Александр Матюхин, Александр Прокопович, Александр Подольский, Елена Щетинина, Наталья Волочаевская, Ольга Коханенко, Августа Титова, Надежда Гамильнот, Валерий Лисицкий, Лия Селиверстова

25 трупов страшной общаги

Сборник рассказов

* * *

© Авторы, текст, 2020

© А. А. Прокопович, составление, 2020

© Е. Эллер, иллюстрация на обложке, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Александр Прокопович

Сад коменданта

Глава первая

Ангелы не падают

– Не думал, что они такие большие. – Василию Николаевичу Петровскому нравилось увиденное.

Крылья мертвой девушки, лежащей у ног Петровского, были размахом метров двадцать, хватило бы небольшому самолету.

– На таких, наверное, можно и еще с собой кого-то потянуть…

Младший следователь Дарья Рыжикова попыталась представить себе девушку, летящую с Василием Николаевичем, прижимая того к груди… Одна версия падения появилась. Петровского – мужчину, который был одновременно высоким и толстым, словно его вертикальное и горизонтальное измерения находились в бесконечной конкуренции, – могли удержать в воздухе не каждые крылья.

Даша старалась держаться рядом с шефом, что было тяжко. Дарья была упорной. Траектория движения Петровского была непредсказуема. Пчела вокруг блюдца с медом – то дальше, то ближе, ясно, что вот-вот присядет на край, но поди угадай когда.

Петровский остановился, младший следователь неизбежно врезалась в тушу начальства.

– Это маньяк так развлекается? – робко, куда-то в область лопаток Петровского, проговорила Дарья.

– Маньяку придется поработать, чтобы найти еще одну жертву. Кого-то похожего. – Старший следователь Петровский отошел к детской площадке и с живостью, не предполагавшейся по соотношению вес/рост/возраст, взобрался на горку, чтобы изучить картинку с высоты. – Может, это и не маньяк вовсе?

Длинноногая блондинка лежала ничком, впечатавшись головой в землю. Без одежды, что позволяло оценить фигуру и ослепительно-белую кожу. Крылья картинку не портили. Казалось, просто два полотна телесного цвета слева и справа от тела. Только кто-то их вшил в район лопаток. Неочевидно вшил, будто они оттуда росли.

– А она довольно крупная, – поделился Петровский. – Так сразу и не скажешь.

– Метр девяносто восемь, – конкретизировала Дарья. – Надо баскетбольные клубы опросить.

– С такой-то грудью? – Петровский, казалось, все никак не мог выбрать: скатиться по горке или все-таки спуститься по лесенке.

Как следователь определил «такую-то» грудь, осталось для Даши загадкой. Вероятно, большой опыт наблюдения за женщинами, лежащими на животе.

– Забавно, у нас тот редкий случай, когда стоишь одновременно на месте преступления и на орудии убийства, – в голосе Петровского явно различалась радость. Редкие случаи он любил.

– Она же упала…

– Но смерть наступила не от падения, а от его финальной фазы. Удара об землю. Вероятно. Кстати, откуда она могла тут упасть?

Петровский и Даша одновременно посмотрели вверх – ничего, кроме затянутого тучами неба, они рассмотреть не смогли.

– Сбросили с самолета?

Детская площадка, а за ней пустырь с единственным домом, почти сливающимся с вечно хмурым небом города. Старая общага. Та самая. Петровский знал: если это дело относится к общаге, а так, скорее всего, и окажется, то его можно даже не расследовать. Мертвая девушка с крыльями и общага – совпадения случаются. Наверное.

– Поговоришь с комендантом или мне самому? – Петровский вспомнил последнее общение с Константином Марковым и как-то сразу потерял интерес.

– Конечно. – У Дарьи воспоминания были совсем другие. – А вдруг наша жертва ангел?

– Ангелы не падают.

* * *

Конверт.

В последний раз Костя Марков получал письмо… очень похоже на то, что он не просто не мог вспомнить, а вообще никогда не получал настоящих писем. Чтобы вот в бумажном конверте и с маркой. Лось на марке шел куда-то против сильного ветра, чудом не падая в жуткой фиолетовой метели.

Проблема заключалась в том, что почтальон в общагу не заходит. Сюда и уголовный розыск заходит, только если очень попросит, а комендант разрешит. Константин Марков – комендант Старой общаги – очень хотел конверт выбросить.

Их не волновал ветер. Трое стояли у Старой общаги в строгой позиции участников странного кордебалета. Три параллельных взгляда, одеты точно не по погоде, но как-то погода – традиционная местная со снегодождем и умеренным штормом – проходила мимо. Не задевая.

Полина. Точнее – всегда с отчеством, Полина Сергеевна. Невысокая, с отсутствующей талией. Не толстая. Просто фигура выдалась прямоугольником – что уж тут. Зато туфли из тех марок, что надевать – да, носить – только ступая по коврам и мрамору. Точно не по асфальту. Платье. Такие хороши на съемках. Застыть, подождать, пока сфотографируют, и сразу переодеваться во что-то, в чем можно жить, а не позировать. Вероятно, где-то рядом скрывался «бентли» с чутким водителем, чтобы моментально явиться по зову (по нахмуренной брови) пассажира.

Взгляд у Полины Сергеевны неожиданно – учительский. Строгий, из тех, что вспоминаешь и «повторение, которое мать учения» и «терпение и труд» – как-то сам все сразу понимаешь, и никаких надежд.

Рядом – высокий, немного согнувшийся, будто ширина костей и набор мышц с трудом справляются с ростом. Борис. Чаще – Боренька. Его лимонные кроссовки, алый спортивный костюм, темно-синяя бейсболка не справлялись с задачей вытравить бледность, невзрачность из человека молодого наверно, молодого.

Третий. Леонид. Джинсы, поло, туфли, бахилы. Все дорогое, даже бахилы – двойные, белоснежные. Сидел человек в кресле у стоматолога, полоскал ротовую полость синей жидкостью, вышел отдышаться – и вот, стоит, смотрит.

Ведьма и два колдуна. Трое и общага. Общаге было все равно. Костя оценил и неподвижность, и параллельность троицы. Конверт открыл, письмо прочитал. Выбросил. Лихо занимало апартаменты в общаге. И пусть оно было скорее узником, чем жильцом, никто не мог нанести вред любому постояльцу Дома Чудовищ. Так было, и так будет.

Существо с десятиметровыми крыльями должно было доказать коменданту, что у троицы есть желание, возможность и воля.

Константин Марков знал, что чудовища иногда умирают. Особенно, если сталкиваются с другими. А вот полиция мешала, и это было некомфортно.

Глава вторая

Охота на живца

Каблуки мешали, но всегда срабатывали. Шуба, сумочка работали с надежностью, доступной только самым простым инструментам. Молоток, топор, плоскогубцы.

Важно было выбрать правильное место. Никаких подворотен. Невский проспект остался за спиной, все еще респектабельна Пушкинская, еще несколько шагов – вот и Коломенская. От угла можно при желании рассмотреть троллейбус, направляющийся к Московскому вокзалу, но ты уже в другом Петербурге. У Клариссы был дар. Каблуки, шуба, сумочка срабатывали всегда. Одиннадцать вечера, на Невском все живо, тут, в двух кварталах, – все умерло. Только она и эти трое. Клюнули.

Никакой фантазии, никакой игры. Вынырнули из-под арки, догнали. Который поменьше, вцепился в сумку. Второй придержал ее за плечи. Чтобы остановилась. Третий, наверное, главный, зашел спереди. Еще рано, надо немного подождать…

– Женщина, – вероятно, в этот момент он себе нравился, до флирта всего чуть-чуть, вот только «женщина» – какое уж тут ухаживание, – ты не сопротивляйся, и мы отпустим. Целенькую.

Нож. Обычно до такого не доходило. Решил напугать? Троих-то на одну маломощную мадам мало, нужно еще и холодным оружием взбодрить.

– Берите что хотите… – Клариссе нравился этот момент. Адреналин у нападавших все еще работал, но плечи немного опустились, руки расслабились, пацаны выдохнули. Осталось одно. Кларисса обняла того, что с ножом. Так, чтобы перехватить руку. Все.

Прошло совсем немного времени, пока они поняли – они не могут ничего. Кларисса не сопротивлялась. Она питалась. Не было никакой сумочки, никакой шубы и никаких каблучков. Было чудище Кларисса, которое могло сожрать, выпить без остатка любого, до кого дотянулось. Или того, кто дотянулся до нее.

С точки зрения человеческой – она была голой. Кларисса умела превращаться во что угодно, любой формы, цвета и фактуры. Сейчас ее части тела были очень похожи на одежду, на сумочку, на туфли, все то, что обещало деньги и никакого сопротивления. Червяк на крючке. С очень короткой леской.

Кларисса все делала аккуратно. За углом в мусорном ящике ее ждал заготовленный пакет, там же дожидался телефон в настоящей сумке. Туда она собрала одежду, оставшуюся от троих. Ее она выбросит в такой же ящик, но в другом районе. Никто никогда не найдет ничего, что сможет хоть как-то объяснить, что произошло. Даже если кто-то что-то видел. Что он видел?

Как обычно, после трапезы было легко и хорошо. Она немного тупела. Просто кровь отливала от ее странного мозга, чуть меньше кислорода, чуть меньше концентрации. Что за ней следят, она почувствовала, уже почти дойдя до Общаги. Снова трое. Только это точно были не гопники.

Ее этому не учили, сейчас работали инстинкты. Кларисса могла быть не только ловушкой, она могла просто напасть. Очень быстро. Чудовище не предоставило колдуну ни одного шанса. Боренька успел только заметить, что у нее что-то не то с лицом. У Клариссы всегда были проблемы с этой частью ее образа. Слишком много деталей удерживать в правильном положении было трудно. Особенно сейчас, когда она была сытой и напуганной одновременно.

Им не хватило нескольких секунд, чтобы сделать все как задумано. Чудовища – не люди, с ними все не просчитать.

Кларисса – не питалась, убивала. Никакой аккуратности. Голова, синяя бейсболка отдельно, тело в алом спортивном отдельно. Осталось еще двое…

Сегодня Полина Сергеевна надела лимонно-желтое платье с каким-то немыслимо длинным подолом. Хватило бы на половину этой улочки. На грот чайного клипера хватило бы тоже. Ведьма немного наклонилась вперед, сделала движение правой кистью, будто пыталась провернуть ручку невидимой двери, и Кларисса застыла как муха в янтаре. Ее поймали. Что ж, пусть подойдут поближе.

Сегодня Леонид обошелся без бахил. Зато с длинными ножнами на ремне через плечо. Меч. Не мачете, не сабля – огромный меч, странно, как ему хватило места в ножнах. Кларисса ждала, что он подойдет, и вот тогда… Колдун сделал домашнюю работу. Никаких подойти поближе. Длина меча и не предполагала. Встал в стойку и ударил. Кларисса сделала что могла, меч не развалил ее, только поранил. Но Леонид ударил еще и еще. В прошлой жизни он, вероятно, работал дровосеком.

То, что осталось от Клариссы, – должно было остаться здесь, хотя бы до приезда полиции. До Общаги всего ничего. Полина Сергеевна никогда не полагалась на случайности и позвонила в скорую. Полицию те вызовут сами.

Глава третья

Сад коменданта

Петровский не поехал. Достаточно странно и страшно (ему действительно было страшно), достаточно близко к Общаге. Снова. Достаточно, чтобы знать – все плохо. Очередные жертвы. Одну порубили, будто кто-то собирался сделать из нее бефстроганов. Были некие сомнения, что жертва – человек. Что-то человеческое в ней было, но как-то частями. Эксперты вынесли заключение, из которого следовало только то, что эксперты работали и ни одного правила не нарушили.

Со второй жертвой было почти нормально. Ну откусили блондину голову. С кем не бывает? Смущало только то, что челюстей таких не водилось в северном городе. Их и в южных не водилось. Ближе всего крокодил. Ну да, в двух кварталах от Невского. Дядя Гена, не иначе.

Дарья неожиданно оказалась главной на месте преступления. Вероятно, это позволило ей держаться. Младший следователь, обойдя все и все изучив, с неожиданностью для себя направилась к Общаге и, уже подходя, с какой-то обреченностью решила, что, вероятно, ничего худшего ей увидеть в этой жизни уже не придется, а значит, она теперь молодец. Навсегда.

В Общаге ее ждали. Кира. Эта женщина точно служила в армии, даже если численность этой армии ограничивалась одним военнослужащим. Форма – белый верх, черный низ. Парадно-выходная.

– Вас ждут.

В двери на уровне бедра Киры протиснулась голова. В чешуе и с зубами. Даше уже доводилось видеть представителя местной фауны. Варан. Довольно крупный варан. Принюхался и нырнул обратно, в тепло.

Дарья попыталась прикинуть – ведь не может же варан откусить голову взрослому человеку? Даже такой крупный. Или может?

– Пойдемте, холодно. – Кира зябко повела плечами и пропустила Дарью в холл. Варан уже занял свое место в специфическом аквариуме без стекла. Пытался изобразить собственное чучело.

Вот и славно, подумалось Даше. Раньше чучела ей не нравились, а сейчас она внезапно поняла, что мало что внушает такое спокойствие.

– Комендант вас ждет в саду. – Кира направилась к двери, которой, младший следователь могла в этом поклясться, мгновение назад просто не было. Ну не могла она не увидеть эту прозрачную створку, за которой отчетливо считывалась гладь бассейна? Не может же быть, чтобы это было озеро. Или не озеро? Такие волны в озерах бывают?

Стоило младшему следователю Дарье Рыжиковой переступить порог Общаги, как в книге с плотной черной обложкой появилась запись. Каждый, кто входил в Общагу, становился ее обитателем. А обитателей Общага хранила. Почти во всех случаях. Если на то была воля коменданта, который владел и книгой, и стилусом, единственным предназначением которого было делать записи в этой книге. Или вычеркивать из книги тех, кому не стоило появляться в этом доме.

Сад появился в Общаге в тот момент, когда Константин Марков решил, что было бы неплохо куда-то съездить. Куда-то, где есть волны, горы и кресло у воды. Чтобы и рядом, но не заливало – сиди и наслаждайся.

Волны действительно не доставали до кресел. И комендант теперь предпочитал встречаться в саду.

Письмо он выбросил, но гибель Клариссы открыла двери Общаги перед ведьмой и колдуном. Полина Сергеевна, разумеется в новом платье, завороженно наблюдала, как волна за волной останавливались в миллиметре от изумрудной ткани ее наряда. Леониду нравился соленый воздух. Морской соленый воздух.

Дарья застыла на входе. Комендант был не один. И Полину Сергеевну, и Леонида она уже встречала, правда, когда видела их в последний раз, те лежали в коме. Довольно странно, что она вообще поняла, кто это. Есть определенная разница между человеком голым и в коме и одетым в сознании.

Комендант работал. Общага делала все, чтобы его работа была эффективна. Кофе и крошечные круассаны были хороши.

– Вы не можете нас убить, – Полина Сергеевна, кажется, не столько говорила, сколько пыталась себя убедить.

– Пока нет. Вы мои гости, вы гости Общаги, а значит, вы в полной безопасности. Пока вы не нарушаете правил. К примеру, находитесь именно в той части Общаги, которую я определил. Пока это сад. Но у нас тут масса куда менее приятных комнат.

– Мы нарушаем правила. – Леонид снял туфли. Решил не только вдыхать море. – Как только нам становится выгодно, мы нарушаем.

Место для работы и неработы, о котором можно было только мечтать, Костя заполучил в доме, где серийные убийцы выделялись бы разве что своей ограниченностью. И сейчас ему было уютно и хорошо.

– Здесь правила – это не закон. Общага и есть правила, закон и его выполнение. Так это работает. Вы просто не сможете нанести вред никому. А нарушив правила – вы либо погибнете, либо будете наказаны, неотвратимо. Вы знаете значение слова «неотвратимо»?

– Они будут продолжать гибнуть. Неотвратимо, – Полине Сергеевне понравилось произносить это слово.

– Вас уже двое.

– В следующий раз мы будем осторожнее. – Леонид, подвернув брюки, зашел в море. Зажмурился от кайфа. – Водичка-то – теплая… А полиция будет приезжать все чаще, пока не окружит вашу Общагу блокпостами. Вашим постояльцам это не понравится.

– Что вы знаете о нас? – Константину стало интересно, они настолько глупы или настолько самоуверенны?

– Мы – мошки на шкуре носорога. – Полина Сергеевна потянулась за сумочкой и вытащила очки. – Нам нечем противостоять Общаге. Мы даже не можем мечтать поселиться у вас. Общага нас не примет. Но мы можем хитрить и вредить. И тут у нас есть шанс. Потому что мы будем заниматься только этим, а у вас полно других хлопот. Просто отдайте нам ее.

– Хитрить и вредить? – Константин приглашающе помахал Даше. – У меня гость, пусть посидит с нами?

Ходить по саду надо медленно. И младший следователь не торопилась присоединиться к компании. Если верить солнцу этого сада, где-то на юго-востоке застыл еще один участник беседы. От него не зависело ничего. Но только он был причиной этой встречи. Лихо.

Чудовище, очень похожее на худую высокую девушку с чересчур близко посаженными глазами. Если присмотреться, окажется, что у нее один огромный странный глаз. Но мозг упорно не хочет в это верить. Просто не очень симпатичная.

Не так давно комендант вычеркнул Лихо из книги. Если бы она была человеком, то просто бы исчезла. Лихо все еще жила. Где-то на юго-восток от берега на высоте метров в сто. Снизу волны, сверху горы. Райское место. Сквозь стекло короба, в котором ни встать, ни лечь, только сидеть и смотреть на сад коменданта.

– Хочу вас познакомить. – В последнее время коменданту довольно редко доводилось сталкиваться с людьми. Странное чувство. Приехать на встречу одноклассников и обнаружить, что они слушают ту же музыку и, кажется, на кассетах, живут в тех же домах и все так же боятся родителей.

– Дарья Рыжикова, человек, который расследует преступления и наказывает убийц. Вы не против, если я введу ее в курс дела?

– Вы хотите ей помочь? – Полина Сергеевна точно была не за.

– Думаю, это точно не помощь. – Константин ободряюще улыбнулся ведьме. – Дарья, вы помните, не так давно три человека по неизвестным причинам впали в кому, а потом так же неожиданно пришли в себя?

– Да. Мы расследовали это дело. – Даша точно знала, что этой чашки кофе не было на столе, когда она подходила. Так же, как и то, что количество сливок, температура и даже сама чашка – точно были взяты из какого-то ее тайного сна об идеальном напитке. – Так ничего и не поняли. Может, какая-то болезнь?

– Видите – вон там, чуть выше водопада?

– Там кто-то сидит. – Зрение у Даши было хорошее, но она предпочла бы ошибаться. Человек в коробке – это странно. Это неприятно странно.

– Это не вполне человек, и это и есть причина всех событий, которые вы не поняли. Та самая болезнь. А мои гости Полина Сергеевна и Леонид хотели бы заполучить причину своих бед. Они хотят отомстить.

– Но в коме было трое. Студент, менеджер и учитель, кажется… – На «отомстить» Дарья не реагировала.

– Студента вы, вероятно, недавно видели. Кофе не разлейте, – Константин был сама вежливость. – Точнее, две его части, голову и…

– Я поняла.

– Оставшиеся двое перед вами. Им не понравилось, что их отправили в кому. Лихо так питается. Выбирает колдунов и ведьм. Это как-то связано с ее обменом веществ.

– Это не месть. – Несмотря на то что Леонид стоял спиной к компании и, казалось, решал вопрос, а не поплавать ли, если уж… а все равно как-то легко воспринимался тренером по личностному росту за большие деньги. Не разлучалось его тело с харизмой, хватало даже вида со спины. – Равновесие, вот что нам нужно. Иногда его называют справедливостью.

– Ну да. – Косте было смешно, но он держался. – Такое отдельно взятое равновесие, такая специальная справедливость для троих. То есть для двоих.

Короб с Лихо стартанул со своего места и застыл метрах в трех от кресел и столика. Коменданта несло:

– Равновесие? Оно никуда не денется, даже если вы просто исчезнете. Если исчезнет пара материков – равновесие не будет нарушено. Просто исчезнет старое и появится новое. Это не застывшие весы. Равновесие – всегда в движении. Но, возможно, вы думаете, что дело в вас? Вы же не просто люди, вы люди особенные. А может, вы думаете, что дело в чудовищах, которые тут живут?

Странный разговор странных людей. Константин бегал между застывшей в своем кресле Полиной Сергеевной и Леонидом, которого мельчайшая рябь на воде интересовала куда больше, чем монолог коменданта.

Дарья рассматривала Лихо. Модель чудовища в масштабе один к одному в прозрачной таре. Поза лотоса ей шла. В любой другой – ей было бы не вписаться в этот ящик. Младший следователь представила, как же пленнице хочется размять ноги.

– Знаете, это странно, но предел, до которого можете дойти вы или наши постояльцы, – это небольшой бизнес. Богатыми вы быть можете, но ничего существенного. Лишняя рука или способность колдовать мало что решают, если вы не наемный убийца или вор. А вот наша гостья – Дарья Рыжикова может стать кем угодно…

Все-таки Константин Марков – человек непростой. Он заметил, что его никто не слушает. Волна послушно перестала себя сдерживать и окатила Полину Сергеевну. Закатанные брюки не помогли Леониду. Повезло только младшему следователю. Она успела запрыгнуть в кресло с ногами.

– Завтра в то же время встретимся и все решим. – Короб с Лихом улетел на свое место, Константин окончил встречу, колдун и ведьма обнаружили себя у дверей в сад коменданта.

– Просто доставьте наш приз, и все закончится. – Леонид надеялся, что Костя его услышит. Услышал. Наклонился к Даше:

– Вы сможете мне помочь?

– Я – вам?

– А я познакомлю вас с крылатой женщиной.

– С одной я уже знакома.

– Эта живая, летает и не падает.

Глава четвертая

Апартаменты посуточно

Квартира Дарьи Рыжиковой была предсказуемо плоха, как только может быть ужасным место, расположившееся на пятом этаже пятиэтажного дома, без лифта, с видом из единственного окна, мечтавшего о стеклопакете, на стоянку мусоросборников с каким-то особенным свойством добивать своим запахом до пятого этажа. Прелести протекающей крыши и вообще протекающего всего – шли в пакете. Но у Даши была кровать. Единица мебели, которая не досталась ей вместе с бабушкиной квартирой, а купленная в странном порыве. Комната в результате смотрелась странно. Единственной целью посещения этих квадратных метров могло быть только попадание в кровать. Предназначением всей остальной мебели было – не дать реализоваться этой справедливой цели.

Костя представлял себе квартиру младшего следователя иначе. Он предполагал, что тут легко будет посидеть впятером. Полежать было бы комфортнее.

– Почему? – Костя не сдержался и продолжил: – Такая… выдающаяся кровать…

Даша покраснела.

– Тогда мне казалось…

– Хорошо. Попробуем немного подправить.

Стена, в которую кровать упиралась так, что в этом месте несущая конструкция слегка выгибалась, начала понемногу уходить из-под прессинга спального места. Несколько секунд, и кровать уже была не мощным мысом комнаты, а всего лишь островом, окруженным паркетом-елочкой.

– Уже лучше. – Костя удовлетворенно взгромоздился на стул. – Ждем гостей.

– Как вы это делаете? – В голове у Даши тут же возник план сдачи в аренду своей трехметровой кухни небольшой узбекской семье человек в двадцать.

– Работа такая. – Стена отошла еще дальше, а в зазоре проявился уже знакомый Даше куб. Со все так же восседающей особой.

– Она живая там?

– Да. – Костя внимательно осмотрел куб. Его больше беспокоила целостность куба. – Думаю, что да.

Конечно же, они опоздали. Конечно, не звонили, да и зачем, если дверь в квартиру Рыжиковой могла остановить кого-то, разве что удивив. Просто дерматин и картон? Так бывает?

И конечно же, их было не двое.

Бонус в виде пацанов, которые так и не узнали, что кожаные куртки уже не в моде. Вязаные шапочки, сползающие на глаза просто в силу впуклого лба. Традиционный ТТ. Конечно же, Калашников. Никакой магии. Сплошное огнестрельное.

Довольно громко. Довольно долго. Константин ждал приблизительно этого.

Полина Сергеевна сегодня была в черном. Классика. Леонид соответствовал – черным смокингом. Вероятно, это имело отношение к восстанавливаемому равновесию.

Каждая из выпущенных пуль нашла цель. Цель не совпала с планируемой, но тут уж как повезет. Два стрелка превратились в два трупа, и младший следователь снова удивилась тому, насколько она научилась не реагировать ни на что. Тело человека с множеством огнестрельных ран смотрится плохо. Даже если это тело в кожаной куртке.

– Все должно было получиться. – Леонид потянулся за своим мечом. – Как? Это же просто квартира, мы все проверили.

– Спасибо, что пришли. С мебелью и дверью нехорошо получилось, – Константин пригляделся к кровати. Гордостью квартиры она уже не была. Разве что матрац.

Полина Сергеевна ни за что не хваталась, а просто пыталась отступить. Что-то ей мешало. То ли воздух уплотнился, то ли ноги забыли, как это – ходить спиной вперед.

– Вы же только комендант. Вы не можете ничего такого, – просипела Полина.

– Это не я.

Ведьма повернулась к Дарье.

– Нет, ну что вы. Дарья просто на время предоставила свое помещение Общаге. Сдала в аренду. Теперь эта квартира – часть Общаги. А никто не может повредить коменданту и тем, кто у него под защитой, пока он в Общаге. Я же вас предупреждал. Это то место, где правила выполняются всегда.

– Тогда, за исключением некоего вреда мебели и… – Леонид явно пытался как-то назвать стрелков, но все не мог подобрать правильный термин, – этих двух, мы находимся на все тех же позициях. Вы же не можете нам навредить. Раз мы гости.

– Конечно. – Константин отступил за куб с Лихом, потянул за собой Дарью. – Вредить не могу. Но могу выбрать, какой номер вам занять. Я же комендант.

Легкий на грани слышимости звук – будто кто-то выдохнул, раз и еще раз, – ведьма и колдун исчезли, чтобы материализоваться рядом с Лихом. Ее куб перестал быть кубом. Растянулся вширь, чтобы вместить еще двоих. Троица смотрелась забавно.

– Новые апартаменты, – всхлипнула Даша.

– В тесноте и в обиде. – Константин обошел еле вписавшееся в комнату вместилище. Задержался перед Лихом… И отдал честь. – Нам стоит прогуляться, тут сейчас может стать некомфортно.

– Сейчас-то все замечательно… Вы ей честь отдали? – Даша пыталась понять, как она будет выкручиваться из ситуации с двумя трупами и тремя немертвыми в таре. – Интересно, а после прогулки мы вернемся, и все будет так, будто ничего и не было?

– Не думаю. А про честь… Я не знал, как ее предупредить. Ничего больше в голову не пришло. – Константин закрыл входную дверь. Чем хороша Дашина квартира, так это тем, что выбраться из нее можно быстро. Сейчас Косте очень не хватало какого-нибудь стула, которым герои боевиков и даже простые домохозяйки так ловко подпирали двери в фильмах. – Но если мы окажемся достаточно далеко, когда все произойдет…

– Что-то еще произойдет?

Костя, не выпуская руки Даши, свернул за угол. Дом старый, с толстыми стенами, такой и обстрел выдержит чем-нибудь крупнокалиберным, должно хватить.

– Сейчас произойдет нечто, при этом не знаю, как именно это случится, но других вариантов я не придумал. Дарья Рыжикова, вы не против разорвать наш договор? Общага больше не нуждается в аренде вашей жилплощади.

– Я – за. Это что-то значит?

Ничего не случилось. Ни взрывов, ни всполохов, даже легкий сквознячок не обозначил себя. Совсем тихо.

– Спасибо, комендант, – материализовавшись между Дашей и комендантом, Лихо наклонилась, чтобы ее единственный глаз оказался на одном уровне с Костиной парой. То ли прошла сквозь стену, то ли… Судя по плащу болотного цвета и брезентовой сумке через плечо, Лихо успела еще и в магазин заскочить.

– Меня Даша зовут. – Младший следователь уверенно протянула свою ладошку для пожатия.

– Иногда мне нравится, чтобы меня называли Лиза. Пойдет? – Лихо решительно обхватила предложенную кисть. – Будь осторожна с комендантом. Он только кажется таким тихоней.

– А на самом деле?

– Он странный. Он очень странный. – Лихо, или Лиза, как кому нравится, вдруг обняла Дашу, будто все время, сидя в ящике, только об этом и мечтала. И исчезла. Даша зажмурила глаза, открыла – никого не было, легче всего было решить, что никто не появлялся и никто не исчезал.

– Мы расторгли договор, – странный Константин Марков, комендант Общаги, решил поговорить вслух, авось Даша, все еще пытающаяся решить – спит она или ей просто все мерещится, услышит и поймет. – И ваша квартира стала просто квартирой. И ее гостей никто не защищал и не удерживал. Лихо, Полина Сергеевна и Леонид оказались свободны и ничем не ограничены. Шансов у ведьмы и колдуна не было.

– Она их убила? А вас не тронула. И даже спасибо сказала… – Даша закатила глаза. – Вы ее предупредили, вот почему честь отдавали, и теперь…

– Вернемся посмотрим?

– Да. Это все еще моя квартира. Вдруг в ней можно будет жить когда-нибудь. Через пару лет ремонта и дезинфекции. Хотя бы оценим ущерб.

Как-то Лихо это сделала. Вероятно, так чисто в этой квартире не было никогда. Трупы исчезли. Мебель либо заменили точно такой же, либо она регенерировала. Общую картину – не может быть, как все здорово, – нарушали два тела. Разумеется, на кровати. Полина Сергеевна и Леонид. С пульсом и дыханием. И всё. Кажется, снова в коме. Константин еще раз прикоснулся к шее колдуна. Ему явно хотелось не касаться, а подержаться.

– Пытаюсь понять, есть ли в этой ситуации некая глобальная справедливость. Лихо, она вообще ужасная.

– Нет. – Дашу интересовали вовсе не тела.

– Почему?

– Раньше у меня было одно окно и никаких балконов.

Не в каждой квартире есть два окна, выходящих на одну сторону, причем за каждым – разные виды. Помойка никуда не делась. Но из второго окна был вид на сад коменданта.

– Знаешь, это не балкон. – Константин приоткрыл дверь и втянул в себя такой знакомый соленый воздух. – Кажется, у моего сада появился еще один вход.

* * *

Старший врач смены госпиталя МВД Максим Терентьев решил, что это ветер заставляет ветки деревьев стучать в стекло. Пока не вспомнил, что он сейчас на седьмом этаже.

Дверь в палату открылась, и только временное отключение головного мозга помешало врачу тут же ее закрыть.

Зайди врач в палату на минуту позже, он бы просто удивился, куда делись пациенты. Не выходя из комы. Закрыл бы окна и вызвал полицию.

Увы. Старший врач увидел, как две довольно крупные женщины вытаскивают в окно тела. Женщины были голыми и крылатыми. Терентьев отчетливо увидел свое будущее: мягкие стены, двери с вынимающимися ручками и рубахи с длинными рукавами.

Старший следователь Василий Николаевич Петровский был странно удовлетворен. Дело приобрело некую завершенность. Все началось и закончилось крылатыми женщинами. Одной – мертвой и двумя в галлюцинации врача. Вероятно, у Петровского было гипертрофированное чувство прекрасного.

Надежда Гамильнот, Александр Подольский

Тени Петербурга

Гаражи стояли на небольшом пригорке вдоль железной дороги и выглядели так, словно хозяева тут не показывались с прошлого века. Продавленные крыши, ржавые ворота, сбитые замки, пожирающий все бурьян… Саша сомневался, что эти древние жестяные коробки на окраине города хоть кому-то нужны. Странно, что их еще не утилизировали. Но пока этого не произошло, нужно было пользоваться моментом.

Саша стянул респиратор и отошел на пару метров от стенки гаража, осматривая граффити. Два черных силуэта – мужчина и женщина – держались за руки и прятались от дождя под большим зонтом. Только вместо капель воды с неба на них падали птицы.

– Опять чудиков своих черноголовых намалевал, – с улыбкой сказал подошедший Виталик. – Но вообще прикольно, зачет.

– Сам ты чудик. Но вообще спасибо.

Саша использовал только черную краску. Его работы поначалу казались примитивными: люди, животные, здания и вообще все на них было изображено этакими тенями, но их проработке многие бы позавидовали. Меняя кэпы на баллончике, Саша скрупулезно выводил каждый контур. Узнаваемые силуэты петербургских зданий, черты взрослых и детских лиц, звериная шерсть, птичье оперение – его тени были фактурными, живыми. Саша будто делал слепки реальности, закрашивал их черным и встраивал в свои сюжеты. И в городе потихоньку начали узнавать его стиль.

За спиной загрохотала электричка, и на шум тут же отозвались небеса. Саша поднял голову и посмотрел на набухающие низкие тучи. В лицо дул холодный ветер. Вокруг пахло свежей краской и палой листвой.

– Валить надо, а то дождь щас долбанет, – сказал Виталик.

Саша кивнул. С утра по дороге в институт он продрог до костей, днем на солнышке была жара – в какой-то момент они с Виталиком даже скинули куртки и красили в одних футболках, – а сейчас за считаные минуты все затянуло серой пленкой, того и гляди ливанет. Типичный Питер, к которому Саша так и не привык до конца.

Они побросали вещи в рюкзаки и мимо разрисованных гаражей двинулись в сторону автобусной остановки. Нечитаемые надписи тут соседствовали с корявым «Зенит чемпион!», но были и их граффити. Саша проходил рядом с собственными работами и будто здоровался со старыми знакомыми. Люди-тени никуда не делись, просто выцвели со временем. Женщина кисточкой красила детские качели, а черные капли собирались в луже у ее ног. Старушка с книгой спускалась по лестнице вслед за отрядом кошек. Мужчина стоял на краю крыши, а в вихре снежинок над ним проступало бородатое лицо.

– Вот это я понимаю – искусство! – сказал Виталик, показывая на пестро разукрашенный гараж, над которым сегодня трудился. – Не то что черно-белая мазня, как у некоторых, да?

– Ага. Как будто кто-то радугой блеванул на стену.

– Это концепция такая. Ты просто не шаришь.

– Да куда уж мне.

– Во-во. Дилетант. Но я сделаю из тебя нормального райтера. Тоже будешь такие шедевры клепать.

Саша пихнул друга в плечо, они обменялись улыбками. Усилившийся ветер чуть подтолкнул в спину и отправился терзать пожухлую траву. Издалека, от железнодорожной станции, прилетело эхо объявления о прибытии поезда.

Быстро стемнело. Тучи то и дело вспыхивали изнутри, небо ворчало, но пока не решалось полить землю как следует.

Остановка была пустой. Стоящий рядом фонарь брызгал на нее тусклым светом, у лампы кружилась мошкара. Из урны вился легкий дымок.

Виталик проверил расписание в телефоне и доложил, что автобус приедет только через пятнадцать минут. Саша не расстроился: он никуда не спешил. Дома его ждала тетя Галя с доставшими нравоучениями и расспросами про учебу. Раньше, когда они виделись от силы пару раз в год, тетя не производила впечатления помешанной на контроле и заботе, но после аварии многое изменилось. Да что там многое – все.

Это произошло три года назад в родном Череповце. Саша с родителями и младшей сестрой Маринкой ехали в гости к друзьям на шашлыки. Погода была хорошая, дорога – тоже, настроение у всех – лучше не бывает. И тут прямо под колеса их «опеля» выскочила собака. А может, кошка, – Саша тогда толком ничего не понял. Сидевший за рулем отец резко выкрутил руль и совладать с управлением уже не смог. Машина вылетела на тротуар и, сбив урну, на всем ходу врезалась в столб.

Мама умерла сразу, папа протянул еще день в больнице. Саша с Маринкой отделались переломами и ушибами, но с того момента детство для них закончилось. Взрослая жизнь наступила слишком быстро, болезненно и без предупреждения.

Тетя Галя, родная мамина сестра, перевезла Сашу с Маринкой к себе в Петербург, благо жила одна – не считая кота Коржика, – и места в квартире у нее хватало. Тут-то и выяснилось, что навалившаяся ответственность превратила тетю в матушку-наседку. Туда не ходи, с теми не дружи, будь дома до темноты и всегда оставайся на связи. Звонила она едва ли не каждый час, а уж когда Саша впервые загремел в полицию из-за увлечения стрит-артом…

Ветер прикатил к ногам пустую пивную бутылку. Виталик поднял ее, отправил в урну и посмотрел на Сашу с таким видом, словно только что спас мировой океан от загрязнения. И это как минимум.

Но Саша смотрел не на друга, а на его тень. Та, как и полагается, повторяла все за хозяином, но иногда будто не успевала за ним. Саша мог поклясться, что видит это секундное промедление, эти чуть запоздалые движения фантомного двойника на асфальте.

Он не мог точно сказать, когда это началось. Просто в какой-то момент Саша стал видеть тени иначе. В детстве ему было интересней следить не за играющими друзьями, а за тем, как двигаются их черные копии. И уже тогда он замечал, что порой тени живут своей жизнью.

Его первые рисунки, сделанные черной гуашью, копировали тени людей. Они привели родителей в полнейший восторг. «Мой сын, – хвастался папа, чертежник-конструктор, перед всеми, кто заглядывал к ним в гости. – Как линию ведет, а? Подрастет и родного папку переплюнет. Твердая рука, это у нас семейное». И все-таки в тот роковой день, который Саша то и дело проигрывал в голове, руки отца дрогнули, и родители теперь – всего лишь воспоминания, призраки на фотографиях. Этого не должно было случиться. Только не с его отцом.

Рисуя граффити, Саша с головой погружался в прошлое, а мир вновь становился радостным и беззаботным. Но стоило, как сейчас, закончить работу и замереть в ожидании автобуса – и тоска по родным накатывала с новой силой, и хотелось кричать от боли и несправедливости и ненавидеть судьбу за то, что она сделала с его семьей.

– А вот и наш едет, – жизнерадостный голос Виталика выдернул Сашу из мрачных воспоминаний. – Братан, а давай на выходных обход устроим? Я камеру у Пашки стрельну, сфоткаем наши работы и выложим в том звездатом паблике…

– Райтеры Питера?

– Ну. Пора уже по полной программе заявить о себе. Мы с тобой не нубы какие-то, устроим движуху, че думаешь? Прославимся, круче Бэнкси станем. Главное, координаты подкинуть, чтоб каждый желающий мог прикоснуться к нашим шедеврам. Художников должны знать в лицо.

– Круче Бэнкси только Бэнкси, – усмехнулся Саша, вместе с другом запрыгивая в автобус. – Но идея мне нравится. Завтра с утра звони своему Пашке.

– По рукам.

Автобус неторопливо ехал в сторону дома, а Саша стоял, прислонившись лбом к стеклу. Вовремя успели. Снаружи ливануло так, что ни дороги, ни очертаний зданий видно не было. Только сырая темнота и едва заметные пятна фонарного света вдоль обочины.

Прикрыв глаза, Саша тряхнул головой. Дождь – это хорошо. В такую погоду тени почти не показываются. Можно не вглядываться в них, не искать несоответствий. И не думать о том, что сходишь с ума.

* * *

– Сашка!

Сестра кинулась ему на шею, стоило распахнуть дверь в комнату.

– Тихо ты. Тетю Галю разбудишь.

Десятилетняя егоза только хихикнула, не отходя от брата ни на шаг. При взгляде на нее у Саши привычно екнуло сердце. Если он сам походил на отца – бледный, светлоглазый и русоволосый, то Маринка была вылитая мама – черноокая, со смоляными кудрявыми волосами и смуглой кожей: посторонние удивлялись, узнав, что они брат и сестра. А уж когда Маринка улыбалась, ему так и вовсе хотелось на стенку лезть и волком выть – до того поразительным было сходство. Но любил он мелкую до безумия.

– Как в школе?

– Сегодня одни пятерки!

Саша поднял большой палец вверх, скинул рюкзак и запихнул его под кровать – подальше, к самой стене. Не хотелось, чтобы тетка нашла баллончики. Он уже не помнил, сколько раз обещал ей завязать с этим, по ее выражению, пагубным делом, но говорил это просто так, чтобы она отвязалась. И почти все деньги с редких подработок спускал на райтерские прибамбасы.

Словно услышав его мысли, тетя Галя без стука вошла в комнату. Она была худая и дерганая, от запаха ее духов слезились глаза, а одевалась тетя так, будто до сих пор жила в Советском Союзе.

– Где ты был, Саша?

– Гулял, – ответил он, присев на кровать. – Что-то случилось?

– У тебя куртка в краске.

Только сейчас Саша заметил, что тетя держит в руках его куртку, как полицейский улику. Это злило. Служителей закона ему хватало на улице.

– Ты же обещал, – завела тетя привычную пластинку. – Ты не в Череповце, а в Петербурге, это культурная столица. Подумать только, у меня, заслуженного педагога и замдиректора школы, такой непутевый племянник. Ты подвергаешь риску не только себя, но и нас.

– Каким же образом? – огрызнулся Саша, старательно отводя взгляд.

– Таким, что тебя могут увидеть соседи! Грязного, измазанного, пахнущего краской. И что они подумают? А если тебя поймает полиция, опять я пойду разбираться?

Привлеченный голосами, в комнату прибежал Коржик. Откормленный рыжий котяра уселся на ковре недалеко от хозяйки и с любопытством наблюдал за разговором.

