонам, словно высматривая кого-то. Грегори едва успел заслониться от него вставленной в рамку газетой. Скисс не заметил Грегори и вернулся за свой столик, но теперь сел так, что Грегори видел его длинные ноги. Прошло еще двадцать минут, в глубине возле бильярда шумели, вяло препираясь, несколько студентов. Двери лязгали, и каждый раз Скисс выглядывал из своего укрытия, покуда не встал с праздничной улыбкой. Девушка, появившаяся в дверях, на минуту замешкалась, потом двинулась к нему; плоская сумочка на ремешке, перекинутая через плечо, ударялась о ее бедро. На ней был лиловый плащ с капюшоном, из-под которого выбивались очень светлые волосы. Лица ее Грегори не успел разглядеть. Теперь она стояла перед Скиссом, который что-то быстро говорил ей. Он коснулся рукой ее плаща, девушка протестующе потрясла головой, проскользнула между стенкой и столиком, и они оба скрылись из поля зрения. Воспользовавшись минутной перепалкой, которую затеяла группа студентов в задней комнате, Грегори как бы невзначай обошел кафе и возвратился по другому проходу, маневрируя так, чтобы висящее здесь зеркало позволило ему заглянуть в уголок, где сидели Скисс и девушка. При этом он делал вид, что ищет какой-то номер газеты, переходя от столика к столику, пока не нашел подходящий наблюдательный пункт. Он пристроился на красной кушетке, набитой скелетовидными пружинами. Отражение в зеркале было видно плохо, но слабое освещение и плохое отражение в какой-то мере помешали бы и Скиссу заметить его. Грегори смотрел на него чуть сверху, глядя в зеркало, как на картину. Скисс придвинул свой стул к кушетке и говорил с оживлением, сидя так близко, что глядел не на девушку, а на столик, словно обращался к нему. У девушки было детское выражение лица, полные губы, на вид ей было лет семнадцать, не более. Она расстегнула плащ, но не сняла его, а лишь сбросила капюшон, и ее волосы рассыпались по плечам. Она сидела прямо, упершись спиной в красную обивку, смотрела перед собой, но не на Скисса, а как бы мимо него, и была неестественно зажата и скованна; казалось, что ей неудобно, что она даже несколько тяготится собеседником. Скисс говорил не умолкая. Он наклонился к ней, потом неохотно, словно его оттолкнули, отдалился и снова приблизил свой подвижный, небольшой ротик к ее лицу, не глядя на нее. Одновременно его костлявая рука, лежавшая на столике, двигалась в такт со словами, легко поднималась и опускалась, пальцы то сжимались, то уступчиво разжимались. Раза два он погладил столик, словно бы с тайной нежностью, выглядело это глупо, жалко, и Грегори хотелось тогда отвести взгляд, но он продолжал смотреть. Девушка улыбнулась одними губами, взгляд ее по-прежнему был неподвижен. Потом она сидела тихо, с опущенной головой, и только слушала.

Грегори поглядывал в зеркало снизу, а видел ее сверху, на щеках тени от волос и короткий, вздернутый носик. На мгновение он уловил блеск ее глаз. Но только однажды. Скисс умолк, словно вдруг остался в одиночестве, сгорбившийся, с тем напряженным выражением лица, которое приобрел, когда говорил, и которое теперь развеивалось, исчезало, как тающий лед. Глядя на поверхность стола, он потянулся за бумажной салфеткой, стремительно набросал на ней несколько слов, сложил салфетку вчетверо и сунул девушке. Она не хотела ее брать. Он явно просил ее, умолял. Наконец она взяла бумажку и вновь положила ее на стол, не развернув, подталкивая кончиками пальцев к нему. Скисс схватил ее за руку. Она глядела на него широко раскрытыми глазами, Грегори казалось, что лицо ее потемнело. Скисс выслушал ее, кивнул, потом наклонился к ней и начал говорить медленно, с нажимом, подчеркивая слова жестами руки, сильно, настойчиво, словно что-то вдавливая ладонью в мраморную столешницу. Когда он закончил, он держался за край стола обеими руками, словно собираясь оттолкнуть его от себя. Губы девушки зашевелились, и Грегори угадал слово "нет". Скисс откинулся на стуле, повернув голову в зал. Грегори силился разглядеть, что стало с салфеткой. Он не видел ее, но внезапно заметил что-то белое под столиком, прямо возле ног девушки. Скисс встал. Не дожидаясь официанта, он бросил на стол несколько монет и медленно побрел к двери. Там он остановился. Она шла за ним, натягивая капюшон на голову, даже не пытаясь собрать рассыпавшиеся волосы. У нее были длинные тонкие ноги, и вся она была какой-то по-детски хрупкой. Двери еще не захлопнулись за ними, когда Грегори приблизился к столику, за которым они сидели, наклонился за салфеткой, сунул ее в нагрудный карман и вышел на улицу. Лимузин только что тронулся. Девушка сидела рядом со Скиссом. Не пытаясь укрываться, Грегори кинулся к своему "бьюику". Возясь с ручкой дверцы, он заметил удалявшиеся по противоположной стороне сигнальные огни — Скисс разворачивался. Грегори вскочил в машину и, резко газанув, сразу переключил на вторую скорость; длительное время он не мог догнать лимузин Скисса и почувствовал облегчение и страшное удовлетворение, когда в исчезающих пятнах света перед ним вынырнул серый багажник "крайслера". Сначала Скисс выехал на верхний уровень сквозной северной трассы, но потом свернул с него, воспользовавшись сложной развязкой. Они ехали друг за другом, Грегори мог себе это позволить среди множества других машин; он силился высмотреть, что происходит в лимузине. Однако перед ним время от времени лишь мелькали два темных человеческих силуэта.

Открылся большой район новостроек с рядами освещенных домов. Скисс внезапно остановился, не сворачивая в сторону, Грегори поневоле объехал его, сбавив скорость, и обернулся, чтобы следить за Скиссом через заднее стекло. Тот неожиданно прибавил газу, обогнал Грегори и выехал на круглую площадь. Теперь он возвращался тем же путем, каким приехал, а Грегори следовал за ним на расстоянии десяти — пятнадцати метров. Шестиэтажные блоки, с широкими газонами между ними, тянулись друг за другом вперемежку с более низкими домами, окруженными проволочной сеткой и живыми изгородями. Скисс подъехал к тротуару и вместе с девушкой вышел из машины. Грегори наблюдал за ними, пока они не скрылись в полумраке; молочного цвета шары над подъездами домов светили слабо, и детектив тщетно пытался высмотреть в каком-то из освещенных мест силуэты обоих. Какой-то полисмен подошел к машине Скисса и с неодобрением осмотрел ее со всех сторон, так как одна из задних фар едва горела, видимо, ослаб контакт; но полисмен все же удалился. Ожидание продолжалось более пяти минут, но Грегори, неизвестно почему, был уверен, что Скисс, ничего не добившись, скоро вернется. Он вылез из машины и медленно прохаживался по тротуару, потом услышал шаги. Скисс возвращался в расстегнутом плаще, без шапки, волосы торчали у него над ушами в виде крыльев летучей мыши, развеваясь на ветру. Грегори сел в машину, не захлопывая дверцы, дабы не привлечь внимания Скисса, и наблюдал за ним, одновременно разыскивая в карманах сигареты: ему неожиданно захотелось курить. Скисс достаточно долго стоял возле своей машины, опустив руки, потом провел пальцами по капоту, словно проверяя, нет ли на нем пыли, но, не взглянув на руки, сел за руль и погасил огни. Грегори тотчас завел мотор и стал ждать. Но Скисс не трогался с места. Грегори заглушил двигатель. Он неожиданно вспомнил о салфетке, поискал ее в кармане, расправил в темноте и, не желая зажигать в машине свет, приблизил бумагу к циферблату часов. В розоватом отблеске различил несколько слов, которые прочел с трудом. Это был адрес Скисса вместе с номером телефона и его фамилией. Грегори пришло в голову, что, возможно, девушка переодевается, а Скисс ждет ее, но он тотчас же отверг эту мысль. Он был уверен, что Скисс ничего не ждет и ни на что не надеется. Фосфоресцирующие зеленоватым светом часы на разделительной панели показывали девятый час, ожидание длилось уже почти полчаса. Грегори выкурил две сигареты, окурки выбросил в окно, какое-то время возился с радио, наконец, когда ему это надоело, он вылез из машины, демонстративно стукнул дверцей и подошел к машине Скисса. За несколько шагов до нее он заколебался, но все-таки пошел дальше.

Скисс сидел, уронив голову на руки, скрещенные на руле. Падавший сбоку свет уличного фонаря поблескивал в его серебристых волосах. Грегори стоял слегка наклонившись, не зная, что предпринять. Неожиданно он подался назад, стремительно вернулся к "бьюику", глянул через плечо (в машине Скисса никакого движения не было), сел за руль, стремительно двинулся, сделал левый поворот, разогнался на широкой, в этот момент пустой мостовой и, превышая скорость, стал возвращаться, описав большой круг, на то же самое место. Темная масса "крайслера" стремительно приближалась; когда столкновение казалось неизбежным, Грегори внезапно нажал на тормоза, так что они взвизгнули. После короткого, беспорядочного скольжения "бьюик" остановился, сильно ударив в заднее крыло машины Скисса. Раздался скрежет металла, Грегори выскочил из своей машины и бросился к "крайслеру".

— Приношу свои самые искренние извинения! — воскликнул он. — У меня тормоза не держат, надеюсь, что ничем вам не повредил. Ах, это вы… — закончил он тише, останавливаясь.

Скисс, которого от удара бросило вперед, распахнул дверцу, выставил одну ногу, как бы намереваясь вылезти, но не сделал этого и смотрел на Грегори, выглядевшего довольно глупо.

— А, это вы? Ваше имя — Грегори, да? Полиция громит мирных граждан… — произнес он.

Они вместе отправились осматривать заднюю часть машины; она была практически цела, удар, согласно расчетам Грегори, пришелся в заднее крыло "крайслера".

— Как это, собственно, произошло? — спросил, распрямляясь, Скисс.

— Я одолжил машину и переоценил тормоза. А честно говоря, лихая езда — это моя слабость, может быть потому, что я не перебесился. У меня нет собственной машины.

Грегори показалось, что он слишком много говорит, и он резко оборвал себя.

— У вас нет машины? — спросил Скисс. Он говорил механически, думая о чем-то другом. Затем натянул правую перчатку, застегнул ее и медленно сдернул с руки левую. Они продолжали стоять возле сцепившихся машин.

"Теперь я его приглашу", — подумал Грегори.

— Машины нет, — произнес он. — Бедность — добродетель, поощряемая полицией. Во всяком случае, я виноват, а может, судьбе было угодно, чтобы мы провели вечер вместе, раз уж мы вместе пообедали. Сейчас время ужина.

— В кафе-автомате, учитывая вашу бедность, — буркнул Скисс. Он осматривался вокруг, словно кого-то искал.

— Ну, я не настолько беден. Предлагаю шикануть в "Савое". Что вы на это скажете? Наверху там имеются тихие уголки. И недурное вино.

— Нет, благодарю. Я не пью. Не могу. Не знаю, право. Впрочем… — Скисс подошел к "крайслеру", сел и совсем тихо проговорил: — Мне все равно.

— Прекрасно, тогда едем. Вы следуете первым, хорошо? — быстро говорил Грегори, делая вид, что истолковал слова ученого как согласие. Скисс поглядел на него изучающе, высунулся из машины, как бы желая получше вглядеться в его лицо, неожиданно захлопнул дверцу и нажал стартер. Двигатель не заводился, потому что Скисс забыл повернуть ключ. Грегори это заметил, однако ничего не сказал. Скисс добрую минуту вращал мертвый мотор, наконец понял, в чем дело. Грегори, садясь за руль, не был вполне уверен, что Скисс поедет в "Савой", и, когда тронулся за его лимузином, внезапно захотел, чтобы Скисс передумал. Но уже на первом перекрестке убедился, что Скисс принял его приглашение.

До ресторана "Савой" было минут десять езды. Машины они оставили на автостоянке. Было уже половина десятого, на первом этаже играл оркестр, посредине, на вращающейся эстраде, подсвеченной снизу разноцветными лампочками, танцевали. Им пришлось пройти под колоннами, чтобы попасть наверх, откуда с балкона виден был весь зал, а укрепленные на длинных цепочках подсвечники слепили глаза. Грегори не послушал официанта, который намеревался препроводить их к столикам, занятым разгулявшейся компанией, и шел впереди Скисса почти до самого конца балкона. Там, в отдалении от других, стоял небольшой столик между капителями двух колонн. Сразу подошли два официанта во фраках, один с меню, второй с карточкой вин, на вид это была довольно толстая книга.

— Вы разбираетесь в этом? — спросил Скисс, закрывая кожаный переплет. Грегори улыбнулся ему.

— Более или менее. Для начала, думаю, не повредит вермут. Вы пьете с лимоном?

— Вермут? Это горько. А, пускай! Можно и с лимоном.

Грегори только взглянул на официанта, говорить ничего не требовалось. Второй терпеливо ждал в стороне. После долгого раздумья Грегори сделал заказ, предварительно спросив Скисса, любит ли он салат из сырых овощей и не вредно ли ему жареное.

Скисс, наклонившись в сторону балюстрады, от нечего делать поглядывал вниз на круговерть дергающихся голов. Оркестр исполнял слоу-фокс.

Грегори тоже с минуту глядел туда, потом поднял к свету рюмку с вермутом.

— Думаю, что я должен это сказать, — проговорил он с некоторым трудом. — Я… хотел перед вами извиниться.

— Что? — Скисс взглянул на него с некоторой рассеянностью. — А… — сообразил он. — Нет, нет. И говорить не о чем. Это пустяк.

— Я лишь теперь узнал, почему вы оставили свою должность в генеральном штабе.

— Так, значит, теперь вам это известно? — спросил Скисс равнодушно. Он выпил свой вермут, как чай — тремя глотками. Ломтик лимона попал ему в рот. Скисс вынул его, подержал в пальцах и положил в пустую рюмку.

— Да.

— Это старая история. Вам следовало бы знать, раз уж вы за меня взялись…

— Вы принадлежите к числу людей, о которых ходят только полярно противоположные сплетни, — произнес Грегори, словно не расслышав его последних слов. — Все либо горячее, либо холодное. Ничего умеренного. Так и в этом деле. Все зависело от информатора. Могли бы вы рассказать мне сами, почему вас освободили от руководства оперативной группой?

— И объявили красным, — добавил Скисс. Вопреки ожиданиям Грегори он не оживился. Сгорбившись, он вытянутой рукой опирался о балюстраду. — Чего ради говорить об этом? Занятие столь же бессмысленное, как эксгумация.

— Правда ли, что вы неопровержимым образом предрекали гибель? — спрашивал Грегори, понизив голос. — Для меня это крайне важно, прошу вас. Вы знаете, как люди искажают и извращают все, любую правду, любую вещь. Могли бы вы рассказать, как обстояло дело?

— Зачем это вам?

— Я хотел бы узнать, узнать еще подробнее, кто вы?

— Это такая старая история, — недовольно повторил еще раз Скисс, который почти все время поглядывал сверху на танцующих. Внизу зажгли красный свет, в котором пламенели обнаженные плечи женщин. — Нет, речь шла не о гибели. Вы в самом деле хотите, чтобы я об этом рассказал?

— В самом деле.

— Настолько вас это интересует? Ну что же, это было примерно в сорок шестом году. Началась атомная гонка. Я знал, что, когда будет достигнута граница — я имею в виду максимум уничтожающей силы, — начнется развитие средств по транспортировке бомбы… То есть ракет. И здесь должен быть достигнут предел, то есть обе стороны должны располагать ракетами с ядерными боеголовками. Существует также некий хорошо замаскированный пульт с пресловутой кнопкой. Когда ее нажмут, ракеты взлетают. Через каких-нибудь двадцать минут наступает finis mundi ambilateralis, двусторонний конец света.

Скисс улыбался. Официант принес вино, открыл бутылку, налил несколько капель в рюмку Грегори, который попробовал и кивнул.

Официант наполнил рюмки и удалился.

— Таково было ваше мнение в сорок шестом году? — спросил Грегори, чокаясь со Скиссом. Тот кончиком языка пригубил рубиновую жидкость, осторожно потянул, потом почти залпом выпил вино, вздохнул и с некоторым удивлением или смущением поставил рюмку на стол.

— Нет, это были только предпосылки. Гонка вооружений, однажды начавшись, не может остановиться, понимаете? Она должна продолжаться. Когда одна сторона изобретает мощную пушку, другая отвечает на это созданием более мощной брони. Пределом этого становится только столкновение, война. Поскольку в этой ситуации она означает finis mundi, гонка должна продолжаться. Однажды заданное ускорение усилий порабощает людей. Поэтому должно последовать дальнейшее совершенствование вооружений. Однако предположим, что они достигли предела. Что остается? Мозги. Мозги командного состава. Человеческий мозг совершенствовать невозможно, поэтому необходимо и здесь перейти на механизацию. Последующая стадия — это автоматизированный генеральный штаб или компьютеры стратегического характера. И тут возникает чрезвычайно любопытная проблема, собственно, сразу две проблемы. Мак Кэтт обратил на это мое внимание. Во-первых, существует ли граница развития таких мозгов? Они подобны устройствам, способным играть в шахматы. Устройство, которое способно предугадать действия противника на десять ходов вперед, всегда выиграет в противоборстве с таким, которое предугадывает подобные ходы на восемь или девять вперед. Чем предвидение дальше, тем совершеннее должен быть мозг. Это первое.

Скисс говорил все быстрее. Грегори казалось, что тот уже забыл обо всем, даже о том, кому он это говорит. Он налил вина. Скисс играл рюмкой, передвигая ее по скатерти. В какой-то момент рюмка опасно наклонилась. Скисс тотчас поднял ее и снова выпил залпом. Внизу вспыхнули желтые юпитеры, мандолины заиграли гавайскую мелодию.

— Создание все больших по объему устройств для стратегических решений означает, желательно это или нет, необходимость увеличения количества данных, закладываемых в такой мозг. Это, в свою очередь, означает возрастающее господство таких устройств над массовыми процессами в обществе. Мозг может решить, что эту пресловутую кнопку следует расположить иначе. Или же что следует изменить покрой мундиров у пехотинцев. Или же что необходимо увеличить производство определенного вида стали — и потребует на это кредитов. Если подобный мозг создали, то нужно ему подчиняться. Если какой-нибудь парламент начнет дискутировать о том, отпустить ли на это кредиты, произойдет задержка во времени. В этот момент противная сторона может уже вырваться вперед. Отмена парламентских решений через какое-то время сделается неизбежной. Контроль людей за решениями электронного мозга сужается по мере того, как он концентрирует в себе все больше знаний. Понятно ли я говорю? По обе стороны океана возникают два все разрастающихся мозга. Каково самое первое требование подобного мозга, когда в условиях все возрастающей гонки вооружений понадобится сделать следующий шаг?

— Повышение его компетенции, — вполголоса произнес Грегори. Из-под полуприкрытых век он наблюдал за Скиссом, щеки которого покрылись красными пятнами. Внизу наступила внезапная тишина, потом раздались аплодисменты. Послышалось женское пение. Юноша в смокинге поставил рядом с их столиком еще один, поменьше, официанты принесли поднос, заставленный серебряными блюдами. Появились старательно нагретые тарелки, салфетки, столовые приборы.

— Нет, — ответил Скисс. — Первое требование — это увеличение его самого, то есть увеличение мозга! А все остальное — производное.

— Одним словом, вы предвидите, что земля станет шахматной доской, а мы — пешками, которыми будут играть вечную партию два механических игрока?

Гордость сияла на лице Скисса.

— Да. Но это не предвидение. Я только делаю выводы. Первый этап подготовительного процесса близится к концу, и скорость возрастает. Все это звучит неправдоподобно, я знаю. Но это так на самом деле. Это реально существует!

— Да, — буркнул Грегори. Он наклонился над тарелкой. — А в связи с этим — что вы тогда предлагали?

— Договоренность любой ценой. Несмотря на то, что это звучит странно, гибель, при всем том, меньшее зло, нежели эта шахматная партия. Я только сделал выводы. У меня нет иллюзий. Это ужасно — не иметь иллюзий, знаете? — сказал он и налил себе вина. Неохотно, почти принуждая себя, он пил, пил все больше и больше. Грегори уже не приходилось заботиться о рюмках. Оркестр внизу снова заиграл. Мимо их столика шла пара: стройный мужчина с тонкими усиками, которые эффектно подчеркивали бледность его лица, и девушка, очень молодая, на обнаженных плечах — белая шаль с золотой нитью цвета ее волос. Скисс глядел на удалявшуюся девушку, провожая ее взглядом, его губы скривились гримасой. Он отодвинул тарелку, прикрыл глаза и спрятал руки под скатертью. Грегори показалось, что он считает пульс.

— И как мы продолжим столь прекрасно начатый вечер? — отозвался Скисс минуту спустя, подняв веки. Пригладив седые, топорщившиеся над ушами волосы, он поудобнее расположился на стуле. Грегори положил столовый прибор крест-накрест на тарелку. Тотчас появился официант.

— Вы выпьете кофе? — спросил Грегори.

— Да. Хорошо, — согласился Скисс. Он все еще держал руки под скатертью.

— Кажется, я напился, — проговорил он, смущенно улыбаясь, удивленно осматриваясь по сторонам.

— Время от времени это необходимо, — произнес Грегори. Он налил только себе.

Кофе был горячий и крепкий. Грегори пил молча. Становилось все более душно. Грэгори поискал глазами официанта и, не найдя его, встал. Разыскал в итоге возле бара и попросил открыть окно. Когда он вернулся, мягкое, холодное дуновение уже слабо колыхало пар, поднимавшийся над чашками. Скисс сидел, плотно привалившись к балюстраде, глаза у него запали и покраснели. Он глубоко дышал, мелкие, твердые жилки вздулись на висках.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил Грегори.

— Я не выношу алкоголя. — Скисс говорил с закрытыми глазами. — То есть мой организм не выносит его. Я становлюсь мутным внутри, просто мутным, больше ничего.

— Я очень сожалею, — сказал Грегори.

— О, это пустяки. — Скисс все еще сидел с закрытыми глазами. — Не будем говорить об этом.

— Вы были противником превентивной войны? Я имею в виду тогда, в сорок шестом?

— Да. Впрочем, никто не верил в ее успех, даже те, кто ее пропагандировал. Не были психологически подготовлены, знаете. Общая мирная эйфория. Постепенно даже конклав можно приучить к каннибализму. Только надо действовать постепенно, шаг за шагом. Именно так, как это делается теперь.

— Чем вы занимались позже?

— Различными делами. Начинал много, но, собственно, ничего не успевал закончить. Я обычно оказывался тем камнем, на который находят косы, знаете, а это мало что дает. Это последнее дело я тоже, видимо, не завершу. Я во всем доходил до мертвой точки. Да, если бы я был фаталистом… но это только вопрос характера. Я не выношу компромиссов.

— Вы не женаты, не так ли?

— Нет.

Скисс недоверчиво поглядел на Грегори.

— Почему вы спрашиваете?

Грегори пожал плечами.

— Мне просто… хотелось знать. Простите, если я…

— Семья — это устаревший институт… — буркнул Скисс. — Детей у меня тоже нет, если вы хотите все точно знать. Ну, если бы их производили головой… Я не люблю этой лотереи генов, знаете. Мне кажется… мне кажется, что я тут гость. Пожалуй, нам пора идти.

Грегори расплатился. Когда они спускались, оркестр проводил их оглушительным джазом, они вынуждены были пробираться по краю танцевального ринга, задевая пары. За вертящимися дверьми Скисс с облегчением вдохнул холодный воздух.

— Благодарю вас за все, — вяло произнес он.

Грегори шел за ним к машинам. Скисс долго разыскивал ключик в кармане, открыл дверцу, расстегнул плащ, потом снял его и бросил, смятый, на заднее сиденье. Сел за руль. Грегори продолжал стоять.

Скисс не захлопывал дверцы и не двигался.

— Не могу вести машину… — признался он.

— Я отвезу вас, — предложил Грегори. — Может быть, вы подвинитесь?

Он наклонился, чтобы сесть в машину.

— Но у вас тут свой автомобиль.

— Ерунда! Я вернусь за ним.

Грегори опустился на сиденье, захлопнул дверцу и резко рванул с места.

Глава VII

Оставив машину во дворе, Грегори следом за Скиссом вошел в вестибюль. Скисс стоял, опершись о перила лестницы, глаза его были закрыты, на губах бродила неясная, несколько страдальческая улыбка. Грегори не стал прощаться — он ждал. Скисс вздохнул, или показалось, что вздохнул. Неожиданно он открыл глаза и посмотрел на Грегори.

— Не знаю, — пробормотал наконец Скисс, — есть ли… у вас время?

Грегори кивнул и молча двинулся мимо Скисса наверх. Оба молчали. Возле дверей, нажав на ручку, Скисс замер, хотел что-то сказать, даже придержал дверь, которая уже приоткрывалась, но потом решительно ее распахнул.

— Я пойду первым, потому что здесь темно, — заметил он.

В прихожей горел свет. Дверь на кухню была распахнута, но там никого не было, только чайник тихо посвистывал на маленьком огне. Они повесили плащи на вешалку.

Комната, освещенная белым шаром под потолком, имела чистый и праздничный вид. На письменном столе стоял длинный ряд книг одного формата, карандаши и ручки располагались симметрично, под книжными полками к стеклянному столику придвинуты были два очень низких клубных кресла зеленого цвета, с яркими подушками в геометрический узор. Столик был уставлен стаканами и рюмками, подносами, полными фруктов и пирожных. Ложечки, вилочки — все было накрыто на две персоны. Скисс потер свои костлявые, вспухшие от артрита руки.

— Садитесь под книгами, там удобнее, — произнес Скисс с наигранным воодушевлением. — Днем у меня был гость, могу угостить остатками.

Грегори хотел ответить легко, весело, чтобы подыграть Скиссу, но ничего не мог придумать, он отодвинул кресло и присел на его подлокотник, повернувшись лицом к книгам.

Перед ним было внушительное собрание разноязычной научной литературы — несколько полок заполняли труды по антропологии, следующая полка имела пластиковую табличку с надписью "Математика". Краем глаза он заметил какие-то таблицы с пятнами телесного цвета, торчавшие из открытого ящика стола, но, когда он взглянул в ту сторону, Скисс двинулся, а вернее, метнулся туда, коленом вернул на место ящик и с треском захлопнул дверцу стола.

— Непорядок, непорядок, — пояснил он с деланной непосредственностью, еще раз потер руки и устроился на батарее под окном.

— Ваш вновь вспыхнувший интерес к моей особе я должен признать равно подозрительным, как и тот, первоначальный, — проговорил Скисс. — Он носит слишком всесторонний характер.

— Вы, наверно, испытали в жизни много тяжелого, — заметил Грегори. Он доставал наугад с полок толстые тома и пропускал под пальцами поток страниц, на которых вздрагивали, прыгали алгебраические формулы.

— Скорее да. Вы хотите кофе или чаю? — вспомнил Скисс об обязанностях хозяина дома.

— Я выпью то же, что и вы.

— Хорошо.

Скисс отправился на кухню. Грегори водрузил на место "Principia Mathematica" и с минуту глядел на захлопнутую дверцу письменного стола. Он охотно заглянул бы в ящик, но не решился. Через открытые двери слышно было, как Скисс возился на кухне. Он возвратился с чаем, тонкой струйкой разлил его по стаканам и сел напротив Грегори.

— Осторожно, горячо, — предостерег он. — Итак, вы говорите, что исключили меня из числа подозреваемых? — заговорил он минуту спустя. — А знаете что? Я мог бы подбросить еще один подозрительный мотив, который вы упустили из виду. Скажем, что я стремился скрыть какого-нибудь покойника. Предположим, мою жертву. А для того чтобы укрыть этот конкретный труп, я решил придать ситуации необычный характер и организовал целую серию эпизодов с трупами, внес замешательство, создал ситуацию, в которой моя жертва запропастится окончательно. Что вы на это скажете?

— Слишком литературно, — возразил Грегори. Он просматривал тяжелый, с гладкими, плотными страницами том психометрии. — Существует рассказ Честертона на подобную тему.

— Честертона я не читал. Не люблю его. Значит, нет? А почему же тогда я должен был это сделать, по вашему мнению?

— Я не знаю, зачем вы стали бы это делать. Не могу приписать вам никакого мотива. Именно поэтому я перестал вас подозревать.

— А поинтересовались ли вы моим прошлым? Сопоставляли ли календарные даты с картой моих передвижений? Искали ли следы и отпечатки? Я не заметил ничего такого, за исключением одного случая.

— Я сразу же отказался от этого, ибо мозаика не складывалась в нечто целое. Впрочем, я не придерживаюсь системы, производя расследование. Я импровизирую, или, если угодно, я разбрасываюсь, — признался Грегори. Он почувствовал что-то твердое между страницами книги и медленно начал листать их назад. — Я даже разработал теорию, вытекающую из моей нерадивости: из коллекционирования следов нельзя делать никаких выводов, пока не нащупаешь определенное направление.

— Вы интуитивист? А вы читали Бергсона?

— Да.

Страницы раскрылись. Между ними лежал негатив большого формата. На фоне просвечивавшей сквозь него белой бумаги обозначился человеческий силуэт, откинувшийся назад. Грегори медленно поднес книгу к глазам и поверх нее взглянул на Скисса, который сидел ниже, чем он. Пальцем он двигал пленку по незаполненной печатным текстом полоске между столбцами, продолжая разговор:

— Шеппард сообщил мне, что вы были у него, когда исчез труп в Люисе. Так что у вас алиби. Я вел себя, как пес, разыскивающий спрятанную кость, я перебегал от дерева к дереву и рыл, хотя рыть было негде. Я сам себя обманывал. Не было почвы, чтобы рыть, ничего…

Он планомерно передвигал негатив между колонками печатного текста, пока наконец изображение на негативе не стало разборчивым. Это был снимок обнаженной женщины, полулежащей на столе. Рассыпавшиеся темные, значит, на самом деле светлые, волосы, спадавшие через плечо, которым она опиралась на груду темных кирпичей, почти касались сосков, обозначенных молочного цвета пятнышками. Длинные ноги, спущенные со стола, опутывала нить белых бус. В другой руке она сжимала неопределенной формы предмет, пересекающий черноту сжатых бедер. Губы, раскрытые в непостижимой гримасе, обнажали темные точки зубов.

— Я думаю, что в достаточной степени посрамлен в ваших глазах, — продолжал Грегори.

Он перевел взгляд на Скисса. Тот, слабо улыбнувшись, медленно кивнул.

— Не знаю. Вы высказали иную точку зрения. Живи мы во времена инквизиции, возможно, вам удалось бы достичь своей цели.

— Как вы это понимаете? — быстро спросил Грегори. Он еще раз взглянул на негатив, плотно прижатый к странице, и неожиданно понял: то, что он принял за бусы, было цепочкой. Щиколотки девушки были скованы. Он сморщил брови, захлопнул том, водрузил его на место и легко соскользнул с подлокотника кресла на сиденье.

— Я крайне восприимчив к боли, знаете ли. Пытками вы выжали бы из меня любое признание. Вы поломали бы мне кости, но сохранили бы свой душевный покой. Или, вернее, душевный порядок.

— Я не понимаю Шеппарда почти так же, как и самого дела, — медленно проговорил Грегори. — Он поручил мне это безнадежное расследование и вместе с тем с самого начала не давал никаких шансов. Но вас это, пожалуй, вряд ли интересует?

— Собственно говоря, нет. — Скисс поставил пустой стакан на стол. — Я сделал, что мог.

Грегори встал и прошелся по комнате. На противоположной стене висела фотография в рамке, большой снимок какой-то скульптуры в выполненном снизу ракурсе, с резко очерченными границами света и тени.

— Это вы снимали?

— Да.

Скисс не повернул головы.

— Очень хорошо.

Грегори окинул взглядом всю комнату и узнал письменный стол, запечатленный на негативе. "Те кирпичики — это книги", — подумал он. Оглядел окна; помимо обычных занавесок они имели еще поднятые сейчас вверх, плотно свернутые черные шторы.

— Я не думал, что у вас художественные наклонности, — сказал он, возвращаясь к столу. Скисс заморгал и с некоторым трудом приподнялся.

— Когда-то это меня занимало. У меня уйма этого добра, хотите посмотреть?

— С большой охотой.

— Сейчас, — пошарил он в карманах, — где ключи? Вероятно, в плаще.

Он вышел, оставив дверь открытой, и зажег в передней свет. Долго не возвращался. Грегори хотел еще раз заглянуть в том психометрии, но боялся рисковать. В этот момент до него донесся звук какой-то возни, что-то треснуло, словно разорванная ткань. В дверях появился Скисс. Он разительно изменился. Распрямившийся, неестественно большими шагами он направлялся к Грегори, словно собираясь броситься на него. Он тяжело дышал. В двух шагах от Грегори он разжал руку, из нее вывалилось что-то белое, смятый клочок бумаги. Грегори узнал салфетку из ресторана. Она завертелась в воздухе и упала на пол. Углы маленького рта Скисса сжались с невыразимым отвращением. Щеки, все лицо Грегори внезапно вспыхнуло как ошпаренное.

— Чего тебе нужно, червяк? — фальцетом выкрикнул Скисс. Он давился словами. — Показания? Получай показание: это я! Слышишь? Это я! Все я! Я укладывал, устанавливал и забирал трупы. Я забавлялся трупами, словно куклами, так мне хотелось, понимаешь? Только не прикасайся ко мне, гадина, у меня может начаться рвота!!! — Лицо его посинело. Он попятился, добрался до письменного стола, ища опору, упал на стул, трясущимися руками извлек из кармашка стеклянную трубочку, зубами выдернул пробку, тяжело дышал, слизывая жирные капли жидкости. Постепенно его дыхание сделалось более легким и глубоким. Уронив голову на ряд книг, стоявших на полке, он интенсивно дышал, широко расставив ноги. Глаза у него были закрыты. Постепенно он взял себя в руки и сел. Грегори глядел на него, не двигаясь с места. Лицо его продолжало гореть.

— Уходи. Я прошу уйти, — хрипло сказал Скисс, не открывая глаз. Грегори словно в землю врос. Он молчал и ждал неведомо чего.

— Нет? Значит, нет! — Скисс встал, внезапно раскашлялся, жадно глотая воздух. Потянулся, поправил ворот рубашки, который перед этим расстегнул, одернул пиджак и вышел в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь.

Грегори остался один в квартире. Он мог обшарить все ящики, весь стол, он даже подошел к нему, но знал, что ничего не сделает. Он закурил и теперь ходил широким шагом от стены к стене. Он вообще неспособен был размышлять. Погасил сигарету, огляделся, покачал головой и направился в переднюю. Его плащ валялся на полу. Подняв его, он увидел, что на спине плащ разорван почти до половины, петля с клочком материала осталась на крючке. Он стоял с плащом в руках, когда зазвонил телефон. Грегори прислушался. Телефон продолжал звонить. Он вернулся в комнату, подождал, пока умолкнет сигнал, но тот не унимался. "Слишком много угрызений и слишком мало последовательности, — подумал он. — Я тряпка. Нет, как это было? Червь". Он приложил трубку к уху.

— Алло?

— Это вы? Значит, все-таки… — узнал он голос Шеппарда.

— Да, это я. Как… как вы узнали, что я здесь? — спросил Грегори. Колени у него были как ватные, только сейчас он это почувствовал.

— Где вы могли быть в двенадцать ночи, если дома вас нет? — ответил Шеппард. — Вы еще долго там пробудете? Скисс с вами рядом?

— Нет. Его нет. Его вообще нет в квартире.

— А кто дома? Сестра? — Голос Шеппарда зазвучал резче.

— Нет, вообще никого…

— Как это, вы один? Как вы туда попали? — недоверчивое раздражение прозвучало в голосе главного инспектора.

— Мы пришли вместе, но он… вышел. У нас произошла… наступило роковое столкновение, — выговорил с огромным трудом Грегори. — Я… позже, то есть завтра, когда смогу… впрочем, это неважно. Что-то случилось? Почему вы звоните?

— Да, случилось. Уильямс скончался. Вы знаете, о ком я говорю?

— Знаю.

— Он пришел в себя перед смертью и хотел дать показания. Я пытался вас разыскать, даже прибег к помощи радио.

— Я… простите, я не знал…

— Не стоит извиняться. Его показания мы записали на пленку. Я хотел бы, чтобы вы ознакомились с ними.

— Сегодня?

— А почему бы нет? Вы ждете Скисса?

— Нет, нет… я как раз собирался уходить.

— Вот и прекрасно. Вы можете прийти ко мне сейчас? Я предпочел бы не откладывать это на завтра.

— Могу прийти сейчас, — произнес Грегори без энтузиазма. Он вспомнил про плащ и поспешно добавил:

— Я должен только заскочить домой. Это займет полчаса.

— Хорошо. Жду!

Шеппард положил трубку. Грегори вернулся в переднюю, поднял плащ, перекинул его через плечо и сбежал по лестнице. Заглянул во двор: серого "крайслера" не было. За углом он поймал такси и поехал в "Савой", там он пересел в "бьюик". Охлажденный двигатель долго не желал заводиться. Вслушиваясь в урчание стартера, Грегори думал только об одном: что он скажет Шеппарду?

У дома супругов Феншоу парковать машины запрещалось, но Грегори не обратил на это внимания; он побежал к подъезду по мокрому асфальту, отражавшему, как зеркало, далекие огни. Довольно долго он тщетно пытался повернуть ключ в замке, пока с удивлением не убедился, что парадная дверь не заперта. Такого еще никогда не бывало. Громадный холл не был погружен в темноту; он был заполнен плавающим полусветом, отблеск которого то угасал, то снова разгорался на сводчатом перекрытии высоко над лестницей. Грегори на цыпочках проследовал до зала с зеркалами и замер на пороге.

Там, где прежде стоял стол, находилось возвышение, покрытое коврами. По обеим сторонам горели свечи, ряды которых отражались в угловых зеркалах. Воздух заполнял запах растаявшего стеарина, желтоватые и голубоватые язычки пламени хаотично подрагивали, одна из свечей шипела. Картина эта была столь неожиданной, что Грегори надолго замер, вглядываясь в пустое пространство между рядами свечей. Он медленно поднял взгляд; казалось, что он считает радужные искры, вспыхивающие и исчезающие в низко висящей хрустальной люстре. Он огляделся, вокруг было пусто.

Ему предстояло пройти через зал, он двинулся вдоль стены на носках, как вор, задел ногой неприметно белевшую тонкую, скрученную, как пружина, деревянную стружку. Только возле открытых дверей он услышал приближающиеся шаги. Он прибавил шагу в надежде, что успеет добраться до своей комнаты, избежав встречи, но тут заметил во мраке перед собой дрожание золотых искр. Из коридора выплыла миссис Феншоу. Она двигалась медленно, на черное платье была наброшена фиолетовая шаль, украшенная золотыми цехинами, которые переливались при каждом движении. Грегори не знал, что делать, хотел обойти ее, но она не уступала ему дороги. Она шла, точно слепая, и он вынужден был податься назад. Он пятился, а она шла навстречу, словно не замечая его. Грегори споткнулся о край ковра и остановился. Они находились уже среди зеркал.

— Моя жизнь! — зарыдала миссис Феншоу. — Жизнь моя! Все! Все! Его увезли! — Она подступила так близко к нему, что он ощутил на лице ее дыхание. — Он знал, что не выдержит этого, знал, знал и еще сегодня говорил мне об этом. А все было как всегда, почему это не могло продолжаться и дальше? Почему?! — повторяла она, опаляя его дыханием, пока наконец эти слова, произносимые с трогательной болью, перестали для него что-либо значить.

— О… не знаю… правда ли… Я страшно сожалею… — беспомощно бормотал Грегори с чувством погружения в какой-то абсурд, в какое-то непостижимое несчастье, в театр невероятных событий и подлинного отчаяния. Из-под шали, в которую куталась миссис Феншоу, высунулась ее темная, скрюченная рука и крепко схватила его за запястье…

— Что случилось? Неужели мистер… мистер… — он не закончил. Она утвердительно закивала, продолжая беззвучно рыдать. — Ох, так внезапно, — промямлил он. Это словно отрезвило ее. Она смотрела на него с напряжением, пристально, почти с ненавистью.

— Нет! Не внезапно! Не внезапно! Нет! Это длилось много лет, много лет, но он постоянно отодвигал это от себя, мы вместе оттягивали, у него было все самое лучшее, что может иметь человек. Я каждую ночь массировала его, а когда ему было плохо, до рассвета держала его за руку, сидела рядом с ним, он мог оставаться один только днем, днем он не нуждался во мне, но теперь ночь, ночь!!! — Она снова страшно кричала, ее голос отзывался неестественно звонким эхом. Надломленное, искаженное, оно неслось откуда-то из глубины дома, из мрачной анфилады комнат, широко распахнутых на лестницу. — Ночь… — звучало над головой женщины. Одной рукой она судорожно вцепилась в запястье Грегори, а второй колотила его в грудь. Удивленный, подавленный такой откровенностью, такой искренностью и силой отчаяния, он начинал понемногу осознавать все происшедшее; теперь Грегори глядел на подвижные огоньки, освещавшие пустое, устланное коврами место в центре зала.

— О господи, господи! О господи! — восклицала миссис Феншоу, и вдруг ее возгласы, которые были адресованы то ли к нему, то ли к господу богу, потонули в рыданиях. Одна из слезинок блестящим светлячком упала на лацкан его пиджака; он почувствовал облегчение, оттого что она наконец заплакала. Вдруг миссис Феншоу затихла и удивительно спокойным голосом, чуть подрагивавшим от всхлипов, произнесла:

— Спасибо. Простите. Идите. Вам ничто не будет мешать. О, никто! Никому, никому…

Ее голос при последних словах снова начал опасно смахивать на безумный крик. Грегори испугался, но миссис Феншоу, плотнее запахнувшись в складки лиловой шали, направилась к противоположным дверям. Грегори дошел до коридора и почти побежал по нему, пока не нащупал рукой дверь своей комнаты.

Старательно и крепко прикрыв ее за собой, он зажег небольшую лампу и присел на стол, глядя на свет до рези в глазах.

Значит, он был болен и умер? Какое-то продолжительное, странное, хроническое заболевание? Она ухаживала за ним? Только ночью? А днем? Днем он предпочитал оставаться один. Что у него было? Может быть, какие-то удушья? Она говорила про массажи. Что-то с нервами? И бессонница? Возможно, что-то с сердцем? А ведь он казался здоровым. Во всяком случае, ничто не говорило о тяжелом недуге. Сколько лет ему могло быть? Наверняка под семьдесят. Когда же это произошло? Сегодня, то есть вчера. Меня не было дома почти сутки; Скорее всего, это произошло утром или днем, а увезли его вечером. Иначе для чего понадобились бы эти свечи?

Он подтянул ноги, поскольку они начали замерзать. "Значит, это объясняется таким образом, — размышлял Грегори: — Феншоу был болен, необходим был уход, какие-то длительные, сложные процедуры, в которых он нуждался, а когда же она спала?.."

Он вскочил на ноги, вспомнив, что Шеппард все еще его ждет. Достав из шкафа старый плащ, Грегори набросил его на плечи и на цыпочках вышел. Дом был погружен в тишину. В гостиной догорали свечи; в их замирающем свете он сбежал по лестнице. Все это продолжалось не более тридцати минут, с удивлением отметил он, садясь за руль. Когда он проезжал возле Вестминстера, пробило час.

Шеппард открыл ему сам, как и в первый раз. Они молча поднялись наверх.

— Простите, что вам пришлось меня ждать, — сказал Грегори, вешая плащ, — но хозяин моей квартиры умер, и я должен был… э… принести свои соболезнования.

Шеппард холодно кивнул и движением руки указал ему на открытую дверь. Комната не изменилась, при свете коллекция фотографий на стенах выглядела как-то иначе, и Грегори пришло в голову, что в них было нечто претенциозное. Шеппард сел за письменный стол, на котором возвышалась груда бумаг и папок. Он довольно долго молчал. Грегори был еще весь во власти атмосферы темного, затихшего дома, с внезапно умолкнувшей стеной подле его кровати, с угасающими свечами. Он непроизвольно коснулся запястья, стремясь стереть след прикосновения миссис Феншоу. Грегори сел напротив главного инспектора и впервые за эту ночь ощутил страшную усталость. Ему внезапно пришло в голову, что Шеппард ждет доклада о его визиге к Скиссу. Эта мысль вызвала у него такое сопротивление, словно он собирался предать кого-то близкого.

— Я сегодня весь вечер следил за Скиссом, — начал он не спеша и пытливо взглянул на Шеппарда. — Мне продолжать?

— Думаю, что это необходимо.

Шеппард был само спокойствие.

Грегори кивнул. Ему тяжело было рассказывать о том, что произошло вечером, поэтому он старался хотя бы не комментировать событий. Шеппард слушал его, откинувшись на стуле, только однажды, когда он услышал о фотографии, у него дрогнуло лицо.

Грегори сделал паузу, но главный инспектор молчал. Когда он закончил и поднял голову, то увидел улыбку, тотчас исчезнувшую с лица Шеппарда.

— Итак, в конечном итоге вы располагаете его признанием, — сказал Шеппард. Но, насколько я ориентируюсь, вы окончательно перестали подозревать Скисса, едва ли не в тот момент, когда он оставил вас одного? Не так ли?

Грегори удивился. Он сидел нахмурив брови, не зная, что ответить. Так оно и было, хотя до сих пор он не отдавал себе в этом отчета.

— Да, — буркнул он. — Вероятно, так. Впрочем, я и до этого не рассчитывал на успех. Я действовал по инерции, прилип к этому несчастному Скиссу, ибо никого другого под рукой не было, я никого не находил, впрочем, не знаю, возможно, я пытался лишь его скомпрометировать. Может быть. Ради чего? Ну, чтобы возвыситься в собственных глазах, — запутывался он все больше. — Я понимаю, что все это лишено смысла, — заключил он. — В конечном счете я ничего не знаю даже о Скиссе, не знаю даже того, что он может делать в настоящую минуту.

— А вам хотелось бы знать? — сухо спросил Шеппард. — Возможно, вы нашли бы Скисса на могиле его матери на кладбище либо на Пикадилли в поисках какой-нибудь юной проститутки. Примерно таков его диапазон. Не собираюсь вас опекать, но к таким переживаниям, с моральным похмельем, следует всегда быть готовым. Что вы собираетесь делать дальше?

Грегори пожал плечами.

— Несколько недель назад я подгонял всех вас, пугая реакцией прессы и общественности, — продолжил Шеппард, сгибая и разгибая в руках металлическую линейку. — Тем временем ничего такого, чего я опасался, не произошло. Появились две-три статьи, в которых дело связывают с летающими тарелками, и парадокс — это и положило конец шумихе. Несколько писем в редакцию — и все! Я не отдавал себе отчета в том, какие размеры обрело в наши дни безразличие к необычайному. Стала возможной прогулка по Луне, значит, возможно все. Мы остались один на один с этим делом, инспектор, и преспокойно могли бы сдать его в архив…

— За этим вы меня и вызвали?

Шеппард молчал.

— Вы хотели, чтобы я послушал то, что говорил Уильямс, не так ли? — отозвался минуту спустя Грегори. — Так, может, сделать это сейчас? Потом я пойду. Уже поздно, я не хочу отнимать у вас время.

Шеппард встал, раскрыл плоский футляр магнитофона, включил его, заметив:

— Запись сделана по просьбе Уильямса. Техники торопились, аппарат был не совсем исправен, и качество звука не на высоте. Подсаживайтесь ближе. Внимание!

Магический зеленый глазок несколько раз дрогнул. Из динамика донесся размеренный шум, какой-то стук, треск и далекий голос, искаженный, словно доносящийся через жестяной рупор:

— Я уже могу говорить? Господин комиссар, господин доктор, можно мне говорить? У меня был отличный фонарь, жена купила мне его год назад для ночной службы. Первый раз, когда я там проходил, этот лежал в том же положении, с руками вот так, а в следующий раз я услышал шум, словно свалился мешок картошки. Я посветил фонарем через то, второе окно — он лежал на полу, я подумал, что он вывалился из гроба, а он уже шевелился, у него ноги двигались. Медленно так. Я подумал, что, может, это мне снится, и протер глаза снегом, но он продолжал шевелиться и все пытался перевернуться. Пожалуйста, уберите это, я буду говорить. Пожалуйста, не мешайте. Господин комиссар, я не знаю, как долго это продолжалось, но довольно долго. Я светил фонарем и не знал, входить мне туда или нет, а он там изгибался и переворачивался и так добрался до окна, и мне стало хуже видно, поскольку он находился под самым окошком, у стены, и продолжал там шуметь. А потом ставня открылась…

Неразборчивый голос спрашивал о чем-то, чего нельзя было понять.

— Это я не знаю, — послышался более близкий голос. — Я не заметил, что стекло разбито. Может, так оно и было, не знаю. Я стоял с той стороны… нет… не смогу показать. Я стоял там, а он вроде бы сидел, виднелась только голова, я мог до него дотронуться, господин комиссар, расстояние между нами было как до той табуретки, я светил внутрь, но там ничего не было, только стружки сверкнули в пустом гробу, и ничего, и никого. Когда я наклонился, он был внизу, ноги у него разъезжались, и он шатался, господин доктор, словно пьяный, весь ходил ходуном и постукивал, как слепые палкой стучат, это он так руками стучал. А может, у него что было в руках. Я ему говорю: "Стой! Что ты делаешь? Что это такое?" Вроде я ему так и сказал.

Наступила короткая пауза, с непрекращающимся тихим треском. Словно бы кто-то иглой скреб мембрану.

— Он так карабкался, что снова опрокинулся. Я ему приказываю, говорю, чтобы он прекратил это, но ведь он был мертв. Вначале я было подумал, что он пробудился, но он был неживой, глаза у него не смотрели, а так… он ничего не видел и не чувствовал ничего, а если б чувствовал, не стучал бы так в эти доски, но он стучал как проклятый, поэтому не помню, что я ему кричал, а он и так и этак, зубами за этот подоконник уцепился…

Снова кто-то неразличимым, приглушенным голосом задал вопрос, разобрать можно было только последнее слово: "Зубами?"

— Да, я ему совсем близко в лицо посветил, глаза у него мутные, ну как у снулой рыбы, а что было дальше, не знаю.

Другой, более близкий голос произнес:

— Когда вы выхватили револьвер? Вы собирались стрелять?

— Револьвер? Я выхватил револьвер? Этого не могу сказать, не помню. Я убегал? С чего бы мне убегать? Не знаю. Что у меня с глазами? Господин доктор…

Более отдаленный голос:

— …ничего нет, Уильямс. Закройте глаза, вот теперь хорошо, теперь вам будет лучше.

Женский голос, из глубины:

Ну вот и все, вот и все.

Снова голос Уильямса, с одышкой:

— Я не могу так. Разве я… разве уже конец? А где моя жена? Ее нет? Почему? Она здесь? Что мне инструкция, если в инструкции о таких вещах ни слова…

Послышались отголоски короткой стычки, кто-то громко проговорил:

— Ну достаточно!

И тут вторгся другой голос:

— Уильямс, вы машину видели? Фары машины?

— Машины?.. Машины? — повторял протяжным, невнятным голосом Уильямс. — У меня стоит перед глазами, как он этак раскачивался с боку на бок, а сделать ничего не мог и стружки за собой… тащил, я смекнул бы, если б увидел веревку. Веревки там не было.

— Какой веревки?

— Рогожа, нет? Веревка? Не знаю. Где? Эх, кто такое видел, тому свет не мил, ведь такого быть не может, правда, господин комиссар. Стружки — нет. Солома… не… удержится…

Длительная пауза, нарушаемая треском и неразборчивыми отзвуками, словно в отдалении от микрофона несколько человек вели шепотом ожесточенный спор. Короткий горловой спазм, звук икоты и неожиданно огрубевший голос:

— Я все отдам, а мне самому ничего не надо. Где она? Это рука, это ее рука. Это ты?

Снова скрежет, стук, словно бы передвигали что-то тяжелое, звук лопнувшего стекла, короткий звук выпущенного газа, резкий треск и сказанные оглушительным басом слова:

— Ну ты, выключай. Конец!

Шеппард остановил бобины, пленка замерла. Он возвратился на свое место за столом. Грегори сидел сгорбившись, всматриваясь в побелевшие костяшки руки, которую сжал на подлокотнике. Он забыл о Шеппарде.

"Если бы я мог все повернуть вспять, — подумал он. — Хотя бы на несколько месяцев назад. Мало? На год? Глупость. Мне не выкрутиться…"

— Господин инспектор, — неожиданно сказал он, — если бы вы выбрали кого-нибудь другого, а не меня, возможно, сегодня виновник был бы уже в камере. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Возможно. Продолжайте!

— Продолжать? В моем учебнике по физике, в абзаце об оптических обманах, имелся рисунок: белая ваза на черном фоне или два черных человеческих профиля на белом фоне. Можно было различить только то или другое, и я, будучи мальчишкой, думал, что настоящим должно быть лишь одно из этих изображений, а я просто пока не знаю, какое именно. Разве это не смешно, господин инспектор? Вы помните нашу беседу в этой комнате о порядке? О естественном порядке вещей. Такой порядок, как вы тогда сказали, можно имитировать.

— Нет, это говорили вы!

— Я? Возможно. А если это не так? Если имитировать нечего? Если мир — это не рассыпанная перед нами головоломка, а всего лишь бульон, в котором в хаотическом беспорядке плавают некие куски, иногда слипающиеся случайно в нечто целое? Если все, что существует, фрагментарно, недоношено, ущербно, события имеют только конец без начала или только середину, только начало или конец, мы же продолжаем классифицировать, вылавливать и реконструировать, пока не узрим в полном виде любовь, измену, поражение, хотя на самом деле мы существуем только частично, неполно. Наши лица, наши судьбы формируются статистикой, мы случайный результат броуновского движения, люди — это незавершенные наброски, случайно запечатленные проекты. Совершенство, полнота, завершенность — это редкое исключение, возникающее только потому, что всего неслыханно, невообразимо много! Грандиозность мира, неисчислимое его многообразие служит автоматическим регулятором будничного обыкновения, благодаря этому заполняются мнимые пробелы и бреши, мысль ради собственного спасения находит и объединяет разрозненные фрагменты. Религия, философия — это клей, с их помощью мы постоянно складываем и собираем расползающиеся в статистике остатки, чтобы придать им смысл, как колокол нашей славы, чтобы они прозвучали одним-единственным голосом? А между тем это всего лишь бульон… Математическая гармония мира — это наша попытка заговорить пирамиду хаоса. Во все стороны выпирают куски жизни, опрокидывая те значения, которые мы приняли как единственно верные, а мы не хотим, не желаем это замечать! Пока что существует только статистика. Человек разумный — это статистический человек. Родится ли ребенок красивым или уродом? Доставит ли ему музыка наслаждение? Не заболеет ли он раком? Все это определяется игрой в кости. Статистика стоит на пороге нашего зачатия, она вытягивает жребий конгломерата генов, творящих наши тела, она разыгрывает и нашу смерть. Встречу с женщиной, которую я полюблю, продолжительность моей жизни — все это решит нормальный статистический распорядок, а следовательно, возможно, решит и то, обрету ли я бессмертие. Может быть, статистика становится чьей-то участью наугад, посредством случая, только время от времени, как красота или уродство? А так как процессы развиваются неоднозначно и отчаяние, красота, радость, уродство — дело рук статистики, то статистикой отмечено и наше познание, существует только слепая игра случая, извечное составление случайных формул. Бесчисленное количество вещей смеется над нашей любовью к Гармонии. Ищите и обрящете, в конце концов всегда обрящете, если только будете достаточно рьяно искать; ведь статистика не исключает ничего, делает все возможным, только менее или более правдоподобным. История же — это реализация броуновских движений, статистический танец частиц, которые не перестают грезить об ином, бренном мире…

— Может, и Бог возникает лишь время от времени? — подал негромкую реплику Шеппард. Подавшись вперед, он отрешенно слушал то, что Грегори с таким трудом выдавливал из себя, не смея на него взглянуть.

— Возможно, — равнодушно ответил Грегори. — А паузы его отсутствия весьма продолжительны, вы знаете?

Он встал, подошел к стене и невидящими глазами принялся всматриваться в какую-то фотографию.

— Возможно, и мы… — начал он и замялся. — И мы возникаем только время от времени. Подчас мы просто исчезаем, растворяемся, а потом внезапной судорогой, внезапным усилием, соединяя на минуту распадающееся вместилище памяти… на день становимся собой…

Он замолк, а минуту спустя произнес другим тоном:

— Простите. Я договорился сам не знаю до чего. Может быть… хватит на сегодня. Я, пожалуй, пойду.

— У вас нет времени?

Грегори остановился. Он удивленно смотрел на Шеппарда.

— Есть у меня время. Но, пожалуй, уже хватит…

— Вы знаете машины Мейлера?

— Мейлера?

— Такие большие грузовики, на толстых шинах, выкрашенные в золотистые и красные полосы. Вы должны были видеть их.

— А, это транспортная фирма. "Мейлер проникает всюду…" — вспомнил Грегори содержание рекламы. — А что?.. — начал он.

Шеппард, не поднимаясь с кресла, протянул ему газету, указав на небольшую заметку в самом низу. "Вчера, — читал Грегори, — грузовой автомобиль фирмы "Мейлер компани" столкнулся под Амбером с товарным составом. Шофер, который въехал на железнодорожный переезд несмотря на предупредительный сигнал, скончался на месте происшествия. Жертв среди обслуги поезда не было".

Грегори поднял глаза на главного инспектора, ничего не понимая.

— Предположительно он возвращался порожняком в Тимбридж-Уэллс. У Мейлера там база, — сказал Шеппард. — Около ста машин. Они развозят продукты, главным образом мясо и рыбу в авторефрижераторах. Ездят всегда ночью, чтобы доставлять товар по утрам. Отправляются в путь поздним вечером, вдвоем, шофер с помощником.

— Здесь сказано только о шофере, — медленно произнес Грегори. Он все еще ничего не понимал.

— Да, потому что, добравшись до цели, шофер оставляет помощника, чтобы тот помогал при переноске товара на склад, и возвращается один.

— Помощнику повезло, — безразличным тоном проговорил Грегори.

— Вероятно. Труд этих людей не легок. Они ездят в любую погоду. Обслуживают четыре трассы, напоминающие в плане крест: на севере Броумли и Лоуверинг, на востоке Дувр, на западе Хоршем и Люис, а на юге Брайтон.

— Что это означает? — спросил Грегори.

— У каждого шофера свое расписание. Они ездят каждую третью или каждую пятую ночь. Если условия тяжелые, то получают дополнительные отгулы. Этой зимой им не везло. Начало января выдалось бесснежным, помните? Осадки начались только в третьей декаде, а в феврале они были уже значительными. Чем большие трудности с уборкой снега возникали у дорожной службы, тем меньшей становилась средняя путевая скорость машин. С шестидесяти километров в час в начале января она снизилась до сорока в феврале, а в марте начались оттепели и гололед, так что скорость упала еще на десять километров…

— Для чего вы это рассказываете… — сдавленным голосом произнес Грегори. Широко расставленными руками он оперся о стол и смотрел на Шеппарда. Тот поднял на него глаза и спокойно спросил:

— Вы когда-нибудь водили машину в густом тумане?

— Водил. А что?..

— Значит, вы знаете, какое это изнурительное занятие. Часами приходится всматриваться в густое молоко за стеклом. Некоторые открывают дверцу и смотрят на дорогу сбоку, но и это не помогает. Ширина шоссе ощущается только интуитивно, туман поглощает свет фар, в результате непонятно, едешь ли вперед, в сторону или вверх, туман плывет, движется, глаза слезятся от напряженного всматривания. Через какое-то время наступает состояние, в котором видятся удивительные вещи… Какие-то шествия теней, какие-то знаки, подаваемые из глубины тумана, в темной кабине невозможно что-либо различить, утрачивается ощущение собственного тела, неизвестно, лежат ли еще руки на баранке, человека охватывает апатия, из которой его выводит страх. Едешь, обливаясь потом, слыша лишь однообразный шум мотора, попеременно то засыпая, то просыпаясь в спазматической судороге. Это как кошмар. Вы только представьте себе, что издавна вас одолевают странные образы, странные мысли, такие, которые вы никому не решились бы поверить… может быть, это мысли о мире, о том, как он невероятен, каким может быть, о том, как следовало бы поступать с иными людьми при жизни… или после смерти. Наяву, днем, в работе, вы отдаете себе отчет в том, что это бредовые видения, фантасмагория, вы запрещаете себе думать о них, как всякий нормальный человек. Но эти мысли живут в вашей душе, являются ночью, обретают характер навязчивой идеи. Вы учитесь скрывать их, вы заботитесь о том, чтобы никто их не узнал, чтобы ни один из глупцов не пронюхал об этом, это могло бы вам повредить. Вы ничем не должны отличаться от других. Потом вы получаете особую, хорошо оплачиваемую работу, которая требует ночного бодрствования, полного напряженного внимания. Ночами, по пустынным местам вы ведете громадный восьмитонный грузовик, у вас много, очень много времени для размышлений, особенно когда вы едете один, без напарника, и не можете вернуться к тривиальной реальности, отзываясь на его реплики, разговаривая о тех мелких, банальных вещах, которые другим людям заполняют жизнь, в то время как вы… И так вы курсируете долго, покуда пройдет осень и наступит зима. Тогда вы первый раз въезжаете в туман. Вы пытаетесь отогнать бредовые видения, останавливаете машину, выходите, натираете лицо и лоб снегом, едете дальше. Проходят часы в тумане. Молоко, густое молоко, бесконечная, разлитая вокруг белизна, словно никогда не существовало обычных дорог, грязных, освещенных улиц, маленьких местечек, домов. Вы один, вечно один со своим темным, неуклюжим грузовиком, из черной кабины вы смотрите вперед, мигая, силясь отогнать то, что возникает все отчетливее, все назойливее. Вы едете, и это продолжается, может быть, час, может, два, может, три часа, пока не наступает минута, когда это становится неодолимым, это захватывает вас, становится вашей сутью, и уже все в порядке, вы точно знаете, что следует теперь предпринять… Остановив машину, вы высаживаетесь из нее…

— Что вы говорите! — выкрикнул Грегори. Он дрожал.

— На базе работают двести восемнадцать шоферов. В таком скоплении людей всегда найдется один, который… который немножко отличается от других? Который, скажем, не совсем здоров? Что вы об этом думаете?

Голос Шеппарда был по-прежнему спокоен, он говорил размеренно, почти монотонно, но в этом ощущалось нечто безжалостное.

— То, что происходило во второй половине ночи в мертвецких и прозекторских маленьких, провинциальных городков, разнилось в отдельных случах деталями; оставалось, однако, нечто объединявшее их в единое целое, эта регулярность, которая не могла быть запланирована человеком, ни одним человеком. Никто, ни один мозг не был бы на это способен. Это мы установили, не правда ли? Но эту регулярность могли навязать внешние обстоятельства. Во-первых, график движения машин. Во-вторых, место каждого последующего происшествия находилось все Далее от центра. Тимбридж-Уэллс, база Мейлера, куда возвращаются порожние машины во второй половине ночи, расположена очень близко от нашего "центра". Почему место каждого последующего случая находилось все дальше от этого "центра"? Потому что средняя скорость машин падала, ибо шоферы, хотя и выезжали из Тимбридж-Уэллса всегда в одно и то же время, но все позже добирались до конечного пункта, позже начинали обратный рейс, а поэтому за одинаковый отрезок времени они преодолевали все более короткое расстояние.

— А откуда это одинаковое время? — проговорил Грегори.

— Да ведь действие тумана, рождающее химеры во время одиночного возвращения, тоже продолжалось приблизительно около двух часов. За эти два часа машина прошла первый раз, при хорошей погоде, расстояние большее, нежели за следующий рейс, и так далее. И тем самым дополнительная регулярность проявилась в результате возрастающего сопротивления, которое создавал снег для колес грузовых автомашин. Снег же устилал дорогу тем обильнее, чем ниже падала температура; моторы работали на морозе хуже, значит, произведение расстояния от центра до места происшествия и времени между двумя подобными случаями следует умножить на разницу температур, чтобы получить постоянную величину. По мере ухудшения условий поездки диспетчер фирмы Мейлера устанавливает шоферам рейсы в возрастающих промежутках времени. Хотя в течение двухчасовой езды в тумане шофер проезжал каждый раз все более короткую дистанцию, второй сомножитель — время, исчисляемое в днях между двумя рейсами, — пропорционально возрастал, и поэтому произведение оставалось приблизительно неизменным.

— И следовательно, это значит… что какой-то шофер-параноик… да?., ездил ночью, останавливал машину, воровал труп и — что делал с ним?

— Под утро, когда он выезжал из зоны тумана, к нему возвращалось сознание, он погружался в обычный мир, пытаясь тогда, как мог, избавиться от этого следа безумной ночи. Он ехал по обширной территории, полной холмов, неглубоких оврагов, зарослей, рек, кустов… Его охватывал страх, он не мог поверить в то, что произошло, убеждая себя, что будет лечиться, но боялся потерять место, и, стало быть, когда диспетчер назначал ему дату следующего рейса, он без лишних слов снова садился за руль. А так как он должен был знать наизусть топографию района, все дороги, селения, перекрестки, постройки, он хорошо знал, где расположены кладбища…

Взгляд Грегори скользнул с лица Шеппарда на развернутую газету.

— Это он?

— Безумие должно было прогрессировать, — медленно продолжал Шеппард. — Воспоминание о совершенных поступках, страх перед разоблачением, растущая подозрительность по отношению к окружающим, болезненная интерпретация невинных замечаний и слов коллег на работе — все это должно было осложнять его состояние, усиливать напряжение, в котором он жил. Можно думать, что ему все труднее было приходить в себя, что все хуже, с меньшим вниманием он водил машину, легко мог попасть в аварию. Например — такую…

Грегори внезапно отошел от стола, сел на стоящий под полкой стул и провел рукой по лицу.

— Значит, так? — сказал он. — Так. А имитация чуда… ха-ха… И это правда?

— Нет, — спокойно ответил Шеппард, — это лишь допустимо. Или, точнее говоря: правда может оказаться такой.

— Что вы говорите? Может, хватит этой игры?

— Не я ее выдумал. Остыньте, Грегори. Было шесть случаев, вы слышите? Шесть! Этот шофер, — он хлопнул по газете, — трижды, без сомнения, находился на трассе этих происшествий. Значит, он трижды проезжал во второй половине ночи мимо того места, где исчезал труп.

— А другие случаи? — спросил Грегори. С ним творилось нечто странное. Неожиданная волна облегчения, надежды распирала ему грудь, ему казалось, будто легче стало дышать.

— Другие? Об одном происшествии… в Люисе… ничего неизвестно. Что же касается второго, то здесь у шофера алиби.

— Алиби?

— Да. Он тогда не только не работал, но три дня находился в Шотландии. Это точно.

— Значит, это не он! — Грегори встал, он должен был встать; от его движения газета соскользнула с края стола и упала на пол.

— Нет, это не он. Наверняка не он, разве что мы классифицируем это происшествие отдельно. — Шеппард спокойно глядел на Грегори, лицо которого исказилось гневной гримасой. — А если мы этого не сделаем, если это не был Мейлер, — не шофер Мейлера, — есть еще другие, циркулирующие по ночам транспортные средства, есть почтовые машины, есть больничный транспорт, "скорая помощь", аварийная служба, пригородные поезда, автобусы… есть множество явлений, которые, налагаясь друг на друга, дают искомую регулярность.

— Вы смеетесь надо мной?

— Да нет же, я хочу вам помочь!

— Благодарю!

Грегори наклонился и поднял с полу газету.

— Следовательно, этот шофер был, то есть должен был быть, — поправился он, — параноиком, больным, действующим на основе уравнения: туман, помноженный на мороз, помноженный на безумие… — Он поглядел на Шеппарда со странной улыбкой.

— А если бы в остальных случаях он имел другой маршрут — благодаря случайности, чистой случайности, — то стал бы козлом отпущения…

Грегори сардонически улыбался, расхаживая по комнате.

— Я, кажется, знаю, — заявил он. — Конечно… минутку!

Он снова схватил газету, расправил ее.

— Там не хватает первой полосы, с датой, — заметил Шеппард, — но я могу принести ее вам. Это вчерашний номер.

— А…

— Нет, я не сейчас все это выдумал. То, о чем я говорил, вчера было проверено, проверка производилась на протяжении всего дня. Проверяли местная полиция и Фаркварт, который полетел в Шотландию, если это вас интересует.

— Нет, нет, но… я хотел бы знать, почему вы это сделали?

— В конце концов… я тоже работаю в Скотленд-Ярде, — сказал Шеппард.

Грегори, казалось, не слышал его ответа, взволнованный, он расхаживал по комнате и поглядывал на фотографии.

— Вы не знаете, что я имею в виду? Это действительно было бы удобно, очень, очень удобно… чрезвычайно подходяще! Виновник есть, но он мертв. Словом, ни допросить его, ни обследовать невозможно… и очень гуманное решение, ошибка правосудия исключена, никто не пострадает… Вы подозревали его? Или вы тоже хотели только подогнать факты, которые имелись в нашем распоряжении, которые вынуждали нас действовать, чтобы этот хаос с видимостью порядка преобразовать, чтобы закрыть это дело из простого стремления к порядку? Об этом идет речь?

Я не вижу альтернативы, — неохотно проговорил Шеппард. Казалось, с него было достаточно этой беседы. Он уже не глядел на Грегори, который остановился, пощаженный новой мыслью.

— А можно и так, — заявил он. — Разумеется. Я знаю, верю, что вам хотелось мне помочь. Казалось, уже ничего нельзя было сделать, вообще ничего, а теперь оказалось, можно. Можно отмести алиби. Либо исключить этот единственный случай из всей серии. Или все остальные, вместе с ним, и следствие сдвинется с мертвой точки! Во всяком случае, имеется шанс — болезнь! Болезнью можно объяснить самые удивительные вещи, даже видения и стигматы, даже… даже чудо! Вам, вероятно, известны работы Гуггенхаймера, Холпи и Унтершельда? Наверняка вы их читали, хотя они и отсутствуют в нашем архиве…

— Они написали много работ. Какие из них вы имеете в виду?

— Те, в которых они на основе анализа Евангелия доказывали, что Иисус был безумным. В свое время они вызвали много шума. Психиатрический анализ текстов, в результате которого возникла теория паранойи…

— Если бы я мог вам что-либо советовать, — заметил Шеппард, — то просил бы вас отказаться от библейских аналогий, ибо это ни к чему не приведет. Можно было себе такое позволить в начале следствия, когда некоторая пикантность, обострившая проблему, была полезна… но теперь, в заключительной фазе следствия…

— Вы так считаете? — тихо спросил Грегори.

— Да. Ибо я надеюсь, я убежден, что вы не захотите остаться вопиющим в пустыне…

— Итак, что я должен делать? — спросил Грегори с несколько показным рвением. Он вытянулся, глядя на старого человека, который поднялся с кресла.

— Мы должны обсудить планы на будущее. На ближайшее будущее. Жду вас в Скотленд-Ярде завтра утром.

— Как в прошлый раз, в десять? — В голосе Грегори звучала скрытая ирония.

— Да. Вы придете? — будто невзначай спросил Шеппард. Они стояли и смотрели друг на друга. Губы Грегори дрогнули, но он ничего не сказал. Шагнул к дверям. Он уже повернулся спиною к Шеппарду и взялся за ручку, но все еще чувствовал на себе его невозмутимый, спокойный взгляд. И, уже открывая дверь, бросил через плечо:

— Я приду!

Перевод с польского Сергея Ларина

От редакции

Мы допускаем возможность некоей неудовлетворенности читателей, не обнаруживших, дочитав роман до конца, истинной развязки, которая распутала бы узлы туго закрученного сюжета, державшего их на протяжении повествования в неослабевающем напряжении. В самом деле, не мог ведь умный и талантливый автор просто-напросто сыграть с нами в итоге шутку, сочинив нечто вроде псевдодетектива? И как же в конце концов расшифровывается эта история о непонятных случаях квазивоскресения покойников, о бравом инспекторе Грегори, не верящем в чудеса, и подозрительном статистике Скиссе, которому приходят в голову нетривиальные аналогии и теории?

Ответов, на наш взгляд, может быть несколько. Можно, скажем, трактовать этот роман как своеобразную попытку полемики с самим жанром классического детектива. Допустим, что автор задался целью продемонстрировать читателю самый механизм возбуждения интереса к фабуле: он помещает героев в таинственно-мглисто-туманную атмосферу ночного Лондона, ведет его по скверно освещенным улицам, переулкам, дворам и интерьерам, заставляет настораживаться от загадочных звуков, шорохов и скрипов, наблюдать кошмарные сцены перемещения покойников. А потом оставляет один на один с неразрешенной загадкой, словно говоря ему: цель — ничто, движение — все.

Правда, в таком случае поединок с жанром оканчивается не в пользу экспериментатора: показать устройство инструмента еще не значит воспользоваться им по назначению. Ни один футбольный болельщик не откажется смотреть матч только потому, что ему показали, как надувают футбольный мяч.

Другим объяснением могло бы служить желание автора привить читателю вкус к парадоксальному прочтению характеров персонажей и их конфликта. При таком подходе окажется, что наш бравый, честный, неутомимый Грегори; с которым каждый любитель детектива мгновенно идентифицирует самого себя, — всего-навсего недалекий партнер гениального ученого Скисса (вроде доктора Ватсона при Шерлоке Холмсе), а задача автора заключалась в том, чтобы продемонстрировать извечное противостояние приземленно-агрессивного обыденного сознания и трагически-непостижимого научного мышления.

Но, может быть, дело и не в этом. Может быть, автор и не думал писать криминальный роман. А просто еще тогда, в 1959 году, воспользовался его атрибутикой, как оболочкой, упаковкой, капсулой, в которую поместил (и заставил нас проглотить) драгоценную, спасительную для человечества идею о необходимости примирения здравого смысла и гениального откровения. Нам даже кажется, что в этом примирении Станислав Лем видит непременное условие выживания человечества в эпоху атомной и экологической угрозы.

Так, может, стоило закручивать тугую спираль псевдокриминального романа, чтобы, раскрутившись, она выстрелила в читателя одной-единственной мыслью: "Договоренность любой ценой".

Эдуард Лимонов

Коньяк "НАПОЛЕОН"

Моисей Бородатых выполнил свое обещание. В августе 1979 года я стал корректором в "Русском деле". Однако знакомым я гордо сообщил, что работаю журналистом. Мне хотелось, чтобы дела мои выглядели лучше, чем они были. "Журналист" звучало благороднее, чем "корректор".

По утрам Елена лишь на мгновение открывала глаза, чтобы тотчас их закрыть. Я покидал душную спальню, зажигал свет в ванной, наскоро умывался, брился (обычно порезав подбородок) и облачался в серый костюм, белую рубашку и широкий галстук. Костюм и несколько галстуков я привез из России. За полгода жизни в Соединенных Штатах я сумел приобрести себе лишь туфли из пластика за 4 доллара 99 центов. Несколько минут я с удовольствием лицезрел журналиста Лимонова в ванном зеркале на фоне клеенки. Клеенка в мелкие, синие с фиолетинкой цветочки свисала с потолка и позволяла принимать душ, стоя на полу в ванной. Затем журналист, вполне удовлетворенный отражением журналиста, уходил в кухню, где в полной безнаказанности действовали на местности орды тараканов.

В очередной раз в жизни я играл новую роль. Соорудив моментальную яичницу и усевшись за кухонный стол, я с упоением начал перечитывать статью, написанную мной накануне вечером. Статью я намеревался показать "боссу". Будучи в душе актером и романтиком, я, конечно же, немедленно стал называть Моисея "боссом". "Босс" платил мне за статью 20 долларов. Я утешал себя тем, что первый литературный гонорар Набокова в Америке был пять долларов.