– Не надо ни с кем разбираться, – сказал Саша. – Мы с друзьями гуляли, и все.

Тетя Галя подошла вплотную и кинула куртку ему в руки:

– Не ври мне! Я тебя как облупленного знаю. И где ты на этот раз спрятал свои краски, а? Выкину к чертовой матери!

Маринка всхлипнула и прижалась к брату, детские пальчики сжали его ладонь. Саша перевел взгляд на отбрасываемую теткой тень, и ему стало не по себе. Голова закружилась, навалились новые ощущения. Саше на миг показалось, что ему передалось настроение тени: что это она, а не тетя хочет скандала. Выгоняет Сашу и опасается его сестры, потому что чувствует… что? Угрозу? Нет, нет, что за бредовые мысли лезут ему в голову. Тени – это просто тени.

– Марина, уйди на кухню! Ты сейчас мешаешь.

– Она никогда не мешает! – повысил голос Саша. – Это я тут, похоже, мешаю.

Надев куртку, он занырнул под кровать и достал рюкзак. Не обращая внимания на застывшую в возмущении тетку, направился к двери.

– Саша, а ну стой! Вернись немедленно! Я пожилая женщина, и я волнуюсь… Ты ведешь себя отвратительно!

Обернувшись, Саша не выдержал и еще раз посмотрел на тень родственницы. В отличие от хозяйки, она испытывала не тревогу, а облегчение. Саша чувствовал это нутром, хотя с каждой секундой ощущение ослабевало.

– Как не стыдно, взрослый же парень! Что бы подумали твои родители? – В ход пошла тяжелая артиллерия. Но отчего-то сейчас это ни капли не ранило.

– Мои родители гордились бы мной, тетя Галя. Только вот они мертвы.

Тетя Галя начала было что-то говорить, но запнулась. Так и стояла в коридоре, молча глядя на то, как Саша шнурует ботинки. У ее ног вился Коржик, намекая, что неплохо бы подкрепиться.

Саша цапнул ключи с полки и вылетел из квартиры. Сбегая по лестнице, чуть не врезался в соседку Тамару, и плевать с высокой колокольни, что она подумала, увидев его в изгвазданной одежде.

* * *

Ночной Петербург пылал электрическими огнями. Темноту тут и там прорезал свет фонарей, вывесок, окон и фар, а с угольно-черного неба сыпал дождь, без которого невозможно представить этот город. Прохожих на улице почти не было.

Накинув капюшон, Саша шагал вдоль домов и магазинов, набережных и мостов. Мимо львов и грифонов, к чьим теням лучше было не приглядываться. Он удалялся от центра, потому что сейчас хотел быть только в одном месте.

Телефон зажужжал, и Саша в очередной раз сбросил вызов от тети. Когда она уже поймет, что он не маленький ребенок? Когда перестанет раздражать своей чрезмерной опекой?

«Когда ты начнешь вести себя как взрослый», – мелькнула в голове предательская мысль.

Саша поморщился, стер с лица холодные капли дождя. В глубине души он понимал, что поступает неправильно. Ну в самом деле, куда он выперся на ночь глядя в такую погоду? Тетя ведь действительно волнуется и, скорее всего, не ляжет спать до его возвращения. И Маринка будет нервничать. Старший брат, блин. Пример для подражания.

Но Саша никак не мог смириться с тем, что тетя против его увлечения. Да и не увлечение это уже было, а сама жизнь. Только на улице с баллончиком краски в руке он чувствовал себя важным, нужным. Только здесь он был настоящим. А просиживание штанов на скучных институтских парах и культурные беседы за семейным ужином – это не его.

Он отправил тете сообщение: «Извини. Я скоро приду». Пошарил по карманам и понял, что денег как раз хватит на такси до дома. Но сперва нужно было кое-кого навестить. Саша почти пришел.

Неприметными двориками под взором темных окон он пробирался в глубину района. Дождь кончился, и тишину вокруг нарушали только Сашины шаги. Яичным желтком в лужах отражалась луна. Пахло сыростью и болотной тиной.

У мусорных контейнеров копошился облезлый пес. Он на секунду отвлекся от своего занятия, лениво гавкнул на припозднившегося прохожего и продолжил потрошить пакет с отходами. Саше показалось, что собачья тень вильнула хвостом.

Наконец он вышел к старому дому с аркой. Облупившиеся стены, канализационный люк в бугристом асфальте, обклеенный объявлениями водосток – это место ничем не отличалось от тысяч подобных, но для Саши было особенным. Он оглянулся по сторонам, машинально подтянул лямки рюкзака и шагнул в туннель, освещаемый единственной лампой.

– Привет, мам. Привет, пап, – тихонько сказал Саша. – Простите, что давно не заглядывал.

Это было одно из первых его граффити. Пара черных силуэтов в профиль: крепкий мужчина прижимает к себе женщину с развевающимися волосами. Никаких больше деталей – просто две тени, отпечатавшиеся на кирпичной кладке. Но в этих образах – в их контурах, в положении рук и наклонах голов – была какая-то магия. Саша и сам не понял, как так получилось. Он иногда встречал в Сети фотографии этого граффити, и в комментариях писали о незримой «химии» между персонажами. И для него не было похвалы лучше.

– Представляете, мы с тетей Галей сегодня опять…

Слова застряли в горле. Свет лампы едва добирался до граффити, поэтому Саша не сразу заметил, что родители не одни. Он достал из рюкзака фонарик и включил его:

– Что за хрень…

В полуметре от родителей был изображен такой же черный силуэт, только искривленный, неправильный. Вытянутые руки, ноги, чудовищно длинные пальцы с загнутыми когтями, а вместо человеческой головы – волчья, с непропорционально большой пастью. Проработка была отличной, словно сам Саша рисовал. Да что там – эта работа была неотличима от Сашиных.

Луч фонарика скользил по изменившемуся граффити. Чужих тегов не было – Саша высветил только свой. Получается, кто-то пришел сюда и дорисовал это страшилище, не оставив авторской подписи. Но для чего? Просто чтобы испоганить его работу?

У него бывали стычки с местными райтерами, куда ж без этого. Сообщество не отличалось дружелюбием, особенно по отношению к новичкам. В центр города вообще лучше было не соваться: там красили только мастера, неизвестно кем провозглашенная элита. Вот и приходилось довольствоваться глухими дворами, спальными районами, промзонами и прочими малолюдными местами.

Но уличный кодекс никто не отменял: райтеры не закрашивали чужие граффити, не портили их. И не дорисовывали персонажей, копируя стиль автора.

Наверху загудела лампа, вспыхнула ярче, и в туннеле колыхнулись тени. Саша протолкнул в горло ком. Еще раз высветил на стене монстра и отшатнулся. Тот стал ближе к родителям.

Иногда Саша всерьез думал, что у него поехала крыша. А как еще объяснить то, что с ним происходило? Вернее, не с ним, а с тенями вокруг. Причем с каждым годом ситуация становилась хуже. Дошло до того, что он перестал узнавать собственную тень. Иногда она будто не слушалась, хотела сбежать, отклеиться от него. Летом на Невском у горящего красным светофора тень резко качнулась вперед, прямо на проезжую часть, и Саша сам рефлекторно чуть не шагнул следом, остановившись в последний момент. «Показалось, – решил он тогда. – Голову напекло». Но слишком много такого «показалось» стало в его жизни.

А теперь еще и это… Мог ли он сам дорисовать чудище и забыть? Или у него появился подражатель?

Ход мыслей прервал громкий хлопок. Лампочка взорвалась, осыпая Сашу осколками. Туннель погрузился в темноту: только луч фонарика метался от стены к стене. И тогда Саша услышал шепот.

Чудилось, что звуки идут отовсюду. Слов разобрать было нельзя. Под ботинком хрустнуло стекло, и Саша чуть не подскочил на месте. Сердце пробивало себе путь из грудной клетки, в ушах гудело.

– Кто здесь? – спросил Саша у темноты, и ему ответило призрачное многоголосье.

Саша судорожно водил фонариком по сторонам, а за пределами пучка света шевелился мрак. На стенах мелькали надписи и рисунки: «Цой жив», «Алиса», «В Питере пить», когтистые пальцы, тянущиеся к родителям… Шепот становился громче.

Рука дрогнула, и Саша едва не выронил фонарик. Снова направив луч света на граффити, он увидел, как то меняется. Силуэты слились в одно большое черное пятно, и неизвестный художник, будто макнув туда кисть, начал рисовать.

Чернота на стене приобрела контуры пустыря, посреди которого вырастал дом. Дом вытягивался и распухал на глазах, словно живой. Невозможно было подсчитать количество этажей: оно постоянно менялось, причем этажи уходили даже под землю. Рядом со входом бродили причудливые фигуры. А потом фонарик моргнул и все вернулось на свои места. Будто и не было только что этого театра теней. На стене остались силуэты папы, мамы и существа с волчьей мордой.

– Кто ты? – спросил Саша, но на этот раз тьма не ответила.

* * *

Дни до субботы пролетели, как в тревожном сне. Нарисованная рядом с родителями тень не выходила у Саши из головы. Если раньше визит к любимому граффити приносил спокойствие и наполнял энергией, то теперь в мыслях творился полный кавардак. В пятницу Саша сбежал с пар пораньше и, завалившись в постель, моментально уснул. Но всю ночь его мучили кошмары – длинные пальцы нарисованного чудовища сжимали горло отца, а тень матери рыдала черными слезами, оставляя на стене безобразные разводы.

– Забухал, что ли? – вместо приветствия присвистнул Виталик, когда Саша подошел к условленному месту. – Ну и видок у тебя, краше в гроб кладут. Поосторожнее с этим, братан. В нашем деле твердая рука – больше половины успеха.

Твердая рука… Усилием воли отогнав неприятные воспоминания, Саша ответил:

– Все в порядке. Просто спалось плохо. Камеру достал?

– А то, – друг самодовольно похлопал по сумке, перекинутой через плечо: – Ну че, готов к славе? Толпа поклонниц – и все наши.

Саша усмехнулся:

– Веди давай, сказочник.

Спустившись в метро, они сделали пересадку на синюю ветку и доехали до «Удельной». Северный район встретил их ледяным ветром, и Саша, поежившись, засунул руки в карманы.

По традиции они сперва побродили по шумящему блошиному рынку. Виталик был тем еще барахольщиком и с пустыми руками отсюда не уходил. Видеокассеты, ржавые значки, оторванные головы резиновых пупсов – его интересовал любой хлам. Но на этот раз он нашел кое-что действительно полезное и не пожалел денег на старый пейнтбольный маркер с двумя упаковками разноцветных шаров в комплекте.

– Ну все, теперь я буду прямо-таки выстреливать шедеврами, – сказал сияющий друг. – Обо мне начнут слагать легенды.

– И звать тебя будут Виталик-скорострел.

– Поосторожнее с шуточками, я так-то теперь вооружен.

Улыбаясь, друзья вышли к Удельному парку, а потом и к цели своего визита – заброшенному ресторану «Охотничий домик», который больше походил на старинную усадьбу. Его открыли в середине прошлого века, в девяностых там заседали бандюки, а после пожара в 2010 году власти затеяли реставрацию, но в итоге плюнули на это дело.

Проскочив через дыру в заборе, Виталик расчехлил фотоаппарат. С колонны у входа на него смотрело вырвиглазное изображение торчка-растамана. «Одна из лучших моих работ», – любил прихвастнуть друг. Вот и сейчас не утерпел, прищелкнул языком:

– Хорош, да?

– Ага. На тебя чем-то похож.

– Иди в пень, – беззлобно ответил Виталик и сделал парочку снимков с разных ракурсов. – Тебе до такого расти и расти, салага.

Обогнув здание и запечатлев еще несколько граффити, они вошли в ресторан. Лучи фонариков вспороли темные внутренности заброшки. Под ногами хрустели мелкие камни, кое-где валялись шприцы, бутылки и окурки. Саша продвинулся по грязному коридору и замер, прислушиваясь. Отчего-то возникло чувство опасности. Показалось, что тени сгустились, будто кто-то наблюдает из темноты за незваными гостями.

– Есть кто? – крикнул он.

– Хорош уже, – сказал Виталик. – Бомжей разбудишь.

Хмыкнув, Саша направился вдоль разрисованной стены. Здание медленно разрушалось, став пристанищем всевозможной публики, к которой принадлежали и райтеры. Надписи бежали по стенам, свет фонариков то и дело вылавливал знаки, буквы, причудливые узоры. Заброшенный ресторан пестрел рисунками, словно покрытое татуировками тело.

Пройдя чуть дальше, Саша выключил фонарик. Здесь было светло – из двух окон-пастей в помещение втекал серый питерский день, и граффити на стене сразу притянули взгляды. Слева Саша изобразил сгорбленного киномеханика, из проектора которого льется черный свет. Справа – бабку, толкающую ребенка в озеро. В этих граффити таилось нечто тревожное, но холодок по спине Саши пробежал не из-за знакомых изображений.

– Ого! – воскликнул Виталик. – Когда успел? Я думал, ты без меня сюда ни ногой.

Неизвестный подражатель побывал и здесь. За спиной старика появился кинозал с сидящими в креслах людьми, а из озера поднялись толстые щупальца.

– Это не я.

– Хорош заливать. Думаешь, я твой стиль не узнаю? Если хотел сделать сюрприз, то у тебя получилось.

Саша подпер спиной стену и вытер испарину со лба. Его подташнивало. Кошмар, начавшийся с граффити родителей, и не думал заканчиваться. Чувство было такое, словно кто-то одним ударом выбил почву из-под ног. Радовало только, что Виталик видит то же самое.

Сплюнув и подтянув лямки рюкзака, Саша сказал:

– Без дураков, Виталик. Это не я. Либо кто-то намеренно портит мои рисунки, либо…

Продолжать он не стал. Рой суматошных мыслей в голове запутывал и пугал, но одно было ясно как божий день: дело плохо.

Виталик сделал серию снимков и убрал фотоаппарат в сумку. Мазнул пальцем по кинозалу на стене:

– Сань, краска ни фига не свежая. Да и стерлась уже местами. Такое ощущение, что все в один день нарисовано.

– Чертовщина какая-то.

– Не ссы, братан, разберемся. Поехали в «Анархию». Проверим другие граффити, а заодно у тамошней публики поспрашиваем, может, народ чего слыхал.

Примерно через час они добрались до места, которое негласно принадлежало райтерам Питера. Здесь, вдали от шумного центра города, схоронилось скопление заброшек, и любой более-менее серьезный уличный художник хоть раз, да оставил на стенах рассыпающихся от времени зданий свой тег. В «Анархии» всегда было шумно, пахло свежей краской, и драки вспыхивали тут чаще, чем где-либо еще.

Первым делом они свернули к своим работам, и Саша заскрипел зубами от злости. Граффити изменились. Рядом с его героями со стен смотрели неизвестные черные силуэты – мужчины, женщины, старики, дети. Целая армия теней. Были среди них и кривые антропоморфные фигуры с обрубленными частями тела, и совсем уж странные, будто склеенные из людей и животных. И знакомая тварь с длинными пальцами-крючьями тоже была.

– Вот это жуть, – сказал Виталик. – Ночью увидишь – обделаешься.

Происходящее казалось сном, выдумкой больного воображения. Дурнота накатила с новой силой. Саша стал спускаться по разбитой лестнице, как вдруг собственная тень дернула его влево – к провалу, на дне которого торчали прутья арматуры. Саша уперся ботинками в пол, удержал равновесие. Подался всем телом назад. Тень продолжала тянуть – Саша физически ощущал ее прикосновение. Но вместо растерянности в нем уже просыпалась злость.

Саша до хруста в пальцах сжал кулаки, и фантомная хватка ослабла. Тень съежилась, заметалась на лестнице. Саша смотрел на нее и мысленно рвал в клочья, ломал, деформировал. Пока не понял, что полностью ее контролирует. Тень подчинилась.

– Ты чего тут танцы танцуешь? – спросил Виталик, который и не понял, что произошло.

Саша хотел было что-то сказать, но его прервал окрик со стороны:

– Эй, анархисты!

К ним неторопливо приблизилась троица райтеров. Говорил вожак – поджарый парень с выкрашенными в ядовито-зеленый цвет волосами. В ушах – туннели, нижняя губа проколота с обеих сторон. Окинув Сашу с Виталиком быстрым взглядом, он кивнул на граффити и спросил:

– Чьи работы?

– Мои, – ответил Саша после паузы, выходя вперед.

Он был начеку – от незнакомцев здесь можно ожидать чего угодно.

– А круто сделано. Я – Допинг, слышал, да?

Саша чуть расслабился и с уважением кивнул. Виталик присвистнул за спиной. Граффити Допинга встречались по всему городу, и была в них какая-то безуминка. Места он выбирал соответствующие: самой известной его работой был жирный Ктулху на гранитной стенке Адмиралтейского канала. Рассказывали, что Допинг вооружился баллончиками с краской и целую ночь провел в надувной лодке. Его творения врезались в память, становились неотъемлемой частью твоего подсознания. Саша с Виталиком часто обсуждали этого Допинга, а вот познакомиться удалось только сейчас.

– Я твои вещи давно заприметил. Таким, как мы, сам черт помогает, да? – Допинг загоготал. – А этот мрачняк прям как специально для Страшной Общаги. Еще не пробовал ее разукрасить?

Саша с Виталиком переглянулись. Это была одна из тех баек, которые всегда на слуху в уличной тусовке. Говорили, что оставить граффити на стене Общаги невозможно, поэтому каждый уважающий себя райтер должен попробовать. Тот, у кого получится, станет кем-то вроде царя питерского стрит-арта, а неудачники навсегда сгинут в окрестностях Общаги. Несколько человек там якобы уже пропали или вернулись оттуда не в своем уме. Короче, очередная городская легенда.

Страшные истории про Общагу, как и положено, не сопровождались указанием координат. Саша сомневался, что это зловещее здание вообще существует. Все-таки фольклор есть фольклор.

– А ты адресок подкинь, – влез в разговор Виталик, – мы и попробуем.

– Уверен? В штанишки не наложите?

Допинг бросил это небрежно и даже как-то насмешливо, но вызов был принят моментально. Виталик достал из рюкзака маркер, прижал его к себе и с максимальной серьезностью в голосе сказал:

– Это пусть общажники кладут в штанишки. Потому что, если мы выйдем на охоту, патронов хватит на всех.

Спустя пару секунд тишины прыснул от смеха Саша. Тут же подключились и остальные, а громче всех гоготал Допинг. Контакт был налажен.

Ребята познакомились уже по-нормальному, перешучиваясь, пока Допинг рисовал карту. Он сказал, что пару раз ему удавалось оставить на Общаге свой тэг, но вот засада: доказывающие это фотографии просто-напросто не открывались ни на его «зеркалке», ни на телефоне, ни на компьютере. А стоило прийти к Общаге снова, как стена была девственно-чистой. Граффити словно языком слизнуло.

– Что ж на всю ночь не остался? – удивился Виталик. – Засек бы и поймал того, кто стирает, – делов-то!

– А ночью, – посерьезнел вдруг Допинг, протягивая карту, – там лучше не показываться.

* * *

На пустырь, где стояла Общага, они вышли ближе к вечеру. Небо хмурилось, но не проливало ни слезинки. Ледяной ветер залезал под куртки, хватал за носы, холодил ладони и пробирал до костей. Виталик подкашливал, пряча лицо в оранжевом шарфе. Саша чувствовал себя не лучше, в носу уже предательски хлюпало, но упрямства друзьям было не занимать.

Перед уходом Саша расспросил новых знакомых о подражателе, и те с уверенностью сказали, что слышат о подобном человеке впервые. Допинг даже предположил, что Саша сам доделал граффити, обкурившись. «Со мной такое бывало пару раз», – со смехом признался он. Только Сашу это ни капли не утешило, и всю дорогу он молчал, погруженный в невеселые мысли.

Сейчас же Саша во все глаза смотрел перед собой, ощущая, как сердце, замерев на мгновение, начинает биться с удвоенной силой. Перед глазами встала недавняя ночь, побег из дома, силуэты родителей, сливающиеся со звероголовым незнакомцем… И здание, этажи которого тянулись в бесконечность – дальше, дальше, дальше, рассекая надвое небо, землю и время.

Общага и была тем зданием, которое он увидел в слившихся рисунках. В реальности она оказалась довольно невзрачной – семь этажей, серые стены, – но интуиция била в набат, а в теле поселился восторг пополам с тревогой.

Саша огляделся. Других зевак на пустыре не было, а вот у Общаги народ крутился, причем весьма странный.

– Смотри, – сказал Виталик, – это ж тетка-Пеннивайз.

У угла здания стояла женщина со связкой воздушных шариков, которые колыхались на ветру на уровне третьего этажа. Цветастый наряд, яркий макияж, сверкающая бижутерия – Саша сразу узнал безобидную городскую сумасшедшую. Он не раз видел ее в центре, а однажды даже сидел с ней рядышком в метро, наблюдая, как чудаковатую тетеньку втихаря снимает на телефон один из пассажиров.

– Чего им всем дома не сидится, – проворчал Виталик.

Кто-то ковырялся с машиной на стоянке, кто-то прогуливался вокруг здания, а кто-то не сводил глаз с двух друзей, оказавшихся на пустыре. За Общагой громко выла собака. По крайней мере очень хотелось верить, что собака.

– Не нравится мне это, братан, – сказал Виталик. – Мы тут у всех на виду.

– Ага. А Допинг предупреждал, что здесь небезопасно.

– Может, в другой раз тогда? Все равно вечер уже, ничего толкового не нарисуем.

Саша посмотрел на часы, прикинул, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до дома, и предложил покараулить еще немного. В конце концов, от них никто не ждет шедевра – достаточно любого наброска на стене. И это будет победа. Вряд ли существовал способ круче заявить о себе.

Они нашли укрытие за чахлыми деревцами и продолжили слежку за зданием. Между тем погода совсем испортилась. Заморосил дождь, ледяной и неприятный, но даже он не загнал всех обитателей Общаги внутрь.

Когда окончательно стемнело, а с курток так и лилась вода, мобильник в Сашином кармане требовательно запиликал. Ответив на вызов – конечно же, звонила тетя, – Саша кивнул Виталику, и друзья потянулись прочь с пустыря и от застывшего по центру здания.

* * *

Сидение в засаде под дождем не прошло бесследно, и на следующий день Виталик слег с температурой. Саша отмучился на парах в одиночестве и уныло вышел на улицу. Сегодня на удивление распогодилось, за краешком пухового облака мелькнуло солнце. Идти домой не хотелось, и Саша вновь поехал к Общаге.

Он провел там весь день, и следующий, и так всю неделю, показываясь дома лишь поздним вечером. Общага не выходила из головы, манила к себе. Саша приходил на пустырь, как на службу: прятался, наблюдал и ждал своего часа. Он верил, что рано или поздно сможет оставить граффити на стене здания. Его иногда пугало это неуемное желание: то, что начиналось как простое приключение, потихоньку перерастало в одержимость. Но обратного пути не было. Саша должен был доказать всем, и прежде всего себе, что чего-то стоит.

Вот только подходящий момент никак не подворачивался, да и без Виталика, который не шел на поправку, все было куда сложнее.

На вторую неделю наблюдений Саша осознал, что ничего не поменяется. Ему все время будет кто-то мешать. Оставалось либо бросить эту затею, либо наконец рискнуть. И он выбрал второе.

Квартиру Саша покидал тихо, как воришка. Если бы тетка застукала его в коридоре с рюкзаком в третьем часу ночи, то скандала было бы не избежать. Но все обошлось.

До места назначения он добрался на такси. Глядя на окутанный тьмой пустырь и стелящийся по земле туман, Саша почувствовал, как по спине поднимается волна мурашек. Пальцы покалывало.

Окна Общаги не горели – свет был только у входной двери. Все остальное пространство пожрал мрак. Это было Саше на руку.

Он неторопливо вышел из-за деревьев и крадущейся поступью направился к Общаге. Ледяной ветер обжигал кожу. Внутри рождалось какое-то странное, сладкое чувство. Саше хотелось немедленно достать баллончик и красить, красить, красить до изнеможения. Общага притягивала его, словно магнит.

Саша добрался до боковой стены и включил налобный фонарик. Быстро выудил из рюкзака баллончик, натянул респиратор. Огляделся вокруг. Показалось, что в темноте мелькнули огоньки. Саша тряхнул головой: нечего тратить на это время, пора работать.

Он редко продумывал граффити от и до, скорее действовал по наитию, на ходу создавая образы, сюжеты, композиции. Вот и сейчас как-то сама собой на стене стала расти черная спираль. Саша аккуратно выводил линии, прикидывая, что получается этакий портал, засасывающий в неизвестность. Не хватало только «чудиков», как их называл Виталик. Но чудики пришли сами.

Саша расширил портал еще немного, когда по стене сползли две тени в человеческий рост. Их никто не отбрасывал, черные силуэты, от которых в темноту уходили едва заметные ниточки, двигались сами по себе. Нарисованная спираль вдруг завращалась, начала пульсировать, и Саша отшатнулся. Тени махали руками, что-то показывали. И тогда в спину Саше ударил свет.

– Слышь, живописец! – громыхнул прокуренный голос. – Ну-ка, быстро бросил баллончик и отошел от стены.

Саша обернулся, увидел двух человек с фонариками в паре метров поодаль, мазнул взглядом по полицейской форме.

– Только не дури, пацан. Сейчас проедем в отделение, составим протокол и…

Саша швырнул в говорящего баллончик и бросился наутек. За спиной служители закона покрыли его трехэтажным матом, затопали тяжелые сапоги. Саша несся позади спящей Общаги, мимо темных окон и редких антенн, огибая здание. Преследователи нагоняли, и Саша слышал их дыхание.

Он завернул за угол, и тут словно кто-то схватил его сильной рукой. Сгреб за шиворот, дернул. Саша вскрикнул, и неизвестная сила втянула его прямо в стену.

Вначале он оглох и ослеп, но потом, проморгавшись, увидел полицейских, которые озирались в недоумении.

– Только что здесь был, – произнес один из них, и звук дошел до Саши приглушенно, словно сквозь вату.

Преследователи порыскали еще какое-то время рядом с Сашей, не замечая его, – хочешь, протяни руку и дотронься до полицейской фуражки! – но вскоре удалились. А Саша наконец осмотрелся в своем убежище. Вокруг, куда ни глянь, шевелилась и шелестела чернота. Это был мир теней, и они сновали повсюду.

Голова шла кругом. Зрение привыкало к беспросветной темноте, и Саша начинал различать что-то вроде лиц здешних обитателей. В уши обрывками слов проникал шепот множества голосов. Тени – десятки, сотни, тысячи! – заметили гостя и стали приближаться.

Саша попятился. Тени людей толкались, сливались в единое целое, а над ними поднимались исполинские бесформенные фигуры. Саша сделал еще шаг назад и вывалился из стены.

Привычный мир встретил сыростью и холодом, заботливо окутал туманом. Саша, тяжело дыша, смотрел по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Из-за туч выглядывал огрызок луны. На пустыре снова выла собака. Прямо перед Сашей была стена Общаги – с граффити, которое он сделал на другой стороне здания. В глубине спиралевидного портала застыли человеческие силуэты. Тени.

Неподалеку послышалась ругань. Похоже, полицейские не теряли надежды найти беглеца. Саша быстро поднялся, отряхнул штаны и стянул с головы фонарик. Тот оказался испорчен, будто оплавился там, в стене. В мире, где нет места свету…

Из-за угла вышел мужчина в куртке с накинутым капюшоном – лица не разглядеть. Он медленно шагал вдоль здания, держась рукой за стену. Остановился у граффити, ощупал нарисованную спираль – портал из черной краски.

– Тени волнуются, – сказал он и повернулся к Саше: – И все из-за тебя.

Незнакомец достал из кармана большой коробок, чиркнул спичкой и поднес огонек к граффити. Краска занялась, вспыхнула, точно солома, и осыпалась хлопьями пепла. На стене почти ничего не осталось.

Он скинул капюшон, и на Сашу уставились черные провалы глаз:

– Ты хоть знаешь, кого мог оттуда выпустить?

Незнакомец чуть повернул голову влево, будто прислушиваясь, и с той стороны раздались голоса. Через мгновение замелькал свет фонариков.

Саша не стал дожидаться полицейских и побежал. Холодный воздух резал легкие через респиратор, рюкзак стучал по спине, под ногами хлюпала грязь. Чуть сбавив ход, Саша обернулся. В ночи плясали пятна электрического света. Незнакомец стоял у стены Общаги и, казалось, смотрел в Сашину сторону. А потом в одно мгновение растворился в темноте.

Саша вновь перешел на бег и больше не останавливался.

* * *

Когда происходит что-то из ряда вон выходящее, поезд жизни поворачивает на рельсы нового восприятия. И, как ни пытайся, прежним тебе не быть. Эту истину озвучила как-то мама, и сейчас Саша был согласен с ней на сто процентов. Ночное посещение мира теней изменило его сознание. В мозгу словно бы открылась дверца, которой давно надоело хранить секреты. Сонм теней ворвался в Сашину жизнь – голосами, образами, действиями, – и теперь Саша осознал, каким дураком был прежде.

Выдержать это было тяжело. С утра он проводил сестренку в школу и понял одну простую вещь: его тень, как и тень Маринки, неправильная. Такое ощущение, что кто-то забрал их настоящие силуэты и подсунул… иные. А как еще объяснить то, что тень Саши копировала силуэт длинноволосого парня? А за спиной сестренки по асфальту шагала взрослая женщина, и от нее исходила такая ярость, что Саше становилось страшно. Теперь он видел эти детали так же четко, как собственные руки и ноги.

– Маринка, ты это, будь поосторожнее. И чтобы после школы тетю Галю дождалась, ясно? Одна домой не иди.

– Конечно, – с удивлением ответила сестра, прежде чем убежала на уроки.

Хотелось отвлечься от ночного происшествия. Саша решил, что на учебу сегодня не пойдет. Достав мобильник, увидел пару пропущенных звонков от Виталика и тяжело вздохнул. Все происходящее казалось каким-то безумием, причудливым сном, от которого никак не можешь отмахнуться, и сколько ни щипай себя, реальность лучше не становится. Если раньше в тенях Саша лишь изредка улавливал несовпадения с действиями людей, то теперь это прямо-таки бросалось в глаза. «Перезвоню вечером», – решил он, пряча телефон обратно. Саша понятия не имел, стоит ли рассказывать другу о том, что случилось.

Посмотрев по сторонам, он зажмурился от потока информации. Мимо прошла беременная незнакомка, а теней у нее было уже две: вторая, маленькая, калачиком свернулась на руках первой. Тени – как людей, так и животных, – жили своей жизнью. Их реальность не всегда была похожа на хозяйскую. Незыблемыми оставались лишь тени неживого: зданий, машин, светофоров, сорванных ветром листьев… Но главный вопрос, который не давал Саше покоя, был в другом. Почему у остальных людей тени имели те же габариты и очертания, а у них с сестрой – нет?

Саша поехал в центр и полдня бродил по городу. Чем больше он изучал тени прохожих, тем сильнее убеждался, что с ним и сестрой что-то не так.

Он зашел в кафе и заказал капучино. Отхлебывая по глоточку, смотрел в окно: на шумящий и такой красивый город. А потом – словно вспышка в сознании – Саша даже дернулся, чуть не пролив кофе. У родителей ведь тоже были странные тени! Он почувствовал это примерно за год до аварии, но тогда не понимал, что к чему.

При этом раньше, кажется, все было нормально. Только когда у родителей начались проблемы на работе, когда они постоянно стали ходить с усталыми и тревожными лицами, когда участились ссоры – тогда их тени и изменились. Но что с ними случилось и почему? Саша схватился за виски и застонал. Все это просто не укладывалось в голове.

День прошел как в тумане. Ночь не принесла облегчения. Саша долго ворочался в постели, а когда наконец провалился в тяжелое забытье, его тут же разбудили. Кто-то всхлипнул над самым ухом. Распахнув глаза, Саша приподнялся на локте. Маринка сидела на краешке его постели и размазывала по щекам слезы.

– Что случилось?

– Ко-о-о-о-ржик, – ответила Маринка, хлюпнув носом. Указала в дальний угол и зашептала: – Он давно там сидит. Я его звала, звала, а он сидит и смотрит. Я подошла. А там… там… Чудовище…

Сестренка разрыдалась горше прежнего. Саша покачал головой, с трудом пряча улыбку. Какой же она еще ребенок! Ладно пять лет назад она про чудовище в углу рассказывала, но теперь-то чего. Что ж, пора показать, что старшие братья ничего на свете не боятся.

– Сейчас выгоним это чудовище.

Саша потянулся и включил ночник. Спустил ноги с кровати и пошлепал босыми пятками в дальний угол комнаты, где Коржик таращился в пустоту. «У котов мозги точно набекрень», – подумал Саша, присаживаясь рядом.

– Что увидел, рыжая морда?

Кот продолжал пялиться в угол, и Саша посмотрел в том же направлении. Тишина, повисшая в комнате, вдруг показалась тревожной. Свет ночника практически не доходил до этого угла, но там, где были белые пятна… Саша протер глаза. На миг почудилось, что на границе тьмы и света мелькнул силуэт: что там, в черноте, ворочалось нечто – злое, древнее и очень голодное. Саша подался вперед и уловил очертания огромной тени – с вытянутыми руками, пальцами-крючьями, волчьей головой и огромной пастью. Коржик зашипел, шерсть на загривке встала дыбом. А потом кот истошно заорал, и Саша увидел, что к его лапам протянулись черные отростки. Тьма схватила Коржика и потащила в угол.

– А ну, пошла отсюда!

Он взмахнул рукой, его тень повторила движение. В голове мелькнула мысль об оружии, и в ладони черного силуэта вдруг возник нож. Саша полоснул фантомным лезвием по отросткам, и те метнулись прочь, в темноту. Коржик отмер и стрелой бросился из комнаты.

Саша вернулся на кровать и сел рядом с сестренкой. Сердце колотилось, словно он стометровку пробежал.

– Ты спас Коржика, да?

– Ага…

Саша колебался, не зная, с чего начать. Если тень монстра пришла к ним домой, то дело труба. Он должен все рассказать Маринке, чтобы в следующий раз она была начеку. И чтобы не смела приближаться к странным теням. Оказывается, они способны не только пугать, но и нападать.

Решившись, Саша заговорил, медленно подбирая слова. Он описал, где впервые увидел монстра. Маринка слушала, затаив дыхание, обхватив плечи тоненькими пальцами.

Когда история добралась до Общаги, на пороге комнаты в ночной сорочке возникла тетя Галя. Саша замолчал, гадая, много ли она услышала.

– Не смей ходить туда, – сказала тетя. – Саша, ты меня понял? Не смей! Это место сгубило твоих родителей, сгубит и тебя.

Сашу обдало холодом:

– Что?

Тетя Галя подвинула стул и села напротив племянников. Она всматривалась в лицо Саши так пристально, что ему стало не по себе.

– Вам тогда ничего не рассказывали. Незачем было. Но раз так…

Тетка покачала головой в задумчивости, а потом начала говорить:

– Все началось около пяти лет назад. Родителей долгое время преследовали неприятности, и мама решила, что на их семью наложили порчу. Она уговорила папу съездить к колдуну, о котором слышала от дальней родственницы. Всей семьей остановившись здесь, у тетки, они ходили по музеям, гуляли, отдыхали, но в один из дней все-таки отправились в Общагу. Тетка осталась присматривать за детьми, даже пыталась отговорить родителей, но, «что Ирке в голову взбредет, то она и сделает»!

После визита к колдуну их жизнь вроде бы наладилась: папа получил повышение по работе, у мамы прошли головные боли… А потом случилась авария.

– Я предупреждала, что вся эта мистика добром не кончится. И, что тот слепой колдун сделал, одному Богу известно. Поэтому послушай меня, Саша, не смей туда ходить. Это место втянет тебя в свои сети, а я… Я этого не переживу. – Она тяжело вздохнула: – Так, все, спать, дети, спать.

Когда тетка ушла, Саша еще долго смотрел в угол, куда до этого таращился Коржик. В голове ворочались тревожные мысли. Получается, Маринка видела эту тень еще пять лет назад… Очень боязно было за сестру. У Саши явно имелись какие-то способности, а вот про нее этого не скажешь.

Он вспомнил человека, которого встретил у Общаги, и его фразу: «Тени волнуются». И тетка упомянула слепого колдуна. Это не могло быть простым совпадением. Внутри Саши поселилась уверенность, что нужный след найден.

* * *

С утра Саша впервые вошел в Общагу. В просторном холле его встретила молодая симпатичная девушка и протянула ключ:

– Держи. Это твой.

Саша замялся, заготовленные речи застряли в горле.

– Извините, вы меня с кем-то спутали. Я к другу пришел, номер комнаты знаю, спасибо.

Она пожала плечами и усмехнулась:

– Ну ладно, пусть так. Если что, я здесь.

Саша, ничего не понимая, кивнул и двинулся к лестнице. Из большого аквариума за ним внимательно наблюдал варан. Спиной ощущая взгляд этого хладнокровного, Саша быстрым шагом пересек холл. Чуть прикрыв глаза, он посмотрел на тень, заменившую его собственную. Длинноволосый парень показал наверх, и Саша, не сопротивляясь, позволил вести себя.

Подъем по широкой лестнице показался вечностью. Такое ощущение, что в Общаге было не семь этажей, а все семнадцать или даже больше. Наконец, с трудом отдышавшись, Саша толкнул дверь и попал в длинный, плохо освещенный коридор. Тень уверенно вела его вперед, остановившись рядом с предпоследней дверью. И Саша постучал.

Дверь открылась почти сразу, и на пороге возник давешний знакомый. Теперь Саша мог его как следует разглядеть. На вид ему было немного за сорок. Короткие темные волосы с проседью, трехдневная щетина, паутина морщин возле спрятанных за очками глаз. Если, конечно, глаза у него вообще были.

– Пришел все-таки. Заходи.

Незнакомец был одет в серые штаны и тельняшку, на ногах – видавшие виды тапки. Он посторонился, и Саша скользнул внутрь.

Несмотря на малое количество мебели, жилище слепца было захламлено. Всюду стояли лампы, светильники, подсвечники, фонари. С потолка на длинном проводе свисала одинокая лампочка. Сквозь узкую полоску между шторами в комнату лился бледный призрачный свет.

Слепец указал на кресло у стола, предлагая Саше располагаться.

– У тебя должно быть много вопросов, – сказал он, присаживаясь напротив. – Спрашивай.

– Вы колдун? Как вас зовут?

Слепец усмехнулся, взяв справа от себя трубку с подставки в виде сороки. Птица была похожа на живую, и ее глазки будто светились от жадности. Слепец прикурил от длинной каминной спички, и Саша заметил, что они тут повсюду. В комнате запахло табаком.

– Сумеречьев. Можешь называть меня так. И если я колдун, то кто ты?

– Я хочу знать, что случилось с моими родителями. Они приходили к вам несколько лет назад, чтобы снять порчу. Сначала все было нормально, но потом… Они разбились, да и мы с сестрой чуть не погибли.

– Это не случайность, но и не моя вина, – предвосхищая вопрос, сказал Сумеречьев. – Я все помню, Саша. И всех. К сожалению, твоя семья была обречена.

– Почему?

– Сильнейшая порча, хитрая. Ее наложили не на вас, а на ваши тени. Я не смог найти того, кто это сделал. Понимаешь, когда умирает тень, умирает и человек. Я ведь один из редких… скажем так, профильных специалистов, и я знал, что счет идет не на месяцы, а на недели. Твой отец умолял меня помочь, просил пожалеть детей, и я согласился провести ритуал.

Сумеречьев поднялся, подошел к заставленному коробочками и шкатулками шкафу. Порылся в них, слепо глядя куда-то в стену, и бросил на стол перед Сашей небольшой пакетик:

– Узнаешь?

Саша взял пакетик в руки, и кровь отхлынула от лица. Внутри лежали чуть обгорелые, до боли знакомые предметы: папин перстень, мамина заколка, Маринкина соска и его, Сашин, любимый солдатик из далекого детства.

– Я призвал из мира теней новые тени для вас четверых. И уж поверь, это было непросто.

– Но почему не сработало?

– Сработало. Родители ведь не пару недель прожили?

– Пару лет. Но это же совсем мало.

Сумеречьев покачал головой:

– Это тебе не в супермаркет сходить. Тут нельзя посмотреть срок годности и взять то, что дольше прослужит. Я предупреждал твоего отца, что это чистая русская рулетка, но разве у нас был выбор?

Саша смотрел на свое отражение в очках колдуна, на его тень – самую обычную, нормальную. Почему же Сашиной семье так не повезло?..

– А можно еще раз поменять тень?

Сумеречьев развел руками, на лице его отразилось сожаление:

– Нельзя. Такие правила. Еще одна тень просто не приживется.

– Моя сестра… Я уверен, что у нее плохая тень, – Саша вцепился в подлокотники и подался вперед. – Есть еще какие-нибудь способы ей помочь?

– Нет, увы. Любая жизнь когда-нибудь заканчивается, тут ничего не поделаешь. Но ты – совсем другое дело. Твоя тень тоже испорченная, а ты смог ее обуздать. Давно я не встречал настолько яркого дара. У тебя есть способности, их можно развить. Я помогу. Вместе мы сделаем больше. Ты ведь даже не понимаешь, какой силой обладаешь.