Перед уходом, уже с ключами в руке, я вернулся поглядеть на Елену. Она спала, перекатившись к шкафу с одеждой. На матрасиках, которые днем служили нам диваном, а ночью раскладывались в постель. Голова Елены была обмотана простыней, и жена моя, приоткрыв рот, дышала в щель. Поборов желание поцеловать жену — я боялся ее разбудить: разбуженная, она превращалась в фурию, — я сладко улыбнулся и, отступая, осторожно вышел.

Написав "сладко улыбнулся", я подумал, что, кажется, сморозил не то. Как бы там ни было, на лице моем отразилось умиление созданием, лежавшим на матрасиках: рот открыт, два передних кроликовых зуба обнажены… Уже тогда создание гнуснейшим образом грешило и не заслуживало умиления, но, боже мой, разве мы умиляемся добродетели? Мы умиляемся черт знает чему, но не добродетели. При слове "добродетель" я представляю себе длинноносую, желтокожую уродину-жердь в форме Армии Спасения. Шляпка, колокольчик и банка со щелью для пожертвований… Щель для пожертвований по ассоциации могла бы завести меня очень далеко, читатель, но отправимся, оставив спящую Елену, вслед за журналистом на работу по открыточным местам Нью-Йорка, мимо самого подножия "Эмпайр", при взгляде на который свалится шляпа и захрустит шея…

Мы были бедны, и я экономил: вышел с Лексингтон-авеню на широкую, с двусторонним движением Тридцать четвертую и похилял пешком на Вест-Сайд. Газета "Русское дело" в дополнение ко всем ее романтически-экзотическим качествам (русская газета в Нью-Йорке!!!) помещалась на Пятьдесят шестой улице у самого Бродвея. Ты, читатель, сидя в Москве, Вологде, Новосибирске, Париже, Антонии или Курбевуа-сюр-Сен, представляешь себе Бродвей битком набитым опереточными гангстерами, девушками в стиле Мерилин Монро, подозрительными китайцами, звездами шоу-бизнеса, да? На деле ни хрена интересного на пересечении Пятьдесят шестой и Бродвея не было. Захолустная улочка, как в маленьком украинском городке, — растрескавшийся асфальт, толстый слой пыли вдоль обочин… Нью-Йорк вообще умеет удивительно быстро распадаться и, если его запустить, как это и было в период большой депрессии 1974–1977 годов, превращается в скопище мелких провинциальных польско-украинско-еврейских местечек.

Я протопал по Тридцать четвертой до Больших универмагов, парадизов для бедных, куда в этот ранний час муравьиной лавиной вливались служащие, и свернул по Бродвею на север. Оставалось пересечь двадцать две улицы. Я взглянул на часы на башне "Мэйси" и заторопился.

Следует сказать, что лишь обременительный комплекс неполноценности заставлял эмигрантскую газету начинать работу в такую рань. Ее сотрудники могли преспокойно нежиться в постелях по крайней мере до полудня. Дело в том, что новости газета перепечатывала из нью-йоркских газет, просто переводя их на русский язык. Любая новость всегда была несвежей, опаздывала к русскому читателю не меньше чем на сутки, так что два-три часа дела не меняли. К тому же большинство подписчиков "Русского дела" получали газету второй или третьей американской почтовой скоростью. Так что опоздание на пару дней было обычным явлением.

На углу Пятьдесят четвертой и Бродвея располагался базар готового платья, где можно было купить массу дерьма за мизерное количество долларов и даже центов. Когда я простучал мимо него подошвами, базар уже разметал свои лотки и выкатывал вешалки с брюками, пиджаками и платьями. Наша газета была родной сестрой этого базара. Мы продавали несвежие, устаревшие новости, базар — сделанную черт знает из какой химической гадости одежду. (В августе в жару эти изделия вдруг стали издавать подозрительно острый бензинно-керосинный запах, и мне казалось, что, если температура повысится еще на пяток градусов, они растают и стекут с вешалок, оставив после себя лишь вонючие лужи на асфальте.) Я вспомнил, как в Советском Союзе в шестидесятые годы вдруг стали модными синтетические вещи. Весело и дружно советское население стало платить бешеные деньги за рубашки, моментально тающие в том месте, куда попала искра от сигареты, предпочитая их добротным хлопковым советским одеяниям. Много позднее от жены мультимиллионера я узнал, что мультимиллионеры носят на себе исключительно хлопок и шерсть. Советский массовый человек, дурак, как и все массовые, не пожелал одеваться, как мультимиллионер, но предпочел нацепить на себя негритянскую бедность. Человечество вообще удивительно легко подчиняется общим глупым маниям, а здравый смысл посещает толпы раз в столетие.

Миновав незначительные заведения Пятьдесят шестой улицы (даже вспомнить нечего! Разве что зал с подержанными автомобилями на самом углу Пятьдесят шестой и Бродвея), я подошел к дому, где гнездилась наша газета. Потянул на себя старую металлическую дверь… Газета гудела, как машинный зал большого парохода. Линотипы — четыре допотопных зверя — были установлены в цокольном этаже и сотрясали здание. Впрочем, все четыре никогда не работали: какой-нибудь постоянно выходил из строя. Лязг, скрежет, огонь напоминали о кузницах прошлого века.

Потрудившись в "Русском деле", я вынес оттуда циничное и неколебимое недоверие к прессе, к информации, которой нас кормят ежедневно. Я совершенно серьезно считаю, что, если бы журналисты мира, не оповещая свои правительства, сговорились кормить человечество старыми, годичной давности новостями, никто бы этого не заметил. Да и кто может проверить свежесть новостей? Иной раз, глядя на экран парижского теле, я вдруг замечаю трюки в стиле "Русского дела": шиит с "Калашниковым" в руках, перебегающий бейрутскую улицу якобы вчера — я помню, у меня отличная зрительная память, — уже перебегал ее четыре месяца назад по другому поводу. Сверхсовременное средство информации, ТВ, на деле унизительным образом зависимо от комментария, от сопроводительного голоса, каковой обычно сообщает нам мифологические глупости. Вся сложность мира сводится к выбранному произвольно визуальному имиджу. "СССР" — показывают всегда военный парад, несмотря на то что военные парады бывают в Москве два раза в год, а остальные 363 дня обходятся без военных парадов. Даже баран после года лицезрения военных парадов (три четверти любой информации о Советском Союзе по ТВ, оставшаяся четверть — открыточный обход камерой Кремля) навеки убеждается в том, что Советский Союз — опасная милитаристская страна. После этого народный мыслитель бежит к стене ближайшего здания и выписывает на ней жирно: "СССР = СС".

По грязной лестнице, крытой линолеумом (пластиковые подошвы пластиково стучат о линолеум), я бегу наверх. Останавливаюсь на секунду на лестничной площадке у красной корявой дверки, ведущей в архив "Русского дела", и на одном дыхании взлетаю на второй с половиной американский этаж в редакцию.

Длинная, во весь срез здания, комната окрашена (множество лет тому назад) в слабо-зеленый индустриальный цвет. Самый светлый кусок ее — у двух окон — отделен от основного помещения перегородками и скрывает в себе кабинет редактора и клетушку замредактора. (Собственно, кабинет редактора тоже клетушка, но в ней помещаются четверо, а в замредакторской — двое.) Перегородки не до потолка, и потому любое сказанное в "кабинетах" слово попадает в зал. Самые важные свои дела Моисей Бородатых решал не в редакции, а в итальянском ресторанчике на соседней улице. Он не доверял своим служащим.

Тогда я еще не имел жизненного опыта, и отношение мое к миру было куда более доверчивым, романтичным и восторженным. Входя в редакцию, я с удовольствием вдыхал скверный прокуренный воздух. Я чувствовал себя Хемингуэем, входящим в "Канзас-сити стар", или Генри Миллером, начинающим трудовой день в парижском здании "Чикаго трибюн", посему газетный гнилой воздух мне нравился. По утрам в этом воздухе даже плавал некий ароматный дымок — запах трубки старого русского интеллигента Соломона Захаровича Плоцкого. Соломон Захарович, ответственный за первую страницу газеты, то есть за несвежие новости, развернув "Нью-Йорк таймс" и зажав трубку в зубах, уже стучал по клавишам старого "ундервуда". Работал он очередями. Выбив одну очередь, он вдвигался в "Нью-Йорк таймс" на вертящемся старом кресле на колесиках. Выдувал клуб дыма. Шарил правой рукой где-то на краю стола. Нащупывал бумажный стакан с кофе. Нес стакан ко рту. Иногда он опрокидывал стакан ищущей рукой, и тогда кофе быстро полз по металлической крышке, грозя залить "Нью-Йорк таймс". Бухгалтерша газеты, старая дама с папиросой, низкорослая и толстая (к слову сказать, добрая женщина, похожая на уличную гадалку), срывалась в таких случаях с места и с губкой в руках бросалась спасать "Нью-Йорк таймс".

Я абсолютно убежден, читатель, что мы все играем выбранные нами роли. Там, в редакции "Русского дела", сотрудники были невероятно кинематографичными. Каждый являл собой тип, и какой выразительный и резкий! Может быть, насмотрелись фильмов? Черт его знает… Соломон Захарович и бухгалтерша прекрасно и органично вписались бы в число третьестепенных персонажей фильма "Гражданин Кейн". Моисей Бородатых, "босс", увы, не походил на Кейна в исполнении Орсона Уэллса: нос баллоном, брюшко на коротеньких ножках, выпучивающиеся далеко из орбит глаза. Впрочем, на Кейна не похожи ни Руперт Мердок, ни Херст. Однако Бородатых был живуч, изворотлив и по-своему талантлив. Он прожил бурную жизнь и, если бы не война, возможно, достиг бы большего, чем владение "Русским делом". Прежде чем пришвартоваться в Соединенных Штатах и стать вначале страховым агентом, а затем сотрудником, совладельцем и владельцем "Дела", Бородатых занимался журналистикой во Франции. Сам батька Махно одарил Моисея вниманием и якобы упрашивал написать о нем книгу. Батька хотел, чтобы маленький Моисей изменил его имидж, убрал ненужные батьке черты юдофоба и изобразил бы его идейным анархистом, каковым он как будто бы и был. Побитым батькам верить трудно.

— А Махно правда не был антисемитом, Моисей Яковлевич?

Бородатых подернул плечами и этак подхмыкнул.

— Я познакомился с Махно незадолго до его смерти. Он очень бедствовал в Париже с молодой женой и маленьким сыном. Батька утверждал, что хитрые большевики очернили его, представляя антисемитом намеренно, дабы переманить на свою сторону еврейские массы, активно принимавшие участие в революции. Что там действительно происходило на территории, где действовала его армия, восстановить было невозможно. Царил хаос и мода на взаимные кровопускания. Я лично не сомневаюсь, что большевикам было выгодно представить его антисемитом. Возможно также, что отдельные банды, они же отряды батьки, не отказывали себе в удовольствии погромить еврейское местечко. Украинцы, знаете, известные антисемиты. А вы ведь украинец, Лимонов? Ведь ваша настоящая фамилия — украинская, Савченко?

— Савенко, Моисей Яковлевич!

— И в вас совсем нет еврейской крови, да?

— Нет, Моисей Яковлевич.

— Хм. А как же вы выехали?

— Я же вам рассказывал, Моисей Яковлевич.

— Да-да, рассказывали, припоминаю. Жаль-жаль, такой симпатичный юноша — и в нем нет еврейской крови. Слушайте… — он понизил голос, — может быть, вы по советской привычке, знаете, боитесь признаться?

— Ну что вы, Моисей Яковлевич, я бы вам сказал.

— Жаль-жаль.

Я припомнил, как несколько лет назад, в Москве, грузная тетка, похожая на ведьму из советского фильма для детей, писательница Муза Павлова, прижав меня к стене кухни и прикрыв дверь, шептала: "Совсем-совсем нет еврейской крови? Вы уверены? Может быть, ваша бабушка была еврейкой?" Писательница была очень разочарована, что нет искомой крови. Вечером я, хохоча, описал Елене этот эпизод на писательской кухне. Изобразил в лицах. Она тоже расхохоталась. Нам было непонятно, зачем Музе понадобилось, чтобы я принадлежал к славной нации. Подискутировав немного на эту тему, мы с Еленой решили, что следует гордиться, если они решили раскопать в тебе еврея. Значит, по их мнению, я достоин быть евреем. Очевидно, и по мнению Моисея Бородатых я был достоин. Однако быть евреем на берегах Гудзона куда более выгодно, чем на берегах Москвы-реки. В ту эпоху мне приходилось иногда сожалеть, что я не "джуиш" (еврей, англ[12]) в городе с четырехмиллионным джуиш-населением. Из двенадцати сотрудников редакции "Русского дела" только корректор Лимонов и замредактора, старик Сречинский, были русские. К самому факту основания газеты (в 1912 году, на несколько месяцев раньше "Правды") каким-то образом были причастны евреи… и красные. Линотипщик Порфирий однажды шепотом поведал мне, что в помещении газеты не раз бывал сам Лев Бронштейн (Троцкий). "А жил он в Бронксе, Троцкий… А сам Моисей, — седовласый и краснощекий Порфирий оглянулся, как школьник, боящийся, что учитель, внезапно войдя в туалет, застанет его с сигаретой, — был в юности далеко не из правых. Это в Штатах они все, поняв, откуда ветер дует, быстренько стали убежденными антикоммунистами". Приблизив большие губы к моему уху, Порфирий прошептал: "Он работал во французской социалистической газете…"

— День добрый, Эдуард Вениаминович!

Юрий Сергеевич Сречинский — худые руки, рубашка с рукавами до локтей, галстук, высокая военная стрижка полубокс, вертикальные морщины — вышел из зам редакторской клетки. У него уже был тогда рак, но сотрудники газеты еще об этом не знали. Сам он уже знал. В газету он являлся раньше всех и покидал ее позже всех. Как и Моисей Бородатых, Сречинский переместился в Соединенные Штаты с Европейского континента, из Франции, но, в отличие от "босса", после войны. Войну 'он закончил полковником французской армии. За храбрость французское правительство предложило ему почетное французское гражданство, каковое он гордо отверг, желая навсегда остаться русским. Мы, вновь прибывшие, мечтавшие о любом гражданстве, пусть республики Тринидад и Тобаго, циничные современные советские, не понимали его чопорного старомодного национализма.

— День добрый, Юрий Сергеевич.

Я уже уселся на корректорский стул и получил от бухгалтерши стаканчик кофе. Я любил эти утренние, еще нерабочие 15–20 минут, когда пахло табаком Соломона Захаровича и бухгалтерша, зажав сигарету в зубах, приготавливала кофе.

— Как ваше ничего? — ласково спросил Сречинский, остановившись у корректорского стола. Помимо моей воли и жестокого молодого разума, я испытывал к замредактора не совсем понятную мне симпатию. Я даже подозревал, что и он является моим таинственным доброжелателем. Дело в том, что каждую неделю Моисей выдавал мне аккуратный конвертик с двадцатидолларовой бумажкой. "Один из почитателей вашего журналистского таланта, желающий остаться неизвестным", — объявил "босс", выдавая конвертик в первый раз.

— Это вы, Моисей Яковлевич, сознайтесь? — спросил я, взяв конверт.

— Ну вот еще. Зачем? Я плачу вам зарплату. Если бы я хотел вам помочь, я бы прибавил вам жалованья.

"Босс" был прав.

— Но кто это может быть?

— Я не знаю. Спросите у Юрия Сергеевича, это, кажется, его приятель.

— Да, я знаю этого господина, — улыбаясь, признался Сречинский. — Но он настоятельно просил меня не сообщать вам его имени.

— Но почему?

— Он так хочет. Не желает вас стеснять.

Сейчас у меня нет сомнений, что моим таинственным благодетелем был Юрий Сергеевич. Потому что с его смертью поступление конвертиков прекратилось.

Как мое ничего? Юрий Сергеевич пользовался старомодными церемониальными выражениями прошлого века. Он говорил "батенька", называл всех без исключения по имени-отчеству.

— Не могли бы вы, Эдуард Вениаминович, посмотреть вот эту статейку? И скажите мне, пожалуйста, что вы о ней думаете?

Он часто спрашивал меня, что я думаю о той или иной статье. О подавляющем большинстве статей я думал плохо. У газеты было всего несколько профессиональных корреспондентов, и лучшим среди них был, бесспорно, "босс". Основная же масса статей поступала от дилетантов. Особенно плодовитой была последняя эмиграция. Тогда этот поток лишь набирал силу. (Своего пика графоманское бумагомарание достигло позже, через несколько лет.) Плюс старики второй — послевоенной — массовой волны эмиграции высылали нам свои антикоммунистические творения. Рукописи обеих эмиграций были ужасающе безграмотны и стилистически, и орфографически. Идеи, обсуждавшиеся в рукописях (и попадавшие в конце концов на страницы "Русского дела"), были фантастичны и часто просто безумны. Полемика друг с другом была основным занятием наших корреспондентов. Чаще всего они не сходились во мнениях о том, как следует разделить СССР. Безжалостные радикалы (обыкновенно евреи) предлагали оставить от СССР только Московскую область. Люди второй эмиграции (обычно бывшие солдаты и офицеры армии Власова) с обидой доказывали, что территории украинцев и белорусов следует включить в Новую Россию (она будет основана на месте СССР). Вся эта склеротическая или осатаневшая от самого факта, что оказалась за границей, публика с величайшим рвением делила шкуру неубитого медведя, забывая, что вот уже около шестидесяти лет самые сильные в мире охотники не могут ухлопать именно этого медведя…

— С удовольствием посмотрю, Юрий Сергеевич.

Глядя в бумаги, Сречинский ушел к себе в клетушку. Дверь с лестницы отворилась, и вошел старик Мартынов, седой и высокий. "Русское дело" снимало у Мартынова здание. Сам Мартынов ("Книгоиздательство и книжный склад А. Мартынова") проживал на третьем этаже, в помещении, до такой степени забитом старыми книгами, что оно казалось сценической площадкой для съемки фильма "Фауст", не хватало только летучих мышей.

— Здравствуйте, господа! Кофейком не побалуете? Что-то случилось с моей электроплиткой.

Пока бухгалтерша баловала старика кофейком, последовала целая серия вступлений сотрудников редакции на территорию. Последней вступила Нина Рогочинская, большеротая брюнетка, достигшая полной зрелости и начинающая перезревать ("наша красавица", — называл ее Моисей), заведовавшая в газете отделом подписки.

— Здравствуйте, господа! — Послышалось шелестение плаща. Сняв плащ, Рогочинская поместила свое крупное завидное тело в металлическое кресло и хрипло выдохнула: — Опять не выспалась! Голова болит, кош-маар!

— Хотите аспирину? — спросила бухгалтерша от своего стола. Интересно, замечали ли они сами, что каждое утро повторяют одни и те же фразы: "Голова болит… Хотите аспирину?" Рогочинская ни разу не пришла в редакцию с ясной головой. Неужели она действительно упрямо и целеустремленно ведет бессонную ночную жизнь и никогда не высыпается? Или считает хорошим тоном делать вид, что ведет такую жизнь? Порфирий (и как он умудряется все знать?) говорил мне, что Рогочинская соревнуется со своей младшей сестрой Татьяной. Татьяна будто бы отбила однажды у Рогочинской мужика, и с тех пор под внешне дружественными отношениями сестер пылают жаром страсти. Каждая хочет победить соперницу в секс-соревновании.

Господин Милеруд, пишущий под псевдонимом Ильин, — сначала зонтик, затем рука с папкой и газетами, пиджак букле, очки, — возникает в двери. Благодаря тому, что господин Ильин получил повышение по службе — стал редактором, — я попал в корректоры. Всезнающий Порфирий сообщил мне, что в прежней советской жизни Милеруд был журналистом и членом партии. Может быть, именно по этой причине он на всякий случай чрезвычайно любезен со всеми, даже со мной.

— Хотите чашечку кофе? Очень интересную книжечку получил я вчера, хотите посмотреть, Эдуард?

Теперь уже стучало несколько пишущих машинок. К Соломону Захаровичу присоединилась Анна Зиновьевна. Она берет новости из "Нью-Йорк пост". Несколько раз в месяц случается так, что они не могут друг с другом столковаться и переводят одну и ту же новость. Свежеприехавшая Анна Зиновьевна и ветеран редакции Соломон Захарович враждуют молча. Между ними, как между сестрами Рогочинскими, идет соревнование, но профессиональное. Кто лучше знает английский. Кто переводит быстрее.

— Хэлло, ледис энд джентльмен! — Мясистый седовласый юноша — Евгений Вайнштейн, наш завтипографией — вошел, увы, с пачкой корректуры в уже измазанных типографской краской руках. В отличие от других "русско-дельцев", Вайнштейн вставляет в речь английские фразы. Ясно, что человек выше остальных и желает принадлежать к культуре страны, в которой издается газета. — А где второй лодырь? — спрашивает меня Вайнштейн, указывая на пустующий стул номер два у корректорского стола. — Опаздывает? Как обычно.

Вайнштейн был владельцем части акций газеты и посему справедливо считал себя вправе командовать. Я лично относился к нему иронически. Для меня он был технарем из провинциальной Польши. Простой человек Вайнштейн. Появился в Соединенных Штатах еще ребенком. В юности я работал с такими на заводах и стройках Украины. Он был мне понятен, как яйцо, и у нас были неплохие отношения. К тому же, увидав однажды мою Елену — она пришла в редакцию за ключом от квартиры, — Вайнштейн проникся ко мне уважением. Механизм в его черепной коробке, очевидно, сработал таким образом: "раз этот парень в очках имеет в постели такую женщину, значит, он чего-то стоит".

— Прочти немедленно, Моисей сказал, чтоб сегодня поставил это в номер.

Вайнштейн положил на стол гранки. Я брезгливо поворошил бумаги, ища начало. "Колонка редактора". Ну что ж, творения "босса" интереснее произведений бывшего советского офицера Корякова, где антикоммунизм смешан с любовью к гастрономии. И уж, без сомнения, логичнее написанных в припадке белой горячки статей об изобразительном искусстве алкоголика Привалишина. Господин Привалишин — грузный здоровенный старик-клошар, вечно дрожащий с похмелья, сизолицый и вонючий, — часто вторгается в редакцию, чтобы выклянчить у кого-нибудь доллар на опохмелку. Он наш специальный "арт-корреспондент" (по искусству, англ.). Как-то зимой я встретил "арт-корреспондента" на Бродвее в туфлях на босу ногу. У Привалишина оригинальный стиль. Описывая выставку какой-нибудь бывшей советской бездарности, Привалишин имеет обыкновение залихватски сравнить художника с неизвестными истории искусств личностями, а личности чаще всего носят немецкие фамилии. "Работы господина…овского напомнили мне, в частности, картины таких выдающихся мастеров живописи, как Отто Штукельмайер и Артюр Финкль…" Иди знай, кто такие Артюр и Отто. Может, это с ними напился вчера Привалишин.

Я углубился в "Колонку редактора". Моисей мог бы свободно стать в свое время американским журналистом. Сейчас ему под семьдесят, уже поздно, конечно. Он мыслит ясно и ясно излагает мысли. Почему он предпочел стать владельцем эмигрантской газеты? Не хватило силы воли? Не хватило амбиций? Хотя газета приносит ему хорошие деньги. Тираж четырехстраничной малютки (как две капли воды похожей на "Правду", от формата до шрифтов) — 35 тысяч. Очень неплохой тираж даже для американской газеты. В киосках Нью-Йорка ньюспейпермены (продавцы газет, англ.) называют нашу газету "Рашен дейли". "У вас есть сегодняшняя "Рашен дейли"?" Моисей побуждает нас спрашивать "Рашен дейли" во всех киосках и, если где-либо ее не обнаружится, немедленно сигнализировать ему…

Дверь отворилась, и с газетой в руке — затемненные очки, несколько виноватый, но независимый вид — эдаким джентльменом-шпионом проскользнул внутрь Алька. Мой напарник и друг Александр Львовский. Он вплыл в кресло, выхватил из моей пачки одну полосу, выдернул из кармана ручку, поправил галстук и только после этого, улыбаясь, прошептал:

— Гуд морнинг (доброе утро, англ.), Эдуард Вениаминович. Моисей уже у себя?

— На ваше счастье, дорогой, "босса" еще нет. Но Вайнштейн уже закатывался. А вы вчера опять поддавали?

— Посетил Кони-Айленд с семьей и друзьями. Всего лишь.

— Надеюсь, семья осталась жива после посещения Кони-Айленда?

— Ребенок был в полном восторге. Жена хохотала как безумная, вися вниз головой. У них там, знаете, есть колесо, которое вдруг останавливается на некоторое время, именно в тот момент, когда вы висите вниз головой. Останавливается лишь на несколько секунд, но вы-то, если крутитесь первый раз, этого не знаете… Крики ужаса, дети, взрослые, все орут, а когда колесо опять трогается, раздается всеобщий дикий смех. Между нами говоря, американские развлечения диковаты…

— Особенно если выпить до этого бутылку водки…

— Ну не бутылку, не преувеличивайте, Эдуард Вениаминович…

— Ага, мистер Львовский! Изволили явиться? — Вайнштейн вышел из клетки замредактора и остановился у корректорского стола. — Скоро вы будете являться в редакцию только за чеком.

— Было бы весьма желательно являться только за чеком. Господин Вайнштейн, сколько раз я вас просил, не забывайте, пожалуйста, здороваться со мной, прежде чем вступать в беседу.

— Будь я на месте Моисея, вы бы у меня поговорили, Львовский…

— Слушайте, господин Вайнштейн, кончайте вашу демагогию, пожалуйста. Мы, корректоры, когда-нибудь задерживали выпуск газеты? Вы бы лучше навели порядок в типографии. Что там у вас творится, а? Вчера опять потеряли оригинал статьи… Пьете вы там, что ли?

— Слушайте, Львовский…

Но закончить фразу Вайнштейну не удалось. Вошел наш "босс" в шляпе, сером макинтоше и черных очках, с таким брезгливым и циничным выражением лица, словно он был главой синдиката "Мёрдер Инкорпорейтед" ("Платные убийства", англ.). За ним вошел тип в еврейском, любавичс-кой секты, наряде — пейсы из-под шляпы, борода.

— Здравствуйте, господа! Соломон Захарович, вы слышали сегодняшнее радио?

Соломон Захарович, вынув по такому случаю трубку изо рта, развернулся вместе со стулом.

— Нет, Моисей Яковлевич, а что такое?

— Зайдите ко мне в кабинет, я вам объясню, в чем дело. Только дайте мне закончить с этим господином…

"Босс", снимая на ходу плащ, прошел к себе в кабинет. Любавич, стуча лаковыми башмаками по стуку было похоже, что подошвы кожаные, — проследовал за ним. На нас, рабов капитала, раб религии даже не взглянул.

— Любите пейсатых, Эдуард Вениаминович? — Львовский хихикнул. И прибавил шепотом: — Пейсатые и раньше давали ему мани (деньги, англ.), а теперь появляются все чаще. Хотят наложить лапу на газету и через нее пудрить мозги своим сектантством новым эмигрантам.

— Ну, пока Моисей жив, хрен он им позволит. Он здесь хозяин. Мани он, да, возьмет, даже у полоумных старушек, отчего не взять, но поиметь его всем любавичам вместе, во главе с их главным раввином, не под силу. Моисей хитер, как Экклесиаст.

— Эй, горе-литераторы! — окликнул нас забытый всеми Вайнштейн. — Между прочим, сегодня мой день рождения. Ребята из типографии организуют выпивку и закуску. Сдадим газету, пожалуйста, вэлкам (прошу, англ.) вниз…

Алька вскочил и, схватив черную от краски мускулистую ручищу Вайнштейна, сильно сжал ее.

— С днем рождения, господин Вайнштейн! Поздравляю вас. Сколько же вам годков стукнуло?

— Сколько надо…

— Охотно придем, — сказал я. — Купить чего-нибудь выпить?

— Алкоголя достаточно, но, если хотите нажраться совсем до беспамятства, купите чего-нибудь. Но чтоб завтра утром не опаздывать.

Неодобрительно покачав головой, Вайнштейн ушел.

— Поддадим с пролетариатом, Эдуард Вениаминович?

Округлым движением, почти не отодвинув дверей, распаренный, словно из бани, в дверь проскользнул Порфирий в белой рубахе, распахнутой на груди. Выложил на стол несколько гранок и заговорил очень быстро, будто боясь, что его лишат права голоса:

— Так вы спускайтесь, ребятки, как только сдадим первую страницу. Лешка ходил к венграм в магазин и накупил капусточки маринованной, селедочки, ветчинки. Обмоем Женькино рождение.

— Коньяка "Наполеона" сколько бутылок купили? Четыре? Шесть? — ехидно справился у Порфирия Алька. — Водки наши линотиписты не пьют, брезгуют, видите ли. Линотиписта-наборщика русских текстов в Соединенных Штатах днем с огнем не сыскать. Прижимистый Моисей вынужден хорошо им платить. Правда и то, что русскому линотиписту трудно найти работу по профессии. Посему Моисей и линотиписты занимаются постоянным взаимным шантажом… В ожидании очередного посягательства Моисея на их жалованье и права рабочая аристократия брезгует водкой и пьет в три раза более дорогой французский коньяк "Наполеон".

В ближайшем ликерсторе (винный магазин, англ.) на углу Пятьдесят пятой и Бродвея наших рабочих знают и любят. Они уже выпили множество ящиков "Наполеона". Зарплата каждого в Соединенных Штатах — его личный секрет, но я предполагаю, что Порфирий, например, имеет еженедельно во столько раз больше долларов, чем мы с Алькой, во сколько раз "Наполеон" дороже скромной водки…

Рабочий день прошел более или менее ровно. Бывают куда более нервные дни. Водя острием карандаша по тексту детективного романа "Замок царицы Тамары", я вспомнил об оставленной дома жене и попытался представить, чем она в данный момент занимается. Если у нее нет сегодня апойнтментов (деловых встреч, англ.) с фотографами, Елена только что встала, сварила кофе и сидит в кухне, глядя во двор сквозь переплетения ржавой пожарной лестницы… Или… Я вдруг с неудовольствием представил себе возможность другого, раннеутреннего сценария: я — серый костюм, в одной руке зонт-трость, в другой — манила-энвелоп — закрываю за собой дверь. Елена тотчас вскакивает, голая выходит в ливингрум (гостиная, зд. комната, англ.), хватает телефон и привычно стучит по кнопкам: "Джон? Так я тебя жду. Он ушел. Нет, он не возвратится раньше семи…"

— Моисей платит этой суке Мейеру сто долларов за каждый кусок "Тамары". Потому что Мейер — его старый приятель. Сто долларов каждый день! А нам с вами — по двадцатке за статью, — Алька снял очки и протер ладонью физиономию. — Вы все же внимательнее проверяйте этот шедевр, пожалуйста. Вчера я случайно заглянул в субботний номер и заметил, что в "Тамаре" три раза перепутаны строчки. Слава богу, никто из сотрудников не читает этот дерьмовый детектив.

Я знаю, что как корректор уступаю Альке. Моя грамотность не выше средней грамотности литератора. Если орфография моя еще более или менее выносима, то синтаксис мой ужасен и фантастичен. В Москве, будучи свободным стихотворцем, я многие годы презирал запятые и утверждал, что даже сам вид запятой вызывает во мне отвращение. И вот человек, у которого запятые вызывают отвращение, сидит за корректорским столом. Львовский дал мне учебник грамматики, и я несколько вечеров кряду пытался выяснить для себя природу запятых, но только еще больше запутался. Однако и автор "Царицы Тамары" осведомлен о природе запятых не лучше моего. Он часто ставит взамен запятой — или вместе с ней — тире: "Товарищ Нефедов, взять этого человека под наблюдение и не выпускать отсюда! — А где ваши студенты? — Мой брательник повел их осматривать эту самую башню Тамары, — несколько смутясь, произнес золотоискатель… — Вздор! — заревел Карский. — Эту легенду о сталинских двойниках я слыхал не раз…"

— Скажите, Александр, вы верите в то, что у Сталина были двойники?

Львовский охотно отрывается от корректуры.

— Скажу вам честно, Эдуард Вениаминович, меня эти дела давно минувших дней совсем не интересуют. Вот от наследства я бы не отказался. — Он заглядывает в корректуру. — Генеральный прокурор штата Нью-Йорк разыскивает наследников Анны Ковальчук, умершей в доме для престарелых Толстовского фонда, чтобы вручить им… Ага, вот, нашел! "Риел энд персонел проперти", недвижимое и движимое имущество… Особенно, Эдуард Вениаминович, мне всегда нравилось недвижимое имущество. А божья старушка оставила дом и много акров земли в Рокленд-Каунти. Ах, почему моя фамилия не Ковальчук!

— На хрена вам эти камни в Рокленде? Вы же хотели свалить в Европу?

— Продать акры и дом и свалить в Европу. Без денег что же в Европе делать?

Под самый конец рабочего дня один из линотипов вышел из строя, и озабоченный новорожденный, тяжело сотрясая лестницу между типографией и редакцией, стал таскать нам оттиски первой страницы — по одному. Наконец, отдав Львовскому последнюю порцию корректуры, Вайнштейн остановился у корректорского стола, облокотился на него ручищами и встал над душой Львовского, переминаясь с ноги на ногу. (Я уже прочел свой последний кусок. Я работаю хуже, но быстрее Львовского.)

Через несколько минут, разозленный, очевидно, нетерпеливым притопыванием грубого рабочего башмака, Алька не выдержал:

— Слушайте, идите на… господин Вайнштейн. Я закончу корректуру и принесу вам материал…

— Господин Львовский, вы не на базаре. Не сквернословьте… Тем более не обижайте новорожденного!

Из-за моей спины появился "босс".

— Извиняюсь, Моисей Яковлевич. Но что он стоит над душой… Вечная запарка, и всегда по вине типографии!

— Сосуществуйте, господа! Мы живем во времена детанта (разрядки, англ.). Сосуществуйте мирно… А, Порфирий Петрович! Вы что тут забыли?

Порфирий смущенно пригладил седины. Он, видимо, тоже явился поторопить Альку, рабочим не терпелось выпить.

— Я, Моисей Яковлевич, заведующего типографией ищу.

В щели двери возникла простецкая физиономия Лешки Почивалова.

— А вы, господин Почивалов, разумеется, пришли искать Порфирия Петровича? — издевательски осведомился Моисей.

— Держите, дарю вам на день рожденья! — Алька протянул Вайнштейну прочитанную гранку, опустил в карман пиджака шариковую ручку и встал. — Надеюсь, на сегодня все?

— Если мало, могу дать еще восемь колонок "Царицы Тамары", — угрожающе сказал Вайнштейн.

— Нет уж, это к Эдуарду Вениаминовичу, пожалуйста. Это его любимый роман.

— Ну так что же, празднование состоится или нет? Я, кажется, был приглашен? — Моисей, задрав голову, снизу вверх хитро поглядел на Вайнштейна.

— Ну конечно, Моисей Яковлевич! — Вайнштейн вышел из оцепенения, в которое его повергла Алькина наглость. — Лешка, на, тащи корректуру вниз… Ледис энд джентльмен, прошу всех в типографию. Выпьем за мое рождение.

Самый хозяйственный из линотипистов, Порфирий разложил на наборных столах закуску и расставил бутылки. Естественно, сервиз был приобретен у "Вулворта" ("Вулворт энд Вулка" — дешевый универмаг в Нью-Йорке), бумажные скатерти, бумажные тарелки, ножи и вилки из пластика. Новорусскодельцы с удовольствием чокнулись бумажными стаканами, желаемого звука не раздалось, но "Наполеон" был так же жгуч, как если бы плескался в хрустале.

Дамы были представлены лишь бухгалтершей. Анна Зиновьевна, на ходу влезая в пальто, убежала к своим многочисленным детям. Рогочинская отправилась домой лечить голову. На самом деле голова тут была ни при чем, она просто презирала нас всех, за исключением "босса". Рогочинская родилась в Германии, но считает себя настоящей американкой и, как, ухмыляясь, сказал Порфирий, "пихается только с американцами". Мы для нее — банда неудачников, ни один из нас не сделает миллиона. По мнению Порфирия, Рогочинская никогда не сделает миллиона. "Так и останется старой девой. Уже перезрела, а все перебирает женихов. Кому она нужна с ее головными болями? Вокруг полно двадцатилетних".

Порфирий страшный циник. А кем еще можно стать после службы в Красной Армии, немецкого плена и работы охранником концентрационного лагеря. "Не Аушвица (Освенцим, нем.), успокойся, — маленького симпатичного сталлага (сталинский лагерь, русск.) с четырехзначным номером", — сказал он мне в первый день знакомства. Позже, однако, Порфирий был уже менее уверен в симпатичном маленьком сталлаге и неопределенно намекнул мне, что, может быть, как знать, он и был охранником Аушвица. Порфирию хочется придать себе интересность. Каждому человеку хочется выглядеть байронично. Мрачный байронизм, мне кажется, заложен в самой природе человека. А что может быть байроничнее профессии охранника Аушвица.

Байронические личности меня привлекают. В Москве у меня был приятель Юло Соостэр (мы с ним познакомились за год до его смерти). Он был художником и экс-советским заключенным. И экс-эсэсовцем. Звучит жутко. А на самом деле — простая история образца 1944 года. Рейх погибал, и спасать его, среди прочих, мобилизовали двадцатилетнего Юло, студента института искусств в Тарту. В сорок четвертом брали в СС уже не только чистых фрицев, но и "родственные племена". Посему эстонцу Соостэру пришлось пару месяцев повоевать на фронте в составе доблестных эсэсовских войск. Сбросив форму, Юло вернулся домой и опять стал тихо учиться в институте. В 1949-м он получил диплом, и тут-то его замели по доносу. И просидел он одиннадцать лет…

Меня ли тянет к байроническим личностям, их ли тянет ко мне? Охранники, эсэсовцы… Будет что вспомнить в конце жизни…

Выпив за день рождения Вайнштейна полтора пальца "Наполеона" и вульгарно, как все мы, зажевав его венгерским огурцом, Моисей некоторое время попрыгал с нами у наборных столов. Он ловко увернулся от прозрачных намеков осмелевшего от коньяка Порфирия ("неплохо бы накинуть рабочим по пятерке к жалованью, в стране инфляция, "босс") и стал сваливать. Вайнштейн подал ему макинтош, и Моисей, покряхтывая и нахлобучив шляпу, распрощался: "Вы молодые, веселитесь, а я пошел к жене… Не пропейте только типографию…"

— Ну, теперь-то мы и выпьем, господа! — Алька потер руки. Ясно было, что, взбодренная "Наполеоном", в нем забродила вчерашняя водка и ему стало хорошо. Ясно также было, что завтра ему будет плохо, но сейчас было очень хорошо. — Давайте, господин Вайнштейн, выпьем за дружбу. Чтобы никакие производственные разногласия не омрачали наших личных отношений. Кстати говоря, вы у меня давно не были. Что вы скажете о следующем воскресенье? Если вы свободны, приглашаю вас с супругой к себе. Вот и Эдуард Вениаминович приедет…

Выпивший добрый Львовский обнял подобревшего выпившего Вайнштейна, и они заговорили, перебивая друг друга, как два помирившихся после драки школьника. Не только Львовский и Вайнштейн, но все "господа", как и полагается на втором этапе алкогольного пробега, перешли на интим, то есть беседовали попарно. Лешка Почивалов — с Соломоном Захаровичем об истории русского литературного альманаха "Числа", родившегося и умершего в Париже в 30-е годы; замредактора Сречинский — с бухгалтершей, вооруженной полным стаканом "Наполеона"; распаренный розово-красный Порфирий — со мной. Он решил объясниться мне в любви:

— Я знаю, почему ты мне нравишься… Ты напоминаешь мне добрых хлопцев моей юности. Евреи, наприехавшие оттуда, — все психопаты. У тебя хороший, спокойный характер, Едуард. На тебя можно положиться. Я бы пошел с тобой в разведку…

Притиснутый к наборному столу, я, тщеславно улыбаясь, внимал Порфирию. Делая скидку на то, что Порфирий в поддатом состоянии был более сентиментален, чем не в поддатом, и на то, что русских в новой эмиграции можно было сосчитать по пальцам (значит, будь у Порфирия больший выбор, он, может быть, пошел бы в разведку не со мной), я все же был горд. Меня нисколько не смущало, что Порфирий еще год назад был для меня именно экземпляром, с каковым советскому юноше противопоказано идти в разведку. Забавно, однако, подумал я, что и Порфирий, и советские мужики употребляют одну и ту же фразеологию. Я живо представил себе, как я и Порфирий в неопределенных солдатских униформах крадемся, пересекая ночной лес. Что мы разведываем? Местоположение врага. Враг — это немец, который не может говорить по-нашему и говорит на непонятном языке. Американцы говорят на непонятном языке. А мы с Порфирием у них в тылу в разведке. Я решил, что пошел бы с Порфирием в тыл врага. Ибо Порфирий обладает нужной для этого занятия осторожностью и основательностью. В солдатской профессии, как и в любой другой, у человека или есть талант, или его нет. У Порфирия есть солдатский талант. Талантливых солдат смерть настигает в последнюю очередь, когда у нее уже нет выбора…

— Порфирий Петрович, а что чувствуешь, когда убиваешь человека?

— А ничего. Не успеваешь почувствовать. Потом, на войне убивать не только позволено, но для того ты на фронт и послан, чтоб убивать. Чувствами некогда заниматься. Это индивидуальный убийца мирного времени терзаем страстями.

— Не может быть, что ничего не чувствуешь, когда тип, в которого ты выстрелил, валится на колени, на бок и, подергавшись у твоих ног, умирает. Умер. А вы что?

— А ничего. Это в кино они у твоих ног умирают. В жизни не так. В атаке ты и остановиться не успеваешь. Или остановишься добить его, чтоб в спину тебе или твоим хлопцам не выстрелил. Шлепнул в голову и дальше бежишь. В основном все мысли об осторожности, чтоб на огонь не наткнуться или своих огнем не поубивать. Времени на рассматривание деталей, на разглядывание его глаз или прислушивание к тому, что он шепчет в последнюю минуту, нет.

— Я, Порфирий Петрович, часто думаю, что из-за того, что мое поколение войны не видело, мы как бы остались недоделанными. Ненастоящие мы мужчины. Вечные подростки. У меня комплекс неполноценности по этому поводу. Я даже не знаю, сумел бы я человека убить.

— Конечно, сумел бы. Что тут хитрого. Миллионы сумели, а с чего бы это ты вдруг не сумел. Подумай сам: много десятков миллионов в последней войне участвовали. Сумели, значит, все.

Порфирий глядел на меня весело. Очевидно, он верил в то, что я смогу преспокойненько заниматься солдатским трудом, убивать, как все добрые солдатики, без Достоевских штучек, без терзаний по поводу пристреленного в голову врага. Я хотел было расспросить Порфирия о сталлаге, но, вспомнив, что об этом периоде жизни он вспоминает менее охотно, решил, что сделаю это в другой раз, когда он поведет меня в "Билли'с бар" и мы там напьемся. "Билли'с бар" находится на Бродвее, у Сорок шестой, и его хозяин — очень черный Билли — приятель Порфирия. Порфирий напивается у Билли, не заботясь о последствиях. В самом крайнем случае, как было однажды, Билли позвонит жене Порфирия, и она явится на большом автомобиле подобрать алкоголика. Жену зовут Мария, и я ни разу не слышал, чтобы Порфирий назвал ее Машей. Мария — женщина крупная, красивая и молчаливая. Порфирий все обещает пригласить меня к себе, как он выражается, "в барак", куда-то за Нью-Йорк, но пока не выполнил своего обещания. По-моему, солдат боится жены.

— Можно вас на минутку, Эдуард Вениаминович? — Сречинский подошел, прижимая, как школьник, к груди черный потрепанный портфель. На Порфирия он старался не глядеть. Русский патриот и антикоммунист Сречинский, храбро воевавший против фашизма, презирал предателя народа солдата Порфирия, взятого в плен фашистами и ставшего у них лагерным охранником. Скрестись их дорожки во время войны, полковник Сречинский приказал бы расстрелять Порфирия у первой же стенки. Судьба же подождала с десяток лет, дабы охладились их страсти, и только тогда поместила их в "Русское дело", обязав ежедневно глядеть друг на друга и даже обмениваться фразами.

Мы отошли к дверям.

— Извините, что отвлекаю вас от народных торжеств, Эдуард Вениаминович, но я хотел бы сказать вам кое-что важное. Не хотите ли подняться в архив, там потише? Здесь невозможно разговаривать.

Я хотел. Я тогда еще уважал старших. Я последовал за ним. Он открыл своим ключом изрядно покореженную временем, очевидно родившуюся красной, но теперь пятнисто-экземную дверь архива. Нас встретил запах прелой сырой бумаги. Стиснутый между двумя этажами полуэтаж без окон был тесен для архива газеты, существующей более шестидесяти лет. Со стороны пола помещение перегревалось линотипами, а стены оставались холодными. Из-за разницы температур в архиве всегда было сыро. Бумага была обречена на смерть. Моисей все собирался найти для архива другое помещение, но так и не удосужился это сделать.

— Вы уже бывали здесь, Эдуард Вениаминович?

— Нет, Юрий Сергеевич. — На самом деле я здесь был, и несколько раз. Зачем я соврал? Мне показалось, что ему будет приятно быть моим проводником в этом склепе.

Уйдя далеко в щель, Сречинский покопался там и вернулся с тяжелой папкой цвета яйца кукушки. Положил ее на единственный стол архива. "Вот, глядите. Первые номера нашей газеты".

Я открыл папку. Обнажились желтые, рваные и подклеенные, рассыпающиеся ломкие страницы. Первое, что бросилось в глаза, — большая карикатура на Столыпина: министр собственноручно набрасывал веревку на шею тощего человечка. Объявлялось о собрании диковинной, доселе неведомой мне организации: РУП — Революционной украинской партии. В нескольких номерах подряд давно, по-видимому, сгнивший полемист С. Антонов набрасывался на газету "Голос труда".

— Что это за "Голос труда", Юрий Сергеевич?

— Орган партии анархистов. Была основана здесь, в Нью-Йорке, за год до нашей газеты — в 1911 году. Официально она именовалась "Орган Союза русских рабочих Соединенных Штатов и Канады". "Русское дело" враждовало с "Голосом"… Вы догадываетесь, зачем я привел вас сюда, Эдуард Вениаминович?

— Нет, Юрий Сергеевич.

— Чтобы вызвать в вас отвращение. Оглядитесь вокруг. Поглядите на полки, забитые русскими изданиями. Видите, сколько макулатуры! Море! И это лишь небольшая часть эмигрантских страстей. И в каждом номере газеты, во всяком рассыпающемся от времени журнальчике похоронены надежды, воля, таланты бесчисленных русских людей, мечтавших о новом будущем для своей родины. Сколько споров, дискуссий, ссор, внутрипартийных и межпартийных разногласий, и вот результат перед вами — все без исключения оказались на кладбище истории. Я привел вас на кладбище, Эдуард Вениаминович… — Он невесело улыбнулся. — Простите за этот похоронный тон. Моисей Яковлевич дал мне прочесть вашу статью о религиозном движении в Советском Союзе. Я прочел. В ней много интересного, статья пойдет в субботу, но вот что я заметил в вашей статье… — Сречинский потрогал рукой корешок кукушечной папки. Корешок под его пальцами вдруг раскололся. — Видите, какое все дряхлое… Я заметил, что вы втягиваетесь в здешние распри. Уже втянулись… Это опасно. Вы совсем молодой человек, вам не следует вживаться в эту кладбищенскую жизнь. Бегите отсюда, Эдуард Вениаминович, бегите, пока не поздно. Куда угодно, в магазин готового платья на Бродвее, в бар полы мыть, но бегите. Мертвая жизнь и мертвые души здесь. Негоже молодому человеку общаться с мертвыми. Общение с мертвыми не проходит для живых даром… Вы знаете, я не видел русских юношей уже с четверть века, у меня к вам особое, знаете, отношение. Дети и внуки моих сверстников не в счет, они уже не русские, они американские юноши… Я любопытствую, что же вы за фрукт, мне интересно, каких людей производит сейчас моя родина… Так вот, понаблюдав за вами, я нашел, что ничего страшного, что люди, судя по вам, по вас… Ну, короче, я совершил открытие, что не испортила та система народ, как я считал. Что вы вот — такой, каким и должен быть русский юноша. Страсти у вас есть, увлечения, восторги, крайние мнения… Я ожидал, что та система производит монстров. И потому, что вы мне симпатичны, я вам и говорю сейчас то, чего никому никогда не говорил: бегите прочь из этой мертвой газеты, с кладбища! Оглядитесь еще раз вокруг и запомните навсегда груды старой бумаги, в которые превратились энергия, воля и таланты…

— Юрий Сергеевич… — начал я.

— Ничего не нужно говорить, — остановил он меня. — Хотите знать, почему большинство старых эмигрантов так дружно ненавидят Набокова? Вовсе не за его якобы порнографически-непристойную девочку Лолитку, не за его высокомерие или снобизм, но за то, что он сумел вырваться из гетто, из круга мертвых идей и представлений. Спасся. Сумел отвлечься от непристойного обожествления мертвого образа мертвой России. От некрофилии, которой мы все с удовольствием предаемся уже шестьдесят лет. И я, грешный, в том числе.

Он закрыл дверь архива, и мы спустились вниз. Молча. Он пожал мне руку и, с натугой потянув на себя тяжелую дверь, вышел на Пятьдесят шестую. Я вернулся в типографию. Грустный. Раздумывая о том, что мужчинам под шестьдесят хочется научить жизни юношей своего племени. И потому я, единственный в "Русском деле" юноша племени Сречинского и Порфирия, оказался нарасхват. А ведь я даже и не юноша первой молодости.

В типографии было весело. Под звуки губной гармоники Лешки Почивалова Порфирий отплясывал с единственным нашим американцем — шофером и курьером Джимом Булфайтером. Пляшущие под мотив "Катюши" Порфирий и Булфайтер вовсе не походили на мертвые души. Очень даже живой Порфирий, символизируя, очевидно, женскую половину человечества, повязал поверх своих седин носовой платок. У наборного стола, сжимая стаканы в руках, кричали друг на друга Вайнштейн и Львовский.

— Вы удивительный тип, господин Вайнштейн! Своему человеку вы назначаете такую цену!

— Я тебе назначаю, Алекс, столько, сколько это стоит. Я себе ничего не беру, никакого профита! Ты бы знал, сколько Моисей берет с любавичей за печатание их проспектов! В три раза больше!

— У любавичей столько мани, что они могут платить и в сто раз больше. А я — бедный советский еврей, выехавший на Запад без копейки в кармане! — Львовский поманил меня рукой, приглашая в свидетели. — Эдуард Вениаминович, вот господин Вайнштейн пытается содрать с меня живого шкуру. Заломил за набор книги четыре пятьсот!

— Эдуард, хоть ты ему объясни. Я не могу заставлять линотиписта работать бесплатно. Я ж ему должен оплатить его рабочий день. Ровно столько я и спрашиваю за книгу.

— Господин Львовский — интеллигент. Ему не понять психологии рабочего человека. — Запыхавшийся после танцев Порфирий налил себе в свежий бумажный стакан хорошую порцию "Наполеона".

— Нечего демагогию разводить, Порфирий Петрович. Знаем мы вашу психологию. Вам лишь бы мани платили.

— А вы, Львовский, против мани, да? Чего же вы сюда приехали? В мировую столицу мани? Сидели бы в Израиле, или где там вы жили потом — в Германии? Вы что, анархист?

— Чи вы заткнетеся, чи ноу (нет, англ.)! Убирайтесь отсюда сию ж годину (час, украин.), немедленно! — заорал вдруг голос из глубины типографии. Я оглянулся. Из-за массивной, буфетообразной наборной кассы выскочил линотипист Кружко. Он был бледен и сжимал в руке молоток. Подрагивая подбородком, он шагнул на нас. Все испуганно замолчали. Кружко слыл за буйнопомешанного, в коллективе его боялись и не любили. Он работал исключительно ночами, один, иногда с Почиваловым, и, кроме несрочных газетных материалов, набирал многочисленные проспекты и немногочисленные книги, издаваемые "Русским делом". Я снял очки и сделал шаг навстречу надвигающемуся психопату. Я снял очки намеренно. Я знал, что в отличие от большинства близоруких глаз мои близорукие глаза без очков смотрятся жестко и очень невесело. Я знал, что в них неприятно смотреть. Мне случалось испытывать их силу на практике. Психопат, мать его. Знаем мы этих психопатов. Я вспомнил психопата из литейного цеха завода "Серп и молот" в Харькове. До моего прихода в цех он наводил на всех ужас, раз в месяц гоняясь за народом с железной болванкой в руке. Я помню, что мне было страшно, но я остановил его, как дрессировщик останавливает тигра, уже поджавшего задницу для прыжка, а мой приятель Борька Чурилов сделал из него отбивную.

Психопат, длинный и худой, раскорячившись, как ножницы, качался в двух шагах от меня.

— Ну-ну, больной, иди сюда! — сказал я спокойно. — Иди сюда, устрица поганая!

Он онемел от такого обращения и остановился. Он не привык, чтоб с ним так невежливо и грубо разговаривали. Он привык, чтоб его боялись. Он ни разу еще не наткнулся на твердого человека.

Я считал себя твердым человеком.

— Что глядишь, подходи, — сказал я, — я тебе зенки повыковыриваю!

К собственному удивлению, я обнаружил, что сжимаю в руке красную пластиковую ложку на длинной ручке и делаю ею выковыривающие движения. Я считал, что давно забыл все эти специальные обороты, но нет, память подростковых лет оказалась хваткой. Блатные словечки прилипли к сознанию, словно схваченные суперклеем, и вот спустя много лет я шпарю их наизусть.

Он стоял против меня и тяжело дышал. Без очков я не мог разглядеть деталей его лица, возможно, меняющегося выражения глаз, но это было не так уж необходимо. Нужно было только смотреть на него, как удав на кролика, не отводя взгляда. Что я и делал. То обстоятельство, что кролик был больше удава и вооружен молотком, дела не меняло. В таком поединке скрещиваются роли, а не мышцы. Его воображение несомненно пострадало от войны. За моими пустыми глазами ему, быть может, мерещились настоящие ужасы, увиденные им в старой Европе — на польских полях и в германских долинах. Развороченные внутренности, оторванные конечности, трупы в братских могилах. У меня же — в отличие от него — было пустое, невинное, ничем не заполненное воображение. Я был как пылесос с еще не использованным новеньким мешком. Он — уже насосался грязи и отяжелел. Я знал о нем многое — война, окружение, плен. Как и Порфирий, он служил у немцев… Он не знал обо мне ничего. Я был для него пришельцем с иной планеты, марсианином. Поэтому он боялся меня, как боятся пустого дома. И я это чувствовал.

Он повернулся и убежал за наборную кассу. С глухим стуком упал на линолеум молоток. Как в романтической пьесе, злодей обессиленно выронил оружие. Не хватало лишь, чтобы он, схватившись за сердце, покачнулся и упал… Не упав, злодей рванул мимо горящей топки линотипа, схватил пиджак и, огибая нашу толпу стороной, трусцой побежал к двери. Между машинами проскочила лишь его по-ефрейторски стриженная под полубокс полукруглая голова. "Бьюмс!" — свистнули пружины двустворчатой двери типографии, мгновенно растянувшись и сжавшись.

— Ай да корректор, ай да молодец! — Порфирий выскочил из задних шеренг и похлопал меня по плечу. — Где же это ты научился так разговаривать? Я думал, ты интеллигент! А ты, получается, бандит!.. Этот психопат не раз уже нарывался на нас, потому Моисей и перевел его в ночную смену.

— Давно надо было его проучить, — угрюмо сказал Вайнштейн.

— Проучить, проучить!.. Что же вы, господин Вайнштейн, вы же его непосредственный начальник, а не можете своего рабочего на место поставить! Стыдно, господин Вайнштейн, хозяину заискивать перед рабочим. Здесь вам не Советский Союз, здесь капиталистическое общество! Вы забыли, что вы его хозяин? — Львовский с удовольствием воспользовался случаем, чтобы лягнуть оппонента.

Разумеется, Порфирий, Львовский и я продолжили празднование дня рождения Вайнштейна, но уже без виновника торжества. И разумеется, как обычно, мы оказались в "Билли'с баре"'. К тому времени коньяк ''Наполеон" уже глубоко всосался в стенки желудка и проник в кровь, так что вторую половину торжества я помню смутно. Чьи-то черные, лоснящиеся, хохочущие физиономии, вытаращенные глаза и фразы, смысл каковых навсегда останется для меня глубокой тайной. По всей вероятности, Порфирий оказался трезвее и отвез меня домой. Проснулся я от мерзкого треска будильника, но сумел перевалиться через спящую Елену и выползти в кухню только полчаса спустя. В газету мне пришлось бежать. Проклиная коньяк "Наполеон" и свою собственную глупость, проклиная Порфирия и "Билли'с бар", я несся по Тридцать четвертой, сбивая сейлсменов (продавцов, англ.) и сейлсуимен (продавщиц, англ.). В метро с двумя пересадками или даже в такси вышло бы медленнее.

Впервые Львовский явился на работу раньше, чем я. С улыбочкой превосходства он уже сидел, откинувшись на спинку корректорского стула, и курил "Мальборо". Смерив меня с головы до ног взглядом из-под затемненных очков, он сообщил:

— Моисей Яковлевич уже спрашивали о вас, господин Лимонов. Просили, чтобы, как явитесь, немедленно зашли к нему в кабинет.

Я взглянул на часы под потолком. Было шесть минут девятого.

— Довольны? — сказал я Львовскому. — Один раз явились раньше меня и довольны.

Положив на стол зонт и перчатки, я пошел к двери Моисея. Постучал.

— Можно, Моисей Яковлевич?

— Входите.

Моисей сидел у окна и держал в руках фотографию жены в металлической рамке. Он расстался со своей Дженни примерно час назад, подумал я, но у старых людей свои причуды.

— На вас поступила жалоба, — сказал Моисей. — От рабочего типографии Кружко. Он утверждает, что вчера вечером вы пытались его убить.

— Я? Убить его? Это он набросился на нас с молотком. Ни с того ни с сего. Если он душевнобольной, то при чем тут я?

Моисей бережно отогнул металлическую ножку, поставил фотографию жены на стол и взял со стола лист бумаги.

— Кружко пишет… — Моисей замолчал, шевеля губами, ища нужные строки. — Вот… "и он посмотрел на меня глазами убийцы"… Я никогда не замечал, Лимонов, что у вас глаза убийцы. У вас правда глаза убийцы? — В голосе Моисея звучала явная насмешка.

— У меня глаза очень близорукого человека, — сказал я. — Вот посмотрите.

И я снял очки.

— М-да, глаза как глаза, — Моисей пожал плечами. — Однако вы вчера там крепко напились, я так понимаю. Вайнштейна до сих пор нет на работе. Придется отныне запретить пьянки в типографии, поскольку явление принимает эпидемические размеры. Кружко утверждает, что вы и Порфирий являетесь организаторами. Сам Кружко не пьет, как вы знаете.

— Моисей Яковлевич, неужели вы готовы предпочесть показания одного психопата свидетельству всего коллектива?

— Он явился работать в ночную смену, а вы ему мешали — распевали песни, кричали, устроили беспорядки…

— Но ведь вы тоже участвовали…

— Э, нет… Как джентльмен, я удалился до начала беспорядков. В любом случае, пожалуйста, больше никаких пьянок в типографии. Пейте на стороне сколько вам угодно. Что касается личных симпатий, то я сам не люблю Кружко. Он тяжелый, психически неуравновешенный человек с неприятным прошлым. Лет пять назад западногерманские власти присылали американским властям запрос по его поводу — пытались привлечь его к ответственности за участие в расстрельной команде… Однако юридически доказать его участие не смогли…

— Зачем же вы держите такого человека у себя, почему не уволите?

— Типографских рабочих среди новых эмигрантов нет. И уж тем более нет линотипистов. Вы все объявляете себя художниками, актерами, писателями и поэтами. Найдите мне квалифицированного русского линотиписта, и я отправлю Кружко на анимплоймент (пособие по безработице, англ.). А до тех пор мне приходится уживаться с ним, и я обязан отреагировать на его жалобу… Хотите сигару? "Упманн", кубинская контрабанда. Эмигрант-москвич подарил блок… Не хотите? Зря… Как Елена? — Моисей закурил сигару.

— Мало видимся, Моисей Яковлевич. Я на работе, она бегает по фотографам. Кажется, ее берут в модельное агентство.

— Смотрите, провороните жену…

Вернувшись к корректорскому столу, я обнаружил перед собой стакан с испаряющимся кофе.

— Выпейте кофейку, — затемненно улыбнулся Львовский и подвигал двухнедельными усиками.

Я поднес стакан ко рту. В нос крепко шибануло алкоголем.

— Что это? Ваших рук дело?

— Кофе с "Наполеоном". Остался от вчерашнего пиршества. Я думаю, что вам это не повредит. Получили выговор с занесением в личное дело?

— Выговор, но без занесения. Психопат настучал Моисею, что у меня глаза убийцы и что я пытался его вчера убить!

— Можете гордиться. Он, говорят, евреев и коммунистов отстреливал, а вот вас испугался. Донос начальству настрочил…

— Ну что, лодыри, сидите? Нет чтоб спуститься в типографию и взять корректуру… — Хмурый и опухший Вайнштейн вошел, держа в уже черных руках несколько гранок.

— Кончайте, кончайте вашу демагогию, господин Вайнштейн. Проспали, залежались на пуховике с женой, а теперь гоните, как на пожар…

— Ох, вы достукаетесь, Львовский…

За спиной Вайнштейна в редакцию вошла Рогочинская, на ходу снимая плащ.

— Опять не выспалась, голова болит, кошмар!

— Хотите аспирину? — предложила бухгалтерша.

Эдуард Лимонов

ТЕ САМЫЕ…

Пухлый Сева Зеленич был в Москве фотографом "Литературной газеты". В Америке у него жили родственники — целых четыре дяди. Взяв жену Тамарку, кота, фотокамеры и архивы, Сева уехал в Америку — в Нью-Йорк. Самый богатый дядя — мультимиллионер Наум полюбил Севу и Тамарку и первые два года поддерживал их существование. Очень заботливо и основательно поддерживал. Сева жил на Аппер-Ист-Сайд в квартире из пяти комнат, в доме с двумя Дорменами (привратник, англ.) и придерживался крайне реакционных взглядов. Еду Сева покупал в магазине "Забарс" на Вест-Сайд и, встречаясь со мной, защищал Америку от моих нападок. Когда у Севы кончались аргументы, он говорил, что таких, как я, нужно ставить к стенке.

Неожиданно дядя Наум, Найман по-американски, умер. Ни с того ни с сего, в возрасте всего сорока девяти лет, от инфаркта. Три оставшихся дяди были менее богаты и менее щедры, но Севу они не оставили. Собравшись на семейный совет, дяди решили купить Севе лофт (чердак, англ.). Апартамент из пяти комнат в доме с двумя дорменами стоил Науму больше тысячи долларов в месяц. Оставшиеся дяди не могли позволить себе подобных расходов.

Ожидая вначале решения дядей, затем ежедневно выезжая с ними на осмотр лофтов, Сева заметно похудел. И даже побледнел. Еду он уже покупал не в "Забарс", а в обыкновенном супермаркете. А его политические взгляды уже можно было охарактеризовать как умеренные.

Лофт был приобретен. И очень неслабый лофт. Старое, перегороженное на множество клеток помещение не где-нибудь — на углу Мэдисон и Двадцатой. Заплатив за лофт, дяди любезно предоставили Севе и средства на его перестройку. Прикинув предстоящие расходы и сравнив их с предоставленными средствами, Сева решил перестраивать лофт сам. Сломав несколько перегородок, он, однако, понял, что одному такая работа не под силу, и нанял меня в помощники за четыре доллара в час. Почему меня? Абориген-американец не согласился бы вкалывать меньше, чем за десять долларов в час; "свободных", без работы, русских вокруг в то время не было. Еще одна гипотеза: "реакционеру" захотелось нанять "революционера" из садомазохизма. Мы были знакомы еще в Москве и, встречаясь время от времени в Нью-Йорке в квартире общего приятеля, схлестывались в поединках. Сева считал меня "революционером" и говорил, что "катить бочку" на Америку, как это делаю я, подло. Что Америка меня "приютила". Я же, смеясь, отвечал, что Америка поимела на мне куда больше, чем истратила, — политический капитал, например. Ну если не на мне лично, то на всех рефьюджиз (беженуы, англ.) в совокупности.

Он оказался чрезмерно аккуратным. Так не работают. Я указал ему на его ошибки. Он рубил квадратный ярд стены целый день, медленно, стамеской и молоточком. Я сказал ему, что нужны две кирки. Что нужно не просто рубить, а крушить, дом старый и крепкий, выдержит. Если он желает закончить хотя бы жилую часть лофта в обозримом будущем, он должен принять мой метод.

Сева заворчал. Сказал, что он этого и ожидал от меня, что я разрушитель, "экстерминэйтер". Да, подтвердил я: "дистракшэн из криэйшэн" (разрушение есть созидание, англ.). Но он вышел и купил две кирки в магазине, где у него был дискаунт (скидка, англ.). Дяди уже дважды просили его поскорее освободить апартамент в доме с двумя Дорменами. И вначале я, потом и он робко, но все злее стали крушить. Разрушать было хорошо, приятно. Но разрушение дает много пыли. Пришлось держать окна на Мэдисон открытыми и открыть окна во двор. За этими зарешеченными окнами мутного стекла обнаружилось переплетение ржавых лестниц и черные, мрачные задницы нью-йоркских зданий. Задницы теснились друг к другу, а физиономии зданий были обращены на улицы.

Вскоре лофт очистился, а ближе к входной двери образовались две суперкучи мусора. Могучие части старых индустриальных швейных машин, синтетические ткани всевозможных расцветок и узоров (даже с пейзажами, как на открытках), лампы дневного света в металлических обшивках, камни, штукатурка, поврежденные киркой каркасы перегородок. Даже искусство было представлено в суперкучах. Съехавшая неизвестно куда мастерская по пошиву рубашек для пуэрториканцев и черных ("Кто еще станет покупать подобную дрянь?" — заметил Сева) оставила свой архив — рисунки, эскизы, модели.

Сева отыскал в "Йеллоу-пэйджес" (телефонном справочнике, англ.) раздел "Гэттинг рид офф" (служба ассенизации, англ.), а в нем — рекламы компаний по уборке мусора. Сравнив прейскуранты, он обнаружил компанию, чей сервис стоил чуть дешевле. Так научили его дяди. Сева позвонил и сделал заказ. Положив трубку, он важно объяснил мне, что вывезти мусор, особенно строительный мусор, из города — очень нелегкое дело. Что это очень недешево стоит. Что, например, похоронить человека в Нью-Йорке обходится дешевле, чем вывезти тонну строительного мусора. А дяди ему сообщили, что "мусорный" сервис в Нью-Йорке принадлежит мафии. "Мы должны успеть разрушить все последние перегородки до их приезда, до завтра, — заключил Сева. — Успеем?"

На следующий день они явились. Резко взвизгнув тормозами и лязгнув корпусом — так, что завибрировали стекла, — мусороуборочное чудовище остановилось внизу на Мэдисон. Большой человек в шляпе и синтетической куртке — розовое лицо бугристо и толстокоже, в руке воняет сигара, "человек-корова", подумал я, вес не менее двухсот фунтов, — сошел в сопровождении еще двух. Один — жилистый парень в клетчатой куртке и джинсах, с блондинистыми мелкими кудельками волос, падающими на шею. От него воняло едким потом. Второй — дубликат, чуть уменьшенная копия человека-коровы, но без шляпы.

Войдя, Корова пыхнул сигарой. Сева вежливо улыбнулся и, поправив очки московского интеллигента, сказал:

— Хэлло. Вы думаете, вы сможете забрать все за один раз?

— Я думаю? — Корова прошелся вдоль кучи, напрягшись, не выпуская сигары, схватил лампу дневного света и вытащил ее из кучи. — "Тэйк олл оф зэм" (возьми все, англ.), — бросил он своему уменьшенному двойнику. — "Йес, сэр!" — бодро вскрикнул двойник. Он и кудрявый взяли из мусора по лампе каждый и, грохоча железом, вышли. — Я тебе скажу, что я думаю, — Корова невесело поглядел на Севу. — Я тебе скажу… Я ожидал, что у тебя тут десять тонн вывозить, а у тебя вывозить нечего. — И, вынув сигару изо рта, он сплюнул на кучу. — Сегодня у меня нет времени заниматься твоим дерьмом, завтра ребята заедут и уберут.

— Но, мистер… мусор мешает нам работать, — сказал Сева.

— Я же объяснил, что завтра ребята уберут… — Корова вынул блокнот и в нем что-то отметил. Взяв сразу две лампы (у одной была повреждена обшивка, у другой вывалились внутренности), задев ими о входную дверь, Корова ушел. Возвратились "ребята" и забрали оставшиеся лампы. Танк, задребезжав стеклами в Севином окне, укатил.

— Шит! (дерьмо, вульг., англ.), — сказал Сева. — Мы теряем день. Если бы они забрали мусор сегодня, мы бы начали завтра ставить новые стены. Шит!

— Шит! — согласился я. — А зачем им лампы?

— Дневной свет они перепродадут. — Сева вздохнул. — Дяди советовали мне загнать дневной свет. Лампы, мол, в хорошем состоянии… Но кому я их продам? Надо знать людей, у меня никто их даром не возьмет… Ты заметил, как они похожи на мафиози? Настоящие… Те самые… — Голос у Севы был грустный.

Назавтра они не приехали. Чтобы занять время, мы стали сбивать штукатурку со стены в рабочей части лофта, где Сева предполагал разместить фотостудию. По плану он собирался сделать эту работу позже, не спеша, уже переселившись, живя в жилой части. И один.

Они появились через Два дня, когда мы уже отчаялись их дождаться и Сева собирался звонить, отменять заказ, чтобы вызвать другую компанию. Знакомо завизжав, тяжелый танк остановился на Мэдисон. Подбежав к окну, мы с Севой увидели, что с танка, как фрукты с дерева, упали на мостовую пятеро. Вооруженные лопатами и пластиковыми баками для мусора, они ввалились в лофт.

Коровы среди них не было. Предводительствовал ими кудлатый. Ясно было, что Корова слишком большой начальник, чтобы присутствовать при удалении нашего "мизерабл" (жалкий, англ.) мусора.

— Хэлло, бойз! — воскликнул Сева, довольный тем, что кучи, остановившие нашу работу, будут наконец ликвидированы.

— Фак ёр сэлф… (грязное ругательство, англ.), — тихо ответил кудлатый.

Я расслышал, что он пробурчал. И Сева расслышал. И понял. Но сделал вид, что не расслышал и не понял. Кудлатому Сева явно не нравился. И кудлатый не собирался этого скрывать. Ему не нравилась или Севина большая, начавшая лысеть голова, или Севины очки московского интеллигента, или его добродушное усатое лицо, или же его уменьшившееся в размерах после перехода с "Забарс" на супермаркет, но все еще заметное брюшко. Или кудлатому не нравилось все это вместе.

Они швырнули в мусор свои дряхлые пластиковые баки и стали неряшливо наполнять их. Пыль поднялась до потолка, и Сева с грустью поглядел на только что окрашенную им белую раму окна. Краска не успела высохнуть. Севе не терпелось иметь лофт. Сева спешил скорее начать работать фотографом.

Кудлатый вместе с уменьшенным двойником Коровы, взяв за ручки полный бак, ушли, привычно, но с натугой передвигая ноги. Сева обратился к улыбающемуся черному с лопатой (двое из пятерых были черными):

— А где ваш босс? Его что, не будет?

— Зачем тебе босс? — Черный с удовольствием оставил лопату. И улыбнулся еще шире. Черные всегда улыбаются, даже когда им невесело или когда вынимают нож. — Босс занят в другом истеблишмент… (учреждение, англ.) Есть сын босса.

— Худой блонд?

— Ага…

Они не спешили. Старались в основном двое черных. Волосы их побелели от пыли. Белые постоянно куда-то отлучались. Сева сказал мне по-русски, что для черной работы черных и взяли в организацию. Я согласился с ним, предположение показалось мне разумным.

Когда весь сыпучий мусор был убран, кудлатый пнул ногой каждый из останков швейных машин, сплюнул на них и прошел к окну. Там стояли мы с Севой. Сева со стаканчиком кофе. Кудлатый распахнул окно, высунулся и резко свистнул. Сидевший в кабине шофер взглянул вверх, на окно, согласно кивнул и отозвался душераздирающим звуком сотни автокатастроф, нечто вроде скрежещущей бетономешалки стало медленно поворачиваться внутри чудовищного танка.

— Вы думаете, она, — Сева, перегнувшись в окне, указал на чудовище, — перемелет металл? — И Сева заглянул в лицо кудлатого снизу вверх.

Кудлатый вынул из-за уха сигарету. Узловатыми пальцами он размял ее и возвратил за ухо.

— Она все перемелет, — сказал он, глядя на Севу. — Тебя, если надо, перемелет.

И кудлатый отошел.

В очках Севы Зеленича, бывшего фотографа "Литературной газеты", я увидел ужас. Стекла очков вдруг запотели, Сева быстро спрятал свой ужас. Он направился к единственной чистой поверхности в лофте — к старому раскройному столу — выписывать чек.

Вывоз мусора, как и было заранее договорено, обошелся Севе относительно недорого. Другие компании взяли бы с него дороже.

Юлиан Семенов

СИНДРОМ ГУЧКОВА (Версия-V)

1

Из Берлина Гучков воротился в Париж еще более осунувшимся, поседевшим, ощущая себя глубоким старцем, хотя не так давно сравнялось шестьдесят; женщины говорят — это не возраст". Впервые он почувствовал, что стареет, в девятьсот пятом, в ту именно ночь, когда японцы гнали его — в колонне русских пленных — к лагерю, что соорудили неподалеку от Мукдена. Он тогда вслушивался в голоса конвоиров, в их быстрый говор, поражался тому, как часто они смеялись и сколь уважительны были друг к другу, и сознание того, что пленные были чуть не на голову выше тех, кто гнал их за колючую проволоку, воспоминание о реляциях дальневосточного наместника про то, что "япошата будут разгромлены за неделю, решись они на высадку в Маньчжурии", словно невидимая тяжесть давили на плечи, рождая ощущение бессильной старости, которая и есть безвозвратность.

…Он ничуть не удивился тому, что в свое время так потрясло берлинскую эмиграцию: захват красными Владивостока был трагическим, но закономерным финалом освободительного белого движения. На тех певцов из лагеря шовинистов, что надрывались в излюбленных вайнштюбе, чайных и кафе, предрекая скорый взрыв русского народного духа, который сметет нечисть ленинистов-троцкистов с лица земли, смотрел с нескрываемо-горестным презрением; они платили ему тем же — ведь именно он, Александр Иванович Гучков, создатель партии "октябристов", глава ее ЦК, друг Витте и Столыпина, приехал в царскую ставку, чтобы понудить государя отречься от престола.

Поначалу Гучков пытался объяснять, что отречение Николая было единственным шансом спасти династию; доводов его, однако, не слышали — несчастные психи; кричали, что он сговорился с детьми Сиона, жидовский наймит, предатель святой Руси…

Эмигрировав, он было решил развернуть на Западе дело, совещался с Лианозовым, Манташевым и представителем Митьки Рубинштейна, деньги у нефтяников были, остались на счетах в "Креди Лионе" и "Барклайз банк" от сделок, заключенных на поставку снаряжения для армии еще во время войны, которую государь нарек "Второй Отечественной".

Однако каждый из партнеров тащил одеяло на себя — до боли привычные номера; будь ты армянин, мусульманин или еврей, но коли вырос и состоялся в России — это навсегда, невытравимо; до сих пор не могут понять, что пальцами можно указывать, но лишь сложенными в кулак — бить.

Списался с Терещенкой; тот ответил, что предпочитает обосноваться за океаном, надежнее: банки платят хороший процент; начал преподавать, на жизнь хватает, ничего не хочет, потому что понял — ничего не может.

Родзянко лишь похохатывал: "Да кто нас здесь пустит в бизнес, Александр Иванович? Сотрут в порошок… Крупное предприятие невозможно, а по малости не хочу мараться; думаю, хватит мелочишки, чтобы доскрипеть… Устал я ото всего, друг мой… И от окружающих устал, и от себя".

Пуатье, его давний друг — приезжал гостить в Россию, — посоветовал:

— Купите два-три дома, оборудуйте под отели — самое надежное вложение капитала.

— А самому сидеть за конторкой и выдавать ключи клиентам? — поинтересовался Гучков, побледнев от обиды.

…Когда британские друзья предложили вложить капитал в концессии, которые намеревались брать в нэповской России, Гучков ответил не сразу. Вернувшись домой, в который раз уже перечитал давешнее письмо от бывшего военного министра генерала Поливанова; засим ответил Лондону отказом.

— Почему? — спросили его. — Не верите прочности новой линии Ленина?

Гучков ответил с болью, превозмогая себя (лгать не любил, считая это нерациональным):

— Если Кремль узнает, что я состою с вами в паях, — откажет. Я ведь здесь — Гучков, там я — "враг трудового народа".

Англичане вежливо пошутили:

— Здесь вы "Хучкоу", мы не умеем выговаривать русские фамилии.

То и дело возвращался мыслью к поливановскому письму; порою, когда становилось скучно, читал о себе статьи в московской прессе: "вампир-капиталист", "ожиревший буржуа, ставленник Антанты"; просматривал газеты крайне правых эмигрантов: "наемник большевиков, губитель монархии, продажный франкмасон"; милюковский "Руль" исключил его фамилию из упоминаемых, будто его вообще не было; меньшевистский "Вестник" социал-демократов писал о нем с долей брезгливости, навешивая идиотские обвинения в участии в "Ложе Востока", тоже намекая на масонство, а эсеры кляли "буржуазной непоследовательностью"… Сплошной сумбур, клоака; трещат что сороки, хоть бы кто подумал о реальной программе на будущее.

…На деловые контакты с немецкими промышленниками решился тогда лишь, когда понял, что те всерьез завязываются на экономический блок с нэповской Россией: может, через них удастся помочь несчастному народу, инкогнито, конечно; хоть после смерти узнают; глядишь, помянет кто добрым словом. Впрочем, не помянут, у нас это не принято; не забыли б вовсе — и то слава богу.

Начал консультировать Круппа и банки; когда отказался брать за это плату, партнеры жестко заметили:

— Именно российские евреи утверждают, что "опасно давать бесплатные советы", господин Гучкофф… Деньги дисциплинируют обе стороны: и тех, кто платит, и тех, кто получает, — в случае чего сохраняется возможность вчинить иск…

Со своими говорить о том, как переориентироваться на деловые контакты с нэпом, не стал — бесполезно.

…Впрочем, в свое время с интересом присматривался к лагерям сменовеховцев и "евразийцев" Врангеля. Они были единственными, кто оценил поворот Кремля к Делу, когда Ленин провозгласил новую экономическую политику, признал капитал (не как объект уничтожения, но, наоборот, как реальность, включенную в систему восстановления России из разрухи), разрешил концессии, пустив в страну иностранцев, более того, он дал льготы справному мужику, надежде и опоре державы, и вернулся к теории Рынка — единственно возможному регулятору экономики; декретами страну не накормишь и не оденешь, утопия.

Решил было войти с ними в блок, придумал даже название новой организации "ДР", "Демократический реформизм", но, как обычно, вскорости случилось то, что отличало все либеральные начинания, — свары, интриги, подсиживания, доносы в эмигрантской прессе, оскорбления, неуемные шараханья из стороны в сторону.

…В Берлине его и застало известие, поданное в правых националистических русских изданиях под громадными шапками (впрочем, и в милюковских, казалось бы объективных, печатали так же), о том, что Кремль изгнал из правящей клики ультрарадикальную еврейскую группу ЦК во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Главные виновники русской трагедии, надменные "конструкторы" бунта, они действовали на деньги германского генерального штаба. Тогда им удалось обмануть доверчивый народ, теперь наконец все поняли, кто есть кто, пришло время постепенной реформации, ибо к лидерству пришли русские — Бухарин, Рыков и Калинин; впрочем, шовинисты Маркова-второго завели свою известную песню: "Бухарин на самом деле Торсун, бухарский еврей, отсюда и псевдоним"; они же утверждали, что и Джугашвили-Сталин иудейского племени, ибо все "швили" — евреи, детям известно.

…Именно тогда в отель к нему и позвонил генерал Бискупский, предложил "попить чайку"; Гучков знал ему цену — всегда рвался к камарилье Романовых; тем не менее, ощущая какой-то внутренний нервный подъем, согласился, пригласив к себе в "Адлон" (в Берлин наезжал часто, но лишь по делам, связанным с банковскими операциями, от политики отошел).

Бискупский приехал раньше назначенного времени, ждал в вестибюле, чуть не бросился лобызаться, хотя встречались всего раза два, знакомы были шапочно.

В кафе, когда принесли два стакана с "липтоном", Бискупский рассмеялся:

— Не зря, ох не зря про вас говорят, что чураетесь истинно русского, Александр Иванович! Хоть братец ваш держал чайную торговлю в Москве, но ведь норовил заморский товар продать! Про наш, отечественный, не думал, а он поароматнее любого аглицкого… Я-то полагал-с, что пойдем в русскую чайную, Кузнецов держит, чудо что за чай, самоварчик бы принес, а не скупердяйно-европейские стакашки, экономисты сратые! Тут недалеко, через Ост-Банхоф, по набережной, возле "Цоо", неужели не посещали?!

— Не последний раз видимся, — сухо ответил Гучков, — успеем еще…

Бискупский рассыпался мелким смешком, начал расспрашивать про семью, да что супруга, в здравии ли домочадцы, как дела, — сразу же пахнуло манерами агентуры охранки: те тоже начинали издалека, стелились мягкой соломкою, больше всего говорили поначалу о здоровье семьи, к делу переходили постепенно, как бы между прочим.

— Я связан временем, Василий Васильевич, — заметил Гучков, не ответив на бисерные вопросы генерала, — ваш звонок был неожиданным для меня… Программа расписана по часам, не взыщите… Так что, извольте к делу, вы ж ко мне по делу пришли?

— Ах, европеец, европеец. — Бискупский снова забисерил смехом, но глаза зло сузились. — Ладно, Александр Иванович, коли вы такой занятой человек, то я лишь вкратце изложу-с то, что, полагаю, небезразлично вам… Последние события в Москве вызвали необычайный подъем среди подвижников нашей идеи: лишь Соборная и Державная Русь может принести порядок в этот мир, свернувший с ума. Мы протягиваем вам руку дружества, предлагая разработку проекта — совместно с национал-социалистами — выступления против большевизма, ослабленного расколом, ибо Кремль теперь лишен наиболее опасного жидо-масонского детонатора.

Гучков пожал плечами:

— Не переоценивайте их силу, генерал. Зимний громили русские мужики.

— Верно! Не спорю! Но лозунги-с кто им в головы вбивал?

— Не считайте русский народ дураком, которого можно на лозунге взять, — устало возразил Гучков. — На лозунге "берут" дураков, а я таковым свой народ не считаю.

— Да ведь мы по-детски доверчивы, Александр Иванович!

— Значит, по-вашему, нация лишена разумного начала? Свойства к анализу? Возможности изучать ситуацию? Побойтесь бога, генерал! Нельзя с таким презрением относиться к великому народу, право.

— Считаете, что Октябрь был угоден не мировому Сиону, а нам, русским?

Увы… Мы ж все обещали, обещали, обещали… А дали что? Кукиш дали! Речи произносили, собою любовалися, собственными персонами упивались… Вот он и поднялся медведем, потому как большевики с эсерами посулили им землю отдать и фабрики… Вы мужика и так и эдак пужали поляками, жидами и финнами, а хлеб-то ему русский царь не давал, русский премьер, русский министр…

Бискупский вздохнул:

— Да уж не красным ли вы сделались, Александр Иванович? Вот эмиграция-с удивится!

Гучков положил на стол деньги, кивнув официанту, чтоб взял, поднялся и пошел к выходу, провожаемый услужливым кельнером — эти всегда помнят тех, кто на чаевые щедр и за столом вальяжен.

…Назавтра после встреч с директором "Дрезденского банка", генералом Гофманом и представителем крупповского концерна Гучков и вовсе забыл думать про Бискупского — слишком серьезны были собеседования и неожиданны прогнозы на происходящее в России… Однако же вечером, когда его затащили в кафе, где обычно собирались русские (даже здесь несли друг друга, каждый столик во вражестве к соседнему; до боли знакомая поножовщина, эмиграция ничему не научила), Гучков сразу — явственно и близко — увидел зал Таврического дворца, Государственную думу, крайне правые ряды ее, где сидели националисты — Марков-второй, Замысловский и Пуришкевич, великодержавные вожди, получавшие полицейские ссуды на свои съезды и издания, охранявшиеся жандармерией; услышал слова Пуришкевича, произнесенные им сразу же после того, как Гучков закончил свой яростный антиправительственный доклад по бюджету военного министерства на девятьсот девятый год.

Пуришкевич — в остроумной безжалостности не откажешь — грохотал тогда:

— Выступление депутата Гучкова — прекрасный образчик революционного младотуречества, попытка оклеветать нашу доблестную армию, оплот европейского спокойствия и мира. Господин Гучков весьма радует наших врагов, открывая им те раны, которые известны нам, русским, но о которых надлежит говорить в четырех стенах, с глазу на глаз, чтобы не выносить общее горе на суд поганой европейской гласности… Его речь — это открытый вызов высшим правителям, которые единственно и радеют о мощи и духе наших витязей. Только фразеры и люди чуждой крови норовят вынести сор из избы, дабы опорочить наше общество и его Верховного Водителя, выражающего народные чаяния и надежды! Мы, правые, можем обратиться к Гучкову и сказать: "Александр Иванович, не нужно нам вашего хлопчатобумажного патриотизма, сохраните нам, будьте милостивы, наш старый, истинно русский патриотизм!"

Гучков и поныне слышал в себе тот ответ, что он немедленно дал Пуришкевичу:

— Господа, кнопка нажата, лозунг дан, вышел приказ по армии, или, лучше сказать, по сотне — ввиду ее малочисленности, поэтому, видимо, слева начнут острить: "По какого рода сотне"?! Депутат Пуришкевич обвиняет нас в том, что мы назвали вещи своими именами, когда говорили, что во главе округов стоят неспособные вожди. Едва ли мы виноваты, называя вещи своими именами. Скорее виноваты те, кто держит этих неспособных вождей. Одно из двух: или правительство должно признать, что эти вожди находятся на высоте своего положения, и вступиться за них против брошенных нами обвинений, или оно признаёт, что обвинения правильны, и, таким образом, должно с ними расстаться. Депутат Пуришкевич говорит: "Вы разбиваете веру, вселяете безверие, а Русь без веры не может существовать!" Но есть вещь худшая, чем безверие! Это худшее — ложная вера! Так вот, ложную веру мы будем разрушать всюду, где только обнаружим ее. "Хлопчатобумажный патриотизм" — сказал член Государственной думы Пуришкевич, повторяя остроту, затасканную и засаленную в газетенках типа "Гражданина" князя Мещерского или "Русского знамени" черносотенца Дубровина. Чего же мне не могут простить эти господа? Чтобы дать им материал для новых острот, я добавлю: я не только сын купца, но и внук крепостного крестьянина. В моем "хлопчатобумажном патриотизме" заложен патриотизм черноземный, мужицкий, который знает цену таким барчукам-помещикам, как вы, господа Пуришкевич, Марков-второй и Замысловский!

…И вот в том кафе, куда затащили Гучкова, юнец из "Союза Михаила Архангела" — люди генерала Бискупского — прилюдно плюнул ему в лицо; Гучков вскинулся, чтобы дать негодяю пощечину, но тот сноровисто ударил его в под-дых, свалив с ног; Александр Иванович поднялся с трудом, опираясь на палку (нога, искалеченная во время англо-бурской войны, опухала все больше); мерзавец снова ударил в поддых, и снова Гучков упал; собравшиеся причитали, выкрикивая что-то про "черную сотню"; парень усмехнулся: "Мы не сотня, мы теперь мильон"; с этим и вышел; только тогда Александр Иванович ощутил запах его слюны — затхлый, гнилостный; так всегда пах доктор Дубровин, создатель "Союза русского народа", точно так же несло и от Бискупского.

Именно тогда Гучков окончательно ощутил себя бессильным старцем: раньше-то за словесное оскорбление звал на дуэль — и Милюкова звал, и подполковника Мясоедова, жандарма и германского шпиона; а этого бритого под скобку, в черной косоворотке, не позовешь, он попросту не знает, что это такое; понятие "честь" неведомо ему, он исповедует наглость силы.

…В поезде купил ворох газет; попалась на глаза статья о Гитлере из Мюнхена, возглавившем национальный социализм; приводились цитаты из его речей; в перечне тех, кто идет за ним, Бискупский; черно-коричневые против красных; вот он, Апокалипсис, немецкий "Михаил Архангел"; взбесившиеся наци теряют разум и верят только истерическому Слову; реальность, то есть Дело, на котором и состоялся его крепостной дед, ставший купцом первой гильдии, отходит на задний план.

…Приехав к себе, Гучков нашел записку жены: "Унеслась в Ниццу, приболела Верочка, жду тебя там".

Верочка, Верочка, доченька любимая, горе ты мое… За что такое? Или дети всегда выбирают путь, противный духу отцов?!

В квартире было сумрачно, ставни закрыты; судорожно вдохнул терпкий аромат яблок — каждую осень Машенька раскладывала их на подоконниках множество (в России покупала только антоновку) — и крепенькие они до осени, и хранят в себе горчинку, в чем-то даже миндальную; трагический запах этот придавал дому тонкий флер артистизма.

В жену свою, урожденную Зилотти, с которой прожил чуть не четверть века, был до сих пор влюблен; из поразительной семьи; братья — Сереженька, адмирал, и Санечка, профессор консерватории, — к сестрам своим, Машеньке и Вареньке, относились с нежностью; связывало их совершенно особое дружество, ибо, живя в столице, в обстановке скорпионьих завистливых интриг света, они замкнулись в своем тесном мирке; музицировали, устраивали литературные журфиксы, выходили редко — когда семья дружна и живет общими интересами, счастья на стороне не ищут.

Потому, видно, не в силах расстаться с сестрою, Машенька сосватала Николая Гучкова, брата Александра Ивановича, за Вареньку; в свете шутили: "Московский городской голова Николай Гучков и гласный Петербургской думы Александр имеют за собою русский флот и музыку — вот оно, ядро заговора; не хватает лишь гвардии, чтобы выйти на Сенатскую площадь…"

…Гучков бросил легкое пальто на кресло, стоявшее в гостиной, прошел к себе в кабинет, снял пиджак, расстегнул сорочку лионского полотна, взял со стола чернильный карандаш и, по-мальчишески помуслив его, нарисовал кружок под левым соском, где глухо ворочалось сердце; сразу вспомнил лицо Саввушки Морозова; он тоже — перед тем, как пустить в грудь пулю, — нарисовал кружочек, чтоб не было промаха: если выживешь, обсмеют, уничтожат презрением.

Достав из ящика стола револьвер, Гучков сноровисто приставил его к груди, не в силах заставить себя забыть страшное лицо берлинского черносотенца с сальными волосами и мерзкий запах его белой, истеричной слюны — как с такой постоянной, унизительной памятью глядеть в прекрасные глаза Машеньки?! Нахмурившись, снял опухший палец с курка, отложил револьвер и подвинул к себе стопку тонкой, с крахмальной синевой, бумаги.

"Манечка, не суди меня строго, но иначе поступить я не мог. Человек имеет право на любовь тогда лишь, когда он уважает себя и верит в то, что может быть защитником той, кого почитает за свою Богом данную судьбу. Я не могу более быть тебе защитником, ибо изверился в себе, увидав себя не в зеркале (оно жалостливо), а со стороны, отрешенно и безразлично, как мы глядим на несчастных стариков, что греются в сквере, наблюдая за тем, как парижане играют в свои дурацкие, по-детски беззащитные "були".

Гучков положил перо на папье-маше, тяжело поднялся из-за большого письменного стола, сосредоточенно, словно бы выполняя чью-то волю, подошел к книжному шкафу, открыл дверку, достал книгу и, открыв страницу — сразу же попал на нужную, чудо какое-то! — понял, отчего он хочет найти именно это: когда он вернулся домой после своего первого открытого обвинительного выступления, Машенька и маленькая Веруша — нежность, доченька, любовь — ждали его в дверях; лицо Машеньки было тогда поразительной красоты, глаза сияли, ручки стиснула на груди: "Санечка, ты надежда этого несчастного народа! Ты, один ты! Ко мне телефонируют беспрерывно, поздравляют, благодарят, только ты можешь защитить этих несчастных, больше некому…"

…А говорил он тогда, собрав ЦК своей партии, вот что:

— Октябризм вышел из недр либеральной оппозиции, сложившейся вокруг местного земского самоуправления в борьбе против реакционного курса, который был принят правительством с конца шестидесятых годов… Ядро нашего "Союза 17 октября" организовалось в трудное время — ноябрь девятьсот пятого, сразу после того, как был дарован манифест о свободах и Государственной думе, в момент, как нам тогда казалось, перехода от неограниченного самодержавия к конституционному строю… Октябристы решительно отмежевались от безудержного радикализма и социалистических экспериментов, став на сторону власти. Но по мере того, как опасность переворота отходила в прошлое, начали поднимать голову те элементы, которые во все века отличались короткой памятью. В минуту грозной опасности, перед возможным возмездием за свои грехи, они вроде бы исчезли. Но теперь они вновь выползли из щелей. Где ж они? А они вновь среди дворцовой камарильи, тех темных элементов, вроде Распутина, которые и в прежнее время грелись возле гнойников русской жизни, — именно среди них рекрутирует свои ряды возрождающаяся реакция. Реакция, органически связанная с русским абсолютизмом, вновь захватила те позиции, которые, казалось, были ими утеряны. Человек, который с ними мужественно боролся и был ими свержен, Петр Столыпин, сделал меланхолическое замечание журналисту: "Ошибочно думать, что русский кабинет есть власть. Он — только отражение власти. Нужно знать всю совокупность давлений и влияний, под гнетом которых ему приходится работать…"

Официальными оплотами реакции стали правое крыло Государственного совета и организация объединенного дворянства. А это влияет на неустойчивые элементы общества, которые издавна привыкли сообразовывать свой курс с господствующим направлением. И родилось тяжкое ощущение двойственности: с одной стороны, Манифест о свободе вроде бы не отменен, обещания демократизации не взяты назад, но, с другой стороны, в недрах этой же власти усиливаются те элементы, которые никогда не скрывали своей ненависти к новому политическому строю. Попытка борьбы Столыпина против них окончилась его поражением задолго до его физической смерти… Всем памятно, как проводились выборы в четвертую Думу: правительством была устроена грандиозная фальсификация выборов… Поэтому результаты успеха реакции не замедлили сказаться: иссякло государственное творчество, власть сковал паралич, начались интриги, личные домогательства, ведомственные трения. Государственный корабль потерял курс. Не внушая к себе ни доверия, ни симпатий, власть не может внушить к себе даже страха. То злое, что она творит, она творит шарахаясь, без разума, какими-то рефлекторными судорожными постановлениями и актами… Ныне в торжественных случаях произносятся старые, всем знакомые слова, но им не верят ни сами ораторы, ни слушатели. Развал центральной власти привел к дезорганизации властей на местах. Местная администрация довела свой произвол до невероятных пределов, переходя подчас в безумное озорство. Каков же исход того кризиса, через который мы проходим? Все сходятся на одном — грядет катастрофа.

Попытка октябризма примирить общество и власть кончилась провалом. Но мы обязаны признать историческую необходимость этой попытки в такой же мере, как и отдать себе отчет: такая попытка ныне невозможна более. Мы стоим лицом к лицу не с той властью, с которой договаривались семь лет назад, в пятом году. Договор нынешней властью нарушен, если не разорван. Грядет эра реставрации, то есть ликвидации всех демократических реформ.

Сановники, озабоченные лишь собственной карьерой, готовят государственный переворот.

Ценой покорности и малодушных уступок, возможно, удастся купить отсрочку под условием не прикасаться к государственным делам, а замкнуться в повседневных мелких проблемах. Но это было бы политическим самоубийством, сопровождающимся гниением государственной власти… Мы, Государственная дума, должны взять в свои руки дело защиты русской свободы! Когда-то, в дни народного безумия, мы подняли отрезвляющий голос против эксцессов радикализма. Во дни безумия власти мы обязаны сказать этой власти серьезное слово предостережения: нашему терпению пришел конец! Нельзя оставлять монополию оппозиции за радикальными и социалистическими элементами, ибо это создаст утопию, будто власть борется именно против них, тогда как она сражается против самых разумных и умеренных требований русской демократии. Перед грядущей катастрофой именно мы, имущие, буржуазные классы, должны сделать последнюю попытку образумить власть, ибо на нас в случае потрясений обрушится первый удар. Кто явится нашим союзником в этой борьбе за демократические реформы? В пределах наших задач и средств борьбы мы примем любую помощь. Никогда еще революционные организации, добивающиеся насильственного переворота, не были так разгромлены! Но русское общество никогда еще не было так революционизировано, как сейчас, — действиями самой власти, вера в которую теряется с каждым днем! Историческая драма заключается в том, что именно мы обязаны защищать идеологию монархизма — от самого монарха, церковь — от церковной иерархии, армию — против ее вождей, авторитет правительства — от самого правительства. В стране царит состояние апатии, уныния и неверия, а отсюда — один лишь шаг к отчаянию, что есть сила громадного разрушительного действия, и да отвратит Господь эту страшную опасность от нашего отечества!

…Гучков медленно закрыл рукопись, поставил том на место, посмотрел задумчиво на письменный стол, заметив лишь один револьвер, все остальное как бы исчезло, слилось в одно зелено-серое пятно; почему такой странный цвет, подумал он; впрочем, понятно: сукно и пресс-папье; сознание вычленяет главное; револьвер — это заключительная точка. Но сначала я должен понять, отчего же то, что я прочитал сейчас, что было Откровением России, а отнюдь не Гучкова, свершилось? Отчего ко мне не прислушались? Нет пророка в отечестве своем? Или над нацией тяготеет неотвратимый, периодически повторяющийся рок? Кто противостоял мне? Почему? Какой политик оказался сильнее меня? Или обстоятельства, что всегда сильнее людей?

Сильнее его, Гучкова, были не обстоятельства, но мыши, ибо каждое общество составляют Личности, коих разительное меньшинство, и чиновные мыши, объединенные в силу, разъедаемую изнутри постоянными противоречиями, но тем не менее мощные своей направленной массой.

…Он вернулся к столу, бессильно обвалился в кресло, сидел несколько мгновений недвижно, а потом, превозмогая тяжесть в руке, потянулся к револьверу…

2

Степан Петрович Белецкий, служивший незадолго до февральского переворота товарищем министра внутренних дел, мучительно долго раздумывал, прежде чем принять кардинальное решение: на кого ставить в каждодневной борьбе за жизнь? А ставок было две всего лишь: либо Распутин, либо Гучков.

Будучи кадровым жандармом, Белецкий знал про всех мало-мальски заметных русских все, абсолютно все.

…Не прошло и двух лет после того, как он прочел донесение агента "Кардин" — критически мыслящий журналист, внедренный им в среду левых октябристов, — в котором тот изложил содержание скандальной, но до ужаса правдивой речи лидера октябристов Гучкова, после того как речь была доложена в сферах и поступило высочайшее повеление на постоянное, особо пристальное наблюдение за "младотурецким мерзавцем, которого вешать надобно, а не в Думу пускать" (говорила так не какая-то дама, а государыня), — грянула война, и все, что предрекал Гучков, сделалось трагической явью.

Однако же вместо того, чтобы немедленно привлечь Гучкова к работе в правительстве, секретной полиции было приказано не спускать с октябриста глаз денно и нощно, записывая каждый его телефонный звонок, любую встречу и выступление, пусть даже и не публичное; разговоры в салонах также должны фиксироваться.

Понимая, что не министерства, но именно Гучков и подобные ему купцы и промышленники будут в состоянии повернуть ход кампании, снабдив армию орудиями и снарядами, Белецкий, тем не менее, пришел к выводу, что целесообразнее — во всяком случае, на данном этапе — быть с Распутиным и теми, кто его окружал: сиюминутность выгоды — очевидна, а там — видно будет: искусство политики не в том, чтобы входить в блок, но, наоборот, в том, как выходить из него, создавая при этом качественно новый.

Донесения, что шли от агентуры, Степан Петрович анализировал с карандашом в руке, хотя отметок не делал: карандаш лишь организатор мысли, только дурни им пользуются, оставляя собственноручные пометки; грифель может быть некоей формой единения текста с памятью; когда им ведешь по строкам, каждая фраза отлагается навечно.

Белецкий, однако, знал значительно более того, что доносила агентура, ибо с тех пор, как любимец государя Хвостов — с подачи Распутина и Вырубовой — сделался министром внутренних дел и пригласил Степана Петровича своим заместителем, он повел себя совершенно иначе, не так, как действовал раньше, исполняя должность директора департамента полиции.

Тогда, с девятого по двенадцатый год, он, тщательнейшим образом изучая донесения коронных осведомителей, был в курсе всего, что происходило в среде революционной эмиграции, знал настроения Плеханова, Ленина, Чернова, Гоца, Троцкого, Либера, Савинкова, Чхеидзе, Кропоткина, Жордании, Засулич, держал руку на пульсе тех настроений, которые царили в среде подполья, постепенно подбирался к наиболее крупным журналистам, имевшим вес в ведущих газетах обеих столиц, постоянно контактировал с националистами во главе с Пуришкевичем, Марковым-вторым, Замы-словским и доктором Дубровиным, передававшими ему материалы, собранные членами их "черных сотен" не только на революционеров, но и на кадетов и октябристов, а равно на всех юристов, банкиров, писателей, врачей еврейской национальности, и наивно полагал, что был в курсе всего того, что надлежит знать главе секретной полиции Империи.

Однако после того, как министр Алексей Николаевич Хвостов пригласил его в заместители, они и провели рискованную операцию, осмелившись подкрастся к любимице государыни фрейлине Вырубовой, через нее вошли в агентурные отношения со святым старцем Григорием Ефимовичем Распутиным, при этом наладив за ним постоянное филерское наблюдение, окружив осведомителями и слушая все его телефонные разговоры с Царским Селом. Вот тогда-то они с ужасом поняли, кто по-настоящему правит Россией. И в результате всего этого Белецкий разработал план, по которому именно Распутин должен был стать неким агентом влияния не на кого-нибудь, а на августейшую семью.

Понимая друг дружку без слов, Хвостов и Белецкий отдавали себе отчет в том, что Россию в революцию толкает именно государыня, послушная Распутину, и подвластный ей Помазанник Божий, а никак не эсеры Керенского, большевики Ленина, радикалы Троцкого или меньшевики Плеханова. В этом смысле они были совершенно солидарны с Гучковым, хотя продолжали следить за каждым его шагом, телефонным разговором и конспиративной встречей, докладывая государыне — в Царское Село, и Помазаннику — в могилевскую ставку данные филерского прослеживания и донесения агентуры, роившейся вокруг лидера октябристов, убежденного приверженца монархии и противника всех и всяческих революционных идей.

Они знали, что любая попытка представить высочайшим особам Александра Гучкова объективно и честно чревата немедленной отставкой: государь верил только тем, кому верил; государыня вообще не верила никому, кроме Распутина, а тот вертел свои финансовые дела с петербургской группой финансистов и промышленников, Гучкова тяжело ненавидел за его речь в Думе, произнесенную против него, старца. При упоминании имени "Саньки" белел лицом и тянулся к рюмке мадеры, несмотря на явственное неудовольствие фрейлины Вырубовой.

Поэтому — после тяжелых размышлений — Белецкий поставил на то, чтобы спасать монархию, манипулируя именно Распутиным. Он был вынужден отдать на закланье Гучкова, к которому испытывал горячую симпатию как к человеку безусловно честному и высокоидейному.

Однако он недооценил Распутина: у того порою глаза начинали калиться, становясь красными, будто у вампира какого, и в комнате начинало тихонько гудеть, словно провода пропускали под высоким — не тронь, а то сожжет — напряжением.

— Милай, милай, дорогой Степан Петров, ты с "хвостом" (так именовал министра внутренних дел) меня обмануть норовишь! Таитеся вы от меня, тайну в себе прячете, Саньку Гучка в обиду не даете, а он по фронтам шландаить, там пульки летают, а с какой стороны — кто угадаить?! Я! Один я! Уж не меня ли вы опасаетеся, голуби?!

— Григорий Ефимович, вы же знаете мою натуру, — отвечал Белецкий, — я чту закон, живу законом и проверяю им каждый свой поступок, только потому государь и благоволит ко мне, да и вы сердечны… И вы и я одному делу служим, Григорий Ефимович, право…

Распутин чувствовал, когда жать, а когда отойти, спрятать когти до времени, — знал цену Слову, особенно ежели был трезв и не страдал с тяжкого похмелья.

Вскоре Белецкий узнал от секретаря министра Граве (тот был его личным осведомителем), что Распутин вызвал утром Хвостова на конспиративную квартиру, где получал свой ежемесячный оклад содержания от полиции; беседовали сорок минут; по возвращении Хвостов приказал соединить его с министром промышленности и торговли князем Всеволодом Николаевичем Шаховским; сговорился о встрече — в ресторане "Франция".

Наладить прослушку беседы двух сановников — дело техники; "забота о безопасности; грех не оградить от террористов".

Через два часа после того, как министр Хвостов и князь Шаховской изволили откушать, Белецкий уже знал, о чем шла речь: "Поскольку Гучков ни с какой стороны не уязвим, вертит военно-промышленным комитетом, взяток не берет, радеет о снабжении армии снарядами, пушками и патронами, мотается по фронтам, бесстрашен, не пора ли, князь, поглядеть на заводах, особенно таком, как Путиловский, всю отчетность, бухгалтерские книги, сальдо с бульдой, как говорится?" — "А каков смысл? — поинтересовался Шаховской. — Важно, чтоб снаряды поступали в окопы, Алексей Николаевич…" — "Смысл очевиден: щелкнуть по носу, чтоб не смел задирать тех, кого столь высоко ценят Высочайшие Особы. В сальде с бульдой не может не быть дефекту, только тот не ошибается и не хитрит, кто не работает. Всякая карта против Гучкова будет угодна Священной Особе государя-императора, он не забудет такой услуги, князь… Вы же знаете, — добавил "X." (фамилию министра внутренних дел агент расшифровывать не решился, молодец, башковитый), — как государыня любит порядок и соблюдение абсолютнейшей, в любом деле, отчетности. Разве вам не угодно показать ей, сколь требовательно ваше министерство к соблюдению параграфов и инструкций, без коих ни одно государство не может нормально функционировать?"

Поскольку позиции князя последнее время были неустойчивы — города голодали, продуктов в лавках не было, орудия на фронт поступали с перебоями, — Хвостов нажал на больную мозоль. Министр промышленности и транспорта сдался, пообещав отправить на Путиловский завод и еще два оборонных, опору и надежду Гучкова, свою ревизионную комиссию, пригласив, в нее чиновников министерства финансов, а также военных и государственных контролеров.

…Через неделю Белецкий получил очередные донесения агентуры о Гучкове; запросил в особом отделе департамента полиции перлюстрацию всех корреспонденций опального промышленника; тот знал, что его пасут денно и нощно, телефона опасался, прерывая особо откровенных — "это не для аппарата, побеседуем при личной встрече"; умел отрываться от филерского наблюдения, словно какой Распутин или Савинков, — в России неважно, правый ты или левый: есть приказ начальника водить — и за царем станут наблюдать, о премьере и говорить нечего, в империи все подконтрольны, а уж за исполнительной властью нужен глаз да глаз!

Просмотрев записи всех разговоров Гучкова, письма, рапорты филеров о встречах промышленника, кои удалось зафиксировать, Белецкий не нашел чего-либо нового: настроений своих Александр Иванович не считал нужным скрывать, но был особо тщателен в формулировках, зная, как чутко реагирует Двор на Слово (однажды в кругу самых близких пошутил: "Как был бы счастлив государь, если бы можно было декретом довести словарный запас нашего языка до того количества, коим владеет его августейшая половина").

Поскольку агентура департамента полиции пронизывала всю страну сверху вниз и справа налево, Белецкий вытребовал данные о том, кто из особо доверенных агентов работает на тех военных заводах, которые ныне подвергнуты контрольным министерским ревизиям. Получив список, уточнил: не пересекались ли когда пути агентов с Гучковым? Ему ответили, что миллионщик давно знаком с "Кузнецовым", переписывались в девятьсот девятом, когда Александр Иванович выступал в Думе по военному бюджету.

Белецкий пригласил полковника Михаила Степановича Комиссарова, который ныне денно и нощно пас Распутина, составляя для Белецкого и министра Хвостова отчеты о связях "старца", кого тот готовит к продвижке в министры, сколько за это берет и как часто посещает Царское Село.

Белецкий верил Комиссарову, как себе, относился к нему с глубоким уважением, потому что тот прошел школу работы у истинных блюстителей порядка — министров Плеве и Дурново; блистательно провел операцию по напечатанию в тайной типографии департамента полиции погромных антисемитских прокламаций, обращенных к "простому люду": "Кто виноват в вашей нищете и горе? Жиды и франкмасоны, продающие матушку-Русь иноземному капиталу! Кому дорога Соборная Россия — на бой против супостатов!" Каким-то образом премьер Витте узнал об этом — не бурцевские ли дружочки постарались, эсеры в таких делах доки, — начался скандал, Комиссарова из столицы убрали, но удалось сохранить в резерве, продолжая при этом повышать в званиях и не обходя внеочередными наградами.

Поэтому Белецкий придвинул именно Комиссарова к главному средостению империи, где решались судьбы державы, — к Распутину, ибо слово старца было для "мамашки" законом: истерическая дура слепо выполняла любое указание хлыста, бравшего — в свое время — уроки у вальяжных преподавателей магнетического гипнотизма.

(Поначалу Хвостов и Белецкий стелились перед старцем, содержали для него мотор с шофером, оплачивали все счета, получая взамен информацию о настроениях в царской семье, постоянно надеясь на то, что хлыст продвинет Хвостова на пост премьера, а Белецкий займет главный жандармский трон. Однако Распутина тайно от полиции перекупили — сначала он стал двигать Щегловитова, бывшего министра юстиции, доказавшего свой патриотизм постановкой дела Бейлиса, который вроде бы православного ребенка зарезал и кровь из него высосал; процесс с треском провалился, но это лишь укрепило сферы в привязанности к аскету в очках без оправы, с хохолком над узким лбом и скуластым лицом интеллигентного садиста. Против Щегловитова, однако, восстали военные, справедливо полагая, что союзники не поймут такого рода назначения, — и так отказывают в кредитах из-за евреев, которых эвакуировали из прифронтовой зоны, а в городах поселиться не разрешили. Самый блистательный министр империи Кривошеин был уволен в отставку, подслащенную жалованием графского титула, за словесную вольность: "Нельзя все наше будущее строить на одном только земледелии… На этом мы далеко не уедем… Евреи встряхнут сонное царство и растревожат изленившееся на покровительственной системе русское купечество, быстро создадут конкуренцию там, где безраздельно господствуют несколько фирм, и заставят переходить от старозаветных приемов хозяйства к более совершенным… Нельзя вести войну сразу с Германией и еврейством… Неотложно необходим демонстративный акт по еврейскому вопросу… Допущение евреев в города полезно не только с политической, но и с экономической точки зрения…")

Когда Щегловитова отвели, Хвостов и Белецкий уверовали, что пришел наконец час их торжества. Но чертов старец решил двигать в премьеры Бориса Штюрмера, несмотря на то, что тот носил немецкую фамилию…

Тогда-то Хвостов и сказал Белецкому: "Хватит! Скажите Комиссарову, что старца надо убирать! Пользы от него никакой!"

Приказ министра Белецкий выслушал молча, пообещал начать операцию, но Комиссарова не торопил, наоборот, вступил с ним в заговор с целью старца спасти — глядишь, ему, лично ему, пригодится.

И вот — комбинируя судьбы империи, словно партию на шахматном столе, — Степан Петрович попросил полковника встретиться с агентом "Кузнецовым" и поручить ему написать письмо Гучкову о том, как проходит ревизия на заводе, как она мешает производству, тормозит работу и грозит карами тем патриотам, которые делали и делают все, чтобы наладить снабжение фронта артиллерией и снарядами. Что "Кузнецову" писать и каким стилем, Белецкий знал, ибо успел навести справки о том, как развивается работа министерской комиссии. Впрочем, и справку-то наводить не надо было: все ревизорские контролеры на одно лицо — кровь будут пить месяцы, а то и год, проку никакого, только вред, отдадут самых сметливых и ловких под суд, начнут двигать вверх послушных дураков, набивших руку в составлении парадных отчетов, конец делу…

— Вам надобно внушить "Кузнецову", — напутствовал Комиссарова Степан Петрович, — чтоб он бесстрашно и смело написал всю правду, самую горькую и отчаянную. Пусть пишет так же старательно, как свои статейки и литературные обозрения "Земщины"; да, да, пробавляется, под псевдонимом, понятно, каждый несостоявшийся политик всегда подлипает к изящной словесности, закономерность. Сочинить надо так, чтобы Гучков, имеющий прямую информацию от Путилова, тем не менее ответил: не просто наш обычный плач и стон без какой-либо программы, но просьба о совете — "под угрозой оборонная мощь империи". На это Гучков не сможет не агукнуться, патриот, причем с большой буквы, именно так, ежели смотреть правде в глаза.

Через три дня Белецкий прочитал черновик письма "Кузнецова" и, одобрив в принципе, сделал ряд необходимых поправок и добавлений, чтобы придать картине еще больший драматизм, безнадежность и ужас по поводу того, что может случиться с поставками армии, если Александр Иванович не посоветует, как надобно поступить.

И Гучков откликнулся. Что и требовалось доказать!

Письмо это Белецкий начал читать, ощущая сердцебиение, ибо от содержания этого послания во многом зависела та стратегия, которую он мог принять или отвергнуть. Говоря иначе: убирать старца и переориентироваться на Гучкова или же продолжать прежнюю линию — делать ставку на треклятого ублюдка, пьяницу и бабника, слово которого стало в последние месяцы непреложным законом для августейшей фамилии.

"Милостивый государь, Станислав Феликсович!

Письмо ваше, полное отчаяния и горестной скорби по нашей несчастной России, получил лишь вчера поутру. Весь день был занят по военно-промышленному комитету, а москвичи — во главе с Поплавским и Рябушинским — люди требовательные и ушлые, ничего не оставляют без самого пристального изучения (и слава Богу!). Посему отвечаю сегодня и вечерней же почтой отправлю вам в северную столицу.

Вы пишете, что контрольная ревизия министерств не только нарушила график работы тех цехов, кои вы возглавляете как инженер-технолог, но в равной же мере задела и фроловские мастерские, и всех путиловцев и мюллеровцев, ваших поставщиков и партнеров.

Что ж, вторжение в производство министерской бюрократии, которая обладает правом последнего слова, — явление повсеместное. Отсюда и трагедия наша, отсутствие снаряжения на фронтах и перебои с продуктами и товарами в тылу.

Вопрос ваш — "Как можно объяснить этот произвол?" — представляется мне в определенной мере наивным. Видимо, вы живете своим делом, а посему не имеете времени внимательно оглядеться окрест себя: имеющий глаза да увидит!

Вы пишете, что сановники из контрольно-ревизионной комиссии цепляют любую мелочь, требуют отчета по каждой копейке, но совершенно не интересуются главным: сроками продвижения бумаг на заказы через министерства, многомесячные "хождения" документов по чиновным кабинетам, "бесконечные согласования" с департаментами и ведомствами и, как следствие, срыв поставок на фронт, глухой ропот солдатской массы, ярость рабочих, чем не могут не пользоваться социалистические агитаторы типа Керенского, Чхеидзе, Ленина и Троцкого.

Вы правы по всем пунктам, только не вините Керенского и Чхеидзе. При всей моей к ним холодности, право, корысти в их агитации нет: они борются с идиотизмом бюрократии теми методами, кои им привычны.

Дело в том, что ни в основных законах империи, ни в правилах по составлению смет нет точно сформулированного слова о том, что такое бюджет, реальная бухгалтерия и кредит. А коли проявите настойчивость, то забудьте про наш двадцатый век и отправляйтесь-ка, батюшка, в век девятнадцатый, во времена блаженной памяти государя Александра Второго-Освободителя, к папкам сенатора Татаринова! Именно им были составлены, коли не изменяет память, в шестьдесят втором (или третьем?) году сметные правила. Лишь в этих документах вы и найдете определение того, что есть государственная роспись: "сумма всех подлежащих казне расходов данного года и всех источников для их покрытия". Расходы есть, а вот как быть с доходами? Не было этого у Татаринова. Нет и сейчас, ибо доход создается покровительством делу, здоровой конкуренцией, свободой предпринимательства, гибкой таможенной и налоговой политикой, которая не губит сильных в угоду бездельничающим, а, наоборот, поддерживает тех, кто может и умеет трудиться. Татаринов предлагал образовать единую государственную кассу доходов — еще полвека тому назад. Так ведь не дали такую кассу образовать! Замучали департаментские крысы и столоначальники, погубили идею. А почему? Да оттого, что абсолютистская власть и тогда не хотела выпускать из монарших рук займы, кредиты и тарифы на железных дорогах; цены на водку всегда были в руках министра финансов, и он бессовестно и постоянно повышал цену на этот монопольный продукт, как и на игральные карты — кто из нас откажет себе в удовольствии сразиться в "дурака" или "Акулину"?!

Когда родилась Дума, мы получили право обсуждать лишь сорок три процента бюджета, остальные суммы были "забронированные", не говоря, ясно, про суммы министерства Двора и десятимиллионный фонд министра финансов, подотчетный лишь государю.

Вы прекрасно пишете: "Бесстыдство всемогущей бюрократии, представляющей четыре министерства, выражается в том особенно, что они мучают нас вопросами: на основании какого законоположения или предписания совершена та или иная трата? Ревизоры, терзающие нас, похожи на палачей инквизиции, иначе их не назовешь". (Читая гучковский ответ, Белецкий улыбнулся, подумав: "прекрасно" писал я, а не "Кузнецов". Эту фразу я сочинил, "Стасик" кошку назвать кошкой страшится, витиеват, "борец исподтишка".) Но поднимите материалы думских заседаний, посмотрите, сколько приходилось нам и кадетам сражаться с министерскими оболтусами! Так же, как и у вас в заводе, нам приходилось заниматься не живым делом, а тратить месяцы на то, чтобы убедиться: законен этот акт министерства или нет, а в министерстве внутренних дел — в одном лишь министерстве! — существует свод "легальных титулов" (иначе говоря, "нормативных актов") в тысячу с лишним страниц! Можете себе представить такое?! А министерств у нас тринадцать — страх господень сколько! Значит, надо изучить около пятнадцати тысяч страниц, и на каждой порою по три-четыре "титула"! А началась эта книга чуть ли не с "титулов" царствования Петра Великого, если не раньше! Ясно теперь, в условиях какого "законного беззакония" нам приходится существовать?

Депутат Шингарев рассказывал мне о той борьбе, которую ему пришлось вести по поводу законности получения с инородцев налога пушниною. Огромные деньги от продажи песца, соболя, горностая и белки на три четверти шли на содержание армии чиновников, собиравших этот ясак! Правительство решило потребовать несколько миллионов "зафиксированных" законом из казны, а дело взимания ясака отдало взяточникам-чиновникам. Дума — на дыбы. Ей в ответ: "На то есть легальный титул". — "Извольте представить!" — "И представим!" Не представили, конечно. Шингарев — новый запрос. В ответ — новые посулы. После двух месяцев препирательств министерство финансов наконец предъявило Думе указ государыни Елисаветы Петровны по поводу ясака, посланный одному из губернаторов: "Отписать той ясак на ты". Точка! "Монаршая воля священна!" И — умылась Дума! Умылась позорищем, ибо нынешняя власть ни в коем случае не откажется от той узды, накинутой на трезвенных промышленников и банкиров, которые знают себе цену: "Нет, голубчики, под нами ходили и будете ходить впредь!"

Вы пишете: "Множество непредвиденных расходов пришлось на первые недели войны, когда надо было работать в четыре смены, чтобы поставлять фронту оружие". Милый вы мой человек, а известно ли вам, что бывший министр Сухомлинов выпустил указ о полевом управлении, когда война уже началась?! Да еще шлепнул гриф "совершенно секретно", да и напечатал ограниченным тиражом — так, что даже не все командующие армиями получили! Никто не знал, что делать, фронт трещал, но форма была соблюдена: "совершенно секретный закон принят и высочайше утвержден". А живет он, действен ли — никого не касалось!

Мой вам совет: потребуйте разгрифить этот закон и сошлитесь на него! Я понимаю, что в разговорах с сановниками здравый смысл не есть довод, так боритесь с ними их же оружием: "титулами", "уставами", формою, а никак не смыслом, им смысл не интересен, им важна отчетность, остальное — побоку! Вы только поглядите: сейчас по стране везут множество казенных грузов. С них, ясно, берут пошлину. Перечисляют ее в казну и говорят: ах, как хорошо работают наши таможенные ставки, гигантские доходы! А кто платит пошлину за казенные грузы? Казна, кто же еще! Самообман? Еще какой! Никто об этом не знает? Все знают. А что-нибудь предпринимается? Ничего не предпринимается, ибо мы — особая держава, логике неподвластная, одни эмоции. По железным дорогам везут тысячи солдат. В бюджет приходят миллионы — от билетов за железнодорожный проезд. "Ура! Богатеем! Как прекрасно функционируют наши пути сообщения!" А кто платит проездные за солдат и военные грузы? Казна! Из одного кармана кладем в другой! Зато министерство финансов представляет на высочайшее ознакомление отчет о прибылях, утаивая графу о расходах!

Я отвечаю вам столь развернуто потому, что ваше письмо задело меня за живое, я увидел лишний раз, что и на местах думают так же, как мои коллеги по военно-промышленному комитету и я, его председатель.

Вы спрашиваете: "Как прикажете поступать в сложившейся обстановке?" Ведь контрольная ревизия уже сейчас требует приостановить прибавку заработной платы рабочим, хотя цены на питание и товары первого спроса растут геометрически. Все наши возражения — глас вопиющего в пустыне. Доказываем: не будем платить — пойдут забастовки. А в ответ: полиция наведет порядок, милитаризируем рабочих, солдат пришлем. Доказываем: солдат — не работник, качество продукции упадет. Смеются: а суды зачем?!

Не писать мне вам об этом идиотизме властей, граничащем с предательством, а бить в газетные набаты. Не у меня, Гучкова, просить помощи (в этом холопство наше — уповать на сильного), а у общественных союзов, которые ведут геройский бой с сановниками, требуя прихода ответственного министерства, то есть людей, которые имеют программу действий, готовы немедленно отменить прогнившие "титулы" и разрешить стране руководствоваться здравым смыслом, а не следовать за капризами отдельных лиц, кем бы они ни были в государстве.

Конечно, я со своей стороны, как член Думы, не премину сделать запрос по поводу преступного саботажа, чинимого теми, кто должен — по закону — отвечать за работу. (Другое дело — это дурная российская традиция, что за работу завода отвечает приказ, коллегия, департамент, министерство, — за работу отвечать может лишь тот, кто ее непосредственно делает.)

Смелее поднимайте голос в защиту Вашей Чести и общего Дела! Изживайте собственное рабство! Ищите союзников. Время для затаенного умолчания кризиса кончилось. Если и впредь будем трусливо молчать — придет Хам, и всем нам тогда не поздоровится.

Остаюсь и пр.

Александр Гучков".

Ну и что, спросил себя Белецкий; готов ли ты хоть в чем-то возразить Александру Ивановичу? Нет, ты поддерживаешь каждое его слово, ибо понимаешь, что, лишь следуя его программе, можно найти хоть какой-то шанс на выживание, сохранение монархии, всего того уклада, который дает право таким, как я, надеяться на будущее: из этого кабинета прогонят — в банк наймусь, в акционерное общество, к себе на Кавказ уеду, в имение, коней стану разводить, денежное дело, главное, что империя не погибнет…

Ну а поддержи я сейчас Гучкова? Начни оказывать ему тайную, незримую помощь? А если кто прознает об этом? Змеи же все, удавы, филины — каждый следит за каждым, предадут в одночасье. Как тогда на это посмотрят государь, императрица, Распутин, Владыка?!

Белецкий чувствовал колотье в боку и полнейшее бессилье, тяжко раскладывая пасьянс на тех, кому же служить, кто по-настоящему определит судьбы империи; но при этом не очень-то брал в расчет ту рабочую массу, которая самим фактом его интриги с посылкой на заводы контрольных ревизий была еще ближе подвинута к грани катастрофы, каковой он считал Революцию, привычно именуемую им и ему подобными "бунтом черни".

3

Самим фактом своего появления на свет новорожденный, не обмытый еще, не увиденный матерью своею Марией Федоровной, накануне первого писка, слепой, беспомощный, с кровоточащей пуповиной, Николай Александрович Романов сразу же стал очередным Помазанником Божьим, Господином всея Белыя и Желтыя, Хозяином Земли Русской.

Воспитанный в семье, где слово сурового, редко улыбавшегося отца было непререкаемо, гнев — взрывным (отходил долго, в лицо не глядел, губы чуть подергивались неуправляемым тиком), лишь мамочка была добрым ангелом-утешителем. Однако ее отодвинули от наследника, отданного мужчинам — государь довольно быстро заметил в сыне чрезмерную мягкость, податливость и кротость.

Будучи человеком военного склада, он считал качества Николая, столь рано ему открывшиеся, опасными для будущего монарха: "Моим народом нужно править справедливо, но круто. Он покорен лишь непререкаемой команде. За проявление малейшей слабости (про доброту мужик не понимает, у него забава — кулачный бой, а справный тот, кто круче дерет) мстит: дворцовым ли переворотом, безумно-масонской Сенатской площадью или самодельной бомбой стеклянноглазых террористов. Мальчика надо провести сквозь игры сверстников — а они жестоки; через науку логики — она требует однозначия; историю — пусть научится помнить и не прощать того, через что прошла династия на своем тернистом пути служения Державе".

Наследник, однако, игр сторонился именно потому, что их норовили сделать жестокими, логика была ему отвратительна своей обреченной холодностью, а история страшила безнадежной обреченностью: казалось, все люди, жившие за оградой дворца, только тем и озабочены, чтобы бунтовать, бросать в темницы и казнить монархов и королев, виноватых тем лишь, что были рождены в императорских замках.

Поэтому, как только августейший родитель выезжал из дворца, Николай сразу же отправлялся на половину маменьки, блаженно растворяясь там в атмосфере тихой и мягкой доброты. Это была та райская заводь, где каждый верил каждому, разговоры были просты и доброжелательны, никаких подвохов требовательных наставников, лица — привычные, знакомые с самого раннего детства.

Калейдоскоп сановников, послов, генералов, посещавших во дворце папеньку, страшил наследника; он трудно привыкал к новым людям, сторонился их, съеживался, страшась обращенных к нему вопросов, более всего опасаясь показаться несмышленышем.

В детстве, еще на половине у маменьки, он был как бы распахнут окружающим, доверчиво щебетал, словно воробышек, все восхищались им — и красотою его, и доброй улыбкой, и девичьим румянцем, и незатейливой речью; на всю жизнь ему запомнился тот переломный день, когда отец вызвал его к себе накануне приема какого-то августейшего родственника из Лондона и в обычной рубяще-командной манере заметил: "Слово — серебро, молчание — золото. Прежде чем отвечать британскому кузену — проведи десять раз кончиком языка по нёбу". С тех пор наследник вообще перестал говорить на приемах у отца; когда к нему обращались с почтительным вопросом, он кивал, отделывался однозначными "да" и "нет", мягко улыбался или же сосредоточенно хмурился; отец поглядывал на него одобрительно. Однажды, правда, за вечерним чаем, при всех сделал выговор: "Тебя спрашивали, как ты относишься к понятию "духовность", мог бы объяснить, а не улыбаться с загадкою в ланитах!" Это привело к тому, что мальчик еще больше закрылся; не отвечать же, право, что духовность — это когда нет дворцовой суеты и можно спокойно думать о самом приятном и тихом, мечтать, говоря попросту.

Из окружавших отца он опасливо чтил Победоносцева; однажды не удержал слез, когда Константин Петрович зачитывал папеньке отрывок из страшного письма: "Если наше дело удастся, то такая революция разразится в России, какой никогда в целом свете не было, а главная цель — убить всю царскую семью и Победоносцева".

Таких записок Победоносцев зачитывал папеньке множество, сохраняя при этом юмор, только бледнел и глаза делались огромными.

Особенно запомнилась наследнику страничка из письма: "Спасение России, дорогой Константин Петрович, в том, чтобы удалить от себя Ад как можно дальше. Ад насылает на нас своих врагов. Их множество входит в Россию, имя им "западное"! А высший смысл России в том, чтобы сосредоточиться в себе самой, отринув все чужое. Счастье наше в том, что Ад пока еще далеко от наших границ, хоть и работают на них космополиты — страшное орудие против нашего духа и смысла… Никогда не забуду сценку, дорогой Константин Петрович, как протестант отвечал обступившим его, как он может жить при "деспотизме", уехав из Европы и сделавшись русскоподданным…

"Извините меня, — ответил протестант, — но я пользуюсь абсолютной свободой в России, ибо исполняю долг, предписанный Богом, и закон народа, меж которого ныне живу. Кто бы мне захотел сделать зло — обращусь к государю, он меня защитит. Я предпочитаю иметь одну Главу, управляющую государством, чем сто. Да еще вопрос, кто они. Я слишком горд, чтоб перед ними унижаться, предпочитаю иметь над собою Того, кто достоин моей покорности…"

Когда наследник подрос, от Победоносцева же получил заповедь — на всю жизнь.

Лицо у Наставника тогда замерло, сделалось гипсовым, чеканил тонким голосом:

— У нас свой, особый путь и своя судьбоносная миссия. Традиционным врагом нашим является Запад, особенно Англия, да и вообще безумная, алчная и суетная Европа, прокаженная социализмом. Из-за нее появились новые враги — мерзкие доморощенные нигилисты, начитавшиеся французских и английских книжонок. Вечными нашими врагами навсегда останутся вездесущие жиды, масоны, которые очень хотят навязать всему миру идею конституции, в которой сокрыта гордыня всеобщего равенства. А оно невозможно для человека Веры, ибо никто не может быть равным Богу и Помазанникам Его.

…Когда наследник сделался красивым юношей, начал метаться, уединяясь надолго в своих покоях, его познакомили (при высочайшем, но бессловесном согласии) с балериной Кшесинской, пусть пройдет школу.

А он — вместо того, чтобы облегчать плоть……влюбился; первая трагедия — невозможность личного счастья, ибо не себе принадлежишь, но Державе.

После этого замкнулся еще больше, успокоение находил лишь в покоях маменьки, она, ангел, понимала его, как никто, даже плакали вместе: "Это судьба, Николенька, а от судьбы не уйдешь".

Дядя, великий князь Николай Николаевич, познакомил с юродивым Митечкой: тот высверкивал глазами, рвал волос, жег его, заклиная, умел снимать душевную боль, говорил что-то рваное, но успокаивающее; наследник растворялся в его словах, ощущал какую-то особую, неведомую ранее легкость; силился понять затаенный смысл сказанного, запоминал какие-то слова, сложение которых во фразы давало надежду и успокоение; нежную любовь к маменьке (и страсть — к балерине Кшесинской) перенес на Аликс, гессенскую принцессу, нареченную; душенька, она старалась не говорить с ним на своем родном, немецком языке; сначала объяснялись по-английски: из родного Ганновера ее — девочкой еще — отправили учиться в Британию, к тамошним августейшим родственникам; англичане, при том что вольнодумцы, хранят традиции, причем настоящие, не придуманные; к тому же островитяне знают, как способствовать наработке характера и воли в умении достигать желаемого.

После нескольких месяцев, проведенных вместе с Аликс, ставшей "Александрой Федоровной", вспомнил выкрики Митечки, его сумбурные слова сложились во фразу: "Она твое зеркало".

Действительно, поначалу Аликс совершенно растворялась в муже, старалась стать такой же мечтательной и неторопливой, не любила новых лиц, предпочитала, как и Николай, общаться в самом узком кругу тех, кому поверила; шутила: "Самая любимая колода карт — игранная. Лица дам и валетов знакомы и привычны, ничего неожиданного от них не ждешь, надежность".

С такой колодой они прошли сквозь ужас пятого года: каждый, кто смел говорить непривычное слуху, трудное для понимания, шедшее вразрез с тем, что исповедовали, немедленно отодвигался — мягко, с наградою и повышением по должности, но — чтоб с глаз долой. Первым оказался премьер Витте. Нашли Столыпина, однако тот вскоре начал набирать силу, замахнулся на общину, позволил мужику стать Личностью и, как говорили фрейлины, посмел считать себя истинным управителем империи.

Тогда-то и появился Григорий Ефимович Распутин. Как у больного наследника Алексея (в отместку нелюбимому отцу государь дал ему имя, которое не продолжало преемственность) пойдет кровь из носу, так святой старец у постельки: протянет руки, покроется потом, глаза вывалит — так кровь мигом и остановится, Божий посланец, чей же еще?!

Расписанная по минутам, изнуряюще-скучная жизнь Двора, подчиненная не сердцу, но протоколу, подарила, впрочем, ему, Николаю, радость: искренне подружился, полюбил даже неистового редактора "Гражданина" князя Владимира Петровича Мещерского, "Вово". Тот достался ему в "наследство" от августейшего родителя; первый человек (не принадлежащий к династии) был удостоен милостивого "ты" — ни до, ни после государь ни к кому так не обращался.

Маменька была против того, чтобы Вово появлялся в личных покоях молодого государя, считала Мещерского прохвостом и сплетником (к тому же ходили слухи, что он падок до противоестественной любви; Мария Федоровна знала, что именно под нажимом князя ее покойный супруг, даривший проклятого Вово постоянной дружбой, спас от каторги музыканта, растлившего мальчика из Пажеского корпуса, начертав на следственном деле резолюцию: "'Пажеских жоп у меня три сотни, а голова музыканта — одна. Дело прекратить"), всячески остерегала "Николеньку" от распутного Вово "Мерзецкого", поэтому первая встреча царя и князя состоялась полуконспиративно.

Привязанность молодого государя к Мещерскому была объяснима, поскольку чтением книг Николай себя не утруждал, театры посещал редко, газеты и вовсе не просматривал (что в них читать? дурного не пропустит цензура; "изюмистое" — под запретом Синода; политика — запрещена для исследования: послы шлют депеши министру иностранных дел, тот докладывает наиболее важное, выделяя в первую очередь общую линию, но не упуская и пикантности, все цари это любят), поэтому от жизни своей страны был огражден совершенно. А поскольку наиболее интересные новости циркулировали лишь в салонах, Вово приносил царю все сплетни, слухи, интриги, мнения, как бы просвещая его, знакомя с "реальной жизнью". За "иными" салонами смотрел департамент полиции (Вово и здесь бывал), а в "дозволенных" перемывались кости знакомых, назывались возможные кандидатуры в министерские кресла, словом, там именно бурлила "общественная" жизнь — не в тех же редакциях, право, где окопались купчишки, акционеры, либералы и прочая жидовня?!

Государь мог слушать Вово часами; тот обтекающе журчал, по-женски легко перескакивал с темы на тему, обостренно чувствуя, где надобно посмешить августейшего собеседника, а когда приспело время назвать фамилию того человека, за которого хлопотал или, наоборот, хотел лишить фавора в глазах Николая.

Порою князь Мещерский прямо-таки ужасался тому, с какой легкостью государь следовал его советам: "А что, если он так мягок не со мною одним? Его августейший отец никогда не отвечал сразу, долго думал, перепроверял, взвешивал, а этому что ни скажи, то и примет, как словно малое дитя… Не Гессенским княжеством ведь правит! Одна шестая часть суши принадлежит его воле! Господи, господи, спаси его Всевышний от дурных влияний!"

(Тем не менее продолжал хлопотать за своих кандидатов, получая с них деньги; валил чужих — за это ему платили, кто просил угробить.)

…В девятьсот пятом году государь к Вово переменился: тот приехал испуганный разлетом анархического бунтарства, молил дать подачку простолюдинам: "Хотят Думу — пусть себе думают, все равно последнее слово — ваше! Надо пойти на уступку, отдать хоть малость, чернь и этим будет довольствоваться, слишком много пара, бурлит, пора открыть клапан".

После этого Вово к государю не допускали; слал молящие письма — августейший корреспондент не отвечал; князю было невдомек, что государыне был голос: "Уступишь в малости — вырвут все".

Когда, тем не менее, чернь вызвала Манифест, даровавший Думу, свободу слова и вероисповедания, Вово начал печатать в своем "Гражданине" панегирики о мудрости, воле и силе Самодержавной Власти, государь подобрел: на одном из приемов соизволил выслушать князя, уделив ему четыре минуты (было немедленно отмечено Двором; по Петербургу понесся слух: на этих четырех минутах Вово заработал сорок тысяч золотом, протолкнув несколько проектов по бухарским землям, железнодорожным веткам и строительству двух заводов; министры, воочию убедившись в монаршем к Мещерскому благорасположении, не смели отказать старому мерзавцу и извращенцу; "его сиятельство" теперь к ним дверь открывал ногою, минуя сорок две инстанции, кои отделяли члена кабинета от того чиновника, который ставил входящий номер на прошении заинтересованного промышленника, акционера или какого изобретателя. Сплошь психи, вроде путейца Матросова с его тормозами, воздухоплавателя Сикорского или, того хуже, инженера Попова, замыслившего передавать голос на расстоянии, — вот оно, гнилостное влияние Запада, распустили народ, развратили либерализмом, ну ничего, голубчики, мы вас так умучаем, что не возрадуетесь той минуте, когда в больных головушках ваших появились бредовые "европейские штучки").

За эти четыре минуты, уделенные государем Вово (а сановники — Бенкендорф-внук, Саблер, фон Лауниц, Плеве-младший — цвет истинно русской аристократии, никогда не изменявшие своим непримиримо правым, глубоко националистическим великодержавным позициям, — были удостоены августейшим вниманием не более как на две минуты), Николай соизволил отметить:

— Читая тебя в "Гражданине", я как бы гляжу на себя чужими глазами и дивлюсь тому, сколь точен я в своих актах. Не льстишь ли?

— Ваше Величество, тот, кто скрывает от государя правду о состоянии отечества, — злейший враг его. Я вам всю правду-матку в глаза режу! Боялся, что вы меня обвините в излишней резкости.

— В докладах Столыпина я не чувствую такой успокоенной веры в будущее, как в твоих дневниковых статейках.

— Министр — он и есть министр, ваше императорское величество! А я — гражданин…

— Знаешь ли, я черпаю в твоих дневниках уверенность в правильности той линии, которую ныне избрал: да, Манифест, но при этом твердость, пресечение конституционного духа в зародыше и резкая отповедь — вплоть до самых крутых кар — всем проявлениям республиканства.

— Государь, если что и может поколебать империю, так только потворство западному духу. То, как вы держите в руках бразды власти, — залог умиротворенного счастья подданных.

— Так мне завещал августейший родитель, такова история наша: дай палец — руку отгрызут, позволь возобладать искушению приблизить к себе кого — сразу начинают полагать себя равным, теряют такт, смеют настаивать на своем в выражениях слишком вольных, порою даже дерзких… А каково мне? Оборвать — совестно, все же тварь божья, слушать — невмоготу, терпеть не могу, когда давят…

Обернувшись, Вово нашел взгляд министра финансов (этот сейчас нужнее других), чуть кивнул, улыбнувшись, — это позволит завтра, во время беседы, получить то, что хотел.

Николай между тем продолжал задумчиво:

— Раньше я сомневался в своей силе, но теперь, читая тебя, зная, что ты не из породы льстецов, начал постепенно понимать, сколь прав был я, принимая крутые, а потому нелегкие решения… Проще всего отложить очередной министерский доклад, никто не гонит, а ныне я постоянно ощущаю свою высокую правоту — кто знает народ, как не я?!

Князь зыркнул глазом на товарища министра внутренних дел (все в зале смотрели сейчас на них, хотя притворялись углубленными в себя); тот взгляд Вово поймал понимающе. И этот схвачен. Завтра же попрошу субсидию на "Гражданина", подписка падает, нечем платить оклад содержания щелкоперам, тысяч десять выбью; просить поначалу надо двадцать, у нас точную сумму называть нельзя, срежут наполовину, посему всегда надо требовать "с запасом".

— Потому народ так и боготворит вас, государь, что видит в вас воплощение своих надежд и чаяний. В какой еще державе проезд августейшей семьи по городу сопровождается таким ликованием, как ваш и государыни с августейшими чадами?

— Да, — согласился Николай задумчиво, — пожалуй, нигде… Ведь подданные знают, что я не для себя живу — для них… Что мне надо? Роскошь претит, любимое блюдо — картошечка, жаренная с луком, да севрюжий бок; форель эту самую — ах, ах, царская рыба! — в рот не беру, лебедей запретил стрелять к званым обедам…

Увела его чертова немка Александра Федоровна, глаза — льдышки, улыбка на лице постоянна, а потому — мертва; не любит она робкого государя; в моих, вишь ли ты, статьях себе поддержку ищет, а ей мужик нужен, жеребец, чтоб в кровати умучивал, а утром шел отдыхать в постелю к любимой фрейлине, а этот — у юбки, на других баб глаз поднять не смеет, что может быть ужасней, когда царь — подкаблучник?!

От природы сметливый и острый на глаз, Мещерский был первым, кто посмел признаться себе, что государыня Николая не любит.

И прав он был.

Вначале, первые месяцы, Александра Федоровна действительно глядела на мужа влюбленно: красив, тактичен, мягок, добр, о чем еще мечтать?!

Женщина, однако, явление столь противоречивое и странное, что понять ее не дано никому; даже Толстой, выписывая Веру, княгиню Марью, да и главную любимицу свою, Анну Каренину, наделял их такими свойствами, которые видел в своей маменьке, тетушках — в тех, словом, кто открывался ему родительской, совершенно особой стороною, когда женская сокровенность переплавляется, словно в тигле, в трепетную любовь к маленькому. (Великий китаец Конфуций, дожив до семидесяти лет, часто навещал своих девяностолетних родителей: у них он раздевался догола, садился на циновку и принимался играть с куклами и тряпичными тиграми, давая этим родителям сладостное возвращение в пору их молодости, когда они любовались своим маленьким, радуясь каждому новому его слову и жесту.)

В женщине — видимо, генетически — заложен единый стереотип представлений об избраннике: опора, надежда и ум; решения его беспрекословны, никаких колебаний или многочасовых размусоливаний — "что" да "как"; сказал, будто обрезал (подчинение такому любимому — не обидно, наоборот, сладостно).

Александра Федоровна, когда прошли первые месяцы супружества (вышла она за Николая по решению Гессенского двора, свадьбу диктовали не чувства, но политические амбиции крошечного немецкого княжества), поняла, что судьба нежданно-негаданно вручила ей не мужа, но Россию, ибо Николаша совершенно не подготовлен к царствованию, государственные дела не волнуют его в отличие от нее (это же так интересно, политика; от этого зависит благополучие детей; смертные копят для потомков деньги, а им, Романовым, надо удержать и вручить наследнику одну шестую часть мира, по возможности увеличив ее в площади и народонаселении до размеров еще больших). Европа считается лишь с силой; уж кто-кто, а она это не просто знала, в ней это было закодировано: почтение к форме и массе, организованным в беспрекословный порядок.

В свое время вдовствующая императрица сделала непростительную ошибку: расположившись к невестке после трех месяцев пристального за нею наблюдения, она открылась:

— Душенька моя, вы, видимо, поняли — я сужу по вашим глазам, — что государь унаследовал мою кровь… Он датчанин по духу — добр, мягок, молчалив, но при этом в чем-то по-русски нерешителен… Он страшится обидеть человека резким отказом, а бесчувственные жестокосердные люди трактуют это как проявление слабости. Государь по призванию своему художник, он мечтателен и рассеян по отношению к мирским делам… Я убеждена, что вы будете ему надежной помощницей, ангелом-хранителем во всех его начинаниях… Вы же видите: все министры, вместо того чтобы приходить со своими волевыми, взвешенными решениями, просят его приказа, словно он финансист какой или генерал… Он же скромен, он запретил добрейшему Фредериксу поднимать вопрос о присвоении ему генеральского звания — "с меня полковника достаточно"! А военный министр хочет спать на софе и чтоб государь отдавал за него приказы… Мне совестно за министров, но они — неизбежное зло, с ними нельзя не считаться, однако ведь и требовать надо, властно требовать…

Аликс растворила в себе слова августейшей матушки, но сердце сжалось, когда услыхала — "нерешительный". Она запомнила навсегда это откровение любящей матери, для которой сын — самый лучший; оно, это откровение, жило в ней затаенно и выжидающе. Поначалу государыня отводила от себя это страшное слово, чуждое ее девичьим представлениям о муже. Она держалась до тех пор, пока не родилась первая дочь; после рождения третьей — наследника все не было — позволила себе подумать: "Был бы Николай — Нибелунг, у меня б рождались мальчики… Он слаб и нерешителен, Мария Федоровна права. Он не тот, о ком я грезила"…

Постепенно ее отношение к мужу переменилось: она стала смотреть на него, как на слабенького братца, на тихое дитя, оказавшееся — непредсказуемой волей судеб — на вершине гигантской государственной пирамиды.

Она всегда помнила и другие слова Марии Федоровны: "Он не умеет отказать просьбе"…

Государыня долго обсматривала эту фразу, взвешивала ее, исследовала неторопливо и холодно, а потом, решившись, сказала — накануне доклада министра промышленности и транспорта:

— Николаша, любовь моя, пожалуйста, найди в себе силу превозмочь твою неземную доброту и будь с ним строг. Потребуй неуклонного выполнения твоей монаршей воли…

— Да, шери, — ответил государь убежденно. — Ты совершенно права. Так дальше продолжаться не может. Все они пользуются моей деликатностию…

Во время доклада государыня притаилась в соседней комнате, приникла к двери, слушала разговор: Николай уступил по всем позициям, говорил вяло, потухшим голосом; когда попробовал возразить, министр начал сыпать цифрами; этого самодержец не выносил; молча подписал то, что требовал сановник.

И тогда-то, тихо удалившись из комнат, Аликс впервые призналась себе: "А ведь я не столько люблю его, сколько жалею. Вот божья кара за брак по расчету!"

Она ничего не сказала мужу в тот вечер; тот пытался оправдаться, словно бы чувствовал, что жена все знает уже; Аликс ответила холодной любезностью, ушла к себе, сославшись на недомогание; была холодна все те дни, что предшествовали новому докладу — на этот раз министра финансов. Накануне просила мужа о том же — твердости и воле; и снова Николай пообещал ей быть "словно скала", и снова сдался напору финансового дьявола.

Аликс разрыдалась, говорила, что так нельзя, что он самодержец всея Руси, а его загоняют в угол паршивые чиновники, думающие только о своем, страшащиеся принять самое простое решение без высочайшего одобрения.

— Но ведь они не вправе сами, — ответил государь. — Так уж заведено, что только я могу одобрить или отвергнуть…

— Ну, так и делай это! — раздраженно ответила государыня. — А ты говоришь с ними, как гимназист! Или упрямишься — тоже как гимназист! Бери у них доклады! Пусть оставляют! Будем работать вместе!

Работали вместе, но все равно Николай не мог жестко приказать или резко, решительно отвергнуть, отделывался своими любимыми: "на то воля божья", "надобно еще подумать", "посоветуйтесь со Щегловитовым, потом доложите"…

От Двора ничего не утаишь: в Зимнем пошли потаенные разговоры, что "немка берет верх над русским государем" (хотя русской крови в его жилах почти не было — датчане, немцы, англичане, греки; прародительницей-то была чистая пруссачка, Екатерина Великая, по-русски тоже поначалу не говорила). Новость эта, понятно, пришла к министрам; те злорадствовали; слухи об их издевательском злорадстве бумерангом возвращались в Царское Село или Зимний, вызывая ярость Александры Федоровны. С тех пор она все чаще приглашала к себе тех придворных, чей родной язык был немецкий. Это растворение в родной речи лишь и давало сил смирить гнев, найти сил быть на людях улыбчивой и мягкой. Ей нужен был кто-то, кто был бы сильнее ее, в ком она могла раствориться и найти успокоение, столь нужное в ее безалаберной державе.

…Сама судьба, таким образом, освободила место подле нее: не Распутин бы пришел, так кто иной, но то, что такой человек должен был прийти, было предопределено фактом рождения Николая и его женитьбой, то есть исторической необходимостью в династии тех, кто самодержавно владел Россией.

И все чаще и чаще вспоминала Александра Федоровна слова вдовствующей императрицы — красивая и мудрая женщина видела, что в семье сына, при всем видимом благополучии, сокрыто нечто роковое:

— Ах, душенька, я все больше убеждаюсь в том, что государю так трудно потому, что он европеец. Государь лишен той жесткости, которая отличает его подданных — при всей их доверчивости, сноровке и такте… Европа — при всем том, чем пугал государя наставник Победоносцев, — состоялась на корректной обязательности и умении верить партнеру…

Поэтому государыня расширила кружок тех, с кем могла говорить на родном языке, — Бенкендорфы-внуки, Саблер, родственники фон дер Лауница, Александр Федорович Ре-дигер, фон дер Ропп, Николай Вячеславович фон Плеве; затем появился душенька Саша фон Пистелькорс, камер-юнкер и лейб-гвардии кавалергард, он продвинул к государыне Аннушу Вырубову, сестру своей жены, урожденную Танееву; семью Танеевых государыня ценила: те доказали свою верность усопшему императору еще, ныне отец Вырубовой стал главноуправляющим собственной его величества канцелярии; этот — надежен, хоть и с амбициями.

Однажды кто-то из приближенных в который уж раз повторил, что главная задача — не допустить влияния на Петербург отвратительного Парижа и спесивых англичан — жидам потакают; государыня, однако, такого рода разговор прервала, немедленно перейдя на русский: знала, что Николай — под давлением либералов (что она может с ним поделать?!) — повернулся именно к Лондону. Согласна ты с ним или не согласна — не важно: пока существует линия, ей, русской императрице, необходимо поддерживать то, чему следует августейший супруг, — несчастная жертва правительственных интриг и взаимопожирающих салонов.

Успокоилась она лишь в тот день, когда до конца уверовала в Распутина: тот, властно подняв руки, остановил кровотечение Алешеньки, а врачи-то были в полнейшем бессилии.

Сделалось нехорошо, когда увидела, как старец обвалился в обморок от нервного напряжения: Господь дал человеку магическую силу, которую Григорий Ефимович безвозмездно отдает ее сыну; как не преклоняться перед таким даром?!

…И первое слово неодобрения позиции Александра Гучкова произнесла именно она, государыня, прочитав в газетах речь лидера октябристов в далеком еще девятьсот шестом юду, после разгона первой Думы и ареста ряда ее кадетских и социалистических депутатов.