Сумеречьев сделал затяжку, выпустил дым в потолок и продолжил:

– Твои рисунки – это порталы. Они сохраняют баланс между теневым Петербургом и реальным. Таких, как мы, очень мало, ты скоро и сам это поймешь. Нормальный мир не для нас. И чем дальше, тем больше изменений на этой стороне ты будешь замечать.

Он чиркнул спичкой и поднес ее к стене. На обоях расцвело огромное огненное кольцо, но дальше пламя не пошло – застыло, пойманное в ловушку.

– Сначала мы контролируем порталы, открываем и запечатываем их, – он взял спичку из другого коробка и проделал с ней то же самое, но на этот раз огонь очистил стену, словно и не было там ничего секунду назад. – А потом сами становимся порталами.

Сумеречьев взялся за дужку очков, снял их и положил на стол. Саша ахнул. Глаза у колдуна все-таки были, но полностью черные, будто в глазницы налили мазута. Или их затопили тени.

– Связь с теневым миром не может не отражаться на проводниках. И тебя ждет то же самое, хочешь ты того или нет. В конце концов каждого из нас поглотят тени и мы уйдем в их мир, но до той поры должны делать свою работу.

Он поднялся и подошел к окну, за которым раскинулся пустырь. Саша заметил в комнате трость, но Сумеречьев ей не пользовался. Тень помогала ориентироваться.

– В их мире ведь не только людские тени. Здесь, в Общаге, тоже живут чудовища, но там… – Сумеречьева едва заметно тряхнуло. – Ты видел кого-нибудь из них?

Саша рассказал про тварь с волчьей головой, про ее визиты в квартиру тетки.

– Похоже, она от вас не отстанет. У меня тоже есть преследователи оттуда, но Общага защищает. Ты тоже можешь остаться.

Голова кружилась от новой информации. Стены давили, Саше казалось, что везде двигаются тени, подслушивают, подбираются к нему. Хотелось выйти наружу и подышать свежим воздухом.

– Я не брошу Маринку. Что-нибудь придумаю.

Сумеречьев повернулся, совсем хмурый. Вздохнул тяжело:

– Тогда тебе лучше от нее не отходить. Но поверь мне, тени свое дело сделают.

* * *

Дни Саши теперь выглядели совсем иначе: их заполнили тени. В любое время суток он видел, слышал и чувствовал их. Связь усиливалась, крепла, и Саша учился взаимодействовать с миром теней.

На учебу он больше не ездил, с самого утра отправляясь в город. Саша закрашивал все свои граффити, где появлялись монстры, – запечатывал опасные проходы черной краской, чтобы ни одна тварь не пролезла. Оставлял проверенные порталы, лично наблюдая, как через них покидают этот мир тени, чьи хозяева умерли.

Пару раз Саша и сам уходил на ту сторону в надежде найти тень для сестры, пусть даже против правил. Но все тщетно. В мире теней он был чужаком, да и способностями своими толком пользоваться пока не умел. Стоило ему там появиться, как людские силуэты, поначалу проявлявшие интерес к гостю, разбегались, уступая место тем, с кем лучше не встречаться.

Но без советов Сумеречьева не было бы даже этого, так что Саша ходил в Общагу все чаще. Колдун обладал знаниями, которые будоражили, переворачивали привычный порядок вещей с ног на голову. От них нельзя было просто так отказаться. Впрочем, большую часть времени Саша по-прежнему проводил с сестрой.

Когда в субботу она разбудила его, строя смешные рожицы, Саша в первую очередь увидел ее тень. Чужую и опасную.

– Маринка, – прошептал он, а рука так и замерла, не дотянувшись, не потрепав смоляные и непослушные косички.

– Пойдем гулять, – как ни в чем не бывало канючила и смеялась сестра. – Ну, Сашка, ну пойдем!

– А как же тетя Галя? Она обещала тебя в кино сводить.

– А вот и не сводит. Она на репетиторство сбежала. Только вечером вернется.

– Ничего. Тогда сами сходим.

Торговый центр встретил их шумом и оживлением. Поднявшись на эскалаторе на последний этаж, Саша купил билеты, попкорн и газировку и вместе с сестрой отправился смотреть что-то про тайную жизнь домашних животных. Он чуть не заснул во время сеанса, зато Маринка осталась в полном восторге.

Потом они гуляли по городу, ходили по магазинам и болтали обо всем на свете. Было хорошо. Если бы в голову не лезли мысли о тенях…

Дойдя до набережной Фонтанки, они крошили булку уточкам, плавающим недалеко от Чижика-Пыжика. Маринка смеялась, давала уткам имена и старалась накормить всех. А Саша смотрел в черную воду и думал о черных, переделанных тьмой глазах Сумеречьева. Неужели и он станет таким?

Когда Маринка прижалась к перилам, чтобы бросить кусок хлеба подальше, ее тень изломилась и перегнулась через ограждение. Все произошло в долю секунды. Маринка вскрикнула и начала переваливаться через перила. Саша в последний момент ухватил ее и удержал на набережной. В воду ухнул остаток булки.

– Маринка… – Саша обнял сестру, потом заглянул ей в лицо. – Ты как?

Она всхлипнула:

– Мне страшно.

Он чмокнул ее в лоб, вытер набухающие в уголках глаз слезы:

– Все обошлось. Все будет хорошо, ясно?

Саша говорил уверенно, но сам испытывал лишь ужас. Потому что теперь он мог различить шепот тени сестры. И она произносила одно-единственное слово:

– Отпусти-отпусти-отпусти-отпусти…

– Не дождешься, – сказал Саша, когда они пришли домой, а сестренка забылась послеобеденным сном. – Не дождешься, – повторил он в пустоту.

Оставлять сестренку одну не хотелось, но других вариантов не было. Подчинить ее нынешнюю тень у Саши не вышло. Он взял рюкзак, написал Маринке записку и уже собирался ехать в Общагу, когда услышал Коржика. Кот возился в том самом углу, куда его чуть не затянула тень. Сейчас все было спокойно, и рыжий прохвост играл с отклеившимся у пола краем обоев.

– Эй, морда, я тебя ремонт заставлю делать.

Коржик обернулся на голос. На его усах висела паутина, над головой в воздухе кружилась пыль. Кот чихнул и посеменил в сторону кухни.

– Вандал рыжий.

Саша присел в углу, зацепил краешек обоев со свежими царапинами, прикидывая, не приклеить ли его прямо сейчас. Присмотрелся… И почувствовал, как внутри все переворачивается. Он потянул краешек на себя, дернул сильнее, потом еще, пока внушительный кусок с треском не остался у него в руках.

На бетонной стене под обоями мерцало большое выжженное кольцо.

* * *

Саша вернулся к дежурствам на пустыре, только теперь он следил не за Общагой, а за Сумеречьевым. Запоминал, когда тот уходит и приходит, какие дороги выбирает, с кем общается. Не привлекая внимания, следовал за ним в город и наблюдал за его работой. Саша готовил ловушку.

Колдун его обманул. Который уже день Саша проклинал себя за то, что так просто доверился незнакомому человеку, развесил уши и принял за чистую монету все, что ему наплели. Наверное, после смерти родителей в его окружении не хватало взрослых, которые могли подсказать что-то, дать совет и самое главное – понять. Тетка на эту роль не тянула, и тут подвернулся Сумеречьев. Такой же, как и он, проводник в мир теней. В глубине души Саша даже восхищался им, тянулся к нему. Пока не выяснил, что это он погубил его семью.

Прячась в собственных граффити и наблюдая за Сумеречьевым из мира теней, Саша разглядел его истинную сущность. Тень колдуна – обычная в нашем мире – была лишь видимостью, обманкой, скрывающей облик звероголового чудовища. Но самое страшное было в том, что за спиной Сумеречьева стояли десятки людей – точнее, их украденные тени. Испуганные, шепчущие. Среди них Саша заметил и свою, и Маринкину; тени мамы и папы тоже были здесь, привязанные к колдуну призрачными черными нитями.

Саша слышал, понимал их и чем больше узнавал о Сумеречьеве, тем злее становился.

На их семье не было никакой порчи, колдун просто подыграл, забрав здоровые тени, которые продлевали ему жизнь. И замену он выбирал не случайно, приводя из мира по ту сторону тени самоубийц. Неприкаянные, они всеми силами стремились вернуться обратно и влекли людей к гибели. Сумеречьев подстраховывался, а еще ему нравилось смотреть на людское бессилие. Авария, подстроенные тенями несчастные случаи – все это было из-за колдуна.

Саша не стал запечатывать портал в теткиной квартире – так бы он себя выдал. Конечно, это было опасно, ведь Сумеречьев мог воспользоваться им в любой момент, но пришлось рискнуть. Кроме того, Саша продолжил ходить в Общагу. Несмотря на то что внутри все кипело, он старательно играл роль наивного ученика-помощника, поглощая полезные знания, открывая в себе новые силы и прокручивая в голове тот день, когда сможет отомстить.

* * *

Смятый в гармошку капот, погнутая крыша, выбитые стекла и следы пожара в салоне – даже модель автомобиля можно было распознать с большим трудом. Эта рухлядь ржавела на пустыре много лет, врастала в землю недалеко от тропинки и служила домом бродячим котам.

Саша закончил ее красить и стянул респиратор. Посмотрел на часы: Сумеречьев вот-вот должен был появиться. За спиной семиэтажной свечкой разгоняла ночной мрак Общага.

Ледяной ветер куснул лицо, Саша поднял воротник и натянул шапку пониже. Он все продумал, подготовил, но в успехе уверен не был. Да, Саша многому научился за последнее время, но против него был колдун, который умел куда больше. В голове возник образ твари с волчьей головой, и Саша поежился.

Сумеречьев не ожидает нападения – это главное Сашино преимущество. И если в Общаге тягаться с колдуном не имело смысла, то снаружи шанс был.

Вдалеке слышались автомобильные гудки, небо шумно рассекал самолет. По тропинке в сторону Общаги кто-то медленно шагал. Саша спрятался за машиной и подтянул к себе бейсбольную биту. Пальцы едва шевелились, бешено колотилось сердце, пар изо рта растворялся в темноте.

На тропинке возникла фигура в куртке с капюшоном. В звездном свете блеснули очки. Послышался кашель.

Саша вынырнул из укрытия, когда Сумеречьев прошел мимо машины.

– Эй!

Колдун обернулся, и Саша врезал битой ему по лицу. Взорвались стекла очков, Сумеречьев рухнул на землю, застонал. Саша достал из кармана баллончик с краской и провел черную линию по граффити на крыше автомобиля. Распечатал проход.

– Это за родителей, – сказал он, положив на крышу два больших фонаря.

Рядом с перекрещенными лучами мелькнули тени, но тут же исчезли. Потому что из портала полезли тонкие суставчатые конечности. Голодное шипение наполнило воздух.

Сумеречьев с трудом встал на колени, кровь хлестала из сломанного носа. Поднял голову к Саше. Подбородок был перемазан красным, из левого глаза торчал осколок стекла.

– Ах ты сучонок! Догадался все-таки.

Из портала на крыше автомобиля выбралась длинная насекомообразная тень. Саша кивнул в сторону колдуна, и она кинулась к нему. Но монстра перехватила вытянутая рука с когтями-крючьями.

Сумеречьев улыбнулся, выпрямляясь во весь рост. Его тень быстро менялась, теряя человеческие черты.

– Даже таким фокусам научился. Молодец…

Тень колдуна росла, вытягиваясь. Она подняла над собой насекомообразную тварь и перекусила ее волчьей пастью. Забились в воздухе суставчатые конечности, и в следующее мгновение мертвый силуэт растаял, словно его здесь никогда не было.

Саша выронил биту. Отступил на пару шагов. Сумеречьев утер кровь рукавом, достал свои спички и уничтожил проход на машине. Сказал в темноту, не оборачиваясь:

– Теперь я тебя выпотрошу. А потом и родных прикончу, недоделок.

К Саше устремилась звероголовая тень. Он отшатнулся, но острые, точно бритвы, когти его зацепили. Руку обожгло болью, с куртки потекла кровь. Саша закусил губу, сдерживая крик. В руках его длинноволосого силуэта возникли ножи, но долго сдерживать натиск звероголового не получалось. Колдун молча стоял на тропинке, в глазах шевелилась сама ночь. Его тень наступала.

Уткнувшись спиной в покореженный металл машины, Саша принял решение. Он распылил краску из баллончика прямо на морду чудовища, занырнул под когтистую лапу и метнулся влево. Капкан остался позади, а Саша рванул прочь так, как не бегал никогда в жизни.

Он несся по промзоне – вдоль бесконечных складов, контейнеров, бетонных заборов и ржавых остовов зданий. Саша не видел преследователя, зато видел, как беснуются тени вокруг фонарей и осветительных мачт. Болели мышцы ног, ныла рана на руке. Саша оставлял за собой след из капель крови, по которым, как по хлебным крошкам, за ним шел колдун.

Саша обернулся и увидел на стене за спиной огромную тень с волчьей пастью. Впереди был глухой забор, и Саша скользнул в темноту старого складского ангара. Споткнулся о брошенные на полу поддоны, вскочил и побежал дальше. Пока не уткнулся в тупик.

Дверь была заварена. Слева и справа вырастали складские ярусы с хламом, который не стали перевозить на новое место. Сквозь разбитые окна под потолком в ангар вползал лунный свет.

– Мы ведь могли работать вместе, – сказал Сумеречьев, выходя из темноты. – Горы бы свернули с такой силой. Ты хоть понимаешь, что променял вечную жизнь на какую-то жалкую месть?

– Да пошел ты.

Саша был загнан в угол, но испытывал лишь гнев. Колдун приближался, а с ним и его чудовищная тень.

– Вот сдохла бы твоя сестричка пораньше, сам бы ко мне прибежал.

Сумеречьев сделал еще пару шагов и застыл на месте. Опустил голову к скрытому темнотой полу прямо перед собой и быстро обернулся:

– Кто?..

Тишину прорезали негромкие хлопки, по лицу колдуна размазались шарики с краской. Сумеречьева отбросило назад, он шагнул на темный участок пола и словно увяз там.

– Ты убит, слепошарый, – сказал Виталик, выходя из темноты и держа маркер наготове.

Где-то наверху загоготал Допинг. Спустя секунду вспыхнул яркий электрический свет, озаряя внутренности ангара.

Саша, убирая в карман баллончик, которым только что оставил на граффити финальный штрих, увидел испуг на лице Сумеречьева и улыбнулся:

– А как тебе такой фокус?

Пол, стены, балки, металлоконструкции – все стало частью вращающейся спирали. В одиночку такую работу Саша бы ни за что не осилил. В спирали виднелись ярко-цветные, вырвиглазные куски; были и по-настоящему безумные, кривые и неправильные до абсурдности – словно того, кто красил, ненадолго выпустили из сумасшедшего дома. Сумеречьев стоял в гигантском портале, провалившись в него по щиколотку. Вокруг кишел жизнью потусторонний мрак. А сверху заливался хохотом Допинг, будто ничего веселее в жизни не видел.

Колдун вытащил из кармана коробок спичек, но сверху спустилась черная паутина и оплела руку. Такие же отростки обвили тень Сумеречьева, сдавили ее, скомкали.

Колдун закричал.

Саша отошел от портала и встал рядом с Виталиком, который кивнул и положил руку ему на плечо. По щекам текли слезы. Саша вытер их ладонью и увидел, что они черные.

Ноги Сумеречьева подломились: что-то тянуло его с той стороны. Рядом с колдуном метались тени привязанных к нему людей. Саша протянул руку, перехватил черные ниточки и дернул. Сумерьечев зашелся истошным криком, словно его пытали. Теперь уже за Сашиной спиной стояла целая армия.

Колдун повернулся к нему, прошептал что-то. Лицо было искажено от ужаса.

– Это. За. Родителей, – сказал Саша.

Спираль запульсировала, вокруг зашуршало, зашелестело, и Сумеречьева накрыла многолапая, многоголовая, многоликая тьма.

* * *

День выдался на редкость приятным. Солнце напекало голову, заливало пустырь ярким светом и играло бликами в окнах Общаги. Ветер едва ощущался.

Саша шагал вперед, а следом за ним шли тени.

Он понимал, что как минимум в одном колдун оказался прав: обычный мир не для него. За считаные недели все изменилось. Саша будто провалился в очень глубокий колодец, в самое сердце тьмы, а вся его предыдущая жизнь осталась там, наверху. И теперь он мог видеть только ее смутные очертания в маленьком и недостижимом пятне света над головой.

Перед глазами встали слезы сестренки. Когда он возвратил ей тень и сообщил, что должен уйти, она горько разрыдалась.

– Я же не насовсем прощаюсь, дуреха, – сказал он терпеливо, – буду вас навещать.

Маринка ревела и мотала головой, грозилась убежать вместе с ним, прихватив с собой Коржика. Для наглядности прижимала к груди рыжего котяру, который благодушно мурчал, как трактор, – что с наглой рыжей морды возьмешь? Потом обещала каждый день приходить в Общагу, но Саша строго-настрого запретил. Обычным людям там лучше не показываться.

Объяснить свой уход тете оказалось сложнее всего. Саша сказал, что устроился на склад и переезжает в общежитие к друзьям, чтобы быть поближе к работе и успевать на учебу. Но тетя не поверила. «Так я и знала, что все к этому придет! Я тебе всегда мешала, с рисунками твоими…» Она расплакалась, а Саша ушел из дома, чувствуя себя последней сволочью. Когда-нибудь он расскажет ей всю правду, найдет нужные слова. И может быть, тетя ему поверит. Если в такое возможно поверить…

Страшная Общага. Дом с чудовищами. Городская легенда, истинные масштабы которой едва ли кто может себе представить. Это место принадлежало им, людям и нелюдям, чьи способности далеко вышли за рамки обычного. «Если я колдун, то кто ты?»

Саша присмотрелся к зданию и хмыкнул. Оно вообще не отбрасывало тени, словно не имело к этому миру никакого отношения. Возникло здесь, вопреки законам пространства и времени. Сейчас Саша видел, что этажи уходят в бесконечность, что за фасадом скрыт мир, который уже успел принять его за своего.

Саша обошел Общагу и увидел контуры недоделанного граффити. Сумеречьев не смог полностью избавиться от него. По привычке Саша огляделся по сторонам, хотя прекрасно понимал, что теперь ему нет нужды таиться. Он достал баллончик с черной краской, натянул респиратор и принялся за работу.

Когда все было готово, Саша оставил под граффити свой тэг. Жаль, звание царя питерского стрит-арта ему теперь не пригодится. Он вспомнил, как прощался с друзьями, заверяя Виталика и Допинга, что проведет их внутрь этого легендарного места, что они еще отпразднуют победу ящиком пива, и на душе стало теплее. Мы такие, какие есть. Но это не значит, что нужно рвать все нити, отказываясь от близких людей. Твои тебя не оставят ни при каких обстоятельствах. В ночь победы над колдуном он в этом убедился.

Саша дотронулся до спирали на стене, и она пришла в движение. Оживились тени за спиной. Все их хозяева оказались мертвы, а они были здесь чужаками, пленниками и жаждали попасть в свой мир.

– Теперь вы свободны.

Тени медленно двинулись к порталу, и Саша почувствовал, как одна за другой рвутся связующие ниточки. Сумеречьев жил за счет других – возможно, без этого проводник долго не протянет, – но Саше было плевать. Он знал, что поступает правильно, и верил, что никогда не станет чудовищем. Силуэт длинноволосого парня пожал ему руку, прежде чем шагнуть в портал.

Последними уходили две тени – крепкий мужчина и женщина с длинными развевающимися волосами.

– Это же вы были тогда у стены, да? Спасали меня от полиции? – спросил Саша. – Спасибо за все, мам, пап. Мне очень вас не хватает.

Тени обняли его, взялись за руки и исчезли в портале. Саша постоял немного, ощущая их последнее призрачное прикосновение.

– Прощайте, – вздохнув, сказал он им вслед.

Обогнув Общагу, Саша оказался у входа. Он не сомневался, что внутри его уже ждут. Как и не сомневался в том, что теперь все будет по-другому. Не лучше, не хуже – просто по-другому.

В холле с ним чуть не столкнулась тетка-Пеннивайз, и Саша ахнул, увидев, чем на самом деле были ее воздушные шары. Девушка на ресепшене улыбнулась. Варан прищурил глаза, и Саша кивнул ему, как старому знакомому.

Ладони коснулся холодный металл. Саша сжал пальцы, принимая и согревая теплом ключ от новой жизни.

И его тень в точности повторила это движение.

Александр Матюхин

Меняться

1

Оксана любила гулять под бесконечным питерским дождем и представлять, как люди вокруг медленно и необратимо растворяются в каплях холодной воды.

Капли эти будто стирали картинку. Люди – карандашные наброски, а дождь – ластик, безжалостно елозящий по бумаге осени. Вот был человек, со своими мыслями, чувствами, со своей какой-то жизнью, прошлым и настоящим, с вероятным будущим и багажом знаний, накопленным за годы. Вот он нырнул под дождь, куда-то торопливо направляясь, а капли падали на него и… стирали. Раз-два – человек растворился. Не осталось от него ничего. Дождь забрал человека к себе – в качестве награды или по какой-то другой причине – неизвестно.

В Петербурге часто так происходит – люди уходят под дождь и не возвращаются. Может быть, они действительно растворились? Оксане нравилось так думать, хотя про некоторых людей знала наверняка. Они исчезли, потому что слишком любили меняться.

2

Однажды в ее жизни что-то случилось – Оксана не помнила, что именно, – настолько черное, что даже в глубоких снах, которые приходили время от времени, ничего было не разобрать, кроме панического желания быстрее выкарабкаться, проснуться, избавиться от густой, вязкой черноты.

В тот день она пришла в себя в салоне самолета, который летел в Питер.

Она ведь всегда хотела жить в Питере?

Прошлое превратилось в чернильные кляксы на старой промокашке, за которыми ничего не было видно.

Низкорослый мужчина, сидящий в соседнем кресле, протянул стаканчик с кофе и рассказал, что работодатели посоветовали ей сменить обстановку.

Говорил мужчина тихо и неторопливо, обволакивал приятным голосом, словно плел вокруг Оксаны паутину. Она не сопротивлялась – хотя бы потому, что не было сил, – и настроена была слушать его под размеренный шум летящего самолета. Казалось, что от мужчины пахнет то воском, то серой. Под ногтями у нее забилась грязь, а в горле стоял неприятный кислый привкус.

Мужчина говорил о людях, которые любят обмениваться. Зачем вам нужны некоторые моменты из прошлого? Или, может быть, вы бы с радостью отдали эмоции влюбленных в вас людей, собранные, словно нектар, за многие годы? Избавились бы от детских дурных снов, что засели в голове, или от тех страшных мгновений, когда вы просыпаетесь ночью в постели и не сразу можете сообразить, кто вы и как сюда попали? Или вы бы с удовольствием выставили на обмен каждое совместное воспоминание о бывшем муже. В них больше нет ничего радостного, верно? К чему вам эти яркие, но бесполезные побрякушки?

А что взамен? Нечто гораздо более весомое. Обмен два к одному. Иногда дороже. Все подскажет наш универсальный генератор стоимости на сайте. По праздникам – акции. Не забывайте про черную пятницу.

Хотите научиться летать? Или что-нибудь более земное? Например, скажем, проснетесь утром и обнаружите, что знаете английский язык, как родной. Хотели бы? Всему есть цена, как говорят в бизнесе.

Он разговаривал о работе. Оксана – связной между людьми, которые хотели меняться. Курьер и менеджер в одном флаконе. Есть сайт для обмена, где можно оставить сообщение и получить ответ. Знаете, как социальная сеть, только для людей, которые действительно чего-то хотят и готовы платить. Желание меняться у них в крови. Оно не дает им жить, не дает успокоиться. Такие люди найдут этот сайт среди тысяч фейковых страниц и миллионов фишинговых зеркал, зарегистрируются, почитают форум, выберут лоты, составят списки желаний и даже постучатся кому-нибудь в «приват» с предложением.

Листайте каталог, будьте любезны.

А потом найдутся те, с кем можно встретиться лично.

Он говорил, что людям свойственно меняться. Это не волшебство и не дар, а просто так заложено природой. Кто-то идет в фитнес-клуб, кто-то садится на диету, кто-то бросает все и улетает в Питер. Как же хорош русский язык! Слово «меняться» имеет миллион оттенков и значений. Его можно катать на языке, будто ириску, обсасывать, придавать разные формы.

Он говорил, что полет в Питер – это повышение. Раньше Оксана была просто администратором, а теперь – исполнитель. Работодатели оценили ее рвение и желание развиваться.

Он говорил, что в городе есть место в какой-то общаге, которую не так-то легко найти. Кажется, он и сам сомневался, что что-то забронировал, но продолжал при этом излучать оптимизм.

Он еще что-то говорил, а Оксана пила кофе и размышляла, можно ли покурить в туалете самолета? Она уяснила, что жизнь изменилась, но пока не могла понять – к лучшему ли.

В конце концов мужчина предложил бокал шампанского, а Оксана сказала, что терпеть его не может.

– Я настаиваю, – сказал мужчина. – За новую, так сказать, жизнь!

Она сделала несколько глотков. Шампанское было кислым.

3

– Теперь сама, – сказал мужчина, оставляя Оксану один на один с большим городом где-то в районе Ладожского вокзала. – Увы, я не могу помочь. Общага решает, сможешь ли ты ее найти.

– Что-то типа проверки? – Она закурила, впервые с того момента, как очнулась в самолете.

– Можно сказать и так. Как доберешься – напиши.

Ей не хотелось никуда идти, ничего делать. Но она подхватила старый черный чемодан на колесиках и направилась в обход вокзала, мимо метро, в серую промзону за железной дорогой.

Ноги несли сами собой. Каблук на левой туфле сломался, Оксана хромала. Почти сразу же начался дождь, и ледяные капли поползли по щекам и губам.

Слева потянулся серый кирпичный забор с колючей проволокой. Металлические ворота. «Исправительная колония». Занесло же. Удивительно, но Оксана почувствовала странное облегчение среди промзоны, колючих куцых кустарников, обвисших деревьев с желтыми редкими листиками, среди ржавых гаражей через дорогу, СТО, шиномонтажек, грязно-серых труб. Это был не тот Питер, о котором она когда-то мечтала и куда хотела приехать, но все же тот самый Питер, где ей должно быть хорошо.

Главное – место. А остальное приложится.

Она свернула с дороги на влажную тропинку. Сумка на колесиках виляла за спиной, выворачивая руку. Правая лодыжка наполнялась болью при каждом шаге. Оксана улыбалась серому небу и вытягивала шею, разглядывая надписи на кривом бетонном заборе.

«Мир вам»

«Зенит – чемпион»

«Если вас занесло сюда – значит, вы все еще можете ценить жизнь»

Тропинка незаметно вывела к Общаге. Оксана остановилась, разглядывая пустырь, укрытый рыжей блестящей травкой, и многоэтажное здание на возвышенности. Оно не отбрасывало тени, а около крыльца парадного болтались на ветру два подвесных фонаря.

Странно, но Оксана знала, что ей именно туда. В Питере не так много мест, где принимают отчаянных беглецов, желающих забыть прошлое.

На ступеньках сидел варан и смотрел на Оксану левым глазом.

– Привет, дружище, – сказала Оксана. – Надеюсь, ты тут за главного.

Она поднялась на крыльцо, обогнув варана и едва не задев его сумкой. Впрочем, рептилия никак не отреагировала, разве что облизала языком плоскую морду.

Промокшие волосы облепили лицо. По-хорошему, хотелось согреться и выпить горячего кофе. Дорогого, не подделку, чтобы зерновой, только что смолотый.

Дверь в Общагу была приоткрыта, сквозь щель вытекал густой оранжевый свет, расползающийся по крыльцу бледными неровными полосками.

– Проходите, – сказали из-за двери. – Не стойте на пороге. Сквозит.

Оксана вошла, увидела просторный холл, стойку регистрации, высокое зеркало, картины с изображением мостов Петербурга. Еще увидела женщину, протягивающую ключ с брелоком. Странное совпадение – один каблук у женщины тоже был сломан. Тонкая «стрелка» ползла по черным колготкам, от щиколотки до колена.

– Кира, – представилась женщина. – Под лестницей можно забросить вещи в стиральную машину. Ужин через двадцать минут. Не вздумайте меняться ни с кем в Общаге. Тут запрещено.

– Откуда вы?..

Остальные вопросы застыли на губах, не успев сорваться. Впрочем, не все ли равно? Удивление, как и остальные эмоции, она оставила в прошлом.

– Готова убить за кофе, – добавила Оксана, принимая ключ.

– Кофемашина в обеденном зале на первом этаже, вон туда, налево. В номере не курить. На балконе можно. Третий этаж, до конца по коридору.

Скрипнула дверь за спиной. В холл неторопливо вошел варан и направился к аквариуму. Дверь захлопнулась будто сама собой, отрезая шум ветра и серость подступающего вечера.

– Я учту, – сказала Оксана и захромала к лестнице.

Ей почему-то показалось, что она только что общалась с собственным отражением. Хотелось обернуться и проверить, но Оксана не решилась.

4

Прошлая жизнь исчезла, словно ее смыли капли дождя.

«С чистого листа» – так это называется. Нет ничего более странного, чем метафоры, воплощенные в реальность.

Каждое утро она просыпалась в своей комнатке в Общаге, спускалась за кофе в вечно пустую столовую и возвращалась обратно, чтобы в одиночестве насладиться медленно подступающими лучами солнца. Она выкуривала сигарету – на балконе; читала книгу – обязательно что-то из классики, потому что современные авторы пишут безбожно плохо; ходила за кофе повторно – отличный зерновой, всю жизнь бы пила, прежде чем осознавала, что проснулась окончательно и пора приниматься за работу.

Комната была небольшая, но какая-то уютная, своя. Ничего лишнего, ничего раздражающего. В пространство пятнадцати квадратов набилось множество деревянных шкафчиков, тумбочек и полочек. Все они были заставлены бутафорскими книгами: корешки и твердые обложки разных мастей, цветов и толщины, а внутри – Оксана знала – затаилась пустота. Обманки-книги ждали, когда в них что-нибудь положат. Они были здесь с момента прихода Оксаны, будто ждали именно ее. А Оксана сразу догадалась, что среди бутафории не нужно искать чего-то настоящего. Все как в жизни. Хочешь счастья, создай его сама. Поэтому настоящие книги она покупала и тащила в комнатку, отведя для них отдельное место в старом книжном комоде.

Кира – как оказалось, местная вахтерша – не задавала вопросов. Коридор третьего этажа всегда был пуст и тих. Разве что иногда были слышны звуки шагов по ковру или скрип колесиков сумок. Где-то хлопали двери. Звенели ключи. Мимолетно, почти незаметно. Идеально. Словно кто-то заранее знал ее любимое состояние: находиться в окружении множества вещей, но тем не менее быть в одиночестве – это Оксане нравилось больше всего.

Словом, она работала.

Укрывшись пледом, с очередной чашкой кофе, сидела на диване, просматривала под «админским» доступом сообщения на закрытом сайте. Сообщения были однотипные: доведенные до предела люди остро желали меняться. Они искали возможности, лазейки, подступы. Умоляли, спрашивали, угрожали. Никто из них не знал, что будет дальше, но древние инстинкты сводили с ума и заставляли не думать о будущем, забывать прошлое. Меняться можно было только в настоящем, избавившись от груза остальной жизни.

В день Оксана назначала три-четыре встречи. Связывалась, обговаривала время и место, отправлялась в путь.

Люди менялись постоянно. Кто-то приносил конверт, наполненный сексуальными фантазиями, а взамен хотел жаркий поцелуй незнакомки. Кто-то отдавал неостриженные на годы вперед ногти – шутки ради, а просил шарики из ушной серы пожилой девственницы. Кто-то просто что-нибудь отдавал – например страхи перед несбывшимися мечтами – и не просил ничего взамен. Эти люди хотели избавиться от вещей, которые мешали измениться. Оксана относила вещи в комнатку в общаге и складывала в бутафорские книги.

Под обложкой «Королевства кривых зеркал» уместились пакетики с разбитыми детскими радостями и осколками безответной любви. В книгу «Охота на удачу» Оксана положила счастливые монетки, которые всегда падали решкой кверху, но терялись в самый ответственный момент. А в «Психо» у нее лежал нож. Она не знала, что это был за нож, но пахло от него гнилью, а на лезвии будто остались следы подсохшей крови. Оксана была брезгливой, поэтому взглянула на нож один раз, при обмене, а затем убрала в книгу вместе с платком, в который он был завернут. Ей хотелось верить, что кривоногая женщина в парике, обменявшая нож на возможность побывать в воспоминаниях ребенка, стерлась под дождем еще до того, как воспользовалась своим обменом.

Иногда за книгами приезжали Утилизаторы – так их называла сама Оксана. Они молча собирали бутафорию, упаковывали в серые коробки и загружали в неприметные грузовички, припаркованные у Общаги. Вряд ли кто-нибудь замечал их. Утилизаторы были из другого мира – как и таинственные работодатели, о которых Оксана почти ничего не помнила.

Утилизаторы не разговаривали. Они делали работу.

Интернет о них ничего не знал. Как, впрочем, и об Общаге. Оксана нашла только несколько старых страшилок, раскиданных по третьесортным сайтам и пабликам. Никакой новой информации. С одной фотографии на нее смотрел варан из аквариума – вот и все, что удалось раскопать.

5

Как-то раз у Оксаны спросили, верит ли она в то, что делает. Правда ли, что можно вот так запросто найти сайт, где предлагают обменять искры в глазах на неиспользованные женские ласки? Разве это реально?

Она подумала и ответила, что в Питере реально все. Если кому-то искры в глазах идут больше, то почему бы не обменяться?

Ей сказали, что в настоящей жизни вообще-то такого не бывает.

Она пожала плечами и ответила, что это не ее дело. Работа есть работа.

У нее спросили: «И как, справляетесь?»

Она ответила, что это дурацкий вопрос. Нельзя на работе справляться или не справляться. Есть обязанности, которые надо выполнять.

Потом закурила и сделала вид, что задумалась.

6

Еще Оксана любила проспекты. Особенно ночью. Было в этом что-то магическое: желтые блики фонарей, потоки машин и людей, темные силуэты старинных домов с треугольными крышами. Да даже если современные многоэтажки – Питер менял их под себя, и все равно казалось, что им уже никак не меньше сотни лет. Если забраться в самую гущу, оказаться среди плотных очередей бредущих куда-то людей, то невероятным образом можно ощутить одиночество. Оксану толкали, огибали, извинялись, наступали на ноги, цепляли ее зонт – а она была одинока и по-своему счастлива. Кажется, даже слышала шуршание дождя и далекие отзвуки ветра над Невой.

Оксана всегда назначала встречи под дождем, в центре, где-нибудь на Невском у Фонтанки или на Садовой, возле метро, где тротуары особенно узкие, а людей по вечерам неимоверно много.

В один из дней она оказалась на углу Садовой и Гороховой чуть раньше запланированного. Дождь сыпал мелкий и по-осеннему холодный. В ожидании встречи Оксана купила кофе и закурила. Ничего не может быть лучше хорошего кофе и сигареты дождливым вечером.

Люди сновали бесконечным серым потоком, потом, в какой-то момент, из безликой массы нарисовался силуэт – сутулый, высокий мужчина в очках, с натянутым на лоб капюшоном, с почти невидимым лицом; руки в карманах куртки, в промокших джинсах и грязных кедах, которые когда-то были белыми.

Оксана подумала, что он мог бы быть персонажем книг Достоевского, если бы тот жил в двадцать первом веке. Человек, измотанный городом. Именно так.

У него за душой наверняка было много историй. Что-нибудь про жизнь в коммуналке, неразделенную любовь, долгие поиски и тоску. Она помнила мужчину, менялась с ним несколько раз.

Мужчина спросил:

– Давно меня ждете?

– Нет.

Оксана не любила общаться с клиентами. Это нарушало ее комфортное состояние одиночества. Магия дождливого города словно рассыпалась, когда приходилось вступать с кем-то в диалог.

Мужчина пожал плечами, мол, это была обычная вежливость, затем выудил из кармана сверток из нескольких газет. Протянул.

Оксана, зажав сигарету в уголке губ, раскрыла бумагу, бросила мимолетный взгляд на что-то серое, с виду склизкое, словно кто-то раздавил гусеницу, а потом попытался собрать ее в сверток.

– Я подумал, эта вещица вам понравится, – сказал мужчина. – Она из недавнего прошлого. Как и все, что я вам приносил раньше.

– Действительно, – Оксане не хотелось больше притрагиваться к свертку. – Сложите это… как следует. Пакетик есть? Ничего, у меня с собой. Вот. Положите сюда, – она очень старалась не показаться язвительной.

– Вы, главное, посмотрите хорошенько, идет? – сказал мужчина, потом махнул рукой и внезапно – так бывает со всеми – растворился в серой толпе прохожих.

– Постойте, – запоздало произнесла Оксана. – Вы забыли!..

В кармане ее плаща лежал свой сверток. Мужчина хотел меняться, заказал какую-то безделушку.

Она привстала на цыпочки, высматривая мужчину среди толпы, но всюду плыли раскрытые шапки зонтов. На краю тротуара блеснули вспышки – японские туристы фотографировали обнаженные мраморные фигуры, подпирающие балкон.

Оксана подумала, что этот мужчина не доберется до дома, а растворится в каплях, как карандашные штрихи под нажимом ластика. Ее сигарета погасла. В руке все еще лежал сверток с чем-то серым, неприглядным.

Такое, наверное, случается. Люди исчезают, не успев обменяться. Оксана хотела выбросить сверток в ближайшую урну, но передумала. Какие-то мысли зашевелились в голове, она вспомнила последнюю фразу мужчины и решила повременить. Выбросить всегда успеется, верно?

7

Она промокла насквозь, но не замечала этого, пока не зашла в Общагу. В кроссовках хлюпало, влага собралась на губах и капала с носа. Плащ, купленный на Апрашке у какого-то таджика с лотка, не помогал: Оксана чувствовала воду, текущую между лопаток и затекающую за пояс.

– Вам надо под теплый душ, – сказала Кира. Она стояла за стойкой и что-то писала в большой пухлой тетради. В тишине холла был слышен скрип ручки по бумаге. – Вещи, как обычно, в подвал, в прачечную. Синий утюг искрит, учтите. Чтобы током не долбануло.

– Хорошо, учту, – Оксана шмыгнула носом, тут же разулась, чтобы не наследить. Почему-то подумалось, что серый кафельный пол был слишком чистым для ее кроссовок. – Тут вообще кто-нибудь живет, кроме меня?

– Много кто. Разные. Вы тут не одна, – ответила Кира, не отрываясь от занятия. – Но вы ведь не особо любите общаться.

Она была права. Оксана решила не продолжать разговор, отправилась в номер. С порога сбросила одежду и отправилась под душ. Он был не просто теплым, а горячим, смывающим воспоминания о вечере, выбивающим из головы возникшие вдруг нехорошие мысли. Натирая тело мочалкой в клубах пара, Оксана вспомнила вдруг, что уже делала так, – остервенело стирала что-то со своей кожи, счищала, сдирала до крови. Заметила раздражения на внешней стороне бедра, под пупком, между грудей. Вчера их не было, а теперь проявились.

И когда-то в прошлой жизни она намазывала их детским кремом, чтобы снять красноту и зуд.

Но зачем?

Оксана вышла из ванной, закуталась в халат, заварила кофе и сделала первый глоток, разглядывая в окне пятна фонарей, размытые дождем, и то и дело вспыхивающие желтки автомобильных фар.

Ночь растекалась чернильными кляксами воспоминаний, от которых очень хотелось избавиться.

– К черту.

Она не для того приехала в Питер, чтобы ворошить прошлое.

Скомкав мокрые вещи, Оксана спустилась в подвал, где за одной из дверей в тесной комнатке стояли четыре старые стиральные машины.

В комнатке едко пахло стиральным порошком и мокрой одеждой. Тяжелая старая влага липла к коже. Тут особенно хорошо был слышен гул и вой непогоды за окном. Что-то скреблось с обратной стороны старых стен. Что-то просилось внутрь.

Одна из стиральных машин медленно прокручивала белье. Оксана загрузила в среднюю сразу все свое – плащ, блузку, брюки. Засыпала в отсек порошок, поставила на быструю стирку – тридцать минут, – размышляя о том, что надо бы выйти покурить на крыльцо, – и, уже когда машинка загудела и завибрировала, набирая воду, вспомнила про сверток, оставленный незнакомцем.

Чертыхаясь, Оксана нажала на паузу, потом на слив, дождалась щелчка блокировки, нащупала карман, выдернула набухшие и расползающиеся от влаги газеты. Что-то шлепнулось к ее ногам, и Оксана поняла, что это лежит человеческое сердце. Оно было все в мелких порезах, и сквозь эти порезы толчками выходила густая темная кровь.

Сердце судорожно дернулось, потом еще раз и неожиданно забилось. Кровь лужицей растеклась по полу, потекла под стиральную машинку, к Оксаниным ногам.

– Что за?.. – Она нагнулась, сгребая сердце, хотела бросить его в раковину – хотя бы пока в раковину! – и в этот момент что-то произошло.

Что-то настолько темное и страшное, что оно не уместилось в голове Оксаны и растворилось в тот самый день, когда она оказалась на борту самолета, летящего в Питер.

Это произошло в прошлом, но как будто сейчас.

Хлюпающее и звенящее, трагическое, захлебывающееся слезами.

Больно вспоминать – на физическом уровне больно!