Казалось бы, речь Гучкова должна была государыне понравиться, — Петр Столыпин, например, тогда еще не глава кабинета, но министр, прислал поздравительное письмо: "Смело и честно!"

Казалось бы, один из популярнейших лидеров центра сказал все, что хотели услышать в Зимнем: ударил кадетов и тех, кто стоял левее их, отмежевался от их программы, которую, по его словам, можно было решить лишь "путем революционной борьбы", но дальше он загнул такое коленце, которое Александра Федоровна отчеркнула карандашиком и дала прочесть августейшему супругу: "Если раньше мы были единственной партией, защищавшей принципы монархизма, то ныне правее нас организовался целый блок, объединенный защитой начал Устоев Державы. Однако организации эти, ставшие партиями, есть явление достаточно сложное. Программы их — смесь прогрессивных тенденций с положениями прямо-таки реакционного характера. Самый состав их, опирающийся на широкие народные массы, обеспечивает демократическое направление в решении многих вопросов в области социальных и экономических отношений. То живое национальное чувство, пламенный патриотизм, который их одушевляет и который доведен у них до степени экзальтации мучениями и унижением нашей родины, сближает их с нами. Но эти партии относятся к Манифесту о свободе иначе, чем мы, ибо единственной формой государственности они признают абсолютизм, не ограниченную ничем монархию. В этой области между нами не может быть соглашения. Но если в Думе снова поднимется штурм против прерогатив верховной власти, они найдут в нас союзников в отстаивании монархического начала.

Однако существует роковая опасность для этих партий, ибо в их состав вошли те, которых раньше мы всегда привыкли видеть на службе реакции. Они были и остались нашими противниками, ибо они мертвили общественную самодеятельность, топтали свободную мысль, держали народ в темном невежестве и нищете, не раз становились поперек реформ. И теперь, когда я вижу этих господ среди монархических партий, пытающихся занять там руководящую роль, я начинаю опасаться и за судьбу этих партий, и за судьбу того дела, которое они хотят защищать".

…Государь поднял на супругу свои голубые глаза: к изумлению своему, Аликс заметила в них смех.

— Ангел мой, — мягко сказал он, — Гучков просто завидует… Наверное, узнал, что министерство внутренних дел дает моим славным националистам большие ссуды, а ему — ни копейки…

— Но ведь это высший секрет государства, — Александра Федоровна даже руками всплеснула. — Как это могло дойти до него?!

— Очень просто… Окончил историко-филологический факультет, наверняка там учились те, кто сейчас сидит в министерствах… Поехал в Малую Азию, чтобы лично расследовать причины армянской резни, а ею занимались именно чиновники департамента полиции… Был в Македонии во время восстания, вернулся героем, все салоны открылись ему… В нашей Державе личные связи в салонах играют первейшую роль, шери…

— Читай дальше, Николенька, — попросила государыня. — Если такие люди имеют личные связи, то это страшно — он волк в овечьей шкуре… Читай, родной…

Аликс заметила, что следит за тем, как медленно двигаются зрачки государя. "Даже я быстрее его читаю этот язык, — раздраженно подумала она, — как можно быть таким бесстрастным?!"

"Самодержавный строй, — продолжал между тем Гучков, обращаясь к громадной аудитории, — создавший наше государство, еще недавно имел перед собою великое будущее. Если бы самодержавие осознало свою миссию, если бы оно сделалось демократичным, оно заслужило бы право на славное существование. Но его толкнули на иной путь, связали с узкосословными, кастовыми интересами, сделали ответственным за все зло, которое своекорыстно творили его именем, и привели его к гибели.

Но и в новом, конституционном строе монархическое начало призвано играть важную роль. Возносясь над ожесточенной борьбой интересов, оно берет на себя роль великого примирителя. Поэтому мы и желаем его сохранить в новых политических условиях. Но возникает опасение, что те темные силы, которые называли себя "опорами" самодержавия и привели его к гибели, могут и сейчас сыграть такую же роковую роль по отношению к конституционной монархии. Эта тревога естественна именно в нас: или монархия будет конституционной, демократичной по форме, или ее вовсе не будет?"

Трудно скрывая нетерпение, государыня дождалась наконец, пока Николай кончил читать Гучкова:

— Я ощущаю ужас, родной, он пишет о нас, как о покойниках! О живых покойниках!

— Все люди, — после долгой паузы, не поднимая глаз, горестно ответил император, — живые покойники, шери. Особенно мы, на кого пало бремя высшей власти…

..Ту речь, которую Гучков произнес спустя несколько лет в Думе, избранный туда представителями промышленных и купеческих кругов, государыня прочитала — в выдержках — старцу. Тот слушал жадно, вбирающе, заставляя себя отводить глаза от левой ножки государыни, легко заброшенной на правую, мамашка стройненькая, как сноровистая лошадка, вот бы такую объездить, сразу б все нервы исчезли и слез в глазах не было б…

Имени оратора государыня не назвала, предложив Григорию Ефимовичу — несколько экзальтированно, со странным смешком — определить самому.

"Тот строй, который мы называем бюрократическим, — читала Аликс звенящим, всепроникающим голосом, — нигде не свил себе такого гнезда, как в военном ведомстве. Канцелярии заполнили собою все, строй оказался подчиненным канцелярий. И в армии канцелярии проводили ту разрушительную работу, которая давно наложила свою печать на все области нашей общественной и государственной жизни… Вот что писал командующий первой Маньчжурской армией, прощаясь со своими войсками: "Ни школа, ни жизнь не способствовали подготовке самостоятельных характеров в великой России за последние сорок — пятьдесят лет, иначе их было б поболее в рядах армии. Мы бедны самостоятельными, инициативными, энергическими людьми. Самостоятельные люди в России, к сожалению, не только не выдвигаются, но преследуются… Люди без характера, без убеждения, но покладистые, готовые всегда и во всем согласиться со своими начальниками, выдвигаются вперед"… Что же изменилось с тех пор? Ничего! Остался тот же противоестественный подбор, когда смелое и талантливое задвигается, а ничтожное всплывает наверх… А хамство по отношению к подчиненным?! Хамство не помогает дисциплине, а разлагает ее! А возьмите снабжение армии боеприпасами! Мы же во всем зависим от иностранных поставок! А что случится, если случится европейская война и все пути подвоза будут перерезаны? Нам нужно срочно строить гильзовые, трубные, артиллерийские заводы! Но армией руководит совет под председательством великого князя Николая Николаевича, совет, который стал главным тормозом на пути реформ! Должность инспектора артиллерии занимает великий князь Сергей Михайлович, генерал-инспектора по инженерной части — великий князь Петр Николаевич, главноначальника военных учебных заведений — великий князь Константин Константинович! Лица эти по своему положению безответственны, и то, что они возглавляют столь ответственные ведомства, — ненормально. Поэтому мы вправе обратиться к этим безответственным лицам и потребовать, чтобы они отказались от некоторых благ и радостей тщеславия… Этой жертвы мы от них ждем!"

Государыня подняла глаза на Распутина; тот, начав белеть лицом (речь эту ему уже прочитали третьего дня), попросил текст, положил на него руки и, прерывисто дыша, начал вжимать в литеры свои сухие, горячие, требовательные ладони…

После долгой, тяжелой минуты отвалился на спинку стула:

— Враг это твой говорил… Имя его начинается с буквы "А", видом здоровый, сам торгового звания.

Государыня взяла руку Распутина своими ледяными пальцами, прижалась к ней щекой:

— Какой же ты русский! Какой настоящий, прозорливый русский!

А премьера Столыпина и его ближайшего сподвижника Гучкова, усмиривших страну после первой революции, наладивших деловое сотрудничество между кабинетом и парламентом, проведших земельную реформу, которая должна была положить конец консервативной дремучести общины, сковывавшей самодеятельность Личности, и превратить крестьянина в истинного хозяина земли, сделав его заинтересованным в интенсивном развитии своего хозяйства, не стесненного рамками волостной тупоумной власти и завистью лентяев-соседей, государыня русскими не считала: "Затаившиеся республиканцы, а любая республика не есть русское".

Александра Федоровна несколько раз заводила мягкий разговор с августейшим супругом о Гучкове, особенно когда тот сделался председателем Государственной думы третьего созыва (впрочем, вернее сказать — второго "разгона", предыдущие разгоняли с непременным атрибутом доморощенного понимания "порядка" — часть депутатов сажали в острог по сфабрикованным показаниям агентов тайной полиции).

Тот по своему обыкновению мягко улыбался, отшучивался, не реагировал даже на те слова Распутина, что государыня дважды ему передавала; лишь когда Гучков — в знак протеста после столыпинского декрета об очередном роспуске Думы — сложил с себя полномочия председателя, пойдя на разрыв со своим другом, заметил:

— Поспешай с промедлением, шери. Они, поверь мне, любовь, сами друг дружку съедят… Только надо набраться терпения и ждать… А ты волновалась попусту… Вот тебе и конец блоку Столыпин — Гучков… Поодиночке-то легче убрать со сцены тех статистов, которые возомнили себя бенефисиантами.

Аликс посмотрела на мужа с изумлением: неужели он таится ото всех, даже от нее?! Ведь то, что он произнес сейчас, свидетельствует о его глубоком, не ведомом никому прагматизме, — так точно и ясно резюмировать целую полосу в истории державы может лишь истинный политик со своей программой, а никак не дилетант, каким его считали.

…Когда Гучков сказал, что августейшей семье было угодно устранение — понимай как "убийство" — витязя русской государственности Столыпина, когда он посмел подвергнуть открытым нападкам Александру Федоровну за то, что она приближает к себе темные силы во главе с хлыстом и конокрадом Распутиным, государь, принимая одного из членов кабинета в милостивом расположении духа, заметил:

— При случае не сочтите за труд передать Гучкову и тем, кто ему сочувствует: этого господина я считаю подлецом.

С того именно дня на возможности государственной карьеры Гучкова был поставлен крест.

И с того же самого дня Гучков начал подвергать открытой критике все то, что раньше обходил: ставки сделаны, позиция его определена не кем-нибудь, а самодержцем, не радеющим о судьбах империи, но лишь тасующим колоду карт из числа тех министров, которые стелились перед ним, словно юродивые холопы, страшась сказать слово правды, норовя угадать то, что Николаю было бы приятно услышать, вот уж воистину страна рабов, страна господ, и ты, несчастная Россия, и ты, послушный им народ…

4

Единственным ведомством, которое знало правду, и не только знало ее, но составляло абсолютно правдивые сводки о происходящем в стране, был департамент полиции министерства внутренних дел.

Начальники губернских жандармских управлений, руководители охранных отделений, заагентурив сотни тысяч секретных осведомителей из всех слоев общества, начиная с времен Столыпина (особенно в последние годы его правления), собирали и обрабатывали совершенно нелицеприятную правду о процессах, происходивших в империи. В жмурки не играли, черное не называли белым, занимались делом, а не бирюльками.

Вот лишь короткая выдержка из тысяч донесений подобного рода, стекавшихся в министерство в критические для судеб самодержавия годы.

Записка товарищу министра внутренних дел

Нет в Петрограде в настоящее время семьи так называемого "интеллигентного обывателя", где "шепотком" не говорилось бы о том. что "скоро, наверно, прикончат того или иного из представителей правящей власти" и что "теперь такому-то безусловно несдобровать", — характерный показатель того, что озлобленное настроение пострадавшего от дороговизны обывателя требует кровавых гекатомб из трупов министров, генералов и всех тех, кого общество и пресса величают главными виновниками неудач на фронте и неурядиц в тылу.

В семьях лиц, мало-мальски затронутых политикой, открыто и свободно раздаются речи опасного характера, затрагивающие даже священную особу государя императора и заставляющие верить утверждениям, что высокий порыв монархического чувства, охвативший Россию в июле 1914 года, исчез, сменившись безумно быстрым ростом озлобления не только против "правительства", но и против государя и всей царской семьи: повсеместно и усиленно муссируются слухи о "близком дворцовом перевороте".

Характернейшим показателем сумбурности и исключительной запутанности политической обстановки данного момента и своего рода "знамением времени" может служить, между прочим, помимо всего вышеизложенного, и резко намечающийся за последние дни яркий авантюризм наших доморощенных "Юань-Шикаев" в лице А.И. Гучкова, Коновалова, князя Львова и некоторых других "загадочных представителей общественности".

Опасаясь при неожиданности "переворота" и "бунтарских вспышек" оказаться не у дел и явно стремясь при общем крушении и крахе сделаться вождями и руководителями анархически-стихийной революции, лица эти самым беззастенчивым и провокационным образом муссируют настроение представителей руководящих и авторитетных так называемых "рабочих групп" (рабочие группы военно-промышленных комитетов Гучкова), высказывая перед представителями последних уверенность в неизбежности "назревшего переворота" и утверждая категорически, как неопровержимый и им достоверно известный факт, что "армия — по их проверенным сведениям и данным — уже приготовилась и выражает намерение поддержать все выступления и требования негодующего народа".

Что подобного рода разжигание страстей не остается безрезультатным, легко видеть из все более и более революционизирующегося настроения рабочей группы центрального военно-промышленного комитета, представители коей самым наивным образом начинают веровать в "силу" г.г. Гучковых, Коноваловых и К° и признавать, по их собственным словам, что от последних именно и будет зависеть решительный сигнал к началу "второй великой и последней всероссийской революции".

Как общий вывод из всего изложенного выше должно отметить, что если рабочие массы пришли к сознанию необходимости и осуществимости всеобщей забастовки и последующей революции, а круги интеллигенции — к вере в спасительность политических убийств и террора, то это в достаточной мере определенно показывает оппозиционность настроения общества и жажду его найти тот или иной выход из создавшегося политически ненормального положения.

А что положение это, как указывает все вышеизложенное, с каждым днем становится все ненормальнее и напряженнее и что ни массы населения, ни руководители политических партий не видят из него никакого естественного мирного выхода, говорить об этом не приходится.

Особый отдел деп. полиции.

Донесение охранного отделения при Управлении Петроградского градоначальника

Приезд в Петроград союзнической делегации вызвал в различных кругах столичного населения всевозможные толки, продолжающие волновать общество. Широко распространился рассказ о беседе генерала Кастельно с лидерами "прогрессивного блока". Беседа носила следующий характер: "Мы до сих пор не имели случая сомневаться в искренности намерений русского правительства, но слухи о борьбе придворных партий и "темных влияний", которыми переполнены страницы заграничных газет, заставляют нас все время быть настороже: германские агенты так долго муссировали различные "новости" о намерениях царского правительства, что трудно допустить мысль, будто эти слухи ни на чем не основаны. Поведение многих министров, особенно премьера Штюрмера и нового министра внутренних дел Протопопова, показывает, что в России есть еще сильная партия сторонников Германии, лишенная возможности явно агитировать за мир, но усиленно работающая теми путями, которые закрыты для международной дипломатии. Из бесед с вашими военными чинами я знаю, что военные власти вполне преданы искренней дружбе с нами и не допускают мысли, чтобы Россия изменила союзу, но и они не скрывают, что во внутренней жизни России есть много явлений, угрожающих союзу; они, как и мы, признают недопустимость современной политики Протопопова, вызывающей повсеместное недовольство, которое не может не отразиться на работе по обеспечению тыла. И если ваше правительство, ослепленное германскими обещаниями или проникшееся жалостью родственников к Гогенцоллернам, захочет разрушить наш союз, то, будьте уверены, что в нас вы всегда найдете близких союзников, готовых всегда оказать помощь дружественной нации".

Не меньшим успехом пользуется среди широких кругов публики рассказ о попытках Англии повлиять на внутренние русские дела. Наиболее распространена следующая версия, исходящая, по-видимому, из думских кругов: сэр Бьюкенен будто бы получил из Англии достоверные сведения, что в России вновь усилилась германская партия. С этой целью Бьюкенен говорил с председателем Государственной думы Родзянко, который сказал ему, что "хотя фактов никаких нет, но в обществе не прекращают говорить о существовании в придворных кругах партии, стоящей за сепаратный мир и за сближение с Германией, так как иначе Россию ждет якобы английское иго". Бьюкенен якобы испросил высочайшую аудиенцию, во время которой он произнес речь, выслушанную будто бы государем императором очень холодно:

"Ваше величество, английское общество в последнее время взволновано слухами, проникшими в нейтральную печать, о том, что в России главное направление политики перешло к партии, являющейся сторонницей немедленного сепаратного мира с Германией. Поэтому лучшим подтверждением истинных намерений русского правительства было бы посещение Англии кем-либо из высокопоставленных особ. Мое правительство поручило передать вашему величеству, что английская нация была бы счастлива видеть у себя государыню императрицу с одной из великих княжон: подобное посещение показало бы неосновательность всех слухов, распускаемых врагами".

После этого будто бы Бьюкенен был отпущен из Царского Села очень сухо: никакого положительного ответа на предложение он не получил.

Вслед за тем Бьюкенен посетил Родзянко с двумя членами "прогрессивного блока": "Будем надеяться, что русскому народу удастся, наконец, сделаться полноправным политически, — сказал он. — Сейчас Германия начала вновь зондировать почву относительно мирных переговоров и неофициальным образом сулит каждому из союзников золотые горы, но все эти посулы нам хорошо известны, и, конечно, мы ничем на них не отвечаем, кроме презрения. От самой России будет зависеть: дать ли снова полную свободу германской торговле и промышленности или способствовать союзникам в превращении Германии во второстепенную державу".

Широкое распространение по Петрограду подобных речей, быть может, даже и не сказанных теми лицами, кому их приписывают, показывает, что люди продолжают жить в области слухов; с ноября 1916 года публика в широких размерах проявляет интерес к политиканству. Слухи заполонили обывательскую жизнь: им верят больше, чем газетам, которые "по цензурным условиям не могут открыть всей правды". За последние дни в городе появился ряд новых слухов "из высокоавторитетных источников": упорно говорят об отравлении генерала Алексеева. По словам какого-то "доктора", все признаки болезни генерала Алексеева показывали, что ему в организм введен какой-то яд.

Слухи растут с каждым днем: из "официальных" источников передают о возвращении великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим, о намерении его императорского величества государя императора взять в свои руки обеспечение тыла и пр. Всякий, кому не лень, распространяет слухи о войне, мире и германских интригах.

Ротмистр Белов.

Сводка Петроградского губернского жандармского управления

Исключительная серьезность переживаемого страною исторического момента и те неисчислимые катастрофические бедствия, коими могут угрожать всему жизненному укладу государства возможные бунтарские выступления озлобленных тяготами повседневного существования низов населения империи, по мнениям лояльных элементов, властным образом диктуют крайнюю необходимость спешных и исчерпывающих мер к устранению создавшейся неурядицы и разряжению излишне сгустившейся атмосферы общественного недовольства.

Половинчатость в решениях и какие-либо полумеры случайного характера, как показал опыт последнего времени, при настоящих условиях совершенно неуместны, так как, не разрешая вопроса по существу, таковые лишь более запутывают и без того осложненные взаимоотношения власти и населения на местах и еще сильнее напрягают волну общего озлобления и недовольства в массах, в достаточной степени подготовленных к самым диким эксцессам при первом же удобном и неудобном случае.

Недавно Гучков заявил своим сторонникам (сведения агента "Кардин"): "Систематически нараставшее расстройство транспорта; безудержная вакханалия мародерства и хищений со стороны различного рода темных дельцов в разнообразнейших отраслях торговой, промышленной и общественно-политической жизни страны; бессистемные и взаимопротиворечивые распоряжения представителей правительственной местной администрации; недобросовестность второстепенных и низших агентов власти на местах; и, как следствие всего вышеизложенного, неравномерное распределение продуктов питания и предметов первой необходимости, неимоверно прогрессирующая дороговизна и отсутствие источников и средств питания у голодающего в настоящее время населения столиц и крупных общественных центров, — категорически указывают на то, что грозный кризис уже назрел и неизбежно должен разрешиться в ту или иную сторону".

Тяжелое материальное положение рядового обывателя, обреченного на полуголодное существование и не видящего никакого просвета в ближайшем будущем, заставило его сочувственно и с редким вниманием относиться ко всякого рода планам и проектам, основанным на обещании улучшить материальные условия жизни. В результате создалась обстановка, в высшей степени благоприятствующая всякого рода революционной пропаганде и начинаниям и более чем правильно оцененная активными руководителями левых и иных противоправительственных групп (Гучков, Коновалов, Рябу-шинский, Милюков, Астров, Шингарев).

Представители крайнего течения социалистов-революционеров (А. Керенский), готовившие свои доклады к предполагавшимся московским совещаниям "рабочих групп" "военно-промышленных комитетов", дают такого рода картину: "Война с каждым днем все более и более вскрывает внутренние противоречия строя России и ежедневно увеличивает на десятки тысяч число противников войны и милитаризма. В Германии и России одинаково голодают массы, в то время как несколько сот человек безумно обогащаются за счет пауперизма этих же масс. В Германии поняли, что дальнейшая война несет за собою рабство пролетариата, какого еще не видела всемирная история; поэтому там все более внимательно прислушиваются к лозунгу "мир во что бы то ни стало", так как от скорейшего мира зависит само существование народа. У нас этого еще не понимают; лишь пустые места легальных газет да переполненные тюрьмы свидетельствуют, что и русский народ начинает понимать сущность войны. Но разрозненность партийных программ, отсутствие надлежащей организованности среди отдельных классов населения, невозможность вести пропаганду заставляют социалистов-революционеров, не ослепленных "Романовским золотом", видеть дело не так, как оно кажется социал-демократам и другим левым партиям: в России невозможна сейчас революция по примеру 1905 года, но зато более чем возможна соединенная революция военно-пролетарских масс. Успех пропаганды социалистов-революционеров в армии, о котором с каждым днем поступают все новые и новые данные, заставляет нас ждать, что начало революции положат те солдаты, коих насильно сделали из вчерашних рабочих, и те рабочие, которые подчинены каторжному режиму военно-полицейского государства и которых, под страхом пуль и штыков, заставляют работать те же самые штыки и пули. Пусть правительственные агенты скрывают то брожение, которое охватило армию, пусть военные суды ежедневно поглощают новые и новые жертвы — ни рабочих, ни солдат не обманут посулы так называемых "рабочих комитетов", Гучкова и прочих предателей. Экономическое положение массы, несмотря на огромное увеличение заработной платы, более чем ужасно. В то время как заработная плата у массы поднялась всего на 50 % и лишь у некоторых категорий (слесаря, токаря, монтеры) на 100–200 %, цены на все продукты возросли на 100–500 %. По данным, собранным больничной кассой завода "Треугольник", заработок рабочего до войны, считая посуточно, был: чернорабочего 1 руб., теперь же — 2 руб. 50 коп.; монтера 2–3 руб., теперь — 5–6 руб.

В то же время и стоимость предметов потребления рабочего изменилась следующим невероятным образом: угол оплачивался 2 3 руб. в месяц, теперь — 8 12 рублями; обед (в чайной) 15 20 коп., теперь 1 руб. 1 руб. 30 коп.; сапоги 5–6 руб., теперь — 20–30 руб.

Даже в том случае, если принять, что рабочий заработок повысился на 100 %, то все продукты повысились в цене на 300 %".

По мнению многих видных депутатов центра (Гучков, Шингарев, Александров), "до революции осталось всего лишь несколько месяцев, если только таковая не вспыхнет стихийным порядком гораздо раньше": повсюду настроение достигло такого оппозиционного характера, что достаточно какого-нибудь пустячного предлога, чтобы вызвать бурные беспорядки ожесточившихся народных масс.

Особый отдел.

Донесение начальника Московского охранного отделения директору департамента полиции

Ваше превосходительство, милостивый государь Степан Петрович!

В кругах, близких к членам Государственной думы А. И. Коновалову и А. И. Гучкову, обсуждается вопрос об издании за границей особого информационного органа для осведомления представителей западноевропейских правительств, парламентов, общественных деятелей, ученых, журналистов и т. д. о сущности и ходе развития борьбы в России между правительством и либеральными общественными силами.

Выпускать этот орган проектируется в Париже или Лондоне, как непериодическое издание, в форме объемистых циркуляров, по мере накопления материала и в зависимости от выдвигаемых жизнью вопросов.

Программа подобных информационных листов следующая:

1) фактический материал, касающийся борьбы реакционного правительства с освободительными стремлениями общества; 2) характеристика, основанная на фактах, руководящих представителей правительства; 3) статьи, выясняющие сущность стремлений русского либерализма; 4) характеристики наиболее крупных фигур из левого политического лагеря, которые при смене правительства могли бы быть призваны к власти.

Короче, цель издания — всяческое очернение русского правительства, превозношение деятелей освободительного движения, с предусмотрительным предложением обстоятельных их характеристик на тот случай, если бы "при смене правительства они могли бы быть призваны к власти".

Мысль о необходимости издания за границей подобного информационного органа возникла тогда, когда выяснилось, что представители правительств, парламентские деятели и вообще общественные круги во Франции и Англии имеют более чем смутное представление о сущности требований и ходе борьбы русского либерализма с правительством; неосведомленность заходит так далеко, что в беседах, например, с русскими журналистами видные французские и английские государственные и общественные деятели, даже принадлежащие к либеральным партиям, смешивали русские правые и левые партии, считая первые за выразителей большинства русского народа.

Особенно поучительны для русских либералов были в этом отношении беседы, какие во время недавней поездки в Лондоне вели с Асквитом и Ллойд-Джорджем русские журналисты Вас. И. Немирович-Данченко и гр. Алексей Толстой.

Предложение заняться редактированием за границей указанного информационного органа было сделано Бурцеву.

Средства для издания обещают доставить Гучков и Коновалов, предполагающие собрать их путем подписки в либеральных торгово-промышленных кругах.

Ваш покорнейший слуга Мартынов.

Шифрованная телеграмма начальника Московского охранного отделения директору департамента полиции

По только что полученным мною агентурным указаниям, Александр Гучков и князь Львов, усматривая в прекращении заказов общественным организациям опасные признаки успокоенности правительства, предпримут энергические шаги в печати, среди членов законодательных палат и в особом совещании к устранению такого настроения.

Можно ожидать открытого письма за подписями Гучкова, князя Львова и Челнокова, в котором внимание общества будет привлечено на отношение правительства к делу заготовки предметов снаряжения армии. Оживленные сношения по этому вопросу между указанными лицами идут непрерывно. Подробности почтой. № 289389.

Полковник Мартынов.

Донесение начальника Московского охранного отделения в департамент полиции

Доношу, что, по словам приезжавшего на днях в Москву представителя так называемой "рабочей группы" "центрального военнопромышленного комитета" Абросимова, председателем названного комитета А.И. Гучковым отправлен в ставку верховного главнокомандующего всеподданнейший доклад или письмо на имя высокопоставленного лица, в коем деятельность г. председателя Совета Министров Б. В. Штюрмера подвергнута уничтожающей критике, причем г. председатель Совета Министров в докладе назван "исполнителем воли из Берлина".

По словам Абросимова, по мнению близких к Гучкову лиц, этот доклад будет иметь решающее значение, и в ближайшие дни нужно ожидать больших перемен.

В чем эти перемены выразятся и кого именно коснутся, конечно, предсказать очень трудно, но, во всяком случае, весьма сомнительно, чтобы все осталось по-старому.

Полковник Мартынов.

Доклад департамента полиции товарищу министра внутренних дел

Всемерно стремясь заручиться поддержкой широких общественных кругов, и в особенности столичных рабочих масс, прогрессисты Гучков, Коновалов, князь Львов, Набоков, Милюков обратились за содействием к "рабочей группе" "центрального военнопромышленного комитета".

Последняя, придерживаясь вообще в своей деятельности резко революционного направления, не преминула, конечно, пойти навстречу означенным начинаниям "прогрессивного блока".

Ввиду сего наиболее зловредная часть вышеуказанной "рабочей группы" была ликвидирована.

Несмотря на то что председатель "центрального военно-промышленного комитета" был неоднократно информирован о явно преступном направлении группы, А.И. Гучков не только не принял со своей стороны каких-либо мер к пресечению ее противоправительственной деятельности, но вслед за ликвидацией поспешил циркулярно оповестить о том местные рабочие организации, по-видимому, с цепью еще более обострить настроение рабочих масс.

Спустя некоторое время, в ответ на правительственное сообщение о причинах ареста упомянутой "рабочей группы", "центральный военно-промышленный комитет" во главе с Гучковым стал распространять среди членов Государственного совета, Государственной думы, "рабочих групп" и других общественных организаций особое разъяснение, в коем изложено, что группа оказывала комитету деятельное содействие по предупреждению стачечного движения в среде рабочих, работающих на оборону, причем группа "решительно высказалась против всяких эксцессов, на которые подчас толкали рабочую массу некоторые элементы", что группа стремилась к уменьшению продовольственной нужды в рабочей среде и что вообще деятельность ее не только не носила революционного характера, но, напротив, "имела целью создание условий для спокойной работы на оборону", и если за последнее время усилились политические выступления группы, то "основной причиной этому являлось укоренившееся в населении убеждение, что существующий политический режим ведет страну не к победе, а к поражению, особенно после того, как в ряде заводов обосновались контрольные ревизии министерств, затрудняющие и без того сложную работу администрации". Отрицая выводы правительственного сообщения о том, что конечной целью деятельности "рабочей группы" являлось превращение России в социал-демократическую республику, "центральный военно-промышленный комитет" Гучкова заявляет о солидарности с "рабочей группой" и в оценке нынешнего политического режима и правительственного курса и признает существующую власть неспособной обеспечить победу России над внешним врагом.

Приведенное выше "разъяснение", имея прямой своей задачей повлиять на широкие общественные и рабочие круги в смысле понуждения их к выражению противоправительственных протестов, отчасти достигло своей цепи.

Особый отдел департамента полиции.

Спецсообщение о записке кн. Долгорукова

Содержание перехваченной и скопированной записки князя П.Д. Долгорукова, имеющей целью уяснить взгляд кадетов Милюкова на переживаемый политический момент, сводится к следующим основным тезисам:

1) России необходимо ответственное министерство, ибо только оно одно может спасти и страну и престол от различных безответственных влияний и темных сил.

2) Если государь не вступит добровольно на путь создания ответственного министерства, то перед нами, судя по последним настроениям семьи Романовых, встанет грозная опасность дворцового переворота со стороны людей, не желающих быть под началом истеричной, но более сильной, чем государь, женщины. Эта опасность дворцового переворота тем реальнее, что теперь нет даже среди правых, которым эта ужасная война открыла глаза на истинную сущность нашей безответственной власти, компактного ядра противников "ответственного министерства". Против "ответственного министерства" теперь будут бороться или безнадежные тупицы типа графа Фредерикса, или своекорыстные люди с сомнительной моралью типа генерала Воейкова.

3) Между тем дворцовый переворот не только нежелателен, а скорее гибелен для России, так как среди дома Романовых нет ни одного, кто мог бы заменить государя. Вот почему дворцовый переворот не может дать никого, кто явился бы общепризнанным преемником монархической власти на русском престоле. А раз это так, то дворцовый переворот не только не внесет умиротворения, а, наоборот, заставит нас, убежденных конституционных монархистов, встать на сторону республиканского строя.

Особый отдел департамента полиции.

…Трагедия империи заключалась в том, что совершенно секретные записки, подготовленные гигантским аппаратом полиции, сначала поступали на стол Белецкому; он фильтровал их, убирая те, в которых сокрушительной критике подвергался министр внутренних дел Хвостов, чтобы не нервировать попусту шефа, который должен, обязан, не может не стать премьером, а в этом случае он, Белецкий, должен, обязан, не может не стать министром. Наиболее жуткие, тем не менее, отправлял Хвостову, которого, как и полагается, в глубине души ненавидел: любой подчиненный трясуче не терпит начальника, выказывая ему, однако, раболепствующие знаки восхищенного почтения, особенно при личных докладах.

В свою очередь Хвостов, ознакомившись с сообщениями секретной службы о трагическом положении в стране, что, понятно, не могло не вызвать раздраженного недовольства государя, расписывал эти бумаги по департаментам, требуя принять немедленные меры и навести порядок, а царю передавал лишь кое-что, причем дозированно.

Николай, получив правдивую информацию от председателя Думы Михаила Владимировича Родзянко, досадливо бросил: "Кругом клеветники, маловеры! Пытаются меня пугать, чтобы вырвать себе место в кабинете министров! Болтовню интеллигентиков тщатся выдать за мнение подданных, которые были, есть и будут верными стражами самодержавия, православия и народности. Впредь Родзянку на порог не пускать!"

Круг, таким образом, замкнулся, сделавшись не просто порочным, но катастрофическим.

Понимая, что гибель монархии неминуема, взрыв неизбежен — причем такой яростный, который сметет не только Романовых, но всю государственную структуру России, Гучков решил от слов перейти к делу: Николай должен уйти.

Единственным человеком, на кого он мог надеяться в своем отчаянной храбрости плане дворцового переворота, был генерал Поливанов, старый приятель, управляющий военным министерством, что в путаной российской табели о рангах далеко не соответствовало должности министра.

Когда фронт стал трещать, тыл был близок к бунту, царь согласился на то, чтобы назначить Поливанова военным министром — тот был популярен в Думе, умел ладить с депутатами, слыл умеренно левым; когда государю намекнули (это было задумано заговорщиками), что Поливанов должен одновременно стать и премьером России, Николай было согласился, но, услыхав, что в кабинет при этом надо ввести Гучкова, занимавшегося снабжением армии и развертыванием оборонных заводов в империи, предложение это — по своему обычаю не торопясь, мягко, извиняюще даже — не то чтобы отверг, но просто сделал вид, что не понял его, подписав себе этим приговор: злопамятности может быть подвержен любой, кроме того, от которого зависят судьбы страны.

В Париже, в эмиграции уже, Гучков получил письмо от Поливанова, ставшего ближайшим сотрудником Троцкого — членом Особого Совета при Главкоме Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Письмо это, нашедшее его путями сложными, сугубо конспиративными, вызвало сердцебиение и холод в пальцах.

Поливанов писал ему: "Дорогой друг, пишу, не называя многих имен, чтобы не вызвать ненужных осложнений для Вас. Почерк мой, убежден, помните, не заподозрите фальсификацию, так что сразу перехожу к делу.

Я многие месяцы рассуждал, прежде чем принял предложение тех, с кем сейчас рука об руку работаю, написать Вам. Поначалу я был склонен ответить им отказом, но потом я заставил себя — без гнева и пристрастия — проанализировать те события, которые привели страну к революции и свержению династии.

Между службою в саперном батальоне и руководством комиссией по крепостям мне посчастливилось, как Вы помните, быть главным редактором не только "Военного сборника", но и "Русского инвалида". Именно эта работа научила меня логике более всех других, включая и министерскую. Когда ты подписываешь в печать номер, эмоции должны быть отринуты — если, понятно, ты думаешь о серьезной работе, но не о скандалах по поиску вездесущих масонов и жидов, что отличало прессу, стоявшую правее Вас.

Действительно, людей, доведенных до экзальтации, обуревает темная, нелогичная страсть, переходящая в помешательство. Впрочем, Брусилов, с коим мы сейчас сидим на одном этаже при Главкоме, как-то не без юмора заметил, что "националистическая экзальтированность" (кажется, так Вы говорили о шовинистах в Думе?) на самом деле "была оправданием собственной некомпетентности и лености; всегда легче свалить вину на другого, чем признаться в собственном слепом дурстве".

Никогда не забуду, как Вы — кажется, в девятом году, — выступая в Думе по защите военного бюджета, привели мой рассказ о том, как государь наложил резолюцию: "Лучше иметь на границе десять хороших крепостей, чем двадцать слабых", а закончили своим выводом: "Даже монаршая воля не исполняется тьмою столоначальников и делопроизводителей".

(Я тогда сразу же вспомнил слова Николая Первого, сказанные им незадолго перед кончиною: "Не я управляю Россией, а тьмы моих столоначальников". Мудро. Только бы поранее прийти к такому выводу и сломать бы кошмарную государственную традицию, приведшую страну к катастрофе. А так снова, в который раз уже, "слова, слова, одни слова".)

Какая страна могла позволить себе иметь главою самого могущественного министерства — внутренних дел — психически больного человека? А ведь таковым был последний жандарм России, Ваш бывший заместитель по ЦК октябристов несчастный Протопопов, расстрелянный Чекой в дни красного террора, начавшегося в августе восемнадцатого, сразу после убийства Урицкого и выстрела Фаины Каплан.

…Никогда не забуду, как Михаил Владимирович Родзянко во время последнего своего доклада государю завел разговор о том, что Протопопов производит впечатление нездорового человека. Государь внезапно рассмеялся и, заведя глаза к потолку, как это делал Протопопов, ответил: "Так это вы мне психа навязали?" — "Ваше Величество, я рекомендовал его на пост министра промышленности". — "Полагаете, промышленностью может управлять шизофреник?"

Я думал, что после этого — ведь государь понял, что Протопопов болен, — последует высочайший указ о смещении безумного министра, но тот остался на своем посту, а вот я получил письмо от Николая, которое ранее не показывал Вам. Теперь самое время его привесть: "Алексей Андреевич. К сожалению, я пришел к заключению, что мне нужно с Вами расстаться. В эту великую войну военный министр является в действительности начальником снабжения армии. Кроме того, ему приходится объединять и направлять деятельность военно-промышленных комитетов для той же единой цели снабжения армии… Деятельность комитетов мне не внушает доверия, а Ваше руководство ими недостаточно властно в моих глазах. Ценю Вашу службу и благодарю за девятимесячные непрерывные труды в это время… Искренне уважающий Вас и благодарный Николай"… Однако же формальной благодарности я так и не получил; на приказе Николай соизволил написать: "Благодарность отменяю". А почему? Потому лишь только, что я никогда не скрывал своей искреннейшей к Вам симпатии… Я знал, что государь пошел на мое назначение в тактических целях, желая хоть как-то успокоить общественное мнение. Поскольку я всегда ладил с Думой, он решил провести меня в военные министры, чтобы наладить отношения с народными избранниками, и полагал, что я — в знак благодарности за повышение — прерву все отношения с Вами. Это противоречило моему пониманию чести, и я продолжал подчеркивать мое к Вам уважение, повторяя в присутствии государя, что без помощи Ваших военно-промышленных комитетов мы бы вообще покатились на восток, отдавая неприятелю русские земли…

Когда же впервые — совершенно открыто, без экивоков (только, помню, побледнели) — Вы сказали: "Алексей Андреевич, мы гибнем, до пропасти — шаг, готовы ли вы включить армию в наш план?" — я внутренне сжался, хотя Ваши слова уже давно жили во мне, особенно после того, как государя обуяло честолюбие и он назначил себя главнокомандующим, взяв, таким образом, ответственность за любое поражение на фронте.

Я помню, как Вы рассказали мне, что великая княгиня Мария Павловна пригласила к себе Родзянко, и тот говорил об этом визите к ней с Вами, и как она прямо спросила Михаила Владимировича, понимает ли он, что "империя рушится и что такое терпеть нельзя более, а для сего надо убрать и уничтожить…". Она, по Вашим словам, замолчала, оборвав себя, но великий князь Кирилл Владимирович нетерпеливо нажал: "Продолжай!" "Кого уничтожить?" — спросил тогда Родзянко, и великая княгиня ответила: "Императрицу".

Я никогда не забуду Ваших потемневших глаз, когда Вы привели мне слова Родзянко: "Ваше высочество, ежели Вы обращаетесь ко мне, как к председателю Думы, я должен немедленно ехать в Царское и доложить государю, что великая княгиня Мария Павловна предложила уничтожить императрицу".

Я помню, как Вы ударили себя по коленям, и чуть что не застонали: "Проклятье какое-то, мы все всё видим, понимаем грядущий ужас, но не можем, не в силах принять решение! Неужели это неотвратимый рок?!"

Я помню, как Вы после этого предложили: "Я беру на себя гвардию, мы запираем царский поезд на дороге из Могилева в Ставку, и я, лично я, требую у Николая отречения… Согласитесь ли Вы — в этом случае — стать премьером и военным министром с полномочиями Диктатора, дабы задавить поднимающуюся смуту?"

И я ответил: "Нет". Я не мог ответить иначе, ибо, как всякий русский офицер, предан тому, кому присягнул на службу.

Если бы я знал, что уже в это время великие князья Андрей и Кирилл молили его высочество Дмитрия Павловича убрать государя, выполнив священную миссию перед Русью, возможно, я бы ответил согласием, хотя с гвердостию сказать этого не могу и поныне.

Я чувствовал (именно чувствовал), что перемещения в Ставке, приближение к государю генералов Алексеева и Рузского, постоянные визиты в Петроград генерала Крымова, позиция генерала Брусилова ("если придется выбирать между государем или Россией, я выберу Россию") отнюдь не случайны, я понимал (а не чувствовал), что за этим стоите Вы, но с горечью и гнетущим отчаянием ощущал, что ничего у Вас не получится: Россия вступила в неуправляемую пору, когда не интеллект, то есть Личность, определяет события, но Масса, доведенная до отчаяния бедственным положением, гнетом сановной бюрократии и отсутствием реальной экономической политики кабинета.

Вообще сейчас, анализируя катастрофу, которая, увы, угодна прогрессу (она кровава — как и роды), я задаю себе и такой вопрос: "А может быть, решение Николая о переезде из северной столицы в могилевскую Ставку было угодно тем, кто хотел совершенно исключить его из сферы внутренней политики?" Кому это было на руку? Заговор? Чей?

…Не хочу, чтобы Вы по-прежнему считали, будто я возлагаю на Вас долю вины за мой уход с поста военного министра. Это отнюдь не так. Мое увольнение от должности было следствием целого ряда причин. Например, незадолго до увольнения министр внутренних дел Хвостов сообщил мне, что Распутин дебоширит и пьянствует в ресторанах, но увозит его с мест скандалов автомобиль с военным шофером за рулем. Я приказал установить номер. Оказалось, что это автомобиль председателя Совета Министров Бориса Владимировича Штюрмера, ибо главу правительства обслуживали военные моторы, а управляли ими военные шоферы. Связываюсь с Хвостовым; тот отвечает, что я прав, но автомобиль этот числится за военным министерством, хоть и принадлежит прохвосту Штюрмеру, а распоряжается им чиновник для особых поручений при премьере, еще больший мерзавец и спекулянт Манусевич-Мануйлов. Я созвонился со Штюрмером; тот ответил, что это недоразумение, ибо Манусевич-Мануйлов состоит не при нем, а при минвну-деле Хвостове. Через полчаса Хвостов прислал мне официальный документ: Манусевич-Мануйлов состоит именно при Штюрмере, хотя раньше оказывал услуги ему, Хвостову, — в качестве агента, но с тех пор, как Штюрмер близко сошелся с Распутиным, Мануйлов осуществляет постоянную связь между старцем и премьером. Снова звоню Штюрмеру. Тот меня заверяет, что это недоразумение будет устранено. А назавтра мне снова Хвостов звонит: "Ночью Распутин раскатывал на вашем авто, был пьян и буянил". И на следующий день в заседании Государственного Совета я прилюдно обвинил Штюрмера в низкой лжи. Я знал, что иду на разрыв с царицей, но терпеть больше прихотей вздорной бабы не мог…

Каждый из нас считал, что сделал все, что мог.

Мы так считали, но делать ничего не делали, говоря честно. Действительно, возьмите все попытки Родзянко повлиять на государя. Мне Михаил Владимирович сам описывал все это в лицах, я помню каждое его слово! "Спасайте себя, Ваше Величество! То, что делает Ваше правительство и Вы сами, до такой степени раздражает народ и общественную мысль, что все возможно". — "Я поступлю так, как мне Бог на душу положит". — "Вам надо очень усердно просить Господа, чтобы он дал вам правильный путь, потому что те шаги, которые вы предпринимали и предпринимаете, — роковые… Не пройдет и нескольких недель, как вспыхнет революция, которая сметет Вас, и Вы уже царствовать не будете!" — "С чего Вы это взяли?" — "Нельзя шутить народным самолюбием, Вы пожнете то, что сеете". — "Ну, Бог даст"…

Я привел Вам этот пассаж, оттого что ныне, находясь в новой для себя должности, прочитал сводку охраны об этой беседе! Да, да, и за государем следили! А сводка была составлена прелюбопытно: "Родзянко высказывал панические мысли, стараясь повлиять на Государя в нужном ему направлении. Его Императорскому Величеству было угодно ответить: "Вы все преувеличиваете, дела развиваются нормальным своим ходом, а от трудностей никто не обережен".

Кроме государя и Родзянко, в кабинете никого не было. Значит, в соседней комнате сидел агент, записывал, правил и корежил суть беседы, а потом пересылал свое донесение в Петербург? Кому? Психу Протопопову? Зачем? Чтобы этот "министр внутренних дел" продолжал поиск мира с Вильгельмом? Значит, либо государь лгал, обещая довести войну до победы, либо был совершенно бессилен предпринять что бы то ни было, либо не хотел или же не знал, что должно предпринять, потому что себе не верил — только жене.

Революция случилась не потому, что были зловредные козни "республиканцев". Какие мы с Вами, Родзянкой и генералом Алексеевым республиканцы?!

Революция случилась оттого, что абсолютистское самодержавие изжило себя. Но отчего не удержали свой кабинет министров Вы, Александр Иванович, после февраля?!

Оттого, что, приняв власть из рук несчастного Николая, вы — вольно или невольно — продолжали его державную постепенность, а сие было невозможно, ибо Россия переживала такую пору, когда надобно было действовать решительно и без оглядки на привычное старое.

А посему пришли большевики.

И народ двинул за ними потому, что Деникин позволил себе приветствовать высадку французов в Одессе, Колчак обменивался рукопожатием с чехами, Юденич наступал вместе с чухонцами, а британцы захватили Архангельск. Вот и вышло, что русский патриотизм наложился на большевистский интернационал. Несовместимое, казалось бы, совместилось.

Только поэтому я и принял предложение служить в той армии, которая воюет против иноземцев, захвативших истинно русские земли.

Пишу я в надежде, что Вы, умница и патриот России, поможете нашему несчастному народу, разодранному надвое ужасом братоубийственной войны.

Вы — единственный человек Дела изо всех тех, кто был одновременно Политиком в прежней России.

В Москве грядут перемены, верьте мне. Все чаще и чаще говорят о том, что ужасные поборы с крестьян на нужды фабричных и армии должны быть прекращены. Сейчас самое время Вам, именно Вам, демонстративно протянуть руку Кремлю, предложив большевикам финансовую помощь для того, чтобы накормить русских, иначе начнется мор и полнейший ужас.

Большевизм — это не на год и не на десять лет. Это — надолго.

Дар стратега — уметь видеть не только нынешнюю реальность, но и перспективу.

Если решите протянуть руку своим врагам — она не повиснет в пустоте.

А и повиснет — будете достойно осознавать, что долг свой перед страдающим народом выполнили.

Не стану лгать Вам — это письмо читали; но, надеюсь, Вы знаете, что под диктовку я сочинять не умел и поныне не научился.

Сердечно Ваш…"

Гучков письмом генерала Поливанова был потрясен; однако переступить себя — хоть и было неукротимое желание — не смог.

…Когда Ленин ввел нэп, когда Гучков поверил в его реальность, отвечать уж было некому: Поливанов умер.

Именно после того, как Ленин ввел нэп, и после тяжкой борьбы, которую пришлось выдержать кремлевскому диктатору с большевистскими "идеалистами" вроде Коллонтай и Шляпникова, атаковавшими его слева, за "реставрацию капитализма и сдачу позиций классовому врагу", когда на Западе появились первые "советские купцы", крепко-ухватистые, уверенные в себе, и на рю де Гренель, в помещении бывшего императорского посольства, открылось торговое представительство, которое, как и в Лондоне, возглавил тот самый Леонид Красин, который был главою социал-демократических бомбистов (в западной прессе его называли "большевистским Савинковым"), Гучков с тоскою вспомнил, как он отправился на те заводы, где, как писал ему патриот России Станислав Феликсович (на самом деле за эту "работу" агент "Кузнецов" получил из секретного фонда департамента полиции сто рублей), лютовала контрольноревизионная комиссия, составленная из чиновников трех министерств и семи ведомств.

Руководителем группы, лютовавшей на ружейном заводе, был Владимир Феодосьевич Зайкин, небольшого росточка, крепенький, сыпавший северным говорком:

— Так ведь, Александр Иванович, вы, бога ради, и в наше положение войдите! Получен приказ товарища министра — как мы можем не выполнить его?! Это ж для нас закон, а он что паутина: шмель проскочит — муха увязнет! Отсюда и недовольство против нас рабочей массы… А она темна, не знает, куда гнет администрация, как ловчит, что прячет в строки отчетов, скрывая заработки свои от казны…

— То-то и закон, когда судья знаком, — хмуро улыбнулся Гучков, поставив перед собою задачу договориться с ревизорами добром. — Заводские шмели поболее иных чиновных мух радеют об нуждах фронта… В народе верно говорят: не бойся закона, бойся законника.

— Александр Иванович, чего ж меня, сирого, бояться?! Я ведь меньше путиловского мастера получаю! Семья едва-едва концы с концами сводит! Не преподавай жена иностранные языки, голодали б!

— А инженеру здешнему сколько Путилов платит?

— Столько же, сколько его превосходительству товарищу министра! Мы уж все подсчитали… Да еще премиальные! Он как сыр в масле катается, здешний инженер! Видите ли, на оборону работает! А мы на что? На дядю? Мы государеву казну соблюдаем!

— Владимир Феодосьевич, я прекрасно знаю, сколь мизерны оклады нашего чиновничества…

Тот вздохнул:

— А сколько лет вы позором клеймите бюрократию?! Да, я — бюрократ, то бишь "человек стола"! Я за своим столом двадцать семь лет просидел и баклуши, прошу заметить, не бил!

— Между прочим, — Гучков внезапно побагровел, — баклушами в Костромской губернии называют болван, который готовят для токарной выработки щепной посуды! Не будем соревноваться в знании родного языка: как внук русского раба, я наш язык знаю из глубины, он во мне трепещет! Соблюдать интересы государства — значит делать все, чтобы фронт не имел недостачи в снарядах, патронах и винтовках! Мы на вражеские окопы безоружных солдат гоним: "Отбей в бою у неприятеля!" А производят эти винтовки здешние рабочие! А они — после начала вашей ревизии — стали волынить!

— Убогого одна нужда гнетет, скупого две, — отрезал Владимир Феодосьевич. — Я и о рабочем человеке думаю, и о здоровье государственного бюджета!

— А есть он у нас, бюджет этот самый?

— Какой-никакой, а есть! Иначе б держава развалилась.

— Считаете, что еще не развалилась? Ладно, чего нам препираться, Владимир Феодосьевич, я в ваше положение вошел, сострадаю вам, но зачем вы открыто ставите перед администрацией вопрос, чтоб премиальные рабочим урезать в три раза? Инфляция такова, что рабочим не то что на мясо — на хлеб и мыло будет с трудом хватать…

— Хотите, чтоб мы до конца обесценили рубль, Александр Иванович?

— Слава богу, хоть честно сказали: "до конца"… Мы с вами никогда не сговоримся… Я придерживаюсь такого мнения, что в нонешней грозовой ситуации надо любым путем накормить рабочих… Любым… Иначе они сами склады разобьют и двери банков выломают.

— В пятом году пытались… Пусть сейчас попробуют…

— Спаси нас от этого, господь, сохрани и помилуй… Нас с вами на столбах вздернут, Владимир Феодосьевич… Именно так… И вешать будут за то, что вы в вицмундире, пусть и заношенном, лоснящемся от времени, а меня — потому что стоял за монархию. Я человек открытый, пришел к вам с добром: либо вы прекратите травлю администрации и перестанете пугать рабочих снижением премий, либо я прекращу сдерживать нашу прессу: вас обвинят в намеренном антигосударственном злоумышлении.

— Пугать меня не надо, Александр Иванович… Мне терять нечего — сам полунищий. Договоритесь с директором моего департамента — с радостью и милой душой вернусь к себе за стол в министерство. Не сможете — уж не гневайтесь, я человек подневольный…

(А в это время новый министр внутренних дел Протопопов отдал тайный приказ стягивать в Петроград шестьсот пулеметов, устанавливать их на крышах стратегических зданий с большим сектором обстрела, не мешать рабочим агитаторам поднимать людей на демонстрацию и готовить жандармерию к беспощадной стрельбе по смутьянам.)

…Директором департамента оказался Игорь Васильевич Лошаков, в генеральском звании, правовед и финансист.

— Ах, Александр Иванович, да я под каждым вашим словом готов подписаться! Согласен, трещим по всем швам! Ситуация критическая, все верно! Но постарайтесь понять наше положение: в казначействе, где день и ночь печатают ассигнации, типографские станки раскалены добела! Если так дело и дальше пойдет — купюрами вскорости станут заместо обоев комнаты обклеивать! Как раз на вас, на ваши военнопромышленные комитеты, на рабочую группу Гвоздева у меня была надежда!

— У меня тоже, Игорь Васильевич, так ведь группу только что посадили! И пресса будет еще больше травить за это правительство, и правильно станет делать: обезглавить умеренное рабочее движение, отдав массы в руки эсеров Керенского и ленинского агитатора Шляпникова! Уму непостижимо! А если сейчас контрольно-ревизионная комиссия вынесет постановление, по коему выплаты рабочим премиальных за сверхурочные будут снижены, я за ситуацию отвечать не смогу, случится взрыв.

— Совершенно с вами согласен. Я представляю себе реакцию рабочего люда: ему про инфляцию и государственные нужды на оборону не объяснишь, а пуще его бабе, у которой на руках малые дети… Что предложите сделать?

— Немедленно отозвать контрольно-ревизионные комиссии с заводов! Не до контроля! Лишь бы давали снаряжение для армии!

— А как сведем бюджет, Александр Иванович? Вы же знаете, каков у нас дефицит бюджета…

— Знаю, но сейчас надо брать любой заем за границей, открыто объяснять союзникам, что, если они не помогут, Россия выйдет из войны и им придется платить вдесятеро больше из своих бюджетов, чтобы сдержать немца, у которого развяжутся руки на востоке… Главное — насытить внутренний рынок продуктами питания и первого спроса! Нельзя далее злоупотреблять долготерпением народа! Мы трагично терпеливы, унизительно терпеливы, но сколько ж можно играть на этой ужасающей слабости нации?!

— Александр Иванович, я ваш союзник. Если министр скажет мне… Пусть не говорит, ладно, пусть хоть намекнет на то, что ревизии надо приостановить — я это сделаю сей же миг, этим же вечером мои янычары вернутся в департамент, этим же! И подскажите министру, что если я не прибавлю им хоть малость к окладу… Люди прозябают в нужде, а когда государев чиновник недоедает, жди беды… Это пострашнее открытого бунта… Это имперский саботаж, Александр Иванович…

Министр торговли и промышленности, гофмейстер, князь Всеволод Николаевич Шаховской, потомок декабристов, сын одного из управляющих государственным банком империи, принял Гучкова, как и полагается, со сдержанным, но в то же время искренним корпоративным дружеством (оба как-никак миллионщики), попросил секретаря приготовить кофе и после обязательных в таких случаях пристрельных обменов ничего не значащими вопросами приготовился слушать Гучкова, хотя от директора департамента Игоря Васильевича получил подробнейшую информацию о беседе и прекрасным образом был подготовлен к ответам на все возможные вопросы "промышленно-капиталистического бунтаря".

Вглядываясь в осунувшееся, породистое лицо Гучкова, согласно, с дружеским сочувствием кивая Александру Ивановичу, князь вспоминал, как совсем недавно он молил государя ни в коем случае не пускать этого крайне опасного человека в состав кабинета министров, поскольку поступки его непредсказуемы и совершенно нельзя быть убежденным в том, что министерский портфель понудит его соблюдать осторожность в публичном выражении своих мыслей.

Видя, что государь, как обычно, согласно кивает головой, не говорит ни "да" ни "нет", все пытается сгладить и примирить, Шаховской, слыхавший о предложении ввести Гучкова в правительство от единственного "столыпинца" в кабинете Кривошеина, нажал: "Совместная работа с республиканским якобинцем невозможна, тем более если его друг генерал Поливанов возглавит военное министерство — вся сила окажется у них в руках". Государь снова ничего не ответил, по-прежнему загадочно улыбаясь, задал ничего не значащие вопросы, и только в самом конце аудиенции сухо заметил: "Гучков — мой личный враг, князь. Никогда он не будет в правительстве, это невозможно".

— Ах, милый Александр Иванович, — выслушав Гучкова, мягко ответил князь, — до чего же я сочувствую всему тому, что вы сказали! Вы словно бы мысли мои читаете… Но поскольку именно вы с Пал Николаичем Милюковым требуете ответственного министерства, не начать ли нам всерьез думать о нем, поручив министру Протопопову отвечать за порядок в столицах? Мне — за бюджет. Вам — за размещение военных заказов на заводах?

— Вы изволите шутить, Всеволод Николаевич?

Во взгляде Гучкова было столько ярости, с трудом сдерживаемой, что князь счел необходимым отыграть: с этого хватит передать газетчикам в подробности весь разговор, да еще своего яду добавит, ибо считает Протопопова немецким шпионом.

— Ситуация в державе такова, что не до шуток. Положение крайне тревожное, мы едины с вами в оценке момента, но, право же, Протопопов, как обычно, делает не то, что надо, и не с теми, с кем следовало бы… Я сторонник твердых мер, как и вы, Александр Иванович, но…

Гучков перебил:

— Что значит "твердые меры"? Диктатура?

— Нет… Боюсь, что это вызовет крайне резкую реакцию масс… Я бы сказал иначе: абсолютный порядок, подобный механизму часов.

— Думаете получить часовой механизм, мучая заводы ревизиями?

— Я? — Князь искренне удивился. — Ко мне обратилось министерство финансов, поддержанное военными, контролерами, ведомствами, государственным банком… Это же комплексная ревизия. Я, пожалуй, мог бы пойти вам навстречу, согласуй вы это дело с финансистами…

— Готовы продиктовать такого рода письмо?

Шаховской пожал плечами:

— Недостаточно моего слова?

— Мне — достаточно… А вот вашим коллегам по кабинету — не убежден. Без бумажки таракашка, а с бумажкой человек…

Князь вздохнул:

— В этом смысле вы, к величайшему сожалению, совершенно правы… Нас всех поедом ест чиновничий бюрократизм… Хорошо, Александр Иванович, я немедленно переговорю с коллегами. Верьте мне — я ваш союзник.

Это столь неосторожно сорвавшееся с языка слово сразу же позволило Гучкову просчитать, что директор департамента передал весь их разговор министру; продолжается липкоунылая игра; не ведают, что творят, воистину. Или они так глупы, что не понимают ситуации в стране? Или же лишены чувства страха? Значит, больны психически? Все как один хотят угодить царствующему мнению, не понимая, что уже смолят веревки, на которых всех их будут вешать, — и меня заодно с ними, вот в чем ужас.

И Гучков, сухо откланявшись, заметил:

— Я думал, здесь министерство, а выходит — провинциальный театр, где артисты произносят чужие реплики.

…Оглянувшись — не гонят ли следом филеры, — Гучков отправился на совещание коллег по Думе в связи с арестом его "рабочего комитета".

То, что вместе собрались Милюков, Коновалов, князь Долгорукий, было делом естественным: хоть и страдают "левизною", но все же кадеты как были, так и оставались единственно серьезными союзниками — умеренны, страшатся бунта, пытаются решить конфликт с властью миром.

Но Гучков всем ходом событий был вынужден впервые в жизни сесть за стол "узкого" совещания и с теми, кого он всегда почитал своими идейными (да и не только) противниками: с социал-демократом Чхеидзе и думским лидером эсеров Керенским; потом присоединились эсер Александрович (говорили, что он поддерживает постоянную связь с большевистским вожаком питерских рабочих Шляпниковым), меньшевик Скобелев, утонченный аристократ Набоков, еврей из евреев Маргулиес, представлявший левых кадетов, и чудом уцелевший от ареста член "рабочего комитета" Абросимов.

Родзянко не пригласили, Гучков объяснил это тем, что следует трезвенно понимать сложное положение, в котором находится председатель Думы, "единственная связь между депутатами и государем; надо беречь его репутацию, императрица и так не может слышать его имени".

Глядя на Керенского, на его цирковой бобрик (неловко, право, взрослый же человек, тридцать шесть лет!), Гучков сразу вспомнил Ивана Дмитриевича Сытина, самого, по его мнению, великого русского издателя. (Начал свой труд, когда ему было всего двенадцать; спасибо дядьке, увез из голодной деревни на Нижегородскую ярмарку торговать вразнос мехами; мальчишка был голосистый, с юмором и быстрый; хотели поставить на меха, но московский купец Шарапов взял его к себе в книжную лавку у Ильинских ворот.) И стал он офеней — таскал короб с божественными картинками, книжонками "Блюхера да Милорда глупого", дело шло бойко, в восемнадцать лет произвели в приказчики и положили первое в жизни жалованье — пять рублей в месяц. Оборотистый, смекалистый, он, особенно на Нижегородских ярмарках, набрал себе в услуженье офеней, те пошли с сонниками, житиями святых, сказками и картинками вразнос; так появились свои деньги — брал процент с выручки. Сорок тому лет назад Сытин испросил у своего хозяина разрешение на женитьбу, начал свое дело, купив под книжную лавку крохотную комнатенку на Старой площади — всего пять аршин в ширину.

Когда началась русско-турецкая война, сразу понял настроение народа — надобно помочь младшеньким братишкам-болгарам. Купил карту Бессарабии и Румынии, скопировал те места, где Скобелев перешел Прут, и напечатал за одну ночь. Карта разошлась в день. С этого дня Сытин сделался Сытиным — хозяином… А потом к нему, на Никольский уже рынок, пришел Чертков — от Толстого: "А отчего бы вам не перейти на серьезную литературу? Граф Толстой отдаст свои книги в подарок, без оплаты, только чтоб были дешевыми, для народа… А с его, толстовских, прибылей издадите Лескова, Короленку, Гарина…"

…К Гучкову в Петроград Сытин приехал сразу после пятидесятилетнего юбилея — не его личного, а Дела. Приехал одухотворенный, счастливый — создал "Общество для содействия улучшению и развитию книжного дела в России", купил землю в центре для первого в стране "Дома Книги", рассказал о своих планах: "Буду издавать, это, собрание сочинений Толстого, Лескова, Успенского, Гарина, Помяловского… У нас же к кому, это, прицепятся, ах, мол, гений, так и будут петь, что на клиросе… А тех, кто, может, и не первой величины, но большущего смыслу, тех, это, и не читают, моды нет… И Михаил Евграфыча издам: Салтыков провидец, у него дар Божий, и нет в нем, это, никакого ехидства, одна боль в нем, только он слезу прячет, мол, вроде бы смех в нем колышется… А чтоб коммерцию поддержать, издам бросовое, что на слуху… Плевако издам, Карабчевского… И вот думаю, это, Керенского защитные речи издать. Вы что по этому поводу думаете?"

Гучков слушал, как Сытин сыпал словами, храня говор стремительного мальчишки-офени, хотя уж и семьдесят, но за наигранной простотой (публично выступал блестяще, любому краснобаю фору даст) всегда скрывался вопрошающий интерес.

Сразу поняв, куда клонит патриарх русской книги, Гучков ответил, что задумка великолепна, он готов передать определенную сумму на бесплатные книги для увечных воинов и в лазареты, да и в окопе не грех получить настоящее русское слово, а не заумное кривлянье желтоблузников.

Про Маяковского я б, это, погодил, Александр Иванович, он не кривляется, он в истерике бьется от горя за страдания людские, ищет, как боль свою высказать… Пусть… Когда ж искать, как не в молодые годы? В старости поздно.

А "Хаджи-Мурат"? Или "Воскресение"? Их же граф стариком писал…

Сытин покачал головой:

— Он в старика игрался, Александр Иванович… С жизнью игрался, с людишками, царями… Он только Бога чтил, оттого как смерти больно страшился, считая ее несправедливою… Уж кого-кого, а писателя, это, издатель понимает, как словно мать — дитя…

— Часто с ним видались?

Сытин удивился:

— Да мне и видеть его не надо… Я, это, его читал с очками на носу, каждую строчку по пять раз — где буква вылете ла, где наборщик лишнюю запятую сунул. Лев Николаич точность формы свято чтил… Он отчего пастернаковские рисунки так нахваливал? Оттого, что Ленечка в форме — абсолют. Ничего лишнего, и все — изнутра… Чтоб там чего прикрасить, по нерву стукнуть — ни-ни… Спокойно вроде б все, а под им, это, колышет, как в кратере, буль-буль-буль… Не вода — лава… Сына его стихи смотрел, Боречка Пастернак, славный такой, застенчивый, но, это, не про наш день пишет, он всебейный… Издам, глядишь…

Гучков ждал, как Сытин вернется к книге Керенского; тот, в свою очередь, попивал чаек и продолжал говорить о Деле.

Только поздним вечером, когда часы пробили одиннадцать, хлопнул себя по лбу:

— Ах, господи, запамятовал совсем… Как было бы здорово, коли б вы, это, именно вы, написали вступление к книжонке Керенского: "хоть, мол, и по разные стороны, но в одной Думе заседаем…"

Гучков ответил не сразу; вопрос был не простым, старик умел щупать, да и ко мнению его прислушивается вся литературная общественность, надо ухо держать востро…

— Я бы написал, Иван Дмитриевич, да со временем туго… Как понимаете, страха во мне нет, опальный, мосты сожжены, однако послезавтра уезжаю по фронтам, а когда вернусь — один бог ведает… Да и нужно ли ему мое введение?

И Сытин ответил грустно:

— Ему — нет. Вам — очень.

С этим и откланялся…

Гучков и сам понимал, как ему было нужно такое предисловие: мудрый старик хотел единения всех тех, кто страдал сердцем по России. Но ведь Гучков знал, что, когда Керенского спросили, что было его первым потрясением в жизни, он ответил: "Казнь студента Александра Ульянова; его брата, Володю — он теперь Ленин, учился в папиной гимназии, — видал часто…" А второй раз Керенский плакал от бессильного гнева, когда услышал от отца слова императора Александра Третьего: "Мужики, а туда же лезут — учиться в гимназии".

Гучков знал, что имя себе Александр Федорович сделал на защите армянских эсеров, членов партии "Дашнакцутюн"; потом высверкнул при защите Бейлиса, вместе с самыми лучшими русскими адвокатами и Короленко; был приговорен за это к тюрьме; когда случился Ленский расстрел, самолично отправился в Сибирь, написал книгу об этой трагедии; в свет она не вышла, государь приказал конфисковать ее…

Защищал большевиков, членов четвертой Думы… Снова прогремел на всю Россию…

Одна из недавних речей его потрясла Гучкова. Невзирая на постоянный колокольчик в руке председателя Родзянко, неистовый правозаступник прямо-таки кричал в залу Таврического дворца:

— Нам говорят, что "виновато правительство". Нет! Наше правительство — это тени, которых сюда приводят! А кто их сюда приводит?!

(Гучков при этих словах Керенского зааплодировал.)

— Где реальная власть, которая ведет страну к гибели?! — продолжал между тем Керенский. — Не в мелких людишках, наших министрах, дело! Надо сыскать их хозяина! Того, который приводит их сюда, на наши заседания, в отведенные им ряды! Сколько погибло этих несчастных людишек-министров, расплачиваясь за чужие грехи?!

В зале стало так тихо, что сделалось немного страшно, как перед шквалом.

— По своим политическим убеждениям я разделяю мнение партии, которая ставила на своем знамени возможность террора! Я принадлежу к партии эсеров, которая открыто признавала возможность цареубийства!

Дума молчала, потрясенная; снова зазвонил Родзянко:

— Депутат Керенский, не занимайте нас изложением программы своей партии, ибо это дает возможность обвинить Думу в том, о чем вы говорите!

Керенский немедленно парировал:

— Я говорю то, что говорил в сенате гражданин Брут во времена, когда республике угрожала имперская тирания! И вместе с тем я категорически отрицаю террористические методы борьбы против несчастных, мало в чем повинных министров, исполняющих чужую волю! Нельзя прикрывать свое бездействие исполнением закона, когда наши общие враги каждый день издеваются над законом! А с нарушителями закона есть только одно средство борьбы — их физическое устранение!

Господи, как же он прав, подумал тогда Гучков; он может позволить себе говорить открыто, а я — нет. Но он — говорит, я — действую.

(Через несколько месяцев, уволенный уже из Временного правительства, Гучков встретился в Москве, во время августовского демократического совещания, с генералом Корниловым, своим первым главкомом столичного гарнизона. Ясно, что Керенский, взяв власть, сразу же убрал его из Петрограда на фронт; в Москве, на совещании Лавр Георгиевич требовал только одного — "железной дисциплины"; ему аплодировали; через четыре дня он поднял войска против Керенского, перемолвившись предварительно несколькими фразами с Гучковым перед отъездом из Первопрестольной. Большевики тогда вышли из подполья, сомкнулись с Керенским для разгрома Корнилова. "Мы не умеем считать, — сказал тогда себе Гучков, — не только копейки, но время, в котором лишь и выявляется судьбоносная целесообразность".

…Гучков снова оглядел собравшихся, заметил, сколь бледны лица этих разных, во многом непонятных ему людей, отметил (кроме бобрика) сверкание глаз и нездорово-чахоточный румянец на скулах Керенского, подивился выдержке и самообладанию Милюкова словно бы чайку зашел выпить — и поэтому обратился именно к нему:

— Павел Николаевич, ваше мнение…

Тот, пожав острыми плечиками, нахохлился:

— Надобно срочно выработать общую платформу… Посему попробую примирить все точки зрения. Итак, правительственная власть изжила себя. Единственная реальная сила, которая может заменить парализованное правительство, — Государственная дума, то есть мы. В ней, слава Богу, представлены все направления общественной мысли России: от крайне левых социалистов-революционеров до правого крыла партии октябристов… Националисты, выродившиеся в погромных черносотенцев, не в счет, с ними народ перестал считаться; как психически больные, они поносят всех и вся, однако не предлагают ничего реального. Они лишены интеллигентного ядра, поэтому их плаксивые причитания по поводу "народа-страдальца" никого более не трогают. Всех волнует — "что делать"? Мне сдается, что Дума стала средостением всех классов и слоев нашего многострадального общества. Дума, и только Дума, должна сформулировать те лозунги, которые выдвинет мирная демонстрация, что соберется у Таврического дворца. В этом свете вычленять из общедемократического процесса позицию одного лишь рабочего класса я считал бы нереальным. Это разъединение, а власть всегда била своих врагов поодиночке.

Керенский взорвался:

— Господин Милюков, министр Протопопов бросил рабочих людей в каземат! Арестованы труженики, которые выражают волю класса, несущего главное бремя войны! А вы предлагаете нам молчать, ничего не предпринимая без согласия Думы?! Каждая минута в каземате равна годам на воле! Мне странно и горько слушать вас, Павел Николаевич! Я никогда не был поклонником большевиков, но я считал своим долгом защищать в суде именно депутатов-большевиков, потому что они говорили в Думе то, что почитали своим долгом говорить: выборочной демократии, угодной мне или вам, не существует! Демократия многомерна и принимает все точки зрения, кроме черносотенных!

— Не далее как неделю назад я читал листовку эсеров, — ухмыльнулся Милюков, — арестованного рабочего Гвоздева там клеймили наравне с изменником Гучковым…

— Господа, — сказал Набоков, — сейчас не время для пререканий, хотя политическая борьба и предполагает эмоциональные срывы… Нам не надо бы пикироваться, ситуация слишком трудна, право…

Гучков кивнул, согласившись с Набоковым, приглашая взглядом высказываться каждого.

Чхеидзе поддержал Керенского:

— Павел Николаевич, вы рискуете оказаться в хвосте событий. Мы не вправе позволять царю и Протопопову творить произвол, бросая в тюрьму представителей рабочего класса, какую бы линию они ни вели. Ваша тактика — если это стратегия, то мы ее не примем — намеренно отделяет рабочий класс от общенародного демократического движения. Что ж, рабочий класс достаточно силен и организован, чтобы выступить под своими лозунгами, как предлагают товарищи большевики: не демонстрация в поддержку Думы к Таврическому дворцу, а к Зимнему, с чисто рабочим лозунгом против террора самодержавия…

Абросимова словно подбросило со стула:

— Я, как член "рабочей комиссии", говорю гражданину Милюкову прямо и открыто, по-нашему, трудовому, в глаза: демагогия это! Вы боитесь бросить вызов самодержавию! Что ж, мы это сделаем сами, без вас!

Набоков закурил.

— Павел Николаевич, при всем моем к вам почтении — вы и Гучков патриархи демократического движения России — я должен с вами не согласиться. Более того, я бы поддержал господина Абросимова… Да, да, поддержал бы… Не опасайся я лишь одного: демонстрация рабочих к Зимнему будет расстреляна…

— Войска стрелять не станут, — заметил Гучков. — Я держу руку на пульсе армейских дел… Но разделять движение — в этом я согласен с господином Чхеидзе — нецелесообразно… Только общее может возобладать над коррумпированной, некомпетентной властью…

Сошлись на том, чтобы провести консультации, прежде чем выработать единую программу.

Абросимов, плюнув под ноги, махнул рукой на собравшихся и демонстративно покинул собрание…

(В это же время государыня писала Его Величеству в Ставку о том, что в северной столице заметны признаки "чисто хулиганского движения; мальчишки и девчонки бегают по улице и кричат, что нет хлеба"…

Она плохо знала историю: накануне Французской революции мадам Помпадур соизволила поинтересоваться, отчего по улицам бегает чернь; ей ответили, что чернь требует хлеба, коего нет; могучая фаворитка соизволила на это заметить: "Если нет хлеба, пусть едят пирожные".

Именно эта фраза стоила ей головы — революция, рожденная тупоумием власти, мстит гильотиной.)

…Путилов аж смеялся от злости:

— Завтра вызывают в министерство юстиции, Александр Иванович. Если, говорят, не сойдемся, — будете ответствовать в суде по всей строгости закона военного времени.

Гучков потер затылок — ломило до звона в ушах; давление поднялось, спать удается не более пяти часов в сутки; увы, не Наполеон, веки тяжелели к полудню, становясь свинцовыми; держался настойкою женьшеня, чуть бодрило.

— В чем дело? — спросил устало: перед Путиловым не надо играть бодрость и хорохористость, свой до самой последней капельки, так же думает, так же чувствует — братство.

— Я поставил новую линию, металла идет меньше, экономия, снаряды даю быстрее, качеством надежнее, так вот, оказывается, я преступно не провел "обязательное в таком случае утверждение "тфэо" — технико-финансовоэкономического обеспечения. А я знал, что это самое "тфэо" займет полгода: согласовать надобно в министерстве промышленности — там три департамента; в банке; военном министерстве — два департамента; министерстве финансов — три департамента; министерстве путей сообщения — три… Ведомство пожарных, канализации, инспекция водного надзора… Пять столоначальников в каждом; это чертово "тфэо" каждый столоначальник обязан завизировать, внеся свои коррективы, отправить коллегам в другие министерства, все увязать с ними, а уж потом я должен перед ними защищать свой проект! А на фронте снарядов нет! А я их даю! И за это должен идти под суд!

Гучков потер затылок, вздохнул.

Вас это удивляет? Должны б привыкнуть к российской действительности. "Мировую" предлагают? Наверняка предложат. Ну и соглашайтесь, черт с ними…

— Мировая — это значит остановка линии, Александр Иванович. Соглашаться?

Гучков чуть не простонал:

— Если б я не был православным, право б, застрелился… Но страшно: на кладбище не похоронят…

— А во мне вызрело столько ненависти, что я не стреляться хочу, но стрелять… Великий князь Гавриил, когда я ему сказал об этом, попросив устроить встречу с государем, ответил: "Вы не удостоитесь высочайшей аудиенции, к сожалению. Он сейчас никого не принимает"… Не я один готов стрелять, Александр Иванович. Вы бы, думаю, тоже не отказались убрать дурака, а уж потом пустить себе пулю в лоб.