Оксана поскользнулась в крови и шлепнулась задом на кафель. Сердце, зажатое в пальцах, с чавкающим звуком сократилось, сжалось, как сгнившее внезапно яблоко. Резко и неприятно запахло. Капли крови брызнули Оксане на лицо, и она швырнула сердце подальше от себя.

Дверь комнатки распахнулась, на пороге стояла Кира.

– Это ваше? – холодно поинтересовалась она, кивнув на сердце, пульсирующее около стиральной машинки.

Комнатка стремительно заполнялась тошнотворным запахом. Точно такой же запах стоял в другой комнате – большой и светлой, – когда Оксана… Когда она…

– Возьмите и выбросите, – распорядилась Кира, сверля Оксану взглядом. – Вы читали правила проживания? Нельзя такое проносить.

– Я не знала, – выдавила Оксана, хотя понятия не имела, что это вообще «такое».

Она хотела подняться, но не было сил. Пришлось ползти на четвереньках.

Пол уже был весь в крови. Руки и коленки скользили. Работающая стиральная машинка внезапно взвизгнула и задребезжала, разгоняя барабан. Мокрые вещи скользили по стеклу с внутренней стороны.

Сердце сжималось и разжималось. Мелкие порезы на нем раскрывались, будто маленькие рты. Оксане не хотелось брать сердце в руки, но еще меньше ей хотелось разозлить сейчас Киру. Она дотронулась пальцами до влажной поверхности, чувствуя, как где-то в мыслях вспыхивают мелкие яркие искорки. Сгребла сердце, прижала к груди:

– Куда выбросить-то?

– На улицу. Прочь отсюда, – сказала Кира.

От вони сделалось дурно. Оксана доползла до порога на коленках, размазывая кровь. Вывалилась мимо посторонившейся Киры в коридор. Даже затхлый воздух подвала казался сейчас вкусным и долгожданным.

Сердце пульсировало в руках, но уже не так интенсивно. От каждого удара в голове продолжали вспыхивать искорки. Будто скоро должен был разгореться костер. Будто чего-то не хватало, чтобы в мыслях Оксаны развеялась тьма.

Она перевела дух и смогла подняться. Дальше – легче. Сзади молча шла Кира. Оксана пересекла холл, оставляя за собой кровавые следы от тапочек, вышла на крыльцо под дождь и холодный ветер. У козырька яростно болтался фонарь, выхватывая из темноты размытые тени. Казалось, вокруг Общаги нет города, нет пустыря, а есть только ночь, в которой поджидают Оксану молчаливые, как Кира, неприветливые гигантские тени. Какой же крохотной Оксана ощутила себя сейчас. Какой же беззащитной.

Она размахнулась и швырнула сердце в темноту. Темнота приняла ее подарок очередным яростным порывом ветра.

– Хорошо, – сказала Кира за ее спиной. – И больше так не делайте.

Оксана обернулась и увидела, что пол в холле чистый, как и всегда.

– Мне нужно покурить, – сказала она.

Кира протянула сигарету и коробок спичек.

8

Оксана вернулась в прачечную, забрала влажные ошметки старых газет и отнесла в комнатку. Там разложила их вдоль батареи, старательно разглаживая, вглядываясь в размытые буквы.

Заголовок: «…йден без памяти в ста километрах от…»

Другой заголовок: «…Утверждает, что ему вырезали чув…»

Ничего толком не разобрать. В голове искрились мысли, задавить их не получалось, как Оксана ни старалась. Она бы с удовольствием напилась, если бы знала наверняка, что алкоголь вышибет память.

На протяжении ночи бегала несколько раз покурить. Казалось, что за дверьми других номеров кто-то прислушивается к ее торопливым шагам. Выжидает.

Уснула на рассвете – хотя какой, к черту, рассвет в Питере поздней осенью? И ей приснилось дрожащее сердце в порезах, которое уютно лежало внутри чьей-то грудной клетки под раздвинутыми ребрами. Оксана точно знала, чье это сердце, но, когда проснулась – забыла вновь.

9

Она не могла вернуться в прежнее состояние. Раньше ей было комфортно, а теперь нет. Раньше она не думала о будущем и о прошлом, а просто наслаждалась жизнью, в которую входили кофе, сигареты, тихие уютные булочные, прогулки, собственная комната, вечно включенный ноутбук, короткие сообщения на сайте, обработка заказов, доставка, обмен – да и много всего еще, – но теперь жизнь стала сложнее. Оксана подозревала, что так уже случалось раньше.

Она думала о прошлом, как о заледенелом озере, которое неожиданно начало подтаивать. Глыбы льда скрипели и хрустели под напором глубинной воды. Они готовы были вот-вот треснуть, и тогда воспоминания выплеснулись бы на поверхность.

А будущее представлялось страшным монстром, который охотился за ней по бесконечным коридорам старой Общаги. Ему что-то было нужно от Оксаны, он хотел указать путь.

А Оксана не хотела.

Каждый вечер она выходила на Невский проспект и растворялась в толпе людей. Людям было плевать, люди не видели Оксану, потому что вообще никого не видели в своих суетливых мгновениях. Она пила кофе, выкуривала одну сигарету за другой. Иногда назначала здесь встречи и обменивалась с клиентами разной неинтересной дрянью. Люди любили меняться, но совершенно не ценили последствия этих обменов. Растворялись.

Она любила вставать на цыпочки и смотреть поверх голов и зонтов, пытаясь выхватить из толпы то самое лицо, которое запомнила, которое могла узнать.

Так прошло несколько дней, а потом Оксана заметила его – силуэт, неторопливо бредущий прочь по проспекту.

– Постойте, – повторила Оксана, как в прошлый раз, и двинулась сквозь людей.

Мужчина свернул на перекрестке – Оксана почти догнала его, но он то ли ускорил шаг, то ли просто быстро шел. На улице было пустынно. Темный силуэт нырнул в одну из многочисленных арок. Оксана нырнула следом, будто в черноту своих сновидений. Ледяной ветер облизал влажные щеки. Кто-то сказал на ухо:

– Прости!

Ее толкнули, уронили на землю. Падая, Оксана услышала, как хрустит ломающийся зонт. Ей заломили руки, связали на запястьях и заклеили рот. В глазах пульсировала боль, в висках колотило.

Оксана не сопротивлялась, потому что невозможно было сопротивляться. Она даже не боялась. Жалела только о том, что не носила с собой сотовый, потому что в этом городе некому было звонить и не с кем переписываться.

Оксану подняли, провели в глубину арки. Кто-то крепко держал ее под локоть. Наверняка это был тот самый мужчина. Больше некому.

Она с любопытством осматривалась по сторонам, вглядывалась в отражение луж и блики фонарей, скользящие от одной арки к другой. Оксане нравилось гулять в лабиринтах старых доходных домов. Было в них что-то потустороннее, зловещее.

С неба лил холодный дождь, выбивая мелодии на потрескавшемся асфальте. Со всех сторон нависли желтые стены. Показался дом-колодец. Протяни руку из окна – и можно дотронуться до подоконника окна соседа. Пять этажей вверх, а потом – квадрат черного неба.

Здесь не было фонарей, тусклый свет лился лишь из нескольких окон. Похититель замешкался у подъезда, звеня ключами, и Оксана с жадностью впилась взглядом в его лицо, еще лучше запоминая этот острый нос, тонкие губы, щетину, это задумчивое и грустное выражение. На вид мужчине было около тридцати. Его сильно старили нелепые круглые очки «под Джона Леннона».

Оксана определенно уже видела это лицо в прошлом. Дождь никак не забирал его, а капли не смывали этот образ из памяти.

Скрипнула входная дверь, дыхнуло спертым влажным воздухом с примесью хлорки, словно кто-то недавно вымыл здесь весь подъезд. На лестничных пролетах было темно. Блестели пятнышки глазков на дверях – а больше ничего и не разглядеть.

Поднялись на второй этаж. Мужчина открыл дверь в квартиру, впустив в пролет поток мягкого желтого света, взял Оксану за плечи и ввел в ярко освещенный коридор. За спиной щелкнул замок, отрезая от внешнего мира.

10

Ее ладоней коснулось что-то холодное, веревка на руках ослабла и опала. Оксана осторожно развернулась. Мужчина стоял у двери с небольшим раскладным ножом в руках и улыбался.

– Ты все про меня знаешь, – сказал он, протянул руку и осторожно снял скотч с ее губ.

– У вас есть сердце? – спросила Оксана, подразумевая нечто строго материальное.

Мужчина, продолжая нелепо и как-то по-детски улыбаться, показал кивком головы в сторону кухни. Оксана прошла первой. Он зашел, прикрывая за собой дверь, с порога спросил:

– Кофе?

Оксана рассеянно кивнула. На кухне при беглом осмотре она не заметила ни столовых приборов, ни даже электрического чайника. Мебели вообще оказалось мало: стол, два стула, плита и небольшой шкаф в углу. Даже холодильника не было. Зато был широкий подоконник, устланный ковриком. Коврик явно кто-то связал вручную. Он был разноцветным и выглядел очень уютно.

Оксана вдруг подумала, что это должно быть замечательно – сидеть на подоконнике, читать книгу, пить кофе и наблюдать за осенним дождем. Как она не догадалась связать такой же себе в Общагу?

Мужчина тем временем поставил на плиту ковшик с водой, развернулся к Оксане и в некотором смущении принялся тарабанить пальцами по краю плиты.

– Говорите уже, – попросила Оксана, пытаясь хотя бы интонациями голоса сохранить уверенность. – Что происходит? Вы какой-нибудь одинокий влюбленный извращенец? Зачем вы мне подбросили сердце? Что от меня хотите?

– Можешь уйти прямо сейчас, не держу, – ответил мужчина. – Просто я знаю, что ты достаточно любопытна и захочешь послушать историю, ради которой оказалась здесь. Мы же оба понимаем, что ты приходила на проспект не просто так, да?

Она подошла к подоконнику, выглянула в окно. Серый вид на двор-колодец, в центре которого в примятом асфальте расплылась лужа, – идеальный пейзаж для одинокого интроверта и его книг.

– Я о вас думала и много чего вспомнила. Вы постоянно меняетесь. Уже были свертки в газетах. Сколько раз мы с вами встречались? Три или четыре? Никогда не разворачивала. Там тоже человеческие органы?

Мужчина сказал:

– В Питере виделись шесть раз. Сначала я надеялся, что ты вспомнишь. Потом понял, что это бесполезно. У тебя не осталось прошлого. Ты его отдала, верно? Обменяла на своем же сайте.

Закипела вода в ковшике. Мужчина аккуратно перелил ее в чашку, достал из шкафчика банку с кофе, насыпал, добавил ложку сахара. Протянул чашку.

– Ты не обращала внимания, что одни люди получают меньше, чем отдают? – спросил он. – А очень многие отдают просто так, не требуя ничего взамен. На первый взгляд, никому не нужны дурные воспоминания. Все хотят избавиться от неудачного брака в молодости. Ты берешь их эмоции, чувства, их будущее и прошлое, ошибки, заслуги и уносишь неизвестно куда. Где они там у тебя хранятся? В коробках? Рассованы по полкам в шкафу? Прячешь под кровать? Я как-то попытался отследить, куда ты идешь. Но это бесполезно. Ты исчезаешь на узких улочках Питера, будто дождь стирает тебя. Так бывает?

У Оксаны закружилась голова. Она сделала глоток горячего, невкусного кофе и ничего не ответила.

– Иногда тебе снятся сны, от которых ты просыпаешься в слезах, но ничего не можешь вспомнить. Тебе кажется, что в душе есть черные дыры, которые ничем нельзя заполнить. Сколько бы ты ни пыталась. Читаешь книги и заливаешь одиночество литрами кофе. Но разве это помогает? Тебе кажется, будто жизнь застыла на месте. Она не движется. Лучшее место для того, чтобы поставить судьбу на паузу и перестать меняться, – старый город, не имеющий целей. Твое любимое состояние – меланхолия. Знаешь почему? Потому что у тебя ничего нет. Ты разобрала прошлое на кусочки и выложила на сайте задаром.

– Вы кто? – прямо спросила Оксана.

– Твое будущее, которого больше нет, – ответил мужчина.

11

Он встретил ее в настоящей жизни два года назад, вручил серебряное кольцо и долго не мог отвести взгляда от ее лица.

Потом рассказывал, что влюбился с первого взгляда, хотя Оксана не верила.

Он спросил, почему именно серебро? Оксана ответила, что у нее аллергия на золото, а она очень любит украшения. Тогда он сказал, что сделает ей серебряную цепочку с большой скидкой. В работе ювелиром есть свои плюсы: всегда можно заигрывать с девушками.

Оксана потом рассказывала, что ни разу не задумывалась о том, что он мог в нее влюбиться. Она была наивной, живущей в собственном мире и верила в дружбу между мужчиной и женщиной. А он приглашал в кафе, поесть пиццы, потом в кино, потом просто прогуляться в парке. Он оказался интересным собеседником и ни разу за два месяца общения не подал виду, что влюблен.

Вообще-то он думал, что это и так понятно, но ошибался. Оксана решила, что нашла неплохого собеседника и человека, с которым можно проводить время по вечерам, когда никто не хочет меняться. Уже тогда она была администратором сайта и встречалась с незнакомыми людьми среди толпы безликих прохожих. Только в те времена она с удовольствием менялась и сама.

Оксана никогда не влюблялась. Ей казалось, что мир пылкой, романтичной любви существует только на страницах книг, а в жизни все по-другому. К тому же она слишком часто видела людей с погасшим взором, отдающих ненужные им романтические отношения на вечное хранение в ее квартиру в другом городе. Неразделенная чужая любовь хранилась под корешками книг. Ее было так много, что приходилось вызывать Утилизаторов раньше времени. Они загружали книги в серые неприметные машинки и увозили в неизвестном направлении.

Два месяца общения переросли в крепкую дружбу. Они переписывались каждую свободную минуту, желали друг другу сладких снов и доброго утра, а если не писали друг другу больше часа – каждый начинал волноваться, не случилось ли чего. Но если с его стороны это была пылкая любовь, то с ее – заинтересованность и дружба. С ним можно было поговорить о кино, литературе, с одинаковым интересом сходить на серьезный спектакль или подурачиться в пиццерии. Он находил множество историй, всегда поддерживал беседу и вообще казался настоящим другом. Таким, с которым тепло просто находиться вместе.

Если бы он все не разрушил в один момент.

В тот день Оксана рассказала ему о своей работе. Они дошли до той стадии откровений, когда можно разговаривать о чем угодно – от цикла месячных до размеров члена, – и Оксана как бы между прочим поведала ему всю свою историю. Для нее, живущей в мире, где люди только и делают что меняются, в этом не было ничего необычного. А он казался удивленным и шокированным.

– Ты самая настоящая ведьма! – пробормотал он. – Я так и знал! Это все твоя магия! Ты заколдовала меня!

Она рассмеялась, думая, что это шутка. А он, воспользовавшись моментом, приник к ее губам и поцеловал, коснувшись кончиком языка ее передних зубов.

Это было пошло и мерзко. А что еще хуже – напрочь разрушило какие бы то ни было намеки на их дружбу.

Оксана отстранилась и бросилась прочь, не оглядываясь и не прислушиваясь к тому, что он кричал ей вслед. Она выключила телефон, ушла из всех социальных сетей, сделала еще много гадостей в этот стремительно разворачивающийся отрезок времени… а потом оказалась в самолете, который нес ее в любимый город Петра.

12

Она тряхнула головой, в которой вдруг стало тесно от нахлынувших мыслей. Спросила:

– Я натворила что-то ужасное?

Он неопределенно пожал плечами:

– У тебя такой характер. Разве может кто-то винить? Ты дружишь с людьми, но не любишь их. Тебе нравится быть одинокой, но среди толпы.

– Так что же я сделала?

– Вырезала меня из своего прошлого, выставила на обмен на сайте. Убрала лишнее. Изменилась в последний раз и сбежала в Питер.

– Я не помню этого… – сказала Оксана, разглядывая лужу за окном. Та растекалась все больше. К утру, наверное, заполнит собой весь двор. – Как я могла вас вырезать? Я не умею.

– Мне понадобилось полгода, чтобы найти тебя и задать этот же вопрос.

– Как вы вообще тут оказались?

– Это все любовь, – он постучал согнутым пальцем по груди. – Я нашел сайт, в котором люди менялись. Скупил все твои воспоминания обо мне. Шесть аккуратно вырезанных кусочков. И вот я здесь.

Несколько долгих минут они смотрели друг на друга. У Оксаны разболелась голова, она достала сигареты и, открыв окно, закурила.

– Какая же я сука, – сказала она, заполняя легкие горьким дымом, а голову остатками воспоминаний.

– Я просто хотел тебя увидеть, – сказал он. – Без всякой надежды. Знаешь старую поговорку о том, что любовь и надежда несовместимы? Одно всегда уничтожит другое.

– Я не помню свою жизнь до Питера. Я отдала прошлое. Ты же понимаешь?

– Прекрасно понимаю. Но если захочешь измениться – шесть кусочков одной истории лежат у тебя дома. Этого достаточно, уверяю.

Он смотрел на нее с грустью из-под смешных очков. Человек, отдавший что-то невероятно важное за единственный шанс. Он еще не знал, что изрезанное и окровавленное сердце уже было скормлено теням за порогом старой Общаги.

– Я вспомнила про старый кухонный нож, – внезапно сказала Оксана.

Искры в ее голове высекли наконец крохотный огонек. И он осветил прошлое. Маленький, едва приметный участок. Оксана увидела молодого человека, который был без ума влюблен в нее. В том прошлом Оксана позвала его к себе – он побежал – о, как щенок – хотел обнять и прижать к себе. Но Оксана отстранилась, воткнула нож ему в грудь, принялась бить, рвать плоть, ломать ребра. Она нащупала и сжала пальцами влюбленное сердце, вырвала его и высоко подняла над головой, освещая себе путь из прошлого в настоящее. Как Данко из старой поэмы.

Оксана поняла – ей нужен был этот огонек, чтобы избавиться от проблемы. Поступок, о котором тоже надо было немедленно забыть.

Она пожала плечами, разглядывая мужчину, имя которого так и не смогла вспомнить.

– Я хочу домой. Устала. Давай проговорим позже, идет?

– Вызову такси, – он ушел в коридор, откуда позвонил. Вернулся со связкой ключей: – Это теперь твое. Можешь приходить сюда, когда захочешь. Я не настаиваю. Ничего страшного, если ты вообще сюда больше никогда не вернешься. Мне просто надо было, чтобы ты вспомнила и знала. В этом мире есть люди, которые могут быть тебе по-настоящему близкими.

– Я учту.

На такси Оксана доехала за двадцать минут, остановилась у пустыря и побрела через кусты в темноту. Через какое-то время показалась старая Общага. Голова кружилась от произошедшего.

В холле Общаги она долго стояла, погруженная в мысли. Подошел варан и потерся о ногу, будто хотел что-то сказать.

– Что мне делать? – спросила у него Оксана.

– Просто ответь на вопрос, хочешь ли ты остаться вечно в настоящем или так и будешь метаться между прошлым и будущим, не находя себя, без гармонии и удовлетворения.

Голос принадлежал какому-то человеку, стоящему у регистрационной стойки. Он выглядел молодо, моложе нее.

– Вы хозяин Общаги? – спросила Оксана.

– Нет. Всего лишь комендант. Но иногда даю полезные советы, – человек усмехнулся и подмигнул. – Вам повезло, я как раз проходил мимо за кофе. Надо бы купить новые зерна, а то эти горчат.

Точно, горчат. Она подумала о том, как потеряет все это: вкус кофе, запах сигаретного дыма, утреннее молчание по утрам, долгие взгляды на улицу, чтение. А главное, потеряет ощущение постоянного внутреннего комфорта.

Оксана погладила варана, затем поднялась на третий этаж, в комнату. Осмотрелась, вчитываясь в корешки книг. Каждая книга хранила внутри себя кусочки человеческих эмоций, судеб, несбывшихся надежд и ожиданий. Много чего хранилось здесь. Как будто Оксана собирала по лоскутам образы персонажей, сюжетные линии, интересные истории, финалы.

Так, в сущности, и было. Работодатели лепили из этого материала новые жизни и новые судьбы, расставляли фигурки по планете и смотрели, как они меняются, двигаются вперед, создают что-то новое. Глобальная стратегия для кого-то могущественного. А Оксана всего лишь наемный работник, один из многих, хоть и на повышении.

Она взяла с полки томик «Отверженных», внутри которого хранились свертки от незнакомца. Пять холодных и неприятных на ощупь. Неужели ее прошлое было таким же? Хочет ли она в него возвращаться? Хочет посмотреть?

Воспоминания вернулись. Каждый странный огонек, в котором она вырезала прошлое при помощи ножа. Вгрызалась в плоть, ломала кости, вырывала внутренности. Заворачивала в газеты. Заносила в каталог. Отдавала за бесценок на сайте. И вот – вернулись к ней же. Какая ирония!

Оксана опустилась на кровать и взяла один из свертков. Положила на колени и долго рассматривала. Потом взяла телефон и набрала единственный номер, который был в нем сохранен.

13

Она вышла из Общаги, снова вызвала такси и вернулась к дому, где жил человек из прошлого. Лужа во дворе залила весь асфальт. Оксана промочила ноги, но не обратила внимания. Окна на пять этажей вверх были темны.

Поднялась на второй этаж, подсветила себе телефоном, пока открывала дверь, и зашла в квартиру. Постояла несколько минут, привыкая к темноте.

Сразу за кухней была первая комната. Она заглянула в нее, обнаружила кровать у окна, подошла.

Мужчина спал на боку, отвернувшись к батарее. Он похрапывал. Хотелось стукнуть его в бок, чтобы затих. Несколько секунд Оксана разглядывала его лицо, такое странное без очков, незнакомое и чужое. Впрочем, в новой жизни оно всегда было таким.

Она вынула из сумочки нож, покрытый старыми засохшими пятнами крови, одной рукой зажала мужчине рот и несколько раз воткнула нож в обнаженное горло. Она мимолетно вспомнила вкус его поцелуя. Мужчина задергался и попытался встать. Пришлось навалиться всем телом и ударить еще несколько раз. Кровь брызгала сквозь пальцы.

Это был не сон. Но только так можно справиться с прошлым.

Он хрипел что-то, выплевывая темные сгустки. Потом улыбнулся и пробормотал внятно:

– А ведь оно того стоило…

14

Оксана умылась в ванной, разглядывая себя в зеркале. Свитер придется выбрасывать. Проверила на свету нож. Как это по-литературному – оставить кровь высыхать на лезвии.

Потом прошла на кухню и аккуратно свернула вязаный коврик. Штучная работа, пригодится. В конце концов, у нее тоже широкий подоконник.

На телефон пришло сообщение. Утилизаторы написали коротко: «Комната очищена».

Она вышла из дома, закурила на ходу и так и шла пешком под моросящим дождем, по узким улицам Питера, от фонаря к фонарю, мимо молчаливых старинных домов.

Завтра с утра она проснется в зоне комфорта и останется в ней навсегда. Меняются только слабые люди, которые не знают, чего хотят от жизни. А она знала. Всегда знала.

Когда-нибудь, через много лет, быть может, дождь сотрет ее, словно ластиком, превратив в еще одного человека, который остался в этом городе навсегда. Но хочется верить, что до этого момента Оксана будет счастлива. Постоянно.

Валерий Лисицкий

Творческая натура

Если бы не тяжелый приступ осенней меланхолии, навалившийся на Василису Кисунину посреди ночи, она бы, наверное, никогда не затеяла эту игру. Но черная хандра, которой она научилась в России, пришла незваной, легла на плечи и выдула из черепной коробки обычную лисью жизнерадостность.

Она пыталась развлечься, конечно же. Сперва размахивала зонтом-тростью над головой, воображая себя самураем, и кричала на японском о непобедимой силе духа, но добилась только того, что соседи снизу принялись колотить чем-то в потолок и орать нечеловеческими голосами. И это в месте, где она жила, – то есть там, где пространство вообще имеет мало значения, а законы физики пасуют перед желаниями жильцов! Помрачнев еще больше, Василиса побродила по коридорам, неистово распушая девять белоснежных хвостов, торчащих над потертыми красными шортами, но без зрителей быстро утомилась от этого занятия. Она спустилась даже на первый этаж и некоторое время поигралась с вараном, заставляя его видеть бегущих по стене ящерок и насекомых.

– Не мучайте животное, – в конце концов не выдержала привратница Кира, долго пытавшаяся не реагировать на выкрутасы беспокойного жильца.

Перед девушкой-лисой вахтерша почему-то всегда представала в образе карикатурной злой училки: волосы в пучок, строгий, но совершенно безвкусный костюм, очки в тяжелой оправе.

– Но мне скучно! – ответила Василиса без плаксивости, но достаточно жалобно. – У меня русская тоска!

Кира вздохнула:

– Ты родилась, когда Курилы еще были японскими. Это по хвостам видно.

– Я ассимилировалась, – буркнула лиса в ответ. – А хвосты считать – неприлично!

Не удержавшись, она шевельнула одним из девяти хвостов, сотворив из воздуха странного паучка, побежавшего по лестнице. Варан подозрительно покосился на непривычного вида добычу, но все же рванулся следом, неловко переставляя короткие лапы.

– Так! – Пучок у Киры на голове стал туже, голос выше, а линзы очков толще. – Чтобы ты знала, мы оставляем за собой право выселять жильцов. Оставь варана в покое и иди займись чем-нибудь, что соответствует количеству твоих хвостов! Хайку сочиняй, на самисэне играй…

Играть на самисэне, хотя он у нее и был, Василиса не стала. И за сочинение хайку не села. Лисье сердце требовало игры. Натура требовала творчества. Но и для того и для другого нужны были сюжеты.

– Меня разнежила праздная жизнь!.. – сообщила Василиса темной комнате, подсвеченной лишь сиянием монитора. Комната не ответила. Соседи тоже промолчали – на этот раз магия здания сработала как надо.

По-хорошему, ей следовало бы выйти из Общаги да шмыгнуть в темную подворотню. Неслышной тенью мчаться путями, известными лишь бродячим котам да бризу, выискивать кого-то особенного, кто привлечет к себе внимание. Кого-то, кто станет игрушкой в лапах девятихвостого демона… Ну или хотя бы запустить текстовый редактор и начать составлять слова в предложения.

Но вместо этого Василиса лишь уселась поглубже в кресле, подобрала под себя ноги и стала бездумно листать сайты. Проверила несколько лотов, за которые торговалась на книжных интернет-аукционах, пробежала взглядом заголовки новостей… Раннее утро она встретила в соцсети. Список виртуальных знакомых, в отличие от реальных, у лисицы был обширен. Люди самых разных возрастов и профессий, интересующиеся самыми разными вещами. Чуралась Кисунина только доморощенных экспертов в области геополитики да любителей участвовать в розыгрышах, остальных же без счета добавляла в друзья, коллекционируя суррогаты человеческих судеб. Тонкий палец с коротко подстриженным ногтем скользил вверх и вниз по колесику мышки. Свадьбы, похороны, юбилеи, хвастовство, хвастовство, хвастовство, репост красивого пейзажа… Со все возрастающей тоской она листала ниже и ниже, пока наконец не замерла, вперив взгляд в экран. Девять белоснежных хвостов задрожали.

– Так-та-а-ак… – протянула лисица.

Кто-то из бесчисленных знакомых выложил в сеть фотографию: селфи на фоне «Сапсана», стоящего на Ленинградском вокзале. Она глянула чуть вверх – Роман Рогожин. Кто это? Кажется, с ним она несколько раз болтала о литературе и букинистике, приводя его в щенячий восторг огромными познаниями в этой области. Перейдя в профиль парня, девушка-лиса посмотрела на другое фото: Роман держит в руках весьма потрепанного вида книгу. Для человека случайного – просто хлам. Для библиофила – невероятно редкое и ценное издание, которое даже просто вот так побаюкать, не через латексные перчатки, уже было за счастье. А Рома, судя по гордой улыбке, заполучил раритет в коллекцию. Василиса мимолетно позавидовала его добыче, но тут же и порадовалась за него. Увлеченные люди всегда были ей симпатичны.

Но вот с вокзальным селфи что-то было не так. Даже не с самой фотографией, а как бы это сказать…

Лиса кликнула по снимку, увеличивая его, наклонилась ближе к экрану. Шумно втянула носом воздух, словно хотела ощутить запах гудрона, раскаленного металла и сигаретного дыма, витающий на вокзалах. Нахмурилась. Затем вдохнула еще раз, прикрыв глаза, чтобы лучше различать запахи… и громко чихнула.

– Блин… – Она потерла ладонью нос.

Шестое чувство подсказывало ей, что с этим молодым человеком что-то было явно не в порядке. Какая-то тень, неуловимая для человеческого глаза, лежала на нем.

– Интересненько… – прошептала лисица, выпрямляясь в кресле. Сонливость и хандру как ветром сдуло.

Пальцы быстро забегали по клавиатуре. Насвистывая под нос несложный мотив, которым китайские дети издревле отгоняют злых духов, Кисунина быстро прошерстила сайт РЖД, сравнила время, в которое Рогожин загрузил фото, с расписанием «Сапсанов». По всему выходило, что в пути он пробудет еще не меньше двух часов. Вполне достаточно.

Лисица приподняла правую руку, изобразив рогатый жест «козу». Потом она медленно, словно боясь, что между пальцами проскочит искра, выпрямила и свела вместе большой, средний и безымянный. Искра не проскочила, но густая шерсть на хвостах встала дыбом.

– Кйон!.. – шепнула Василиса и «поцеловала» сложенной из пальцев мордочкой животного фотографию Романа.

* * *

Это, вопреки расхожему мнению, не имело ничего общего ни с полетом, ни с плаванием. Ни, коли уж на то пошло, с выходом в астрал или чем-то подобным. Про себя Кисунина звала странное междумирье, в котором оказалась, эфиром. Эфиром, открытым алхимиками и отвергаемым учеными, но последними же наполненным электрическими разрядами и радиоволнами. Пребывание в нем скорее походило на резкое падение в полынью. Нужно быстро двигаться и быстро соображать, а также иметь недюжинный опыт, чтобы делать что-то осмысленное.

Перед взглядом Василисы мелькнули яркие точки – люди. Среди них она безошибочно узнала Романа. Попыталась разглядеть то, что насторожило ее на фото, но не смогла. Нужно было больше времени. Нужно было сделать все в спокойной обстановке… она инстинктивно, как утопающий за брошенную веревку, схватилась за ближайшую к своей цели точку за миг до того, как эфир отверг осознанное существование, чуждое его природе.

Василиса всхрапнула, сделав резкий вдох, толком не закончив выдох, и брыкнула ногами, словно спасаясь от приснившегося падения. Зрение пришло через секунду, и она увидела Романа во плоти, прямо напротив. Буквально через крохотный столик, установленный между кресел поезда.

Ей не впервой было вселяться в людей. В давние времена она частенько веселилась, занимая тела важных дам или господ, и заставляя их вести себя образом странным даже для одержимых. Но то было давно, когда хвостов у нее было втрое меньше, нравы были проще, а мир куда шире, – Москву и Питер, к примеру, разделяли не часы, а дни. А ее саму тогда интересовали совсем другие расстояния…

– Вы в порядке?

Заданный участливым голосом вопрос прервал размышления Василисы. Она тряхнула головой – головой человека, в теле которого находилась, – и торопливо проговорила:

– Да, задремала просто… Задремал. Я задремал. Простите.

Она быстро посмотрела по сторонам. Вагон эконом-класса был полон, несмотря на раннее отправление поезда. В основном ехали командированные – а кому еще придет в голову мчаться в другой город среди недели? Люди дремали, повесив головы либо прислонившись к загнутым подголовникам. Похоже было, что бодрствовала только она, Роман да уткнувшаяся в электронную книгу благообразная старушка на другой стороне прохода. Что было, конечно, очень удобно.

Еще раз виновато улыбнувшись парню, лисица в теле незнакомого мужчины откинулась в кресле и сделала вид, что собирается вздремнуть. На самом же деле она из-под прикрытых век ощупывала его цепким взглядом. Что-то с ним было не так – она ощущала это всем своим естеством, но вот что?.. Василисе показалось на миг, что разгадка совсем рядом, но Роман вдруг быстро наклонился и протянул ей что-то:

– Это, кажется, вы уронили?

Лиса вздрогнула и торопливо моргнула несколько раз, возвращая контроль над чужим телом. Вести себя как нормальный человек оказалось куда сложнее, чем заставлять одержимого мчаться по ночным дорогам на всех четырех, выкрикивая похабные стишки…

– М? О, благодарю!

Она приняла из рук парня книгу. Недорогую, в мягкой обложке. «Темные аллеи» – значилось на ней. Бунин.

– Все лики любви… – непроизвольно протянула Кисунина и вздрогнула.

При слове «любовь» что-то в Романе изменилось. Так-так… Лиса снова смерила его внимательным взглядом, но не смогла ничего понять. Только интуиция подсказывала ей, в каком направлении двигаться.

– А вы по каким делам едете в Петербург? – попыталась завести светскую беседу демоница. – Простите уж за бестактность.

– Ну, я… – Рома слегка покраснел: – По личным.

Он замолчал, а лиса ощутила, как на загривке ее временного мужского тела встают дыбом волоски.

– О… – Она полуприкрыла глаза: – Прекрасная девушка ждет вас? Ваша избранница?

Парень смутился еще больше, а у него над головой появилось какое-то марево, дрожание воздуха, которое едва ли смог бы разглядеть кто-то из окружающих. Он мялся, явно разрываясь между желанием ответить и ощущением того, что нужно промолчать. А Василиса тем временем чувствовала, что законный обладатель тела начинает потихонечку приходить в себя и пытаться вернуть себе контроль над организмом.

– Так что же?! – выпалила она. – Ну?!

– Эм… – Рома глянул на нее слегка испуганно и торопливо ответил: – Да, девушка. Софа…

Бинго! Лисица чуть не расхохоталась. Софа, значит! Произнеся имя, парень пережил всплеск эмоций, и она смогла наконец все разглядеть. На макушке молодого человека красовалась отвратительная клякса. Черная слизь, маслянисто блестящая, беспрерывно подрагивающая, слегка пузырящаяся…

– Ясно, ясно… – сквозь зубы процедила лиса, глядя поверх головы своего собеседника.

От кляксы на голове Романа тянулась куда-то в сторону Питера такая же черная нить, временами истончающаяся, временами становящаяся чуть толще. Иногда она вздрагивала, словно по ней пропускали электрический разряд, и тогда дрянь на голове парня принималась пузыриться активнее. Визуализация была не самой приятной, но вполне очевидной: кто-то накачивал голову Ромки мыслями, которые ему не принадлежали. Становилось все интереснее.

Василиса, возможно, продолжила бы разговор с парнем, но предыдущий владелец тела уже в полную силу заявлял свои права. Еще немного – и он с воплем паники примется корчиться в кресле. Ну а раз людям в вагоне все равно пугаться… Уже чувствуя, как ее дух покидает тело случайной жертвы, она вложила в его сознание последний приказ, которого тот не смог бы ослушаться, и позволила себе вернуться в Общагу.

Ее слега качнуло, как и всегда после путешествий за границы физического тела, по спине пробежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей. Зато хвосты, до того момента больше похожие на метелки для пыли, пригладились и расслабленно повисли. Василиса с наслаждением потянулась, заново обживаясь в своем теле, родном и привычном.

– Неужто ведьма твоя Софа, Ромка? – прошептала она слегка удивленно, но с наслаждением. – А из этого может выйти рассказ!

Со славянскими ведьмами ей сталкиваться еще не доводилось. Ну, то есть как… В лифте Общаги да пару раз в кафе. А вот играть с ними – еще ни разу.

Посчитав разведку вполне удачной, лисица помчалась в душ. У нее как раз оставалось время, чтобы встретить поезд и сделать первый ход.

* * *

– Как я выгляжу?

Кисунина, не удержавшись, затормозила торопливый бег напротив Киры, снующей взад и вперед по своим делам, и легко крутанулась на месте. Юбка в пол из легкого материала, надетая под короткую курточку, взметнулась, на миг явив ярко-алые кончики белоснежных хвостов. Лиса думала, что ее проигнорируют, но привратница вдруг остановилась и придирчиво оглядела наряд.

– Шапки с ушами еще из моды не вышли разве? – поинтересовалась Кира, для разнообразия оставив образ строгой учительницы.

– Какой моды? – вздернула одну бровь Василиса и прянула мохнатыми треугольными ушами на макушке.

– Ясно, вопросов нет.

Кира, поджав губы, отвернулась к варану, видимо сочтя его более интересным собеседником, и лиса, радостно хихикая, скатилась вниз с короткой лестницы и выскочила на улицу. День обещал быть теплым. Светало, в воздухе ощущалась легкая морская солоноватость, принесенная сменившим направление бризом. Солнечные лучи дробились о лужи, разлетаясь в стороны сияющими брызгами света. Последние остатки накатившей ночью хандры растворились в птичьем пении. Насвистывая в такт трелям и слегка пританцовывая на ходу, демоница направилась прямиком к вокзалу, с презрением игнорируя метро, такси и автобусы.

Срезая дворами и переулками, она явилась на площадь Восстания как раз вовремя, чтобы несколько секунд полюбоваться обелиском и нырнуть в громоздкое здание, смешавшись с толпой встречающих, провожающих, уезжающих и прибывших. Навстречу ей попались две старушки интеллигентного вида, крепко прижимающиеся друг к другу и возбужденно перешептывающиеся. Причем одну из них она определенно видела в поезде. Лиса навострила уши.

– Не поверишь, сидел через проход от меня! Я читала, а он вдруг встал вот так вот резко, я аж вздрогнула. И снял штаны!

– Снял штаны?! – ахнула ее товарка.

– Да! Прямо вместе с трусами! И побежал с голым задом… куда-то, я не знаю…

Кисунина прикусила кулак, чтобы не расхохотаться. Мужчина, случайно подвернувшийся ей под руку, в точности выполнил инструкции. Она с удовольствием посмотрела бы и на самого невольного эксгибициониста, но того, видимо, уволокли куда-то стражи порядка сразу же с поезда. Зато Рому, сидевшего прямо напротив, люди в погонах задерживать не стали. Он, чуть бледный, шагал по гранитному полу вокзала, затравленно озираясь и не то ища кого-то глазами, не то проверяя, не окажется ли его голозадый попутчик где-нибудь поблизости.

Именно того-то Василиса и добивалась. Для трикстера нет ничего хуже людей, сосредоточенных на своих делах и мыслящих ясно. А вот такие, со слегка расшатанными нервами… Кисунина пропустила Рому мимо себя, резко развернулась и, словно танцуя, пристроилась прямо следом за ним.

Уже зная, что искать, Василиса легко различила кляксу черной маслянистой дряни у него на макушке. Ее даже почти удивило, что никто больше не видел этой жижи, прилепившейся к молодому человеку. Ниточка, тянущаяся куда-то вдаль, слегка пульсировала. По ней, словно по лениво сокращающейся кишке, ползли к голове ни о чем не подозревающего парня жирные сгустки. Мысли, чувства, желания… Скорее всего, все разом и вперемежку.

– Таким даже я в лучшие годы не занималась! – пробурчала Кисунина.

А Ромка тем временем, не оглядываясь, вышел из здания вокзала и направился в сторону Невского. Чем бы его ни накачивала ведьма, это явно нравилось парню – шаг его был легок, плечи расправлены, а набитый вещами рюкзак болтался у него на плече, задевая прохожих.

Пройдя несколько метров в сторону перехода, Рома остановился. Рюкзак он беспечно пристроил возле стены вокзала и полез в карман за мобильным телефоном. Василиса обошла его на несколько шагов и встала так, чтобы черная нить очутилась прямо у нее над головой. И в тот самый миг, когда молодой человек достал из кармана смартфон, лиса привстала на цыпочки, незаметно разжигая на кончиках пальцев голубоватый огонек…

Василиса и сама толком не знала, на что рассчитывала, когда дергала протянувшуюся между ведьмой и ее жертвой нить, как струну. Но черная маслянистая дрянь повела себя именно так, как должна была повести себя черная маслянистая дрянь. Она вспыхнула. Нить, так, впрочем, и не прервавшаяся, обгорела моментально, превратившись в прозрачную леску. Пламя разделилось на две половинки – и одна умчалась куда-то далеко, в логово ведьмы, зато вторая… вторая в секунду добралась до головы молодого человека. Полыхнуло так, что, умей люди разглядеть этот фейерверк, наверняка бы инстинктивно помчались звать на помощь бравых пожарных.

– Гори, ведьма, гори! – пробормотала лисица.

Мгновение Рома походил на гигантских размеров факел, но пламя быстро исчезло. И парень словно проснулся от глубокого сна. Василиса, старательно прикрыв лицо рукой и шапкой, жадно ловила отголоски его эмоций. Растерянность, страх… Что еще? Вдруг из глубин сознания всплыло сожаление, кольнуло воспоминание о недавней ссоре с кем-то. Молодой человек замер, беспомощно оглядываясь по сторонам. Он мог смутно припомнить, как и зачем ехал в город на Неве, но мысли ускользали, прятались, никак не желая формулироваться.

Нахмурившись, парень подхватил с земли рюкзак и тяжело побрел в сторону перехода через Лиговский проспект. Через каждые два шага он поглядывал на экран телефона, нажимал кнопки, прикасался к сканеру отпечатка… но вспышка потусторонней энергии спалила хрупкую электронику. Кисунина рассудила, что так даже лучше. А то его ненаглядная догадалась бы позвонить.

Держась на расстоянии, лиса последовала за своей новой игрушкой. Рома тем временем как раз доковылял до длинного перехода, постоял некоторое время, оглядываясь по сторонам, и шагнул вперед. Василиса потрусила следом, поглядывая на молодого человека. По тонкой нити уже скользили к нему маленькие черные капельки. Новые мечты, новые мысли, новые иллюзии… Засмотревшись на них, Кисунина не сразу заметила, что на переходе загорелся красный, а она едва успела преодолеть половину проспекта. Лисица прыгнула на островок безопасности и замерла, думая, что и молодой человек, не успевший завершить переход, отступит назад… но он продолжал тащиться вперед. Василиса тихо рыкнула.

Первым ее инстинктивным движением было дернуться следом за парнем, схватить его за плечо и рвануть назад. Но она сдержалась, понимая, что тогда ей неминуемо придется вступить с ним в беседу. А из-за поворота на Невский уже вылетел, почти не снижая скорости, серенький «опель». Водитель, опьяненный самоуверенностью «да я каждый день тут езжу и ниче», почти не смотрел на дорогу. Василиса ощутила всеми своими хвостами, что еще секунда – и автомобиль сметет Рому, размажет его по асфальту. Она закрыла глаза и сосредоточилась на происходящем в салоне машины. Вглядываться в образы времени не было, но основное лиса успела разглядеть. Водителя занимало радио, которое никак не желало переключаться на другую волну. Он жал и жал кнопку, тихонько матерясь сквозь зубы, а музыка все играла и играла… Времени на размышления у лисы не оставалось.

Наклонившись еще ближе к магнитоле, мужчина изрыгнул очередное проклятие и что есть сил ткнул в кнопку, слишком маленькую для его пальца. Музыка наконец прервалась… и радио вдруг странно исказилось, оплыло. Прорезь для дисков обернулась жадным ртом, который неожиданно вытянулся вперед и ухватил своего хозяина за палец. Тонко завизжав, водитель рванулся в сторону, инстинктивно выкручивая руль.

Серый седан занесло, машина пошла юзом, пролетела в считаных сантиметрах от отбойника и наконец замерла параллельно пешеходному переходу. Василиса выдохнула и стерла ладонью выступивший на лбу пот. Все вышло как нельзя лучше, но стоило ей представить, что машина могла пролететь дальше и вломиться в толпу пешеходов… хвостатая мысленно пообещала себе впредь быть осмотрительнее. Но хотя бы Рома, с которого слетела сомнамбулическая тупость, одним прыжком преодолел последний метр дороги и очутился на тротуаре, в безопасности. Лиса разжала сведенные судорогой пальцы, изображавшие мордочку животного, и торопливо пригладила юбку, которую взметнули вверх хвосты. К счастью, все смотрели на мечущийся по дороге автомобиль, а не на нее, иначе…

– Мама, у тети что, хвост?!

Ребенку, с его ростом, конечно, было видно хвосты, а не просто вздувшуюся шаром легкую материю. И уж какая там авария, если хвостами помахивает какая-то странная тетя, а не кошечка или собачка! Мать зашикала на своего отпрыска, но тот не унимался:

– Мама, ну мам! У тети правда хвост! Дли-и-инный такой!

– Это просто юбка! – отчеканила молодая мамаша, стоящая рядом с Василисой, и тут же повернулась к демонице: – Простите, пожалуйста! Юбку вашу колыхнуло, видимо, вот он и…

– Да ничего, ничего! – улыбнулась в ответ лиса. – Бывает.

Зажегся зеленый. Позади «опеля» уже собралась небольшая пробка. Василиса намеренно замешкалась на островке безопасности, пропустила ребенка и маму вперед. Малыш, разумеется, немедленно обернулся через плечо. Лисица тут же сверкнула янтарными глазами и демонстративно пошевелила мохнатыми ушами, став одним из самых ярких воспоминаний в жизни подрастающего человека.

– Мама, тетя ушами шевелит и глазами сверкает! Мама, тетя – лисичка! Лиса Патрикеевна!

Несчастная молодая мамочка нервно обернулась, но Василисы у нее за спиной уже не было. Она скользнула вперед, задев бедром машину, водитель которой кричал что-то зевакам, размахивал оттопыренным указательным пальцем и пытался выбраться на улицу, позабыв отстегнуть ремень. Вдалеке уже завывала сирена.

Но и сирена, и перекрывающий ее своими воплями ребенок Кисунину не интересовали. Ее интересовал Ромка, умчавшийся невесть куда.

* * *

Обнаружилась пропажа возле Аничкова моста – и как успел добежать?

Кисунина, стараясь быть как можно более неприметной, свернула влево, к станции экскурсионных корабликов, мерно качающихся на волнах, и встала, скрывшись за фонарным столбом, так, чтобы видеть Рому, а главное – слышать, о чем он беседует с девушкой в спасжилете поверх зеленой парки.

– Так вы не по делам у нас? – ухитрялась та тараторить, одновременно сжимая в зубах сигарету и чиркая колесиком зажигалки, никак не желающей загораться на ветру. – Может, тогда все же покатаетесь?

– Нет, я… я… – Рома замялся и продолжил осторожно, будто ступая по тонкому льду: – Я, эм… к девушке приехал?

Последняя фраза прозвучала вопросительно, выдавая Ромину неуверенность, и Василиса, привыкшая слушать импульсы больше, чем логику, осторожно вздыбила хвосты под юбкой, сложила пальцы мордочкой и шепнула на ухо получившейся зверушке:

– Василисе Кисуниной…

– К Василисе Кисуниной… – растерянным эхом повторил Рома.

Нашлепка у него на голове еще не успела напитаться ведьминой ложью, поэтому лиса могла свободно подсунуть парню свою. Чем она и занималась, осторожно, исподволь подкидывая ему зыбкие образы, среди которых он едва ли мог бы отличить собственные воспоминания от тех, которые пришли извне. Беседы о литературе и редких изданиях превратились в субстрат, из которого выросли поддельные воспоминания о долгих и очень личных переписках. Мельком виденные фото вдруг всплыли в памяти, окрашенные сладостью и восторгом влюбленности на расстоянии. Вспомнилась книга, мельком виденная в поезде, и демоница щедро приправила фантазию заимствованными трагическими образами.

Кисунина лепила иллюзию – поверхностную, но сделанную любовно и старательно. Такую, в которую Рома и сам бы с удовольствием поверил. Закончив плести кружево из нитей правды, полуправды и откровенной лжи, она разжала пальцы и прислушалась к разговору.

– У нее перед общагой еще такое дерево растет уродливое! – уже вполне уверенно вещал молодой человек, даже пальцами изображая переплетение ветвей.

На то, что было видно из Василисиного окна, походило мало, но он старался.

– Нет, ну, по дереву я вам точно не подскажу! – смеялась в ответ девушка. – А общаги у нас тут повсюду. Общаги, гостиницы, хостелы. Там, там, вон там что-то есть… еще от вузов есть. Она учится где-нибудь?

– Она уже умеет… – хихикнула Василиса.

– Она уже… – начал было Рома следом за ней, но прикусил язык и ответил: – Не знаю, если честно.

Девушка в спасжилете, еще раз рассмеявшись и потушив сигарету, пожелала Роме удачи и умчалась обратно к кассе, благо на горизонте появилась целая группа туристов из Китая, непременно желающих прокатиться по Неве и каналам. Пребывающая в благодушном настроении Василиса мысленно чуть подтолкнула их в сторону станции. В конце концов, разговор с девчонкой помог ей.

В ту же толпу азиатов она и спряталась, пропуская мимо себя Романа. Нить, тянущаяся к его макушке, равномерно пульсировала. Но лисья сеть, раскинутая Василисой, не рассыпалась – ведьма и не подозревала, что накачивает энергией чужие миражи. Кисуниной это было на руку – оставалось только идти следом за парнем по кривым улочкам и дворам, время от времени подбрасывая ему неясные силуэты, отдаленно похожие на очертания приметного дерева. Влюбленный парень, взяв пример с бунинских персонажей, не ищущих простых путей, неутомимо шагал вперед и вперед.

Питер в тот момент представлялся ему крохотным уютным городком, щедро напоенным солнечным светом. Тихим, почти провинциальным. В таком и правда ничего не стоило обойти все дворы подряд, разыскивая одну-единственную зыбкую примету. Непременно ее отыскать – и слиться в объятиях с милым созданием… Кисунина передернула плечами:

– Так, главное, самой не увлекаться.

Чтобы отвлечься, лисица принялась копаться в телефоне, вполглаза присматривая за парнем. Среди Роминых друзей обнаружилась одна-единственная София, внешне вполне годившаяся на роль ведьмы. Эдакая воннаби-вамп, без истинной кровожадности и холодности.

– Ну, в принципе…

Лиса вертела фотографию незнакомки так и эдак, представляя ту то на шабаше, то за гадальными картами, то у плиты, варящей мерзкое зелье в эмалированной кастрюле.

– В принципе похожа.

Проблема была только в том, что, несмотря на множество косвенных доказательств того, что эта мадам и Рома общались в сети много и плотно, Кисунина не чувствовала особенного колебания нервов, которое подсказало бы ей, что именно Софа околдовала парня. Лайки, репосты, комментарии… да и в эфире наверняка можно было разглядеть нечто связывающее эту парочку. Но все это чепуха. Невозможно никого приворожить лайками или проклясть в комментариях. Иначе человечество уже давно вымерло бы.

Да и с самим Ромкой нужно было что-то решать. Кружить за ним следом по глухим дворам становилось скучно, и даже его короткие, полные телячьей радости пробежки в погоне за очередным фантомным деревом радости уже не доставляли. Потому Василиса и стала все реже подкидывать парню миражи, увлекшись своими мыслями и смартфоном.

И очнулась, только когда глухая черная тоска в душе молодого человека стала очевидной даже редким прохожим, шарахающимся в сторону от угрюмца. Вечер вступал в свои права, ранние осенние сумерки кормили тени в углах. Ведьмовская нить неистово дергалась, накачивая и накачивая мысли парня энергией… Наконец, как на заказ, показался канал. Ромка сразу же свернул к нему, словно он и был целью путешествия.

Молодой человек подошел к тяжелым чугунным перилам, оперся на них локтями, свесив голову. Депрессивная картина заворожила Василису. С Ромки в тот момент можно было ваять статую «Усталый путник» или «Отчаяние». Красота! Несчастный наивный влюбленный, бесплодные поиски и – смерть… Она уже даже представляла, какими словами могла бы описать короткий полет в ледяную воду, завершая трогательный рассказ.

Лисица застыла через дорогу от Ромы, укрывшись в сгущающейся тени и наблюдая. Парень перегнулся дальше через перила… всмотрелся в ледяную рябь на воде. Ноги он поставил на гранитный парапетик прямо под перилами… склонился еще ниже…

И вдруг замер, словно опомнившись. Василиса ощутила разочарование, которого тут же устыдилась. В конце концов, Ромка же живой человек! Нельзя вот так жертвовать им, пусть даже ради искусства. Хотя…

Впрочем, долго размышлять об этом Василиса не стала. Были проблемы поважнее: ведьма, очевидно, сообразила, что что-то идет не по плану, и прекратила ритуал. Кисунина быстро схватила смартфон. Так и есть, недовамп-София была онлайн! Вот они, современные ведьмы: не успела закончить ритуал – и уже в соцсетях околачивается!

Демоница громко цокнула языком, заставив Ромку вздрогнуть и отступить на шаг от канала. Он слегка смущенно огляделся по сторонам, мазнул по Василисе равнодушным взглядом и, сгорбившись, пошел прочь. Насколько Кисунина могла чувствовать, в голове у него царил кавардак: мешались, переплетаясь и разваливаясь, образы и воспоминания. Мелькнуло что-то неясное о родителях, о любовном томлении…

– Вот и вся любовь… – вздохнула лиса, которой на миг даже захотелось, чтобы он ее узнал.

Вот это был бы номер!

* * *

Далеко Рома не ушел. Явно заблудившийся в бесконечных питерских арках и дворах-колодцах, он наугад доплелся до ближайшего кафе, работавшего круглосуточно, и сел за столик в самом темном углу. Лиса проскользнула внутрь после небольшой паузы, облюбовав место в противоположном конце заведения. Парень был подавлен, но сейчас в его настроении превалировала злость, а не тоска. Василиса с удовольствием отметила, что сплетенная ею сеть все еще держится, не позволяя парню вырваться из плена иллюзий. Он все еще был уверен, что по уши влюблен в нее, и искал способы выйти на связь. Что значит мастерство!

Сделав заказ, лисица вынула из кармана книгу, предусмотрительно захваченную из комнаты, и погрузилась в чтение, давая отдых как себе, так и своей жертве. Маленький томик в истрепанной картонной обложке, обычной для советских книг. Название также было набрано очень характерным для того времени вычурным шрифтом: «Химеры и „химеры“ города на Неве». Самым забавным в этой книге было то, что для случайного человека она не имела практически никакой ценности. В лучшем случае ее могли бы счесть дурной пародией на научпоп, посвященный городским легендам. Что же было самым удивительным, в этой книге, в отличие от множества других, нашлось место и для статейки об Общаге, в которой она жила. Имелась даже фотография – низкого качества, очень зернистая, но достаточно четкая, чтобы разглядеть дерево, подъезд и даже занавесочки в окне первого этажа. Даже адрес Общаги был указан и совпадал с настоящим. Неслышно посмеиваясь, хвостатая погрузилась в чтение заметки.

Когда ей принесли заказ, она непроизвольно взглянула на Рому, уже уплетающего заказанную порцию спагетти… и вздрогнула. Ведьма возобновила ритуал и теперь накачивала парня таким количеством энергии, что, казалось, с ее помощью вполне можно было бы зажечь сверхновую. Иллюзии, созданные ею в голове парня, обретали все большую силу. Выходит, колдунья так и не поняла, что больше не имеет власти над несчастным? Дилетантка…

Однако это было и опасно. Мираж персональный, созданный для одного, грозил стать достоянием общественности. Лично Кисунина такого еще не видела, но, будучи еще обладательницей единственного хвоста, слышала рассказы старых лисиц. И, насколько она могла судить, в лучшем случае ей грозила армия преданных поклонников. Худшие варианты хвостатая предпочла не представлять. Необходимо было срочно придумывать что-то более масштабное…

И ответ ей подсказал сам Рома. Пытаясь отвлечься от своих бед, он тупо пялился в страницу книги, которую даже не листал. Увидев фамилию на обложке, Василиса хмыкнула. Отлично. Шанс попробовать себя в жанровой литературе, почему нет? Хвосты задрожали под платьем, быстро преображая ее внешность. Едва дождавшись смены облика, лиса поднялась из-за стола и направилась к Роме. Чертыхнулась шепотом, вернулась к столу и захватила с него едва не забытую книгу. Хотела было сунуть ее в карман, но решила, что с «Химерами» в руках выглядит внушительнее, – очень уж удачно томик дополнял образ.

Парень не отрывался от чтения ровно до того момента, пока она не уселась за его столик, для верности припечатав книгой по столешнице. Вздрогнув, он поднял взгляд от страницы… и замер, не донеся вилку до рта. Ведь перед ним сидело чудовище. Василиса ощутила прилив радости. Она отлично понимала, как происходящее выглядит со стороны парня. Даже представляла, какими словами опишет это в своем будущем рассказе…

Судя по выражению лица, Рома даже удивился, отчего остальные посетители кафе не пялятся на присевшего за его столик верзилу. Покрытая струпьями, напоминающая змеиную чешую кожа. Мутные глазки, маленькие, но при этом невероятно выпученные. Волос на голове у непрошеного сотрапезника не наблюдалось, зато между пальцами имелись небольшие перепонки. При этом он горбился, словно пытаясь уложить нескладное тело так, чтобы оно влезло в обычную человеческую куртку.

– Чужак… – хрипнул «монстр».

Рома непроизвольно поглядел на текст, который старался осилить, потом опять на здоровяка. Потом снова на текст. Потом, предпочтя не сводить себя с ума еще больше, осторожно положил томик Лавкрафта рядом с брошенной Кисуниной книгой.

– М… – сипло отозвался Рома. – Да?

– Нет! – резко ответила, все больше входя в образ, Василиса и смерила парня презрительным взглядом.

– Что вы имеете…

Рома умолк и побледнел, будто конец фразы застрял у него в горле. День, и так полный странностей, заканчивался полным абсурдом. Парень явно не знал, что сказать, и лиса воспользовалась его замешательством, чтобы позволить в подробностях разглядеть созданную ею личину.

– Тут не место таким, как ты… – наконец выдохнула она. – Со всеми вашими оскорбительными книжечками, модными прическами, любовными муками… Мы живем иначе. У нас свои книги. У нас свои боги.

– Да я и не против… – промямлил Рома, но лиса снова его перебила:

– Тебе не рады тут. Не рады люди. Не рады деревья. Не радо наше море. Не рада твоя девушка. И не рад я. Ты понял?

Молодой человек окинул помещение беспомощным взглядом, безмолвно прося поддержки, но никто не среагировал. Да и на что реагировать? Для окружающих за его столиком сидела, тихо что-то нашептывая, миниатюрная девушка в странноватом наряде. Таких, как правило, не считают опасными.

– Иннсмут? – вещала тем временем лисица. – Ха! У нас в каждой подворотне свой Иннсмут! И ты…

Ее взгляд скользнул вверх, и демоница победно ухмыльнулась. Успела как раз вовремя! Для Ромы как раз началось самое страшное…

Парень разглядел то, чего не смог увидеть сразу. Официантки, приветливые милые девушки, на самом деле не были людьми. То есть были не совсем людьми. Лица, которые он сперва принял за вполне человеческие, оказались вдруг страшными мордами. Приметы вырождения, или что там отметило усевшегося за столик верзилу мерзкими мутациями, были не столь яркими, но… Но ошибиться было невозможно. Мутные глаза навыкате. Чересчур тонкие губы. Линия роста волос проходила у них неестественно высоко, открывая покрытые шелушащейся кожей лбы.

Пользуясь тем, что лиса отвлеклась, парень, не глядя, подхватил с пола раскрытый рюкзак, смахнул в него свою книгу вместе с «Химерами» и рванул к двери кафе.

– Отдай книгу, скотина! – взревела демоница, но Рома, естественно, возвращаться даже не думал.

Он мчался по улице, не чуя под собой ног. Город казался ему другим, не таким, каким он видел его днем. С моря несло тухлятиной, улочки искривились, арки домов обернулись страшными раззявленными пастями под многочисленными янтарно горящими глазами окон. Потому, когда из кафе вывалила толпа чудовищ, воющих и изрыгающих проклятия, он не стал слушать, а лишь ускорил бег, выжимая последнее из усталых мышц.

* * *

Василиса вышагивала по улице, засунув руки глубоко в карманы куртки. Ситуация вышла из-под контроля, это нужно было признать. Мало того что Рома теперь вспугнутым зайцем мечется по засыпающему Питеру, спасаясь от воображаемых чудищ, так еще и с книгой она ухитрилась опростоволоситься. Использовала такую ценность как аксессуар, балда… Но тем не менее она чувствовала странное удовлетворение от произошедшего. В хорошей игре должен быть элемент случайности, а что это, если не он? Но и случайности требовалось контролировать хотя бы частично.

В Общагу она вернулась около полуночи. Уселась за компьютер, открыла страницу Софии. Напечатала:

«Нам нужно встретиться. Сегодня. Сейчас».

Потом прошлась по комнате, потягиваясь и прихлебывая чай из пузатой кружки. Ведьма не торопилась отвечать, но Василиса не беспокоилась на этот счет. Она ответит. Обязательно ответит. И лиса оказалась права.

«Кто такая???»

Демоница ухмыльнулась.

«Это ты узнаешь позже. Нам нужно встретиться».

На этот раз ответ пришел куда быстрее:

«Зачем мне с тобой встречаться???»

И хвостатая напечатала так же быстро:

«Потому что ты хочешь знать, куда пропал Роман Рогожин».

Ответные сообщения посыпались одно за другим:

«Кто ты?!»

«Что ты знаешь?!»

«Где Рома?!»

Но их Кисунина уже не читала. Она просто скинула адрес и время и улеглась на диван поверх горы мятых вещей. В первую очередь она все же была существом из плоти и крови, а значит, могла уставать. Короткий сон помог взбодриться и привести мысли в порядок.

* * *

Ведьма явилась почти вовремя. Задержалась минуты на три-четыре, не больше. Как раз чтобы расплатиться с таксистом, привести нервы в порядок и поправить прическу перед входом в темный парк. Она оказалась в точности такой, какой Кисунина ее и представляла, глядя на фотографию в интернете, – высокой, нескладно-худой и явно представляющей себя куда более мрачной и значительной, чем была в реальности.

Но не внешность ведьмы заставляла настороженно вставать дыбом шерсть на лисьих хвостах. Василиса успела хорошо разглядеть женщину, пока та шагала по пустынной аллее, зябко ежась на промозглом ветру, но так и не различила ничего, что хотя бы отдаленно напоминало магию. Глянул бы случайный прохожий – и увидел бы точно ту же картину. А так не бывает. Когда дело касалось колдовства, порчи и проклятий, да и вообще всего потустороннего, самая знаменитая из цитат Ницше становилась как никогда актуальной.

А тут – совершенно «пустая» женщина. Ни в какие тайны не посвященная, в бездну не заглядывавшая, а если и заглядывавшая, то через чье-то плечо. Примерно как школьница, посидевшая на игральных картах и уверенная, что теперь они смогут предсказывать будущее.

Увидев Василису, София замерла в нерешительности, но злость на незнакомку все же толкнула ее вперед.

– Ну? – недружелюбно поинтересовалась недовамп. – Где Ромка?

В воздухе появился легкий гнилостный душок. Тишком расползся по аллеям, повис мокрыми тряпками на голых ветвях. Лиса втянула носом воздух и растерянно тряхнула головой. София все еще не выглядела опасной. Поэтому Василиса проигнорировала вопрос и проговорила в ответ:

– Так это ты, значит…

Демоница улыбнулась и покачала в воздухе пальцем, изображая что-то у себя на макушке. София не среагировала. Как будто образ черной кляксы был ей незнаком. Или она действительно не поняла, о чем речь. А запах меж тем становился только сильнее.

– Я спрашиваю, где Ромка, сволочь?! – повысила голос Софа.

Пронзительно звякнули нотки нервозности, граничащей с истерикой.

– Ромка, ах, Ромка… – мурлыкнула лисица, в одну секунду поняв все происходящее.

Она моментально утратила интерес к Софии. Чутье не обманывало: та и была обычной женщиной, без всяких способностей, талантов и предрасположенностей. Прянув ушами, Василиса с шумом втянула воздух, пытаясь определить источник мерзкого запаха, одновременно поворачиваясь вокруг себя на носках… как что-то с влажным шлепком ударило ее между лопаток. Лисица непроизвольно вскрикнула, подпрыгнув высоко в воздух и одновременно рванувшись в сторону. Ощущение было такое, будто ей в спину швырнули камень. Или даже не так. Не камень, а пригоршню какой-то жижи вроде болотной тины или отхаркнутой глубоко больным человеком мокроты. Лису передернуло от таких ассоциаций.

Кисунина на всякий случай прыгнула еще раз, изогнувшись в воздухе, как мышкующая лиса, и сорвала с себя куртку. Черная липкая дрянь медленно пропитывала ткань, заставляя ее съеживаться и распадаться.

– Гадость!.. – Лисица отбросила испорченную вещь в сторону.

Хмурясь, она вернулась на парковую дорожку и встала, повернувшись лицом к густым кустам. Ветви переплетались, создавая непроницаемую для глаз тень. Лиса уперлась кулаками в бедра и выкрикнула:

– Ты что творишь?! Вещь мне попортила!

Кусты затряслись, словно в них ворочался огромный зверь. Кисунина прищурилась, внутренне радуясь тому, что широкая юбка скрывает не только хвосты, но и напряженные мышцы ног, готовых стремительно толкнуть тело в сторону. Ветви закачались сильнее… и на дорожку вышла, переваливаясь с боку на бок, старуха.

То есть в человеческом мире она выглядела обычной старухой: толстой, неухоженной, замотанной в какие-то грязные лохмотья. На часть ее внешности, скрытую от глаз простых смертных, лисица предпочла не смотреть. За границей человеческого восприятия старуха напоминала жирную жабу, истекающую черной слизью, буквально потеющую ею. Вся ее одежда была как броня, пропитана маслянистой жижей, а из-под намотанной на шею и голову шали сверкали неживым равнодушным светом маленькие поросячьи глазки.

– Ты как со старшими разговариваешь? – проскрипела толстуха, тяжело, с хрипами, дыша. – Ты что себе позволяешь, а?

И, не дожидаясь ответа, она зачерпнула из воздуха что-то невидимое, картинно харкнула себе в ладонь и сжала пальцы. Получившееся нечто бабка швырнула Василисе в лицо, не забыв пробормотать заветное слово. Лисица вздрогнула от отвращения, но все же успела скользнуть в сторону, уклоняясь от нового сгустка черной гадости. Старуха нахмурилась.

– Нешто видит, нешто видит… – запричитала она, странно водя перед собой руками.

И в тот же миг не выдержала София, о которой все позабыли. Прижав одну руку к груди, она вытянула вторую и завизжала, тыкая пальцем в Василису:

– Вот она, вот она! Гадина! Увела у меня Ромочку!

Хвостатая поморщилась. Она не ожидала, что встреча с ведьмой пройдет мирно, но и не думала, что разговор превратится в мерзкую бабскую склоку из тех, что легко увидеть, включив популярное ток-шоу. Добавила масла в огонь и бабка, толком не разобравшаяся, кто же перед ней, но решившая идти напролом.

– Тебе не говорили, стерва, что нельзя с чужими вещами играться?! – трубно завопила она.

Ее голос, усиленный ненавистью, расползся волнами в воздухе, опутал Кисунину, лег ей на плечи в волосы дурнопахнущим налетом. Привыкшая полагаться на свою нечеловеческую природу лисица сообразила – запоздало, но ясно, – что ее вообще-то убивают. Те, кто стоял перед ней, не были городскими ведьмочками, будто сошедшими со страниц милых подростковых книг. Это были самые настоящие ведьмы – былинные, жуткие, дикие. Из тех, дома которых предпочитали обходить стороной, даже если была необходимость в помощи. По крайней мере одна из женщин была таковой.

Василиса встряхнулась всем телом. Ошметки проклятия полетели в стороны, падая на землю и пузырясь. На миг Василисе стало любопытно, как же видит свою магию сама старуха. Ну уж всяко не как весенние цветы…

– Тварь, стерва, мразь, змея! – изрыгнула поток брани бабка, для верности присовокупив к этим словам еще несколько ругательств, которые заставили бы покраснеть даже невозмутимого варана из Общаги.

И каждое слово, напитанное злой силой, превратилось в черный поток, хлещущий из ее рта на землю.

– Грубо! – рявкнула Кисунина. – Грубо!

Отскочив в сторону, лиса состроила из пальцев «козу» и ткнула острой мордочкой в сторону противницы:

– Кйон!

Черная жижа вспыхнула голубоватым пламенем, мгновенно прогорела и разлетелась на холодном осеннем ветру легким пеплом. Не осталось даже следов пламени на сетчатке. Бабка покачнулась, но устояла. Только сверкающие глазки запали глубже да жижа на одежде потекла активнее, скапливаясь в складках ткани.

Старуха запричитала, мелко и плаксиво, как несправедливо обиженный человек. Василиса развела в стороны руки, уже готовясь разжечь пламя на ладонях… и тут же полетела кувырком на землю. Софа, которую лисица беспечно оставила за спиной, налетела на нее, визжа и царапаясь. Много лет назад, когда существование лис-оборотней было для людей не мифом, а повседневной действительностью, Кисунина ни за что не допустила бы такой оплошности. Но благополучная современность, в которой матери проще поверить в глупость своего чада, чем в хвосты у незнакомой женщины, разнежила ее, лишив чутья и притупив инстинкты.

Темноволосая и нескладная София сумела устроиться верхом на Василисе, крепко вцепившись руками ей в запястья, и победно ухмыльнулась. Тут же подскочила к борющимся и ведьма. Закудахтала, суетливо переваливаясь с ноги на ногу:

– Вот молодец, внученька, спасла бабушку! Держи ее крепче!

– Тварь, захотела Ромкины книжечки прибрать! А-а-ах ты… Мои они! И Ромка мой! – вторила ей Софа и тут же приказывала: – А ну устрой ей! Вдвое заплачу!

– Сейчас я ей… я ей…

Толстуха вытянула вперед руку. Кисунина, лежа на земле, могла видеть только тыльную сторону ладони, зависшую прямо у нее над головой, и скрюченные пальцы, шевелящиеся, словно лапки паука. Что-то черное, но на этот раз отдающее зеленью, вскипело у ведьмы на ладони. Лисица ощутила тоску, с которой не шла ни в какое сравнение хандра, заставившая ее ввязаться в это приключение. Тоска глубокая, истошная, пробирающая до самой глубины души, такая, что сердце в груди замедлилось, потому что не было у него больше смысла биться… Пузырящаяся жижа пролилась у колдуньи между пальцев и полетела вниз, оставляя за собой едва различимый дымный след. Василиса в последний миг убедила свое тело дернуться в сторону, уворачиваясь от липкой гадости. Дрянь упала на землю с сочным хлопком, зашипела. И тогда Василиса ощутила где-то глубоко в душе то, что позволило ей прожить куда дольше, чем мог бы вообразить человек. Лихая, азартная лисья злость всколыхнулась в груди пылающей волной, пустила сердце галопом и смыла без следа насланную убийственную тоску.

– Непобедимая сила духа! – рыкнула она на японском, вызывая у парочки растерянность незнакомыми сочетаниями звуков.

А сразу же следом пришла иллюзия… в которой, быть может, правды было больше, чем лжи. София, все еще оглушенная громким криком, обнаружила, что сидит верхом на существе, которое не приснилось бы ей в самом страшном сне. Громадные глаза белоснежного зверя, в которого моментально обратилась девушка, янтарно блестели, отражая свет фонарей. По оскаленным клыкам, пузырясь, текла слюна. Тварь рычала, глядя женщине прямо в глаза, и в этом рыке слышалось обещание смерти. Страшной, мучительной. Немилосердно долгой смерти.

Софа моргнула, словно надеясь, что видение рассыплется само собой, и отпрыгнула в сторону с громким визгом. Споткнувшись о свои ноги, она шлепнулась на задницу и отползла на несколько шагов, зажимая рот ладонями. Василиса вскочила одним ловким движением, будто разжалась стальная пружина. Звериная личина тут же рассыпалась в пыль, возвращая лисе человеческий облик.

Ведьма уже стояла чуть в отдалении, глядя на девушку прищуренными глазками. В ее взгляде еще не было страха – только тупое непонимание и шок от быстрой метаморфозы. Она снова водила перед собой ладонью, как мим, ощупывающий невидимую преграду.

– Ты кто?.. – спросила она уже без прежней угрозы в голосе. – Кто ты?..

– А вот это… – Лисица хохотнула. – Очень правильный вопрос!

Она начала с малого. Стащила с головы шапку, оставив на месте уши. Толстуха отпрянула назад и скривила лицо, но не успела ничего сказать. Лиса позволила хвостам распахнуться огромным опахалом, не обращая внимания на то, как они задрали юбку.

– Кто я?! – рыкнула Кисунина, и глаза ее вспыхнули тусклым желтым светом.

Ведьма и ее компаньонка быстро переглянулись. Роли уже поменялись, да только они этого еще не поняли.

– Я – хули-цзин, великая соблазнительница!

София заворчала что-то возмущенно, но быстро умолкла под испепеляющим взглядом демоницы. Ведьма, начавшая смутно догадываться, что столкнулась с чем-то превышающим ее понимание, попыталась отступить обратно в кусты, но ноги ее больше не слушались. Поле боя стало полем игровым – и толстуха была не тем, кто двигает по нему фигуры.

– Я – кумихо, первородное Зло!

Кисунина развела руки в стороны, и на ее ладонях забилось голубоватое пламя. Бледные отсветы призрачного огня упали девушке-лисе на лицо, превращая его в белую маску зверя с черно-синими узорами.

Старуха решилась на последний отчаянный шаг. Бормоча заклинание, она поводила по своей груди ладонью, собирая с одежды черную жижу, и попыталась кинуть слизью в Василису, но не смогла – маслянисто блестящий комок намертво прилип к коже. Ведьма завыла.

– Я – кицунэ, посланница Инари-сама!

По хвостам пробежали искры. Пространство вокруг исказилось. Разом лопнули все фонари, погружая парк в непроглядную тьму. Взвыл иерихонской трубой ветер, обрушился ледяными плетьми на ведьму и Софию. Деревья пустились в пляс. На шершавых стволах проступили суровые лики, неодобрительно глядящие на колдунью.

– Я – Тевмесская лисица, разорительница Фив!

Василиса свела ладони вместе. Голубые огни столкнулись, рассыпав снопы искр. Длинные языки пламени рванулись в разные стороны, чтобы спрятаться между деревьями и превратиться в бледно сияющие блуждающие огни. Безлюдный парк окончательно превратился в место, не принадлежащее человеческому миру.

– Я грызла кости на глазах у Суибна Безумного!

Кисунина преодолела расстояние, отделявшее ее от старухи, кажется, одним неимоверно быстрым шагом – глаз не смог бы уследить за ее движениями. Ведьма, совсем недавно воплощавшая собой грозную, опасную и древнюю силу, стала вдруг маленькой и жалкой. Комок старых дурнопахнущих тряпок, а не человек. Но Василису было не провести. Демоница наклонилась, чтобы ее глаза оказались аккурат напротив глаз ведьмы, и произнесла уже совсем другим голосом, тихо и почти интимно:

– Я – Лиса Патрикеевна!

Сложенные мордочкой пальцы коснулись старухиного лба легко, будто поцеловали. Единственная крохотная искорка проскочила между ними и кожей бабки – и взвилось бешено ревущее пламя, превращая колдунью в живой факел. Дрянь, в которую ведьма завернулась, словно в кокон, сгорала. Огонь пылал и у нее внутри, красные языки вырывались изо рта, ноздрей и глаз. Горело само ее естество – и этого, в отличие от пылающей одежды, не могла различить голосящая рядом София.

Вскоре все стихло. Опало пламя, оставляя после себя лишь слабый запах озона, дыма и гнили. Спрятались под легкую ткань белоснежные хвосты Василисы. Прекратили потустороннюю пляску между деревьями блуждающие огни, да и сами деревья стали обычными, готовящимися к долгой зимней спячке растениями.

Лишившаяся наросшей за годы брони ведьма лежала на боку, скорчившись и обхватив руками плечи. Совершенно не опасная. Не грозная. Не несущая в себе древней злой мудрости. Просто старуха, беспомощная и хрупкая, как и любое человеческое существо. София подскочила к ней, упала на колени, запоздало прикрыла своим телом.

– Не убивай! – взвыла она. – Пощади! Чудовище!

Покачав головой, Василиса подняла с земли шапку, нацепила на голову. Куртку, так и валявшуюся на газоне, только брезгливо пошевелила носком ботинка.

– Я еще и чудовище… – вздохнула лисица и бросила самую страшную угрозу: – А в рассказ я вас не включу!

Василиса пошла, неторопливо ступая, к выходу из парка. Фонари у нее за спиной горели ровно и ярко, заставляя радостно искриться первые в этом году ранние снежинки.

* * *

Рома заявился уже после рассвета. Василиса сидела, сосредоточенно стуча пальцами по клавиатуре, но при его появлении подняла голову и выглянула в окно. Парень стоял возле такси, то заглядывая в небольшую книгу, хорошо знакомую лисе, то спрашивая о чем-то водителя. Таксист, пожилой мужчина южных кровей, сперва отвечал, недоуменно глядя на пассажира, потом нетерпеливо махнул рукой и уехал.

Парень, для которого последние сутки выдались не самыми простыми в жизни, остался наедине со странным пустырем, который пустырем вовсе не являлся, и книгой. Еще раз бросив взгляд на невысокое здание перед собой, он снова прочел статью. Потом покачал головой. Василиса уже подумала было, что он не примет правила игры, но парень нашел в себе силы пойти навстречу собственному страху. Точнее, повернуться к нему спиной. По-честному, без подглядывания.

Шаг, другой, третий… Кисунина, заранее попросившая Киру пропустить парня, если он возникнет на пороге, вернулась к тексту. Несколько минут спустя грохнул лифт. Через приоткрытую дверь до лисы донесся, заставив ее улыбнуться, голос привратницы:

– Учтите, я вас пропустила только потому, что понимаю, в каком вы положении! И еще не забывайте, молодой человек, что безопасность жильцов – наш первоочередной интерес. Так что не глупите. Я знаю, – добавила она тише, – что Василиса, она… но вы все равно не глупите!

Лифт громыхнул еще раз. Легонько скрипнув, отворилась дверь.

Василису парень узнал сразу. Ему не требовалось долго смотреть на нее, чтобы понять – это она. Сидит, по-турецки подобрав под себя ноги, перед ноутбуком. В комнате уютный девчоночий бардак, на ней вполне подходящий к бардаку наряд: растянутая футболка и красные шорты, вылинявшие до розового цвета. Сидит, стуча пальцами по клавишам. Помахивает хвостом. Хвостами. Девятью белыми лисьими хвостами, торчащими из-под футболки. Белыми, но с красными кончиками, хотя должно быть наоборот.

Ромкины колени подогнулись, и он едва не упал на пушистый ковер, устилающий пол. Удержался только потому, что успел схватиться за дверной косяк, уронив при этом «Химер». Томик упал на пол с глухим стуком, раскрылся на заметке про Дом с чудовищами, превратившийся в Общагу.

– Осторожнее с книгой, – не отрываясь от клавиатуры, произнесла демоница. – Это, между прочим, раритет.

– Угу…

Ромка тряхнул головой, возвращая себе подобие ясности мысли. Девчонка с лисьими хвостами. Такие дела. С трудом перебирая непослушными ногами, он подошел к столу, держась как можно дальше от хвостов, странным пучком торчащих позади дешевого компьютерного кресла. Пробежался взглядом по строчкам на экране.

– Ухватил за горло? Изо всех сил сжал? – выдавил он из себя. – Ты что пишешь-то? Никто тебя за горло не хватает!

– Ну это так, для красного словца… – Кисунина захлопнула крышку ноутбука и повернулась к Ромке лицом, крутанувшись на кресле: – И вообще, хоть бы извинился! Спер у меня дорогущую книгу, а еще меня заставили за тебя в кафе платить!

Она легко вскочила на ноги, в два шага пересекла комнату и плюхнулась на кровать, сбросив на пол скомканную одежду.

– Я извинился? Книгу у тебя спер?

Рома хотел было присесть в освободившееся кресло, но его взгляд упал на длинный белый волос, прилипший к обивке, и он остался стоять. А лисица продолжала болтать как ни в чем не бывало:

– А у кого еще-то? Я, между прочим, натура творческая и интеллигентная, пишу рассказы, люблю литературу! Про тебя вот тоже кое-что уже набросала…

Она говорила и говорила, говорила и говорила… А Рома, не отрываясь, смотрел на полку над столом. Обычная книжная полка человека, интересующегося всем сразу и ничем в частности. «Темные аллеи» Бунина и «Тени над Иннсмутом» Лавкрафта на языке оригинала сразу же бросились ему в глаза. А еще был целый калейдоскоп самых разных изданий: от сопливых любовных романов до внушительно выглядящих фолиантов в кожаных переплетах. Детективы, фантастика, мистика… И тут же – алхимия, средневековые трактаты, религиозная литература.

– Не понял! – повысив голос, прервал словесный поток Василисы парень. – Не понял. Чего это ты набросала?

– Ну, я же говорю. Про тебя рассказ. Набросала. Сперва было про любовь, но вышло как-то… скучновато. Да и топиться ты не захотел. Потом Лавкрафта у тебя в руках заметила и подумала: вот оно! Ну и…

– А мужик? Мужик страшный? Это что, ты была?!

Лиса посмотрела на Рому удивленно. Даже на ее хвостах шерсть встала дыбом.

– Ты головой не бился, пока ночью бегал? Я же сказала, книгу у меня отобрал. Значит, кто перед тобой был?

Ромка, окончательно потерявший связь с реальностью, положил руки на голову, будто хотел удержать ее на месте. Он попытался сделать шаг в сторону кровати, неосознанно намереваясь схватить Василису за глотку, как она сама и описала, но его качнуло, и он рухнул-таки в кресло.

– То есть… как?! Вот это что я чуть не утопился вчера? Это ты устроила? Ты придумала?

– Ну… – Лиса смутилась, хвосты качнулись. – На самом деле нет. Начала это не совсем я. Да и потом, по-настоящему сочинять я ничего не умею – только смотреть и описывать. Наводить морок, наблюдать, додумывать…

– Морок?

– Ну, иллюзию! Вот, к примеру…

– Погоди! Погоди… Меня там эти твари по дворам гоняли… Я в подвале спал… Да мне чуть ребра не сломали в конце концов! А в подвале знаешь как холодно было?! Снег шел ночью, если ты не в курсе!

Василиса наблюдала, как рассыпается в прах ее мастерски слепленный обман. Как воспоминания – настоящие воспоминания! – наваливаются Роме на плечи, прижимая его к дешевому креслу. Как с лица у него сходит краска.

– Про снег я в курсе, – негромко произнесла она, но больше для самой себя, чем для парня.