— В сердце, — твердо ответил Гучков. — Я слишком явственно представляю, как мои рыже-кровавые мозги разнесет по стене, столу и ковру… Стрелять готов лишь в сердце… Даже боли не будет… И эстетично… Кстати, какого числа великий князь говорил с вами?

— Пятого, когда обедали у Павла Николаевича.

— А седьмого я уж слыхал об этом обеде. Значит, Протопопов донес государю шестого утром. Язык, язык, язык — вот она, болезнь наша…

— Не будь цензуры, языкам бы места не было: все печатаем в прессе, читайте, домыслы сами по себе умрут…

Гучков зло хохотнул:

— Любопытно, в какой из демократических стран возможно напечатать в прессе разговор родственника главы государства с другими заговорщиками о том, как и когда главу этого самого государства пристрелить? Смешно, а? Ладно, что будем делать, дабы отстоять вашу линию?

Сказал так потому, что, любя Путилова, тем не менее даже ему не считал возможным открывать все то, что держал в голове. Никаких записей имен, телефонов, адресов; да здравствует память, высшее таинство заговора, который лишь и может подвигнуть уснувшее общество к такому изменению ситуации, когда не будут страшны ужасы "техникофинансово-экономических обеспечений". Господи, но отчего Запад смог так легко воспринять рацио?!

Почему он выявил его в себе?! Утвердил во всех гражданах и подданных?! А мы бежим от рацио, как от огня! И сколько веков уже?! Что должен сделать промышленник в Англии, Америке или той же крошечной Бельгии, дабы поставить новый завод или создать фирму? Одно лишь: получить банковскую гарантию и согласие муниципалитета! И все! Никаких "технических обеспечений"! Отчего же мы столь несчастны и спасения не видно?! Почему полчища чиновников должны разрешать смелость мысли и разумность поступка? Почему?! Видимо, главная страсть истинных хотев России, пришедших с матушкой Екатериной из германских земель, — страсть к порядку — выродилась в самопожирающую рутину, раздавленная громадностью полученной ими территории, — пойди, загони ее в отчетность! И не надо бы! По-американски бы каждому штату и городу свобода управления самими собою. Что?! Да разве российский абсолютизм ("исчо" вместо "еще", очень по-русски!) мог позволить такое?! Сам держу вот смысл нашей монархии; но ведь будь у нашего орла не две головы, а тысяча, все равно за всем не уследить!

— Есть два выхода, — ответил Путилов, закурив длинную папиросу дорогого египетского табаку, — и оба скандальны: или обращаюсь со встречным иском против германских шпионов, свивших себе гнездо в наших министерствах, или иду на процесс… Станочную линию останавливать не буду.

Гучков кивнул:

— Я с вами. Если Думу не разгонят — что, кстати, весьма вероятно, ибо Протопопов мечтает о диктатуре, — учиню скандал. А коли посадят под домашний арест или вышлют на Кавказ, найдутся люди, которые примут мое знамя. Но интервью готовьте, послезавтра будем давать в номер — сразу, как закончите "мировые" переговоры.

Путилов достал из кармана диковинную французскую шоколадку:

— Это от меня вашей нежной доченьке, Веруше…

..Гучков сказал шоферу везти себя в "рабочий комитет" — его детище, сам подбирал кандидатов, чтобы оторвать цвет мастеровых от радикальных партий, включить в работу; так нет же, арестовали; понятно, на место арестованных членов тут же делегировались новые.

Самым резким из собравшихся был все тот же Абросимов — успел, видимо, подготовить народ после выступления Милюкова на недавней встрече.

— Мы не подачек ждем от правительства, а уважения к нашим требованиям! Контролеры из ревизионных комиссий не скрывают, что премии нам урежут в три раза, запретят платить сверхурочные, обрекут на форменный голод! И не надо нас уговаривать, господин Гучков! Хватит одного Милюкова! Товарищи рабочие, у нас теперь один путь — на баррикады!

— Ну и что это даст? — Гучков сдерживал себя, старался не сорваться на отчаянный, полный трагического бессилия окрик. Кровь? Немецкую оккупацию? Обещаю, что завтра все ведущие газеты выйдут со статьями против душителей-контролеров. Да, вы правы, нынешнее правительство изжило себя, мы имеем дело с растерявшимися истуканами, которые не имеют ничего реального, что можно было бы предложить не только рабочему люду, но и крестьянству, солдатам, путейцам! Вы же знаете, что мы самым активным образом боремся за создание ответственного перед Думою министерства — с ясной программой, которая немедленно поведет к тому, что лавки будут полны товарами!

— Хватит нас завтраками кормить! — Абросимов был неукротим, рвал ворот косоворотки. — Наелись господских завтраков, силы от них нет! Кто за мою резолюцию — "вперед, на баррикады", — прошу голосовать!

— Тогда идите первым, сказал Гучков. — Примите жандармскую пулю на глазах у ваших товарищей! Что-то, как я погляжу, те, которые особенно громко кричат, на поверку прячутся за спины друзей! Призыв идти на баррикады, когда наступает немец, — измена!

— А на голодный паек нас сажать — не измена?! А кто сажает?! Немец?! Нет, свой, русский барин! Он и есть главный изменник!

— Я, по вашему мнению, барин, — ответил Гучков, — но почему же тогда стою на стороне рабочих?

— Товарищи, — яростно выкрикнул Абросимов, — довольно с нас демагогии! Наслушались! — обернулся к Гучкову. — Вы, небось, в очереди за хлебом не стоите?! А вот постойте-ка на морозе, постойте!

(Абросимов был агентом охранки с трехлетним стажем; привлекли на том, что дали отсрочку от службы в армии. Неделю назад поставили задачу: будоражить рабочих и звать на баррикады. Протопопову нужна легальная возможность арестовать всех активистов, обезглавить движение. Без "зачинщиков", тех, кто возглавляет, народ (полагали в департаменте полиции) сам по себе не выступит: инертен, все снесет.)

…Раздавленный, без сил, чувствуя удушье, Гучков отправился к бывшему министру земледелия Кривошеину — некая пуповина, связывавшая его с незабвенной памяти Петром Аркадьевичем Столыпиным.

Да, откладывать более нельзя, думал Гучков. Если Кривошеин согласится возглавить правительство народного доверия, я отправлюсь к гвардейцам, вызову юзом генерала Крымова и будем убирать царя; отречение; императрица тут же постригается в монахини, убираем в монастырь, объявляем регентство великого князя Николая Николаевича, провозглашаем автономию Польши, уравниваем в правах евреев, получаем под это заем в Америке, немедленно закупаем продукты, обращаемся к крестьянам с декретом о введении золотого рубля за хлеб и мясо, даем субсидии солдаткам, особенно многодетным, и объявляем всеобщую амнистию.

Времени отпущено самая малость. От силы неделя. Потом случится катастрофа.

…Александр Васильевич Кривошеин являл собою исключение из общего министерского правила последних лет империи: практически единственный, он продержался на своем посту дольше всех, с времен Столыпина еще; миновала его — до последней поры — и "министерская чехарда" (выражение пустил Владимир Митрофанович Пуришкевич, большой острослов; в чехарде, ясное дело, винил жидов, кого ж еще?! Не государя же, право?! Кстати, он был одним из главных ходатаев по делам погромщиков; добился, чтобы на всех прошениях было типографски напечатано: "Погромы вызваны укоренившейся в народе враждой к евреям", коих он считал главными виновниками укоренившейся в России смуты. Поди осуди после такого титула, одобренного министром юстиции Щегловитовым!).

Гучков понимал, что насильственное отречение Николая и пострижение в монахини Аликс окажется событием революционного звучания, поэтому следующий шаг — провозглашение премьером Кривошеина и возвращение в военное министерство генерала Поливанова — олицетворял бы собою угодный народу привычный и неторопливо-бессменный консерватизм.

Кривошеин был воплощением того прогрессивного начала, которое при этом базировалось на древних традициях России.

Дело в том, что кандидат в премьеры был женат на родственнице Саввы Морозова, а фамилия эта поразительна по своей истории.

Глава рода, старик Савва Морозов, родился в расцвет царствования Екатерины, был крепостным, истовым старовером — именно старообрядцы и подмогли ему займами под крошечные проценты. Поставил мануфактуру, сукна свои продавал сам, отмахивая сорок верст на московское торжище с мешком за спиной. Через двадцать лет смог выкупить и себя и четырех сыновей у помещика Рюмина; младшенького супостат не продал, чувствовал, что Морозов берет силу, богатеет, за сына что хошь отдаст, только подождать надо, чтоб время созрело.

Взял со старика чуть не сорок тысяч ассигнациями за сына — целое состояние!

Не ученый грамоте, Морозов был сметлив и одарен природным чутьем на размах. После московского пожара он понял: суконное дело без европейских машин не поставишь. Посему пригласил к себе немецкого умельца, закончившего курс наук не где-нибудь, а в суконной столице мира Манчестере.

Старший сын от дела отошел, основал свою веру — "Елисееву", ибо сам был Елисеем, — проповедовал, что близок приход Антихриста; отец платил большие деньги столичной жандармерии, чтоб сына не трогали, скиты его не жгли деньга что угодно в Первопрестольной купит, даже веротерпимость.

А вот средний сын, Тимофей Саввич, оставаясь страстным поклонником Хомякова и Аксакова с их высококультурным, изящным славянофильством, продолжал свято чтить традиции, но каждую неделю велел делать ему переводы из английских газет. Поэтому чутко уловил момент, когда пришла пора к крутому делу, и рванул в захваченную Среднюю Азию; поставил и там свои мануфактуры; приспособил узбекский хлопок к своим фабрикам — вместо американского, золотого, ибо приходилось везти из-за океана.

Своих партнеров из Англии и Франции принимал в поддевке и сапогах, бороду (как старообрядец стричь ее не имел права, отросла до колен) прятал под косоворотку, но беседы переводили его дети Савва и Сергей, получившие образование в Европе; меценаты, особенно Савва поддерживал Художественный театр; платил деньги большевикам — через подругу Горького, актрису Марию Федоровну Андрееву, любимицу Станиславского.

Страсть к меценатству Савва унаследовал от матушки: та передала несколько сотен тысяч золотом на расширение Высшего технического училища в Москве; чуть не миллион — на богадельню для престарелых рабочих своих мануфактур; даже на восстановление сожженной синагоги в Белоруссии отправила триста тысяч! Вот и вышло, что яблочко от яблоньки недалеко падает!

…Кривошеин встретил Гучкова с объятием, трижды облобызались, и в этом не было игры — относились друг к другу с уважением.

Выслушав Гучкова, помолчав чуть дольше, чем это было принято в их кругу, спросил:

— А сами не готовы возглавить кабинет, Александр Иванович?

— Готов.

— Ну и?..

Меня сделали революционером в глазах того аппарата, который должен будет продолжать управление текущими делами государства.

— Бюрократия сразу прознает, что вы вырвали у государя отречение, а фрау упекли в монастырь… Если после этого акта гражданского мужества вы не возьмете исполнительную власть, вас могут предать суду — по прошествии времени, понятно, когда начнется неизбежная у нас реставрация… Дело, которое вы затеваете, должно кончиться вашим премьерством, Александр Иванович, лишь тогда забоятся поднять голос супротив вас… Но отдайте себе трезвенный отчет: после того, что вы намерены предпринять, появится новая Россия, но той, которую мы с вами так любим, никогда более не будет…

— Считаете, нужно покориться судьбе? Пусть река несет, куда-нибудь да вынесет?

Кривошеин чуть поморщился, поинтересовался без нажима, вскользь:

— Кого видите министром иностранных дел?

— Милюкова.

— Какой он министр, Александр Иванович?! Он профессор… Да к тому же обидчивый… И словес удержать не может… Самая сложная конструкция — это кабинет… Вы не представляете, как трудно подобрать вокруг себя тех, кто думает, как вы, и — главное — действует так же… Знаете, что сказал — в странном порыве откровения — человек, которого мы считали зловещим серым кардиналом, Победоносцев? "Россия — это ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек"… А потом, словно бы испугавшись своих слов, понес свое, опостылевшее: "православие, кротость, народность"… Кому верить, Александр Иванович? Кому?! Безлюдье окрест… Талантливых оттерли: только в нашей стране могла родиться пиеса с таким страшным названием — "Горе от ума"… Вы вдумайтесь в эти слова, вдумайтесь внимательно… Мы раздавлены таинственным комплексом нерешительности и ненависти к тому, кто умнее…

Гучков потер лицо ладонями.

— Вот вы и вселили в меня уверенность… Я начинаю действо… Иначе пополню собою ряды благонамеренно-выжидающих государственных изменников: на кону судьба Руси…

С этим и уехал — ловко оторвавшись от филеров на встречу с офицерами лейб-гвардии, готовыми уже к дворцовому перевороту…

(Он опоздал; женщины Путиловского завода терпеливо выстояли первый день в очереди за хлебом до вечера — машинист "кукушки", которому объявили, что премиальные ему урезают втрое, запил, вовремя не подвез муку к пекарням; второй день ждали хлеба с ропотом уже, но, оказывается, рабочие, которым объявили о переводе в солдаты — "а станете в шинелях грозиться бунтом — отправим в трибунал!" — не расчистили подъездные пути; а уж на третий день женщины пошли по улицам с истошными криками "Хлеба!".

А кого люди первыми бьют, когда изголодались и изверились? Тех, кто в форме, ибо это — власть. Вот и началось на рабочей окраине.)

От лейб-гвардейцев, по-прежнему конспирируясь, Гучков поехал на извозчике, перепрыгнув в него из автомобиля: филеры, не заметив в ночи его трюка, продолжали мчать за шофером Иван Иванычем, а Гучков гнал на квартиру Зилотти, покойного генерала по адмиралтейству, помощника начальника главного морского штаба, брата любимой жены Машеньки; там сегодня собрались офицеры флота, разделявшие платформу Александра Ивановича; повод для собрания очевиден: вспомнить сослуживца, столь безвременно ушедшего.

Константин Георгиевич Житков, многолетний редактор "Морского вестника", отвел Гучкова в сторону:

— Адмирал растерян, но сказал, что ищет верные экипажи…

"Адмиралом" называли Адриана Ивановича Непенина, командующего Балтийским флотом.

Гучков подружился с ним, когда проводил бюджет морского министерства в Думе; принял бой как слева, так и справа, но все же победил; с тех пор флот, как и армия, в защиту интересов которых он выступал постоянно, начиная с журнальных еще публикаций девятьсот четвертого года, питали к нему чувство самого искреннего уважения, несмотря даже на то, что порою он нападал на воинство с критикой, как всегда неуемной, но, увы, доказательной.

Адриан Иванович, вновь обойденный очередным званием (до сих пор ходил в вице-адмиралах, а ведь держал морские ворота Питера, важнейшая должность), относился к тому типу российских моряков, которых отличала интеллигентность, глубокая начитанность, такт и несколько тяжеловатая, прощупывающая надежность, похожая чем-то на глыбистую и немногословную убежденность хорошего егеря: десять раз обсмотрит, прежде чем поведет на свой заветный глухариный ток, оберегаемый для самых почетных гостей. Всех других заставит дрыгаться по болотным кочкам, выставив пару петухов всего, а в его заказнике штук тридцать поет, все сосны окрест болотины трещат любовными руладами черно-красных красавцев.

В пятнадцатом году государь — после первых успехов "военно-промышленных комитетов" Гучкова — в присутствии трех придворных сказал: "Я слыхал, что Гучков бог знает что несет в частях, прямо подстрекательские речи… Стоит ли разрешать ему посещение действующей армии?"

Эта фраза августейшего венценосца немедленно стала известна Петрограду.

Адриан Иванович был первым, кто бесстрашно позвонил Гучкову:

— А как вы отнесетесь к тому, чтобы съездить ко мне на дачку? Егерь славный, из мичманов, обещает хороший пролет, утка нестреляная…

— Кто говорит? — спросил Гучков не столько из озорства — назовется ли адмирал, государь не жалует тех, кто поддерживает отношения с ним, его недругом, — сколько потому, что не очень-то мог себе представить такого рода эпатаж по отношению ко Двору со стороны командующего флотом.

— Говорит вице-адмирал Непенин.

…Отсидев зарю в шалашиках, развели костер; мичман Григорий Епифанович накидал в котелок окуней, щурят, двух сазанов и угрей, опустил тяжелый чугун в каленую белизну пламени; искры выстреливали праздничным дворцовым фейерверком, и казалось, что нет в мире никакой войны, блаженство окрест и спокойное благоволение мироздания.

Сделав большой глоток родниковой воды из фляги, Непенин заметил:

— Я, как человек, состоящий на флотской службе, не могу позволить себе нарушение государева сухого закона, а вы, Александр Иванович, человек вольный: есть спирт и фин-шампань.

— Благодарствуйте, но я тоже считаю себя на службе. И флотской и армейской.

Адмирал помолчал, а потом, принюхиваясь к пьянящему запаху закипавшей булько-пенной ухи, задумчиво, обращаясь будто бы к себе, спросил:

— Интересно, все ли государи, провалившие выигрышную войну, уходят с престола добром? Или их понуждают к этому?

Гучков словно бы ждал этого вопроса:

— Девятнадцатый век — последний век рыцарства — кончился, Адриан Иванович. Все можно вернуть, кроме прошлого. А мы только все об этом и думаем.

Непенин подтянул длинные, костистые ноги к подбородку и, по-прежнему не отрывая глаз от огня, поинтересовался:

— Председатель Государственной думы разделяет вашу точку зрения?

— Родзянко человек обстоятельный и весьма аккуратный… Он политик избыточной трезвенности.

— Он к вам после известного разговора во дворце звонил? — Адмирал наконец оторвал глаза от огня и требующе посмотрел на Гучкова.

Тот кивнул:

— Вы правы, нечего нам в кошки-мышки играть: мне сдается, что на крутой шаг… Ишь, — Гучков, оборвав себя, усмехнулся, — даже тут осторожничаю… Так вот, на устранение царя, на переворот Родзянко не пойдет с… нами… Могу ли я объединить вас с теми, кто разделяет мою позицию?

Адмирал поморщился:

— Болтовни много, Александр Иванович… Разве серьезные дела так решаются? Великий князь Николай Михайлович приезжает в яхт-клуб, играет там в карты и после выпитого шампанского вина открыто, при лакеях, спрашивает: "Ну а Балтийский флот нас поддержит, когда придет пора брать у государя отречение?" Кругом шпики, жандармы покупают людей на корню, им до германского шпионства дела нет, им бы только знать, кто, как и о ком говорит, деньги-то в секретной полиции несчитанные, если даже к нашей среде в девятьсот шестом смогли подлезть, а тут эдакие словеса…

— Гвардия негодует, — сказал Гучков. — Оскорблено русское национальное чувство. Распутины, Альтшиллеры, Штюрмеры, фон Боки, Сухомлиновы, Вырубовы, Манусы, Щегловитовы, Рубинштейны, Хвостовы, Маклаковы, Саблеры рвут державу целиком и кусками, как шакалы. Гвардия — порох… Я готов на то, чтобы сыграть роль фитиля…

Адмирал обернулся в кромешность ночи:

— Гриша, разливай уху, готова…

Гучкову, отсербав по-крестьянски большой деревянной ложкой, посоветовал:

— Жаль, коли взорветесь попусту. Терпение — это гений. Учитесь ждать, момент не приспел…

Гучков хохотнул:

— Вот мы ждали, ждали, вели российские беседы, которые б у англичан заняли минуту, а рыба-то разварилась…

— Зато юшка настоялась отменная, — ответил адмирал, — охотник да рыбак юшку и шулюм чтут, это лишь в салонах рыба должна быть по этикету чуть сыроватой… Словом, когда убедитесь, что приспело, — скажите… Я — примкну…

От Зилотти — не таясь уже, ибо уходил черным ходом, а там была карета князя Черкасского — отправился в газету.

Думал поработать в тишине, с метранпажем, написать свой комментарий (под псевдонимом, понятно), но столкнулся с целой толпой журналистов: взволнованные, они приехали из разных точек — кто из казарм, кто с путиловской окраины, кто из других рабочих кварталов; все в один голос говорили, что начинается.

Молоденький репортер, пришедший в газету недавно, протолкался к Гучкову:

— Позиция, которую вы продолжаете занимать, Александр Иванович, есть позиция измены!

— За такие слова вызывают к барьеру, милейший… К сожалению, сейчас я лишен этой возможности, мне надобно пожить ближайшие дни…. Так что извольте покинуть наш дом, вы дурно воспитаны…

Все смолкли, настала гулкая тишина, особенно слышимая из-за ухающей работы печатной машины.

— Вы не смеете так говорить мне! Я ж не в обиду вам сказал! Я хотел оттенить то, что вы, создавший себе прекрасное имя действием и бесстрашием, сейчас, когда надо возглавить начавшееся движение, бездействуете!

— Значит, я вас неверно понял, — ответил Гучков, ощутив, как снова сдавило сердце: нет ничего тяжелее, когда тебе есть что ответить, но ты не можешь открыть того, что распирает тебя. Во имя того, чтобы сбылось то, о чем ты мечтал многие годы, ты обязан молчать и молить сердце об одном лишь: чтобы оно выдержало оскорбления и не разорвалось. — Я успею сказать то, что должен, — чуть не шепотом заключил Гучков. — Время еще есть. Я не опоздаю…

…Вернувшись из Ставки с отречением, подписанным бывшим государем, Гучков вызвал по юзу командующего Туркестанским военным округом Куропаткина — был дружен с ним со времен обороны Порт-Артура.

Тот отвечал рвано, чувствовалось, как нервничает: "Я счастлив случившемуся, хоть и дивлюсь себе: возможно ли для генерал-адъютанта радоваться свержению его государя и начавшейся революции… Но я отвечаю вам так определенно оттого, что русский народ исстрадался под тяготами ненавистного всем государя… Да, повторяю, я счастлив, оттого что, останься все по-прежнему, мы были бы раздавлены неприятелем, и в стране никто не смог бы удержать кровавую резню… Я с вами, Александр Иванович, и убежден, вы должны возглавить Военное министерство, больше некому… Заранее готов к сотрудничеству и безусловному подчинению… Жду указаний…

7

Гучков вернулся к книжному шкафу, перебирал фотографии, прощаясь с теми, кто был изображен на них, долго не мог оторвать глаз от прекрасных лиц Шингарева, горестного, надменно-красивого Колчака, Рябушинского и Немировича-Данченко, Леонида Пастернака и Набокова, потом медленно, шаркающе подошел к столу, обмакнул перо в высокую, массивную хрустальную чернильницу и подвинул к себе лист бумаги, чтобы дописать прощальные слова, но вдруг снова вспомнил тот прекрасный февраль, такой невозвратно-далекий уже, и явственно услышал свою первую тронную министерскую речь…

— Я обращаюсь ко всей необъятной России, ради которой мы готовы и жить, работая, и умереть, страдая, — грохо-чуще и счастливо говорил он тогда. — Господа, почему наши военно-промышленные организации сыграли ту роль, которая выпала на их долю за эти последние дни? Нет ли какого-либо противоречия, какой-либо неувязки между первоначальными задачами, которые поставила себе русская общественность, создав два года назад "военно-промышленные комитеты", и участием наших организаций в событиях последних дней? Создавалось странное положение: русский народ и русское общество навязывали власти свою помощь и сотрудничество, которая в этом сотрудничестве страшно нуждалась, и в то же время боялась и чуждалась их. Для меня было ясно, что при такой комбинации когда один человек протягивает руку помощи, а другой убирает свою руку назад, сжимает ее даже в кулак, — никакого сотрудничества быть не могло!

Когда были арестованы наши товарищи — рабочая группа центрального военно-промышленного комитета, — то я вместе с моим другом и ближайшим сотрудником А.И. Коноваловым отправились к представителям старой власти и сказали им: "Мы с вами в прятки не играем, мы честно и открыто скажем вам то, что есть. Мы не были революционной организацией, когда мы создавались: вы были не правы, когда преследовали нас, как государственных преступников и революционеров. Но мы сделались таковыми: это вы нас такими сделали, потому что мы пришли к заключению, что только без вас Россию ждет победа". Таким образом, мы, мирная, деловая, промышленная, хотя и военно-промышленная, организация, вынуждены были включить в основной пункт нашей практической программы переворот, хотя бы и вооруженный. Если я по правилам старого историка начну анализировать те элементы, которые родили переворот, то я должен отметить одну своеобразную особенность: этот переворот был подготовлен и совершен не теми, кто его сделал, а теми, против которых он был направлен. Заговорщиками были не мы, русское общество и русский народ! Заговорщиками были представители самой власти! И если иногда, среди трагических дней, которые мы переживаем, все же хочется подчас пошутить, то я сказал бы, что почетным членом русской революции мы должны были бы избрать арестованного ныне министра внутренних дел Протопопова.

Переворот является не результатом работы замаскированных заговорщиков, которых искали во тьме ночной агенты охранки, — он явился неизбежным результатом стихийных исторических сил, которые выросли из русской разрыхленной почвы. Это — историческое явление, и в том, что этот переворот является не искусственным творением и не результатом работы какой-то группы заговорщиков, как это было, скажем, в младотурецком или младопортугальском перевороте, кроется, по-моему, гарантия его незыблемой прочности. Кончена первая важная стадия в этом историческом явлении, кончено разоружение старой власти. Правда, обломки валяются еще всюду, осталось лишь подмести их и, может быть, совсем вымести из нашей русской жизни. Но это — мелкая, черная работа, тогда как перед нами открывается работа творческая, для которой требуются все гениальные силы, заложенные в душе русского народа. Господа, враг близок, враг у ворот! Только при том условии, что мы быстро наладим нормальную работу во всех областях народной жизни, можно будет создать те орудия и средства, без которых невозможно ни ведение войны, ни победа!

Гучков еще ниже склонил голову, словно бы страшась, что кто-то чужой, незваный, увидит его глаза; никто и никогда не видел его слез; папенька сызмальства учил: "Когда плохо — смейся, ежели кого боишься — бей его первым, разорился — шикуй прилюдно. И еще: как бы ни было плохо — горе свое не выказывай никому, людишки до чужой боли радостные".

Он никогда не забывал, как доктор Мезенцев в шестнадцатом еще году, кончив получасовой осмотр, спросил:

— Как будем говорить, Александр Иванович? С анёрами или честно, по-мужски?

— Только честно.

— Тогда вот что… Скоро сдохнете. Очень скоро. Если немедленно не уедете на отдых. В Крым. Повторяю, немедленно. Вечерним поездом. Или завтра поутру.

— Чахотка?

— Хуже. У вас такое переутомление, так разболтаны нервы, что можете помереть от громкого телефонного звонка. У вас сердце работает с перебоями. То молотит, то останавливается… Вы живете здоровьем ваших предков. Никто другой бы на вашем месте не выжил, я просто диву даюсь…

— Я должен съездить на карпатский фронт…

— Там и похоронят…

— Меня люди ждут, доктор! Все по юзу обговорено! Нельзя мне не ехать.

— Валяйте. Но, повторяю, оттуда вы живым не вернетесь. И я готов это написать в моем заключении… Зовете окружающих быть европейцами, а ведете себя, словно какой гунн…

— Веду себя как русский, — вздохнул Гучков горестно. — Мы всё считаем, что время для нас не считано… Сколько в этом чертовом Крыму надо лечиться?

— Два месяца. Не меньше. И не лечиться, а гулять…

— В горы, что ль, лазать?

— И это тоже. Но в слово "гулять" я вкладываю иной смысл. Пейте вино, заказывайте татарам "саслыка", ихние чебуреки ешьте, в винт играйте; не любили б дражайшую половину, сказал бы — девку завести… Вы на грани смерти!

Или — того хуже — психопатического расстройства… Вас о чем ни спроси, к одному и тому же возвращаетесь, к нашему русскому бардаку, а сердце у вас в это время стучит, как словно кузнец вымахивает молотом.

…Гучков назавтра же уехал в Крым; в Ялте не остановился, слишком многолюдно; в окопах солдаты гибнут, а здесь оркестры, променады по набережной, горький запах турецкого кофе, шикарные пролетки на "дутиках", мир, спокойствие и безмятежность, как в нейтральной далекой Швейцарии. Шаляпин предлагал пожить у него в имении "Кастро-поль". Басил в телефон: "Дом не велик, двенадцать комнат всего, но очень уютен, кипарисы, море рядом, повар прекрасный, Магометка, управительница Елена Константиновна, как в раю себя будете чувствовать…"

Звал к себе в Форос и чаезаводчик Кузнецов, говорил, что, видимо, подъедет Горький, все не так скучно; библиотека довольно неплохая, три тысячи томов одной лишь европейской классики, все сытинские и марксовы издания российских литераторов. "Припадите к Лескову и Щедрину — что там ваши Толстые с Достоевским! Мечтатели, придумщики, а Щедрин — это пророк России, все про наш народец знал, и поныне живем, следуя его сатирам…"

Тем не менее Гучков остановился у доктора Гроздина, в Верхней Мухалатке, возле школы, построенной еще Чеховым (понятно, ни мемориальной таблички на стене не было, ни барельефа Антона Павловича).

"Беспамятный мы народ, — горестно подумал Гучков, вылезая из брички, — зло помним, добро не замечаем".

Машенька поехать с ним не смогла — оставлять Верушку в такое тревожное время невозможно.

Каждое утро Гучков уходил — через татарское чистенькое селение — в лес, к бассейну; вокруг — ни души; купался в родниковой, синей (такая чистая) воде, полоскал ею рот, пощипывало — масса минералов.

"А француз какой или англичанин уж давным бы давно родниковую воду эту продавал, "новые Виши", рекламу б на всю страну поставил, деньги б мел лопатой…"

После дождей собирал в соснячке маслята, жарил их по собственному рецепту — с луком, чесноком, на козьем нутряном жиру; по субботам пил с доктором Гроздиным вино и резался в железку — тот винт не знал.

Почувствовав себя крепче, пошел на горное плато по "чертову ущелью"; старик-татарин Ахмед, приносивший по вечерам парное козье молоко, говорил, что Пушкин забирался, уцепившись за хвост ослика.

Получил весточку от Машеньки (отправлено десять дней назад!); читал ее письмо — с обязательными смешными стишками — как в юности: представляя ее себе всю; с горечью подумал, что давно уж не называл Машеньку и Верушку "лысками" — это у них было потаенное ото всех ласкательство друг к дружке; последние месяцы окружающие, даже самые близкие, сливались в какое-то пятно, мельтешили; лекарь прав, я был на грани срыва, если не смерти…

Ночью, задув лампу на столе, поразился громадине луны; свет ее делал комнату хирургически чистой и холодной, хотя погода стояла на редкость теплая, пахло сеном и конским навозом — возвращение в деревенскую молодость.

Взял карандаш, написал письмо — при окаянном лунном свете: "Я снова ощутил себя самим собою, то есть заступником вашим, а если вашим, то и всей нашей исстрадавшейся державы. Вернулось достаточно смешливое бесстрашие и вера в вечность. Две недели назад я понял, что утерял ее"; закончил строчками, которые пришли сразу, выстроившись в длинную, без запятых, фразу: "Благодарю тебя за добрые стихи, и ветер стих, и улеглось ненастье, конечно, это штрих, еще не счастье, а мы до горя больно все легки; я чую — знак беды угас, как зимняя звезда на небосклоне, и, честно говоря, хоть жизнь на склоне, теперь уж и минута словно час; умру я ненадолго — отоспаться — и завтра к вам вернусь со склона Мухалатки, целую вас; пока, мои ребятки…"

Ну хорошо, мы победили, думал Гучков, тупо глядя на револьвер; сбылась наша мечта, несчастный Николай и его лакействующие болванчики-министры пали… Борьба, длившаяся с девяностого года, увенчалась успехом, к власти пришли компетентные люди, то есть мы… Компетентные? А отчего же Милюкова, Родзянку и меня уже в мае Керенский выкинул из первого кабинета народного доверия? Рок? Так ведь именно об этом государь говорил постоянно… Чушь на козлином жиру, самооправдание… Слишком было много митингов? Но мы же сами требовали истинной свободы слова. Разноголосица в печати? А разве в Лондоне все газеты на одно лицо? Демократия предполагает множественность мнений… Не готовы к демократии? Но об этом постоянно визжали черносотенцы. Нет, дело в ином, впервые, не таясь самого себя, Гучков ответил Гучкову. Дело в том, что мы, получив власть, не разрушили аппарат царской власти, вот в чем наша вина перед Россией! Надеялись, что бюрократия — под нашим водительством — изменится, подчинится настроению народа, испытает такое же, как и мы, облегчение… Отречение у государя брал я с Шульгиным — октябрист и культурный националист, оба правые… Намекали бюрократии, что, мол, свои сменили своих… Все — сплошные намеки, ничего своим текстом… Маниловы… Сладкие, как кисель… Маниловы…

(Эти слова и раньше жили в нем, но он запрещал себе даже слышать их, боясь разрешить им оформиться во фразу.)

И словно бы хватаясь за соломинку спасения, Гучков с каким-то злорадством спросил себя: "А почему же Ленин все последние годы прямо-таки кричал о новой, теперь уже коммунистической бюрократии?" А потому, ответил он себе, что его власть в борьбе против белого движения вынуждена была стать абсолютной… Вместо одного Николая пришел десяток тысяч убежденных в своей правоте комиссаров, причем в большинстве своем это были не абрамчики, а, увы, именно "николаи". И нас расколошматили, хотя у красных в командовании, кроме вершин типа генералов Поливанова и Брусилова, не так уж много было профессионалов, а под нашими знаменами сражался цвет европейской военной науки — Деникин, Колчак, Врангель, Слащев…

Ужас новой советской бюрократии заставил Ленина ввести нэп — ставка на Европу.

Ну и что? В нем снова поднялось какое-то отвратительное, темное, испугавшее его злорадство. — Сломал он свою бюрократическую машину? Нет. Значит, рок? Врожденное, с молоком матери впитанное отторжение западной модели? Презрение к личности? Желание страдать? Верить в патриарха? Понятие "очищающего страдания" тоже ведь у нас родилось… Несчастный мой народ, такой нежный, умный, добрый, совестливый, отчего тебе именно выпала столь страшная божья кара?!

Не вали на народ, сказал он себе с тоскою: во всем виноват ты, и только ты; были бы порешительней и не живи в плену догм, именуемых традициями "седой старины", не просрал бы отечество, эмигрант поганый! Фраза была такой слышимой и презрительно-грубой, будто произнес ее не он, а кто-то другой; о "феномене Гучкова" сам Гучков размышлял с некоторым удивлением, подчас критически, яростно даже: "Дурак, не то сморозил!" — но притом уважительно, глядя на себя как бы со стороны, холодно и взвешенно.

Вспомни, как ты ярился, когда читал в прессе военно-политические отчеты Константина Шумского, — поверь ему, так кругом тишь и гладь да божья благодать! Или сплошные успехи, или временные неудачи — как предтеча окончательной победы… Ну и что? Пристыдил ты его? Да. Публично. А тому как с гуся вода — продолжал свое, тонко вынюхивая, что будет угодно прочесть августейшей семейке. А можно было б Шумского этого перекупить, на худой конец! Но ведь нет! — "Не хочу мараться с гадостью"… Ах, боже, боже, как был прав Пушкин: "Мы ленивы и нелюбопытны!" Как я был потрясен, прочитав Сергея Есенина, мальчика тогда еще, не про кого-нибудь, про меня:

На раздробленной ноге приковыляла,

У норы свернулася в кольцо.

Тонкой прошвой кровь отмежевала

На снегу дремучее лицо.

Ей все бластился в колючем дыме выстрел,

Колыхалася в глазах лесная топь.

Из кустов косматый ветер взбыстрил

И рассыпал звонистую дробь.

Как желна над нею мгла металась,

Мокрый вечер липок был и ал.

Голова тревожно подымалась,

И язык на ране застывал.

Желтый хвост упал в метель пожаром, На губах — как прелая морковь… Пахло инеем и глиняным угаром, А в ощур сочилась тихо кровь.

Он тогда сел к столу — написать этому гениальному мальчику, поблагодарить его, открыться в сокровенном, предложить срочно издать его книги у Сытина, но кто-то позвонил, пришел, вызвал — суета, безделица; после Машенька позвала к завтраку — и уж время ехать в Думу, а там все мозги за день отшибет, до постели б доковылять…

Правда, вспомнил он, однажды, бессильно упав на мягкие перины — Машенька мигом расшнуровала башмаки, сняла носки, одела теплые, шерстяные, — и он заколыхался своим добродушным, чарующим смехом. "А все же мы их прищучили, — говорил он тогда, — загнали в тупик, не посмели с нами не посчитаться…"

Он приехал измученно-счастливый оттого, что выиграл долгую драку с министерством финансов, которое готовило закон о подоходном налоге. Князь Шаховской стоял на обычной для всех российских министров жесткой позиции: "Довольно цацкались, пора наводить железный порядок и крепить бюджет!" (Эх, коли б финна какого протащить в министры или чухонца, у тех деловая хватка в крови, не отчеты пишут, а дело делают, оттого и живут лучше нас, а коли в чем горят, так в себе вину ищут, а не в жидах с масонами!)

Гучков трижды выступал против министра; сначала обратился к здравому смыслу и Священному писанию: неразумно обирать и без того бедный народ; грех отбирать у человека то, что он получил за труды свои.

Министр ответил, что доводы звучат ярко и впечатляюще, но при этом спросил, как же государство, не взимая налоги, может создать бюджет?! Причем для того лишь, чтобы служить подданным, заботясь об их же благе?

Гучков предполагал, что ответ будет именно таким, он затаенно ждал такого ответа — повод к конкретному разбирательству всех параграфов и внесению корректив.

Поэтому второе свое выступление он посвятил тому, чтобы доказать неразумность столь высокого подоходного ценза: "Я могу жить на проценты с капитала, жить безбедно, как и Рябушинский с Мамонтовым, Морозовыми и Демидовыми; не тревожит меня и судьба спекулянтов Рубинштейна и князя Андроникова с Манусом и Бадмаевым. Когда впервые подоходный налог был введен в Америке, возмущение общественности было так велико, что Верховный суд признал этот закон неконституционным и отменил его. Казну создавали единственно за счет громадных таможенных пошлин на ввозимые товары: "Учитесь все делать сами, сограждане!" Триста тридцать миллионов долларов, то есть миллиард рублей, получила американская казна с таможенного налога — им бы и жить! Но их бюрократия все же протащила подоходный налог, однако сколь он взвешен и разумен! С тех, кто получает не более двух тысяч в год, взымают доллар с тысячи, кто зарабатывает более двадцати, — десять долларов с каждой тысячи, а уж кто взял сто — плати сверх этого тринадцать процентов от заработанного… А вы что предлагаете? Задушить предпринимательство на корню? Погубить истинно русскую промышленность и торговлю? Открыть ворота иностранному экономическому вторжению, которое налоговому обложению не подлежит? Да у нас и так в дни войны гонорею лечат лекарствами Деламуре, носки вяжет Томас Виттик-Конау, своих бастующих рабочих отправляет в армию заводчик Мюллер, продает презервативы Войт-Стар, укрепляет нервную систему Горашио-Картер, а спасает от седины герр Кальтоко!

Князь Шаховской грустно улыбнулся:

— Нет на Руси человека более бесправного, чем министр финансов… Давайте коррективы, будем обсуждать параграф за параграфом…

Налоги удалось сбить: с тех, кто получал восемьсот пять рублей, налог установили в шесть рублей, а министр требовал пятнадцать; с двенадцати тысяч казне надо отдавать — декларируя полученные деньги собственноручно — четыреста восемь. Ну а уж с тех, кто брал более четырехсот тысяч, — отдай сорок восемь тысяч и не греши. Против этого Гучков не возражал, получая триста пятьдесят, зато добился, чтобы армия и казачество подоходный налог вообще не платили, — бил в одну точку, перетягивая на свою сторону тех, кто владел оружием: а они все малоимущие, кто винтовку таскает за плечом, откуда у него деньги, каждая копейка на счету?! Добился он освобождения от налогов и всех благотворительных, ученых, культурно-просветительных, инородческих организаций — это была, пожалуй, главная победа; шквал оваций вызвала заключительная фраза: "Не убивайте русских Третьяковых, князь!"

…А как он негодовал, прочитав вирши Георгия Иванова — в обществе называли талантом, восходящей звездой… И вдруг такое:

Мы знаем, дело наше право,

За нас и Бог, и мир, и честь.

Пылай, воинственная слава!

Свершится праведная месть!

Германия! Пред славой нашей

Склони бессильное копье,

И переполненною чашей

Испей бесславно свое.

Тогда, позабывая беды,

Мы вам даруем честный мир,

И бросим к алтарю победы

Вильгельма глиняный кувшин!

Гучков ярился: при чем здесь кувшин? И кто сказал, что мы намерены дать им мир? Государыня? Как можно печатать такое?!

И снова не отреагировал так, как надо бы; ах, эта засасывающая российская текучка, когда пустяки мешают сделать то, что только кажется малым, а на самом-то деле, по-божески, и есть главное: наравне с Богом только Принцип…

А как беззубо он вел себя, встречая на вокзале Московско-Виндаво-Рыбинской дороги наследника румынского престола принца Кароля! Великий князь Михаил Александрович, по протоколу приветствовавший принца, дружески кивнул Гучкову, но руки не протянул, знал, что за Александром Ивановичем следят повсеместно, но тем не менее, проходя мимо, произнес, не глядя: "Очень надо увидаться".

А я обиделся, видите ли! Какие же мы все обидчивые, сил нет! На что угодно готовы обидеться, сами же себя накручиваем, а после сладостно себя же и жалеем…

А ведь говорить с великим князем надо было о том, что сукин сын Шумский, так называемый публицист, а на самом деле не иначе как агент Протопопова, крайне хитро писал в своем очередном журнальном обозрении, что, мол, Германия — через нейтральные страны — вновь предлагает мир, готова к разумным переговорам и что из Франции немецкие войска уйдут и Россию покинут, разве что останутся в издревле принадлежавших им Литве и Курляндии. Жал, сукин сын, что, мол, Германия может сделаться стомильонной за счет союзничества с Австрией, Болгарией, Турцией и Польшей, которой они дали суверенную автономию, они, немцы, а не Россия — как ни молил он, Гучков, об этом Двор, сколько можно держать в кабале народ католической веры и вертикального характера?!

Причем полосу Шумского заверстали так, что посреди разглагольствований щелкопера о "проклятой немчуре, которая алчет мира", был портрет непримиримого противника немцев, министра иностранных дел Сазонова, отправленного царем в ссылку — послом в Англию; в России самой популярной ссылкой для неугодных сановников было однозначно — в послы, с глаз долой, из сердца вон. Нет, положительно мы единственные потомки Византии, ни единого слова, ни одного фотографического снимка в простоте не поместим, все с третьим смыслом, затаенно, упрятанно, трактуй, как хочешь…

Говорить с великим князем надо было и о "Лохани", новом британском чуде бронированный автомобиль на гусеницах, прозванный "танком", — пуль не боится, преград не знает! Нам бы с союзниками об этом, главном, а мы патроны клянчим, как туземцы какие, право…

Корней Чуковский, вернувшись из Англии, приехал на чай потрясенный: "Слушайте, Александр Иванович, они строят военные заводы по двадцать миль в ширину и милю в длину за пять месяцев! Аристократки на фермах доят коров и растят поросят, заменяя фермеров, которые сражаются на суше, море и в подводных лодках! Вопрос победного окончания войны для них, даже если останутся одни, — вопрос месяцев! Англия стала военным лагерем, вот уж, действительно, совпадение их гимна с сутью нации: "Нет, никогда англичанин не станет рабом!" А один город Олдершотт чего стоит?! Это настоящая фабрика по производству, да, да, именно так, солдат и офицеров! А дети?! У них созданы рыцарские отряды бойскаутов — мальчики дежурят на улицах, охраняют мосты и вокзалы! Да что говорить?! Я там себя почувствовал полнейшим дикарем!"

Надо было просить великого князя, чтоб хоть по своей линии отправил в Лондон наших недорослей учиться уму-разуму; Петр не побоялся презрительных ухмылок бояр, нечему, мол, у супостатов учиться, оттого и стал Великим! Как бы "Союз русского народа" ни именовал Петра "антихристом", "предателем старины", "инородцем на русском троне", а выше государя у нас не было и не будет…

…А как я подставился, назначив через три дня после нашей февральской победы главою Петроградского военного округа Корнилова?! Как заулюлюкали левые: "Гучков готовит военную диктатуру!"

Зачем устраивал манифестации инвалидов — "Война до победы любой ценой"?! Не демонстрации надо было организовывать, а в свою команду, с которой не дискутировать, как с Милюковым и Керенским, до одури, а согласно делать общее дело!

Когда вернулись Плеханов, Засулич, Вера Фигнер, когда Чхеидзе возглавил Совет рабочих и солдатских депутатов, когда по улицам потекли колонны — приветствовать триумфально возвратившегося цареубийцу Бориса Савинкова и вождя эсеров Виктора Чернова, когда Чхеидзе чествовал на вокзале Ленина, я позволил себе испугаться… И "друзья" накрутили: "Не справитесь с ситуацией — теряем контроль над происходящим!" А надо было первому ехать на вокзал, обнимать Савинкова, грохотать свою речь — у нас только на слове и можно взять народ!

А я ринулся в армию — дело делать, текущие вопросы решать, дурак! Помощники б пусть ехали, а самому (ах как прав был Александр Васильевич Кривошеин!) надо было держать вожжи в руках… Так нет же, все сам, только сам! Все мы в душе самодержцы, я, я, я, я…

Да, я испугался вымаха революции, зная, какой она может стать варварской, именно поэтому хотел дать народу хоть какую-то победу на фронте — любой ценой… Я испугался неуправляемости, а надо было стать во главе движения, постепенно ввести его в берега, организовать анархию в парламентский порядок… Если бы я был пьющим, тогда бы понял великий смысл слова "опохмелка"… Надо было дать людям поправиться махонькой, вот бы все и успокоилось… Да, я испугался того, к чему так стремился… Прав был Керенский, который незадолго перед февральским переворотом кричал с трибуны Думы:

— Мы слышали здесь не из уст левых, а из уст октябристов, что "власть губит страну" и что "дальнейшее ее существование грозит крахом государству". Но при этом господа октябристы постоянно повторяют: "Мы — не революционеры, мы отрицаем революционный метод!" Утверждая это, они делаются похожими на мольеровского героя, который неожиданно открыл для себя то, что он говорит прозой… Процесс, в котором участвуют октябристы, есть процесс революционный! Господа октябристы не хотят признаться себе в том, что революция не есть действо, разрушающее государство! Вся мировая история говорит за то, что революция всегда была единственным методом для его спасения!

Неужели он был прав, несчастный, как и я, изгнанник Керенский?! Неужели его, как и меня, всех нас, погубило это проклятое внутреннее желание все держать самому?! Я, я, я, я, я… Сам держу… Само державие… Неистребимо оно в каждом из нас, невыкорчевываемо…

А Верочка? Любимое мое дитя, доченька моя! Почему она стала такой, какой стала? Значит, и в этом виноват я? Дети всегда отрицают то, что им навязывают. А я навязывал… Вот и получил в собственном доме большевичку… Да, да, не лги себе, она большевичка, она, смеясь, говорит: "Ты хотел, чтобы в стране был порядок? Большевики его и наводят! И делают это великолепно!" — "Перевоспитывая в соловецком концлагере цвет нации?" — "А что было здесь, в Париже? После мадам Помпадур? Здесь головы по улицам катились…

И убивали тех, кто мечтал сохранить умершее старое! А оно, это старое, как бы ни было мило, все равно смердит! Поэтому нужна операция! Гангрену лечат ампутацией сгнившей части тела, иначе — смерть всему организму!" — "Как ты можешь так жестоко и страшно говорить, Веруша?" — "Потому что я очень люблю свою страну!" — "Но ведь мы никого не посадили в концлагеря, когда взяли власть, Верочка!" "Вот поэтому я, русская, и живу в этом снисходительно-надменном Париже, где на нас смотрят словно на зулусов… Стыдно так жить, па, стыдно! У нас какое-то мифическо-букашечье существование… Прав Алексей Николаевич Толстой, и Константин Федин прав, и Зайцев, нашему народу нужна диктатура! Иначе он расползется! Он сам, вне объединяющей идеи, ничего не умеет!" "Да как же можно эдак о своем народе, Веруша?! О святом народе, страстотерпце. Вера перебила: "Вот когда этот страстотерпец отучится терпеть, тогда заслужит демократию!"

Трагедия с дочерью была его тайной, частью быта, к которому он привык уже, — детям прощают все, а безответный плевок берлинского черносотенца, прилюдное, несмываемое оскорбление, — сломал…

Слухи среди русской эмиграции разносятся мгновенно, завтра же все будут знать о скандале… Как после этого принимать у себя Глазунова и Рахманинова? Шаляпина, несчастную Цветаеву, того же Милюкова или Керенского?! Как, оплеванному, смотреть им в глаза?

Когда Верочка молила: "Па, порви с этими ужасными шовинистами, которые мечтают об авторитарной России! Связи с ними позорят тебя", он отмахивался: "Я, Веруш, до людей всех мастей жаден…"

…Старик… Я сломанный, бессильный старик, которому можно безнаказанно плюнуть в лицо… На глазах у всех…

Гучков снова потянулся к револьверу; надо кончать, сил нет более, и вдруг с отчаянным ужасом услышал:

— Санечка? Ты дома?! Я как сердцем чувствовала, ты вернулся! Торопилась к тебе, где ты?

Гучков стремительно схватил револьвер, не зная, что делать с ним, с собою, с этой ужасной, проигранной и обгаженной жизнью, начал открывать стол, скребуче сдирая ногти, потому что забыл про ключ, торчавший в замке, он слышал приближающиеся шаги Машеньки и впервые в жизни ощутил ненависть к той, которую любил больше себя и которая обрекла его на то, чтобы тот душевный ужас, в котором он существует, продолжался до тех пор, пока Господь не призовет его на свой суд…

Япта — Чили — Антарктида

1989

ЭКСПЕРТИЗА

Юрий Нагибин

ОБРЕТЁМ СВОЁ ПРОШЛОЕ

Весной 1988 года в газетах было опубликовано сообщение об отмене выпускных экзаменов в школе по истории. Очередное банкротство, на этот раз в таком важном разделе идеологии, как историческое образование народа. Открыто и недвусмысленно признано, что история, которой годы и годы пичкали советских школьников, — сплошная фальсификация и что знания, вдолбленные в юные головы, не нужны — "наплевать и забыть", как выражался в фильме братьев Васильевых Василий Иванович Чапаев.

Постановление, касающееся на первый взгляд только школьников и наверняка воспринятое ими с восторгом, — еще бы, на один докучный экзамен меньше! — выходит далеко за пределы школьного научения, это своего рода революционный жест, отметающий более чем полувековую тенденцию исторической дезориентации народа, подмены пережитого в веках расчетливой и выгодной для власти ложью. Да, мы давно уже вернулись к пониманию истории как органа национального самомнения в духе ломоносовской риторической амплификации фактов.

Надо сказать, что фальсификация истории не является изобретением нашего времени. Даже летописи — главный источник русской истории от древнейших времен до середины XVI века — очень скоро стали, по словам Александра Ки-зеветтера, "служить вместо цели нравственного назидания целям государственной политики". Историк развивает свою мысль: "С конца XV и начала XVI столетия они не довольствуются тенденциозным изложением современных летописцу событий и начинают вносить тенденциозное освещение в изображение прошлого. Сложился ряд официальных легенд, доказывающих справедливость московских политических притязаний, права московского государя на всю Русь, на киевское наследство, наконец, на власть византийских императоров".

Тенденциозное, прагматическое, наличествующее в летописях, перешло в сказания, разрушившие летописную форму. Отсюда — в "целое изложение русской истории", созданное в Киеве, так называемый "Синопсис". В то время как киевское духовенство возвеличивало в "Синопсисе" религиозную роль своего города в русской истории, московский дьяк Федор Грибоедов писал для царского обихода первую "Историю о царях и великих князьях земли русской". Это не осененное гением произведение тем не менее надолго определило направление русской исторической мысли, видевшей в истории Отечества историю царствований. И там, в глубине веков, отчетливо проявляется тенденциозность и неотделимая от нее фальсификация: духовные преувеличивают заслуги церкви, государственники все приписывают князьям и царям. Еще не став наукой, история уже хочет быть служанкой тех, у кого власть.

Что говорить, история — не точная наука. Опираясь на факты, запечатленные в летописях, актах, всевозможных документах, она, как никакая другая наука, зависит от личности исследователя, от его добросовестности, проницательности, терпеливого трудолюбия, от его нравственной силы, свободы от угодничества, сервилизма, умения противостоять нажиму власти, а также от убеждений. Самый честный и благородный человек, самый трудолюбивый и ответственный, если он исповедует монархические взгляды, напишет историю так, что она будет служить идее монархии. Пример — "История государства Российского" Н. Карамзина. Вспомните Пушкина:

В его "Истории" изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

А может ли вообще быть беспристрастным исторический труд? Наверное, может, когда история формирует историка, а не историк корежит под себя историю. Примеры: Нибур, Моммзен, в известной мере наш Ключевский. Создавая свой курс, он не укладывал живую плоть истории на прокрустово ложе, отсекая все лишнее, не соответствующее его заранее сложившимся представлениям, равно и не растягивал мучающуюся плоть. Он учился, постигал, свободно и критически относясь к любому факту, любому документу, и делал выводы. В его литографированном курсе истории — к сожалению, он довел его только до Петра I — нашла блестящее развитие идея, уже намечавшаяся у его предшественников, — о социальном развитии общества. И еще: Ключевский сумел не поддаться ни западничеству, ни славянофильству. Его курс куда выше многолетнего фундаментального труда С. Соловьева — "государственника", который, в сущности, хотя и на более высоком уровне, чем Карамзин, шел "по царствам", увязая в бесконечных распрях и кознях державных особ. Кизеветтер прав, говоря, что "его общие взгляды оказываются, за некоторыми блестящими исключениями, чересчур внешним образом привязанными к материалу".

В мою задачу не входит рассмотрение сравнительных достоинств и недостатков исторических курсов русских ученых. Скажу лишь, что Россия вполне могла бы многого ждать от Н. Костомарова с его идеей народности истории, но ему не удалось создать обобщающего труда, в разгар его деятельности он был отлучен от университетов, ушел, в частности, в беллетристику, и русская наука понесла серьезный урон.

Вообще же дореволюционные русские историки были достаточно тенденциозны, и создаваемые ими труды не являли собой чистый поиск истины (в чем видел свою задачу великий Нибур). Ломоносов считал, что цель истории — "возвеличивание предков и моральное назидание потомков". Щербатов искал в истории пользу: открывая связь между причинами и следствиями, обретаешь "власть над будущими временами". На мой взгляд, в таком "утилитаризме" нет ничего зазорного. Но немецкие исследователи категорически отказывались "ставить историческому изучению практические цели и находили, что единственной целью его, как всякого научного познания, должно быть открытие истины, независимой от каких бы то ни было национальных или партийных пристрастий". Но разве был тот же Нибур так божественно свободен от всех социальных, сословных, классовых, национальных, идейных и, наконец, личностных пут или, скажем, пристрастий, когда искал истину? "Да и что есть истина?" — как говаривал Понтий Пилат и, поступившись внутренней свободой, послал на крестные муки того, перед кем охнул: "Се человек!"

Но вот на что следует обратить внимание. Русские ученые исповедовали те или иные взгляды, но действовали (в подавляющем большинстве своем) не по прямой указке власти. Да, среди них были высокопарные "певцы былых времен", "государственники", "народники", славянофилы, западники, аналитики, и каждый, желающий знать отечественную историю, мог найти источник, утоляющий его жажду, довлеющий его чаяниям, а человек, не склонный идти на поводу, мог составить собственное мнение на основе разнообразных точек зрения и различных познавательных метод. Никто тебе не навязывал одного непременного видения, имеющего перед всеми другими лишь то преимущество, что так видит государь. Гимназия кормила худшим и примитивнейшим из всех курсов….. — Иловайского, но каждый любознательный юнец мог поправить официального наставника школяров Ключевским или Соловьевым; а ведь были многочисленные и замечательные силой мысли труды, которые разрабатывали отдельные проблемы истории: Щапова, Буслаева, Семевского, Пыпина, Сергеевича, Забелина, Платонова, всех не перечислишь.

Конечно, самодержавная Россия была не самым лучшим местом для бурной игры свободного интеллекта, но все тогдашние ограничения, стеснения, административные акции, фальсификации в угоду правящему классу меркнут перед тем, во что превратила историческую науку эра, объявившая, что лишь с нее начинается сознательная история человечества.

Если говорить об истории как о науке, то она кончилась на М.Н. Покровском. Этот видный государственный и партийный деятель, участник Октябрьской революции, заместитель наркома просвещения и академик опубликовал свой пятитомный курс "Русская история с древнейших времен" еще в 1910–1913 гг. После революции он выпустил двухтомник "Русская история в самом сжатом очерке", ставший единственным руководством для всех изучающих историю в нашей стране. Покровский рассматривал экономические и социальные факторы российского бытия, почти исключив личностный момент из истории. При чтении его "самого сжатого очерка" возникало ощущение, что история не нуждается в человеке для реализации своих потенций. Столь крайняя социальность и "дегероизация" прошлого отвечала поначалу умонастроению масс, впервые вышедших на авансцену жизни и желающих собственноручно крутить колесо истории, а не руками своих выдающихся представителей. Покровский был в чести, и его имя присвоили Московскому университету. Правда, злые языки острили, что, согласно Покровскому, все исторические события в России зависели от цен на пеньку и коноплю.

Его обезличенная история перестала удовлетворять ту выдающуюся личность, которая с конца двадцатых начала стремительно возвышаться над своими соратниками, присваивая все большую власть, пока с помощью невиданного террора не стала всесильной.

Историю Покровского разгромили и отменили (университет "передарили" Ломоносову), новой не создали. Выпускались для школ и других учебных заведений какие-то жалкие пособия, никакого отношения к истории как науке не имеющие. В тридцатые годы началась та ни с чем не сравнимая фальсификация истории, которая продолжалась до последнего времени и завершилась нынешним конфузом.

Никто теоретически не восстанавливал права и значения личности в истории, это получилось как бы само собой и приняло уродливые формы.

Сталин примеривал к себе разные личины, и в зависимости от того, кто владел его воображением, на кого он хотел быть похожим, из тьмы времен возникали и ярко высвечивались те или иные фигуры. И не надо удивляться, что коммунист Сталин примеривался к венценосцам.

Хранитель Пушкинского святогорского заповедника знаменитый С.С. Гейченко рассказывал в моем присутствии замечательную историю. Гейченко, сын смотрителя Петергофских царских конюшен, по окончании Музейного института (этот необыкновенный институт дал всего один выпуск, после чего был расформирован) получил назначение в родной ему Петергоф на должность заместителя директора музея. Петергоф с его уникальными фонтанами, великолепным дворцом и всевозможными развлечениями, изобретенными неленивым гением Петра, был одной из царских летних резиденций.

Однажды, где-то в середине 30-х, немногочисленный музейный штат был взволнован сообщением, что приезжает Сталин и хочет осмотреть музей. Вождь приехал, неторопливо, как и все, что он делал, обошел царские покои, а затем сказал, что хочет остаться один, ему надоели "объясняющие господа". Все на цыпочках покинули зал, где под стеклянным колпаком хранилась царская корона.

Сталин пробыл там довольно долго, когда Гейченко решился заглянуть в коридор, ведущий к обитанию символа самодержавия. К своему удивлению, он увидел директора музея, приникшего к замочной скважине. Директор испуганно оглянулся, увидел Гейченко, с которым дружил, успокоился и поманил его пальцем. Гейченко подошел, нагнулся к щели и узрел единственное в своем роде представление.

Сталин выписывал круги вокруг короны, то приближаясь к ней, то отдаляясь. Иногда он быстро оглядывался на дверь, и у подглядывающих сердце ныряло в пятки, казалось, он видит их в крошечное отверстие. Конечно, этого не могло быть, и высокий посетитель вновь начинал свое кружение, а потом шагнул к короне и неспешно, но твердо убрал стеклянный колпак. После чего снова стал кружить. У наблюдателей отекли ноги, но оторваться не было сил. Наконец Сталин остановился, с полминуты сверлил корону тяжелым, исподлобья взглядом, потом протянул руки и снял с подставки. Он долго держал ее на вытянутых руках, затем поднял и поднес к голове. Подглядывающие в замочную щель поняли, что сейчас прикасаются к будущему. Сталин почти надел корону на голову, но не завершил движения, резко вернул ее на место, накрыл стеклянным колпаком и пошел к двери. Гейченко и директор едва успели скрыться.

Но оказалось, не успели. Обоих вскоре посадили. Директор погиб в лагере, Гейченко получил возможность в годы Отечественной войны искупить свою вину кровью. Что он и сделал ценой левой руки. До сих пор умный и проницательный Гейченко не может взять в толк, кто же на них донес. Похоже, в глубине души он склоняется к мысли, что Сталин увидел их сквозь дверь.

Оставив в покое царскую корону, Сталин стал примерять к себе иные личины. Алексей Николаевич Толстой первым понял, что заклятие с исторической темы снято, и предложил Сталину Петра I. Роман его, вызвавший восхищение самого Ивана Бунина, которого мало что восхищало в литературе, произвел на советское общество ошеломляющее впечатление. И дело было не только в его талантливости, превосходном языке, богатстве щедро и ярко написанной картины времени, а в том, что русский царь предстал национальным героем России, а не придурком-деспотом — душителем народа. Царь-преобразователь, царь — слуга народа, умный, жесткий, когда того требует государственная польза, добрый с друзьями, пылкий любовник (был бы и муж хороший, да не повезло в семейной жизни), безмерно жадный к знанию и науке, не любящий войну, но всегда готовый обнажить шпагу, если к тому принудят соседи-захватчики, справедливый в каждом поступке, никогда не превышающий меры возмездия и расточительный только в наградах, светлый и благородный, точно знающий путь России и всякую ее пользу, — таким предстает Петр со страниц романа. Идеал правителя и человека.

Конечно, Петр был не таким. Ленин говорил, что наши недостатки — продолжение наших достоинств. Это полностью относится к Петру. Его жадность ко всему новому, невиданному приводила к разбросанности, незавершенности многих начинаний. Пылкость оборачивалась же-сто-костью. Цель для него оправдывала средства, человеческая жизнь не стоила и полушки. Это не метафора, когда говорят, что Петербург построен на костях. Пушкин с прозорливостью художника и беспристрастностью историка определил двойственность Петра. "Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, — вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика".

Не случайно самые приближенные к Петру люди отличались полным отсутствием моральных запретов. Таким был князь-кесарь, величайший следственных и пыточных дел мастер Ромадановский, таким был задушевный друг, светлейший князь Меншиков, исполнитель самых невероятных планов Петра, вор, взяточник, лихоимец, завершивший свое собачье служение царю тем, что помог ему перебраться в лучший мир. Вором был адмирал Апраксин, вором и бесчестным дельцом — вице-канцлер Шафиров. Меншиков к тому же был наставником Петра в неслыханных кутежах и чудовищном разврате.

Алексей Толстой все это знал, но ведь он и не стремился дать правдивый портрет Петра, он хотел, чтобы Сталин увидел себя в Петре, а Петра — в себе. И Сталин взял наживку, которую, возможно, сам и наживил. Сомнительно, чтобы Алексей Николаевич, как бы ни был он умен и проницателен, взялся за такое дело без подсказки или хотя бы намека: мол, пришла пора русскому царю стать героем советской литературы. До этого история дома Романовых преподносилась нам лишь в сатирических образах "Города Глупова" Салтыкова-Щедрина.

Потрафил Алексей Николаевич Иосифу Виссарионовичу. Петр прекрасен, как ни повернись. Он обаятельно пьет — его чудовищные, срамные шутейные соборы поданы как веселые, остроумные пирушки расшалившихся молодых людей (в них участвовали в самых подлых ролях старики), впрочем, с неким вторым дном: тут вызов замшелому боярству и мракобесному духовенству. Обаятельно рубит головы стрельцам, хотя все же не так обаятельно, как Алексашка Меншиков: тот, чтобы выручить слабонервного швейцарца Лефорта, который даже в угоду Петру не может стать палачом, рубит за двоих — за себя и за друга Франца. Бесконечно обаятелен Петр в ужасной истории со своим сыном, сочувствуешь ему от души: такая злая докука выпала хорошему человеку — искать, отлавливать, бросать в застенок, пытать и умерщвлять не верящего в его дело блудного сына! До чего ж развратное занятие литература, если талант не подкрепляется нравственным чувством! Любое преступление оправдано, любую мерзость так сервируют, что будет казаться праведной и справедливой.

Завораживающе талантлив роман Толстого, даже чуткий нос Ивана Алексеевича Бунина, равно чующий душок от жареного цыпленка и душок от фальшивой литературы, здесь не унюхал подхалимской воодушевленности автора.

Петр из романа шагнул на экран и блистательной игрой одного из лучших русских актеров Николая Симонова еще усилился своим очарованием. И придраться не к чему, Петр показан не только в чести и славе: вот он бежит в санях с поля боя, вот бесцеремонно отбирает у Меншикова девку (и поделом тому, сам увел ее от бедного старика Шереметева), вот избивает "мин-херца" за воровство. Скор на руку, крут, в гневе страшен, но хорош, до чего ж хорош!

Он был слишком хорош, тем и перестал удовлетворять Сталина. Ему расхотелось вселяться в Петра: чересчур великодушен и, за исключением оправданных вспышек гнева, больно покладист, прощать любит, отходчив и только со стрельцами показал себя по-настоящему толково. Жидок Петр, далеко от того идеала государственного деятеля, который сложился у Сталина в пору великого террора. А такой идеал в русской истории был — Иван Васильевич Грозный.

Кто-то из знаменитых публицистов — кажется, Герцен — мрачно пророчествовал: настанет время, и злодей Грозный, а также палач Томила будут объявлены величайшими гуманистами России. Такое время пришло, когда Сталин выплюнул из души слабого Петра и узрел себя в Грозном, а Грозного — в себе. Литературным воплощением новых веяний стали пьеса "Иван Грозный" А.Н. Толстого и его же одноименный сценарий. Только неведомый Томила уступил место широко известному Малюте Скуратову — Темному. Скажем сперва о фильме, поставленном Эйзенштейном. Сам выбор актера предопределил кинематографический образ рыжего кровоядца Малюты, его играл очаровательнейший Михаил Жаров. Он же, кстати, играл в "Петре I" Алексашку Меншикова. В сущности, Малюта оказался тем же Меншиковым, но помещенным в темные, дремучие времена: та же трогательная преданность царю, правда, не претендующая на дружбу: никакой "минхерцовщины" Сталин… тьфу ты, Грозный терпеть не мог, та же готовность дать себя в порошок стереть ради отчизны, воплощенной в образе царя-батюшки; если же он порой хмурится, то от избытка бдительности, от невероятной проницательности, позволяющей за каждым углом угадывать крамолу, в каждых глазах — непрозрачный осадок предательства, в каждом слове, жесте — злой умысел. И тертый, смышленый зритель понимал, что такая же крамола таращится из каждой притеми на Сталина, потому что он один хорош, а все кругом плохи, потому что им одним сильна родина, а все другие хотят ее погубить, продать, разрушить, за что их всех без разбору надо уничтожать. Ошибиться тут нельзя — каждый в чем-нибудь виноват: бояре — заговорщики, воеводы — изменники, приказные — мздоимцы, духовные — ядовитые гадюки, простой народ — охальник и бунтовщик, собственная охрана — двоедушная кодла, только и ждущая, как бы всадить нож меж лопаток тому, кого должна охранять. Все виновны, все преступники, режь, пытай, казни, ссылай без пощады, только так убережешь великую государственную мысль, напрягающуюся на благо отчизны.

Сказанное целиком относится к Сталину. Он, как и Грозный, уничтожал не только врагов, даже не столько врагов, сколько друзей, людей, преданных вопреки всему, ибо он казался им воплощением великой идеи. Он уничтожал государственных и партийных деятелей, старых большевиков, военачальников, ученых, врачей, техническую и творческую интеллигенцию, рабочих, крестьян, с особым вкусом — соратников Ленина и людей одаренных, понимая глубиной души, что сам он бездарен.

Никогда и нигде не был так прекрасен Николай Черкасов, как в роли Ивана Грозного. Поблек даже его красавец-богатырь Александр Невский. Иногда он становился похож на ангела в своих белых одеждах, с тонким (хорошо подсвеченным) неземным лицом. Словом, вылитый товарищ Сталин. Понятно, что вождь с большим нетерпением ждал второй серии, где предполагался апофеоз опричнины, которой тоже имелся аналог, дорогой его сердцу.

Поскольку кино — предприятие неуклюжее и малоподвижное, задействовали театр. Пьесы о Грозном были заказаны трем выдающимся драматургам: А. Толстому, И. Сельвинскому, В. Соловьеву. От Сельвинского особого толка не ждали слишком уж он поэт (так и оказалось: написал о Ливонской войне гениально, да больно сложно, возвышенно, надо бы чего попроще). Соловьев тоже умел стихами, но поэтом не был, у него получилось потолковее — пьеса хорошо пошла. На высоте, как всегда, оказался Алексей Николаевич. Его драма в Малом театре стала событием сезона. Здесь в полной мере раскрылось государственное величие, духовная красота высокого друга Малюты. Сам Малюта выглядел пожестче, ибо здесь и враги были активизированы, с такими не разгуляешься, каждую минуту надо быть на стреме, то есть на страже. Зато другие опричники соревновались в милоте и безудержной удали: коварный перевертень Федька Басманов выглядел паладином эпохи Баярда, рыцаря без страха и упрека; тупой мясник Грязной — простодушным увальнем-богатырем, зато умный и нужный для государства поп Сильвестр представал последним негодяем, а смелый и одаренный Курбский — завистливым подонком.

В целом же совместными усилиями талантливых драматургов, бравших разные периоды правления Грозного, его страшная личность, государственные и военные провалы, бессмысленный террор, ослабивший Россию, лишивший ее лучших голов и самых острых сабель, предопределивший "Смутное время", оправданы и вознесены. Главное же — отмыта, отбелена проклятая опричнина, которую сильно не жаловала русская история, порой склонная находить государственный расчет не только в ранней политике Ивана, но и в его кровавой поре.

Нельзя не сказать о том, что в смысле фальсификации истории драматургов оставил далеко позади прозаик Костылев, создавший в своей эпопее воистину сладостный образ царя-гуманиста, благодетеля России, народного заступника, корифея всего, лучшего друга древнерусских физкультурников и всякого лицедейства, сиречь театра. Тут уж без дураков из-под собольего околыша шапки Мономаха подмигивал рысий глаз Сталина.

А вот вторая серия эйзенштейновского "Грозного" глубоко разочаровала вождя. В великом и замученном режиссере проснулась художественная совесть, и, вместо ожидаемых красот опричнины и славного устроения русской державы с помощью неограниченного кровопускания, с экрана предстала непроглядная ночь Ивановой души, бесалии опричников — летучей нечистой силы, весь кошмар вывернутого наизнанку времени. Режиссер не надолго пережил разгром своего фильма, запрещенного к показу.

Но это досадная частность. В целом дело было сделано: в души и умы граждан надежно поселен одухотворенный образ Грозного с мудрым институтом опричнины, вседозволенностью любой расправы, раз она на благо отчизны, а что благо, что не благо — решать одному государю, который ни перед кем не в ответе.

Историки подхватили слепленный литераторами образ и снабдили его необходимым аппаратом, чтобы дело выглядело вполне научно. Любопытно: когда уже появилась возможность разделаться с этой стыдобушкой, вернуться к реальному образу Грозного, ученые не спешили пересмотреть насквозь лживую концепцию. Возможно, им казалось, что неминуемый новый культ потребует нового возвеличивания Грозного, так зачем торопиться. До недавнего времени можно было столкнуться в научных трудах и с весьма мягким отношением к опричнине (конечно, нехорошо убивать, насильничать, грабить, да молодые ребята, кровь играет, чего с них взять, а сколько пользы принесли), да, террор — как-то не очень… зато укрепил государство! А "Смутное время"? Ну, это вообще буржуазный термин, никакого "Смутного времени" не было, были временные затруднения ('потому что ослабили узду Грозного, опричнину распустили), но с ними борзо справились соединенными усилиями крестьянина Ивана Сусанина, мещанина Козьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского.

Между тем даже в это время появлялись по-настоящему талантливые исторические романы. Лучший из них — "Из Гощи гость" Зиновия Давыдова — остался почти незамеченным официальной критикой. Он посвящен авантюре первого Лжедмитрия. Главный герой — лицо реальное, князь Хворостинин, видный представитель силлабической поэзии, юноша, испытывающий жадный интерес к наукам, искусству, к широкому миру, что за границами России. Поэтому он идет за Дмитрием Самозванцем, несущим западный вей в российский загон. Дмитрий показан в романе не в традиционно хулительном плане, это живой, заинтересованный, довольно сведущий молодой человек, которому хочется вывести Московию из ее спячки. Он предшественник таких людей, как князь Василий Голицын, боярин Матвеев и сам Петр. Я не знаю, насколько это отвечает исторической правде, если таковая вообще известна, но что не мог быть шутом, пустышкой человек, сыгравший такую игру — из чернецов в монархи, — это несомненно. И потом я верю Пушкину. Когда его Дмитрий говорит Марине Мнишек: "Довольно. Стыдно мне пред гордою полячкой унижаться", он высок и прекрасен. Конечно, при такой направленности роман не мог потрафить официальному вкусу, хотя он богат чудесными образами простых людей, патриотов и бессребреников, готовых без раздумья положить голову за родину. Чудо, что он вообще свет увидел. Говорят, этому помог сильный при Сталине Фадеев, влюбившийся в роман Давыдова.

Талантлив был и роман Сергея Бородина о Дмитрии Донском. Он даже удостоился Сталинской премии II степени. А премию I степени получили романы В. Яна "Чингиз-хан" и "Батый" (возможно, и один из них, я не помню за давностью лет, и в данном случае это не играет роли). Скромный учитель Янчевецкий не обладал сколь-нибудь примечательным литературным даром, его толстые и довольно серые романы более походили на хроники, но он обскакал ярко талантливого Бородина. Сталин сам определял, кому и какую премию своего имени давать. То, что он предпочел хронику В. Яна, очень характерно: у Бородина Мамай изображен в ироническом плане, у Яна оба завоевателя величественны. Они монолитны, умны, решительны и беспощадны. Это и понравилось Сталину, ему импонировала не сдерживаемая никакими запретами — ни внутренними, ни внешними — всесокрушающая сила. Ведь он и сам был Чингиз-ханом, был Батыем, пришедшими в чужую страну и положившими ее себе под ноги.

То, что у Бородина сильнее патриотическая идея (у Яна она едва прощупывалась, романы написаны больше "от татар"), Сталина тогда не слишком волновало. Не нужен ему был русский патриотизм. Это во время войны он спохватится и начнет раздувать тлеющий под углями и пеплом огонь, собственно, и слово "русский" вернется только под скрежет гитлеровских танков и постук подкованных железом сапог И потащили со свалки атрибуты старой армии, вспомнили славные, но несколько потускневшие имена Суворова, Кутузова, Ушакова, Румянцева, даже Ермолова вернули, хотя он усмирял горцев, что еще недавно считалось предосудительным. Патриотическая идея овладела Сталиным вместе с большим испугом, пережитым в начале войны, когда Гитлер так коварно и нежданно порвал узы дружбы, а с ней и пакт Молотова-Риббентропа. От этого испуга он не избавится никогда. Раз и навсегда он поймет, что в трудную минуту можно положиться только на русский народ с его безграничной покорностью. Отныне в идеологии, литературе, искусстве воцарится стиль "а ля рюсс" и квасной русский патриотизм в лубочном духе героя первой мировой войны Кузьмы Крючкова. Миф о безнадежно отсталой России, которую все били, сменится мифом о непобедимой России, которая всех била, хотя сроду ни на кого не нападала, все на свете изобрела и во всем опередила Запад. Этой модели будет суждена долгая жизнь, без таких крайностей, как во время борьбы с "космополитизмом" (так называлась истребительная кампания, в которой Сталин реализовал свой зоологический антисемитизм). Национальный вопрос… Сталин дал несколько ошеломляющих ответов, очень обогативших марксизм-ленинизм: во-первых, евреи не нация, ибо у них нет своей территории (поэтому хорошо бы им эту территорию дать в местах отдаленных, но тихих); во-вторых, можно ссылать целые народы, прогонять их со своей исконной, отчей земли, если они плохо себя ведут.