– Да что там… Софа! Я же к Софе ехал! С родителями вон поругался перед отъездом! Потому и в реку не сиганул: как, думаю, поругавшись-то, умирать… Или как это получается? Ты снова, да?

Он остановился, тяжело дыша, и повернулся к собеседнице, с лица которой так и не сошло выражение крайнего энтузиазма и гордости.

– Ты же все разрушила, демон!

– Ой, да брось… Что «все»? Все живы, все здоровы. Отняла одну иллюзию, зато дала две другие, ну? Да какие! Тут и любовь тебе, и чудовища, и… да все что хочешь!

Рома выл. Он кричал, дергая себя за волосы и раскачиваясь взад и вперед, как сумасшедший, впавший в глубокую кататонию.

– Какую иллюзию, дура?! Это же правда была, а не иллюзия!

Василиса хитро ухмыльнулась:

– Я только иллюзии разрушать умею.

Но в тот момент Ромка не понял намека. Расходясь все сильнее, он орал так, что в обычной общаге соседи девушки уже наверняка вызвали бы полицию.

– Но за что?! За что-о-о?! Мы ведь даже незнакомы с тобой!

На лице лисьехвостой появилось беспокойство. Подавшись вперед, она попыталась рукой тронуть парня за локоть, но он успел отпрыгнуть.

– Как это незнакомы? Мы же с тобой очень даже знакомы… Ну, про любовь я выдумала, но в целом…

– Да о чем ты?! – провыл Рома.

– А ты не помнишь? – Василиса растерялась. – Мы же с тобой с год назад переписывались. Про литературу, про букинистику… Кстати! У меня новые книги появились, хочешь покажу?

– Чего?

– Книги! Новые! Показать те…

– Да какие книги… Господи… Почему я-то?..

– А что мне, незнакомых людей выбирать для рассказа? И по какому принципу прикажешь это делать?

Рома жалко всхлипнул и прошептал так тихо, что едва расслышал сам себя:

– Зачем же ты все это?..

Василиса пожала плечами:

– Натура творческая.

Рома замер. Абсурд ситуации достиг своего предела. Подняв на девушку покрасневшие глаза, он выдохнул:

– Слушай, ты…

Что еще сказать демонице, разрушившей его жизнь, он не придумал.

* * *

Сидеть на мокрых ступеньках было холодно, но Ромка не уходил. И когда скрипнула, открываясь, дверь, даже не оглянулся. Из этого старого здания могло выйти что угодно, но ему было уже плевать. Хоть черт рогатый, хоть девка хвостатая… Шурша хвостами, легкая на помине лиса уселась рядом с ним, поджав ноги, и положила подбородок на колени:

– Чего сидишь?

Парень покачал головой, потом протянул задумчиво:

– Вот ты мне скажи, я же тебя ненавидеть должен? А чувство такое, будто ты меня спасла…

Василиса усмехнулась:

– Это защитная реакция. Пройдет скоро, поненавидишь всласть.

– Да? – Рома побарабанил пальцами по ступенькам крыльца. – Ну, может. А я про Софу вот думал… Так с ней странно вышло. Она же первой мне написала. Неграмотная – жуть! Какие-то глупости про книги спрашивала. Как про колбасу, я не знаю: «Почем брал?» Я решил – ну дура дурой. И тут вдруг – раз! – я еду в Питер. И у нас с ней любовь. Я даже не понял, как это вышло. А потом случилось… ну, ты случилась. И все. Теперь вообще не понятно ни черта.

Лиса коротко хмыкнула:

– Езжай с родными мирись. Не поминай лихом, все такое.

– Ага… – Молодой человек помолчал еще, задумчиво разглядывая уродливое дерево во дворе Общаги: – По-моему, ты чего-то недоговариваешь.

– Это тебе кажется. Я – страшный демон, который сломал тебе жизнь. Все. Иди уже. Еще успеешь на вечерний поезд.

Рома вздохнул, словно хотел сказать еще что-то, но передумал. Вместо этого он махнул рукой, поднялся и пошел прочь от Общаги. Парень ни разу не обернулся. Наверное, потому, что боялся увидеть на месте неприметного грязного здания пустырь. А может, был слишком занят, распутывая теснящиеся в голове воспоминания, старательно отделяя настоящие от поддельных.

Василиса дождалась, пока он скроется за углом, встала и с удовольствием потянулась, распушив хвосты. Новый день уже вступил в свои права, от хандры и скуки не осталось и следа. Лисья душа требовала игры. Натура требовала творчества…

Августа Титова

Левиафан и соседи

У дурака был большой живот, женская сумка в сверкающих стекляшках и слишком теплая куртка. Из его пасти разило – хоть святых выноси. Над верхней губой топорщились жидкие светлые усики. Он брел вдоль рядов с продуктами эконом-класса, трогал товары пальцами и гуняво ругался, все больше распаляясь. Редкие посетители косились на него с отвращением, а Боря не косился – может, потому дурак его и выбрал.

– Здесь мандой воняет! – выкрикнул он Боре в ухо, обдав того густым смрадом.

– П-потому что т-ты з-зашел.

Боря повернул к нему голову, и дурак вдруг побледнел, отшатнулся, бросился на улицу, изрыгая проклятия.

Боря двинулся к кассе. «Лейз» с крабом, «Принглс» с луком, «Кириешки» со стейком, «Читоз», луковые кольца, рисовые хлебцы с томатом по акции, арахис, фисташки, кальмары, начосы с нежнейшим сыром, три «Балтики», пакет. Кассирша глянула на него с жалостью, и он добавил в набор «Твикс».

За порогом магазина ждала засада. Стеклянная бутылка сверкнула в оранжевом свете фонаря и обрушилась Боре на голову. Пакет со снеками упал в грязь. Посыпались осколки. В глазах потемнело. Дурак протаранил Борю брюхом, как борец сумо, и тот медленно осел в лужу.

– Прочь от меня, отродье! Левиафан! – заорал дурак и неуклюже бросился бежать, шаркая стоптанными ботинками, придерживая штаны и задыхаясь от собственной вони.

К Боре поспешил кто-то из прохожих. Макушка намокла, но не от крови. Что-то плескалось в той бутылке.

– Йуй, с-сука… с-сожру! – крикнул Боря ему вслед.

Собственный голос отозвался звенящей болью в затылке.

Прохожий хвалил крепость его черепа, помогая встать и засунуть начосы обратно в пакет.

– Я б-боксер, – сказал Боря.

Прохожий заике не поверил и немного испугался.

– Я з-заикался и д-до удара по б-башке, – успокоил его Боря.

Потом они оба замерли, уставившись на взмыленную старую азиатку в костюме белки из «Ледникового периода». Та неторопливо прошла мимо, неся в руке свою «голову». Она была бледна, курила на ходу, ее волосы прилипли ко лбу, а черный макияж вокруг глаз растекся от пота или от слез. На них она даже не взглянула, и Боря подумал, что прохожий ее, наверно, вовсе не видит. Потом он сделал неуверенный шаг. Боль угасала. Боря хотел домой, а жил он в той стороне, куда убежал дурак, где скрылась белка, где скрываются и не такие твари. Далеко.

– Н-найду и ж-жопу откушу, – сердито бормотал Боря, потирая затылок. – Д-дурака к-кусок откушу.

После дождя стало тепло и душно. В лужах уже плавали первые желтые листья. Последнее время Боря часто ходил здесь по маршруту от городского офиса завода по переработке бытовых отходов до Общаги, иногда затаривался в этом магазине, но дурака встретил впервые. Психи просто бредят или правда видят то, чего не видят другие? Левиафан – это, конечно, чересчур, но все же.

– Сентябрь не просыхает, и я не буду! – хрипло каркнули неподалеку.

Выпивший мужик поцарапал машину. Теперь он ругался по телефону с женой и все время нагибался к царапине в надежде, что та исчезнет.

А так улица была пуста. Боря открыл банку пива, вылил содержимое себе в рот, следом запихнул жестянку, прожевал с хрустом и закусил нераскрытой пачкой сухарей.

Затем он свернул во дворы и вскоре очутился в темном месте, таком темном, что даже ночное небо отсюда казалось не черным, а серым. Тени облаков ползли над изломанным контуром крыш. Четырехэтажная развалюха после пожара превратилась в исписанную граффити заброшку с закопченными стенами, мертвую, беззвучную и пустую. Втиснута между двумя домами, вроде бы жилыми, но Боря ни разу не видел в их окнах движения или света. В самом мрачном углу притаился синий мусорный контейнер. Идеальное местечко без людей, без фонарей и без камер.

Боря подошел к контейнеру, положил руки на край и выпустил когти. Спина изогнулась, шея и голени удлинились, колени, хрустнув, выгнулись назад. Из ботинок показались крупные копыта. Штаны из Финки тихонько трещали на нем, распираемые чудовищными ногами, но держались. Попружинил, разминая затекшие суставы. Принюхался. Вместо бледного лица зияла зубастая пасть и отсвечивали желтым две узкие щелки глаз. Черным питоном из пасти выполз мясистый язык с присосками снизу. Он извивался, обследуя мусорные пакеты, затем подцепил один, стремительно отправил в пасть и затолкал в глотку. Тухлые банановые шкурки, картонные коробки, полиэтилен, что-то твердое и холодное. Обрезки прогорклого сала. Боря часто думал, что мог бы достигнуть большего в жизни, если бы не постоянная нужда набивать Утробу. И все же – слава большим городам! Слава миллионам непрестанно гадящих людей! Слава темным углам!

За спиной раздался грохот, и с верхнего этажа заброшки с воплем выпал человек. С глухим ударом он приземлился на мокрый асфальт, кровь брызнула в стороны, как сок из разбитого арбуза. Боря резко развернулся, не успев от неожиданности натянуть личину. Его вымазанный в помоях язык, изумленно выгнутый у основания, концом стелился по земле и достигал почти двух метров.

Человек упал на спину, рубашка на толстом животе задралась, обнажив пупок. Лицо уцелело, и Боря, подойдя поближе, узнал в нем дурака. Неожиданно. И странно. Душа его от удара уже улетела к боженьке дураков, а тело… тело осталось. Груда жирного мяса.

– Ух, н-нашел и откушу, – прошептал Боря, потирая когтистые лапы и пытаясь себя раззадорить.

Злость на дурака уже испарилась. Аппетит почему-то не приходил. Совершенно не хотелось есть этот мешок с дерьмом. Как так? Есть ведь хотелось всегда.

Вытянув язык, он осторожно тронул кончиком шею несчастного, чтоб убедиться, что тот действительно мертв. Едва язык коснулся кожи, Боря содрогнулся от спазма в животе. К горлу будто подкатил бильярдный шар, а может, и правда подкатил. Он согнулся и впервые в жизни готовился исторгнуть содержимое желудка, хотя у его желудка не было содержимого и желудка не было. И он ничего не исторгал. Никогда. Ниоткуда. Все, что попало в Утробу, – пропало бесследно и навсегда. Даже духам нет ходу обратно.

– Л-ладно, – простонал он, – ладно, мама, я п-понял. Не б-буду.

Шар немедленно откатился, спазм отступил. На лбу выступила испарина. Боря осторожно выпрямился, с ужасом глядя на труп. Что с ним не так? Утроба никогда раньше не отказывалась принять пищу.

Еще шатаясь, он поднял пакет со снеками и побрел прочь. Тяжелый, тяжелый вечер. Непонятный. Уже в освещенном переулке он обернулся, но тела на асфальте перед домом не разглядел.

Вечер тяжелый, а местечко все же идеальное. Очень темный угол.

* * *

Обычно по пути Боря делал одинаковые фотки на телефон – Обводный, мост самоубийц, пустыри, причудливые, похожие на крематорий здания из почерневшего кирпича. А сегодня вообще ничего не фоткал. Смотрел под ноги и воображал, как падает на живот и жрет асфальт.

В Общагу вернулся поздно. Голод притупился, когда он перешагнул порог. То ли Общага помогла, то ли один из Девятерых закинул что-то очень большое и сытное в их общую Утробу.

Боря жил в Общаге сколько себя помнил. Впервые она выпустила его в город только в двенадцать лет, а до того он никак не мог найти входную дверь. Вырос здесь, внутри, не видя настоящего неба. Может, его принес кто-то из чудовищ, а может, сам приполз. Тридцать пять лет спустя он все еще числился в домовой книге под именем «Младенец Жрун». Даже варан, обитающий в холле, появился позже. Сейчас в его взгляде читалось уважение, а поначалу они не поладили – варан попер на Борю, хищно выбрасывая язык, но Боря в ответ выбросил свой, и конфликт был исчерпан.

В детстве, бегая по коридорам и этажам, Боря постоянно встречал соседей. Может, заикание – от одной из этих встреч? Он смутно помнил чьи-то глаза: водянистые с двумя парами зрачков, и змеиные, и обычные человеческие с застывшей в них улыбкой дьяволицы. Ледяные и влажные ладони на своих щеках, пальцы, пахнущие мясным фаршем, липкие лягушачьи лапки и отделенную от тела женскую руку с красным маникюром, закидывающую ему в пасть куриные тефтельки со стрихнином. Так маленький муравей путешествует по тропическим джунглям среди хищных богомолов, ядовитых гусениц и прекрасных, но смертоносных птичек.

И был кто-то еще. Хороший. Кто-то приходил. Учил его читать, считать, жить. Показал Интернет. Боря никак не мог вспомнить, кто это. Ни лица, ни запаха, ни даже пола. Во сне иногда являлась тень, всегда за спиной, и исчезала, стоило ему обернуться. Кто-то не хотел, чтобы его запомнили.

С годами встречи с другими чудовищами становились все реже. Холлы и коридоры пустели, двери больше не хлопали, пейзажи на стенах не менялись, краска оставалась свежей, хотя никто ее не обновлял. Соседи по-прежнему жили здесь, но Боря вырос, и Общага считала, что теперь им лучше не встречаться. Иногда он скучал. Место, где он вырос, в детстве полное жизни, теперь казалось необитаемым, а он сам – совершенно одиноким, несмотря на восемь «близнецов» по всему миру. По всему миру – это далеко, это не дома.

Поэтому сейчас, возвращаясь домой, Боря удивился и почти обрадовался, когда столкнулся на лестнице с незнакомым узбеком в оранжевой светоотражающей жилетке. «УК „Светлый путь“» – гласила надпись на ней. Застыв на мгновение, они молча и с опаской разминулись.

– Ой, Пылесоса, плоха тебя зацепил, – донеслось из-за спины. – Одын день – и совсем засосет!

Боря резко обернулся. На лестнице было так же гулко и пусто, как обычно. Он постоял на площадке, затем спустился вниз. Ни души. Вскоре он уже стучался в дверь с надписью: «Константин Марков. Комендант».

– Войдите.

Новый комендант оказался совсем сопляком. Ну, он хотя бы был.

– Т-тут т-только что узбек в оранжевой ж-жилетке не п-пробегал? – Боря кивнул на три экрана с подступами к Общаге.

Комендант неуверенно покачал головой. Боря не уходил.

– Узбек в оранжевой жилетке – не огнедышащий дракон, – добавил комендант уже уверенней. – Узбека я бы точно заметил.

– А управляющая к-компания «С-светлый путь» нас обслуживает? Д-дворник у нас есть? – спросил Боря.

– Дворника у нас нет, – ответил комендант, но Боре показалось, что он не знает. – У вас жалоба? Что-то не так с территорией общежития?

– Что-то не т-так, – буркнул Боря и закрыл дверь.

Сосед знал про Пылесосов и, стало быть, знал про Девятерых. Девять голодных ртов одной ненасытной Утробы. Девять кротовых нор, ведущих в одну Черную дыру. Ни Боря, ни восемь его сородичей понятия не имели, где находится Утроба, – знали только, что должны насыщать ее и что связаны между собой через нее, как близнецы. На их веку, в эру Интернета, впервые появился секретный онлайн-клуб Пылесосов. Борю прозвали Ветерок в честь советской модели. Девочку из Таиланда – почему-то Керхер. А тот эксгибиционист из Токио, что не вылезал из грязных бань и любил показывать запоздалым посетителям свой язык, – разумеется, Тошиба. Если узбек знал про Пылесосов – он знал очень много и вряд ли в чем-то ошибался.

У всех в Общаге за окном – что-то свое. У кого-то наверняка океан или, может, лес, а Боре очень нравился Питер, просто по-своему. За Бориным окном вечерело. Горизонт алел, а над Общагой нависла громыхающая черная туча. Краски смешались, комната сделалась грязно-оранжевого цвета. Руины Петербурга снаружи тоже окрасились в гнойные, ржавые, болотные цвета. У подножия руин стоял густой туман, больше похожий на клубы пыли. Даже солнце, красноватое и тусклое, выглядело старше на пару миллиардов лет. Вид этой огромной апокалиптической помойки завораживал Борю и вызывал приятную тревогу, бодрящую предчувствием приключений.

– П-папа д-дома.

Отовсюду на него уставились десятки глаз, видимых и невидимых. Язык от их «взглядов» зачесался. Боря скинул человеческие тряпки и личину, потом заварил чайный пакетик, взял вату и подошел к ширме оливкового цвета. Она была порвана в семи местах, из каждой дырки на него с тоской глядел воспаленный глаз в красных прожилках.

– Ну, с-смотри, Шлюпка, уже п-получше, – сказал Боря, аккуратно промывая каждый глаз заваркой.

Боря никак не мог запомнить японское слово «цукумогами» – получались то «цукоманады», то «цукомоногамы», еще и с запинками. Иногда маленькие духи, как паразиты, заводились в вещах, повидавших некоторое дерьмо, например в орудиях убийства. Духов привлекали трагедии. Добрые и злые, сильные, волшебные… а Шлюпку Боря нашел зимой на помойке возле борделя. В ее сочащихся гноем глазах плескался ужас. Она все время беззвучно плакала мутными слезами. У нее даже не было магических способностей. Запуганное, бесполезное существо, пахнущее потом и плохим алкоголем. Шлюпка страдала одновременно от жары и от холода, умела только подсматривать украдкой и оплакивать увиденное, жалобно хлопая семью глазами.

За спиной включилось древнее радио, набитое железом, с потертой надписью: «Каин-180» на боку.

«…Как… утомле-е-енное… этот день…» – Радио запрыгало со станции на станцию.

Если Боря правильно расшифровал объяснения, в пятидесятых годах Каин упал со стола, убил маленького мальчика и теперь бесконечно раскаивался. Приемник был единственным из питомцев, кто мог кое-как говорить, поведать свою историю. Единственным, кто точно любил Борю и с удовольствием жил в Общаге.

«…Послушаем… послушайте… поставьте… послушаем…»

Закончив ухаживать за Шлюпкой, Боря смахнул метелкой пыль с других своих подопечных. Подобрал с пола ржавый молоток маньяка – тот норовил сбежать, но мог только с грохотом падать с полки и внушать людям кровожадные мысли. А сатиновый шарф-душитель легко носило даже сквозняком. Вот только из Общаги не улетишь. И хозяина комнаты во сне не придушишь.

Боря закинул в пасть три пачки снеков и включил радиопередатчик. Без передатчика Каин был глух к словам хозяина.

– П-послушаем, старик.

Приемник отозвался радостным всплеском помех. Способность слышать он обрел вместе с духом, раскаивающимся в убийстве мальчика. Из всего, что Каин слышал, Боря различал только обычное радиовещание и голоса живых вещей – ритмичный писк, похожий на азбуку Морзе. Но были и другие сигналы. Разные. Много. Мертвецы? Инопланетяне? Соседи? Боря понятия не имел, а Каин не мог объяснить ему такое обрывками фраз из болтовни диджеев, новостей бизнеса или рэпа про шкур.

Обычно они шли по актуальному списку свалок, добытому на работе. Если со свалки раздавался сигнал, Боря выезжал на место и искал предмет в мусоре. Не всегда получалось быстро – он чувствовал цукумогами только когда оказывался совсем рядом, метрах в двух-трех. Примерно на длину языка. Вблизи живой вещи тот начинал щекотно вибрировать в пасти.

Сегодня Боря задал адрес сгоревшей заброшки. Каин затих, слабо зашипел – и разразился требовательным писком. Боря прислушался. И впрямь голоса. Два.

* * *

Утром в чате Пылесосов обнаружилась легкая паника. Все накануне почувствовали внезапный протест мамочки против жирного, сытного трупа.

«Это я, – написал Боря. – Наверно, я влип, но пока не знаю, во что».

«Поаккуратней, – ответил Филлипс из Алабамы. – Следующим умру я».

Филлипсу стукнуло сто сорок шесть, и он действительно стоял одной ногой в могиле даже по меркам жрунов. Когда кто-то из них умирал – где-то рождался новый. У самой обычной матери самый обычный младенец от самого обычного мужчины вылезал на свет прожорливым чешуйчатым монстром с копытами и полным ртом острых зубов. Такая драма! Борю совсем не удивляло, что он оказался в Общаге так скоро после рождения.

Внутри заброшки находились два живых предмета, и вчера там человек выпрыгнул из окна. Таких совпадений не бывает, но ломиться без подготовки не стоило. Это в Общаге цукумогами не могут ему навредить, а за стенами они опасны для него так же, как для любого другого.

Погода стояла солнечная, слишком прекрасная для того, кому всеведущий узбек отпустил всего один день.

– Сентябрь не просыхает, и я не буду! – крикнули за спиной.

Мужик вертелся у поцарапанной тачки. Кто-то будто вырезал кусок из вчерашнего дня и вставил в сегодня. Плохой знак.

– В р-рот мне н-н-ноги… – досадливо пробормотал Боря.

Тревога усилилась.

В «Ашане» он взял пару обуви сорок второго размера под названием «галоши высокие» и килограмм огурцов. Путь его лежал к Боровому мосту. Когда-то люди с него прыгали в канал целыми пачками. Может, проклятие или цукумогами на дне. Сто лет прошло, а один чудак так и сидел там, внизу, в надежде на легкую добычу.

Боря спустился по лестнице и бросил в канал огурец. С полминуты ничего не происходило, затем в мутных глубинах шевельнулась тень. Из воды показалась перепончатая лапа, покрытая коротким осклизлым мехом болотного цвета, а следом на гранит вылезло зеленое антропоморфное существо с длинными черными патлами и плоским азиатским лицом. От него волнами расходился запах тухлятины.

– П-привет, Иуоо-с-сан, – весело сказал Боря. – Как в-водичка?

Сверху по набережной прошел человек, но водяной отвел ему глаза, и чудовищам достался только равнодушный, невидящий взгляд.

– Хородно, Боря-сан, – ответил Иуоо голосом простуженной лягушки. – Хородно и городно. Никто не хочет убивать себя каппе на обед.

Он плюхнулся на гранит перед Борей, оставив одну заднюю лапу в воде, и с хрустом откусил огурец. Если не считать буквы «л», каппа говорил по-русски довольно бегло.

– В Общаге у тебя б-было бы экологически чистое б-болото, Иуоо-сан. Р-речка. Может, д-даже целое озеро.

– Иррюзия, – отмахнулся водяной.

– Не иллюзия, а м-магия, – настаивал Боря. – Б-будь это иллюзия – к-как бы я выжил в Общаге младенцем б-без всякой п-помощи? Что бы я ел?

– Коврорин бы ер и ринореум. Притку бы ер. Меберь. Перенки тебе менять не надо. Тебе все равно. А мне нет. Мне настоящая вода нужна.

Каппа – упрямый самурай. И выглядел паршиво. Мех слипся, местами вылез, на гребне повисла банка из-под «Даниссимо». А ему еще зимовать в канале под коркой льда.

– Кстати, о н-настоящей воде, – Боря достал из пакета галоши. – С-cмотри, что у меня для т-тебя есть.

Водяной замер, его узкие глаза округлились и заблестели.

– Новье, м-муха не сидела. Не д-дырявые. Если наберешь в них в-воды – сможешь г-гулять и охотиться в любое в-время, а не только в д-дождь, – Боря помахал галошами у водяного перед носом: – Это т-тебе не в-ведра.

С большим трудом, в помойках во время дождя, рыская по дну и обворовывая рабочих, каппа собрал коллекцию из нескольких разнокалиберных ведер. Их он пытался надевать на ноги вместо обуви, налив на дно немного воды, чтобы иметь возможность вылезать из канала на улицу.

Каппа помрачнел и спросил сердито:

– Что ты за них хочешь?

– …И у меня есть еще огурцы, Иуоо-с-сан. В-вкусненько.

У всякого чудовища есть слабые места. Слабые места японских водяных – вода и огурцы. Но если вода для них – жизненная необходимость, то огурцы – любовь на все времена. Даже человек, которого каппа вознамерился сожрать, может спастись, если успеет вырезать на огурце свое имя, бросить в каппу и попасть ему в лоб.

Водяной хмурился. Что такого нужно от него жруну, чтобы дарить ценные подарки и угощать огурцами? Была только одна правдоподобная версия – ползать по загаженному дну рек и каналов Петербурга в поисках какой-нибудь волшебной вещицы. Такое уже случалось.

– Расскажи о сгоревшем з-заброшенном д-доме н-неподалеку. Н-наверняка ты что-то знаешь. Что-то с-странное.

Местоположение дома пришлось объяснять на пальцах. Каппа хмурил лоб, и Боря уже думал, что ничего не добьется, но тут жадный взгляд водяного просветлел.

– Поняр! Я быр там! – воскликнул он. – Два раза. Ретом, в июре. Быр ривень, я охотирся. Видер там одну старуху с ведром. В бордовом парьто. В первый раз она бежара по переурку, а во второй – черпара воду из ружи руками.

– И это странно, потому что?..

– Она исчезра, – пожал плечами водяной. – Испарирась на гразах, сровно ее не быро. А то б я ее съер.

Больше Иуоо-сан ничего не знал. Боря отдал ему огурцы, распрощался и нехотя двинулся в сторону заброшенного дома. День, отпущенный ему, истончался слишком быстро.

На светофоре он надолго застыл. По той стороне вдоль набережной шла зареванная азиатка в костюме белки из «Ледникового периода», курила, а в другой руке несла голову от костюма.

– Я в з-з-заднице, – проговорил Боря, провожая ее взглядом.

От моста до заброшки – минут десять ходу. Боря плелся на автомате, глядя под ноги, и думал, что, может быть, ему просто нужно держаться от того дома подальше. Что он рассчитывает понять, придя туда? Зайдет ли внутрь, прямо в логово… кого? Вдруг пророчество вообще не связано ни с тем домом, ни с тем двором. Вдруг он даже не заметил, как влип во что-то, и ищет не там. А может, сосед просто пошутил и дурацкие дежавю – тоже шутка?

Он впервые поднял голову, свернув с Боровой в переулок, и остановился. Навстречу ему, задыхаясь и придерживая рукой штаны, бежал дурак. В той же жаркой куртке, что накануне, он обливался потом и наверняка так же нестерпимо вонял. Боря не моргал, боясь что-то пропустить. Еще ближе. Еще. До столкновения оставалась всего пара метров, когда дурак исчез, и запах, которым Борю уже успело накрыть, мгновенно испарился.

Он остался один в пустом переулке. Постоял немного, беспомощно озираясь в поисках подсказки, затем развернулся и пошел обратно в Общагу.

* * *

Время неуклонно приближалось к девяти тридцати – тому моменту, когда накануне дурак выбросился из окна.

Потом девять тридцать настали – и ничего не произошло.

Боря чувствовал себя обыкновенно. За окном умирал мир. Из последних сил светило закатное солнце, инфицированное всем, чего оно насмотрелось, – как Шлюпкины глаза. Боря вышел из комнаты, походил по пустым лестницам и коридорам, погладил варана, так никого и не встретив, так и не решившись постучать ни в одну дверь.

Потом он стал ждать одиннадцати сорока трех – времени, когда накануне столкнулся с узбеком. В одиннадцать сорок три тоже ничего не случилось. Сутки, отпущенные ему, точно вышли, все осталось по-старому, но он почему-то не чувствовал облегчения.

«Ты живой?» – спрашивала в чате Керхер. Боря не был уверен. «Мы все пожрем за тебя», – добавила она. Утроба не может ждать, пока один из Девятерых разберется со своими проблемами.

Вскоре Боря забылся тревожным сном и проснулся далеко за полдень, полный решимости все-таки войти в тот дом. Напоследок он долго осматривал питомцев. Что будет с ними, если он сгинет? Общага должна о них позаботиться. В конце концов, они тоже чудовища. Общага должна привести кого-то другого в его номер, кого-то внимательного и ответственного, кто не выкинет чемодан опасных артефактов на улицу.

Перед выходом он погладил варана, затем толкнул входную дверь и шагнул за порог Общаги.

Под ногами вместо хлюпанья лужи раздался хруст стекла. Дверь за спиной закрылась с тихим скрипом и исчезла. Стало сумрачно и очень щекотно. Язык дрожал, хотелось его почесать. Где-то рядом, совсем близко, находился живой предмет.

Что-то должно было случиться. И что-то случилось. Боря думал, это произойдет, когда он войдет в заброшку, но время на дорогу тратить не пришлось. Он почувствовал страх и вместе с тем удовлетворение от того, что все идет своим чудовищным чередом. В мире чудовищ не бывает случайных несбывшихся пророчеств, брошенных в пустоту.

Боря осмотрелся. Лохмотья свисали со стен, местами торчали черные от копоти кирпичи. Какой-то хлам, уродливый пупс на полу. Выбитое окно, за которым виднелся ржавый край соседней крыши. Прямо перед ним на табурете – худой мужчина, на потолке – петля. Даже не взглянув на Борю, мужчина решительно надел петлю на шею и шагнул с табурета.

– Оп, пряник! – каркнули за спиной.

Боря вздрогнул. В дверном проеме стояла красномордая бомжиха в дырявом бордовом пальто и смеялась, раззявив впалый рот с редкими зубами. В руке она сжимала потушенную сигарету. Висельник дергал ногами. Штаны его намокли, а в следующую секунду запахло дерьмом.

– Пошли, – старуха вцепилась Боре в руку и потащила за собой, ее морщинистые пальцы были синими от наколок.

– Этот м-мужик п-повесился, – громко объявил Боря. – Слышь, б-бабка?..

– Евсейка, – хрипло ответила старуха. – Мы так его зовем. Как на деле – не знаю. Он всегда так. И не говорит ни слова.

Они оказались сначала в длинном выгоревшем коридоре коммуналки, затем на лестничной площадке. Стены, покрытые слоями выцветших граффити. Кругом битое стекло, остатки мебели и оконных рам.

– Что там? – раздался за спиной девичий голос.

Через плечо Боря увидел пухлую девушку в летнем платье. Она с интересом смотрела им вслед.

Один пролет спустя запахло горелым. Боря следовал за старухой, напряженно вглядываясь в узор засаленного русского платка на ее затылке.

– Прицепилась, – буркнула она и ускорила шаг.

Запах усиливался, на следующей площадке от него уже першило в глотке.

– Не успели, – она развернулась к Боре и сжала его руку: – Беги на улицу, оглядись. Только людей не трогай! За меня не бойся. Потом перетрем.

Старуха отпустила Борю и, бросившись к стене, растопырилась, как вратарь перед пенальти. Копоть на стене зашевелилась, расширилась, в глубине полыхнули тлеющие угли и повалил дым.

– Ну, давай! – крикнула старуха и зашлась в приступе кашля.

В ответ от стены отделился угольный, подернутый пеплом отросток и опустился на пол. За ним выползла половина торса с безликой яйцевидной головой. Внутри, под слоем угля, полыхал огонь. Тварь оторвала руки от пола и протянула к старухе. Та крикнула:

– Я Тамара!

Объятия твари сомкнулись, вспыхнуло пламя. Загорелось рваное пальто, русский платок, седые волосы. Старуха завопила. Боря бросился вниз и через минуту выскочил из дома.

Вопли за спиной немедленно стихли, будто кто-то выключил звук. Боря обернулся. Она. Конечно, она. Заброшка. Засосало. Все случилось вовремя, но Общага сильней, пока он внутри. Стоило шагнуть за порог, и его засосало прямо внутрь проклятого дома. Из него не доносилось ни звука, дым, что клубился на лестнице, не выходил из окон. Ничем не воняло. Снаружи он выглядел абсолютно пустым и тихим.

Боря схватился за телефон. Ни намека на Сеть. Время – ноль часов, ноль минут.

Он понимал, что уйти не получится. Интересно, как именно не получится? Он пересек двор и двинулся по переулку к каналу. Шел не больше минуты, затем кто-то щелкнул выключателем, свет на мгновение погас, а когда включился – Боря опять стоял в заброшке, у окна той же комнаты, язык чесался, мужчина на табуретке надевал на шею веревку.

– Н-не надо этого д-делать, – произнес Боря, но висельник снова спрыгнул и задрыгал ногами.

– Пятиминутки, – раздался за спиной знакомый хриплый голос. – Мы убегаем, сдыхаем, просто ждем. Потом по местам – и снова пятиминутка. Жрать, спать – не хочется, в сортир тоже. И то плюс. Вечная жизнь, ипт!

Тамара с наслаждением курила, прислонившись к дверному косяку.

– Хорошо, кусок сиги на полу нашла, – добавила она, помахав сигаретой. – Каждые пять минут сига тоже возвращается.

Они вышли в коридор, потому что Евсейка снова обгадился.

– В-временная п-петля? – спросил Боря. – А т-тварь?

Тамара затянулась и подозрительно сощурила выцветшие глаза:

– Спокойный ты…

– Что с т-тварью?

– Ползает тут по стенам, – Тамара пожала плечами. – Только она одна каждый раз в разные места попадает. Никогда не знаешь где. Иногда жжет нас. Иногда не жжет. Цепляется к кому-то одному – не убежишь.

– Привет.

За спиной у Бори давешняя пухлая девушка зябко ежилась в платье. Она неуверенно протянула руку и коснулась кончиками пальцев его плеча, не веря, что он настоящий.

– Надюха. Из-за меня она тут, – сказала Тамара. – Я тогда только-только застряла. Думала переночевать здесь и застряла. Не поняла ничего. Выбежала, хотела на помощь позвать. Схватила ее за руку. Будешь выходить – не хватай никого. Ничем не помогут, а тут и так мудачья внутри хватает.

Девушка молча глядела на него большими грустными глазами – печально и в то же время с надеждой. Из дальней комнаты коммуналки повалил дым и раздался душераздирающий вопль. Запахло шашлыком.

– Дурак наш поджарился, – вздохнула Тамара и сплюнула на пол. – Толик. Позавчера с улицы забежал. Сказал, за ним гонится ле… лев… тьфу, ипт.

– Л-левиафан, – подсказал Боря, задумчиво глядя в тот конец коридора. – Т-трогать, значит, т-того, кто здесь з-застрял, нельзя б-было?

– Нельзя. Засосет. А ты трогал? Это Толян тебя?

Для синявки Тамара соображала довольно быстро и трезво. Почему такая прошаренная баба осела на самое дно?

– Я ему объясняла, но у него в башке насрано. Тебя как зовут?

– Б-боря.

– Ну, осваивайся тут, Боря. Перекур опять кончается.

Евсейка в мокрых штанах висел и уже не качался, дурак еще орал в объятиях огненного монстра, когда свет погас, и они вернулись к началу петли.

Пора начинать шевелить мозгами. Два предмета. Такая магия им вполне по силам, и один из них точно прямо тут, в комнате повешенного, но в этот раз поискать его Боре так и не удалось. На руку легла мягкая ладонь.

– Пошли, – шепнула Надя и настойчиво потащила прочь.

В соседней комнате она обняла Борю за плечи и накрыла его губы своими.

– Ой, б-беда! – петухом крикнул Боря, на секунду прервав поцелуй.

– Нам быть здесь целую вечность, – твердо ответила Надя. – Другой у тебя все равно никогда не будет!

Решительно и очень быстро она расстегнула ремень и сунула ледяную руку ему в штаны.

– Ой, б-беда, – повторил Боря, но предпринимать что-либо было уже поздно.

Секундное замешательство на ее лице сменилось ужасом, потом она завизжала и отпрыгнула к стене.

– Кто там?! – заорала Надя, растопырив пальцы и вцепившись второй рукой в свое запястье.

– Л-левиафан, – скромно пожал плечами Боря.

На крики уже бежали соседи – ведь это были новые крики, которых здесь еще не слышали. Первым поспел Толик. В руках он сжимал дрын, похожий на кусок оконной рамы, и с ним бросился на Борю в отчаянной попытке пригвоздить того к стене. Рука в брюках и полные ужаса Надины вопли пробудили в Боре азарт. «Один черт, всплывет», – подумал он и скинул перед соседями личину полностью. Черный язык вылетел из пасти и нанес Толику мощный удар в лицо. Дурака отбросило назад, он выронил свое оружие и упал без чувств, забрызгав пол кровью из носа.

Боря втянул язык обратно и шумно выдохнул. Ух, весело! Ошалевшая от страха Надя все еще трясла рукой, словно ту на глазах разъедала кислота.

– Не п-передумала п-провести вечность с-со мной? – Он с силой обвил языком ее пухлую талию и рванул к себе.

Под истошные вопли девушки все провалились во тьму к началу.

В комнате висельника валялось больше вещей, чем казалось на первый взгляд. Пупс, разломанный стул, вязаная розовая шапка, рваная перчатка, табурет, петля и все, что могло найтись у Евсейки в карманах. А еще, конечно, мусор, бутылки. Это значило, что многие входили сюда уже после пожара. Пили, рисовали граффити на стенах – и не оставались. Не застревали в петле. Петля появилась позже.

– Ты кто такое? – спросила из-за спины Тамара, сверля Борю взглядом.

Глаза ее были холодны, но спокойны. Боря подошел вплотную к Тамаре и вцепился ей в плечи.

– Не б-бойся, – сказал он проникновенно. – Я п-полезный. Я м-мусор ем.

Бабка хищно оскалилась, и ему показалось, что сейчас она обглодает гнилыми зубами его человеческое лицо.

– Есть идея, к-как нам в-выбраться, – он легонько встряхнул ее, чтобы придать вескости словам. – Н-но мне нужно п-подумать. П-поискать.

– Что поискать?

– В-вещь. З-заколдованную в-вещь, которая в-вызвала временную п-петлю. П-помоги, чтобы никто не м-мешал.

С Надей, наверно, покончено, а вот Толик – упрямый шизик, если и отстанет, то через много циклов. Боря смотрел Тамаре в глаза, а та все скалилась, словно он проходил сложную проверку характера в тюремной камере. Толик с новым дрыном был уже на подходе, готовый убить левиафана.

Тамара схватила сломанный стул и, замахнувшись, с неожиданной силой обрушила его на голову дурака.

– Ищи, Боренька, ищи, – прошипела она, выгнув сгорбленную спину, но в этот раз Боря уже не успел найти.

– Надька! – крикнула Тамара в следующей петле, спеша по коридору. – Держи дурня! Дверь!

Боря выдохнул. Пошли дела кое-как.

Вещи, валявшиеся кругом, оказались обычными. Оставался Евсейка и его карманы. Он вешался на крепком анкере – такой не выдернешь. Боре пришлось встать на опустевший табурет, обхватить висящего языком, приподнять и руками вынуть из петли. Евсейка на полу хватался за шею, кашлял, пытался ползти.

Боря ощупывал петлю. Обычная веревка. Да, точно, совершенно обычная веревка.

– К-как так-то?! – воскликнул он.

Это должна была быть петля. Петля веревочная – петля временная, это же очевидно. И все же – не она.

– Иди-ка с-сюда, – он поймал уползающего висельника за полу пиджака и дернул к себе.

Молод, бесцветен, как моль. Выбрит до синевы, в выпаренном костюме-тройке, рубашка новая, а сам весь старомодный, столетней давности, пропах нафталином. Может, костюм не его, а дедовский. К самоубийству подготовился. Произвел бы на чертей хорошее впечатление, если б не застрял. Взгляд отсутствующий. Сколько Боря ни пытался привлечь его внимание или заговорить – ничего не вышло.

– Але! – Боря отвесил ему оплеуху.

Голова висельника мотнулась в сторону, но глаза остались мутными. Боря разжал руку. Освобожденный Евсейка встал на карачки и пополз к перевернутой табуретке, ощупывая руками пол. Он хотел повеситься. Ему нужно было повеситься – только так. Он ничего не видел, не слышал и не понимал, кроме того, что нужно повеситься.

– Нет, с-стой, – Боря сильно толкнул висельника, перевернул его на спину и уселся сверху, обшаривая карманы.

Совершенно новый костюм. Ни ключей, ни документов, ни кошелька. Евсейка слабо сопротивлялся, суча руками перед Бориным лицом, – он не видел противника, просто хотел высвободиться, чтоб побыстрее залезть в петлю. Рукав пиджака задрался, и Боря заметил на запястье часы «Победа» – современные, но стилизованные под ретро. Еще до того, как удалось снять их, Боря понял – это они. Они приманили духа.

«Всегда будь со мной. С любовью, Д.» – гласила гравировка на обратной стороне.

– С-со мной – это на т-том с-свете?

Вопрос остался без ответа. В коридоре слышались приглушенные женские голоса. Пять минут истекли. Может, это первые пять минут, которые Евсейка закончил живым, хоть и глядящим куда-то сквозь ткань реального мира. А может, соседи уже пытались его спасти. Но вот свет померк, и несчастный опять оказался на табурете, с головой, нацеленной в петлю.

– Н-нужно еще в-время! – крикнул Боря.

Второй предмет – не в этой комнате. Точно. Борина пасть работала как металлоискатель для цукумогами. Вибрация от часов должна пройти уже в коридоре, а чтобы почувствовать второй предмет, придется заглянуть в каждый угол четырехэтажки.

Боря вышел в коридор, ощущения немного ослабли, но не пропали. Когда они с Тамарой первый раз бежали по лестнице, то было так же? Он точно не помнил – думал тогда о другом. А когда Надя увела его в соседнюю комнату? Боря спустился на третий этаж, заглянул в одну из квартир – там на горке пепла лежали три сравнительно новых шампура. Такие места привлекают подростков и творческих личностей, которые желают странного, например пилить на скрипке в бомжатнике или приколачивать мошонку к мостовой. Всюду валялись предметы. Обычные – никаких духов. А ощущения не уходили. Не становились ни сильнее, ни слабее, и Боря заподозрил, что его «локатор» сломан, что магия этого места наводит на него помехи.

В хождениях по дому он провел три цикла. Один раз женщины не смогли вовремя обуздать Толика, и им опять пришлось схлестнуться. После этого Боря вышел на улицу, и за спиной опустился тот же невидимый изолирующий купол – ни звука, ни запаха из дома. Если бы кто-то из жильцов подошел к окнам – снаружи их было бы не видно. И вибрации нет.

Боря задрал голову. Птицы. Вороны, голуби и пара истошно орущих чаек. Они приближались к дому и поворачивали прочь, не долетев каких-нибудь трех метров. Стало темнеть, стянулись низкие серые тучи. Глядя на небо, он вернулся к началу, где вместо туч и птиц перед глазами в который раз возникло лицо в петле… и тут он понял:

– Это д-дом. – Выскочив в коридор, он крикнул: – Это д-дом! В-весь д-дом!

– Что весь дом? – проворчала Тамара, пыхтя и подпирая доской дверь, но Боря уже умчался.

Он слетел вниз по лестнице, обежал квартиры – вибрация везде одинаковая. Конечно, это дом! Пожар запросто мог привлечь духа, хотя Боря раньше не сталкивался с цукумогами такого размера. Это всегда было что-то маленькое, что можно поднять, скрыть, унести в Общагу и запереть в ее стенах навеки.

По пути назад его окутал вонючий дым.

– Прицепилась к тебе! – крикнула сверху Тамара. – Не ссы! Это больно, но быстро!

Он метался, натыкаясь руками на стены и не находя выхода.

– Уже не сбежишь! – слышался голос Тамары. – Нормально!

Она говорила что-то еще, говорила без остановки, зная, что сейчас он впервые умрет.

Опустив руки на пол, тварь отделилась от стены. Ее торс долго вытягивался параллельно земле, пока не появились ноги, но когда она встала, то оказалась одного с Борей роста. Тело твари имело человеческие пропорции с чересчур тонкими, слабыми и ломкими на вид членами. Угли на ее коже подернулись снаружи серым пеплом и горели красным в глубине, против воли притягивая взгляд. Тварь имела женские формы. Скорее женские, чем мужские. По-матерински протягивала к нему руки.

«Будь со мной», – послышалось ему в тихом треске, исходившем от нее, а где-то вдалеке кричала Тамара, и все в этом ядовитом дыму казалось ненастоящим. Боря выбросил язык, туго обхватил ее тонкую угольную шею. Попав в Утробу, она не найдет пути назад, чем бы она ни была. Все можно поглотить. Все. Вспышка ослепительной боли, а в следующую секунду – бледное лицо в обрамлении удавки.

– С почином, – прохрипела Тамара. – Не так это страшно.

Она снова курила хабарик-феникс в дверном проеме их с Евсейкой комнаты. Борю потряхивало, но воспоминания о той боли стремительно таяли на задворках сознания, ускользали, как сон. В настоящей жизни он бы запомнил эту боль, даже четверть этой боли, навсегда, но не здесь. Здесь через несколько секунд после перерождения он только знал, что она была. Что он умер в огне. Но каково это?..

– Видел что-нибудь?

– В с-смысле?

Тамара затянулась:

– Я тут с июня месяца торчу. До меня только Евсейка. Ставила всякие опыты. Че еще делать? Пробовала умереть в начале пятиминутки, чтоб, ну знаешь… подсмотреть, что там.

– Г-где?

– Ну там, – Тамара повела бровями. – Ни хрена не увидела. Ни тоннелей. Ни света. Ни ангелов.

Небо над крышей соседнего дома померкло. Сгустились первые Борины сумерки в петле.

– Я т-тоже, – задумчиво проговорил Боря. – Но это ничего не з-значит. Это не с-смерть. П-просто иллюзия. С-смерть н-необратима. – Помолчав, он добавил: – А эта т-тварь говорит? Ты что-нибудь с-слышала?

Тамара нахмурилась:

– Что говорит? Ничего не говорит.

Могло померещиться, но обычно Боря не верил в такое, когда речь шла о магических аномалиях.

– Второй п-предмет – это д-дом, – сказал он. – Весь д-дом.

– И че это значит?

Воспоминания о смерти теперь окончательно притупились. Боре показалось, что он стал сильнее заикаться. Может, просто устал. Переволновался. Говорилось с трудом, зато Тамара здесь и готова слушать, а Надя осталась один на один с Толиком Безумным. Повезло, что дверь в его комнату вообще уцелела.

Два артефакта – часы и дом, и две аномалии – петля и тварь. Судя по наличию граффити и мусора, петля появилась не из-за пожара, а много позже. Можно предположить, что появление петли связано с появлением Евсейки, что Евсейка – Нулевой Жилец. Все, кто застрял в доме, пришли после него. И, вероятно, все, кто приходил в дом после него – застряли. При Нулевом Жильце имелся артефакт – памятные часы. История, что стоит за ними, возможно, стала причиной его самоубийства и приманила духа.

– Ты ничего не знаешь, – фыркнула Тамара. – Это все литература. Ты лепишь историю из воздуха.

– А что еще д-делать? – развел руками Боря. – Н-нам нужна история! Н-нужна г-гипотеза.

– Разобьем часы, – предложила она, пожав плечами.

Боря возмутился:

– Н-нет! Нельзя п-просто убить! Надо п-понять. В-воля этих д-духов р-разумна. В т-том, что с-случилось, есть с-смысл.

Нет, он точно стал больше заикаться.

Конец петли. Начало петли. Надо собраться.

Люди попали в дом случайно и, очевидно, не являются целью. Тварь заперта в петле вместе с людьми. Им это не нравится. Допустим, ей тоже. Тогда получается, петля – против твари. Если бы тварь создала дом – она появилась бы раньше часов, например после пожара. Спалила бы какого-нибудь любителя граффити и шашлыков, скрипача, бомжа, переползла бы на соседние здания, творила что хотела месяцы, а то и годы. Проявила бы себя. Значит, скорее всего, тварь создали часы, а дом запер их обоих в петле.

– Все это ахинея! – рявкнула Тамара. – Полная чушь!

– Это не т-точная наука, – с грустью признал Боря. – Но убивать п-просто так не д-дам! П-пока есть другие в-возможности. Эти артефакты б-бесценны!

Что нужно, чтобы разорвать петлю? Уничтожить предмет, создавший ее, или причину ее появления. Первое противоречило Бориным принципам. Кроме того, как они развалят дом за пять минут?

Оставалось понять и устранить причину.

– П-попробуем убить т-тварь.

– Тварь тебе не жалко, значит, она не бесценна, – усмехнулась старуха. – Проще уж дом развалить. Думаешь, мы не пытались? Эта сволочь боится воды. Но тут нет водопровода. В дождь ни за что не наберешь достаточно – так, только брызнуть на нее. И до канала за пять минут не добраться. Я тут бегала с ведром. Ведро есть. Мы все бегали. Не набрать! И потом – она от воды тухнет, слабеет, а не сдыхает. Потушим мы ее – и что дальше? Вилку в глаз воткнем?

– Д-дальше я ее с-съем, – просто ответил Боря.

Тамара сощурилась, точно подслеповатая старая лиса перед броском.

– Мне бы не с-сгореть в п-процессе, – добавил он. – П-проглотить ее. Если она п-попадет в Утробу, то в-все. Совсем в-все.

Старуха задумалась на секунду, а потом покачала головой:

– Негде взять воды. Один хрен, ничего не получится. Сгоришь, не успев прожевать. Надо ждать зимы. Даст Бог, если будет снежная…

– С-сейчас с-сентябрь!

Борю охватила паника. Сколько прошло с застревания? Два часа, три? Вот снова: конец петли – начало петли. Евсейка вешается. Толик клянет левиафана. Надя держит дверь. Тамара приходит продолжить разговор. Он хотел сказать, что уже сейчас готов лезть на стену. Что не выдержит до зимы. Хотел, но намертво завис на первом звуке, не смог выдавить ни слова и просто сел на пол.

– Все будет, Боренька, – уверенно сказала старуха. – Доживем. Никуда не денемся. Сиди и сиди, небо в клетку. Будут пятиминутки лететь, как томагавки. Обернуться не успеешь – зима придет. Снег в пакетах из мусорки принесем.

– Д-д…

– Всякое бывает, Боренька. У тебя вот рожки. И копыта.

– Нет у меня р-р…

– И у меня. Я в молодости троих одного за другим топором прибрала. За дело, конечно! Когда мужика не за дело убивали? По кругу меня пустили и уснули по пьянке. Первого страшно. Второго так себе. Третьего – легко. А четвертого, пятого – вообще не заметила. И пятиминутки так. Привыкнешь. Человек – такая тварь, ко всему привыкает.

Боря поднял на старуху полные грусти глаза.

– Я не ч-человек, – сказал он.

– И то верно, – признала Тамара, и миллионная по ощущениям пятиминутка закончилась.

История про петлю, удерживающую тварь, оставалась всего лишь гипотезой, но Боря в нее поверил, как поверил и в свою версию самоубийства Евсейки. Значит – вода. Нужно найти достаточно воды, чтобы ослабить это существо и дать Боре возможность отправить его в Утробу.

– Вот если бы снаружи в помойке найти наружное ведро и дожди зачастили – можно набрать… – размышляла Тамара. – Вещи не засасывает. Все, что притащишь снаружи, через пять минут туда и вернется.

Слишком много «если». Если найти, если дожди. Боря выбегал к мусорному контейнеру, но хоть сколько-нибудь подходящей тары не нашел, а ведро, которое находилось в доме, каждые пять минут возвращалось на свое место пустым.

Ожидание зимы Боря не рассматривал. Канализационный люк? Глупо, но никто из них не знал, как устроены подземные коммуникации. Есть ли в люках вода всегда или только во время аварий? Кипяток ли там, насколько глубока шахта, сколько нужно сил, чтобы снять крышку, чем пробить трубу? Все, что они сломают снаружи, – так и останется. В раззявленный люк может упасть ребенок. Раскаленный гейзер может взвиться до небес.

– Оно же всегда под ногами, – сказала Надя, вертя в руках бесполезный, отключенный от сети смартфон с нулями на часах и вечными двадцатью тремя процентами зарядки. – Такая простая вещь. Мы обезьяны. Пользуемся всем и ничего не знаем.

Оставался Обводный канал. Добежать до него и вернуться с водой за пять минут было совершенно невозможно. И тут Борю осенило.

– В-возвращаться не надо! – воскликнул он. – Нужно т-только д-добежать! Т-там друг.

– Что за друг? – всплеснула руками Тамара. – Будешь просить людей о помощи? Никакой друг тебе не поверит. Не объяснишь, что тебе надо и зачем. Еще и заика.

– Он п-поверит.

– Он живет рядом с каналом?

– В к-канале. Прямо в-внутри. Он к-как я. Н-н-н-н…

– Не человек, – буркнула Тамара. Надя театрально схватилась за голову. – Ясно. Не успеешь. Ты молодой и тощий, но все равно не добежишь.

– Я побегу не как ч-человек, – улыбнулся Боря.

На улице уже стемнело, освещение в микрорайоне так себе. Конечно, кто-то увидит. Конечно, кто-то даже успеет снять на телефон мутное и страшное видео. Вот только правило, что монстрам нельзя монстрами скакать по Невскому, – неписаное, и за его нарушение никому ничего не будет. Тем более в этой части города, где темно и пусто, если не считать пробок на набережной, и ни одного китайца.

Боря подошел к окну. Бежать по лестнице долго. Сигануть с четвертого этажа он не мог бы даже без личины. Изучать фасад заброшки на предмет труб и карнизов, за которые можно зацепиться, поздно – слишком темно. Оставалось прыгнуть на крышу соседнего дома, что выходил в кое-как освещенный переулок, и спускаться уже по его фасаду при свете. Это, наверно, несложно – тот дом на один этаж ниже.

Боря не был стремительным хищником. Совсем. Удар языком в морду – единственный боевой прием, который он отработал на бомжах, выползающих из темноты во время кормежки. Боря ел мусор, помои, поглощал несанкционированные свалки и считал себя очень полезным для экологии. Без личины ходил только дома. Не занимался спортом для монстров. Правда, много гулял пешком. Но сейчас ему предстоял стремительный паркур-бросок, и он чувствовал себя не меньше чем Веномом. Уходили последние секунды пятиминутки. На старт, внимание…

Боря скинул личину. Разбежавшись, оттолкнулся от подоконника и с грохотом приземлился на самый край соседней крыши. Рубашка и куртка сидели свободно, а штаны треснули, и ботинки свалились с копыт в прыжке. Используя четыре конечности и язык, он мог преодолевать по четыре-пять метров за раз по прямой. По невыносимо громыхающей крыше получилось медленнее. Пришлось приноровиться, чтоб ухватиться языком за сточную трубу, придержаться за карнизы. В окна он старался не смотреть, боясь увидеть там свет или завороженное детское лицо. В переулке все стало проще, и Боря смог развить максимальную скорость. В ушах свистел ветер. Он воображал себя гепардом, никого не видел вокруг, и все же один раз вслед ему раздался визг. Он вылетел на набережную, пересек ее в три прыжка под вой клаксона и, перемахнув через ограду, приземлился на площадку у самой воды.

– Иуоо! – взвыл Боря. – Иуоо-с-сан! Иуоо!

Ничего страшного. Ничего страшного, если тот сейчас не придет. Боря будет пробовать снова и снова, и пусть водители выкладывают видео со своих регистраторов на ютуб. Секунды шли за секундами, а всего оставалось едва ли больше минуты.

Над водой показалась голова каппы:

– Боря-сан?

– Б-бери в-воду, м-много в-воды, в б-бутылки и в-ведра, и н-неси к т-той з-заброшке, – никогда еще Боря не ненавидел так сильно свое заикание, от чего только больше заикался. – В-временная п-петля, я з-застрял. Н-нужна в-вода. М-много! К-как м-можно б-…

Свет погас, и Боря вернулся в заброшку. С личиной. В ботинках. В целых, не треснувших штанах.

– Ну?!

Надя и Тамара стояли в дверях, а за их спинами – смиренный, немного пристыженный Толик. Укротили.

– К-как?! К-когда?! – спросил Боря, протянув к нему руку. – М-меня не было всего п-пять…

– Что твой друг?

Боря точно не знал:

– Н-нужно ж-ждать.

Тамара кивнула и с удивлением уставилась на свои руки – забыла хабарик впервые за долгое-долгое время.

Они прождали восемь циклов. Каждый раз Боря подходил к окну и смотрел во двор, чтоб не пропустить приход каппы. За это время огненная тварь набрасывалась на Надю и на Тамару. А Толик… Толик теперь являлся к Боре в комнату, садился в углу на пол и, глядя на висельника, говорил:

– Меня мама ждет. Мама не знает, где я. Мне к зубному надо.

– Д-да, – согласно кивал Боря. – К з-зубному тебе точно н-надо, п-приятель.

Еще дурак выковыривал стекляшки из своей блестящей сумки и складывал из них пирамиды. В кармане у него лежала бумажка с домашним адресом – минут пятнадцать ходу от заброшки. Большой и глупый. В этой петле, во всей этой истории он понимал не больше, чем хомяк в колесе. Почему мама отпустила его одного в магазин?

– Мама заболела. А магазин не тот.

А где тот магазин, куда его послала мама, Толик объяснить не смог.

Все это время Боря думал еще над одной проблемой: тварь появлялась не каждый раз и всегда нацеленная на одного из жильцов, за исключением Евсейки. Может, потому что он сам умирал, а она не любила падаль. Может, потому что она появилась из-за него и его памятных часов. Почему он повесился именно здесь? Нарядился, как на похороны, взял из вещей только часы, веревку, табурет. Может, его возлюбленная погибла в доме во время пожара? Может, даже в той самой комнате?

А, к черту! Боря любил воображать истории, из-за которых ожили его питомцы. И, за исключением Каина, ни одной истории не знал хоть сколько-нибудь достоверно.

Допустим, Иуоо-сан принесет воду. Им нужно унюхать приближение твари, успеть забрать воду с улицы, подняться с ней наверх и залить тварь раньше, чем она убьет того, на кого нацелилась. По опыту, на это будет не больше минуты. Дохлый номер.

– Если друг п-придет – будем б-бегать все на п-первый этаж. И ж-ждать ее внизу, б-ближе к нему и к в-воде.

– А если не придет?

Боря решил снова нестись к каналу после десятого цикла на одиннадцатый, но на девятом он увидел, как с переулка во двор заворачивает горбатая, кривоногая фигура. Иуоо-сан в высоких хлюпающих галошах тащил два своих самых больших ведра в лапах и две двухлитровые пластиковые бутылки под мышками.

– П-пришел!

Они выбежали ему навстречу все вместе.

– Я б обнял т-тебя, но не м-могу! – воскликнул Боря.

– Это та самая старуха, – сказал каппа, кивнув в сторону Тамары.

– Я з-знаю, з-знаю.

– Да с кем ты?!

Люди увидели воду, только когда каппа оставил ее в паре метров от дома, а сам отошел в сторону. Нет-нет, он им не покажется. Он посидит в стороне за мусорным баком, пока ему нельзя будет забрать свои ведра назад.

Настало время бегать. Бегать с четвертого этажа на первый, чтоб будущее поле боя с тварью сместилось ближе к заготовленной воде. Хуже всех приходилось Тамаре – Боря с Толиком с двух сторон тащили ее под руки.

– Ну хоть обратно наверх бежать не надо! – кряхтела старуха, едва касаясь ногами ступеней. – Кино и немцы!

На четвертый раз в пролете второго этажа запахло горелым, и Боря почувствовал – тварь выбрала его.

– Я! – крикнул он и отпустил Тамару.

Теперь главное – продержаться до воды.

Дым, окутывающий выбранную жертву, был гораздо гуще, чем казалось снаружи. К его запаху примешивалось что-то сладкое, и от этого жертва утрачивала ориентацию в пространстве. Боря не понимал, в какой стороне выход, где перила, а где лестница, и довольно быстро терял ощущение собственного тела. Нужно метаться. Хоть куда-то. Он наугад выбросил язык, подпрыгнул и приземлился почему-то не на ноги, а на спину, больно ударившись копчиком о ступени. Дымовая завеса стала плотнее и светлее. Черное пятно на стене – единственное, что он различал, и оно перемещалось с той же скоростью, что и он. Боря прыгнул снова и налетел мордой на перила. Плевать. Нужно выиграть хотя бы секунду. Кажется, тварь медленнее вылезает из стены, если вынуждена гоняться за избранником. Боря метнулся в другую сторону. Или в ту же? Где выход? Он почему-то не слышал соседей. Что бы он ни делал – оказывался возле стены, и оттуда, высунувшись до пояса, угольная женщина протягивала к нему свои ломкие руки. В этот раз она не говорила. Вот он готовится к броску, но она преграждает ему путь, как шлагбаум, и высвобождает из стены одну ногу. Он прыгает прочь – там она уже высвобождает вторую. Вот она перед ним, и позади него, и справа, и слева. Он теперь боится кидаться в любую сторону – всюду попадет прямо в ее объятия. Садится на пол, сжимается в комок и непроизвольно зажмуривает глаза.

Раздалось шипение. Сквозь него, как сквозь стену, с трудом пробивались приглушенные крики. Боря открыл глаза, в голове прояснилось. Пелена истончилась – сквозь нее он видел силуэты соседей, а прямо перед ним угольная женщина испуганно уползала обратно в стену. Вместо удушливого густого дыма от нее валил обычный пар, и пламя внутри погасло.

Боря схватил ее языком за плечи и потянул на себя, вытащив из стены на полметра. Она сопротивлялась, тянула назад. Всех его сил хватило только на то, чтобы удержать ее на месте, не дать втянуться в стену. Он сделал к ней шаг, потом еще один, нагнулся, дрожа от напряжения. Еще чуть-чуть. Вот ее голова в его пасти. Он стиснул зубы, до искр из глаз прикусив собственный язык. Шея твари хрустнула, словно полено в костре, и в тот же миг сопротивление ослабло. Боря перехватил ее плечи лапами, высвободил язык и принялся поглощать со всей ненасытностью Утробы. Никогда он не ел так жадно и так быстро, никогда так жестоко не рвал пищу языком, опасаясь, что тварь может вспыхнуть снова. Поглотив торс, добравшись до самой стены, он когтями выцарапывал из нее угли и отправлял в пасть. Стена мягкая. Лапа утопала в пепле до самого запястья.

Дым медленно рассеивался. Соседи стояли вокруг Бори с пустыми ведрами и тяжело дышали. Лестница между первым и вторым этажом. Туман в голове окончательно испарился, но за дымовой завесой было почему-то светлее, и теперь Борины глаза снова привыкали к темноте.

Толик первым выронил ведро и закрыл лицо руками, жалобно застонав. Боря вспомнил, что стоит без личины. Тамара и Надя не шевелились, глядя на него во все глаза.

– В-вы же м-меня уже в-видели, – проговорил он смущенно, но они не ответили. – Ч-что?

Снова молчание. Он думал, что все уже привыкли. Или поглощение твари их так напугало? Ее остатки размазались у него по морде? Очень болел прикушенный язык.

Тамара вдруг выпустила свое ведро, воздела руки к потолку и завопила:

– Да! Да, господи! Да!

Надя прижала пустые пластиковые бутылки к щекам.

– Боренька! – Тамара шагнула к Боре и заключила его в объятия, вовсю стуча ладонью по его вытянутой чешуйчатой шее: – Пять минут! Прошли! Прошли!

Боря не сразу поверил. Вдруг не прошли? Вдруг остались секунды и, когда последняя песчинка упадет, они снова вернутся к началу. Секунды капали, Надя обняла Тамару и уткнулась лицом в ее русский платок, Толик плакал, но не от счастья, а, кажется, от страха перед левиафаном. Они стояли долго, так долго, что отрицать разрыв петли стало невозможно. Дом отпустил их.

– Н-надо п-подняться, – проговорил наконец Боря.

Объятия разомкнулись, и друг за другом соседи медленно двинулись на четвертый. Там висел человек, настоящего имени которого они так и не узнали и которому больше никогда не придется прыгать с этого табурета и задыхаться в петле.

– Сними его, – попросила Тамара. – Вытащим на улицу и оставим у мусорки. Там люди ходят утром. Найдут.

Толик понял, что этот шаг с табурета был шагом в окончательную пустоту, по-настоящему, и, поняв, не смог помогать. Боря сам вынул тело из петли, закинул на спину и потащил вниз. Длинный висельник задевал ногами ступеньки. Женщины, идущие следом, подобрали сначала один свалившийся ботинок, потом второй. На улице они прислонили тело к мусорному контейнеру и надели ботинки обратно.

Боря снял с запястья покойного часы. Очень сильные. Очень опасные. Только сейчас, держа их в руках, он впервые осознал, что предпочел живой предмет человеку. Затеял всю эту сложную операцию для того, чтобы не бить часы. Тогда он не знал точно всех связей между артефактами и аномалиями, боялся бессмысленной жертвы – или знал, но не хотел признавать правду. Если бы он разбил их сразу, как предлагала Тамара, – и тварь бы, наверно, умерла, и человек не повесился. Боря теперь надеялся, что у Угольной женщины не было души, которая мучилась в петле все это время только затем, чтобы безвозвратно провалиться в Утробу. «Угольная женщина» звучало лучше для его совести, чем «тварь». А про человека он в суете вовсе не подумал. Просто не подумал. Не успел.

Из-за бака высунулась морда водяного.

– Поручирось? – спросил он шепотом, хотя люди все равно бы его не услышали.

– П-получилось, Иуоо-с-сан, – тоже шепотом ответил Боря. – С-спасибо т-тебе.

Каппа радостно оскалил острые желтые зубы и, хлюпая галошами, проворно побежал на четвереньках к дому забирать свои любимые ведра.

Какое-то время соседи неловко стояли возле тела, не решаясь ничего сказать. Затем Надя спросила Толика:

– Где ты живешь?

Он молча вынул из кармана бумажку с адресом.

– Я тебя провожу.

Боря, не сдержав облегченного вздоха, отдал ей свою куртку. Сентябрь выдался теплым, но в июньском платье все же холодновато.

– Что думаешь? – спросила Тамара, когда они ушли. – Жрать охота. Я уж отвыкла.

Боря думал про дом. Про то, что его снесут рано или поздно, и сделать ничего нельзя. Надо было думать о мертвеце у мусорного бака и опасном артефакте в кармане, но мысли сами собой возвращались к живому дому, который не спасти. Его не заберешь с собой в…

– С-скольких т-ты убила? – вдруг спросил Боря, нахмурившись. – В-всего.

Тамара пошарила по карманам. Сигарет, конечно, не нашлось.

– Семерых, – буркнула она. – Пришлось. Жизнь такая. Не жалею.

Боря задумчиво посмотрел на беззвездное, затянутое тучами небо.

– С-семь – хорошее ч-число, – сказал он. – П-пошли, отведу т-тебя в одно м-место. Если сможешь войти в д-дверь – мы станем с-соседями.

Лия Селиверстова

Не буди, если сон хороший

Десять. Вот эта комната. Нашла. Аля достала ключ, который отец передал ей в больнице. Это было вчера, и сегодня она снова пойдет навестить отца, но сначала нужно позаботиться о бабушке.

Щелкнул замок. Аля открыла дверь и вошла в маленькую прихожую. Огляделась. Слева и справа – деревянные двери, окрашенные белой краской, которая местами уже потрескалась. Прямо – виднеется холодильник, значит, там кухня. Аля приоткрыла ближайшую к ней дверь. За ней оказался туалет с ванной. Обшарпанная краска на стене, побелка на потолке местами почернела. Под потолком натянута проволока, наверное, чтобы сушить белье. Какая-то малюсенькая ванна, в которой лежать смог бы только пятилетний ребенок. «Б-ррр», – пробормотала девушка и закрыла дверь.

Она аккуратно поставила на тумбочку свою новенькую сумку. Сняла и положила рядом шерстяную шапочку, а длинное кашемировое пальто повесила на вешалку. Потом достала из сумки пакет с пушистыми розовыми тапочками. Переобулась. Глянула в зеркало, чтобы поправить рассыпавшиеся по спине длинные черные волосы.

– Бабушка, это я, Аля, – сказала она, открывая дверь, и зашла в комнату.

Бабушка лежала на постели под белым одеялом – спала. Кресло рядом с кроватью было накрыто коричневым пледом из искусственного меха. Аля провела рукой по сиденью – то ли расправляя покрывало, то ли смахивая невидимые крошки. Аккуратно села на край, стараясь сильно не помять свою узкую юбку.

Посмотрела на диван, стоявший напротив кровати. Здесь, значит, и спал отец, после того как переехал из их с Алей дома присматривать за бабушкой. А вот и журнальный столик, и шкаф из натурального дерева, и толстый телевизор – вещи из Алининого детства, находя себе замену, переезжали к бабушке. Вроде родные, здесь они выглядели как-то жалко.

Стены оклеены остатками обоев. А вот и картина. Копия Перова «Охотники на привале». Дед был охотником, ему ее и подарили.

Скрипнули пружины. Бабушка приподнялась на кровати и внимательно посмотрела на гостью, словно ожидая чего-то. Из-за коротких седых волос, которые топорщились во все стороны, старушка выглядела бы забавно, если бы не ее настороженный взгляд. На потемневшем морщинистом лице голубые глаза сияли особенно пронзительно.

– Бабушка, папу положили в больницу! – сказала Аля.

Никакой реакции.

– Бабушка, папа заболел, все очень серьезно. Я тебя накормлю и снова в больницу. У тебя что есть? Может, в магазин надо сходить?

Бабушка молчала, продолжая внимательно смотреть на Алю.

– А ты, красавица, кто такая? – вдруг спросила она.

– Бабушка, ты что? Я же Аля!

– Какая Аля?

– Внучка твоя! Папа в больнице! Я должна тебя накормить! – Аля начинала сердиться.

– Ладно, не кричи. Сосиски отвари, – сказала бабушка.

– Хорошо! – ответила Аля и быстро вышла из комнаты.

На кухне, пока сосиски варились, Аля открыла шкафчик, подвешенный над столом. Среди старой посуды красовалась большая тарелка – настоящая гжель, которую Алина подарила бабушке на девяностолетие.

– Бабушка, а это ты помнишь? – Аля вернулась в комнату с тарелкой в руках. – Мы отмечали вместе твой день рождения у нас дома, ели яблочный пирог, и я подарила ее тебе.

Бабушка внимательно рассматривала тарелку, потом перевела взгляд на Алю.

– Ты… что, настоящая? – прошептала она.

Девушка улыбнулась. Подошла поближе, протянула руку:

– Настоящая, можешь потрогать.

Бабушка коснулась ее руки пальцами.

– Духи какие у тебя хорошие! – сказала она.

– Это Шанель, – уточнила Аля.

– А где отец? Почему ты здесь? – забеспокоилась вдруг бабушка.

– Так я и говорю. Папу положили в больницу. Он дал мне ключ и попросил помочь тебе… Ой, сейчас принесу сосиски!

Аля быстро вернулась с тарелкой и вилкой в руках. Бабушка откинула одеяло, села на край кровати. Поежившись от холода, она прикрыла одеялом колени, потом приняла тарелку в руки.

– Сама бы поела, – сказала она, разделяя вилкой сосиску на небольшие кусочки.

– Нет, я тороплюсь. Зайду домой, там поем. Потом в больницу, а вечером снова к тебе приду.

В палате стояло пять коек. Отец поднялся со своей и позвал Алю в больничный холл, где они присели на мягкий диван.

– Папа, я была у бабушки. Что за ужасное место? Почему она живет там? – спросила Аля.

– Это после пожара. Я не хочу сейчас об этом говорить. Но то место… Общага… оно… самое подходящее, – отец отвернулся, помолчал. – Аля, я не хотел, – продолжил он. – Но другого выхода нет. Пообещай, что позаботишься о ней. Запомни главное. Никто, кроме тебя, не должен заходить в Общагу! Впрочем, никого другого и не пустят, а о тебе я договорился.

– К чему такие сложности? Она меня не сразу узнала. Такое бывает в ее возрасте. Зачем делать из этого тайну? Можно забрать ее домой, нанять сиделку, мне хватит зарплаты, – предложила Аля.

– Я тебя никогда ни о чем не просил, а сейчас прошу. Делай, как я сказал, деньги возьмешь в шкафу, в железной коробке. – Отец с трудом встал с дивана и, направляясь обратно в палату, сказал: – Аля, ты иди! У тебя свои дела есть, не сиди здесь. Мне станет получше, и все будет как раньше. Я пойду полежу, а ты иди.

Аля развернулась и понеслась быстрым шагом по больничному коридору, пробежала три лестничных пролета, схватила пальто в гардеробе и выскочила на улицу.

– Черт! – выругалась она, срывая с сапог больничные бахилы. – Ну за что мне все это?

Бахилы полетели в урну, наполовину засыпанную снегом. Аля достала из сумки телефон. Пробежалась по небольшому списку контактов, нашла нужный номер.

– Дмитрий Борисович, здравствуйте! – бодро сказала она в трубку. – Извините, я завтра опять не смогу выйти. Мне нужен отпуск. Я понимаю. Но мой папа очень болен и… Только на пару дней?

Алина убрала телефон. Постояла в задумчивости, рассматривая больничный корпус из белого кирпича и виднеющиеся вдали заснеженные макушки деревьев.

– Козел ты безрогий, Дмитрий Борисович! – пробормотала она и направилась на выход к воротам.

Уже стемнело, когда Аля, нагруженная пакетами с продуктами из магазина, добралась до Общаги. Длинный коридор тускло освещала единственная лампочка. Аля направилась к двери, но вдруг замерла.

В двух метрах от нее мелькнула какая-то тень. Аля сделала шаг и снова остановилась. На полу сидела крыса. Она опиралась на задние лапки и хвост, держа спину прямой. Передние лапки поглаживали крысиный животик. Глаза-бусинки без малейшего страха рассматривали Алю.

– Пошла отсюда! – прошипела сквозь зубы девушка и топнула, ударив звонко каблуком по деревянному полу.

Крыса даже не шелохнулась, спокойно продолжая поглаживать лапами живот. Алина еще сильнее топнула и ударила тяжелой сумкой по стене. Крыса как будто ее не слышала.

В следующую секунду у крысы исчезла голова. Была голова с наглыми глазками, а теперь – нет. Осталось одно тельце с лапками, поглаживающими животик. Аля моргнула. И крысиное тело исчезло вслед за головой.

Девушка открыла сумку, зашарила по ней в поисках ключа, а сама в это время продолжала смотреть на то место, где только что сидела крыса. Наконец, нащупав ключ, она словно очнулась. Подошла к двери, вставила в замок ключ, повернула его. Дверь сама распахнулась.

– Ай! – Аля отпрянула от неожиданности.

На пороге стояла бабушка.

– Что застыла? Быстрее заходи, там крыса! – скомандовала она и отступила в глубь темной прихожей, пропуская Алину.

Аля захлопнула за собой дверь, поставила сумки на пол, включила свет и стала расстегивать пальто.

– Какие у тебя неприятные духи, – сказала бабушка.

– Это Шанель, – пробормотала Алина.

Она отнесла сумки на кухню, разобрала покупки и начала готовить ужин. Бабушка стояла рядом, опираясь рукой о холодильник.

– Ты с работы? – спросила она.

– Нет, отпросилась на пару дней, – ответила Аля и добавила раздраженно: – И я не знаю, что делать потом, больше меня не отпустят.

– Так выходи на работу, – сказала бабушка.

Аля с грохотом поставила кастрюлю на плиту так, что часть воды выплеснулась.

– А кто будет в больницу ходить и тебя кормить? – выкрикнула она и взглянула на бабушку.

Бабушка ничего не ответила, стояла неподвижно, лоб нахмурен, взгляд настороженный.

– А вы кто? – спросила наконец она.

– О боже! – раздраженно бросила Аля.

Она взяла бабушку под руку и потянула за собой в комнату. Усадила ее на кровать, а сама плюхнулась в кресло:

– Бабушка, я твоя внучка, Аля! – Девушка вскочила с кресла и подошла к картине. – Вот эту картину, – сказала она, – подарили моему деду, твоему мужу. Она единственная из всех вещей сохранилась после пожара.

– Я помню, – сказала бабушка, не отрывая взгляда от картины. Потом посмотрела на Алину. – Я не сплю? – спросила она.

– Уж, наверное, не спишь!

Аля схватила с журнального столика пульт и взмахнула им в сторону телевизора, зажав красную кнопку. На экране появился диктор и предупредил о грядущем похолодании.

– А хорошие новости есть? – прокомментировала его слова Аля и направилась на кухню. – Ладно! – бросила она, не оборачиваясь. – Сейчас поужинаешь, а я поеду домой, мне надо отдохнуть. Молоко, печенье сама, если что, возьмешь потом, ходишь же кое-как.

Утром Аля проснулась в семь. Прошла, потягиваясь, на кухню. Привычным движением подставила чашку под кофемолку, но на кнопку нажать забыла. Вернувшись в спальню, она нашла в шкафу старый фотоальбом с детскими фотографиями, запихнула его в свою сумку и пошла умываться.

Выйдя из ванной, Аля захотела вдруг проверить забытый с вечера в сумке телефон – и точно, увидела пропущенный вызов. Звонили в пять утра. Номер был незнакомым. Аля набрала его, включив громкую связь.

– Алло, вы мне звонили, – сказала она после гудков, намазывая лицо кремом.

– Прошу прощения, это Алина Николаевна? – спросил вежливый голос.

– Да! – Официальный тон заставил Алю сразу насторожиться.

– Это из больницы, ваш телефон указан в карте Николая Владимировича. К сожалению, его состояние резко ухудшилось… Он скончался ночью. Вы должны приехать к нам.

– Сейчас… приеду… – как-то выговорила Аля и отключила телефон.

Потом легла на кровать и лежала неподвижно минут десять. Потом ревела и кричала на весь дом, но быстро замолкла. Поднялась. Подошла к комоду, достала деньги, сунула их в кошелек, быстро оделась и вышла из дома.

Аля добралась до общаги только к вечеру. Она задержалась у входа, чтобы вытереть слезы. Повернула ключ в замке и вошла внутрь. Дверь в комнату была распахнута, и Аля сразу увидела бабушку, лежащую на животе прямо на полу, рядом с кроватью. Рубашка ее задралась, оставив открытыми ноги, изборожденные синими венами. Спина кое-как была укрыта стянутым с кресла покрывалом.

– Бабушка! – тихо позвала Аля.

Нет движения. Аля выловила в сумке телефон, набрала скорую, но в трубке не было слышно даже гудков.

– Не звони! – послышался слабый голос. Бабушка открыла глаза и посмотрела на Алю. – Помоги мне лечь на постель, – попросила она.

Аля положила телефон и подошла к бабушке:

– Ты сможешь встать?

Бабушка, опираясь на руки, смогла приподнять только грудь:

– Не получается.

– Попробуй опереться на колени и руки, когда я тебя приподниму.

Аля опустилась на колени. Она стала поднимать бабушку сначала руками, потом подставила под тело плечо. Кровать была низкой. Это и спасло ситуацию. Але удалось привалить тело на край постели. Перевернуться с бока на спину бабушка смогла уже сама. Аля вздохнула с облегчением.

– Больше не падай! Второй раз у меня это не получится, ты далеко не худышка, – сказала она и спросила: – Тебе стало плохо?

– Она сбила меня с ног, – ответила бабушка.

– Кто?

– Черная собака…

– Опять бред какой-то! – перебила Аля и, не дослушав, ушла на кухню. Там она сварила гречку и пожарила котлеты-полуфабрикаты.

Вернувшись в комнату, Аля помогла бабушке сесть в постели и поесть. Она ни слова не сказала об отце, только сообщила, что ночевать будет здесь. Но, как только легла на диван, заплакала. Вытирая слезы ладонями, Аля старалась не всхлипывать, чтобы не услышала бабушка. Вскоре она уснула.

Лес. Кругом высокие густые ели. Аля на тропинке. Если пройти по ней через лес, то можно попасть на озеро. Они с отцом часто туда ходили купаться. Тропинка сначала идет прямо, а потом поворачивает. Аля бежит, поворот уже близко. Стоп!

Из-за поворота вышла огромная черная собака. Аля резко остановилась и стала всматриваться вдаль, надеялась увидеть хозяина пса. Но лес был пуст. Собака зарычала.

– А-а-а! – С криком Аля бросилась бежать.

Пес тут же рванул за ней. Страх пронизывал все ее тело. Она бежала, бежала. Рычаще-свистящее дыхание за спиной приближалось. Стало трудно дышать.

– А-а-а! – Аля вздрогнула и открыла глаза.

Старый телевизор напротив. Она лежит на подушке под одеялом. Бабушка на кровати. Потерев глаза, Аля решилась встать с дивана. Она опустила ноги, нащупала тапочки. То ли от страха, то ли от холода – от макушки до пяток ее пробирала дрожь. Аля накинула на плечи одеяло. Закутавшись в него, она направилась в кухню поставить чайник.

И вдруг замерла. Тишину разорвал скрежет. В общем коридоре за входной дверью по железу скребли. «Гвоздем? Нет, это чьи-то когти, – подумала Аля. – Так может скрести собака, которая хочет, чтобы ее пустили внутрь». Алина поплотнее запахнула на себе одеяло и осторожно прошла в прихожую. Нащупала выключатель. Вспыхнул свет.

В тот же миг скрежет прекратился. Аля наклонилась к двери и прислушалась. По ту сторону кто-то тяжело дышал. Потом раздался резкий скрип. В общем коридоре открылась какая-то дверь. Шорох, шуршание – и вдруг пронзительный собачий вой. Алина отпрянула от двери. Где-то снаружи собака примолкла, потом взвизгнула и жалобно заскулила. Снова хлопнула какая-то дверь, и настала тишина.

– Так, успокойся. Это совпадение: мой сон и соседская собака, – пробормотала Аля, кутаясь в одеяло, и обернулась.

Бабушка проснулась и пыталась приподняться, опираясь локтем о матрас.

– Я не могу встать, – сказала она, встретившись с Алей взглядом.

Аля подошла к ней, продолжая кутаться в одеяло, протянула руку:

– Давай помогу!

– Нет, все бесполезно, я не встану…

– Надо вызвать врача, – сказала Аля.

– Что, твой врач на руках меня носить станет?

– Бабушка!

– Ты мне внучка, что ли, чтобы меня бабушкой называть?

– Вообще-то да!

Аля сбросила с себя одеяло на диван, быстро натянула джинсы и свитер и пошла в прихожую за пальто.

– Ты куда? – спросила бабушка.

– В аптеку! За судном и памперсами! В туалет ты как ходить будешь? – крикнула Аля и громко хлопнула дверью.

Похороны были назначены на десять утра. В катафалке рядом с гробом и телом отца Аля сидела одна. В кармане завибрировал телефон. Аля достала его, посмотрела на экран. На нем светилось имя начальника.