Может показаться странным, что, взяв темой историю, я все время говорю о литературе. Но ничего странного тут нет. В отличие от наших дней старая Россия имела историю и историков. Но среди них не было таких колоссов, как Маколей или Нибур. И все же великие историки у России были: Пушкин и Лев Толстой. То же и в философии: как ни замечательны Соловьев и… Челпанов, они не равны Канту или Гегелю. Но великие философы у России были: Федор Достоевский и Лев Толстой Россию всегда и во всем выручала литература. И великие религиозные мыслители ее — не Филарет и иже с ним, а те же Достоевский и Толстой, добавим к ним Лескова.

Пушкин и впрямую занимался историей. Им написана "История пугачевского бунта", подготовлены материалы к истории Петра I. В последних нет, казалось бы, ничего, кроме фактов, но они так умело подобраны, так прозрачно изложены… Нет, не объяснишь словами скрытый ток поэзии, ощутимый под лаконичной, деловитой прозой. Изредка Пушкин позволяет себе иронию, и она оказывается средством познания. Вот две рядом расположенные фразы: "Скончался царевич и наследник Петр Петрович, смерть сия сломила наконец железную душу Петра". И ниже: "1 июня Петр занемог (с похмелья)". До чего же многозначно это поставленное в скобки "с похмелья". А ждешь, что с горя. Да нет, ничего не сломала в железной натуре Петра смерть столь жданного наследника, которому можно было бы мимо потомства Алексея передать трон. Опечалила, крепко шибанула, но и он шибанул в ответ, вот и занемог. Ничего, проспится, опохмелится холодным кваском с хреном или кислыми щами, и заработает дальше неугомонная и неустанная человеческая машина.

А вот к сообщению о смерти Карла XII, непримиримого врага Петра и России, который вначале бил нас, потом был побит нами, но во всех обстоятельствах являл бесстрашие, мужество и дьявольскую энергию, добавлено: "Петр его оплакал". Это буквально: Петр заплакал, узнав, что в окопе ядром убило короля-воина. Это доказательство необыкновенной широты натуры Петра. Да, Карл был враг, но Петру импонировал его деятельный характер, сила воли и редкая храбрость. И Петр был благодарен Карлу за то, что шведы научили русских воевать и побеждать.

Сенат и синод преподнесли Петру титул "Отца Отечества, Всероссийского Императора и Петра Великого". Пушкин добавляет к этому, выделив курсивом: "Петр недолго церемонился и принял их". Разве мог позволить себе такое Алексей Толстой? Сам-то он мог и не такое, но ему бы никогда не простил этого негласный заказчик. Пушкин показывает бесцеремонность, цинизм и опять-таки безмерность Петра, который не споткнулся душой о неприличное приказное возвеличивание. Но Пушкина коробит: есть что-то рабское и в сановниках, и… в Петре, совместно провернувших эту дурного вкуса акцию. Свободный — внутренне — человек должен был отказаться от сомнительной чести.

Заказчик А.Н. Толстого никогда не позволил бы насмешек над подобными вещами. Необразованный, ни о чем не имеющий ясного представления, на полном серьезе величался Верховным главнокомандующим, присвоил себе звание генералиссимуса, как у Суворова. Он был Корифеем науки, Величайшим стратегом всех времен и народов, Новатором языкознания; троцкист по всей политике, он был "Лениным сегодня", а кроме того, Вождем коммунистической партии, истребившим ее лучшие кадры, Отцом народов и Лучшим другом советских физкультурников. Куда было до таких вершин подхалимам петровских времен, да и самому Петру.

Но вернемся к главной теме. Пушкин показал себя большим историком в исторических сочинениях, но великим историком был он в своей литературе. Образ Пугачева, созданный в "Капитанской дочке", выше того образа, который возникает в исторической хронике. Интуитивно, чутьем художника Пушкин угадал в нем больше, чем находясь в архивных шорах. В хронике Пугачев страшен, в повести он и страшен, и грозен, и ужасен, и трогателен, и человечен. Теперь известно, что Пугачев именно таким и был. Но тенденциозно подобранные документы архива пушкинских дней создавали образ злодея. В лице Пушкина интуиция одержала еще одну победу над чисто научным методом. Недаром же говорил Пастернак, что лишь искусство всегда у цели.

У цели был и Лев Толстой в "Войне и мире", одарив нас не только художественным наслаждением, но и глубоким знанием одного из важнейших периодов русской истории. Гениальный роман пронизан той "скрытой теплотой патриотизма", что и помогла русским людям осилить непобедимого Наполеона. Недаром мудрый вождь Кутузов видел свою задачу в том, чтобы не мешать естественному ходу событий.

Как мы уже убедились, и в советское время литература оставалась главным источником исторического знания для народа. Но, к сожалению, наше искусство довольно редко бывало у цели, хотя и не по своей вине. Как началось со сталинских дней, так и продолжалось до недавнего времени беспардонное переписывание истории. И не то чтобы древней, а нашей, советской, совсем недавней, творившейся на наших глазах. Конечно, такое можно позволить лишь с народом, которому отшибло историческую память.

Еще до войны Сталин решил собственной рукой навести порядок в столь важном разделе советской истории, как история партии. И создал "Краткий курс". Вначале этот труд появился безымянно, а затем мы потрясенно узнали, кто автор шедевра. Бывало ли такое в мире, чтобы человек писал о самом себе "великий", "мудрый", "гениальный"? Столь "объективного" отношения к собственной личности не знали даже разложившиеся вконец римские цезари. Нерон лишь перед гибелью проговорился "великим" в свой адрес: "Какой великий артист погибает!" Но главное, конечно, не в этом, главное в том, что мы получили историю партии, вывернутую наизнанку. Такую историю партии, какой ей следовало быть с точки зрения товарища Сталина, подлинного ее творца. Серьезно разбирать это творение — зряшное дело. Надо отметить, что Сталин заявил себя в нем не только величайшим историком, но и величайшим философом. Вся страна — от мала до велика, от юного пионера до седовласого академика — уселась за изучение четвертой главы, являющей собой примитивное, дубовое, но из-за плохого языка все равно малопонятное изложение основ диалектического материализма.

Другой пример беспардонной фальсификации: мемуарная трилогия Л. Брежнева, писанная не им самим, а тремя разными авторами. И никого не удивило, что писали одни, а Ленинскую премию получил другой. Но несколько покоробило, что решающим событием Отечественной войны оказался не Сталинград, повернувший войну вспять, а десант на Малую землю, ибо там находился начальник политотдела полковник Брежнев. В народе родилась хмурая шутка: Отечественная война — всего лишь боевой эпизод в великой битве за Малую землю.

С войной разобрались. Четыре звезды Героя Советского Союза украсили широкую грудь, к ним присоединился высший воинский орден — "Победа", которого удостаивались виднейшие наши стратеги за ключевые битвы. А вот генералиссимуса "бровеносец" не дождался, так и ушел маршалом.

Но до того, как он нас осиротил, Леонид Ильич руками известного писателя создал новый шедевр — "Возрождение". Оказывается, послевоенным ренессансом мы обязаны тоже ему.

А из третьего тома все узнали, что и целина подарена стране им же. А мы-то думали, что идея освоения целинных земель принадлежала Хрущеву, а возглавил работу Первый секретарь ЦК Компартии Казахстана П.К. Пономаренко. Во вторых секретарях ходил при нем малоизвестный Брежнев. Ан ничего подобного: и придумал, и осуществил историческое дело державшийся в тени — из скромности — Брежнев. Последняя часть мемуарной трилогии появилась, когда "трудяга" уж вовсе ничего не делал, только собирал автомобили заграничных марок да изредка косноязычия на торжественных собраниях. И вся эта фантасмагория творилась на глазах 280-миллионного народа с бесстыдством стриптиза.

Десятки, сотни услужливых перьев стали заново переписывать историю Отечественной войны и послевоенное восстановление "под Брежнева". Конечно, не забывали и Сталина (когда творится глобальная ложь, без Сталина не обойтись), но хорош бы тот был, если б Брежнев не решил на Малой земле исхода войны и если б не вырвал страну из послевоенной разрухи.

В антиутопии Оруэлла "1984" изображено учреждение, основная забота которого — изо дня в день пересоздавать недавнее прошлое. Большой штат сотрудников "Министерства правды" просматривает старые газеты, вырезает из них то, что не годится с точки зрения сегодняшнего дня, и заменяет другим — годным. И так без конца в зависимости от того, что сегодня требуется главе страны — Большому брату. Самое печальное, что это не карикатура — так оно и было у нас совсем недавно. И горькой правдой звучали слова Б. Пастернака: в Советском Союзе нет действительности.

Мы коснулись состояния исторической науки (если этот термин вообще применим к волюнтаристским упражнениям на исторические темы) при Сталине и Брежневе, но как-то упустили время хрущевской оттепели. К сожалению, сделав очень много для страны — разоблачив культ личности, ликвидировав лагеря, вернув доброе имя сотням тысяч безвинно осужденных, сделав спокойными наши страшные, исполненные гибельного ожидания ночи, убрав железный занавес, дав груди свежего воздуха, — Н С. Хрущев считал и культуру и гуманитарные науки делом второстепенным, как и охрану природы. Сперва построим коммунизм, а потом будем думать о природе, культуре и прочих интеллигентских штучках. Умный и талантливый самородок, он не любил интеллигенцию, искренне не понимая, кому нужна эта болтливая, утомительная и беспокойная прослойка, — что в конечном счете его и погубило Все скоропалительные, противоречивые, не опирающиеся на знания и анализ решения ничуть не улучшили ни промышленности, ни сельского хозяйства, не подняли жизненного уровня, только испортили характер самого Хрущева. Страна, едва тронувшись с места, снова зашла в тупик. И какое ему было дело до истории, он смотрел не назад, а вперед. Ему очень при коммунизме пожить хотелось, он назначил его практически на тот самый 1984 год, о котором писал Оруэлл. До коммунизма Хрущев не дожил, мы пока — тоже.

Но если при Сталине со "стекол вечности" почти смыло декабристов и начисто — народовольцев (беспощадный и трусоватый тиран ненавидел бунтовщиков, а тем паче цареубийц — дурной пример заразителен), то сейчас вспомнили о героях Сенатской площади, о Кибальчиче, Софье Перовской, о многих других полузабытых исторических фигурах.

В годы застоя, как мы называем послехрущевское двадцатилетие, историческая мысль спала, но какие-то нечистые игры с историей продолжались. Частично реабилитировали Сталина, прежде всего как полководца, и начисто вычеркнули из русской истории Н.С. Хрущева, сделавшего столько доброго для страны.

Как всегда, в авангарде почти заглохшей исторической мысли шла литература. В своем многотомном романе "Война" писатель Иван Стаднюк на все лады восхваляет Сталина-военачальника. Ни уничтожение талантливой военной верхушки, ни растерянность первых месяцев, подарившая немцам половину европейской части России (не мог поверить советский лидер в предательство своего друга Гитлера) — ничто не омрачает светлый образ в глазах тех, кто не хочет видеть правду.

За литераторами двинулись ученые. Военные историки вновь усердно принялись кадить Сталину. У них появился такой сильный козырь, как мемуары маршала Г.К. Жукова. Лишь теперь, когда истина стала выходить наружу, мы узнали, как давили на старого маршала, чтобы привести его воспоминания в соответствие с "духом времени". Отсюда и смехотворная фраза из анекдота о необходимости посоветоваться — ему, Жукову! — с безвестным политотдельцем Брежневым, отсюда и расшаркивание перед Сталиным. В частных беседах — но каким-то образом это попало в печать — маршал Рокоссовский говорил о Сталине: "Вы думаете, мы слушались этого недоучившегося попа? Мы делали вид, что подчиняемся, а поступали по-своему".

Подхватили ученые и другую идейку, зародившуюся опять-таки у беллетристов: две трети страны находятся в Азии, следовательно, Россия азиатская, а не европейская страна. И Петр I напрасно прорубил окно в Европу, нам там делать нечего. Литературным печенегам там действительно делать нечего, к европейской культуре они никакого отношения не имеют. Поскольку эта теория не получила официальной поддержки, она существует подспудно. На Петра нападают, но до "разоблачения" царя-реформатора (не нужны России реформы, посягающие на ее самобытность и азиатскую суть) дело еще не дошло.

В период застоя, безвременья, активной фальсификации подвергалась в основном советская история, преимущественно с дней Отечественной войны, ибо при всем желании нельзя было связать Брежнева ни с революцией, ни с гражданской войной. Русская же история стала вроде бы вообще не нужна. Несформулированным правилом этого тусклого времени было: не надо глядеть назад, не надо глядеть вперед, лучше — себе под ноги, тогда не споткнешься.

Но и в эпоху "волюнтаризма" (так окрестили хрущевские дни, когда загнанному народу все-таки выпала передышка), и в эпоху "застоя" (против этого термина нечего возразить) появлялись изредка труды, пытающиеся вернуть историю к объективной правде. Вышла книга об Иване Грозном, где осторожно, но определенно утверждалось, что царь не был выдающимся гуманистом своего времени и что опричнина принесла больше вреда, нежели пользы. Вышла книга о "Смутном времени", удостоверившая, что такое время все-таки было в русской истории и главный виновник тому — Грозный. Робость этих трудов коренилась в том, что образ Ивана Васильевича нерасторжимо сросся с образом Иосифа Виссарионовича, а с последним надо держать ухо востро. Он обнаружил удивительную способность к воскресению из мертвых. Упокоенный, казалось бы, навеки на XX и XXII съездах партии, он вновь возник застойной порой, если не в прежней красе, то в достаточно импозантном виде. Даже гласность, сказавшая всю (или почти всю) правду о его кровавых злодеяниях, не задвинула гробовой доски. Напротив, с освеженной силой зазвучали голоса: "При Сталине был порядок!" Да, порядок застенка, тюрьмы, кладбища. А еще талдычат: "При нем построили Магнитку, Днепрогэс". Неужели людям в голову не приходит, что другие страны тоже строили свои Магнитки и Днепрогэсы, причем нередко более масштабные и мощные, но не оплачивали их потоками крови. Зачем далеко ходить: сегодняшняя Япония, побежденная, оглушенная ядерными взрывами, вышла по индустрии на первое место в мире, не оплатив ошеломляющего успеха ни одним убиенным.

Гипертрофированное представление о чудесах сталинской индустриализации внушил соотечественникам сам Сталин. При нем всячески раздували миф о безнадежной отсталости дореволюционной России, чисто земледельческой стране с ничтожной, зачаточной промышленностью. Это ложь, в России был довольно развитый капитализм. Житница Европы (ныне мы ввозим хлеб из Аргентины, Канады, США) неплохо наращивала свой промышленный потенциал. Была сильная металлургия, о состоянии военной промышленности говорит тот факт, что русская артиллерия считалась лучшей в мире. А как умел строить русский капитализм, видно по старой байкало-амурской магистрали. Новому БАМу такое качество не снилось.

Любопытно, что змеиный взгляд Грозного-царя будто заворожил историков — больше всего писали о нем и близком ему времени. Кое-что появлялось о войне 1812 года, Крымской войне, о декабристах; с трагической фигурой несчастного Павла I нас познакомила сравнительно недавно вышедшая книга Н. Эйдельмана. Но, скажем, с эпохой развеселой дочери Петра Елизаветы или Екатерины II мы можем познакомиться лишь по романам В. Пикуля. А есть и вовсе белые пятна: эпоха первых Романовых, жестокие дни Анны Иоанновны, начало царствования Александра I, революция 1861 года (отмена крепостного права была революцией, пусть проделанной сверху), сложное царствование Александра III — широкие слои населения ровным счетом ничего не знают об этом, как и о начальной поре Руси.

Некоторое время назад вышел увесистый труд академика Рыбакова о нашем непрозрачном славянском прошлом. Но попробуй понять, кто такие славяне, откуда они взялись и как соотносятся с русами и что значили при всем этом варяги, — и мозги заплетутся в косу. Есть какая-то цель в темном многословии: изгнать варягов из нашей истории, показать, что христианство лишь поверхностно затронуло языческое мировосприятие насельников Руси… но, возможно, я заблуждаюсь.

Люди без исторической памяти, без представления о своем прошлом — несчастные люди. А.П. Чехов говорил: "Для жизни в настоящем надо искупить прошлое. А для этого его надо знать". Сейчас эта простая и непреложная истина взята на вооружение руководителями, возглавившими революционную перестройку нашей жизни. Отмена экзаменов по истории — красноречивый жест, показывающий, что с фальсификацией истории покончено. Народу вернут его историю, он искупит прошлое и создаст действительность вместо миража.

Леонардо Шаша

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МАЙОРАНЫ

Творчество одного из самых читаемых итальянских прозаиков Леонардо Шаши (у нас публиковались его романы и повести "Сова прилетает днем", "Каждому свое", "Любым способом", "Египетская хартия", "Палермские убийцы" и др.) посвящено исследованию жгучих проблем современной Италии, и прежде всего его родной Сицилии. В центре писательского внимания — преступная деятельность мафии, терроризм, общеполитическая ситуация в стране, морально-этические проблемы. Многие из произведений Л. Шаши созданы на основе фактов, почерпнутых автором из архивов и хроник, и представляют собой сплав документального материала с художественным вымыслом.

В книге "Исчезновение Майораны" Л. Шаша, продолжая тему моральной ответственности индивида, выдвигает свою версию исчезновения в 1938 году гениального молодого физика Этторе Майораны из всемирно известной римской физической школы Энрико Ферми.

Вышедшая в 1975 году и с тех пор неоднократно переизданная, книга эта стала предметом бурной полемики. Ни доказательств, ни опровержения гипотезы Л. Шаши пока что нет.

Тайна Этторе Майораны продолжает волновать умы.

О, благородные ученые, я не могу ответить на ваши усилия чем-то большим, нежели смерть!

Витальяно Бранкати.

Минутарий (27 июля 1940 г.)

I

"Рим, 16.4.38. XVI[13]

Ваше Превосходительство,

прошу Вас принять и выслушать доктора Сальваторе Майорану, которому необходимо поговорить с Вами об участи своего брата — исчезнувшего профессора. Новый след наводит на мысль, что поиски нужно продолжить — в монастырях Неаполя и окрестностей, а возможно, всей Южной и Центральной Италии. Убедительно Вам это рекомендую. В последние годы проф. Майорана являлся одной из крупнейших фигур итальянской науки. И если, как мы надеемся, еще не поздно его спасти, вернуть к нормальной жизни и к научным исследованиям, то не следует пренебрегать никакой возможностью.

Сердечный привет Вам и счастливой пасхи.

Ваш Джованни Джентиле"2.

Это письмо — на бланке Королевского Сената, в конверте с надписью "От сенатора Джентиле — срочно — Его Превосх. сенатору Артуро Боккини — л. в р." — начальник полиции Боккини^3 получил л. в р. (лично в руки), без сомнения, в тот же день. Два дня спустя в приемную его кабинета явился доктор Сальваторе Майорана. Заполняя бланк прошения об аудиенции, в графе "цель визита (уточнить)" он уточнил: "Сообщить о достойных внимания следах исчезнувшего проф. Э. Майораны. Письмо сенатора Джованни Джентиле".

Боккини посетителя принял — не исключено, что с раздражением. Успев навести по делу необходимые справки, он, конечно же, сделал вывод, подсказанный ему опытом и профессией: опять двойное безрассудство — со стороны пропавшего и со стороны его родни. Известно ведь, что в науке, как и в поэзии, до безумия — один шаг; его-то и совершил молодой профессор, бросившись в море, в Везувий или же выбрав иную, более изощренную смерть. А родственники, как всегда бывает, когда труп не найден или, обезображенный до неузнаваемости, обнаруживается случайно некоторое время спустя, безрассудно уверовали в то, что он жив. И эта вера в конце концов бы угасла, если бы не безумцы, заявляющие, что они видели пропавшего и опознали его по верным приметам (которые до встречи с родичами бывают весьма неясными и становятся верными как раз под воздействием их несдержанных тревожных расспросов). Так же и семейство Майорана неминуемо пришло к мысли, что молодой профессор удалился якобы в монастырь. Убежденные в этом сами, — должно быть, думал Боккини, — они без особого труда сумели убедить Джентиле — философа, которого начальник полиции как такового не воспринимал.

В общем, уговоров обследовать монастыри Неаполя и окрестностей, Южной и Центральной Италии — отчего уж не заглянуть и в те, что на севере, а также во Франции, Австрии, Баварии, Хорватии? — хватало, чтобы сенатор Боккини плюнул на это дело; но к нему был причастен сенатор Джентиле. О проверке монастырей, однако, не могло быть и речи: пускай родня пропавшего обращается за этим в Ватикан, к папе, — их мольбы окажутся, безусловно, действенней запросов итальянской полиции, итальянского государства. Все, что мог сделать сенатор Боккини, — приказать провести еще одно, углубленное расследование на основании свидетельств и косвенных улик, по мнению доктора Сальваторе Майораны, доказывавших, что его брат не покончил с собой.

Перо секретаря его превосходительства запечатлело разговор в виде краткого обобщения, которое и определило его дальнейшие последствия. Обобщения поразительного, характерного для деловых бумаг нашей полиции, где то, что можно принять за грамматические и синтаксические погрешности и за отсутствие логики, на самом деле — приметы особого языка, который содержит намеки, указания и предписания. При рассмотрении данного документа возникает впечатление (истине, безусловно, соответствующее), что от "пол. отд." (политического отдела?), куда он был послан, и полицейских управлений Неаполя и Палермо требовалось лишь подтвердить наиболее тривиальное и поспешное предположение: что профессор Майорана покончил с собой. Таким образом, исход дополнительного расследования в нем уже предрешен.

"Объект: Исчезновение (с целью самоубийства) проф. Этторе Майораны.

Синьор Сальваторе Майорана, брат исчезнувшего 26 марта с.г. профессора Этторе Майораны, сообщает новые подробности, выясненные им у членов этой же семьи.

Поиски, проведенные в Неаполе и Палермо при участии полицейского управления Неаполя, ни к чему не привели. Профессор Майорана отправился из Неаполя в Палермо с целью совершить самоубийство (как явствует из оставленных им писем), поэтому предполагалось, что он остался в Палермо. Но теперь от этой гипотезы приходится отказаться, поскольку в дирекции "Тиррении" обнаружен обратный билет и есть свидетельство о том, что на обратном пути в пять часов утра Майорана спал еще в каюте парохода. Потом в начале апреля в Неаполе его видела, когда он проходил между королевским дворцом и галереей, двигаясь со стороны Святой Лючии, знавшая его медсестра, которая к тому же разглядела и угадала цвет его костюма.

На этом основании родственники, убежденные теперь, что профессор Майорана вернулся в Неаполь, обращаются с просьбой еще раз проверить бланки учета постояльцев в гостиницах Неаполя и провинции (при написании фамилии Майорана первое "и" передается буквой "j" ("и" долгое), вот почему ее могли не найти) и просят неаполитанскую полицию, располагающую теперь фотографией, поиски усилить. Вероятно, можно попытаться выяснить, не покупал ли он в Неаполе 27 марта или позже оружие".

Бросается в глаза явно ошибочное упоминание о первом "и" в фамилии Майорана, где "и" всего одно; но это можно расценить как ляпсус. Вы только посмотрите, за какие ничего незначащие пустяки цепляется эта безумная родня! Однако слово "угадала", которое следует за "разглядела" и относится к цвету костюма, как описка или ошибка воспринято быть не может. Тут выражено отношение к показаниям медсестры: говорит, что разглядела, а сама только угадала. Впрочем, предостережение ощутимо во всей этой "служебной записке"; обратите внимание, настаивают на дальнейших поисках родственники, заметьте, свидетельства собрали они, мы-то убеждены, что профессор — кто знает, где и как, — покончил с собой и как "ни к чему не привели" расследования уже проведенные, так ни к чему не приведут и дальнейшие.

Поверх текста "записки" — размашистые торопливые надписи. Первая, фиолетовым карандашом: "Сроч. — обсуд.". Вторая — зеленым: "Сообщить в пол. отд., что Его Прев, угодно, чтобы поиски были усилены". Под обеими пометками — неразборчивые инициалы. Третья — синим карандашом: "выполнено" — не подписана вообще. Весьма вероятно, что три цвета отражают движение по иерархической лестнице вниз: фиолетовый, воспринимавшийся в ту пору как признак изысканно-старомодной утонченности (чернилами этого цвета пользовался Анатоль Франс; фиолетовым же, "литургического" оттенка, писали почти все литераторы в 1880 — 192.0 годах то, что в каталогах букинистических магазинов обозначено словом "корреспонденция"), принадлежал, возможно, самому Боккини (слывшему человеком тонким, без предрассудков и жуиром); зеленый — кому-то, кто попросту угодливо подладился к оригинальности начальства может быть, секретарю; и наконец, ученический, чиновничий синий — не главе ли пол. отд?

На обороте второго листка — запись чернилами: "Сказано доктору Джорджи; взял на заметку и принял меры. 23/4. В досье".

Всего через пять дней после разговора доктора Сальваторе Майораны с сенатором Боккини эти слова — "в досье" — практически кладут разбирательству конец, и дело передается в архив. Позже в досье будет вложено анонимное уведомление (внизу — подпись ознакомившегося с ним. чиновника) с пометкой "Рим, 6 августа 1938 г." (примечательно, что не указан год фашистской эры — упущение для официального документа странное и нешуточное): "К вопросу о деятельности, угрожающей интересам нации: определенные круги предполагают, что Майорана — ценнейший специалист в области физики и радиотехники, единственный, кто мог бы продолжить исследования Маркони^4 в интересах национальной обороны, — стал жертвой тайного заговора, организованного с целью его устранения"[14].

Анонимный осведомитель, специализировавшийся, очевидно, на выслеживании "деятельности, угрожающей интересам нации", опередил свое время на несколько лет и, как обычно происходит, наверняка не был воспринят всерьез. К такого рода информации в 1938 году не отнеслись бы серьезно даже германские и американские секретные службы — разве что английские или французские. Для итальянской же полиции это заявление, должно быть, наоборот, подвело под делом Майораны черту — настолько безумной, вероятно, казалась подобная гипотеза. Правда, итальянцы сочиняли байки о вовремя совершенных Маркони открытиях, которые могли бы сделать Италию — за неимением, как становилось ясно, иных перспектив — непобедимой в назревавшей, как опасались, войне. И больше всего баек ходило о "луче смерти", пущенном в виде эксперимента из Рима и поразившем корову на лужайке в окрестностях Аддис-Абебы. Напоминание об этом сохранилось в своеобразной энциклопедии расхожих представлений фашистского периода, каковою может служить комедия Витальяно Бранкати "Рафаэль"5:

"— В Эфиопии сдохла корова…

— Корова? В Эфиопии? Ну и что?

Так дело в том, почему она сдохла и от чего.

И почему же?

Да вроде бы Маркони испытывал в Эфиопии "луч смерти", безжалостно убивающий всех животных и людей, что попадаются на его пути.

— Ах, так? Ну тогда наше дело в шляпе".

Но то были только байки. И Артуро Боккини хорошо это знал.

II

Гражданин законопослушный и никогда не прибегавший к власти закона для защиты от несправедливости других, гражданин, живущий так, как если бы полиция существовала лишь для исполнения административных актов вроде выдачи паспортов или разрешения носить оружие (для охоты), случись ему использовать полицию по ее прямому назначению, бывает охвачен смятением, нетерпением и гневом, приводящим его к убеждению, что общественная безопасность (в той мере, в какой она имеет место) зиждется скорее на отсутствии у населения особых преступных наклонностей, нежели на усердии, оперативности и прозорливости полиции. Доля объективности в таком убеждении есть — большая или меньшая в зависимости от времени и страны. Но когда исчез человек и те, кто ищет, исполнены тревоги и нетерпения, подобное ощущение может быть абсолютно субъективным и, значит, несправедливым. Несправедливы, конечно, и мы в оценке действий итальянской полиции, того, как расследовала она — на наш взгляд, лениво и без должной проницательности дело об исчезновении Этторе Майораны. Она его вообще не расследовала, предоставив это занятие родственникам и ограничившись — как следует из "служебной записки" "участием" (а в известном смысле, как нетрудно вообразить, его симуляцией). Несправедливы и мы поскольку и мы тридцать лет спустя хотим "найти" Майорану, располагая совсем немногими документами — несколькими листками из досье, заведенного на него Генеральным управлением государственной полиции.

Листки эти заставляют нас вновь пережить тревогу, не терпение, разочарование скудоумием и бездействием полиции, все то, что пережили тогда — болезненней и драматичней — родные Этторе Майораны.

Но в них содержатся и доводы другой стороны — полиции. Объектом расследования — согласно официальной формулировке и, стало быть, объективно — являлось "исчезновение с целью самоубийства". Налицо были два письма семье и другу, — где ясно излагалась цель, а во втором письме также способ и час ее осуществления. И если в одиннадцать часов вечера 25 марта в Неаполитанском заливе этого не случилось, полиция по опыту и статистике склонна была заключить, что произошло это позже и в другом месте. Приняться выяснять, где и когда, значило бы просто терять время. Не требовалось ничего предотвращать, никого наказывать только найти труп. Решение такой задачи представляло важность для семьи: по-пиранделловски^6 с этим были сопряжены скорбная, с годами все более смиренная уверенность, похороны, некрологи, траурные одежды, установка надгробья, куда можно было бы приходить; ни для полиции, ни, как выражаются американцы, для широкого круга налогоплательщиков важности оно не представляло. И даже если допустить, что Этторе Майорана не покончил с собой, а скрылся, то и тогда речь шла бы о поисках безумца. В общем, не стоило "отвлекать" людей ради розыска трупа, который мог обнаружиться только случайно, или же безумца, который (как подсказывали опять же опыт и статистика) рано или поздно где-нибудь объявится, и о нем сообщат.

Что Майорана не умер или, будучи жив, не лишился рассудка, не знала и помыслить не могла не только полиция, но и никто другой. Данный случай оставлял две версии: смерть и безумие. И, допусти полиция существование какой-нибудь иной версии, примись она искать Этторе Майорану живого и, как принято выражаться, в здравом уме, в безрассудство впала бы она сама. Впрочем, в тот момент никакая полиция — и уж тем более итальянская — не заподозрила бы, что исчезновение Майораны — результат исполнения продуманного трезвого замысла, и никакая полиция не смогла бы ему помешать. Ведь это значило вступить в борьбу с умнейшим человеком, который решил исчезнуть и с математической точностью рассчитал, как этого достичь. Ферми^7 скажет: "Если бы Майорана, с его головой, задумал исчезнуть или устроить так, чтобы труп его не нашли, ему бы это наверняка удалось". Только один следователь согласился бы вступить в такого рода борьбу — шевалье С. — Огюст Дюпен из рассказа Эдгара По. Но полиция — какой она была, какая есть, какой не может не быть… Тут кстати вспомнить то, что Бергот в "Поисках" говорит о докторе Котаре и о медиках вообще: "Осел! Даже если предположить, что это не мешает быть хорошим врачом, в чем я, однако, сомневаюсь, то это мешает быть хорошим врачом художников, врачом людей интеллигентных… У интеллигентных людей болезнь на три четверти проистекает из их интеллигентности. Им, во всяком случае, требуется врач, разбирающийся в их болезни. А разве Котар может вас вылечить? Он установил, что вы плохо перевариваете соусы, что желудок у вас не в порядке, но он не установил, что вы читали Шекспира… Котар найдет у вас расширение желудка — для этого ему не надо осматривать вас, оно уже у него в глазах. Вы можете его увидеть — оно отражается у него в пенсне"8.

Остальное — молчание.

О том, что Муссолини, узнав о деле из "прошения" матери Этторе и письма Ферми, по их настоянию потребовал у Боккини папку с материалами расследования и на обложке чеканными буквами вывел "приказываю найти", а Боккини позже менее твердым почерком приписал "мертвые находятся, исчезнуть могут живые"; о том, что возникли домыслы о похищении или бегстве за границу; что делом заинтересовались секретные службы; что поиски велись необычайно активно, даже лихорадочно, — документальных свидетельств обо всем этом семья не имеет, кроме копии "прошения" синьоры Майораны и письма Ферми. Не исключено, что "прошение" какое-то впечатление на Муссолини произвело, чего никак нельзя предположить о письме Ферми.

Конец июля 1938 года. Четырнадцатого был опубликован "Расовый манифест"9. Ферми чувствовал себя неспокойно и уже подумывал об эмиграции. Режим же оказался по отношению к нему в затруднительном положении: как Меацца был "номер один" в футболе, так Ферми был "первым номером" в физике, к тому же членом Итальянской академии, причем самым молодым. Этот непростой вопрос требовалось решить, и можно представить, с каким облегчением была воспринята весть о том, что Ферми получил Нобеля (пренебрегши на церемонии римским приветствием[15]) и удрал в Соединенные Штаты. Таким образом, письмо Ферми было в тот момент некстати и могло возыметь противоположное действие. В том числе и из-за тона: так разговаривает специалист с человеком посторонним. "Без колебаний и без всякого преувеличения заявляю Вам, что из всех итальянских и иностранных ученых, с которыми мне довелось близко общаться, наибольшее впечатление глубиной своего ума произвел на меня Майорана. Способный как разрабатывать дерзкие гипотезы, так и весьма критически оценивать свою и чужую работу, опытнейший счетчик и прекрасный математик — никогда, впрочем, за завесой цифр и алгоритмов не теряющий из виду реальную суть физической проблемы, — Этторе Майорана в высшей степени наделен тем редким сочетанием качеств, которые обычно присущи теоретикам высокого класса…" Учитывая цель письма, скорее следовало бы выразиться так: "Вы прекрасно знаете, кто такой Этторе Майорана…" — поскольку ни у кого в Италии года 1938-го не возникло бы и тени подозрения, что Муссолини может чего-то не знать.

Легко вообразить короткий разговор, состоявшийся во время одного из ежедневных отчетов начальника полиции главе правительства. Муссолини, наверное, спросил о деле Майораны, о том, на какой стадии находится расследование. А Боккини, должно быть, ответил, что оно дошло до мертвой точки — как в том смысле, что полиция уже примирилась с невозможностью раскрыть это дело, так и в том, что и сам он, и вся полиция убеждены: Майораны нет в живых. Наверняка сообщил он и то, что за обычным расследованием — в ответ на заявление об исчезновении — по просьбе Джованни Джентиле последовало еще одно, более тщательное, проведенное политической полицией, чью тонкую педантичную работу дуче хорошо знал и ценил.

И если Муссолини этим не удовольствовался, если велел искать дальше, если он действительно написал "Приказываю найти", то такую резолюцию Боккини наверняка счел еще одним проявлением безумия, признаки которого он с нарастающим беспокойством отмечал с некоторых пор у дуче.

III

"Я родился в Катании 5 августа 1906 года. В 1923 году окончил классический лицей; затем — до начала прошлого года — регулярно посещал в Риме занятия по инженерному делу.

В 1928 году, желая заниматься чистой наукой, я добился перевода на физический факультет и в 1929 году под руководством Его Превосходительства^10 Энрико Ферми написал и защитил с отличием диплом по теоретической физике на тему "Квантовая теория радиоактивных ядер".

В последующие годы я свободно посещал Римский институт физики, следя за развитием науки и занимаясь разного рода теоретическими исследованиями. Все это время я пользовался мудрыми, вдохновляющими рекомендациями Его Превосходительства профессора Энрико Ферми".

Эта "справка об образовании" была составлена Этторе Майораной в 1932 году явно для бюрократического применения и, вполне возможно, прилагалась к направленной в Национальный совет по научным исследованиям просьбе выделить средства на поездку в Германию и Данию, совершить которую убедил Майорану Ферми. Обращают на себя внимание та отнюдь не порицаемая бюрократией небрежность, с которой он упоминает о своих исследованиях ("разного рода", пишет Майорана там, где другой бы подробно перечислил), и слова "свободно посещал", отчасти противоречащие утверждению о том, что он постоянно пользовался "мудрыми, вдохновляющими рекомендациями" Ферми. В этих нескольких строчках чувствуется какое-то принуждение, нажим: словно ему пришлось ответить на старания и просьбы друзей сделать то, что делали или чего ожидали от него другие, — в общем, неприспособленному человеку пришлось приспосабливаться.

Майорана посещал Институт физики на самом деле свободно, и Ферми им не руководил. Амальди^11 рассказывает: "Осенью 1927-го и в начале зимы 1927/28 года Эмилио Сегре^12 часто говорил в сложившемся за предыдущие месяцы новом окружении Ферми об исключительных способностях Этторе Майораны и одновременно убеждал Майорану последовать собственному примеру, отмечая, что физические исследования гораздо более инженерного дела соответствуют научным устремлениям Майораны и его способности мыслить отвлеченно. Майорана перешел на физический факультет после разговора с Ферми, подробности которого проливают свет на некоторые особенности характера Этторе Майораны. Когда он пришел в Институт физики на улице Панисперна, его проводили в кабинет Ферми, где находился в тот момент и Разетти^13. Именно тогда я увидел его впервые. Издали привлекали внимание его худоба и робкая, почти неуверенная походка; когда он подошел, оказалось, что у него черные как смоль волосы, смуглая кожа, чуть впалые щеки, очень живые, блестящие глаза — в общем, типичный сарацин" (судя по фотографиям, он походил на Джузеппе Антонио Борджезе^14, чью внешность тоже называли сарацинской). "Ферми тогда работал над статистической моделью, названной позже моделью Томаса — Ферми. Он и Майорана сразу же заговорили о ведущихся в институте исследованиях; Ферми описал модель в общих чертах и показал Майоране выдержки из своих недавних работ на эту тему — в частности, сводную таблицу числовых значений так называемого потенциала Ферми. Майорана выслушал с интересом, кое-что попросил разъяснить и ушел, мыслей и намерений своих никак не обнаружив. На следующий день около полудня он снова явился в институт, прошел прямо в кабинет Ферми и без лишних слов попросил сводку, которую видел накануне всего несколько мгновений. Получив ее, он вынул из кармана листок с аналогичной таблицей, рассчитанной им дома за истекшие сутки; насколько Сегре помнит, нелинейное уравнение второго порядка Томаса — Ферми он преобразовал в уравнение Риккати, которое затем интегрировал численно. Майорана сличил таблицы, убедился, что они полностью совпадают, и сказал, что сводка Ферми верна…" То есть он пришел проверить не правильность таблицы, рассчитанной им за последние двадцать четыре часа (притом, что часть времени он потратил на сон), а правильность той, на которую у Ферми ушло бог знает сколько дней. К тому же неизвестно, пришла ли ему в голову идея преобразовать уравнение Томаса — Ферми в уравнение Риккати невольно, сама собой, или ему еще пришлось над этим думать. Во всяком случае, выдержав испытание, Майорана перешел на физический факультет и стал приходить в институт на улице Панисперна, до защиты диплома регулярно, а потом — гораздо реже. Но отношения с Ферми, надо полагать, навсегда остались у него такими, какими сложились с первой встречи: он держался с ним не только на равных (Сегре скажет, что в Риме спорить с Ферми мог только Майорана), но и отчужденно, строптиво, относился к нему критически. Было в Ферми и членах его группы нечто чуждое Майоране, а то и просто внушавшее ему недоверие, которое доходило порой до резкого неприятия. Ферми, со своей стороны, не мог не испытывать перед Майораной некоторую неловкость. Состязания в сложнейших расчетах — Ферми выполнял их на логарифмической линейке, на доске или на листке бумаги, а Майорана — в уме, повернувшись к нему спиной, и, когда Ферми говорил "готово", Майорана называл результат — были на самом деле способом дать выход тайному, подсознательному противостоянию. Способ почти детский, но не стоит забывать: оба они были очень молоды.

Как все "хорошие", как все лучшие сицилийцы, Майорана не нуждался в том, чтобы примкнуть к какой-то группе, установить с ее членами тесные связи и стать среди них своим человеком (склонность к объединению в группы, в "cosca"15 присуща худшей части сицилийцев). К тому же между ним и группой "ребят с улицы Панисперна" было одно существенное различие: Ферми и "ребята" искали, он же просто находил. Они, занимаясь наукой, удовлетворяли свое желание, он — естественную потребность. Они любили науку и стремились ею овладеть — Майорана, возможно, не любя ее, как бы носил ее в себе. Ферми и его группа имели дело с некой внешней тайной, которую они стремились постичь, раскрыть, совлечь с нее покровы. У Майораны тайна была внутри, она являлась средоточием его существа, и бежать от нее значило бежать от жизни, из жизни. Жизнь рано развившихся гениев (каковым был Майорана) словно бы ограничена неким непреодолимым — временным или творческим пределом. Предел этот будто назначен заранее и незыблем. Вслед за тем, как достигнуты в том или ином виде деятельности законченность и совершенство, полностью разгадана загадка, найдена идеальная форма — то есть раскрыта некая тайна познания или, условно говоря, некий секрет красоты в науке, литературе или искусстве, — наступает смерть. А поскольку деятельность раннего гения — это его естество, его жизнь, а естество и жизнь его — это его ум, то он невольно знает, что ему суждено[16]. Занимаясь делом, он невольно чувствует это предупреждение, этот страх. Он ведет игру со временем своим временем, своим возрастом, — пытаясь обмануть его, задержать. Он стремится удлинить отмеренный ему срок, отдалить назначенный предел. Старается уклоняться от работы, которая, будучи завершенной, сама станет завершением. Завершением его жизни.

Пример Стендаля — это пример раннего развития, задержанного насколько было возможно. Тут даже двойная преждевременность, ибо и книги его опережают то время, когда они выходят в свет. Эту преждевременность Стендаль осознает. Той, другой, о которой он как бы предупрежден и которой боится, он всячески старается избежать. Теряет время. Симулирует желание сделать карьеру, добиться успеха в свете. Прячется. Маскируется. Занимается плагиатом или пишет под псевдонимами (впрочем, это противоположные проявления одного страха). И до какого-то момента в такой игре он преуспевает. Скажем, до трактата "О любви". Но когда он создает его, становится ясно, что шансов продолжить игру немного. Еще несколько лет сопротивления — и он вынужден за короткий срок написать "все". Откладывать больше нельзя, и говорить "я не я" уже ни к чему. Он еще делает это как бы по инерции; но назначение Анри Брюлара — вполне определенное: подвести Анри Бейля^16 к смерти таким, каким он был в пору между детством и молодостью, между Греноблем революционных лет и Миланом периода наполеоновской кампании, — то есть в то время, которое было отпущено ему для работы и которое он сумел отсрочить, задержать, избегая его до последней возможности. И именно эта непоследовательность, это раннее развитие, отложенное до зрелых лет, это сохраненное неприкосновенным и незамутненным, точно в пробирке, ядро жизни, этот возраст, который больше не может ждать и вторгается в иной возрастной этап, — все это и придает такую прелесть каждой стендалевской странице. Добавим, что очевидным признаком раннего развития Стендаля, его "подавленной" преждевременности служит для нас природа его ума (можно и наоборот: умность его природы) — точно такая же, как у других "ранних". Как у Джорджоне, Паскаля, Моцарта — если называть только самых известных. Математический склад ума, музыкальный. Ум счетчика[17].

Рядом со случаем Стендаля — противоположный, но наглядно доказывающий ту же истину случай Эвариста Галуа^17. И как Стендаль делает все возможное для отсрочки, так Галуа — двадцати лет от роду — в ночь перед дуэлью, которая, он "знает", станет для него роковой, — сроки опережает и лихорадочно излагает в письме своему другу Шевалье суть труда, который ему суждено было создать, который и есть его жизнь. Труд этот — теория групп подстановок.

Сам того не зная и не осознавая, Майорана, как и Стендаль, пытается не делать того, что он делать должен, чего не может не делать. Прямо и косвенно, своим примером и увещеваниями Ферми и "ребята с улицы Панисперна" принуждают его что-то делать. Но он делает это словно в шутку, словно на пари. Легко, иронично. Как человек, который на вечеринке в дружеской компании неожиданно начинает показывать фокусы, но, едва раздадутся аплодисменты, отходит в сторону, извиняясь и говоря, что это дело нехитрое, так сумел бы любой. Он смутно чувствует, что каждое открытие, каждая находка приближают конец, и, когда свершится "то" открытие, — полное раскрытие тайны, назначенное ему природой, — наступит смерть. Он сам и есть природа, как растение или пчела, с той разницей, что в его распоряжении своеобразное игровое поле, пусть незначительное, где он может попытаться природу обойти, перехитрить, может искать — пускай тщетно — лазейку, какую-то возможность бегства.

Практически все, кто знал его и близко с ним общался, а потом писал и говорил о нем, называют его "странным", "чудным". Такой он и был — чудак и чужак. Особенно для институтского окружения. Лаура Ферми рассказывает: "Характер у Майораны, однако, был странный: чрезвычайно робкий и замкнутый. Утром он ехал на трамвае в институт нахмуренный, погруженный в раздумья. Если его осеняла идея, решение какой-нибудь трудной проблемы или объяснение результатов эксперимента, казавшихся непостижимыми, он рылся в карманах, доставал карандаш и папиросную коробку, набрасывал на ней сложные формулы. Выйдя из трамвая, шел дальше, крайне сосредоточенный, опустив голову; черные растрепанные волосы падали ему на глаза. В институте он находил Ферми или Разетти и с папиросной коробкой в руках излагал им свою идею". Но едва только другие выражали одобрение, восхищение, начинали уговаривать его это опубликовать, как Майорана уходил в себя, бормотал, что все это ерунда, не стоило и разговор заводить, и, как только коробка пустела (а с десятком "мачедоний" он, заядлый курильщик, справлялся быстро), бросал ее — вместе с расчетами и теориями — в корзину. Такая участь постигла теорию устройства атомного ядра из нейтронов и протонов, придуманную и просчитанную Майораной до того, как ее впервые опубликовал Гейзенберг^18.

Не исключено (а при внимательном изучении его тетрадей как будто и подтверждается), что он был отчасти склонен к мистификации, к позе: может быть, его теории не рождались внезапно, и поражавшие коллег расчеты он делал не только в трамвае; возможно также, что расточение драгоценной влаги научных знаний на глазах у томящихся жаждой было для него просто забавой. Но если в том, что он и впрямь ее расточал, бросая в корзинку достойные Нобелевской премии теории, новизну и значимость которых он, несомненно, сознавал, что-то и может заставить нас заподозрить мистификацию, позу, то лишь тот способ, каким он это делал, но не причины. Причины были глубокие, смутные, жизненно важные. Связанные с инстинктом сохранения. С двойным его проявлением, можем сказать мы сегодня: направленным на себя самого и на человеческий род.

Этот случай — Майорана раньше, чем Гейзенберг, разрабатывает теорию строения атомного ядра и не только от-называется ее опубликовать, но и запрещает Ферми упомянуть о ней на Физическом конгрессе в Париже (разве что при одном — абсурдном — условии: если Ферми шутки ради припишет ее некоему итальянскому электротехнику, возможно даже из Римского университета, которого Майорана в грош не ставил и чье присутствие ожидалось на конгрессе), — этот случай представляется нам проявлением глубокого суперститио^19 — источника невроза, обратной стороной которого, как всякого невроза, являются как раз мистификация, театральность, шутка. И когда теория Гейзенберга получает признание и высокую оценку, Майорана не только не разделяет сожалений других физиков из Римского института по поводу того, что он вовремя эту теорию не опубликовал, но проникается к немецкому ученому чувством восхищения (обусловленного самосознанием Майораны) и благодарности (рожденной страхом). Гейзенберг ему — как незнакомый друг: человек, который, сам того не зная, не подозревая о существовании Майораны, как бы спас его от угрозы, избавил от жертвы.

Может быть, именно потому он легко уступает настояниям Ферми и едет в Германию, в Лейпциг. К Гейзенбергу.

IV

За несколько месяцев до отъезда Этторе в Германию для семейства Майорана завершилось наконец чудовищное судебное дело, вошедшее под их именем в анналы судопроизводства. Дело Майорана. Процесс Майорана. Чудовищным — на основании дошедших документов, речей обвинения и защиты — мы называем его потому, что нам кажется таковым не столько само преступление, сколько стечение обстоятельств и судебные хитросплетения, в результате которых явно безвинные люди восемь лет провели в заключении, на грани гибели и безумия.

Летом 1924 года единственное дитя зажиточного катанийца Антонио Амато погибает в своей колыбельке, где загорелись матрасик и сетка от комаров. Мысль о том, что совершено преступление, появляется лишь после осмотра обгорелых вещей: возникает подозрение, а затем и уверенность в том, что они были политы горючей жидкостью. Кто это сделал, выясняется сразу: шестнадцатилетняя горничная Кармела Гальярди. Что же толкнуло ее на столь ужасный шаг? Девушка объясняет: "Мать заставляла меня служить в доме Амато, а я хотела вернуться к семье Платаниа, я к ним привязалась, и они меня тоже любили". Объяснение — именно по причине своей убедительности — не убеждает. Чудовищное несоответствие между мотивировкой и поступком, типичное для "служаночьих", как назвал их один французский криминолог, преступлений, кажется подозрительным полиции, но в первую очередь — самому Амато. Несколько раньше ему пришлось судиться за раздел отцовского наследства со своими сестрами и их мужьями, и зятья — братья Джузеппе и Данте Майорана, юристы, люди влиятельные и уважаемые в городе и за его пределами, — с помощью законов принудили его возместить ту долю наследства, которой не могут лишить детей, даже если такова будет воля самого завещателя и которая так и называется — "обязательная доля". Дело вышло так: для полюбовного соглашения сестры — и, значит, зятья — просили, условно говоря, пять; брат, со своей стороны, предлагал один; прибегнув к закону, они получили — а брат был вынужден заплатить — семь. Таким образом, сестры и зятья, получив больше, чем просили, были удовлетворены. Злобу, зависть мог затаить Амато, которому пришлось платить. И без этого чувства, этой обиды явно не обошлось, если, скорбя по своему погибшему ужасной смертью малышу, он безрассудно обвинил сестер и зятьев, уверив следователей в том, что девушка могла действовать по чьему-то указу.

Заставить девчонку шестнадцати лет — не любимую родичами и даже пострадавшую по их вине, одинокую, растерянную, мучимую не столько угрызениями совести, сколько стыдом за содеянное, — признаться, что она выполняла чей-то приказ, оказалось нетрудно. Подсказанная ей в ходе допросов мысль, что наличие вдохновителя преступления смягчит или вообще сведет на нет ее вину, а также жажда отомстить родне (матери, которая заставляла ее служить у Амато и в случае протеста била; пытавшемуся изнасиловать ее брату; бездельничающей дома сестре, помолвленной с парнем, в которого Кармела была влюблена и который проявлял к ней определенный интерес) привели к тому, что она принялась обвинять. И первым назвала Розарио Шотти, жениха сестры, — чтобы и он попал в тюрьму и разлучился с сестрой. Это Шотти, сказала она, дал ей бутылку с горючей жидкостью и велел обрызгать колыбельку. А брат и мать принудили ее подчиниться.

Но тем, кто вел следствие, этого было мало. Прекрасно, задание дал ей Шотти, он вручил ей бутылку (четвертьлитровую, из белого стекла, наполненную, судя по запаху, керосином). А кто поручил это Шотти, если оснований желать ребенку смерти сам он не имел?

Отовсюду до нее доносится фамилия Майорана. Но который из двух зятьев, Джузеппе или Данте? Проходят дни, наверное, даже месяцы, а девушка все колеблется. Затем выбор падает на Данте.

Арестован Шотти. Арестованы Джованни Гальярди, брат Кармелы, и ее мать Мария Пеллегрино. Они все отрицают. Отчаянно продолжают отрицать. А пока они не сознаются, Данте Майорану арестовать нельзя.

Идут месяцы, годы. Названные трое заводят в тюрьме друзей, находят советчиков. Советчиков небескорыстных, раз защита Майораны недвусмысленно обвинила Амато в том, что при посредстве катанийских уголовников он кое-кого в карцере без труда подкупил. Поддавшись уговорам, Шотти, Гальярди и Пеллегрино обвинения девушки согласились признать. И вот накануне грозившего им каторгой суда они заявляют, что виновны, и принимаются называть сообщников, подстрекателей, подлинных вдохновителей преступления. Длинная цепь имен. Первое звено — Данте и Сара Майорана. По словам Шотти, они не только поручили ему совершить преступление, но и передали бутылку с горючей жидкостью — зеленоватую, наполненную бензином. Каким образом, перейдя в руки Кармелы, бутылка побелела и запахла керосином и как это совместить с тем, что экспертиза по остаткам обгоревших вещей установила факт использования при поджоге денатурированного спирта, — этим так и не заинтересовались ни полиция, ни судебное следствие.

И тут следует признать, что — хоть и небескорыстно — арестанты-законники, убедившие Шотти, Гальярди и Пеллегрино оболгать себя и других, дали им на самом деле — если отвлечься от моральных соображений и говорить лишь о технической стороне дела — тот единственный совет, который помогал разрешить их безнадежную ситуацию. Связанные по рукам и ногам обвинениями девушки (которые были сочтены вдвойне правдивыми в силу принятых в судопроизводстве представлений о том, что несовершеннолетние — особенно дети — говорят только правду и что обвиняемый или свидетель солжет скорей при первой даче показаний, нежели потом), они могли спасти себя, лишь обвиняя других, называя своими сообщниками как можно больше людей — сверх всякой мыслимой меры, до явной нелепости. Только доведенный до абсурда процесс — гигантский воздушный шар — мог возвратиться на почву здравого смысла и истины.

Так и произошло. С 4 апреля по 13 июля 1932 года, когда Данте и Сара Майорана провели в тюрьме уже три года, а остальные — восемь (причем Джованни Гальярди сошел с ума), флорентийский суд присяжных наконец вновь занимался тем, что во всей этой истории было истинным, — жалкой (и жалость внушающей) истиной "служаночьего преступления". Безудержно рыдая, уже взрослая Кармела Гальярди спустя восемь лет вторично призналась: "Виновата я одна". И только ее слезы, ее чувство вины напомнили, что все эти хитросплетения ненависти, лжи, отчаяния возникли вокруг гибели в загоревшейся колыбельке маленького Чиччуццу Амато.

Лаура Ферми пишет: ''Майорана продолжал время от времени посещать Римский институт и в свойственной ему манере работать там до тех пор, пока не уехал в 1933 году на несколько месяцев в Германию. После возвращения он перестал играть в жизни института прежнюю роль и даже стал избегать встреч со старыми товарищами. На перемены в его характере, несомненно, повлияла постигшая семейство Майорана трагедия. Грудной младенец, двоюродный брат Этторе, погиб в непостижимо как загоревшейся колыбельке. Пошли разговоры о преступлении. Обвинение пало на человека, который приходился младенцу и Этторе дядей. Этторе взялся доказать дядину невиновность. Он сам весьма решительно занялся процессом, вел переговоры с адвокатами, вникал в подробности дела. Дядя был оправдан; но напряжение, постоянное беспокойство, пережитое в ходе процесса волнение не могли не сказываться еще долго на таком чувствительном человеке, как Майорана".

Воспоминания неточны. Этторе Майорана и младенец в родстве отнюдь не состояли. Причины возгорания непостижимыми не были. Совсем молодой Этторе не взял и, учитывая устройство сицилийской семьи, не мог взять на себя роль следователя, координатора, руководителя коллегии защитников. Наверняка он "обдумывал" (это слово он часто употребляет в письмах, когда речь идет о преодолении какой-нибудь трудности) данную проблему, но именно оттого, что поставил ее перед собой как проблему, он, надо полагать, переживал происходившее более отстраненно, с меньшим беспокойством, чем другие члены семьи. Совершенно невероятно, чтобы его выводы и найденное им решение использовали защитники. Почти все они принадлежали к цвету адвокатуры — за исключением секретаря фашистской партии Роберто Фариначчи, чью профессиональную несостоятельность, однако, с лихвой компенсировал страх, внушаемый им как политической фигурой, — и можно представить себе, сколь равнодушно или даже презрительно отнеслись бы они к любому суждению "профана".

Обращает на себя внимание и то, что Лаура Ферми затрудняется указать, когда именно случилось несчастье: до поездки Этторе в Германию или после. Но именно потому, что все закончилось раньше, мы можем утверждать, основываясь не только на свидетельствах родни, но и на его собственных письмах из Германии, что происшествие, так долго доставлявшее страдания и тревоги всей семье, не оставило в душе Этторе Майораны — как склонны думать наряду с Лаурой Ферми те, кто близко знал его по Римскому институту, — следов смятения и утраты равновесия. "По мнению некоторых друзей, — пишет Эдоардо Амальди, — этот случай определил последующее отношение Этторе к жизни, однако хорошо помнящие, каким он был в тот период, братья решительнейшим образом это исключают", из чего следует, что и он, Амальди, — один из немногих, кто бывал у Майораны после его возвращения из Лейпцига, — не может, основываясь лишь на своих воспоминаниях, с уверенностью сказать, было ли происшедшее причиной того, что его друг стал более дерзок и нелюдим.

Искушение предположить, что эти неточности, эта неуверенность имеют под собой глубокую основу и играют определенную роль, довольно сильно. Те, кто был близок к Майоране, не допускают мысли, что в той области науки, которой он занимался, "носителем" которой выступал, он мог увидеть (предвидеть, провидеть) нечто ужасное, страшное, некую картину огня и смерти; но то, что сознательно, исходя из наличных данных, они признать отказываются и решительно отрицают, выступает на поверхность благодаря ляпсусу памяти, самому настоящему qui pro quo^20, неосознанной подмене. Так они невольно устанавливают некую связь между Этторе Майораной и зрелищем, которое отдаленно напоминает "то, другое" и может восприниматься как его своеобразный символ, эмблема.

Объятая огнем колыбель. Это зрелище, если употребить выражение из области ядерной физики, имеющее прямое отношение к изысканиям Майораны, обладает чрезвычайной "обменной силой". И не только для тех, кто был причастен к развитию ядерных исследований и отмечен этой причастностью, но и для всех, кто так или иначе соприкоснулся с жизнью Этторе Майораны, с тайной его исчезновения.

V

Мы полагаем, что встреча с Гейзенбергом стала самой значительной, самой важной из всех, какие были в жизни Майораны, и еще более в человеческом, нежели в научном плане. Понятно, мы имеем в виду лишь документально подтвержденные события его жизни и склонны допустить, что среди неизвестных нам встреч была еще более важная.

В Лейпциг он приезжает 20 января 1933 года. Красотой город не отличается, но Майоране достаточно нанести визит в Институт физики, чтобы найти его симпатичным. Двадцать второго он пишет матери: "В Институте физики меня приняли очень сердечно. Со мной долго беседовал Гейзенберг — человек необычайно любезный и приятный". (В том же письме он сообщает о "веселеньком местоположении" института — "между кладбищем и сумасшедшим домом".) 14 февраля, снова матери: "С Гейзенбергом у меня отношения прекрасные". А 18-го числа того же месяца — отцу: "Я написал статью о строении атомного ядра, которая Гейзенбергу очень понравилась, хотя в ней и содержатся некоторые поправки к его теории". Через несколько дней, матери: "На последнем коллоквиуме — еженедельном собрании, в котором участвует около сотни физиков, математиков, химиков и т. д" — Гейзенберг говорил о теории ядра и разрекламировал выполненную мною здесь работу. Мы с ним довольно сблизились после целого ряда научных дискуссий и нескольких партий в шахматы. Возможность поиграть бывает на вечерних приемах, которые он устраивает по вторникам для профессоров и студентов Института теоретической физики". Американский физик Феенберг^21, также гостивший в то время в Лейпцигском институте, припомнил, беседуя с Амальди, семинар по ядерным силам, на котором Гейзенберг говорил о вкладе Майораны в исследование данной проблемы. Гейзенберг сказал тогда, что Майорана присутствует в зале, и пригласил его выступить. Майорана, разумеется, отказался: наедине с Гейзенбергом — дело одно, но перед сотней человек… Возможно, это и был тот самый "коллоквиум", о котором он написал отцу, умолчав о своем отказе выступить, чего отец, конечно, не одобрил бы. Что касается шахмат, тут Майорана был чемпионом с детства: сообщение о семилетием шахматисте находим в хронике катанийской газеты.

Гейзенберга он поминает почти в каждом письме. 28 февраля сообщает отцу, что до отъезда в Копенгаген должен побыть еще два-три дня в Лейпциге — нужно "поболтать" с Гейзенбергом. "Его общество ничем не заменимо, и я хочу воспользоваться тем, что он здесь". Слово "поболтать" вновь появляется в письме, написанном три месяца спустя: Гейзенберг, пишет он, "любит слушать мою болтовню и терпеливо учит меня немецкому". Слова "поболтать", "болтовня" он употребляет, на наш взгляд, с двоякой целью: дабы умалить, принизить значение обсуждаемых с Гейзенбергом тем (он постоянно так поступает, когда речь идет о науке, и это значит, что думает он как раз наоборот) и, возможно, чтобы показать родным, как изменились в Лейпциге его поведение, его характер. Он, молчаливый и несговорчивый, в Лейпциге с Гейзенбергом "болтает" — и притом любезно. Но — только с Гейзенбергом, раз датский физик Розенфельд, также находившийся в те месяцы в Лейпциге, вспоминал, что слышал голос Майораны лишь однажды и тот произнес всего несколько слов.

Если бы он говорил с Гейзенбергом о литературе или экономических проблемах, о морских сражениях или о шахматной игре — о том, что его увлекало и о чем он часто размышлял, — это не была бы "болтовня". Разговор шел, безусловно, о ядерной физике. Но столь же несомненно, что вел он его по существу иначе, чем мог бы (но явно не хотел) говорить на эти темы с Ферми или Бором^22, с физиками из Лейпцигского или Римского институтов. Идеальным способом общения с другими физиками был для него тот, который он практиковал сначала в Римском институте, а затем в Лейпцигском с американцем Феенбергом: Майорана не говорил по-английски, а Феенберг — по-итальянски, но они все время были вместе, работали за одним столом и общались, как вспоминал Амальди, "время от времени показывая друг другу написанные на бумаге формулы". Его отношения с Гейзенбергом были совсем иными. И причина этого нам видится в том, что проблемы физики, собственные исследования существовали для Гейзенберга лишь в широком драматическом контексте всех прочих проблем. Выражаясь банально, он был философом.

Тот, кто хотя бы в общих чертах (сразу оговоримся: как и мы) знает историю создания атомной бомбы, без труда может констатировать удручающий факт: свободно, как свободные люди вели себя те ученые, которые по объективным условиям таковыми не были; те же, кто объективно находился на свободе, вели себя как рабы и были рабами. Свободными оказались те, кто не создал бомбы. Рабами — те, кто ее создал. И не потому, что одни это сделали, а другие — нет: тогда все сводилось бы к наличию или отсутствию практических возможностей, но главным образом потому, что рабы были исполнены беспокойства, страха, тревоги, а свободные без колебаний и даже с некоторой радостью выдвинули идею, разработали ее, довели свое изобретение до полной готовности и, не ставя никаких условий, не требуя обязательств (более чем вероятное нарушение которых хотя бы уменьшило их ответственность), передали бомбу политикам и военным. А что рабы вручили бы ее Гитлеру, бесстрастному, жестокому безумцу-диктатору, а свободные отдали Трумэну — человеку "здравомыслящему", олицетворению "здравого смысла" американской демократии, — значения не имеет, коль скоро Гитлер принял бы точно такое же решение, как Трумэн: взорвать имеющиеся бомбы над вражескими городами, тщательно, "на научной основе" отобранными из тех, что находятся в пределах достижимости и, по расчетам, могут быть уничтожены полностью (среди "пожеланий" ученых были такие: в качестве цели следует выбрать плотно застроенную зону радиусом в милю со значительной долей деревянных построек, прежде бомбардировкам не подвергавшуюся, — так, чтобы можно было с максимальной точностью проконтролировать действие первой и последней…)[18].

Среди тех, кто мог бы сделать для Гитлера атомную бомбу, предпочтение отдавалось, безусловно, Вернеру Гейзенбергу. Физики, делавшие бомбу в Америке, были одержимы идеей, что работает над нею и он, и один из них, отряженный вслед за авангардом американской армии для охоты на немецких физиков, воображая, что где Гейзенберг, там непременно и завод по производству атомной бомбы, в поисках его лихорадочно прочесывал германскую территорию по мере занятия ее союзниками. Но Гейзенберг не только не начинал разрабатывать проект создания атомной бомбы (не будем обсуждать, смог бы он создать ее или нет: спроектировать, безусловно, мог), но всю войну мучительно опасался, что она будет создана другими, на той стороне. К несчастью, опасение не было беспочвенным. И он пытался — пускай неумело — дать знать тем, другим, что он и оставшиеся в Германии физики делать бомбу не намерены и не в состоянии; неумело — потому, что счел возможным использовать как посредника своего учителя, датского физика Бора. Но Бор еще в 1933 году слыл впавшим в детство; об этом пишет Этторе Майорана отцу, а потом матери, сначала из Лейпцига, до знакомства с Бором и, стало быть, основываясь на словах Гейзенберга или кого-то из его окружения, а потом из Копенгагена, уже после встречи: "Первого марта отправляюсь в Копенгаген к Бору — главному творцу лежащих в основе современной физики идей; он постарел и заметно впал в детство…"; "Бор дней на десять уехал. Сейчас он отдыхает с Гейзенбергом в горах. Вот уже два года он упорно обдумывает одну проблему и в последнее время стал выказывать явные признаки усталости". Можно представить себе, как обстояло дело семь лет спустя, в 1940 году. Бор понял нечто противоположное тому, о чем Гейзенберг со всей осторожностью хотел известить работавших в Соединенных Штатах коллег[19].

Так или иначе, будь мир более гуманным, более внимательным и правильно выбирающим себе ценности и мифы, Гейзенберг был бы удостоен более высокой, особой оценки в сравнении с другими, кто работал в те же годы в области ядерной физики, — с учеными, которые бомбу создали, вручили, с радостью встретили известие о ее применении и только потом (да и то не все) почувствовали растерянность и угрызения совести.

VI

В Германии по настоянию Гейзенберга Майорана опубликовал упомянутую им в одном из писем работу по теории ядра. Больше не сделал ничего. И изучать ему, кроме немецкого языка, было нечего.

То, что происходит в те месяцы в Германии — приход к власти Гитлера, принятие расистских и антисемитских законов, катастрофическое положение в экономике, благоприятствующее нацизму безразличие людей, — он воспринимает вроде бы как бесстрастный наблюдатель. Если и позволяет себе выносить суждение, то восхищается Германией в целом, ее мощью. Конечно, на него, двадцатишестилетнего, выросшего в атмосфере фашизма и насаждаемых им иллюзий, не может не оказывать влияния то, что говорят об Италии Гитлер и немецкие газеты — а они отзываются восторженно о фашизме, о Муссолини, об успехах страны. Но оснований назвать Майорану, как делает кое-кто, поклонником нацизма это отнюдь не дает. Идет 1933 год. Антифашиста в Италии можно встретить только в карцере. Четырьмя годами раньше состоялось "примирение" государства и церкви: католики освободились от сомнений насчет фашизма, и епископы освящали фашистские значки, а Муссолини объявляли "человеком, посланным Провидением". Год назад в почетном карауле на выставке к десятилетию "фашистской революции" стоял сам Пиранделло. Маркони возглавлял Итальянскую Королевскую академию, созданную по инициативе Муссолини. Д'Аннунцио^23 (единственный, кто в столь печальной ситуации развлекался и позволял себе в поведении двусмысленную небрежность) продолжал направлять Муссолини дружеские послания. Писатели, в антифашистском настрое которых потом, когда война была проиграна и фашизм пал, не смел усомниться никто, слагали режиму и дуче гимны (и вроде бы один во время войны в Испании дописался до того, что назвал расстрел республиканцев франкистами "бодрящим удовольствием").

Самый популярный у молодежи поэт в каждом издании своих книг возобновлял посвящение Бенито Муссолини — человеку, в 1919 году "заглянувшему в его сердце". Что итальянцы первые в вооружении, в футболе и в физике — твердо знали все. Весь мир восхищался достижениями итальянской авиации. Литературоведы академического толка и бойкие критики превозносили прозу Муссолини. Когда дуче выступал с речью, Римская площадь Венеции отзывалась грохотом единодушного одобрения, эхо которого доносилось из дворцов и из хижин. Советская Россия принимала участие в Венецианских кинофестивалях… И мы должны именно от Этторе Майораны — далекого от политики, насколько в ту пору было возможно, замкнутого, погруженного в свои мысли — требовать, чтобы он резко отверг фашизм, сурово осудил зарождающийся нацизм?

Следует также учесть, что письма из-за границы часто, если не регулярно, вскрывались и прочитывались; когда в них обнаруживалось что-либо противное фашизму или дающее повод для такого истолкования, их задерживали или снимали с них копию, и, если беда не приходила сразу, они хранились в досье политической полиции до лучших времен — до появления у полиции возможности устроить более хитроумную западню. И всякий сколько-нибудь наблюдательный и прозорливый человек знал это и примирялся с обстоятельствами, притом большинство — без возмущения, воспринимая такое положение как норму, при которой отсутствие законности компенсируется заботой о защите национальной безопасности, общественного спокойствия и так далее. А членов семейства Майорана едва миновавшая беда (в которой политика наверняка свою роль сыграла — судя по тому, что не знавшие удержу в идиотских расследованиях полиция и магистратура были уверены как минимум в том, что не творят ничего не угодного режиму; в качестве противоядия, контрмеры в коллегию защиты и был включен Фариначчи) сделала, надо думать, особенно осторожными; к тому же они все еще чувствовали себя под надзором, под пристальным наблюдением. В общем, если бы Этторе и относился к фашизму с неприязнью, если бы нацизм его и возмущал, элементарная осторожность требовала, чтобы в письмах он ограничивался простым изложением фактов. Вот как, например, описывает он матери нацистскую "революцию": "Лейпциг, в большинстве своем социал-демократический, принял революцию легко. По центру и окраинам часто движутся шествия националистов — в тишине, но с довольно воинственным видом. Коричневую униформу встретишь нечасто, а вот свастика видна повсюду. Арийское большинство очень радо преследованию евреев. Когда их всех уволят, в государственных органах управления и в руководстве многих частных учреждений откроется множество вакансий, поэтому антисемитская кампания так популярна.

В Берлине больше половины прокуроров были евреи. Треть из них уволена, прочие оставлены потому, что в 14-м году они уже состояли в этих должностях и участвовали в сражениях. В университетских кругах окончательная чистка будет проведена в течение октября. Немецкий национализм заключается в основном в расовой гордости. Всем школьным преподавателям рекомендовано превозносить вклад в цивилизацию нордической расы, и еврейский конфликт объясняется скорее расовыми различиями, нежели необходимостью подавить вредные для общества умонастроения. На самом деле от общественной жизни отстраняют в большом количестве не только евреев, но и коммунистов, и вообще противников режима. В целом деятельность правительства отвечает исторической необходимости освободить место для нового поколения, рискующего быть удушенным экономическим застоем"[20].

Картина нарисована без тени энтузиазма. Бесстрастие — на наш взгляд, намеренное — придает ей даже какую-то мрачность, которую мы напрасно стали бы искать в других свидетельствах той поры (конечно, за исключением свидетельств открытых противников нацизма). Что касается признания исторической необходимости, которой отвечала политика нацизма, он мог написать так и из предосторожности, и по убеждению. Но если даже по убеждению, то вряд ли стоит возмущаться: кроме того, что это признание не содержит нравственной оценки, оно еще и отражает распространенную как ныне, так и тогда разновидность историзма, в соответствии с которой политика оправданна, если она проводится с согласия масс. Массы не дадут собой манипулировать, говорят сегодня молодые революционеры: странно, что так думают те, для кого нацифашизм — исторический опыт, счет за который оплачен и которому вынесен приговор, а что так думал двадцатишестилетний молодой человек в 1933 году, не удивительно вовсе.

Но на этой подробности — на впечатлениях Майораны от нацизма — останавливаться было не обязательно. Для такого человека, как Майорана, не столь уж важно, позволил он обмануть себя нацистской пропаганде или нет. Так или иначе, это был бы обман. Но он не позволил — во всяком случае, не настолько, как, если верить в их искренность, дали обмануть себя другие — более осведомленные, более зрелые.

VII

В Рим он возвращается из Германии в первых числах августа. Перед отъездом из Лейпцига обменивается с матерью письмами по поводу того, что дома он окажется один, так как вся семья уезжает в Аббацию^24. Мать беспокоится о нем, пишет, что вернется в Рим, пытаясь склонить его таким образом приехать к ним в Аббацию. Он не уступает: "Ты только попусту меня расстроишь, если отправишься в такую дальнюю и утомительную дорогу без всякой цели и основания. Менять свои планы из страха, что ты исполнишь эту бессмысленную угрозу, я не собираюсь". "Культ мамы" ему явно не присущ (и это следовало бы учесть тому, кто захотел бы подвергнуть его банальному психоанализу). Заботливый, любящий, тревожащийся обо всех родных и особенно о матери, в своих решениях — и по вопросам первостепенной важности, и по менее существенным — он непоколебим.

Итак, он приезжает из Лейпцига — возможно, с конкретным планом работы, но, безусловно, с мечтой об одиночестве. И с момента возвращения в Рим, с того августа, когда он, конечно, сумел остаться один в доме, сумел вести себя так, словно и в городе больше — никого, он будет делать все возможное, чтобы жить, как пиранделловский "одинокий человек".

Четыре года — слета 1933-го по лето 1937-го — он редко выходит из дому и еще реже появляется в Институте физики. Потом перестает бывать там вообще. Амальди, Сегре и Джентиле (Джованни-младший, сын философа) иногда его навещают, пытаясь, по словам Амальди, "вернуть к нормальной жизни". Ферми не пришел ни разу, и это показывает, что их отношения либо никогда не были дружескими, либо перестали таковыми быть.

Разговоров о физике Майорана тщательно избегал. Говорил о флотах и морских сражениях, о медицине, философии. "Его интерес к философским вопросам, который всегда был велик, заметно возрос". Но его нежелание говорить о физике свидетельствует как раз о том, что заниматься ею он не бросил — наоборот, был ею одержим. "Однако никому из нас, — пишет Амальди, — так и не удалось узнать, продолжал ли он заниматься теоретической физикой; думаю — да, но доказательств у меня нет".

Работал он много, по словам Амальди, "невероятное количество часов в день". Над чем, если из известных нам его работ в этот период созданы лишь "Теория симметрии электрона и позитрона", опубликованная в 1937 году, и очерк "Роль статистических законов в физике и общественных науках", вышедший через четыре года после его исчезновения? Те, кто считает, что физикой он больше не занимался, возможно, и правы; но с такой же вероятностью могут быть правы те, кто думает как раз наоборот. Писал он часами, по многу часов днем и ночью, будь то на темы физики или философии, но факт тот, что от всего им написанного остались лишь две короткие работы. Несомненно, он уничтожил все задолго до своего исчезновения, случайно или намеренно оставив очерк, который Джованни Джентиле-младший опубликует в номере журнала "Scientia" за февраль-март 1942 года. Окончание этого очерка у нас, обладающих весьма скудными познаниями в физике и еще меньшими — в общественных науках, вызывает глубокое волнение: "Регистрация распада радиоактивного атома автоматическим счетчиком может сопровождаться при соответствующем усилении механическим действием. Это позволяет в лабораторных условиях подготовить доступную наблюдению сложную цепь явлений, порождаемую случайным распадом одного радиоактивного атома. Со строго научной точки зрения не исключена возможность того, что столь же простой, незаметный и непредсказуемый жизненный факт повлечет за собой существенные процессы в человеческом обществе. Если наши соображения верны, то роль статистических законов в общественных науках тем самым возрастает: они должны не только эмпирически определять результат совокупного действия множества неизвестных причин, но главным образом непосредственно и конкретно свидетельствовать о процессах реальной действительности. Истолкование этих свидетельств требует особого искусства, без которого невозможно овладеть искусством управления". Глубокое волнение, сказали мы, точнее — беспокойство и страх. Машинально мы принялись придавать этим фразам стихотворную форму, членить их на ритмически соотносимые отрезки и размещать на листке в виде строф. Странная, бессмысленная затея, скажет кто-то; но, поступая так, мы ощутили, как беспокойство и страх нарастают. Попробуйте и вы, если хотите: вы увидите перед собой огромную эпиграмму. (Говоря это, мы имеем в виду краткость и емкость данного поэтического жанра, но, возможно, и его насмешливость, ироничность.)

Сестра Этторе Мария вспоминает, что в те годы он часто говорил: "физика на неправильном пути" или (точно она не помнит) "физики на неправильном пути", и, безусловно, это не относилось к исследовательской деятельности как таковой, к проверенным опытным путем или подвергающимся проверке результатам научных изысканий. Может быть, это относилось к жизни и смерти, может быть, он хотел выразить то, что будто бы сказал немецкий физик Отто Ган^25, когда в начале 1939 года заговорили о высвобождении атомной энергии: "Но не может быть на то божьей воли!"

Остановимся на том, что нам известно по достоверным, единодушным свидетельствам: Этторе Майорана в те годы ведет себя как человек "испуганный". Определить характер этого "испуга" помогают стихи Элиота^26 и Монтале^27, уяснить его психологические мотивировки — персонажи Бранкати. Понятно, мы имеем в виду второстепенных героев этого автора — таких, как Эрменеджильдо Фазанаро в "Красавчике Антонио", — одержимых страхом перед тем "человеческим распадом", высвобождением таящейся в человеке энергии зла, которое совершается в 1939–1945 годах у них на глазах; но в первую очередь приходит на память главный герой рассказа "Клоп" — благодаря приводимой Амальди подробности: Майорана отпустил себе волосы "ненормальной длины" (в таком случае не связано ли нормальное по нынешним временам отращивание волос с тем, что "страх" распространился, овладел множеством людей?), так что один из его друзей, "несмотря на его протесты, прислал к нему на дом парикмахера".

Нервное истощение, говорят в один голос свидетели (подобное мнение разделяли также семейные врачи), и, не будь этого щадящего "современного" эвфемизма, некоторые употребили бы слово "безумие". Но нервное истощение или безумие — не проходной двор: захотел — вошел, захотел — вышел. Майорана же обнаруживает способность по своей воле возвращаться к тому, что Амальди называет "нормальной жизнью". И вести себя так побуждает его, на наш взгляд, "нормальное" желание сделать назло, внезапно проявившееся резкое расхождение с Ферми и с "ребятами с улицы Панисперна" — теперь уже профессорами, со всеми теми переменами во внутренних стратегии и тактике, а также бытовых привычках, которые проистекают в Италии (да и не только здесь) из профессорского статуса и участия в академической жизни. К сожалению, приходится сказать, что версия "нормализации" Этторе Майораны, выдвинутая академическими кругами, — будто бы участвовать в конкурсе на должность профессора кафедры теоретической физики убедили его именно Ферми и прочие друзья — является в известной степени мистификацией. На самом деле при объявлении конкурса на замещение трех профессорских постов ставка делалась не на участие Майораны, а на его отсутствие; решение участвовать возникло у Майораны, на наш взгляд, внезапно, из желания спутать строившиеся за его спиной планы, где ему не отводилось никакой роли. Наивно нарушая своеобразный заговор молчания, Лаура Ферми рассказывает, как все происходило на самом деле. Тройка победителей была, как обычно, преспокойно определена еще до окончания конкурса; они шли в следующем порядке: Джанкарло Вик — первый, Джулио Рака — второй, Джованни Джентиле-младший — третий. "Для рассмотрения квалификации кандидатов была образована комиссия, в состав которой входил и Ферми. Но тут произошло нечто непредвиденное, сделавшее напрасными все предварительные расчеты: неожиданно, ни с кем не посоветовавшись, свою кандидатуру выставил Майорана. Чем это грозило, было вполне очевидно: он прошел бы первым, а Джованнино Джентиле в тройку бы не попал". Ввиду такой опасности философ Джованни Джентиле обнаружил энергию и предприимчивость под стать этакому папаше семейства откуда-нибудь из-под Кастельветрано: под его нажимом министр национального образования отдал указание временно конкурс прекратить; он был продолжен после изящного устранения из числа соискателей Этторе Майораны, утвержденного профессором кафедры теоретической физики Неаполитанского университета за "общепризнанные заслуги" на основании закона, принятого когда-то министром Казати и вновь введенного в силу фашистским режимом в 1935 году. Так все уладилось. А Майорана, участвовавший в конкурсе только затем, чтобы язвительно подшутить над коллегами, был вынужден на самом деле вернуться к нормальной жизни. Коллеги же после его исчезновения решили, что он сбежал в панике, в шоке от того, что приходится преподавать, общаться с людьми.

Иначе говоря, получил поделом.

VIII

Таким образом, из самолюбия, из желания досадить другим он привел в действие систему, пленником которой стал сам. Безусловно, он ощущал себя теперь в западне — в западне "нормальной жизни", принуждавшей его двигаться вперед, публиковаться, держаться на уровне тех "общепризнанных заслуг", за которые он получил профессорскую должность, — в общем, регулярно и непрерывно заниматься тем, от чего он всегда уклонялся и чего в последние годы решительно, словно выполняя данный зарок, избегал. Теперь ему приходилось работать на равных с Ферми.

Конечно, он испытывал затруднения, связанные с необходимостью преподавать — читать лекции, общаться, быть на виду. Но, судя по письмам к родным, по воспоминаниям сестры и тех, кто в тот период мог близко его наблюдать, преподавание не так уж его тяготило. Курс его лекций слушали немногие — это наверняка облегчало ему задачу; один человек — внимательно, с интересом, что должно было его ободрять.

В эти первые три месяца 1938 года вся его жизнь в Неаполе проходит между гостиницей и Институтом физики. После лекций подолгу беседует о физике с директором института Каррелли. И хотя он воздерживался не только от прямых высказываний, но и от намеков, у Каррелли сложилось впечатление, что он работал над чем-то "очень важным, о чем не хотел говорить".

Иногда он в одиночку прогуливался по набережной, подыскивая пансион, чтобы переехать туда из гостиницы. Странно: хотя он, по его словам, располагал "хорошими адресами", а 22 января сообщил матери о своем скором переезде, похоже, пансион найти он не смог, если перебрался в феврале из "Терминуса" в другую гостиницу, "Болонья", — почище и поудобнее. И тут у нас возникает первое сомнение, первое подозрение: что как раз в январе пансион он нашел и с тех пор, готовясь исчезнуть, использовал его наряду с гостиницей для какой-то двойной жизни. Ибо исчезновение его представляется нам результатом исполнения тщательно рассчитанного смелого замысла — вроде того, который позволил Филиппо Брунеллески^28 посмеяться над Грассо-плотником^29 — одной из тех легких, воздушных конструкций, которые могли бы рухнуть из-за пустяка, но держатся именно потому, что всякий "пустяк" учтен. Конечно, и неожиданные, непредвиденные обстоятельства играют свою роль: в данном случае для того, чтобы ход вполне удался, мало было расчета, опыта и неослабного внимания, требовавшихся от синьора Филиппо при сооружении купола Санта Мария дель Фьоре; должна была благоволить фортуна — как во всех делах, где случайность может стать роковой. Брунеллески фортуна не изменила. Цинично вроде бы утверждать, что, вероятно, не изменила она и Этторе Майоране; но, уйдя из жизни или оставшись в живых, покончив с собой или бежав, он желал исчезнуть, и невмешательство тех случайностей, которые помогли бы его найти, следует поэтому расценивать как знак благосклонности фортуны.

Однако — по порядку. Стоит заметить, что при двух лекциях в неделю, читавшихся им в университете, вовсе не обязательно все время находиться в Неаполе, имея дом в Риме. Конечно, ему нравилась гостиничная жизнь — более независимая, чем он мог бы вести в семье. К тому же в его неаполитанских письмах — особенно в последнем — по сравнению с присланными из Германии ощутимо определенное отчуждение, отдаление от домашних. Может быть, в удовлетворении родных тем, что он вновь — или наконец — стал "нормальным", в их гордости тем исключительным признанием, которое выразилось в утверждении его профессором за "общепризнанные заслуги", он усматривал непонимание, в силу своей обостренной чувствительности его еще и преувеличивая. Так или иначе, в Неаполе он приблизился на шаг к желанному полному одиночеству. Оставался еще один шаг — решающий. Как его совершить, как обойти все проблемы и обеспечить нужный исход, мы полагаем, он "обдумывал" долго. Написанное Боккини, а изреченное почти наверняка кем-то другим: "мертвые находятся, исчезнуть могут живые" подходит к данному случаю прекрасно с одним дополнением: только умные живые могут исчезнуть бесследно, а если след все же отыщется — правильно предусмотреть и точно рассчитать, какие именно неверные выводы сделают другие и как неумело пойдут они по этому следу. Другие — то есть полиция. А составить мнение о полиции, суть которого выражает суждение Бергота о докторе Котаре, Майоране, мы полагаем, помог его опыт знакомства со множеством протоколов, занявших большую часть тех двадцати с лишним тысяч страниц, на основании которых в распоряжение флорентийского суда были переданы Данте и Сара Майорана.

Вечером 25 марта в 22 часа 30 минут Этторе Майорана отбыл почтовым пароходом, следовавшим из Неаполя в Палермо. Предварительно он отправил письмо директору Института физики Каррелли, а другое, адресованное родным, оставил в гостинице. Почему не послал и его, понять легко: он рассчитал, как будут развиваться — и развивались на самом деле — события, и позаботился о том, чтобы весть не обрушилась на родных внезапно, а доходила постепенно. Содержание писем известно — их опубликовал профессор Эразмо Реками, молодой физик, который занимается бумагами Майораны в Domus Galileiana^30. Но, нам кажется, необходимо их перечитать. Вот посланное Каррелли: "Дорогой Каррелли, я принял решение, ставшее отныне неизбежным. В нем нет ни капли эгоизма, но я отдаю себе отчет в том, какие неприятности может доставить мое неожиданное исчезновение тебе и студентам. Прошу, прости меня и за это, но прежде всего за то, что я не оправдал доверия, искренней дружбы и симпатии, которые ты проявлял ко мне в эти месяцы. Еще прошу, передай привет от меня тем, кого в твоем институте я научился понимать и ценить, особенно Шути. Я сохраню обо всех вас теплую память по крайней мере до одиннадцати часов сегодняшнего вечера, а возможно, и после этого срока".

Что могут означать слова "в нем нет ни капли эгоизма", как не то, что решение было продиктовано совсем иными чувствами и мотивами, совсем иными муками, чем при гастрите и мигрени, с которыми кое-кто пытается его решение связать? Вот эта фраза перед нами — четкая, однозначная, — но до сих пор словно что-то мешает нам увидеть ее, воспринять. Стоит также обратить внимание на двойной смысл фразы, где назван срок — "одиннадцать часов сегодняшнего вечера": она отражает и крайнюю неуверенность, сомнение в бессмертии души, и положение на грани между жизнью и смертью, между решением умереть и решением продолжать жить. А потом, почему именно это время? Разве оно не самое неподходящее для совершения самоубийства на пароходе Неаполь — Палермо? Отчаливший в 22 часа 30 минут пароход в 23 часа еще в Неаполитанском заливе, виден порт, городские огни, все пассажиры — на верхней палубе, повсюду снуют матросы. Бросившийся в море через полчаса после отплытия человек рискует быть если не спасенным, то, во всяком случае, замеченным. Мог ли Майорана — если он действительно намеревался покончить с собой — этого не учесть?

Должна быть в этом числе — одиннадцать — какая-то тайна, какое-то сообщение. Математик, физик или специалист по морскому делу могли бы, вероятно, попробовать его расшифровать. Если только Майорана не вставил это число специально для того, чтобы в нем принялись искать какой-то тайный смысл; у нас же мелькнула мысль, что он выбрал такой час, когда перемещение водных масс в меняющем свой уровень Неаполитанском заливе могло скрыть его тело навсегда.

Нам приходилось видеть предсмертные письма самоубийц; во всех без исключения — более или менее изменившийся почерк, какая-то беспорядочность, непоследовательность. Оба письма Майораны отличают, наоборот, четкая каллиграфия, продуманность, выдержанность, игра на грани двусмысленности, их строгая логичность — при том, что нам об этом человеке известно, — не вызывает сомнений. На наш взгляд, и слово "исчезновение" — а не "смерть" или "конец" — он тоже употребил затем, чтобы оно было воспринято как эвфемизм, на самом деле таковым не являясь.

А вот письмо домашним, если его можно так назвать: "У меня только одно желание: чтобы вы не одевались в черное. Если хотите соблюсти обычай, носите какой-нибудь знак траура, но не дольше чем три дня. Потом, если сможете, храните память обо мне в своих сердцах и простите меня". Здесь тоже число: три. 3, 11, 3 + 11=14. Значат ли эти цифры что-нибудь? Мы в числах не понимаем, мы понимаем в словах. А из составивших это краткое послание слов два не могли не ранить: "если сможете".

Письмо еще не дошло до Каррелли, когда ему доставили срочную телеграмму от Майораны из Палермо с просьбой не принимать его письмо в расчет. Получив письмо, Каррелли понял смысл телеграммы и позвонил семейству Майорана в Рим. Затем последовало еще одно, из Палермо, на бланке гостиницы "Соле": "Дорогой Каррелли, надеюсь, что телеграмма и письмо пришли к тебе одновременно. Море меня не приняло, и завтра я вернусь в гостиницу "Болонья", а этот листок бумаги, возможно, приедет со мной. Не думай, я не ибсеновская девица, тут случай совсем иной. Если захочешь узнать подробности, я в твоем распоряжении".

Письмо датировано 26 марта. По данным полиции, в семь часов вечера этого дня Майорана сел на почтовый пароход, идущий в Неаполь, где и высадился на следующее утро в 5 часов 45 минут. Но у нас есть сомнения: не в том, что на обратном пути он бросился в море, а в том, что вечером 26-го он сел на пароход в Палермо.

IX

О том, что пассажир добрался до Неаполя, свидетельствовал сданный им и находившийся в дирекции "Тиррении" обратный билет. О том, что в указанной на билете на имя Этторе Майораны каюте ехал человек, который мог быть Майораной, свидетельствовал профессор Витторио Страц-цери, проведший в этой же каюте ночь.

Из сданных билетов следовало, что в каюте путешествовали англичанин Чарльз Прайс, Витторио Страццери и Этторе Майорана. Разыскать Прайса было невозможно, а вот связаться с доцентом Палермского университета профессором Страццери оказалось легко.

Получив от брата Этторе письмо с расспросами (и, должно быть, с фотографией), профессор Страццери выразил сомнение в двух обстоятельствах: что он действительно ехал вместе с Этторе Майораной и что "третий человек" был англичанин. Тем не менее он "абсолютно убежден: если ехавший со мною человек был ваш брат, он оставался жив по крайней мере до прибытия в Неаполь". Англичанин, утверждает Страццери, носил фамилию Прайс, но по-английски говорил, "как мы, южане", и манеры имел грубоватые, как у лавочника, или еще проще. Итак, "третий человек". Разгадку найти нетрудно. Поскольку профессор Страццери с предполагаемым Чарльзом Прайсом несколькими словами перекинулись, а предполагаемый Этторе Майорана не сказал ни слова, можно допустить, что молчавший человек, которого Страццери позже отрекомендовали как Этторе Майорану, наоборот, был англичанин, а тот, кого назвали Прайсом, — сицилиец, южанин, на самом деле лавочник, поехавший вместо Майораны. Ничего невероятного здесь нет: Майорана вполне мог подойти в соответствующее время к кассе "Тиррении" и подарить свой билет человеку, который собирался его покупать и, не исключено, был примерно того же возраста и роста, походил цветом волос (нет ничего проще, чем найти "сарацина" даже среди немногих сицилийцев). Если же эту гипотезу отвергнуть, приходится либо признать недостоверным свидетельство профессора Страццери, либо настаивать, как некоторые, на романтической версии, будто Прайс был не Прайс, а южанин, сицилиец, следовавший под видом англичанина за Майораной и руководивший его действиями. Так недалеко до рассуждений о причудах мафии, которая ныне торгует физиками, как некогда торговали белыми рабынями.

Но как бы ни относиться к каждой из гипотез, показательно вот что: профессор Страццери, отнюдь не уверенный, что путешествовал с Эттсоре Майораной, убежден: человек, который мог быть Майораной, высадился в Неаполе. Убежден настолько, что советует брату поискать его в монастырях: иногда в них затворялись и "не очень религиозные" люди, говорит он, обнаруживая предрассудок, согласно которому ученый непременно далек от религии, если не атеист. Однако он ошибался. Этторе Майорана был религиозен. Пережитое им — религиозная драма; мы назвали бы ее паскалевской^31. И именно потому, что он первым ощутил тот религиозный ужас, который охватит ученых не сегодня-завтра, мы и описываем на этих страницах его жизнь.

Письмо профессора Страццери с советом поискать в монастырях датировано 31 мая. Но, как мы видели, Джованни Джентиле рекомендовал Боккини заняться этим еще 16 апреля — конечно, по настоянию родных.

17 июля в рубрике "Кто его видел?" самого популярного итальянского еженедельника "Доменика дель Коррьере" появилась маленькая фотография с описанием исчезнувшего Этторе Майораны: "Тридцати одного года, рост 1 м 70 см, волосы черные, глаза темные, на тыльной стороне руки длинный шрам. Тех, кому что-либо известно, просят сообщить по адресу: Рим, бульвар Королевы Маргериты, его преподобию Марьянеччи". Оказалось, известно настоятелю неаполитанской церкви Джезу Нуово: он рассказал, что в самом конце марта — начале апреля какой-то молодой человек — весьма вероятно, тот, что на фотографии, — обратился с просьбой дать ему пристанище в обители, дабы он мог испытать себя в монашеской жизни. Точность использованного оборота позволяла думать, что человек о существовании подобной практики знает и его приход к иезуитам объяснялся приверженностью к ним или привычкой. А Этторе Майорана воспитывался в римском "Конвитто Массимо" и хорошо знал распорядок и дисциплинарный устав (в выданном пансионом свидетельстве за период с 15 декабря 1917 года по 27 января 1918 года ему проставлены следующие баллы: вне учебных занятий благочестие — десять, дисциплина — десять, прилежание — десять, учтивость — десять; на занятиях высший балл по поведению он удерживает, но опускается до "девятки" за достигнутые успехи. А "десятка" за благочестие — не похожее, как мы знаем, на "наше" — кое о чем говорит).

Настороженный возбуждением, которого молодой человек не мог скрыть, настоятель ответил, что его просьба осуществима, но не сразу. Пускай посетитель придет еще раз. Но он не пришел.

Когда это было? До отъезда в Палермо и объявляющих о самоубийстве писем или после, по возвращении в Неаполь? Ибо туда он, судя по показаниям медсестры, вернулся — хотя и не почтовым пароходом — 27 марта. И принадлежат они не просто медсестре, едва с ним знакомой и вмешавшейся, как это бывает, в дело без всяких на то оснований, а его медсестре, упомянутой им в письме к матери, — той, что дала "хорошие адреса", когда он искал пансион. Ее свидетельство стало, по сути, единственной непредвиденной, непредсказуемой угрозой продуманному, как мы полагаем, Майораной плану исчезновения; и поведи себя непредвиденно также полиция, приняв это свидетельство всерьез, вероятно, мы не гадали бы сейчас, куда исчез Майорана. Но было предсказуемо, что полиция оставит его без внимания и сочтет просто-напросто домыслом, каковые всегда возникают вокруг таинственных происшествий.

Родственники поверили и сиделке, и тому, что после 27 марта Этторе видел настоятель церкви Джезу Нуово. Заметим: все они сохраняли эту веру до какого-то времени, мать же верила всегда, до самой смерти, и упомянула его в завещании, оставив ему — "когда вернется" — положенную долю наследства. И мы убеждены: она была права.

Ее письмо Муссолини — не порожденный материнской любовью и надеждой бред: в нем все соответствует объективной истине и все достоверно. Особенно — главное: "Он всегда был здравомыслящим и уравновешенным, и что произошло с его душой или нервами — остается загадкой. Но несомненно одно — и это с уверенностью утверждают его друзья и я, мать: никогда не замечалось за ним состояний и настроений, которые наводили бы теперь на мысль о самоубийстве; наоборот, его размеренный, суровый образ жизни и занятий позволяет и даже заставляет считать его лишь жертвой науки". В письме матери есть и другие безусловно разумные замечания, которые остались бы таковыми, даже пройдя сквозь фильтр полицейского восприятия: надо поискать его в деревнях — в крестьянском доме он мог бы дольше прожить на взятые с собой деньги; надо сообщить в консульство номер его паспорта, срок которого истекает в августе…

Ибо Этторе Майорана — и это также противоречит версии самоубийства — взял с собой паспорт и деньги. 23 января он попросил мать поручить брату Лючано снять с банковского счета принадлежащую Этторе сумму и выслать ему "всю". А незадолго до 25 марта, когда он отправился в Палермо, объявив о самоубийстве, Этторе забрал свое жалованье с октября по февраль, которое до тех пор получить не потрудился. Судя по пяти будто позабытым месячным окладам, в денежных вопросах щепетилен он не был; но вряд ли он стал таковым как раз накануне самоубийства. Есть простое объяснение: в деньгах он нуждался для достижения намеченной цели.

Но есть и другое, более сложное: нелепость такой ситуации, когда самоубийца захватывает с собой сколько может денег и паспорт, должна была поддерживать у матери иллюзию, что он еще жив, надежду, что он не покончил с собой. Однако такому объяснению противоречит просьба не надевать траур или носить лишь какой-нибудь его знак, но не долее чем три дня три дня сицилийского "обязательного траура". Ясно, он хотел, чтобы поверили в его смерть.

X

При подготовке к физической смерти или к забытью и забвению, каковое сопутствует действительной кончине, но возможно и в случаях, когда человек умершим лишь значится, если благодаря своей осмотрительности или особому таланту он сумеет больше не соприкасаться с "другими" и взирать на их жизнь и чувства взглядом энтомолога, — осмотрительности или таланту, которых был вовсе лишен Маттиа Паскаль^32 и которыми двадцать с лишним лет спустя оказался наделен Виттаджело Москарда^33; этих персонажей Пиранделло мы упоминаем еще и потому, что газеты и телевидение настаивали на особой симпатии Этторе Майораны к Маттиа Паскалю, якобы избранному им в качестве примера для подражания, хотя на самом деле вернее было бы соотнести его устремления с главным героем романа "Кто-то, никто, сто тысяч", — так вот, при подготовке организованного, рассчитанного исчезновения Майорану — как бы в противодействие, в противовес, контрапунктом к его замыслу — наверняка посещала мысль, что факты его недолгой жизни в сопоставлении с тайной его исчезновения могут породить миф. То, что он избрал "смерть от воды" — действительную или фиктивную, — показательно и соответствует Дантовой версии мифа об Улиссе^34. Устроить так, чтобы тело не нашли, или заставить поверить, что его поглотило море, значило способствовать "мифическому" восприятию происшедшего. В исчезновении самом по себе всегда есть нечто мифическое. Отсутствие тела, невозможность исполнить обряд и потому как бы "неподлинность" смерти, либо жизнь в ином обличье — "неподлинная" жизнь в "неподлинном" обличье, — за пределами видимости, что является непременным условием мифа, заставляет помнить о пропавшем не только административные и судебные органы — и притом помнить с неудовлетворенным чувством скорби, с неутихающей обидой. Если мертвые, по словам Пиранделло, — "пенсионеры памяти", то память об исчезнувших подобна жалованью — им достается более значительная и дольше выплачиваемая дань. Во всех случаях. Но особенно — в таких, как случай Этторе Майораны, чье мифическое исчезновение придавало мифический смысл его молодости, необыкновенным способностям, его занятиям наукой. И мы полагаем, Майорана это учитывал, несмотря на безусловное, абсолютное желание быть "одиноким человеком" или "не быть вообще", осознавал, что его исчезновение станет прообразом мифа — мифа отречения от науки.

В том, что, рожденный на Сицилии, за две тысячи с лишним лет не давшей ни одного ученого, — там, где отсутствие науки, если не отказ от нее, сделалось формой существования, — он стал ученым, уже заключалось противоречие[21]. То же, что наука была частью его, неотъемлемой функцией, мерой его бытия, наверняка его тяготило — тем более что он смутно ощущал: несомое им гибельное бремя объективируется в конкретных изысканиях и в раскрытии некой тайны природы, оно внедряется в жизнь людей, растет, распространяется, как смертоносная пыль. "Я покажу тебе ужас в пригоршне праха", — сказал поэт. Мы думаем, что Майорана увидел ужас в пригоршне атомов.

Видел ли он атомную бомбу? Лица сведущие — в особенности те, кто бомбу создал, — это решительно исключают. Мы же можем только перечислить касающиеся Майораны и истории расщепления ядра сведения и факты, из которых вырисовывается тревожная картина. Для нас, несведущих, для нас, невежд.

В 1931 году Ирен и Фредерик Жолио-Кюри истолковали результаты некоторых своих экспериментов как "эффект Комптона на протонах"35. Читая их толкование, Майорана — единодушно свидетельствуют Сегре и Амальди — сразу сказал то, что было изложено Чедвиком^36 17 февраля 1932 года в письме, адресованном английскому журналу "Nature". Но только Чедвик, если верить заголовку письма, предлагал свою трактовку как возможную, а Майорана тотчас же уверенно и иронично произнес: "Ну и глупые, открыли нейтральный протон и сами того не заметили".

В 1932 году, за шесть месяцев до появления труда Гейзенберга об обменных силах, Майорана, как мы видели, изложил ту же теорию коллегам по Римскому институту и отверг их уговоры ее опубликовать. После выхода работы Гейзенберга он отметил, что тот сказал по данному поводу все возможное и, "вероятно, даже слишком много". "Слишком много" с научной точки зрения или с этической?

В 1937 году Майорана публикует "Теорию симметрии электрона и позитрона", которая, насколько мы понимаем, вошла в обращение лишь двадцать лет спустя, после открытия Ли и Янгом^37 элементарных частиц и слабого взаимодействия.

Эти три факта свидетельствуют о глубине и быстроте интуиции, надежности метода, разнообразии средств и умении быстро выбрать среди них необходимые, что отнюдь не помешало бы Майоране понять то, чего не понимали другие, увидеть то, чего другие не видели, — в общем, оказаться впереди если не в изысканиях и достигнутых результатах, то в предчувствии, провидении, пророчестве. Амальди говорит: "Некоторые из проблем, которыми он занимался, применяемые методы и выбор математических средств для исследования этих проблем указывают на его природную склонность к опережению времени, которое граничит порой с пророчеством". А вот как высказался Ферми, беседуя в 1938 году, вскоре после исчезновения Майораны, с Джузеппе Коккони: "Видите ли, на свете существуют разные типы ученых. Фигуры второго и третьего ряда, которые прилагают все старания, но слишком далеко не уходят. Фигуры первого ряда, которым удается сделать чрезвычайно важные открытия, играющие в развитии науки фундаментальную роль. Но, кроме того, есть гении, как Галилей и Ньютон. Так вот, Этторе Майорана был из их числа. Майорана обладал тем, чего нет ни у кого другого; к несчастью, он был лишен того, что людям обычно присуще, — обыкновенного здравого смысла".

Если суждение Ферми передано точно, очевидно одно упущение: гений уровня Галилея и Ньютона в то время в мире был — Эйнштейн. Но, во всяком случае, Ферми считал Майорану гением. Почему же тот не мог увидеть или предчувствовать то, чего ученые третьего, второго и первого рядов не видели и не предчувствовали? Впрочем, еще в 1921 году один немецкий физик, беседуя об атомных исследованиях с Резерфордом^38, предупреждал: "Мы живем на пороховой бочке", добавляя при этом, что, слава богу, еще не найдена спичка, чтобы ее поджечь (возможность не воспользоваться найденной спичкой в голову ему явно не приходила). Так почему бы не мог гениальный физик, приблизившись полтора десятилетия спустя к потенциально возможному, хотя и не засвидетельствованному, открытию ядерного распада, понять, что спичка уже есть, и в ужасе и смятении самоустраниться?

Теперь всем известно, что Ферми и его сотрудники в 1934 году, сами того не заметив, добились распада (тогда — расщепления) ядер урана. Заподозрила это Ида Ноддак^39, но ни Ферми, ни другие физики не восприняли ее утверждений всерьез и отнеслись к ним со вниманием лишь четырьмя годами позже, в конце 1938-го. Воспринять их серьезно, увидеть то, чего не видели физики Римского института, вполне мог Этторе Майорана. Тем более что Сегре говорит: "Причина нашей слепоты не ясна и сегодня". И возможно, он склонен считать тогдашнюю их слепоту провидческой, если она помешала Гитлеру и Муссолини заполучить атомную бомбу.

По-иному — как бывает всегда, когда вмешивается провидение, — расценили бы ее жители Хиросимы и Нагасаки.

XI

"Я и забыл о гнусном покушенье на жизнь, которое готовят зверь Калибан и те, кто с ним". Короткое слово — "мою", "на жизнь мою" — выпало из реплики шекспировского Просперо, и мы повторяем ее в таком виде, следуя за отцом-картезианцем, который водит нас по этому старинному монастырю. Он голландец. Наш ровесник. Высокий, худой. Опираясь на длинную неструганую палку, с какими бродят пастухи и отшельники, он волочит, превозмогая боль, перевязанную ступню. Механически пересказывает историю ордена, историю монастыря, но время от времени оборачивается и, замолкая посреди фразы, на полуслове, пристально смотрит на нас ясным взглядом, в котором проблескивают недоверие и ирония. Как будто он догадывается, о чем мы хотели бы спросить. И предупреждает наши вопросы — безоружный и обезоруживающий. Орден, говорит он, не знал за свою историю деяний, которые могли бы составить его литературную или научную славу; единственное, что сделал примечательного монах-картезианец, обитатель этого монастыря, — переписал старинную хронику.

Но едва мы попали в эту затерянную среди лесов цитадель, тревога и любопытство прошли. В мозгу, будто от стенки к стенке, бьются слова Просперо: "Я и забыл о гнусном покушенье на жизнь, которое готовят зверь Калибан и те, кто с ним". За этой фразой тотчас тянутся другие, того же Просперо, из той же сцены четвертого акта "Бури", предпоследнего творения Шекспира: "В этом представленье актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они. — Вот так, подобно призракам без плоти, когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы, и даже весь — о да, весь шар земной. И как от этих бестелесных масок, от них не сохранится и следа. Мы созданы из вещества того же, что наши сны. И сном окружена вся наша маленькая жизнь". Ибо то, что предстает перед нами — обширный сад, посередине которого, как на картине монсу Дезидерио^40, высятся аркады и фасад церкви, "разрушенной землетрясением", сообщает подаренная монахом брошюра; длинные безлюдные коридоры; пустые кельи с одним окном, где подоконник служит письменным столом (такое решение, говорит монах, высоко оценил Ле Корбюзье); пожелтевшие, источенные червями старинные офорты с изображением основателя ордена, — кажется нам тающим, нереальным, подобным сну, ощущаемому как сон. Но, быть может, возникновение в памяти второй реплики вслед за первой обусловлено в большей мере смыслом нашего путешествия, нашего прихода сюда: может быть, здесь, в этом монастыре, кто-то спас себя от измены самой жизни, изменив готовившемуся покушению на жизнь; однако после его дезертирства покушения не прекратились, таяние продолжается, человек утрачивает цельность, растворяется в массе "вещества того же, что наши сны". И не сон ли о том, чем человек "был", — запечатлевшаяся на обломке стены в Хиросиме тень?

Да, так: предпринять это путешествие, проникнуть в эту цитадель картезианцев побудил нас не дававший покоя слабый след Этторе Майораны. Как-то вечером в Палермо мы обсуждали его таинственное исчезновение с Витторио Нистико, редактором газеты "Ора". Вдруг Нистико отчетливо припомнил: совсем юным, во время войны или сразу после нее — в общем, году в 45-м — он оказался вместе с другом в картезианском монастыре, и один из "братьев" (они ближе к "миру", чем "отцы", и именно благодаря их активной деятельности те могут вести созерцательную жизнь: время, проводимое "отцами" за учением и чтением духовной литературы, "братья" расходуют на стряпню и работу в огороде, часто выходят за пределы монастыря, свободно общаются с мирянами) доверительно поведал им, что под видом "отца" в обители живет "большой ученый".

Дабы удостовериться, что память его не подвела, он немедленно позвонил другу, который был с ним тогда в монастыре. Тот все подтвердил, уточнив, что сделавший доверительное признание "брат" был внуком писателя Николы Мизази. Но так как Нистико — журналист, то друг предположил, что его интересует нечто обсуждавшееся не столь давно, нечто более актуальное, чем след ученого, о котором говорил тридцать лет назад внук Мизази. И потому он добавил, что, по непроверенным слухам, в монастыре — в том самом — находился или находится до сих пор член экипажа самолета В-29, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму.

Савинио[22] говорил, что не сомневается: Шлиман^41 обнаружил руины именно Трои — судя по тому, что в первую мировую войну их обстрелял английский эсминец "Агамемнон". Разве стали бы орудия вести огонь по развалинам среди степей, не передайся им неослабевающий гнев Агамемнона^42? Имена — это не только рок, они — все равно что их обладатели.

"Абсурд и тайна во всем, Хасинта", — говорит испанский поэт Хосе Морено Вилья[23]. Однако во всем, наоборот, — "рациональная" тайна сущностей и соответствий, сплошное тесное переплетение — от точки к точке, от вещи к вещи, от человека к человеку — смыслов: едва видимых, едва выразимых. В тот момент, когда Нистико сообщал нам неожиданную, непредвиденную, невероятную новость, которую открыл ему далекий голос друга, мы пережили опыт откровения, опыт метафизический, опыт мистический: мы испытали идущую не от разума и, однако же, рациональную уверенность в том, что схождение в одном месте двух этих призрачных фактов — независимо от того, соответствуют ли они фактам реальным и поддающимся проверке, — непременно имеет какой-то смысл.

Подозрение Нистико, что "большим ученым", о котором тридцать лет назад сообщил ему "брат Мизази", мог быть Майорана, и слухи о том, что в этот же монастырь приезжал, а может быть, находится там до сих пор американский офицер, снедаемый угрызениями совести оттого, что он был командиром или членом экипажа рокового самолета, — могли ли они не быть связаны, друг в друге не отражаться, друг друга не объяснять, не восприниматься как откровение?

Но сейчас, следуя за монахом по коридорам, лестницам и кельям, мы не испытываем желания задавать вопросы и заниматься проверкой. Мы чувствуем себя сопричастными тайне, которая должна остаться тайной. Иногда мы о чем-нибудь спрашиваем, но лишь когда монах оборачивается и испытующе на нас смотрит. Он ждет вопросов — все с тем же ясным взглядом, в котором просвечивают недоверие и ирония. Есть ли в монастыре американцы? Нет, сейчас нет; был один, прожил два года. А потом вообще вышел из ордена, склонны заключить мы, судя по тому, что он говорит об американцах: сначала горят желанием приобщиться к такой жизни, потом раздражаются, теряют терпение. О том, что среди монахов ученых быть не может, он уже сказал, предупредив наш вопрос. А бывший ученый, бывший писатель или художник? Чуть улыбаясь, он разводит руками. И вот мы на кладбище: тридцать холмиков из красноватой земли, напоминающих формой крышки саркофагов; над каждым — черный деревянный крест. Имен нет. Умершего "отца" или "брата" кладут рядом с тем, после похорон которого минул наибольший срок. На третьем холмике слева — цветы: там был погребен настоятель, скончавшийся несколько месяцев назад. Кто уйдет из жизни следующим, ляжет под четвертый, рядом с тем, кто покоится в земле более тридцати лет.

Невозмутимый покой царит среди этих черных крестов. Покой и у нас в душе.

Прощаясь у порога, монах спрашивает: "Я ответил на все ваши вопросы?" Он употребляет именно слово "quesiti"43. Неточно выразившись по-итальянски или точно — по латыни?

Вопросов мы задали мало, о многих он догадался и от ответа ушел. Но мы говорим "да".

И это правда.

Перевод с итальянского Натальи Ставровской

Комментарии

1. 16-й год "фашистской эры", начавшейся с так называемого "похода на Рим" в октябре 1922 г.

2. Джованни Джентиле (1875–1944) — итальянский философ-идеалист, политический деятель, один из идеологов фашизма.

3. Артуро Боккини (1880–1940) с 1926 г. возглавлял итальянскую полицию, был инициатором создания ОВРА — секретной службы фашистского режима.

4. Гульельмо Маркони (1874–1937) итальянский радиотехник и предприниматель. Лауреат Нобелевской премии (1909). С 1930 г. — президент итальянской Академии наук.

5. Витальяно Бранкати (1907–1954) — итальянский писатель-сатирик и драматург. Комедия "Рафаэль" написана в 1948 г.

6. Центральные темы драматургии Луиджи Пиранделло (1867–1936)……кризис личности, контраст между истинной сутью и внешней видимостью.

7. Энрико Ферми (1901 — 1 954) один из создателей ядерной и нейтронной физики, основатель научных школ в Италии и США. Открыл вместе с сотрудниками искусственную радиоактивность. Построил первый ядерный реактор и первым осуществил в нем 2 декабря 1942 г. цепную ядерную реакцию. Лауреат Нобелевской премии (1938).

8. Пруст М. Под сенью девушек в цвету. М., 1976.

9. В составленном группой "фашистских интеллектуалов" "Расовом манифесте" давалось идеологическое и "научное" обоснование репрессивных мер, которые собиралось принять против евреев правительство Муссолини.

10. Титул Ферми как члена Итальянской академии.

11. Эдоардо Амальди (р. 1 908) — итальянский физик. Автор трудов по спектроскопии, ядерной физике, физике элементарных частиц.

12. Эмилио Сегре (р. 1905) итальянский физик-экспериментатор. С 1938 г. работал в США. Открыл (совместно с другими) первый искусственный элемент — технеций (1937), астат и плутоний (1940), а также антипротон (1955). Лауреат Нобелевской премии (1959, совместно с О. Чемберленом).

13. Франко Разетти (р. 1901) — итальянский физик, занимался исследованием нейтронов и вызываемых ими ядерных реакций, вопросами космической радиации и ядерной спектроскопии. В 1939–1947 гг. работал в Канаде, с 1947 г. в США.

14. Джузеппе Антонио Борджезе (1882 1952) итальянский писатель; с 1931 г. жил в США, считая себя политическим эмигрантом.

15. "cosca" (пучок листьев артишока) — региональное название организованных групп мафиози, подчиняющихся одному человеку или одной семье.

16. Анри Бейль — настоящее имя Стендаля; Анри Брюлар — герой его незавершенного произведения, создававшегося в 1835–1836 гг.; Стендаль приписывает Анри Брюлару факты своей жизни с раннего детства до 1800 г.

17. Эварист Галуа (1811–1832) — французский математик. Автор трудов по теории алгебраических уравнений, положивших начало развитию современной алгебры.

18. Вернер Гейзенберг (1901 — 1 976) — немецкий физик-теоретик (ФРГ), один из создателей квантовой механики. Автор трудов по структуре атомного ядра, философии естествознания. Лауреат Нобелевской премии (1932).

19. Суеверный ужас (лат.).

20. Недоразумение, букв, "одно вместо другого" (лат.).

21. Юджин Феенберг (1906–1977) — американский физик-теоретик. Автор трудов по теории атомного ядра, квантовой теории рассеяния частиц.

22. Нильс Хенрик Давид Бор (1885–1962) — датский физик, один из создателей современной физики; лауреат Нобелевской премии (1922).

23. Габриеле Д'Аннунцио (1863 — 1 938) — итальянский писатель, политический деятель. Приветствовал военные акции итальянского фашизма.

24. Итальянское название хорватского городка Опатия; принадлежал Италии с 1924 по 1947 г.

25. Отто Ган (1879–1968) — немецкий физик (ФРГ). Открыл деление ядер урана под действием нейтронов (1938). Лауреат Нобелевской премии (1944).

26. Томас Стернз Элиот (1888–1965) — англо-американский поэт, лауреат Нобелевской премии (1948).

27. Эудженио Монтале (1896–1981) — итальянский поэт, лауреат Нобелевской премии (1975).

28. Филиппо Брунеллески (1 377 — 1446) — итальянский архитектор, скульптор, ученый. Произведения Брунеллески отличаются гармонической ясностью, строгостью пропорций, совершенством инженерно-строительных решений.

29. Согласно "Новелле о Грассо-плотнике", написанной в XV в., Антонио Манетти, Филиппо Брунеллески и его друзья, решив посмеяться над Грассо, подговорили всех называть его именем Маттео, так что тот всерьез усомнился в том, кто он такой.

30. Дом-музей Галилео Галилея в Пизе, основан Джованни Джентиле в 1942 г.

31. После чрезвычайно плодотворной деятельности в области точных наук Паскаль разочаровался в них и обратился к религиозным проблемам и философской антропологии. Он — первый мыслитель, со всей остротой поставивший вопрос о границах "научности", указывая при этом на "доводы сердца", отличные от "доводов разума".

32. Герой романа Л. Пиранделло "Покойный Маттиа Паскаль" (1904); неожиданно получив большую сумму денег, решает исчезнуть, симулировав свою смерть. Однако новая жизнь под чужим именем ставит его перед неразрешимыми проблемами, и единственный выход, который он находит, — "умереть" еще раз и вновь стать Маттиа Паскалем.

33. Герой романа Л. Пиранделло "Кто-то, никто, сто тысяч" (1926); приходит к убеждению, что каждый человек — не "кто-то", а "сто тысяч", поскольку в нем столько разных личностей, сколько видят в нем другие. Но, как человек, наблюдающий за другими и за самим собой, он чувствует себя "никем" и в итоге, почитаемый за безумца, кончает свои дни в приюте.

34. Данте в "Божественной комедии" создал свою версию гибели Одиссея, сделав его символом вечной жажды познания. Едва вернувшись на Итаку, он уплывает оттуда вновь; его корабль гибнет в Атлантическом океане.

35. Артур Холли Комптон (1892–1962) — американский физик. Участник создания атомной бомбы. Лауреат Нобелевской премии (1927). Эффект Комптона — открытое им в 1923 г. упругое рассеяние электромагнитного излучения малых длин волн на свободных электронах, сопровождающееся увеличением длины волны.

36. Джеймс Чедвик (1891–1974) — английский физик. Автор трудов по радиоактивности, ядерной физике. В 1932 г. открыл нейтрон. Участник создания американской атомной бомбы. Лауреат Нобелевской премии (1935).

37. Ли Цзундао (р. 1926) и Янг Чжэньнин (р. 1922) — физики-теоретики, по национальности китайцы. Лауреаты Нобелевской премии (1 957).

38. Эрнест Резерфорд (1871 — 1 937) — английский физик, один из создателей учения о радиоактивности и строении атома. В 1919 г. осуществил первую искусственную ядерную реакцию. Лауреат Нобелевской премии (1908).

39. Ида Ноддак (р. 1896) — немецкий химик; в 1934 г. первой указала на возможность деления атомных ядер.

40. Франческо Дезидерио — неаполитанский живописец первой половины XVII в., создатель фантастических пейзажей.

41. Генрих Шлиман (1822–1890) — немецкий археолог. Обнаружил руины Трои и осуществил их раскопки.

42. Агамемнон — в "Илиаде" царь Микен, предводитель греков в Троянской войне.

43. Вопрос, проблема (ит.). От латинского quаеrere — разыскивать, расследовать, напрасно искать.

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Пьер Жильяр

ТРАГИЧЕСКАЯ СУДЬБА НИКОЛАЯ II И ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Предлагаем вниманию читателей заключительные главы книги Пьера Жильяра "Тринадцать лет при русском дворе. Трагическая судьба Николая II и царской семьи". Эти воспоминания были изданы во Франции в 1921 году и вскоре переведены на русский язык.

Швейцарец по происхождению, Пьер Жильяр приехал в Россию осенью 1904 года. Со следующего года он стал обучать французскому языку старших дочерей царя, а осенью 1913 года был назначен воспитателем цесаревича Алексея, единственного сына русского императора.

Пьер Жильяр оставался с царской семьей и после февральской революции 1917 года, разделяя судьбу Романовых как во время заключения в Царском Селе, так и во время пребывания в Тобольске и переезда из Тобольска в Екатеринбург. Позже, в 1918–1920 годах, он состоял при следственной комиссии, назначенной по распоряжению адмирала Колчака "для производства следствия по вопросам, касающимся трагической кончины царской семьи в Екатеринбурге". Осенью 1920 года Пьер Жильяр выехал из России.

Он оказался единственным свидетелем последних месяцев жизни царской семьи, оставившим свои воспоминания, которые, как указывалось в издательском предисловии того времени, стали "весьма ценным историческим документом", хотя не со всеми оценками и выводами П. Жильяра мы можем согласиться.

Пять месяцев заключения в Царском Селе (Март — август 1917 года)

Императорская семья оставалась в Царском Селе до августа месяца 1917 года. В продолжение пяти месяцев, проведенных мною вместе с нею, я вел дневник нашей общей жизни. Понятно, что чувство деликатности не допускает меня воспроизводить нашу жизнь всю целиком. Я стараюсь избегать, насколько возможно, касаться живых. Тем не менее я буду избегать этой оговорки, когда вопрос будет касаться описания характера императора или его семьи или же чувств, которыми они воодушевлялись во время этих длинных месяцев испытаний.

Воскресенье, 7 апреля. Алексей Николаевич чувствовал себя гораздо лучше, и мы утром отправились в церковь, где уже находились Их Величества, великие княжны Ольга и Татьяна и несколько лиц из свиты, которые разделяли наше заключение. В то время как священник стал молиться об успехе русской и союзнических армий, император и императрица опустились на колени, и все присутствующие последовали их примеру.

Несколько дней тому назад, при выходе от Алексея Николаевича, я встретил человек двенадцать солдат, бродивших по коридору. Подойдя к ним, я спросил, что им нужно.

— Мы хотим видеть наследника.

— Он болен и его нельзя видеть.

— А других?

— Они также нездоровы.

— А где царь?

— Не знаю.

— Пойдет ли он гулять?

Не знаю, но не стойте же здесь, не следует делать шума, так как здесь больные.

Солдаты повернулись и вышли на цыпочках, разговаривая тихим голосом. Вот, однако, те солдаты, о которых говорят нам, как о жестоких революционерах, ненавидящих их экс-императора…

Вторник, 3 апреля. Керенский прибыл сегодня в первый раз во дворец. Он прошел по всем комнатам и проверил все посты часовых, желая лично удостовериться в том, хорошо ли нас охраняют. Прежде чем уехать, он имел долгое совещание с императором и императрицею.

Среда, 4 апреля. Алексей Николаевич передал мне разговор, происходивший вчера между Керенским и императором с императрицею.

Все семейство собралось в комнатах великих княжон. Входит Керенский и представляется, говоря: "Я главный прокурор Керенский". Затем он пожимает всем руки и, повернувшись к императрице, говорит ей: "Английская королева спрашивает известий относительно экс-императрицы".

Ее Величество сильно покраснела, видя в первый раз такое к себе обращение. Она отвечает, что чувствует себя неплохо, но страдает душевно, как обыкновенно. Керенский продолжает:

— Все, что я начинаю, я довожу до конца с полною своею энергией. Я хочу видеть все сам лично, все проверить, чтобы иметь возможность обо всем доложить в Петроград, и это будет лучше для вас.

Затем он просит императора пройти в соседнюю комнату, так как желает говорить с ним наедине. Он входит первый, император следует за ним.

После его отъезда император рассказывает, что лишь только он остался наедине с Керенским, последний сказал: "Вы знаете, я прибыл, чтобы устранить смертную казнь… Я делаю это, несмотря на то что большинство моих товарищей пали жертвами их убеждений".

Хотел ли он этим выказать свое великодушие и показать, что он спасает жизнь императору, хотя последний не заслуживает этого?

Затем он говорил относительно нашего отъезда и высказывал надежду и возможность ускорить это. Но как и куда, он сам ничего не знал и просил не говорить об этом.

Для Алексея Николаевича это был очень жестокий удар, тем более что он не отдавал себе пока отчета относительно их нового положения. Впервые он видел, что его отец получает приказания и повинуется им, как подчиненный.

Для сведения — маленькая деталь. Керенский прибыл во дворец в автомобиле, принадлежащем императору, имея шофера из императорского гаража.

Пятница, 6 апреля. Сегодня император сообщил мне, что, читая газеты, он испытывает большую скорбь. В армии разложение, ни иерархии, ни дисциплины. Офицеры опасаются солдат, которые шпионят за ними. Видно, что императору доставляет много страдания разрушение армии, которую он так любит.

Воскресенье, 8 апреля. После обедни Керенский объявляет императору, что он обязан отделить его от императрицы и что он должен жить отдельно и может видеться с императрицею только во время обеда и при условии, чтобы разговор происходил исключительно на русском языке. Чай также разрешалось пить вместе, но в присутствии офицера, так как слуги не допускаются.

Несколько позже императрица, очень взволнованная, подходит ко мне и говорит: "Поступать так с государем — это низко, после того как государь пожертвовал собою и отказался от престола, чтобы избегнуть гражданской войны… Как это дурно и как это мелочно! Император не хотел, чтобы из-за него пролилась кровь хотя бы одного русского. Он всегда был готов отказаться от всего, если бы был уверен, что это послужит на благо России". Затем, немного помолчав, она добавила: "Да, надо перенести еще и это ужасное огорчение".

Понедельник, 9 апреля. Я узнал, что Керенский первоначально имел намерение изолировать императрицу, но ему пояснили, что бесчеловечно разлучать мать с больными детьми, — и тогда он решил применить эту меру к императору.

13 апреля. Святая Пятница. Вечером вся семья исповедуется.

Суббота, 14 апреля. В девять с половиною часов утра обедня и принятие Святых Таинств. Вечером в одиннадцать часов все собрались для пасхальной заутрени. Присутствуют также полковник Коровиченко, комендант дворца и друг Керенского, и три офицера охраны.

Богослужение оканчивается в два часа, после чего все идут в библиотеку для обмена обычными поздравлениями. Император по русскому обычаю христосуется со всеми мужчинами, в том числе с комендантом и караульным офицером, оставшимся при нем. Последние двое не могут скрыть своего волнения при такой обходительности.

Затем все занимают места за круглым столом, чтобы разговеться. Их Величества садятся друг против друга. Нас всего семнадцать человек, включая двух офицеров. Великие княжны Ольга и Мария, а также Алексей Николаевич отсутствуют. Относительное оживление, которое царило вначале, быстро исчезает, и разговор стихает. Особенно молчалива императрица. Грусть это или утомление?

Воскресенье, 15 апреля, Пасха. В первый раз мы с Алексеем Николаевичем выходим на террасу. Великолепный весенний день.

Вечером, в семь часов, богослужение наверху в комнатах детей. Нас всего присутствует пятнадцать человек. Я обратил внимание, что император набожно крестился в тот момент, когда священник молился за Временное правительство.

На следующий день была чудесная погода. Мы вышли в парк, где нам разрешено гулять в сопровождении офицеров охраны и часовых.

Желая получить немного физических упражнений, мы забавляемся тем, что освобождаем плотины пруда ото льда, которым они были покрыты. Толпа солдат и гражданских лиц не замедлила собраться вдоль ограды парка и наблюдала, как мы работали. Через некоторое время офицер охраны подошел к императору и сказал, что комендант Царскосельского гарнизона только что сообщил ему, что он опасается враждебной манифестации или даже покушения на императорское семейство и потому просит оставить то место, на котором мы находимся. Император ответил ему, что он не имеет никаких опасений и что эти честные люди нисколько его не стесняют.

Среда, 18 апреля. Всякий раз, как мы выходим, несколько солдат, с примкнутыми к ружьям штыками, под командою офицера, окружают нас и следуют за нами шаг за шагом. Мы имеем вид каторжников среди охраны. Каждый день меняются инструкции, или, быть может, офицеры истолковывают их на свой лад!

Когда сегодня после обеда, после нашей прогулки, мы вошли во дворец, часовой перед дверью остановил императора и сказал ему: "Полковник, нет прохода".

Тогда вмешался в это дело офицер, сопровождавший нас. Алексей Николаевич покраснел очень сильно, видя, что солдат останавливает его отца.

Пятница, 20 апреля. Мы гуляем теперь по два раза в день регулярно: утром, от одиннадцати часов до двенадцати, и после обеда до пяти часов. Все мы собираемся в полукруглом зале и ждем, чтобы начальник охраны отворил нам двери, ведущие в парк. Затем мы выходим. Караульный офицер и солдаты идут в ногу позади нас и окружают то место, где мы останавливаемся работать. Императрица и великие княжны Ольга и Мария пока не выходят.

Воскресенье, 22 апреля. Запрещено ходить к пруду. Мы должны оставаться около дворца и не переходить района, указанного нам. Мы замечаем издали толпу в несколько сот любопытных, которые хотят посмотреть на нас.

Среда, 25 апреля. Керенский прибыл во дворец. Доктор Боткин, воспользовавшись этим, спросил Керенского о возможности отправить царскую семью в Ливадию ввиду болезненного состояния детей. Керенский ответил, что в настоящее время это совершенно невозможно. Затем он отправился к Их Величествам, где оставался довольно долго. Керенский держит себя с императором не так, как раньше, и не выказывает уже тона судьи. Я убежден, что он начинает понимать, что представляет из себя император, и почувствовал все нравственное превосходство над собою, как это бывало со всеми, кто близко знал императора. Керенский обратился к прессе положить конец кампании, которую она ведет против императора и особенно против императрицы. Все эти клеветы подливали только масла в огонь. Он как бы принимает на себя ответственную роль по отношению к арестованным. Между прочим, ни одного слова касательно нашего отъезда за границу. Это показывает его бессилие.

Воскресенье, 29 апреля. Вечером длинный разговор с Их Величествами касательно занятий Алексея Николаевича. Надо найти выход из этого положения, так как у нас более нет учителей. Император берет на себя преподавание истории и географии, императрица — закона Божия. Остальные науки будут распределены между следующими лицами: баронессой Буксгевден (английский язык), m-lle Шнейдер (арифметика), доктором Боткиным (русский язык) и мною[24].

Понедельник, 30 апреля. Сегодня утром император, встретившись со мною, приветствовал меня следующей фразой: "Здравствуйте, дорогой коллега". Он шел давать первый урок Алексею Николаевичу. Постоянно то же спокойствие, та же забота — быть признательным к тем, кто разделяет его злополучную судьбу. Он является для нас примером и ободрением.

Я передал Татьяне Николаевне, для прочтения родителям, статью из Debats, написанную Огюстом Говеном 18 марта 1917 года.

Чувствуется, что режим, в котором мы находимся, становится все более суровым.

Вторник, 1 мая. Первый раз Россия празднует Первое мая. Мы слышим звуки труб и видим, как вдоль ограды парка проходят длинные процессии манифестантов.

Сегодня вечером император возвратил мне статью из журнала Debats, которая говорит об его отречении от престола. Он пояснил мне, что императрица и он прочли с удовольствием эту статью, которая говорит справедливо относительно императора и тон которой является прямою противоположностью с тоном английских журналов.

Четверг, 3 мая. Император передал мне вечером, что известия за последние дни очень дурные. Крайние партии требуют, чтобы Франция и Англия признали мир "без аннексий и контрибуций". Дезертирство постепенно увеличивается, и армия тает. В состоянии ли будет Временное правительство продолжать войну?

Император с большим интересом следил за событиями. Он беспокоится, но надеется, что страна еще оправится и останется верной союзникам.

Воскресенье, 13 мая. Уже второй день, как мы заняты устройством огорода на лужайках парка. Мы стали снимать дерн и переносить куски дерна на носилках, чтобы складывать его в кучи. Работаем все: царская семья, мы и слуги, которые несколько времени стали выходить с нами. Нам также пришли помогать несколько солдат из охраны.

Последнее время император имеет очень озабоченный вид. Возвращаясь с прогулки, он сказал мне:

— Кажется, что Рузский вышел в отставку. Он просил (теперь не приказывают) идти в наступление — солдатские комитеты не разрешили. Если это правда, то, значит, пришел конец всему… Какой позор. Защищаться, но не наступать — это равносильно самоубийству. Мы допускаем раздавить союзников, а затем будет наша очередь.

Понедельник, 14 мая. Возвращаясь к нашему вчерашнему разговору, император прибавил: "Мне дает немного надежды то обстоятельство, что у нас любят преувеличивать. Я не могу поверить, чтобы на фронте армия стала такой, как о ней говорят. Она не могла за два месяца разложиться до такой степени".

Четверг, 17 мая. Кажется, что освобождаются от тяжелого правительственного кризиса, длившегося в продолжение пятнадцати дней. Сведения из Петрограда получаются более утешительные. Новый Совет министров, в который вошли несколько представителей от солдат и от рабочих, быть может, будет в состоянии восстановить свой авторитет. Между тем анархия распространяется повсеместно.

Суббота, 19 мая. День рождения императора (сорок девять лет). Обедня и поздравления.

Воскресенье, 27 мая. С некоторого времени нам дают очень мало дров и у нас очень холодно. Госпожа Нарышкина (статс-дама Двора) заболела, и ее увезли сегодня, так как ее болезнь требует особого ухода, какого ей здесь не могут предоставить. Она в отчаянии при мысли, что ей придется расстаться с нами. Она знает, что ей не разрешат вернуться обратно.

Суббота, 2 июня. Мы ежедневно работаем в нашем огороде и поливаем его из бочки, которую привозим по очереди.

Воскресенье, 10 июня. Несколько дней тому назад дети играли на их острове. (Искусственный островочек посредине маленького озерка.) Алексей Николаевич упражнялся владеть своим маленьким ружьем, которым он очень дорожил, потому что это ружье император получил от своего отца, когда был ребенком. К нам подошел офицер и передал мне, что солдаты постановили отобрать у царевича его ружье и что они уже пошли выполнить свое решение. Услышав это, Алексей Николаевич положил свое ружье и подошел к матери, сидевшей на траве в нескольких шагах от нас. Минуту спустя дежурный офицер с двумя солдатами подошел и потребовал вручить им оружие, которое они просят. Я пытался вмешаться в это дело и разъяснить солдатам, что это совсем не ружье, но игрушка. Напрасный труд — солдаты взяли ружье. Алексей Николаевич принялся плакать. Его мать просит меня сделать еще попытку, чтобы убедить солдат, но я не имею успеха еще более, чем первый раз, и солдаты удалились с их трофеем.

Спустя полчаса дежурный офицер отводит меня в сторону и просит меня передать царевичу, что он сокрушается, что должен был так поступить. Изыскивая способ разубедить солдат, он счел за лучшее идти самому вместе с ними, чтобы избежать каких-нибудь грубых выходок со стороны солдат.

Полковник Кобылинский[25], узнав о случившемся, выразил протест и принес обратно, по частям, маленькое ружье Алексею Николаевичу, который играл с ним только в комнате.

Пятница, 15 июня. Несколько дней, как мы окончили огород, который вышел великолепным. Мы имели всевозможные овощи и пятьсот вилков капусты. Слуги, в свою очередь, устроили огород с другой стороны парка, в котором они могут выращивать, что им нравится. Мы, вместе с императором, пошли помогать им работать.

Чтобы заполнить свободное время, после того как мы окончили свои работы в саду, мы обратились с просьбой и получили разрешение срезать сухие деревья в парке. Так мы переходим с одного места на другое и всегда в сопровождении охраны, которая помещается вместе с нами. Мы становимся достаточно хорошими дровосеками, и это дает нам большой запас дров на следующую зиму.

Пятница, 22 июня. После болезни у великих княжон стали сильно выпадать волосы, и потому им совсем обрили головы. Когда они выходят в парк, они надевают шляпы с отделками, скрывающими все.

В момент, когда я их фотографировал, по знаку Ольги Николаевны они быстро сняли свои шляпы. Я запротестовал, но они настояли, сильно забавляясь при мысли видеть себя представленными в таком виде и видеть недовольное удивление своих родителей. Несмотря на все, их юмор время от времени проявлялся, вследствие их цветущей молодости.

Воскресенье, 24 июня. Дни, похожие один на другой, проходили в уроках и прогулках. Сегодня император рассказал мне один случай, довольно комичный, который нарушил однообразие нашего заключения.

Вчера вечером император читал вслух в красной зале императрице и великим княжнам. Вдруг в одиннадцать часов входит слуга, очень смущенный, и докладывает, что комендант охраны просит императора немедленно принять его. Император, думая, что в Петрограде случилось какое-либо важное событие ожидалось вооруженное выступление большевиков против Временного правительства, — приказывает впустить коменданта. Офицер входит в сопровождении двух унтер-офицеров и объясняет, что был вызван выстрелом часового, который заметил из парка красные и зеленые сигналы в комнате, занимаемой царским семейством. Общее изумление. Что за сигналы? И что все это означает? Императрица и великие княжны сильно взволнованы. Затем офицер дает распоряжение закрыть плотно шторы, несмотря на удушливую жару, и удаляется. В этот момент один из сопровождавших унтер-офицеров выступает вперед и дает объяснения этой таинственности. Великая княжна Анастасия Николаевна сидела у окна за работой и, нагибаясь к столу за различными предметами, закрывала собою то одну, то другую из двух ламп с зеленым и красным абажуром, стоявших перед императором. Будучи сконфужен, офицер удаляется.

Понедельник, 2 июля. Мы узнали, что в Тарнопольском направлении началось наступление и что оно развивается успешно.

Вторник, 3 июля. Молебен по случаю удачных военных действий, которые, по-видимому, предвещают большую победу. Император в веселом настроении приносит Алексею Николаевичу вечерние газеты и читает вышеозначенные сообщения.

Четверг, 12 июля. С фронта получены неблагоприятные известия. Наступление, которое было так удачно вначале, повернулось в невыгодную для русских сторону.

Воскресенье, 15 июля. Никаких новостей в нашем заключении. Прогулки являются единственным развлечением. Настала очень теплая погода, и уже несколько дней, как Алексей Николаевич купается в пруду, который окружает остров детей. Это большое удовольствие для него.

Среда, 25 июля. Неудачи принимают постоянно значительные размеры. Обрисовалось отступление, которое произвело сильное впечатление на императора.

Четверг, 9 августа. Я узнал, что Временное правительство решило перевезти царскую семью. Место назначения держится в секрете. Мы все надеемся, что это будет Крым.

Суббота, 11 августа. Нам сообщили, что мы должны запастись теплыми вещами. Очевидно, нас отправляют не на юг. Большое разочарование.

Воскресенье, 12 августа (30 июля старого стиля). День рождения Алексея Николаевича (13 лет). По просьбе императрицы для совершения обедни из Знаменской церкви принесли чудотворную икону Божьей Матери. Наш отъезд назначен на завтра. Полковник Кобылинский сообщил мне под большим секретом, что нас отправляют в Тобольск.

Понедельник, 13 августа. Мы должны быть готовы к полуночи, как нам сообщают. Поезд отходит в час ночи. Последние приготовления. Прощальные визиты острову детей, огороду и т. д. К часу все собираются в полукруглом зале, загроможденном багажом. Великий князь Михаил прибыл с Керенским и имел свидание с императором, который был очень доволен вновь увидеть своего брата перед своим отъездом.

Поезд, на котором мы должны отправиться, еще не прибыл, по-видимому, есть какие-то недоразумения с петроградскими железнодорожниками, которые заподозрили, что поезд предназначен для царской семьи. Часы проходят в ожидании, которое становится все более и более томительным. Удастся ли нам отправиться? Начинается сомнение. (Этот случай показывает бессилие правительства.) Наконец около пяти часов нам сообщают, что все готово. Мы прощаемся с нашими товарищами по заключению, которые не могут отправиться с нами[26]. Сердца сжимаются при мысли покинуть Царское Село, с которым у нас связано столько воспоминаний, и этот отъезд, неизвестно куда, вызывает глубокую печаль. В тот момент, как автомобили, на которых мы следуем, вышли из парка, нас окружил конный отряд, проводивший нас до маленького Александровского вокзала. Здесь мы разместились в удобных вагонах. Через полчаса поезд медленно отошел. Было шесть часов без десяти минут.

Наше заключение в Тобольске (Август — декабрь 1917 года)

Какие причины побудили Совет министров перевести императорское семейство? Это трудно установить. Когда Керенский объявлял об отъезде, он объяснял это необходимостью, говоря, что Временное правительство решило принять энергичные меры против большевиков. Должен был наступить период смут и вооруженных столкновений, первою жертвою которых могла бы стать царская семья. Временное правительство считало своим долгом поставить царское семейство в положение, безопасное от событий. С другой стороны, можно было полагать это проявлением бессилия перед крайними партиями, которые, будучи обеспокоены обрисовавшимся в армии движением в пользу императора, требовали ссылки его в Сибирь. Как бы то ни было, переезд царской семьи из Царского Села в Тобольск совершился при благоприятных условиях и без особых случайностей. Отправившись 14 августа в шесть часов утра, мы вечером 17 числа добрались до Тюмени — ближайшей к Тобольску железнодорожной станции — и через несколько часов поместились на пароход "Русь".

На следующий день мы проехали мимо родного села Распутина, и царская семья, собравшись на палубе парохода, могла рассматривать дом старца, выделявшийся ясно среди изб. Это обстоятельство не произвело особого впечатления на царскую семью, потому что Распутин предсказал это. Случайное совпадение обстоятельств еще раз подтвердило его пророческие слова.

К концу полудня, 19 числа, мы неожиданно заметили на одном из поворотов реки зубчатый силуэт Кремля, господствующего над Тобольском, и спустя некоторое время прибыли по назначению.

Дом, в котором мы должны были разместиться, не был еще приготовлен, и мы принуждены были оставаться несколько дней на пароходе, на котором прибыли, и только 26 августа мы расположились в нашей новой резиденции.

Царская семья заняла весь первый этаж губернаторского дома, обширного и комфортабельного. Свита заняла дом Корнилова, богатого тобольского коммерсанта, находившийся на другой стороне улицы, почти напротив губернаторского дома.

Охрана состояла из солдат прежних стрелковых полков императорской фамилии, которые прибыли из Царского Села вместе с нами. Они находились под командой полковника Кобылинского, сердечного человека, искренне привязанного к лицам, над которыми он имел присмотр. Он делал все, что мог, чтобы облегчить их участь.

Первоначально условия нашего пребывания в заключении были такие же, как и в Царском Селе. Мы имели все необходимое. Император и дети страдали, однако, от недостатка места. Они располагали, на самом деле, для прогулок только одним огородом, очень маленьким, и двором, который был обнесен забором, выходящим на широкую и мало-посещаемую улицу, огибающую жилой дом с юго-восточной стороны. Это было далеко не достаточно и, кроме того, означенный огород и двор были расположены на виду у солдат, казарма которых господствовала над всем местом, сохраненным за нами. Наоборот, лица из свиты и прислуга пользовались здесь большей свободою, чем в Царском Селе, по крайней мере первое время, и могли ходить свободно в город или в ближайшие окрестности.

В сентябре прибыл в Тобольск посланный Керенским комиссар Панкратов. С ним прибыл его помощник Никольский, который ранее был в ссылке вместе с Панкратовым. Панкратов был человек довольно образованный, с мягким характером, но тип сектанта-фанатика. Он произвел хорошее впечатление на императора и затем обнаружил привязанность к детям. Никольский же был настоящий зверь, поступки которого большею частью были неблагопристойные. Ограниченный и упрямый, он ежедневно изощрялся в новых притеснениях. Лишь только он приехал, он потребовал от полковника Кобылинского, чтобы нас обязали сняться. Кобылинский возражал Никольскому, указывая, что это совершенно лишнее, так как все солдаты нас знали, — это были солдаты, которые охраняли нас в Царском Селе. Никольский на это ответил: "Когда-то нас заставляли это делать — теперь настала их очередь". Пришлось последовать сказанному, и с этого момента мы получили арестантские карточки с фотографией и регистрационным номером.

Богослужения происходили сначала на дому, в большой зале первого этажа. Настоятель церкви Благовещения со своим дьяконом и четырьмя монахинями получили разрешение приходить для совершения богослужения. Но так как здесь не было алтаря, невозможно было служить обедню. Это было большим лишением для царского семейства. Наконец 21 сентября, по случаю праздника Рождества Богородицы, заключенным было разрешено, в первый раз, отправиться в церковь, чем они были очень обрадованы, но это утешение повторялось очень редко. В эти дни вставали очень рано и — когда все собирались на двор, — выходили через маленькую калитку, ведущую к общественному саду, по которому проходили между двух рядов солдат. Мы присутствовали исключительно на ранних обеднях, почти одни в этой церкви, едва освещенной несколькими восковыми свечами, — публика строго не допускалась. По дороге в церковь или на обратном пути мне часто приходилось видеть людей, осенявших себя крестным знамением или падавших на колени при прохождении Их Величеств. Вообще жители Тобольска оставались очень расположенными к царскому семейству, и наша охрана должна была беспрестанно принимать меры, чтобы воспрепятствовать им останавливаться перед окнами или осенять себя крестным знамением, проходя мимо дома, занимаемого царским семейством.

Между тем наша жизнь понемногу налаживалась, и, собравшись с силами, мы приступили к продолжению занятий царевича и двух великих княжон. Уроки начинались в девять часов утра и прекращались в одиннадцать часов, перед полуденной прогулкой, в которой принимал всегда участие император. За отсутствием классной комнаты занятия происходили в большой зале первого этажа, у Алексея Николаевича, или в моей комнате. В час дня все собирались к завтраку. Однако, когда императрица чувствовала себя нездоровою, она часто завтракала и обедала у себя с Алексеем Николаевичем. Около двух часов мы выходили опять и до четырех часов гуляли или играли. Император сильно страдал от недостатка физических упражнений. Полковник Кобылинский, которому он жаловался на это, распорядился доставить березовые бревна, купил пилы и топоры, и мы могли приготовлять дрова, в которых была надобность для кухни и для печей. Это было одним из больших наших развлечений на свежем воздухе во время нашего пребывания в заключении в Тобольске, и великие княжны также пристрастились к этому новому спорту. После чая занятия возобновлялись и оканчивались в шесть часов. Обед был часом позже, после чего шли пить кофе наверх, в большую залу. Мы все приглашались провести время с императорской семьей, и вскоре это вошло в привычку для многих из нас. Устраивали игры и старались найти развлечения, чтобы разнообразить монотонность нашего пребывания в заключении. С наступлением сильных холодов большая зала стала необитаемой, и мы находили убежище в соседней комнате, служившей салоном Ее Величества, — единственной комфортабельно обставленной комнате в доме. Император часто читал вслух, в то время как великие княжны шили или играли с нами. Императрица играла обыкновенно одну или две партии в безик с генералом Татищевым и затем, в свою очередь, принималась за работу или лежала на своей кушетке. В такой мирной семейной обстановке мы проводили долгие зимние вечера, как будто потерянные в этой необъятной далекой Сибири. Одним из высших лишений во время пребывания нашего в заключении и в Тобольске было почти абсолютное отсутствие известий. Письма доходили до нас очень нерегулярно и с большими опозданиями. Что касается журналов, то мы были ограничены негодным местным листком, печатавшимся на оберточной бумаге, в котором были только старые телеграммы, за несколько дней, чаще всего измененные и сокращенные. Император, однако, с тоскою следил за событиями, происходившими в России. Он понимал, что страна стремилась к гибели. Один момент надежда к нему возвратилась, когда генерал Корнилов предложил Керенскому выступить на Петроград, чтобы положить конец агитации большевиков, которая становилась все более и более угрожающей. Его печаль была неизмерима, когда стало видно, что Временное правительство отстранило эту последнюю возможность спасения. Это было, как он и понимал, единственное средство избежать, быть может, угрожающей катастрофы. Я услышал тогда в первый раз, что император пожалел о своем отречении от престола. Он принял это решение в надежде, что лица, которые желали его удаления, могли быть способны успешно окончить войну и спасти Россию. Он опасался, чтобы его сопротивление не было причиною гражданской войны, в присутствии неприятеля, и он не желал, чтобы кровь даже одного русского была бы пролита из-за него. (…) Теперь император страдал, видя, что его отречение не принесло пользы и что, имея в виду только благо родины, он, в действительности, повредил ей своим уходом. Эта мысль должна была часто преследовать и стать для него впоследствии причиною больших нравственных страданий.

Около 15 ноября мы узнали, что Временное правительство было свергнуто и что большевики захватили власть. Это обстоятельство не отразилось непосредственно на нашей жизни, и только через несколько месяцев, как мы увидим, нами решили заняться.

Проходили недели, и новости, доходившие до нас, становились все хуже и хуже. Нам, во всяком случае, было трудно следить за событиями и уяснить их значение, потому что данные, которыми мы располагали, не давали нам возможности ни понять причин событий, ни уяснить их последствий.

Мы были так далеки и в таком изолированном положении от всего мира! Если мы еще имели возможность знать, что происходит в России, то мы почти ничего не знали относительно Европы.

Между тем доктрины большевиков начали свою работу по дезорганизации в отряде, который нас охранял и который до того времени довольно хорошо противостоял дезорганизации. Он состоял из самых различных элементов: солдаты 1-го и 4-го полков были в большинстве очень расположены к царскому семейству, и особенно к детям. Великие княжны с чарующей простотою любили говорить с этими людьми, которые, как и они, чувствовали себя еще связанными с прошлым. Они расспрашивали об их семействах, их деревнях или о сражениях, в которых они принимали участие во время великой войны. Алексей Николаевич, который оставался для них "наследником", тоже пользовался их расположением, и они старались сделать ему удовольствие и доставить ему развлечение. Часть охраны от 4-го полка, состоявшая почти исключительно из старших возрастов, особенно обнаруживала свою привязанность к царской семье, и для всей семьи было радостно видеть этих честных людей в карауле. В эти дни император и дети тайно ходили в помещение караула и разговаривали или играли в домики с солдатами, из которых никогда ни один не позволял себе отступить от самой строгой корректности. Однажды они были удивлены комиссаром Панкратовым, который остановился изумленный у порога двери, наблюдая через свои очки неожиданное зрелище. Император, видя его смущенный вид, сделал ему знак войти и сесть за стол. Комиссар, однако, чувствовал себя очень неловко, пробормотал несколько непонятных слов и, повернувшись на своих каблуках, был этим совершенно поставлен в тупик.

Панкратов, как я упоминал выше, был сектант, пропитанный гуманитарными принципами. Он не был дурной человек. Со времени своего прибытия в Тобольск он организовал уроки для солдат, знакомя их с либеральными идеями и стараясь развить в них чувство патриотизма и гражданского долга. Но все его старания обратились потом против него самого. Убежденный противник большевиков, он в действительности подготовил им почву и способствовал, не отдавая себе в том отчета, успеху их идей. Он должен был стать, как мы увидим ниже, первою жертвою этих идей.

Солдаты 2-го полка с первых шагов проявили свои революционные направления, и уже в Царском Селе они причиняли заключенным много неприятностей. Большевистский государственный переворот только увеличил их самостоятельность и их наглость. Они добились учреждения "солдатского комитета", который старался внести в наш режим новые ограничения и заменить постепенно своим авторитетом авторитет полковника Кобылинского. Мы имели доказательства его дурных намерений, например, когда приехала баронесса Буксгевден (в конце декабря). Она вместе с нами находилась в заключении в Царском Селе, но состояние ее здоровья помешало ей отправиться вместе с нами. Едва оправившись от болезни, она, с разрешения Керенского, прибыла в Тобольск, чтобы присоединиться к императрице. Солдатский комитет определенно отказал разрешить ей зайти в дом, где помещалась царская семья, и она должна была остановиться в городе. Это было большим горем для всей царской семьи, которая с таким нетерпением ожидала ее приезда.

Так мы дождались праздника Рождества Христова. Великие княжны и императрица приготовляли собственными руками, работая в продолжение многих недель, подарки, как для нас всех, так и для всех слуг. Императрица раздала несколько шерстяных фуфаек, вязанных ею самою, и таким трогательным вниманием она хотела выразить свою благодарность людям, оставшимся ей верными.

24 декабря священник пришел к нам на дом для совершения вечернего богослужения. Все собрались в большой зале. Велика была радость детей преподнести сюрпризы, которые были нам предназначены. Чувствовалось, что мы составляем одну большую семью. Мы старались забыть временные печали и заботы, чтобы наслаждаться, ни о чем не думая, минутами настоящей чистой дружбы, в полном единении сердец.

На следующий день — праздник Рождества Христова, и мы отправляемся в церковь. По указанию священника дьякон провозгласил многолетие (молитва о продлении дней императорской фамилии). Это было неблагоразумно со стороны священника и могло только повлечь за собою репрессии. Солдаты со смертными угрозами требовали смены священника. Этот инцидент омрачил светлые впечатления, которые должны были сохраниться об этом дне. Он окончился для нас новыми притеснениями, и надзор за нами стал еще более строгим.

Конец нашего плена в Тобольске (Январь — май 1918 года)

Начиная с 14 января я вновь принялся за мой дневник, который я оставил с момента нашего переезда в Тобольск, и я приведу из него несколько выдержек, как это я делал, описывая наше заключение в Царском Селе.

Понедельник, 14 января (1 января старого стиля). Сегодня утром мы пошли в церковь, где был новый священник, совершавший здесь богослужение в первый раз. Что же касается священника отца Василия (виновника происшествия, упомянутого в предшествовавшей главе), то он был сослан в Абалатский монастырь по распоряжению архиепископа Гермогена.

Среда, 16 января. В два часа после обеда собрался солдатский комитет нашего гарнизона. Комитет решил, ста голосами против восьмидесяти пяти, что следовало бы отменить офицерам и солдатам ношение погон.

Четверг, 17 января. Полковник Кобылинский пришел сегодня в штатском костюме, так как он отказался носить форменное офицерское платье без погон.

Пятница, 18 января. В три часа пришли священник и певчие. Четыре монахини, приходившие петь ранее, были заменены певчими из хора одной из церквей в Тобольске. Сегодня водосвятие, и новый священник в первый раз совершает богослужение у нас на дому. Когда Алексей Николаевич, в свою очередь, подошел приложиться к кресту, который держал священник, последний склонился над ним и поцеловал его в лоб. После обедни генерал Татищев и князь Долгорукий приблизились к императору и просили его снять погоны, чтобы избегнуть наглой демонстрации со стороны солдат. Император, по-видимому, возмущен, но затем, обменявшись взглядами и несколькими словами с императрицею, он овладел собою и соглашается снять погоны ради благополучия своих.

Суббота, 19 января. Сегодня утром мы отправились в церковь. Император надел кавказскую черкеску, которая всегда носится без погон. Что касается Алексея Николаевича, то он спрятал свои погоны под башлык. Сегодня императрица мне сказала, что император и она приглашают меня на будущее время пить вечерний чай у них[27], когда я не буду чувствовать себя утомленным своими уроками. Покончив с чаем, я удалился только после того, как великие княжны отправились к себе. (Алексей Николаевич ложился обыкновенно в девять часов.)

Понедельник, 21 января. Сегодня ночью выпал большой снег. Мы приступили к устройству ледяной горы.

Пятница, 25 января (12 января старого стиля). День Ангела Татьяны Николаевны. Молебен на дому. Прекрасный зимний день, солнце, пятнадцать градусов мороза[28]. Мы продолжаем подымать, как и в предшествовавшие дни, ледяную гору. Солдаты пришли помогать нам.

Среда, 30 января. Сегодня в караул назначен хороший наряд от 4-го полка. Император и дети провели несколько часов с солдатами в караульном помещении.

Суббота, 2 февраля. Двадцать три градуса ниже нуля. Князь Долгорукий и я сегодня поливали водою ледяную гору. Мы принесли тридцать ведер. Стало так холодно, что вода замерзала во время переноски от кухонного крана до горы. От наших ведер и горы шел пар. С завтрашнего дня дети могут кататься с ледяной горы.

Понедельник, 4 февраля. Говорят, что сегодня термометр опустился ночью ниже тридцати градусов. Ужасный ветер. Спальная комната великих княжон — настоящий ледник.

Среда, 6 февраля. Выясняется, что по инициативе 2-го полка солдаты решили, что комиссар Панкратов и его помощник Никольский должны покинуть свои посты.

Пятница, 8 февраля. Солдатский комитет сегодня после обеда постановил заместить Панкратова комиссаром-большевиком, которого вызовут из Москвы. Дела все более ухудшались. Выясняется положение прекращения войны Советскою Россией с одной стороны и Германией, Австрией и Болгарией с другой стороны. Армия распущена, но мира Ленин и Троцкий еще не подписали.

Среда, 13 февраля. Император сообщил мне, что вследствие демобилизации армии многие возрасты отпущены. Все старые солдаты (лучшие) должны нас покинуть. Император имеет очень озабоченный вид вследствие этой перспективы, так как смена может иметь для нас неприятные последствия.

Пятница, 15 февраля. Известное число солдат уже уехало. Они секретно пришли прощаться с императором и царским семейством.

За вчерашним чаем у Их Величеств, когда генерал Татищев выразил столь откровенно, как это позволяли обстоятельства, свое изумление по поводу того, насколько интимна и нежна была жизнь царского семейства, которая объединяла собою императора, императрицу и их детей, император с улыбкою взглянул на императрицу и сказал: "Ты слышишь, что говорит Татищев?" Затем со своей обычною добротою, сквозь которую проглядывала ирония, он добавил: "Если вы, Татищев, который был моим генерал-адъютантом, так плохо знаете нас, как хотите вы, чтобы императрица и я обижались бы на то, что о нас говорят в газетах".

Среда, 20 февраля. Император сообщает мне, что германцы заняли Ревель, Ровно, а также и другие места и что они продолжают наступать по всему фронту. Видно, что он глубоко опечален этим.

Понедельник, 25 февраля. Полковник Кобылинский получил телеграмму, что начиная с 1 марта Николай Романов с семейством должны быть поставлены на солдатский паек и что на каждого члена царской семьи будет отпускаться 600 рублей ежемесячно, отчисляемых из процентов с ее личного состояния. До настоящего времени все расходы были оплачиваемы государством. Таким образом, весь дом должен был существовать на 4200 рублей в месяц, так как царская семья состояла из семи лиц. В данное время один рубль составлял приблизительно стоимость одной пятой части своей нарицательной цены.

Вторник, 26 февраля. Ее Величество попросила меня помочь ей сделать расчет для определения бюджета всей семьи. У нее осталась небольшая экономия от сумм, выдававшихся ей раньше на ее гардероб.

Среда, 27 февраля. Император сообщает нам с усмешкою, что так как все теперь устраивают комиссии, то он также устраивает одну, чтобы вести дела общежития. В состав комиссии войдут князь Долгорукий, генерал Татищев и я. После обеда мы имеем "заседание" и приходим к заключению, что следует уменьшить личный состав нашего общежития. Нам становится грустно, так как приходится отпустить 10 слуг, из которых большинство имели свои семейства вместе с ними в Тобольске. Объявляя эту новость Их Величествам, мы видим, какую печаль она им причиняет, — приходится расставаться со служащими, так как их преданность может довести даже до несчастья.

Пятница, 1 марта. Новый режим вступает в силу. Начиная с сегодняшнего дня масло и кофе исключены из нашего стола, как предметы роскоши.

Понедельник, 4 марта. Солдатский комитет постановил разрушить ледяную гору, сделанную нами (это было такое большое развлечение для детей), потому что император и императрица поднялись на нее, чтобы оттуда наблюдать за отправлением солдат 4-го полка. Ежедневно новые и новые притеснения как по отношению к приближенным, так же, равным образом, и по отношению к царскому семейству. Уже давно мы можем выходить только в сопровождении солдата. Вероятно, что нам сократят и эту последнюю свободу.

Вторник, 5 марта. Солдаты пришли к нам вечером, как злодеи (они сознавали, что поступают дурно), чтобы разрушить ударами кирок нашу гору. Дети пришли в отчаяние.

Пятница, 15 марта. Жители города, будучи в курсе нашего положения, доставляли нам различными способами яйца, конфеты и пирожные.

Воскресенье, 17 марта. Воскресенье масленицы. Весь народ веселится. Санки проезжают в ту и другую сторону под нашими окнами, слышны звон колокольчиков, бубенчиков, игра на гармони, песни… Дети смотрят с грустью на всех этих людей, которые веселятся. Через некоторое время они начали скучать, пребывание в заключении их тяготит. Они ходят кругом по двору, окруженному своим сплошным забором. С тех пор как ледяная гора разрушена, их единственное удовольствие — это пилить и рубить дрова.

Надменность солдат превосходит все, что можно себе представить. Отправившихся солдат заменили молодыми людьми беспутного поведения. Их Величества, несмотря на увеличивающуюся ежедневно тоску, хранят надежду, что среди верных им людей найдутся некоторые, которые попытаются освободить их. Никогда обстоятельства не были так благоприятны к побегу, так как в Тобольске не было еще представителя правительства большевиков. Было бы легко, при содействии полковника Кобылинского, ранее расположенного в нашу пользу, обмануть бдительность наглой и в то же время распущенной нашей охраны. Достаточно было бы нескольких энергичных людей, которые извне действовали бы систематически и решительно. Мы настаивали перед императором несколько раз, чтобы быть готовым ко всяким случайностям. Император ставил нам два условия, сильно осложнявших дело: он не допускал, чтобы царское семейство было бы разделено, и не соглашался покинуть территории Российской империи. Императрица по этому поводу однажды мне сказала следующее: "Ни за что на свете я не хочу покидать Россию, так как мне кажется, что, если бы мы должны были отправиться за границу, — это было бы равносильно тому, чтобы порвать последнюю связь, привязывающую нас к прошлому, которое умерло бы безвозвратно".

Понедельник, 18 марта. Царское семейство, как обыкновенно, говеет на первой неделе Великого поста. Богослужения совершаются утром и вечером. Императрица и великие княжны поют вместе с дьяконом, так как певчие слишком заняты и не могут приходить.

Вторник, 19 марта. После завтрака говорили относительно Брест-Литовского договора, который был только что подписан. Император высказывался по этому вопросу с большой грустью: "Это такой позор для России и это равносильно самоубийству. Я никогда не думал, что император Вильгельм и германское правительство могут опуститься до такой степени, чтобы пожимать руку этим несчастным, которые предали свою страну. Однако я уверен, что это не принесет им благополучия и не спасет их от гибели".

Немного спустя князь Долгорукий сказал, что в журналах приводят оговорку, по которой германцы требуют передать им царское семейство живым и невредимым. Император на это воскликнул: "Если это не проделка, чтобы меня дискредитировать, то это обида, которую мне причиняют". Императрица вполголоса сказала: "После того, что немцы причинили императору, я предпочитаю скорее умереть в России, чем быть спасенной ими".

Пятница, 22 марта. По окончании вечернего богослужения, в девять с половиною часов вечера, все исповедывались: дети, прислуживающие, свита и наконец Их Величества.

Суббота, 23 марта. Сегодня, в семь с половиною часов утра, мы отправились в церковь для принятия Святых Таинств.

Вторник, 26 марта. Из Омска прибыл отряд красных, более чем в сто человек. Это первые солдаты-максималисты (большевики), которые занимают гарнизон в Тобольске. У нас отнята последняя надежда на возможность побега. Императрица между тем сказала мне, что она имеет основания полагать, что среди этих людей есть много офицеров, состоящих на должностях простых солдат, и утверждает, не указывая, откуда она это знает, что в Тюмени собрано триста офицеров.

Вторник, 9 апреля. Прибывший с отрядом из Омска комиссар-большевик потребовал, чтобы его допустили посетить дом, занимаемый царскою семьей. Солдаты нашей охраны отказали. Полковник Кобылинский очень обеспо-поился, опасаясь конфликта. Приняты меры предосторожности, патрули, посты удвоены. Мы проводим ночь в сильном беспокойстве.

Среда, 10 апреля. Полное заседание нашей охраны, где комиссар-большевик предъявляет свои полномочия, в силу которых он имеет право расстрелять в 24 часа, без суда, всех тех, которые противятся его распоряжениям. Означенного комиссара допускают войти в наш дом.

Пятница, 12 апреля. Алексей Николаевич слег в постель, так как со вчерашнего дня чувствует жестокую боль в паху, явившуюся результатом напряжения. Он так хорошо чувствовал себя зимою! Лишь бы не было чего-нибудь серьезного.

Солдат нашей охраны, который был командирован в Москву, возвратился сегодня и вручил полковнику Кобылинскому бумагу Центрального исполнительного комитета большевиков, в силу которой ему предписывалось применить к нам еще более суровый режим. Генерал Татищев, князь Долгорукий и графиня Гендрикова должны быть помещены в наш дом и находиться на положении арестованных. Сообщают также о предстоящем прибытии комиссара с особыми полномочиями, который приведет с собою отряд, m-lle Шнейдер, генерал Татищев, князь Долгорукий и господин Гиббс[29] переселились к нам. Только доктора Боткин и Деревенко оставлены на свободе. Страдания Алексея Николаевича увеличились со вчерашнего дня.

Понедельник, 15 апреля. Алексей Николаевич сильно страдал вчера и сегодня. Это один из больших приступов гемофилии.

Вторник, 16 апреля. Полковник Кобылинский, офицер охраны и несколько солдат пришли произвести у нас домашний обыск. У императора отобрали кинжал, который он носил со своей форменной казачьей одеждою.

Понедельник, 22 апреля. Московский комиссар, по фамилии Яковлев, прибыл сегодня с небольшим отрядом. Он предъявил свои документы коменданту и солдатскому комитету. Вечером я пил чай у Их Величеств. Все обеспокоены и опечалены, чувствуют в прибытии комиссара неопределенную, но действительную угрозу.

Вторник, 23 апреля. В одиннадцать часов прибывает комиссар Яковлев. Он обходит весь дом, затем проходит к императору и отправляется вместе с ним к Алексею Николаевичу, который лежит в постели. Не имея возможности видеть императрицу, которая не была готова, он немного позднее вновь приходит со своим помощником и вторично посещает Алексея Николаевича. (Он хотел через своего помощника установить также болезнь ребенка.) Уходя, комиссар спросил у коменданта, имеем ли мы много багажа. Размышлял ли он относительно нашего отправления?

Среда, 24 апреля. Все мы очень грустны и чувствуем, что мы забыты всем миром, предоставлены сами себе и милости этого человека. Возможно ли, чтобы никто не сделал малейшей попытки, чтобы спасти царскую семью? Где же те, которые остались верными императору, и почему они медлят?

Четверг, 25 апреля. Немного ранее трех часов, когда я проходил по коридору, я встретил двух слуг, которые рыдали. Они мне передали, что комиссар Яковлев прибыл объявить императору, что он его увозит. Что же это происходит? Я не осмеливаюсь подняться на второй этаж, пока меня не позовут, и отправляюсь к себе. Немного спустя Татьяна Николаевна стучит в мою дверь. Она в слезах и говорит, что Ее Величество меня просит. Я следую за ней. Императрица одна и очень взволнована. Она подтверждает мне, что Яковлев командирован из Москвы, чтобы увезти императора, отъезд которого назначен — сегодня ночью.

"Комиссар уверяет, что никакого зла не будет причинено императору и что если кто-нибудь хочет его сопровождать, то это не воспрещается.

Я не могу отпустить императора одного. Его хотят отделить от своей семьи, как тогда…[30] Хотят попытаться толкнуть его на что-нибудь дурное, доставляя ему беспокойства за жизнь своих. Император им необходим, и они хорошо чувствуют, что он один представляет Россию… Вдвоем мы будем сильнее, чтобы противостоять, и я должна быть около него при этом испытании… Но сын еще так нездоров… Если случится осложнение… Боже, какая ужасная пытка… Это первый раз в моей жизни, я не знаю, что я должна делать. Всегда я чувствовала себя вдохновенной всякий раз, как я должна была предпринять решение, но теперь я ничего не чувствую… Однако Господь не допустит этого отъезда, он не может и не должен иметь места. Я уверена, что сегодня ночью на реке начнется ледоход…" [31]

Татьяна Николаевна вмешалась в разговор в этот момент: "Однако, мама, если папа все-таки должен отправиться, необходимо решить кое-что…"

Я поддержал тогда Татьяну Николаевну, сказав, что Алексей Николаевич чувствует себя лучше и что мы будем иметь большую заботу о нем… Чувствовалось, что Ее Величество мучилась от нерешительности, она ходила по комнате, продолжала разговаривать, но скорее обращаясь к самой себе, чем к нам. Наконец она приблизилась ко мне и сказала: "Да, вот так лучше, я отправлюсь с императором, а вам доверяю Алексея"…

Минуту спустя входит император. Императрица, направляясь к нему, говорит: "Это решено, я отправляюсь с тобою, и Мария будет сопровождать нас". Император ответил: "Хорошо, если ты это хочешь".

Я обратно спустился к себе, и весь день прошел в приготовлениях. Князь Долгорукий и доктор Боткин будут сопровождать Их Величества, равно как и Чемадуров (камердинер императора), Анна Демидова (горничная императрицы) и Седнев (лакей великих княжон). Было решено, что восемь офицеров и солдат нашей охраны отправятся вместе с ними. Царское семейство провело все послеобеденное время около кровати Алексея Николаевича. В десять с половиною часов вечера мы отправляемся пить чай. Императрица сидит на диване, имея двух своих дочерей около себя. Они так плакали, что лица их припухли. Каждый из нас скрывает свои страдания и старается быть спокойным. Мы чувствуем, что если один из нас поддастся, то увлечет за собою всех других. Император и императрица серьезны и сдержанны. Видно, что они готовы на все жертвы, включая их жизнь, если Господь в своих путях неисповедимых требует этого для спасения страны. Никогда они не выказывали нам большей доброты и заботы. Это громадное спокойствие и эта удивительная вера, которые были у них, передавались нам.

В одиннадцать с половиною часов прислуживающие собираются в большой зале, где Их Величества и Мария Николаевна прощаются ними. Император целует всех мужчин, императрица всех женщин. Почти все плачут. Их Величества удаляются, и мы все спускаемся в мою комнату.

В три с половиною часа экипажи въезжают на двор — это ужасные тарантасы, из коих один только имеет откидной верх. Мы отыскиваем на заднем дворе немного соломы, которую мы расстилаем на дно экипажей, и постилаем матрац в тарантас, предназначенный для императрицы. В четыре часа мы поднимаемся к Их Величествам, которые в этот момент выходят из комнаты Алексея Николаевича. Император, императрица и Мария Николаевна прощаются с нами. Императрица и великие княжны плачут. Император кажется спокойным и находит для каждого слово ободрения и целует нас. Императрица, прощаясь со мною, просит меня не спускаться вниз и оставаться около Алексея Николаевича, после чего я вхожу к царевичу, который плачет в своей постели. Несколько минут позднее мы слышим шум отъезжающих экипажей. Великие княжны, поднимаясь к себе, проходят, рыдая, перед дверью их брата.

Суббота, 27 апреля. Кучер, который вез императрицу до первой станции, приносит записку от Марии Николаевны, которая сообщает, что дороги выбиты и условия путешествия ужасны. Будет ли в состоянии императрица перенести это путешествие? Как приходится волноваться из-за них!

Воскресенье, 28 апреля. Полковник Кобылинский получил телеграмму, извещающую, что все благополучно прибыли в Тюмень в субботу вечером в девять часов с половиною. Поместились в большой зале — "домашняя церковь", где священник может совершать обедни, так как здесь находится алтарь.

Вечером получается вторая телеграмма, отправленная после отъезда из Тюмени: "Путешествуем в благоприятных условиях. Как здоровье младшего? Да будет с Вами Бог".

Понедельник, 29 апреля. Дети получили из Тюмени письмо от императрицы, которая сообщает, что путешествие было очень тяжелое. При переездах через реки лошади были по грудь в воде. Часто ломались колеса.

Среда, 7 мая. Алексей Николаевич встал, и Нагорный перенес его на передвижное кресло, чтобы предоставить ему возможность прогуливаться на солнце.

Четверг, 2 мая. Постоянно без известий с того времени, как они покинули Тюмень. Где же они? Они могли бы уже прибыть в Москву во вторник!

Пятница, 3 моя. Полковник Кобылинский получил телеграмму, сообщающую, что путешественники задержались в Екатеринбурге. Что произошло?

Суббота, 4 мая. Печальный канун Пасхи. Чувствуется угнетение.

Воскресенье, 5 мая. Пасха. Все время без известий.

Вторник, 7 мая. Наконец дети получили письмо из Екатеринбурга, сообщающее, что все в добром здравии, но не объясняющее причины задержки в названном городе. Что-то тоскливое чувствуется между строк.

Среда, 8 мая. Офицеры и солдаты нашей охраны, сопровождавшие Их Величества, возвратились из Екатеринбурга. Они рассказывают, что поезд императора был окружен, по прибытии в Екатеринбург, красноармейцами и что император, императрица и Мария Николаевна подвергнуты тюремному заключению в доме, принадлежащем Ипатьеву. Князь Долгорукий находится в тюрьме и что даже они сами были выпущены на свободу только после двухдневной задержки.

Суббота, 11 мая. Полковник Кобылинский отстранен, и мы находимся в зависимости от Тобольского совета.

Пятница, 17 мая. Солдаты нашей охраны заменены красноармейцами, приведенными из Екатеринбурга комиссаром Родионовым, который прибыл за нами. Генерал Татищев и я имеем предчувствие, что следует медлить как можно более с нашим отъездом, но великие княжны так сильно торопятся вновь увидеть своих родителей, что мы не имеем никакого нравственного права идти против их пылкого желания.

Суббота, 18 мая. Вечернее богослужение. Священник и монахи были раздеты и обысканы по распоряжению комиссара.

Воскресенье, 19 мая (6 моя старого стиля). День Ангела императора… Наш отъезд назначен на следующий день. Комиссар священнику отказал в разрешении прийти к нам и запретил великим княжнам затворять на ночь дверь их комнаты.

Понедельник, 20 мая. В одиннадцать часов с половиною мы покидаем свой дом и входим на пароход "Русь". Это тот самый пароход, который восемь месяцев тому назад привез нас сюда вместе с Их Величествами. Баронесса Буксгевден, получившая разрешение отправиться с нами, присоединилась к нам. В пять часов утра мы покидаем Тобольск. Комиссар Родионов затворяет Алексея Николаевича с Нагорным в своей каюте. Мы заявляем протест, так как мальчик больной и доктор должен иметь возможность входить к нему во всякое время.

Среда, 22 мая. Мы прибываем утром в Тюмень.

Екатеринбург. Смерть царского семейства

По прибытии в Тюмень 22 мая мы были немедленно направлены под сильным эскортом на специальный поезд, который должен был отвезти нас в Екатеринбург. В тот момент как я входил с моим воспитанником в вагон, я был отделен от царевича и переведен в вагон четвертого класса, охраняемый, как и все остальные, часовыми. Ночью мы добрались до Екатеринбурга, где остановились на некотором расстоянии от железнодорожной станции.

Утром, около девяти часов, несколько экипажей прибыли и разместились вдоль нашего поезда. Я увидел четырех субъектов, направившихся к вагону, в котором помещались дети. Через несколько минут Нагорный (матрос, приставленный к Алексею Николаевичу) прошел перед окном вагона, неся больного царевича на своих руках. За ним шли великие княжны, нагруженные своими чемоданами и мелкими вещами. Я хотел выйти, но часовые грубо втолкнули меня обратно в вагон.

Я возвратился к окну. Татьяна Николаевна выступала последняя, неся свою маленькую собачку, и тащила с трудом тяжелый чемодан темного цвета. Шел дождь, и я видел, как на каждом шагу она попадала в грязь. Нагорный хотел пойти помочь, но был сильно отброшен назад одним из комиссаров… Спустя несколько минут экипажи удалились, увозя детей по направлению к городу.

Как мало я тогда сомневался в том, что мне доведется вновь увидеть тех, вблизи коих провел столько лет. Я был убежден, что придут отыскать и нас, и мы незамедлим присоединиться к царскому семейству.

Между тем проходили часы. Наш поезд был отведен на станцию, затем я увидел, как проходили генерал Татищев, графиня Гендрикова и m-lle Шнейдер, которых уводили. Несколько позднее была очередь Волкова, камердинера императрицы, Харитонова, заведующего кухней, лакея Трупа и маленького Леонида Седнева, четырнадцатилетнего поваренка.

Кроме Волкова, которому позднее удалось вырваться, и маленького Седнева, которого пощадили никто из тех. которые были уведены сегодня, не должен был выйти живым из рук большевиков.

Мы ждем все время. Случилось что-либо? Почему не приходили за нами, чтобы взять нас в свою очередь. Мы допускали себе всякого рода предположения, когда, около пяти часов, комиссар Родионов, приезжавший за нами в Тобольск, вошел в наш вагон и объявил нам, что в нас нет надобности и что мы свободны.

Свободны! Как, нас отделяли от них?! Вместо возбуждения, которое поддерживало нас до сего времени, последовало глубокое уныние. Что делать? Что предпринять? Мы были удручены!

Я не могу понять сегодня, что руководило комиссарами-большевиками в их выборе, который должен был нам спасти жизнь. Почему, например, увели в тюрьму графиню Гендрикову, в то время как оставляли на свободе баронессу Буксгевден, которая была фрейлиной императрицы? Почему они, а не мы? Зависело ли это от имен или обязанностей? Тайна!

На другое утро и в последующие дни я отправился с моим коллегой к консулам Англии и Швеции. Французский консул был в отсутствии. Следовало, какою бы то ни было ценою, добиться чего-нибудь, чтобы прийти на помощь заключенным. Оба консула нас успокаивали, говоря нам, что уже были предприняты шаги к этому и что они не полагали неизбежности опасности.

Я проходил перед домом Ипатьева. Из-за высокого деревянного забора, уподоблявшего этот дом тюрьме, видны были только верхние части окон. Однако я не терял надежду проникнуть в этот дом, так как доктор Деревенко, которому было разрешено посещать наследника, слышал, как доктор Боткин от имени императора просил комиссара Авдеева, заведующего охраной, разрешить мне присоединиться к ним. Авдеев ответил, что по этому вопросу он запросит Москву. В ожидании ответа я и мои компаньоны, кроме доктора Деревенко, получившего помещение в городе, поместились в вагоне четвертого класса, в котором прибыли сюда. Мы должны были оставаться в этом вагоне более месяца.

26 мая мы получили распоряжение без замедления покинуть территорию Пермской губернии, в состав которой входит Екатеринбург, и возвратиться в Тобольск. Одновременно позаботились о выдаче нам всем общего документа, чтобы держать нас всех вместе, что облегчало надзор за нами. Однако поезда не ходили, так как антибольшевистское движение русских и чехов быстро распространялось, и линия железной дороги была предоставлена исключительно эшелонам большевиков, которые отправлялись в Тюмень[32]. Это было для нас новой отсрочкой.

Однажды я проходил вместе с доктором Деревенко и моим коллегой Гиббсом мимо дома Ипатьева, и мы заметили у дома двух извозчиков, которых окружало большое число красноармейцев. Каково же было наше волнение, когда мы увидели в первом экипаже Седнева (лакея великих княжон) между двумя конвоирами. Нагорный приближался ко второму экипажу. Держась за края экипажа, он поднялся на подножку и, подняв голову, заметил нас троих, неподвижно стоящих в нескольких шагах от него. Посмотрев на нас пристально несколько секунд, он затем сел в экипаж, не сделав ни одного жеста, который мог бы выдать нас. Экипажи тронулись, как мы видели, по направлению к тюрьме. Эти два честных человека вскоре были расстреляны. Вся их вина заключалась в том, что они не были в состоянии скрыть своего негодования, когда увидели, что комиссары-большевики завладели золотой цепочкою, на которой висели образки у кровати Алексея Николаевича.

Прошло еще несколько дней, и я узнал от доктора Деревенко, что ходатайство, возбужденной доктором Боткиным относительно меня, отвергнуто.

3 июня наш вагон был прицеплен к одному из многочисленных поездов с голодающими, которые отправились из России в Сибирь за пропитанием, и мы были направлены в Тюмень, куда мы прибыли 15 июня, после целого ряда приключений.

Через несколько часов я был арестован в Главном штабе большевиков, куда я обязан был явиться для визы паспорта, необходимой для меня и моих спутников. Только благодаря случайному стечению обстоятельств на сей раз мне удалось вечером освободиться, и я мог прибыть в вагон, где меня ожидали мои спутники. Дальше нам пришлось пережить дни невыразимого беспокойства, благодаря случайности, которая разоблачила наше пребывание. Спасло нас единственно то обстоятельство, что, затерявшись в толпе беженцев, которая наводнила вокзал Тюмени, мы успели пройти, не будучи замечены.

20 июля белые антибольшевистские отряды заняли Тюмень, благодаря чему освободились от тех, жертвою которых мы должны были сделаться. Несколько дней спустя в газетах появилось объявление, расклеенное на улицах Екатеринбурга и сообщающее, что "смертный приговор, произнесенный против экс-царя Романова, был приведен в исполнение в ночь с 16 на 17 июля и что императрица с детьми была перевезена в безопасное место".

Наконец 25 июля пал в свою очередь и Екатеринбург. Лишь только восстановилось сообщение, на что потребовалось продолжительное время, так как железнодорожные пути были разрушены, я и господин Гиббс спешно приехали, чтобы приняться за розыск царского семейства и тех из наших товарищей, которые остались в Екатеринбурге.

На следующий день после моего прибытия в Екатеринбург я в первый раз попал в дом Ипатьева. Я обошел все комнаты первого этажа, служившие местом заключения царской семьи. В них был неописуемый беспорядок. Видно было, что старались уничтожить всякие следы тех, кто жил там. Из печей были вытащены кучи золы, в которой обнаружено много мелких предметов, наполовину обгоревших: зубные щетки, головные шпильки и т. д., среди которых я нашел кусок головной щетки, сохранившей еще на потемневшей слоновой кости инициалы А.Ф. (Александра Федоровна). Если верно, что заключенные были эвакуированы, то они были уведены в том виде, как их застали, не имея даже возможности захватить с собою самых необходимых принадлежностей туалета. Затем я заметил на стене и в амбразуре окна в комнате, где помещались Их Величества, любимый знак императрицы — sauvastika[33], который она повсюду ставила для счастья. Она нарисовала этот знак карандашом и пометила внизу "17–30 апреля" — день их заключения в доме Ипатьева. Тот же самый знак, но без даты, находился также на обоях на стене, на высоте кровати, на которой, без сомнения, спал Алексей Николаевич. Несмотря на мои старательные розыски, невозможно было найти ни малейшего признака, который мог бы дать нам разъяснения касательно участи царского семейства. Далее я спустился в нижний подвальный этаж, большая часть которого находилась под землею. С большим волнением я проник в комнату, которая была — в чем тогда я еще сомневался — местом смерти царского семейства. Комната имела зловещий вид — выше всякого воображения. Дневной свет проникал туда только через окно с решетками, находившееся в стене на высоте роста человека. На стенах и на полу были следы многочисленных пуль и ударов штыков. Было ясно с первого взгляда, что здесь было совершено ужасное преступление и что несколько лиц нашли себе смерть здесь. Но кто? И сколько?

Я приходил к тому убеждению, что император погиб, и что если это было так, то я не мог допустить, что императрица пережила его. Еще в Тобольске я заметил, когда комиссар Яковлев приехал за императором, что она бросалась туда, где предвиделась наибольшая опасность. Я видел ее после нескольких часов страданий, когда в ней отчаянно боролись чувства жены и матери, которая со смертельным ужасом в душе покидает своего ребенка, чтобы следовать за своим супругом, жизнь которого казалась ей в опасности. Конечно, было вполне возможно, что они оба пали жертвами этих зверей. Но дети? Убиты ли и они также? Я не мог допустить этого. Все мое существо возмущалось при этой мысли. Между тем все доказывало, что жертвы были многочисленны. Тогда!..

Следующие дни я продолжал свои расследования в Екатеринбурге, его окрестностях, по монастырям и повсюду, где я мог надеяться отыскать какие-нибудь признаки. Я видел священника Сторожева, который совершал последнее богослужение в доме Ипатьева 14 июля, то есть двумя днями ранее этой ужасной ночи. Увы! Он также мало питал надежды, что кто-нибудь из царского семейства остался жив.

Расследование подвигалось медленно. Оно началось при крайне трудных обстоятельствах, потому что большевистские комиссары между 17 и 25 июля имели достаточно времени для уничтожения почти всех следов преступления. Со времени взятия Екатеринбурга белыми военные власти поставили стражу около дома Ипатьева, и началось судебное следствие, но нити так искусно были запутаны, что в них трудно было разобраться. Крестьяне села Коптяки, расположенного в 20 верстах к северо-востоку от Екатеринбурга, дали самое важное показание. Они пришли заявить, что в ночь с 16 на 17 июля большевики заняли лужайку в лесу вблизи их села и оставались там несколько дней. Они приносили предметы, которые они нашли около заброшенной шахты, недалеко от которой были видны следы большого костра. Власти отправились на указанную лужайку и там обнаружили еще другие предметы, которые, как и первые, были признаны принадлежащими членам царской семьи.

Производство следствия было поручено Ивану Александровичу Сергееву, члену Екатеринбургского суда, и велось обычным порядком, но встречало много затруднений. Сергеев все более склонялся к тому, что все члены царской семьи убиты, но тела их до сих пор не были найдены и показания некоторых свидетелей вызывали предположение, что императрица и дети увезены. Эти показания, как было установлено впоследствии, исходили от агентов большевиков, оставленных преднамеренно в Екатеринбурге, чтобы запутать следствие. Они частью достигли своей цели, потому что Сергеев потерял много драгоценного времени и долгое время не замечал того, что стоит на ложном пути. Проходили недели, но точных сведений не было. Тогда я решил отправиться в Тюмень, так как дороговизна жизни в Екатеринбурге была слишком большая.

Перед своим отъездом, однако, я заручился обещанием Сергеева сообщить мне, если какие-нибудь новые данные будут обнаружены при производстве следствия.

В конце января 1919 года я получил телеграмму от генерала Жанна, с которым я познакомился в Могилеве в то время как он состоял начальником французской военной миссии при русской Ставке. Он приглашал меня приехать в Омск. Спустя несколько дней я покинул Тюмень и 13 февраля вошел в состав французской военной миссии, которую Франция командировала состоять при Омском правительстве.

Адмирал Колчак, признавая историческую важность расследования, производившегося по поводу исчезновения царской семьи, и желая познакомиться с результатами этого следствия, дал поручение в январе генералу Дитерихсу привезти ему из Екатеринбурга следственный материал, а также и найденные вещественные доказательства. 5 февраля он приказал вызвать Николая Алексеевича Соколова, судебного следователя по особо важным делам, и предложил ему принять на себя следственное производство. Через два дня министр юстиции Старынкевич уполномочил Соколова продолжить следствие, начатое Сергеевым.

В это самое время я познакомился с Соколовым. С пер вой нашей встречи я понял, что Соколов не питал никакой надежды. Что касается меня, то я не могу еще верить в действительность таких ужасов. "Но дети, дети?! — восклицал я. — Дети подверглись той же участи, как и их родители. Для меня в этом нет и тени сомнения. Но тела? Надо производить розыски на лужайке, и там мы найдем ключ к раскрытию таинственности, потому что большевики провели там три дня и три ночи совсем не для того, чтобы несколько одежд были сожжены".

Увы! Заключения судебного следователя не замедлили подтвердиться, благодаря показаниям одного из главных убийц, Павла Медведева, который только что был заключен в тюрьму в Перми. Соколов находился в Омске.

Сергеев допросил Медведева 25 февраля в Екатеринбурге. Медведев сознался окончательно, что император, императрица и пятеро детей, доктор Боткин и трое слуг были убиты в подвале дома Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля. Но он не мог или не хотел дать ни одного указания относительно того, как поступили с телами после убийства.

Я работал вместе с Соколовым несколько дней, и затем он отправился в Екатеринбург, чтобы продолжать на месте расследование, начатое Сергеевым.

В апреле генерал Дитерихс, вернувшись из Владивостока, куда он ездил специально по поручению адмирала Колчака, присоединился к Соколову и стал помогать производить расследование. Начиная с этого момента расследование пошло с большим успехом. Были допрошены сотни лиц, и, как только стаял снег, были предприняты усиленные работы на лужайке, где крестьяне села Коптяки разыскали предметы, принадлежащие царской семье. Шахта была очищена и осмотрена до самого дна. Зола и часть земли лужайки были просеяны через решето, вся земля в окрестности была внимательно исследована. Удалось установить местонахождение двух больших костров и не совсем ясно следы третьего… Эти тщательные розыски не замедлили обнаружить чрезвычайно важные открытия.

Посвятив себя всецело предпринятому делу и обнаружив неутомимую энергию и терпение, Соколов имел возможность в течение нескольких месяцев восстановить с удивительной последовательностью все обстоятельства преступления.

Обстоятельства совершения преступления, установленные следствием

На последующих страницах я изложу обстоятельства убийства царской семьи в том виде, как они установлены на основании показаний свидетелей и вещественных доказательств, обнаруженных следствием. Из шести больших томов рукописей, в которых заключается следствие, я извлек самые существенные данные этой драмы, о действительности которой, увы! не остается более никакого сомнения. Впечатление, которое получается при чтении этих документов, является ужасным кошмаром, но я не считаю себя вправе уменьшать ужасы этой драмы.

Около половины апреля 1918 года председатель Центрального Исполнительного Комитета в Москве Я. Свердлов послал комиссара Яковлева в Тобольск, чтобы приступить к отправке царской семьи. Яковлев получил распоряжение привезти царскую семью в Москву или Петроград, но при выполнении своего поручения он встретил сопротивление. Это сопротивление было оказано со стороны Уральского Областного Совета, находившегося в Екатеринбурге. Этот названный Совет приготовил, неожиданно для Яковлева, западню, которая дала возможность завладеть императором при его проезде. Но скорее можно установить, что этот проект получил одобрение секретно из Москвы. Более чем вероятно также, что Свердлов играл двойную роль, а именно, делая вид, что он исполняет требования барона Мирбаха, представителя Германии в Москве, он условился с комиссарами Екатеринбурга, чтобы не выпускать царя. Оставление императора, как бы то ни было, входило в его планы. В два дня купец Ипатьев был выселен из своего дома, и сейчас же принялись сооружать крепкий забор из досок, который вышиною достигал до верха окон второго этажа этого дома.

Туда были препровождены 30 апреля император, императрица, великая княжна Мария Николаевна, доктор Боткин и трое слуг, которые их сопровождали: Анна Демидова, горничная императрицы, Чемадуров, камердинер императора, и Седнев, лакей великих княжон. Первоначально стража была из солдат, которых брали случайно и которых часто меняли. Позднее же это были исключительно рабочие Верхне-Исетского завода и фабрики братьев Злоказовых. Во главе охраны был комиссар Авдеев, комендант "дома особого назначения", как называли дом Ипатьева.

Здесь условия пребывания заключенных были более тяжелые, чем в Тобольске. Авдеев был закоренелый пьяница и давал полную волю своим грубым инстинктам, изощряясь каждый день все в новых и новых унижениях тех лиц, которых он должен был охранять. Приходилось мириться с лишениями, терпеть притеснения и исполнять требования и капризы этих вульгарных и низких существ.

23 мая, по прибытии в Екатеринбург, царевич и три его сестры были отправлены в дом Ипатьева, где их ожидали родители. После тоскливой разлуки это свидание было большою радостью, несмотря на настоящую скорбь и неизвестность угрожающего будущего. Спустя несколько часов привезли также Харитонова (заведующего кухнею), старика Труппа (лакея) и маленького Леонида Седнева (поваренка). Генерал Татищев, графиня Гендрикова, m-lle Шнейдер и Волков, камердинер императрицы, были препровождены прямо в тюрьму.

24 мая Чемадуров заболел и был отправлен в тюремный лазарет. О нем забыли, и благодаря этому он чудесным образом избежал смерти. Несколько дней спустя привели, в свою очередь, Нагорного и Седнева. Небольшое число людей, которые были оставлены около заключенных, быстро уменьшалось. К счастью узников, им оставили доктора Боткина, преданность которого была удивительна, и несколько прислуг, вполне преданных: Анну Демидову, Харитонова, Труппа и маленького Леонида Седнева. В эти дни страданий присутствие доктора Боткина было большим утешением для заключенных. Он окружил их своими заботами был посредником между ними и комиссарами и старался защитить их от грубости солдат охраны.

Император императрица и царевич занимали угловую комнату, выходящую на площадь и на Вознесенский переулок. Четыре великие княжны помещались в соседней комнате, дверь в которую была снята, и первые ночи, не имея кроватей, они спали на полу. Доктор Боткин спал в зале, а горничная императрицы в угловой комнате, выходящей в сад и на Вознесенский переулок. Что касается других заключенных, то они разместились в кухне и в смежной с нею комнате.

Тяжелое путешествие утомило Алексея Николаевича, и здоровье его сильно ухудшилось. Большую часть дня он лежал, и, когда выходили гулять, император сам выносил его в сад.

Царское семейство, а также и слуги имели стол, общий с комиссарами, проживавшими в том же этаже, вследствие чего приходилось быть постоянно в соприкосновении с этими грубыми людьми, которые часто были пьяны.

Дом был окружен вторым забором из досок и был похож на настоящую тюрьму-крепость. Как внутри, так и снаружи были расставлены посты часовых. Митральезы были поставлены в доме и в саду. Комната коменданта — первая при входе — была занята комиссаром Авдеевым, его помощником Мошкиным и несколькими рабочими. Остальная стража помещалась в подвальном этаже, но солдаты часто, когда им хотелось, поднимались в верхний этаж и проникали в комнаты, в которых помещалась царская семья.

Однако религиозное настроение удивительным образом поддерживало бодрость духа у заключенных. Они сохраняли удивительную веру, которая уже в Тобольске вызывала удивление окружающих и придавала им столько силы и спокойствия в страданиях. Часто было слышно, как императрица и великие княжны пели молитвы, которые невольно смущали солдат охраны.

Между тем мало-помалу эти солдаты охраны стали обходительными в обращении со своими заключенными. Они были удивлены их простотой, были удивлены их мягким обращением и порабощены искренностью их достоинства, и скоро они почувствовали себя во власти тех, кого они думали держать в своем подчинении. Даже пьяница Авдеев почувствовал себя обезоруженным, видя такое великодушие, и почувствовал низость своего поведения. Первоначальная жестокость сменилась у этих людей глубокою жалостью.

В Екатеринбурге были следующие органы Советской власти: 1) Уральский Областной Совет, состоявший приблизительно из тридцати членов, председателем которого был комиссар Белобородов; 2) Президиум, род исполнительного комитета, образованный из нескольких членов: Белобородова, Голощекина, Сыромолотова, Сафарова, Воейкова и других; 3) "Чрезвычайка", народное название Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией, центр которой находился в Москве и которая имеет свои отделения по всей России. (…)

"Чрезвычайка" в Екатеринбурге была всесильна, и самыми влиятельными ее членами были комиссары Юровский, Голощекин и другие.

Авдеев находился под непосредственным контролем других комиссаров, членов Президиума и "Чрезвычайки". Они не замедлили обратить внимание на перемену, происшедшую во взглядах охраны по отношению к их заключенным, и решили принять радикальные меры.

В Москве также были обеспокоены, как это показывает нижеследующая телеграмма, посланная из Екатеринбурга Белобородовым Свердлову и Голощекину (который находился тогда в Москве): "Сыромолотов только что уехал в Москву, чтобы организовать дело согласно указаниям центра. Опасения напрасны. Бесполезно беспокоиться. Авдеев отозван. Мошкин арестован. Авдеев замещен Юровским. Внутренняя охрана сменена и замещена другими". Эта телеграмма датирована 4 июля.

Действительно, в этот день Авдеев и его помощник Мошкин были арестованы и заменены комиссаром Юровским и его помощником Никулиным. Охрана, состоявшая, как было сказано выше, исключительно из русских рабочих, была переведена в соседний дом, принадлежащий Попову.

Юровский привел с собою десять человек — почти все австро-германские военнопленные из палачей "Чрезвычайки". Начиная с этого дня они заняли внутренние посты, а наружные посты продолжала занимать русская охрана.

"Дом особого назначения" оказался в полной зависимости от "Чрезвычайки", а жизнь заключенных не представляла из себя ничего, кроме мучений.

В это время в Москве, видимо, уже был решен вопрос об убийстве царской семьи. Это подтверждается вышеприведенной телеграммой. Сыромолотов поехал в Москву, чтобы "организовать дело согласно указаниям центра". Он вернется с Голощекиным, имея инструкции и директивы от Свердлова. Юровский в ожидании обдумывал свой план. Несколько дней кряду он выезжал верхом, и его видели в окрестностях, когда он отыскивал место, отвечающее его намерениям, чтобы устроить исчезновение тел жертв. Этот самый человек, цинизм которого превосходит все, что можно себе представить, отправляется навестить больного наследника, находившегося в постели.

Прошло несколько дней. Голощекин и Сыромолотов вернулись. Все было приготовлено.

В воскресенье 14 июля Юровский велел пригласить священника Сторожева и разрешил ему совершить богослужение на дому. Заключенные уже осуждены на смерть и им не может быть отказано в религиозной помощи.

На другой день Юровский приказал отвести маленького Леонида Седнева в дом Попова, где находилась русская охрана.

Около семи часов вечера, 16 июля, Юровский приказал Павлу Медведеву, на которого он вполне полагался и который был во главе русской стражи, принести двенадцать револьверов, которыми была вооружена русская охрана. Лишь только этот приказ был выполнен, Юровский объявил Медведеву, что сегодня же ночью вся царская семья будет убита и что он поручает ему объявить несколько позднее об этом русской охране. Медведев сообщает об этом русской охране около десяти часов вечера.

Немного спустя после полуночи Юровский проникает в комнаты, занятые членами царского семейства, будит их, равно как и тех, кто жил вместе с ними, и говорит им, чтобы они приготовились следовать за ним под тем предлогом, что надо их увести, так как в городе волнения, а пока, для большей безопасности, они будут находиться в нижнем этаже. Скоро все были готовы и, взяв некоторые мелкие вещи и подушки, спустились по внутренней лестнице, которая ведет во двор, откуда вошли в комнаты нижнего этажа. Юровский идет во главе вместе с Никулиным, затем идет император с Алексеем Николаевичем в руках, императрица, великие княжны, доктор Боткин, Анна Демидова, Харитонов и Трупп.

Заключенные останавливаются в комнате, которую указал им Юровский. Они убеждены, что для них пошли отыскивать экипажи и автомобили, на которых должны отвезти их. Так как ждать приходилось долго, заключенные просят принести себе стулья. Им приносят три стула. Наследник, который не может стоять по причине своей больной ноги, садится посреди комнаты. Император садится с левой стороны, а доктор Боткин становится слева около него и немного сзади. Императрица садится около стены, направо от двери, через которую они вошли, недалеко от окна. Императрице на стул положили подушку, так же как и Алексею Николаевичу. Одна из дочерей стоит позади императрицы — вероятно Татьяна. В углу комнаты с той же стороны — Анна Демидова, которая держит в руках две подушки. Три другие великие княжны стоят, прислонившись спиною к стене, в конце комнаты, направо от них в углу стояли Харитонов и Трупп.

Ожидание продолжается. Внезапно в комнату входит Юровский в сопровождении семи австро-германцев и двух своих друзей, комиссаров Ермакова и Ваганова, палачей, вызванных из "Чрезвычайки". Также присутствует и Медведев. Юровский, приблизившись к императору, говорит ему: "Ваши хотели спасти вас, но это им не удалось, и мы должны вас убить". Он тотчас поднял револьвер и выстрелил в упор в императора, который упал, пораженный пулей. Это был сигнал к расстрелу всех, причем у каждого из убийц была выбрана жертва. Юровский избрал для себя императора и царевича. Для большинства заключенных смерть была почти моментальной. Между тем Алексей Николаевич тихо стонал, и Юровский покончил его жизнь выстрелом из револьвера. Анастасия Николаевна была только ранена и начала кричать при приближении убийц и затем упала под ударами штыков. Также оказалась не убитой Анна Демидова, благодаря подушкам, за которыми она пряталась. Она бросалась из стороны в сторону, пока не упала под ударами убийц.

Показания свидетелей дали возможность следствию восстановить во всех подробностях ужасную сцену этого убийства. Свидетели — Павел Медведев, один из убийц[34], Анатолий Якимов, несомненно присутствовавший при этой драме, хотя он и отрицает это, и Филипп Проскуряков, который рассказывает об этом преступлении со слов других очевидцев. Все трое состояли в охране дома Ипатьева.

Когда убийство было совершено, комиссары сняли со своих жертв их драгоценности, а тела перенесли при помощи простынь и оглобель от саней в грузовой автомобиль, который ожидал их перед воротами двора, между двумя деревянными заборами.

Следовало торопиться окончить все до наступления дня. Погребальная процессия проходит по городу, еще погруженному в сон, и направляется к лесу. Комиссар Ваганов едет верхом на лошади впереди, потому что надо было избежать всяких встреч. Когда стали уже приближаться к лужайке, к которой направлялись, Ваганов заметил крестьянскую повозку. На ней была женщина из села Коптяки, которая вместе со своим сыном и невесткою отправились ночью для продажи рыбы в город. Ваганов сейчас же приказал им повернуть лошадь и ехать обратно домой. Для большей предосторожности он сопровождает их, скачет около их повозки и запрещает им под страхом смерти возвращаться в город или оглядываться. Однако крестьянка успела рассмотреть большую темную массу, двигающуюся позади всадника. Возвратившись в деревню, она рассказала то, что видела. Крестьяне, заинтересовавшись, отправляются на разведку и натыкаются на посты часовых, расставленные в лесу. Между тем грузовик, так как дорога была очень плоха, с большим трудом достигает лужайки. Трупы перекладываются на землю, затем с них снимают часть одежд. В это время комиссары находят большое количество драгоценностей, которые великие княжны носили спрятанными под их одеждами. Комиссары немедленно завладевают ими, но при своей поспешности они роняют некоторые на землю и втаптывают их. Далее трупы разделяют на части и кладут на большие костры, которые зажигают при помощи бензина. Более крепкие части уничтожают при помощи серной кислоты. В продолжение трех дней и трех ночей убийцы приводят в исполнение сбою работу по уничтожению трупов под руководством Юровского и двух его друзей, Ермакова и Ваганова. Из города были доставлены на лужайку 175 килограммов серной кислоты и более 300 литров бензина.

Наконец 20 июля все было окончено. Убийцы уничтожили следы костров, причем зола была выброшена в шахту и разбросана по лужайке, чтобы ничем нельзя было обнаружить того, что здесь было совершено.

Почему эти люди так заботятся скрыть следы того, что они совершили? Коль скоро они считают совершенное ими дело правым — почему они прячутся, как преступники? И от кого же они прячутся?

Павел Медведев объясняет это нам в своих показаниях. После совершения преступления Юровский приблизился к Медведеву и сказал: "Сохрани наружные посты, из опасения, чтобы народ не волновался". И в последующие дни часовые продолжали нести охрану вокруг пустого дома, как будто ничего не произошло и как будто за стенами продолжали находиться заключенные.

Это русский народ, которого надо было обмануть и который не должен был знать о совершенном преступлении.

Другим фактом подтверждения этого является мера предосторожности, принятая 4 июля касательно удаления Авдеева и устранения русской охраны. Комиссары не доверяли более этим рабочим с Верхне-Исетского завода и с фабрики братьев Злоказовых, которые собрались по собственной инициативе и добровольно пришли принять на себя охрану "Николая Кровавого". Они знали, что единственно каторжники или иностранцы, эти наемные палачи, согласились бы выполнить это гнусное дело, которое они им предлагали. Палачами этими были: Юровский, Медведев, Никулин, Ермаков, Ваганов и семь человек австро-германцев.

Да, это от русского народа они скрываются, эти люди, которые претендуют быть уполномоченными названного народа. Они боятся русского народа, они боятся его мести.

Наконец 20 июля они решили объявить русскому народу касательно смерти императора при помощи прокламаций, расклеенных в этот день на улицах Екатеринбурга.

Спустя пять дней в пермских газетах было опубликовано следующее объявление:

Постановление

Президиума Уральского Областного Совета депутатов от рабочих, крестьян и красноармейцев

Ввиду угрозы со стороны чехословацких банд столице красного Урала Екатеринбургу и опасений, что коронованный палач может избежать народного суда (только что был открыт заговор белогвардейцев, имевший целью освобождение всего дома Романовых), президиум Областного Совета, исполняя волю народа, постановил: экс-царя Николая Романова, виновного перед народом в многочисленных кровавых преступлениях, — расстрелять.

Постановление президиума Областного Совета было приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля.

Семья Романовых переведена из Екатеринбурга в другое место, более безопасное.

Президиум Областного Совета депутатов от рабочих, крестьян и красноармейцев Урала.

Постановление

Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета от 18 июля 1918 года

Центральный Исполнительный Комитет советских депутатов от рабочих, крестьян, красноармейцев и казаков в лице своего председателя одобряет действия президиума Уральского Совета.

Председатель Центрального Исполнительного Комитета Я. Свердлов.

В этом документе говорится о смертном приговоре, якобы вынесенном Екатеринбургским Советом против императора Николая II. Ложь! (…)

Император не был осужден, ни даже судим. И кем же он мог быть судим? Он был убит.

Что же остается сказать относительно императрицы, детей, доктора Боткина и трех слуг, погибших вместе с ними? Какое до этого дело убийцам? Они уверены в своей безнаказанности: убила пуля, пламя уничтожило, а земля покрыла то чего не мог уничтожить огонь. О! Они совершенно спокойны: никто из них не проговорится, так как они связаны бесчестными поступками. И казалось справедливым, что комиссар Воейков мог воскликнуть: "Мир никогда не узнаеттого, что мы сделали с ними".

Но эти люди ошиблись.

После нескольких месяцев предварительных разведок судебное следствие предпринимает систематические розыски в лесу. Каждый дюйм земли был взрыт, исследован, осмотрен, и вскоре шахта, почва лужайки и трава в окрестности открывают их тайну. Сотни предметов и их обломки, большею частью втоптанные в почву, были найдены на лужайке, подобраны и классифицированы судебным следствием. Между означенными предметами оказались: пряжка от пояса императора, кусок его фуражки, маленькая рамка от портрета императрицы (самого портрета не оказалось), который император носил всегда при себе, и прочее.

Любимые серьги императрицы (одна поломана), куски ее платья, стекло из ее очков, опознанное благодаря своей особой форме, и прочее.

Пряжка от пояса царевича, пуговицы и куски его шинели и прочее.

Много мелких вещей, которые принадлежали великим княжнам: части их колье, их обуви; пуговицы, крючки, кнопки и прочее.

Шесть металлических планшеток от корсетов (цифра "6" говорит сама за себя, если вспомнить число жертв: императрица, четыре великие княжны и Анна Демидова, горничная императрицы).

Искусственная челюсть доктора Боткина, обломки его зрительного стекла, пуговицы от его одежды и прочее.

Наконец, кости и остатки обгоревших костей, частью разрушенные серною кислотою, которые носят на себе следы от острорежущего оружия или пилы. Револьверные пули — те, которые, без сомнения, остались в телах, и достаточно большое количество расплавленного свинца.

Печальный перечень, который не оставляет никакой надежды и благодаря коему правда открывается во всем своем зверстве и ужасе.

Комиссар Воейков ошибся. Мир знает, что они сделали с ними.

Между тем убийцы беспокоятся. Агенты, которых они оставили в Екатеринбурге, чтобы приводить в заблуждение следствие, держат убийц в курсе производства судебного расследования. Шаг за шагом они следят за успехами следствия. И когда они понимают наконец, что истина разоблачается и что скоро весь мир узнает о том, что свершилось, — они начинают опасаться и стараются свалить на других ответственность за совершенное ими злодеяние. Они тогда обвиняют в совершении преступления социалистов-революционеров, которые будто бы хотели скомпрометировать партию большевиков.

В сентябре 1919 года 28 лиц, ложно обвиненных в причастности к убийству царского семейства, были арестованы ими в Перми и преданы суду, причем пятеро из арестованных были присуждены к смертной казни, которая и была приведена в исполнение.

Подобная гнусная комедия еще раз подтверждает цинизм этих людей, которые не колеблясь убивают невинных, чтобы никоим образом не навлечь на себя ответственность за одно из величайших исторических преступлений.

* * *

Еще остается мне сказать относительно Алапаевской трагедии, которая тесно связана с трагедией Екатеринбургской и которая повествует о смерти многих других членов царской фамилии.

Сестра императрицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Сергей Михайлович, двоюродный брат императора, князья Иоанн, Константин и Игорь, сыновья великого князя Константина, и князь Палей, сын великого князя Павла Александровича, — были арестованы весною 1918 года и препровождены в небольшой город Алапаевск, находящийся в 150 верстах к северу от Екатеринбурга. Одна монахиня, Варвара Яковлева, всегдашняя спутница великой княгини, и С. Ремез, секретарь великого князя Сергея, разделяли с ними заключение. Они содержались под арестом в помещении школы.

В ночь с 17 на 18 июля, спустя 24 часа после совершения Екатеринбургского преступления, пришли за заключенными под тем предлогом, что необходимо их перевести в другой город, и отвезли их за каких-нибудь двенадцать верст от Алапаевска. И там, в лесу, они были убиты. Тела их были брошены в оставленную шахту, где эти тела и были найдены в октябре 1918 года, засыпанные землею, обрушившейся вследствие взрыва ручных гранат, которые положили конец страданиям жертв.

При осмотре трупов обнаружены были следы от огнестрельного оружия только на теле великого князя Сергея, и следствие не могло установить с точностью, как были убиты его товарищи. Вероятно, они были убиты ружейными прикладами.

Это преступление, неслыханное по своему зверству, было делом рук комиссара Сафарова, члена президиума Екатеринбургского Совета, который, впрочем, являлся только исполнителем распоряжений из Москвы.

Спустя несколько дней после взятия Екатеринбурга антибольшевистскими войсками, в то время как заняты были восстановлением порядка в городе и хоронили мертвых, были подняты два трупа недалеко от тюрьмы. При одном из трупов обнаружена была расписка на получение 80 000 рублей на имя гражданина Долгорукого, а из показаний свидетелей было ясно видно, что это был труп князя Долгорукого. Что же касается второго трупа, то есть полное основание полагать, что это был труп генерала Татищева.

И тот и другой, как они предвидели, положили свою жизнь за императора. Генерал Татищев говорил мне однажды в Тобольске: "Я знаю, что мне не придется уйти живым. Я прошу только об одном: чтобы меня не разлучали с императором и чтобы мне дали возможность умереть с ним". Он не получил даже и этого высшего утешения.

Графиня Гендрикова и m-lle Шнейдер были увезены из Екатеринбурга спустя несколько дней после убийства царского семейства и отправлены были в Пермь, где и были расстреляны в ночь с 3 на 4 сентября 1918 года. Тела их были отысканы и опознаны в мае 1919 года.

Что касается Нагорного (матроса, состоявшего при Алексее Николаевиче) и лакея, Ивана Седнева, — они оба были убиты в окрестностях Екатеринбурга в начале июня 1918 года. Спустя два месяца их тела были найдены на том месте, где они были убиты.

Все эти люди, начиная от генерала и до простого матроса, не колебались пожертвовать своею жизнью и смело шли навстречу смерти. Для этого скромного матроса, украинского мужика, достаточно было сказать только одно слово, чтобы быть спасенным ОТ смерти. Он должен был только отречься от своего императора. Этого слова он не произнес.

Давно уже они с чувством простой и пылкой души пожертвовали свою жизнь тем, кого они любили и которые, как они знали, создали вокруг себя такую привязанность, такое проявление мужества и самоотвержения.

5 р. 90 К.

ISSN 0235 — 6686

Читайте в первом выпуске 1990 года:

Андрей САЛОМАТОВ

Девушка в белом с огромной собакой

Иэн ФЛЕМИНГ

"Только для личного ознакомления

Мартин Круз СМИТ

Парк Горького

Михаил ЛЮБИМОВ

Легенда о легенде (шпионский бурлеск)

Примечания

1

Согласно Библии, по дороге в Дамаск будущему апостолу Павлу было явление Иисуса Христа, после чего он обратился в христианство. (Здесь и далее — прим. пер.)

2

Асанья, Мануэль (1880–1940) — президент Испанской Республики в 1936 1939 гг.

3

Роман Бенито Переса Гальдоса (1843–1920), испанского писателя.

4

Известный американский киноактер (1896–1966).

5

Организация испанских троцкистов, входившая в IV Интернационал.

6

Окончание. Начало см. "ДиП" № 3.

7

По доверенности (лат.).

8

Наоборот (фр.).

9

Двойная ошибка (лат.).

10

Слова (лат.).

11

Нельзя множить суть до бесконечности (лат.).

12

Здесь и далее — прим. автора.

13

Комментарии переводчика см. в конце.

14

Это краткое заявление красноречиво свидетельствует о происхождении и уровне большинства "осведомителей". "Кругами", способными в то время заподозрить, что исчезновение Майораны — результат "угрожающих интересам нации" шпионских интриг, могли быть лишь самые мелкие чиновники, привратники, лавочники, но никак не физики, не дипломаты, не высшие военные или министерские чины. Весьма вероятно, что такое подозрение возникло после того, как о случившемся сообщил еженедельник "Доменика дель Коррьере", и именно у его читателей. (Здесь и далее — прим. автора.)

15

На то, что Ферми не поднял руку в римском приветствии, а просто протянул ее королю Швеции, итальянские газеты откликнулись язвительными комментариями. Тому, кто не жил при фашизме, трудно вообразить, какие беды мог навлечь на себя человек, по рассеянности вместо римского приветствия пожавший другому руку. В той же комедии 'Рафаэль" есть эпизод, из которого видно, какими мучительными, неразрешимыми проблемами была чревата отмена рукопожатия:

— Простите, федерале (руководитель местной организации фашистской партии. — Прим, пер.), если король, как ожидается, приедет в наш городок и протянет мне руку, что мне делать?

— Протянет вам руку? Да, тут есть над чем подумать… Если он протянет вам руку… Подойдите сюда! Предположим, я король.

— А я кто? Это я чтобы знать, как себя вести…

— Вы — тот, кто вы есть на самом деле — политический секретарь. Как вас зовут?

— Горгони.

— Политический секретарь Горгони! Приветствуйте меня! Приветствуйте, говорю.

— Салют королю!

— Нет, нет, нет… Вы должны сказать: "Салют дуче!"

— Но вы же король.

— Вас это не должно волновать! Вы говорите: "Салют дуче!"

— Ладно, так и скажу.

— Не опускайте руку! Я вам протягиваю свою… Нет, нет, нет! Поменяемся ролями. Я — это вы. Я — политический секретарь Горгони. Смотрите на меня внимательно. А вы — король… Нет, вы слишком высокий. Садитесь! Подойдите вы, Скармакка. Вы — король. Нет, король я. А вы — политический секретарь Горгони.

— Почему это я — Горгони? Я хочу быть перед королем самим собой.

— Хорошо, вы это вы. Поднимите руку! Я протягиваю вам свою вот так. Вы поднимаете руку еще выше.

— А если король, избави бог, подумает, что я не хочу пожать ему руку из гордости, и обидится?

— Его величество никогда не думает… В общем, все это ерунда, такого никогда не случится. Садитесь! Как можно спрашивать такие глупости?

16

О раннем развитии Майораны много говорилось в статьях, публиковавшихся в последние годы в газетах, еженедельниках и журналах. Об этом же пишет Амальди в "Биографическом очерке", на который мы часто ссылаемся (он входит в изданную в 1966 г. в Риме Национальной академией ден Линчен книгу "Жизнь и деятельность Этторе Майораны"). Если других детей заставляли читать стихи пришедшим в гости родственникам и друзьям — в то время, как правило, "Непоседу Терезу", то Этторе приходилось решать арифметические примеры — перемножать трехзначные числа, извлекать квадратные и кубические корни. Это в три-четыре года, когда он и прочесть-то числа не умел! "Если ему задавали пример, маленький Этторе, словно желая уединиться, залезал под стол и оттуда через несколько секунд отвечал". Под стол — чтобы сосредоточиться и еще потому, что, как все вынужденные выступать перед публикой дети, он стеснялся. И возможно, его чрезмерная застенчивость, мешавшая ему, уже взрослому, делиться результатами своих исследований, — отголосок той детской стеснительности.

17

В биографии и творчестве Стендаля есть и множество иных признаков. Назовем наугад лишь некоторые.

Уже в ранней юности Стендаль знает, что он — тот писатель, каким станет. Его поведение следовало бы расценить как типичную манию величия на грани бреда, не будь оно обусловлено тем, что он напишет позже. Он прекрасно знает: ему есть что сказать. И намеренно, сознательно теряет время — хоть и не знает точно почему, хоть и считает: причина в том, что сказать ему надо слишком много (1804 г., Journal: "J'ai trop a ecrire, c'est pourquoi je n'ecris rien". — "Дневник": "Я должен написать слишком много и потому не пишу ничего" — фр). Графомания более поздних лет для Стендаля — своеобразный способ рассеять как можно шире в пространстве свою жизнь, временная протяженность которой, опасается он, будет невелика, — оставляя "следы жизни" на всем, что попадается под руку (из вещей "фонда Буччи", хранящихся ныне alia Sormani в Милане, особенно трогательна пудреница или табакерка, изнутри вся покрытая текстом). Стендалевская же тайнопись — способ обнаружить эти следы, загадочностью и непонятностью создать впечатление их значительности и возбудить к ним интерес. Графомания и тайнопись характерны соответственно для детства и отрочества — когда письмо открывают для себя впервые и когда, с началом внутренней жизни, его изобретают заново. Ребенок пишет везде, где может. Подросток же всегда старается выдумать "тайный" способ письма.

18

Организация работы над "Манхэттенским проектом" и место его осуществления вызывают в нашем представлении картины изоляции от мира и рабской зависимости, подобные тем, что были характерны для гитлеровских лагерей уничтожения. Кто манипулирует смертью, пусть уготованной другим, — как это делали работавшие в Лос-Аламосе, — тот в стане смерти и сам обречен. В общем, в Лос-Аламосе было воссоздано именно то, с чем предполагалось вести борьбу. Отношения между полномочным административным руководителем "Манхэттенского проекта" генералом Гровсом и директором атомных лабораторий физиком Оппенгеймером ничем, по сути, не отличались от тех, которые нередко складывались в нацистских лагерях между отдельными заключенными и лагерными властями. Такие пленные-коллаборационисты были жертвами иного рода, нежели остальные. Палачи мучили их по-иному. Оппенгеймер работой в Лос-Аламосе был сломлен точно так же, как иной узник гитлеровского лагеря смерти сотрудничеством с палачами. Его драма, ни малейшего сочувствия у нас не вызывающая и лишь способная послужить притчей, уроком, предостережением для людей науки, как раз и есть субъективно пережитая индивидом драма рокового "коллаборационизма", результат которого многие тысячи людей пережили (в том смысле, что испытали его на себе — и погибли) объективно, ибо стали его объектом, мишенью. Будем надеяться, что этот распространенный пока еще "коллаборационизм" не предоставит больше смерти возможностей собрать новые, еще более обильные урожаи.

19

Но хотя Майорана приводит и другие характерные подробности поведения Бора, говорить о том, что он впал в детство нельзя, коль скоро союзники приложили во время войны столько усилий, чтобы вывезти его из оккупированной немцами Дании. Возможно, он казался таким оттого, что постоянно пребывал в крайней рассеянности. Но впавший в детство или просто рассеянный, в сказанном Гейзенбергом он, безусловно, увидел скорее угрозу, чем продиктованное тревогой успокоительное сообщение.

20

В одном из предыдущих писем Майорана ясно написал: "Внутриполитическая ситуация постоянно грозит катастрофой, но людям, по-моему, до этого дела мало". В том же письме он набрасывает карикатурный портрет офицера, который не мог сделать ни малейшего движения, "не щелкнув при этом с силой каблуками": офицер был готов в любой момент поднести Майоране огоньку, но именно механическое расточение любезности не позволило ему за всю поездку произнести ничего, кроме приветствий.

21

Данное утверждение, конечно, не означает, что с Сицилии за два с лишним тысячелетия не вышло ни одного ученого потому, что сицилийцы не способны к наукам. Но, безусловно, оно подразумевает наличие исторических причин, среди которых — более длительное, более постоянное, более агрессивное и вездесущее, чем в других областях Италии, присутствие инквизиции — испанской инквизиции. Этим же объяснима и ставшая общеизвестной "нерасположенность к наукам" испанцев. Точно так же из сказанного не вытекает, что на Сицилии со времен Архимеда до Майораны ни один человек не посвятил себя науке. Был Мавролик, были ботаники Бернардино из Укрии и Боттоне; был философ и естествоиспытатель Кампаилла; анатом Инграссиа, химик Каннидзаро. Непосредственными предшественниками Этторе Майораны можно считать "палермскую математическую школу" и даже одного его родственника — физика Квирино Майорану. Последний, профессор Болонского университета, всю жизнь пытался доказать, что теория относительности неверна, честно признавая бесплодность своих усилий, однако упорно их продолжая. Случай этот кажется нам "очень сицилийским". Любопытно, как складывались отношения и какие споры велись по поводу этой теории между дядей и племянником, между Этторе, который в нее верил, и Квирино, который отказывался ее признать.

22

Альберто Савинио — самый значительный итальянский писатель периода между двумя войнами (брат — настоящее его имя было Андреа Де Кирико — самого значительного итальянского художника той же и более поздней поры). Но кому в Италии известны его книги, несмотря на усердное переиздание в последние годы двух или трех из них? Сам Савинио, рассуждая порой о посредственных или глупых читателях, говорил: но есть ли среди читателей Савинио посредственности и глупцы? Он не спрашивал, он утверждал, уверенный, что таких нет. Но сейчас, когда чудовищно возросло количество посредственностей и пуще того — дураков, мы полагаем, что количество читателей Савинио — потенциальных или фактических — поубавилось и едва ли не сходит на нет.

23

Если уж продолжить в манере Савинио: эта строчка запоминающаяся благодаря женскому имени, для нас непривычному, хоть Капуана и сделал его названием своего неплохого романа (Хосе Морено Вилья дает Хасинте определение "peliculera", переводимое разве что выражениями "влюбленная в кино", "одержимая кинематографом и его мифами", "жаждущая сниматься в кино", но переведенное Монтале в соответствии с требованиями стиха как "фотогеничная"), — так вот, эта строчка могла бы выразить суть всего, что написал Морено Вилья, в той идиотской игре, в которую — в духе футуризма и фрагментизма — кое-кто пробовал играть на материале итальянской поэзии: требовалось выбрать одну строку, где воплотился бы весь поэт, для сохранения ее в микроскопической антологии. Исключением стал лишь Данте, чьих строк сохранялось две. Симптоматично, однако, что в такие дурацкие игры играют в моменты отчаяния: к примеру, после минувшей войны составлялись списки десяти книг, которые необходимо сберечь — сберечь от ядерной катастрофы. Как будто достаточно спасти десять книг, если не останется людей, способных их читать. Так, совершив краткий экскурс в манере Савинио, мы возвратились к нашей теме.

24

Необходимо обратить особое внимание на то, что наследник никогда не имел ни одного урока немецкого языка до самой смерти. (Здесь и далее — прим. авт.).

25

Полковник Кобылинский заместил полковника Коровиченко в качестве коменданта дворца.

26

Это были: граф и графиня Бенкендорф, которые благодаря преклон ному возрасту и плохому состоянию здоровья не могли следовать с нами; баронесса Буксгевден, которая задержалась благодаря своей болезни и которая должна была присоединиться к нам в Тобольске, как только это позволит ей состояние здоровья, и большое число слуг. Керенский сделал запрос императору, не желает ли он, чтобы граф Бенкендорф был замещен. Император ответил, если генерал Татищев отправится разделить с ним участь в заключении, он будет очень доволен. Исполняя желание своего государя, генерал Татищев попросил только немного времени, чтобы устроить свои дела, и через несколько часов он с чемоданом в руке отправился в Царское Село. Мы находим его в поезде в момент отхода последнего. Генерал Татищев не имел на сердце никаких забот: он был один из многочисленных генерал-адъютантов императора.

27

Их Величества имели обыкновение оставлять у себя пить чай, который императрица сервировала сама, придворную даму графиню Гендрикову, генерала Татищева, князя Долгорукого, m-he Шнейдер и доктора Боткина, когда их занятия позволяли это. Я единственный, оставшийся в живых из тех лиц, кои присутствовали на этих вечерних чаях в Тобольске.

28

По шкале Реомюра. 1°R = 5/4 °C. (Прим. ред.)

29

Мой коллега господин Гиббс присоединился к нам в Тобольске в сентябре.

30

Императрица делала намек на отречение императора.

31

Во время ледохода несколько дней река бывает непроходима и приходится ожидать, пока вновь установят паром.

32

В мае месяце 1918 года отряды чехословаков (состоящие из добровольцев, прежних военнопленных), которым Керенский предоставил свободу, составляли тогда две сильные дивизии, расположенные эшелонами вдоль Сибирской железной дороги — от Самары до Владивостока. Подготовлялась отправка их во Францию, и Главный Германский Генеральный штаб, желая воспрепятствовать означенным войскам соединиться в Европе с силами союзников, внушил большевикам дать приказ о разоружении чехословаков. Вследствие такого ультиматума, который чехи отвергли, произошла борьба между ними и отрядами большевиков. Русские добровольческие отряды незамедлили присоединиться к чехословацким войскам.

33

Sauvastika есть религиозный символический знак Индии, состоящий из креста с равными частями, концы которых загнуты влево. Если же концы загнуты вправо, по видимому движению солнца, — знак называется svastika.

34

Медведев был посажен в тюрьму при взятии Перми антибольшевистскими войсками в феврале 1919 года. Спустя месяц он умер в Екатеринбурге от сыпного тифа. Он утверждал, что принимал участие только в одной части драмы и сам лично не стрелял. Другие свидетели утверждают противное. Это классический прием, к которому прибегают все убийцы при своей защите.

Content

Семенов Юлиан и др Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

СОСТАВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Мануэль Васкес Монтальбан ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ПРИЮТЕ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ (Гражданская война ещё не кончилась)

Станислав Лем РАССЛЕДОВАНИЕ

Эдуард Лимонов Коньяк "НАПОЛЕОН"

Эдуард Лимонов ТЕ САМЫЕ…

Юлиан Семенов СИНДРОМ ГУЧКОВА (Версия-V)

ЭКСПЕРТИЗА

Юрий Нагибин ОБРЕТЁМ СВОЁ ПРОШЛОЕ

Леонардо Шаша ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МАЙОРАНЫ

СВИДЕТЕЛЬСКИЕ ПОКАЗАНИЯ

Пьер Жильяр ТРАГИЧЕСКАЯ СУДЬБА НИКОЛАЯ II И ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

Примечания