– Здравствуйте, Дмитрий Борисович, – тихо ответила она. – Как папа? Да вот, везу его на кладбище… Да, мне неудобно говорить.

На кладбище собралось около двадцати человек, которые работали раньше с отцом. Аля никого из них не знала. После погребения она вместе с ними села в автобус. Поминки проходили в небольшом кафе. Аля отказалась от водки. А вот бывшие коллеги поминали охотно и активно закусывали. Аля слушала их добрые слова об отце и кивала в ответ. После второго горячего народ потихоньку засобирался на выход.

– Алиночка, может, вас подвести домой? За мной муж приехал, мы вас подвезем, – предложила полная дама.

– Нет, спасибо! – резко сказала Аля.

Она словно очнулась. Сказала: «До свидания» – и пошла быстрым шагом от кафе и от людей. Ее квартира была закрыта на все замки, вода и газ перекрыты. С двумя сумками личных вещей Аля еще вчера перебралась жить в общагу к бабушке.

Через три дня абсолютной тишины телефон разразился звонком. Аля как раз несла бабушке завтрак. Поставила тарелку на столик и взяла телефон:

– Здравствуйте, Дмитрий Борисович… Нет, не выйду… Ну и увольняйте! – Аля выключила телефон. – Достал… – пробормотала она.

Привычными уже движениями она помогла бабушке сесть на кровати и дала ей в руки тарелку и ложку.

– Проблемы на работе? – спросила бабушка.

– Нет работы – нет проблем, – Аля даже улыбнулась своей шутке.

Бабушка задумалась, доела кашу, отставила тарелку и сказала:

– Я ведь сегодня с Колей разговаривала. Что-то он натворил нехорошее. Сам не идет, а меня с собою звал. Я не пошла.

– Бабушка! – крикнула Аля. – Как ты могла с ним разговаривать? Папа умер. Твой сын умер! Понимаешь? Ты не…

Грохот прервал ее. Это была картина «Охотники на привале», вдруг рухнувшая со стены. Аля почувствовала в груди холодок. А потом вдруг стало как-то тревожно. И словно прорвало. Она села в кресло и расплакалась.

– Ты чего? Из-за картины? – спросила бабушка. – Да бог бы с ней.

– Прости меня, бабушка! У меня же, кроме тебя, больше нет никого.

– Да что ты, милая! Я же тебя люблю.

– Ты меня не помнишь, – Аля вытерла слезы и попробовала улыбнуться.

– Как не помню? Ты со мной живешь, помогаешь мне. Я верю тебе, люблю тебя и жду, если ты уходишь из дома. Что бы я без тебя делала?

– Только бы мне не заболеть – что-то я плохо сплю.

– Не заболеешь, ты сильная и характер есть.

Аля взяла альбом с фотографиями, который захватила из дома. Устроилась на кресле рядом с бабушкой и стала показывать ей снимки:

– Смотри, вот это я – маленькая, а это – ты, папа и мама, – девушка показала на одну из фотографий: – Мы стоим у куста цветущей сирени, кажется, он был…

– Во дворе нашего старого дома, – продолжила бабушка.

– Где был пожар? – спросила Аля.

Бабушка кивнула головой. Закрыла рукой альбом и отодвинула его в сторону.

– От чего умер твой папа? – спросила она.

– Сердце…

– Он хотел тебя уберечь, чтобы ты жила спокойной, нормальной жизнью.

– От чего уберечь? Бабушка, скажи!

Аля смотрела бабушке в глаза, но та махнула рукой:

– Не знаю, ничего не знаю! Положи меня, я устала.

Аля помогла бабушке лечь на бок, потом подняла ее ноги с пола и выпрямила их на постели.

– Хорошо, – сказала она, укрывая бабушку одеялом.

Массаж и растирания – потом.

Девушка легла на диван, подперла голову подушкой. В телефоне она открыла браузер и набрала слово «бессонница». После того как ей приснилась черная собака, Аля словно боялась засыпать. Она закрывала глаза, дремала минут пятнадцать и снова просыпалась. Аля погрузилось в чтение.

– Да что же это такое жужжит? – пробормотала она и отложила телефон в сторону.

Над ней летала пчела.

– Зима же… – сказала Аля сама себе и схватилась за маленькую подушечку, намереваясь отгонять ею пчелу.

Вдруг жужжание усилилось и перешло в мерный гул. Вокруг люстры летал целый рой пчел. Рой имел форму диска до полуметра шириной, который вращался по часовой стрелке. Кроме жужжания, откуда-то доносился шелест листьев. Под люстрой прямо на деревянном полу зеленела трава. Среди травинок тут и там распускались одуванчики.

– Ай! – вскрикнула Аля.

Пчела, которая заставила ее прервать чтение, ужалила ее в руку. Аля вскочила с дивана и бросилась расталкивать спящую бабушку:

– Просыпайся! Просыпайся же!

Бабушка открыла глаза.

– Ты видишь это? – крикнула Аля, показывая ей на рой пчел и на свою руку. – Вот, меня укусила пчела!

– Приложи соду!

– Бабушка, это пчелы! Откуда здесь пчелы? Зимой!

– Из деревни, – невозмутимо ответила бабушка. – У нас пасека.

– Нет, нет… я не сошла с ума… или, может, мне все это снится… – взволнованно бормотала Аля.

– Аля, просто подожди, они сейчас исчезнут. Так всегда бывает.

Голос бабушки был спокойным и уверенным, и смотрела она на Алю понимающе, как раньше, до того, как они вдвоем оказались в этой странной комнате. Девушка стала внимательно следить за пчелами.

Рой и правда становился все меньше и меньше, пока не превратился в облачко, растаявшее через пару секунд. Рука в месте укуса болела и распухла.

– Объясни мне, что происходит. – Аля повернулась к бабушке.

Но та лежала с прикрытыми глазами: то ли делала вид, то ли на самом деле спала.

Аля пошла на кухню. Открыла шкафчик, посмотрела в холодильнике, потом снова в шкафчике. После прошла в прихожую и стала одеваться.

– Ты куда? – раздался бабушкин голос.

– За содой… и за снотворным.

Ночью Аля наконец-то уснула. Таблетка помогла ей провалиться в бездну, где даже сны ее не тревожили. Утром ее разбудил какой-то странный гудок. Где-то за окном, на улице, громко и настойчиво звучало: би-би-би.

– Сейчас всех перебудит, – прошептала Аля, подходя к окну.

Во дворе у общаги стоял грузовик. Такие машины Аля видела только в фильмах про войну. Грузовик был зеленого цвета. Открытый кузов сделан из досок. Дверцы кабины тоже из дерева. Фары в форме шариков делали грузовик похожим на кузнечика. Девушка обернулась и посмотрела на бабушку – та что-то говорила во сне. Аля подошла к ее кровати.

– Коленька, собирайся скорее! Машина за нами уже пришла, в деревню поедем, – бормотала бабушка.

Аля потрясла ее за плечо. Как только бабушка открыла глаза, гудки смолкли. Аля вернулась к окну. Двор был пуст. Никакого грузовика. Только серое зимнее небо и редкие снежинки.

– Что случилось? – спросила бабушка.

– Ничего, – ответила Алина. – Вставать пора, скоро завтракать будем.

Бабушка зевнула.

– Ну зачем ты меня разбудила. Такой хороший сон, – проговорила она заспанным голосом.

– Так это был сон? – спросила Аля, подойдя ближе к ее постели.

– Ну что ты мучаешь меня, не знаю я уже, где сон, а где не сон. Я перестала различать.

Туалет, массаж и растирания, чтобы не было пролежней. Аля делала все не задумываясь, уже привыкла. Каждый ее день начинался с завтрака, продолжался прогулкой по магазинам и обедом, заканчивался ужином и просмотром телевизора. Потом она принимала таблетку и засыпала. Ничего необычного.

Но однажды утром Алю разбудил топот. Какие-то люди в тяжелых сапогах бежали по общему коридору, затем остановились у входной двери.

– Kaputtmachen! – услышала команду Аля.

– Бабушка, проснись! – крикнула она, вскакивая с дивана.

В тот же миг дверь распахнулась и в комнату ворвались четверо мужчин в военной форме. Трое солдат с автоматами и один офицер в серой приталенной куртке с орлом на груди и свастикой на плече.

– Как в кино… – прошептала Аля.

Она гордо стояла перед военными в одних трусиках и майке. Молодая, стройная девушка. Увидев ее, мужчины на секунду остановились.

– Не нужно волноваться, сейчас они исчезнут. Верно?

Аля повернулась и увидела, что бабушка еще спит.

– Бабушка! – закричала она и тут же получила прикладом по лицу.

Боль пронзила голову. Аля вскрикнула, падая на пол.

– Не тронь ее, гад! – закричала проснувшаяся в этот момент бабушка.

Офицер выхватил из кобуры пистолет и нажал на курок. Грохнуло. Бах! Но в тот же миг звук оборвался, словно схлопнулся.

Аля осторожно приподняла голову. В глазах было мутно, она с трудом смогла оглядеться. Никого. Исчезли.

– Бабушка! – позвала она и подползла на четвереньках к кровати.

Бабушка протянула к ней руки. Потом обняла девушку и стала гладить ей волосы:

– Алиночка, что же я наделала? Чуть не погубила тебя. У тебя все лицо в крови…

Алина дотронулась до своего лица, поморщилась от боли. На ладони осталась кровь. Девушка машинально взяла полотенце, забытое вчера на кресле, и вытерла руку. Потом посмотрела на изголовье кровати. Из него был вырван кусочек дерева.

– Пуля, – догадалась Аля. – Так это все настоящее… – Впервые ей стало страшно. – Пожалуйста, расскажи мне все! – попросила она.

– Хорошо, – ответила бабушка и продолжила: – Все началось после пожара. Тебе тогда было двенадцать лет. Тот день был самым обычным. Твой отец ушел работать в ночь. А мы спокойно легли спать. Ты, как обычно, спала в моей комнате, а мама в соседней. Я проснулась, когда уже вовсю полыхал огонь. Дверь сгорела, и в проеме стояла стена огня. Я взяла тебя, спящую, на руки и вынесла на балкон. Там мы и дождались пожарных. А твоя мама погибла. После этого у меня началась бессонница. Я боялась спать, боялась снова оказаться в огне.

– А таблетки от бессонницы? – спросила Алина.

– Они мне не помогали, – ответила бабушка и продолжила рассказ: – Твой папа возил меня по разным врачам, и все безрезультатно. Но однажды один доктор протянул ему листок с адресом этой общаги. Мы приехали. Какой-то человек на входе взглянул на записку и дал ключ от этой комнаты. В ней стояла одна кровать с грязным матрасом, но я упала на него и проспала три дня подряд. Так я осталась здесь навсегда.

Иногда происходили странные вещи. Мои сны оживали. Но они быстро исчезали, когда я просыпалась. Во всяком случае, соседи никогда ни на что не жаловались. Никто не знал, что в нашей семье что-то не так. Папа все от тебя скрывал, чтобы ты жила как все – нормальной жизнью. Он очень радовался, когда ты сразу после выпуска устроилась в банк на хорошую должность.

– Значит, крыса, пчелы, грузовик, фашисты – все это из твоих снов? – спросила Аля.

– Да, – вздохнула бабушка.

– Ты же в войну в тылу работала?

– Но мне было очень страшно…

Аля задумчиво прошла по комнате, выглянула в окно, потом снова подошла к кровати:

– Может быть, все дело в этом месте? Мне тоже снилась большая черная собака, а потом я слышала что-то странное за дверью.

– Нет, – перебила ее бабушка. – Комната ни при чем, сны были и раньше. Но тебе не нужно об этом думать. Скоро ты вернешься домой, будешь ходить на работу, замуж выйдешь, детей родишь. Проживешь счастливую жизнь.

У бабушки потекли слезы по щекам.

– Наверное, мне показалось… Кстати, у кого-нибудь из соседей здесь есть собака? – спросила Аля.

– Нет.

Алина внимательно посмотрела на бабушку.

– Ты подожди, я посмотрю, что у меня с лицом, – сказала она.

Аля зашла в ванную и машинально заперла за собой дверь. Маленькое с трещинками по краям зеркало висело над раковиной. Девушка взглянула на себя и поморщилась. Кожа над скулой была рассечена. Кровь в ране запеклась, но успела окрасить половину лица в багровый цвет. Аля открыла кран с холодной водой, набрала ее в ладони и плеснула себе в лицо. Вода обжигала мгновенной болью, но в другую секунду приносила облегчение. Аля снова посмотрела в зеркало. По лицу и раковине расплывалась розовая вода. Девушка ухмыльнулась и пробормотала:

– М-да… Алина Николаевна, подающий надежды молодой банковский работник, претендент на менеджера высшего звена… Кто ты теперь? И где теперь вся эта нормальная жизнь? – Алина выключила свет в ванной и пошла на кухню заваривать чай и готовить завтрак. – Яичницу будешь? – крикнула она из кухни.

– Давай, – ответила бабушка.

Больше они не стали ни о чем говорить. Съели яичницу, посмотрели телевизор. Потом бабушка спала, после они пообедали и снова смотрели телевизор.

Вечером после ужина Алина по привычке хотела выпить таблетку снотворного. Таблетка оказалась последней в пачке. Аля надавила на пластик. Таблетка разорвала фольгу и выпрыгнула на стол. Отскочила от него и покатилась по полу. Девушка наклонилась, но не успела ее поймать, таблетка исчезла в щели между двумя половицами.

– Ладно, так усну, – решила Аля, залезая под одеяло.

Улица в центре. Мелькают витрины, неоновые огни. Солнце бьет в просветы козырьков, слепит глаза. Жарко. Аля открывает дверь и заходит в банк. В зале, кроме операционисток, никого.

– Всем привет! – говорит она, улыбается и, быстро пройдя через зал, направляется к своему рабочему месту в кассовый узел.

Она сидит в своем кресле. Смотрит на часы. На столе перед ней заготовленные заранее бумаги, на всех проставлена ее подпись и сумма прописью: двадцать миллионов.

– Ну же! – Аля смотрит на часы.

Наконец большая стрелка падает на двенадцать. Аля встает, берет бумаги и покидает комнату. В коридоре она бесшумно подходит к комнате охраны. За дверью слышны мужские голоса. Громко что-то обсуждают и смеются. По столу то и дело ударяют костяшки домино. Под очередной раскат смеха она осторожно проходит мимо.

Алина делает глубокий вдох и выдох и с улыбкой входит в операционный зал. В ту же секунду открывается входная дверь и в ее проходе появляются двое высоких мужчин в форме инкассаторов. Один из них замечает Алю.

– Привет! А ты чего не в своей каморке? Заказывали же на два… – шутливо спрашивает он.

– Ой, Валера! Я там вся испеклась, – Аля оттянула блузку и подула себе за пазуху, а потом вытерла несуществующий пот со лба. – Давай, здесь приму.

Она указала на стойку, и Валера кивнул, и на столешницу плюхнулся мешок с деньгами.

– Нарушаем, Алина Николаевна, ох, нарушаем, – сказал он и добавил: – Но и правда, жарища немыслимая. Пить ужасно хочется. Разбирайся пока, – Валера открыл мешок и подошел к кулеру с водой, который стоял рядом, за стойкой. Его напарник-охранник в наглухо застегнутой рубашке, в бронежилете и с автоматом наперевес тоже потянулся за пластиковым стаканчиком.

Аля посмотрела в мешок, покрутила в руках бумаги. Потом сняла с аппарата телефонную трубку:

– Дмитрий Борисович, здравствуйте! Помогите мне, пожалуйста, у меня тут затруднения в операционном зале. Без вас никак.

Спустя тридцать секунд в зал влетел худощавый невысокий мужчина с залысиной на лбу. На мгновение он застыл от удивления, увидев инкассаторов и мешок на столе. Затем посмотрел на улыбающуюся ему Алину.

– Ну что за дура… – пробормотал он и подошел к стойке: – Алиночка, ну как вы можете не знать, что здесь нельзя принимать деньги!

– Дмитрий Борисович, там жарко, я давно уже прошу поставить мне кондиционер!

– Ну, что тут? – Дмитрий Борисович указал взглядом на бумаги, разложенные на столе.

– Сейчас, вот, – Алина засуетилась и уронила один лист.

Лист аккуратно спланировал к кулеру. Алина бросилась его поднимать, задела Валеру, извинилась, а потом резко выпрямилась.

– Всем стоять, – выкрикнула она.

В руках у Алины был пистолет. Направляя его на Валеру и охранника, пятясь назад, она приблизилась к остолбеневшему начальнику. В ту же секунду она оказалась у него за спиной, обхватила его шею рукой, а другой прижала пистолет к его виску.

– Алина, ты с ума сошла? Отдай сейчас же мой пистолет! – спокойным голосом попросил Валера, шутливо поднимая руки вверх. – Я-то сдаюсь, а Витек шуток не любит, – Валера кивнул на охранника.

– Ребята, – сказала Аля. – Это не ваша проблема, а проблема банка, деньги я приняла – все подписано. Дайте мне уйти!

Валера пожал плечами и остался стоять с поднятыми руками. Охранник не двигался с места.

– Девчонки! – крикнула Аля операционисткам, спрятавшимся за стойками и кассами.

Тишина.

– Ладно, Ленка, давай ты. Переложи деньги в пакет!

Из-за соседней стойки высунулась девушка, достала из ящика пакет-майку и подошла к Алине.

– Ну, живо! – крикнула ей Аля и еще сильнее сжала рукой шею начальника.

– Делайте, как она говорит, – просипел Дмитрий Борисович.

Ленка быстро стала перекладывать деньги в пакет, а потом протянула его Алине.

– Бери пакет и не вздумай его уронить, – прошипела на ухо Дмитрию Борисовичу Аля.

Начальник взял пакет и прижал его к себе.

– А теперь уходим, – сказала Аля и потянула Дмитрия Борисовича к выходу.

На улице она подвела его к машине, припаркованной напротив банка. Распахнула незакрытую дверцу, бросила внутрь салона пакет с деньгами, оттолкнула от себя начальника, села в машину и уехала. Проехав несколько кварталов, Аля остановилась, выскочила из машины и, прихватив пакет, побежала. Она неслась, пересекая улицу за улицей. А вот и общага. Коридор, дверь. Она быстро закрывает за собой замок. Скидывает туфли и плюхается на диван.

– Судно! Алиночка! Подай, пожалуйста!

Бабушкин голос вырвал Алю из сна.

– Сейчас! – ответила она и поднялась с дивана.

Поежившись от холода, она поскорее закуталась в теплый халат.

– Голова болит ужасно, – сказала Аля, откинув бабушкино одеяло, и ловко подставила судно: – Такой странный сон снился… Ой!

На журнальном столике стоял пакет-майка, набитый деньгами. Аля подошла, потрогала – все настоящее.

– Это же из сна, – пробормотала Аля.

– Он сейчас исчезнет, – сказала бабушка.

Но пакет не исчезал.

Аля села в кресло.

– Он давно должен был исчезнуть, – нарушила тишину бабушка. – Что-то не так. Так никогда не было.

– Я знаю, что делать с этими деньгами! – Аля вскочила с кресла и схватила пакет: – Пока они не исчезли.

– Даже не думай! Это опасно! – запротестовала бабушка.

– Бабушка, нам нужны эти деньги, своих не так много осталось!

Алина быстро оделась и выскочила за дверь.

Через два часа Аля вернулась. В руках у нее была большая коробка с тортом. Девушка улыбалась.

– Устроим праздник! – сказала она и пошла делать чай.

Потом Аля усадила бабушку на кровати, подперев ее спину подушками. Дала ей кусок торта, а сама устроилась в кресле. Она улыбалась и с наслаждением ела торт, отламывая понемногу от своего куска чайной ложечкой.

– Какой вкусный! А ты чего не ешь? – спросила Аля.

Бабушка поставила тарелку с тортом себе на колени. Она, не отрываясь, смотрела на внучку.

– Обещай мне, что это никогда не повторится, – попросила она.

– А я бы повторила! – возразила Алина, звякнув тарелкой об стол. – Мне приснилось, что я ограбила банк и принесла деньги сюда, в эту комнату. Значит, и за дверью была настоящая собака из моего сна. У меня твой дар! Только лучше!

Сказав это, Аля осеклась и задумалась.

– Это не дар, а проклятие! – воскликнула бабушка. – Тот пожар, он ведь мне сначала приснился. Перед тем как проснуться в настоящем огне, я видела сон. Словно я хочу зажечь газ, но роняю спичку. Она падает на занавеску, и та моментально вспыхивает. Я бегу из кухни, зову на помощь, но никого нет. И тут я проснулась. Что было дальше, ты уже знаешь. Это я виновата в смерти твоей мамы. Прости меня!

– Ты не виновата! Ты же не хотела! – возразила Аля.

Она наклонилась, чтобы поправить подушки за спиной у бабушки. Но бабушка вдруг стала заваливаться на бок. Тарелка с тортом съехала с колен и упала на пол.

– Положи меня, Аля. Что-то душно мне, – прошептала бабушка.

Аля помогла ей лечь, взяла за руку. Пульс был слабый:

– Бабушка, я скорую вызову!

– Нет, не нужно. Мне уже лучше. Я отдохну, и все хорошо будет. Давай лучше фотографии посмотрим.

Аля взяла с журнального столика альбом, села в кресло. Бабушка смотрела на снимки, внучка перелистывала страницы.

– Вот, – показала на один из снимков Аля, – помнишь, ты водила меня в столовую обедать. Мы представляли, что сидим в шикарном ресторане, и ты показывала мне, как правильно держать вилку и нож.

– Помню, Алиночка, помню…

– А это твоя родная деревня. Помнишь, как мы вместе туда ездили? – Аля улыбнулась: – Еле добрались, дороги ужасные. Как приехали, мы с папой сразу пошли купаться на реку. А ты с мамой осталась на берегу, у вас купальников не было. Потом нас угощали творогом с медом.

– Да, это был дядя Миша, дальняя родня, им достался дом твоего прадеда… Аля, обязательно съезди туда еще раз!

– Я постараюсь.

Бабушка погладила Алинину руку:

– Я посплю, родная, хорошо? Не буди меня, если сон хороший!

– Ладно, – Аля улыбнулась.

Бабушка закрыла глаза. Через минуту ее дыхание стало мерным и тихим. Аля осталась в кресле. Она положила на столик фотоальбом и взяла в руки телефон. Она пролистывала ленты соцсетей, но не находила в них ничего интересного. Картинки бессмысленно пролетали у нее перед глазами.

И тут она заметила какое-то движение. Из кухни в комнату зашел мальчик лет семи. На нем была серая рубашка с воротником-стойкой, одетая навыпуск и подпоясанная широким ремнем. На большой железной пряжке ремня сияла красная звезда.

Мальчик подошел к картине, которую Алина не стала вешать после падения на стену, а поставила на пол. Мальчик присел перед ней и стал внимательно рассматривать охотников. Потом он встал, обернулся и заулыбался. Он смотрел на Алину, но как бы сквозь нее.

– Папа… – прошептала Аля.

Вдруг рядом с мальчиком появилась молодая красивая женщина в белом ситцевом платье в черный горошек и красных туфельках на каблуках. Она обняла мальчика и взяла его за руку. Они сделали вместе два шага и исчезли.

– Бабушка, – тихо прошептала Алина.

Она тихонько повернулась и притронулась к руке спящей женщины. Резко отпрянула. Посмотрела на бабушкино лицо. Пощупала пальцами шею. Пульса нет. Умерла.

Аля так и осталась сидеть в кресле. Она не плакала – просто молчала. Прошло несколько минут или целый час – Аля не знала.

В комнату зашли трое. Один мужчина распоряжался, а двое подняли тело бабушки и понесли его на выход.

– А мне что делать? – спросила Аля, взглянув на распорядителя.

– Вы можете остаться здесь… или уйти, – невозмутимо сказал мужчина и вышел следом за двумя другими.

Аля проводила их взглядом. Вздрогнула. Щелкнул замок закрываемой двери. Аля поднялась и прошла в прихожую, подняла свою брошенную у входа сумку. Достала из нее стопку книг и снова положила сумку на пол.

В комнате она разложила книги на журнальном столике одну рядом с другой обложками вверх. «В мире сновидений». «Исследование мира осознанных сновидений». «Жизнь – всего лишь сон». «Сновидения и способы ими управлять». Последнюю – «Искусство сновидения» Карла Кастанеды – она оставила в руках и легла с ней на диван.

Аля открыла первую страницу и погрузилась в чтение, прошептав:

– Ну что же, бабушка, если я научусь управлять снами, то ничего плохого не выйдет.

Ольга Коханенко

Мелодия смерти

Павлик брел по ночному городу, прислушиваясь и приглядываясь. Вот уже вторые сутки, как он не спал и ему казалось, что уже и не хочется.

Мрачные, изгаженные излишним человеческим присутствием улицы Питера наконец опустели. Теперь только мерцающие вывески дешевых забегаловок напоминали Павлику, что шумный город жив.

Всего какая-то пара часов – и город снова оживет, загудит, как упрямый майский жук, потом поползет, как здоровенная, едва рожденная личинка, поглощающая все на своем пути.

Рюкзак Павлика приятно напрягал спину: в нем были журналы и новая экипировка для расследования. Не сбавляя шага, он перекинул рюкзак на живот, вытащил очки ночного видения, с любовью протер их и натянул на лоб. Достав из чехла ультрафиолетовый фонарик, Павлик убрал рюкзак обратно за спину.

Впереди показалась бледная вывеска метро. В такой час оно, разумеется, не работало.

– Думаю, ошибки в расчетах нет, – пробормотал Павлик. – Хоть раз угадать бы, где это случится! Найти это место до того, как там окажется полиция! – Он спустился в подземный переход, чтобы перейти на другую сторону проспекта.

Тоннель подземного перехода был мрачным и недружелюбным. Поежившись, Павлик на всякий случай поправил на лбу очки и зажег фонарик.

Осторожно двигаясь в темноте, он то и дело водил по стенам тусклым лучом, но не находил ничего интересного, кроме каменных вкраплений или неприличных надписей. Тишину нарушал лишь шум его дыхания да шорох шагов.

Вдруг в свете фонаря Павлик заметил на стене широкие черные полосы. Внутри у него неприятно похолодело. Павлик замер. Только одна биологическая жидкость поглощала весь спектр ультрафиолета, приобретая абсолютно черный цвет. И он знал какая.

Облизнув сухие губы, Павлик еле слышно прошептал:

– Кровь!

Как завороженный, он вел по стене фонариком. Жуткие полосы расширялись. Они тянулись на несколько метров, постепенно снижаясь, пока не перешли на бетонный пол тоннеля.

Двигаясь бесшумно, стараясь не дышать, Павлик продолжал идти почти в полной темноте, пока полосы в лучах фонарика не превратились в широкую черную лужу, такую бескрайнюю, что Павлик замочил в ней свои белые кеды.

Его нога коснулась чего-то. Павлика обдало морозом. С большим усилием он поборол желание убежать. Руки задрожали. Он опустил на глаза очки.

В луже крови раскинулось тело. Подавив шумный вздох, Павлик медленно склонился к нему. Он не испугается. Не уйдет. Он так долго искал и, возможно, нашел.

Это был мужчина. Его правая рука неестественно загнулась, ноги были сведены. Очевидно, его волокли за руку. Поднимаясь взглядом по телу, Павлик едва не вскрикнул: на месте рта у убитого зияла громадная дыра. Лицо было изуродовано, нос отсутствовал.

«Как тогда», – задрожав всем телом, Павлик посветил фонариком вокруг себя и дальше по коридору.

Никого. Кровавый след от жертвы тянулся в сторону метро.

«Оно выволокло его оттуда, – пронеслась догадка в голове у Павлика. – Или же, – Павлик осторожно пошел по следу, – или же оно только что уползло туда, – он замер. – Здоровенное. Не меньше взрослого человека…»

Резкий лай собаки задрожал по переходу и вырвал Павлика из его мыслей. Наверху послышались шаги. Еще и еще.

Прислушавшись, Павлик понял, что кто-то спешит в переход с поверхности, спускаясь там, где еще совсем недавно спускался Павлик. Выключив фонарик, он бросил его в глубокий карман штанов и, перепрыгнув труп в темноте, почти беззвучно помчался по переходу в сторону другого выхода.

Когда задыхающийся от бега Павлик ворвался домой, его сердце ухало так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Стараясь не шуметь, он второпях ударился головой о полку в темном тесном коридоре. Все было бессмысленно: дед Игнат уже ждал в дверях его комнаты с портупеей в руках.

– Все никак не угомонишься? – сипло выдохнул дед и пошел на Павлика, огромный, как скала.

Запах алкоголя едва читался – как назло, сегодня дед Игнат был еще почти трезв.

– Мало тебе тогда досталось?! – Дед сердито глянул на окровавленные кеды Павлика. – Даже думать не хочу, где ты был!

Его курчавые волосы были спутаны, короткие усы топорщились. Громадный широкий рот кривился в гримасе.

Павлик сжался.

– Пойми, малец, жизнь – она ни хрена не справедливая, – дед потряс портупеей. – Тебе и так не раздали с ложки ни счастья, ни здоровья, а ты еще дурью маешься! Смотри, загребут, допрыгаешься!

Пристыженный, Павлик опустил глаза: дед Игнат был прав.

– Ты ведь уже совершеннолетний, значит, можешь за все отвечать, – возмущенно гудел дед и вдруг отбросил портупею в угол.

Впрочем, Павлик и так знал, что бить его дед не будет.

Бесцеремонно выхватив у Павлика рюкзак, дед Игнат запустил в него здоровенную клешню:

– Я ведь понимаю, что ты у нас «особенный», – он достал из рюкзака очки ночного видения и ультрафиолетовый фонарик. – Это я заберу! Кончай уже с этим дерьмом! – гаркнул дед.

Павлик прошептал:

– П-прости!

– П-прости! – передразнил дед Игнат и устало вывалился в коридор, прихватив сокровища Павлика.

«Только не это!» – Павлик услышал, как хлопнула тяжелая крышка мусоропровода.

– Чтобы на следующей неделе прошел обследование и работу нашел! – Показавшись на пороге, дед несвеже дыхнул на Павлика. – И прекрати шляться по ночам!

Кинув рюкзак Павлику, дед ушел в свою комнату. Хлопнула дверь. Звякнул бокал. Заиграла тихая музыка. Моцарт или еще кто-то.

Павлик раздраженно закрыл уши руками. Он совсем не любил музыку.

– Дворник и пьяница, а ни дня прожить не может без Моцарта! – усмехнулся Павлик. – От этой дурацкой музыки мне физически плохо…

Он с любовью оглядел пыльную спецовку деда, висевшую на стене. Вспомнил, как утыкался в нее, когда одноклассники смеялись над его уродливым шрамом на груди, над тем, что у него плохо работала одна рука, что Павлик заикался и часто «зависал» на уроках. Дед Игнат беспощадно гонял его обидчиков. А уж сколько денег и усилий потратил на операции на сердце Павлика! Не было человека лучше деда Игната, разве что…

Лиза…

Усевшись на продавленную кушетку в своей комнате, Павлик обхватил голову руками. Воспоминания о Лизе вновь возвращались к нему жуткими картинками. Лиза была единственным другом Павлика. Тоже детдомовская, тоже странная.

В тот страшный вечер Павлику так хотелось побыть с ней подольше. Они сидели в пустом темном заброшенном дворе на качелях и, хохоча, рассказывали друг другу страшилки. Никто из них на самом деле не боялся, но они подыгрывали друг другу. И как бояться, если самое страшное с ними уже случилось: они оказались не нужны собственным родителям.

До рассвета оставалась всего пара часов, когда Павлик пошел провожать Лизу домой. По пути ему приспичило в туалет. Пообещав вскоре вернуться, он побежал в закуток за гаражи.

Храбро шагая по пустой улице, Лиза то и дело хихикала и звала:

– Пашка-дурашка! Выходи уже!

Павлик хорошо помнил момент, когда она вдруг замолчала. Он тогда еще решил, что Лиза дурачится и хочет его напугать.

Отчаянный вопль заставил Павлика броситься в темноту, наспех застегивая ширинку. Но было поздно.

Доброе, красивое лицо Лизы превратилось в кровавое месиво. Ее правая рука была странно согнута. Лиза не дышала.

Павлик просидел над ее телом до самого рассвета. В ту ночь он хорошо разглядел и запомнил все, что с ней случилось. Неизвестно, чем бы закончилось, но полиция все же послушала деда: ну не мог щуплый пацан с больным сердцем и одной нормально работающей рукой сделать с девочкой такое. Сил не хватило бы.

И только Павлик знал: на Лизу напал монстр.

Вздохнув, он потрогал шершавый шрам на груди:

– Дед Игнат прав. Я должен быть умнее.

Вернулись головная боль и тик. Павлик задумался:

«И почему я такой? Вдруг моя мать хотела меня убить?»

Сквозь очередную симфонию из комнаты деда Игната послышался храп.

«Уже можно», – решил Павлик и поднялся. Хлипкая кровать скрипнула. Прокравшись в коридор, он стащил из спецовки ключи деда и спустился на первый этаж, к мусоросборникам. Порывшись в мусорной куче, Павлик достал свои очки ночного видения и фонарик, бережно протер их рукавом и спрятал за пазуху.

* * *

Павлик брел по вестибюлю метро «Горьковская». Час был поздний, но народу хватало. Дед Игнат уже с нетерпением ждал его дома, но он никак не мог туда поехать. Вновь и вновь он возвращался на то место, где обнаружил тело, но уже не находил там никаких следов. Полиция скрывала убийство? Или же о нем никто ничего не знал? Кто-то ведь точно знал, ведь Павлика спугнули тогда… но кто это был?

Павлик задумчиво оглядел тоннель, в пасти которого скрылся очередной поезд: «О скольких жертвах тогда никто не знает?»

Неожиданно Павлик услышал гневный окрик:

– Смотри куда прешь, жирдяйка!

Он оглянулся. Трое парней с дебиловатыми лицами обступили некрасивую невысокую девушку в униформе метрополитена и в косынке. Девушка была толстой, безбровой, с редкими сальными волосами, жутко потная, а ее коротенькие ручки и ножки напоминали мягкие колбаски. Она сжимала грязную тряпку и ведро так крепко, будто бы от этого зависела ее жизнь. Прохожие обходили их стороной, изредка оборачиваясь.

– Она что, обтерла тебя своей тряпкой?! – хохотал один из парней, показывая на испачканный пиджак другого. – Или это жир с ее щек?

– Фу, она похожа на марсианина! – процедил парень в пиджаке, брезгливо глядя на толстуху. – Ну и как мне теперь отмыться, жирная?!

Парень угрожающе склонился к девушке. Та испуганно замерла. Сжав кулаки, Павлик решительно двинулся защищать толстуху.

Девушка пищала что-то робко. Голос у нее оказался ужасно противным. Парень в пиджаке с размаху пнул ведро, выбив его из рук толстухи. По вестибюлю с грохотом разлетелись тряпки, губки, бутылки с моющим средством. Толстуха упала на колени и разрыдалась.

– А… а ну-ка, поднимите! – Поравнявшись с парнями, Павлик схватил одного из них за плечо.

Парни обернулись, оценивающе поглядели на Павлика.

– А то что? – с вызовом спросил тот, кто пнул ведро.

– А то будет плохо! – спокойно ответил ему Павлик.

– Чего?! – Парень схватил его за ворот, но получил правой в челюсть и упал.

Павлик ухмыльнулся: годы травли в школе не прошли зря. Он потратил их на тренировки, хотя дед Игнат и врачи были против.

Он вдруг почувствовал удар в голень: кто-то сделал ему подсечку – предательски, со спины. Падая, Павлик пытался достать противника, но третий парень ударил его по голове. Голова закружилась. Парни склонились над Павликом. Прохожие наконец стали останавливаться. Кто-то ругался, грозился вызвать полицию.

Неожиданно на парней налетела толстуха. Она выла, словно раненый зверь, и молотила их тряпкой по спине, по затылку. Опешив, один из них втянул голову, развернулся и с силой оттолкнул девушку. Она грузно упала, ударившись носом.

Раздался женский крик. Это кричала женщина, облепленная двумя маленькими детьми.

– Вы совсем озверели?! – Павлик подскочил к плачущей толстухе, закрывая ее собой.

– Димон, это уже борщ! – трусливо оглядываясь, возмутился другой парень. – Толстуха беспомощная!

– Да, – недовольно вмешался третий. – Пошли, сейчас еще мусора сбегутся!

Злобно зыркнув на Павлика и толстуху, Димон молча развернулся и, поглаживая ладонью затылок, пошел по вестибюлю. Двое его дружков поспешили за ним.

Павлик склонился к девушке. Та сидела на полу, раскинув пухлые ноги в юбке по колено, и закрывала окровавленный нос пальцами. Глядя на нее, прохожие стали брезгливо отводить глаза и расходиться.

– Сейчас, – Павлик вытащил из кармана носовой платок и протянул ей: – Тебя как зовут?

– Зина. – Она приняла платок и прижала его к ноздрям.

Платок тотчас потемнел от крови.

Павлик в каком-то оцепенении наблюдал за бледным и потным лицом Зины, не зная, что сказать. Толстуха была просто отвратительна. От нее жутко несло потом и чем-то еще. Но она оказалась такой храброй и даже умудрилась защитить Павлика, когда он хотел защитить ее. А теперь, вместо слов благодарности, он почему-то думал о том, что кровь на этом чертовом платке такая густая, что кажется совсем черной. Замотав головой, он стал поднимать с пола тряпки и бутылки, бережно складывая их в ведро.

Все еще зажимая нос платком, толстуха удивленно заморгала.

Он протянул ей ведро:

– На.

– Спасибо. – Зина убрала платок и улыбнулась черными от крови зубами.

Павлик подавил желание отойти подальше:

– Ты очень храбрая.

– Вовсе я не храбрая, – принимая ведро и проверяя содержимое, буркнула Зина. – Просто мне не понравилось, что они тебя обступили втроем и еще и разбили мое ведро, – Зина показала Павлику трещину.

Павлик задумчиво промолчал, только сейчас осознав, что этой неуклюжей, несимпатичной девушке, должно быть, живется трудно.

– Я уже четыре работы сменила, – словно в подтверждение его мыслей выпалила вдруг Зина. – Меня везде достают, отовсюду выгоняют! За то… – Ее тяжелый, потный подбородок задрожал: – За то, что я не такая, как все!

Закрыв лицо руками, Зина снова разрыдалась.

Павлик понял, что оставить толстуху одну на перроне он не сможет.

– Уверен, тебе обязательно выдадут новое вед-ро, – ласково произнес он. – Ты же здесь работаешь уборщицей, да?

Девушка глянула на него как-то странно. Почувствовав неловкость, Павлик подался вперед и потянул ее за мягкий локоть:

– Х-хочешь, я провожу тебя домой?

При этих словах Зина засияла, как самовар:

– Моя смена как раз закончилась! Будешь пирожок с луком? У меня целый мешок!

Зина жила в общаге на самой окраине города, и им пришлось бесконечно долго трястись рядом в вагоне метро. Потихоньку начиная жалеть о своем предложении, Павлик стоически перенес эти пятьдесят минут и даже уступил Зине дорогу перед эскалатором. Довольная раскрасневшаяся толстуха встала на одну ступеньку над ним. Ее юбка колыхалась, жидкие волосы обдувало ветерком, и она была точь-в-точь страшилище рыба-капля.

Стерпев и эскалатор, и Зинино внимание, Павлик потащил ее в подземный переход. Но будто назло, толстуха стала вдруг тащиться медленнее.

Устав волочь ее сквозь толпу, Павлик отпустил Зину и пошел вперед, то и дело оглядываясь.

Толстуха точно издевалась. Она постоянно жевала, перешла на черепашью скорость, и спешащие с работы усталые люди то и дело натыкались на нее, бросая сердитые взгляды. Но Зина их словно не замечала. Она будто бы враз стала еще жирнее и обрюзглее. Ее бледное лицо все лоснилось от пота. Она тяжело дышала, тараща глаза по сторонам.

Продолжая медленно идти вперед, Павлик задумался: а вдруг ей дурно? И старался не отходить от толстухи дальше чем на десять метров.

Наконец не выдержав, он остановился, пропуская прохожих. Обернувшись в очередной раз в поисках Зины, Павлик нигде не обнаружил ее. Толстуха исчезла.

Походив туда-сюда по переходу, встревоженный, он нехотя спустился обратно в метро.

Всю дорогу домой Павлик переживал из-за того, что был груб с Зиной и не хотел ее подождать: «А что, если ей и вправду стало плохо? Куда она исчезла?»

Непонятное, тревожное чувство охватило Павлика, не давая думать ни о чем другом, кроме этой странной толстухи. Но только Павлик стал приближаться к дому, мысли о Зине вылетели из его головы.

Широкий и мощный дед Игнат мел улицу перед их старым обшарпанным подъездом. Светоотражатели на спецовке поблескивали при каждом движении. Рядом, на лавочке, стояла колонка. Из нее негромко играло что-то торжественное. Видимо, Моцарт.

Дед был пьян и явно зол. Робко заглянув ему в лицо, Павлик сразу понял, что случилось что-то плохое.

– Довертелся, – не поднимая глаз от асфальта, недобро просипел дед Игнат и вдруг замахнулся на него метлой: – Ну и проваливай!

– Деда, д-да ты ч-чего? – От волнения Павлик стал заикаться еще сильнее. Он зачем-то снял рюкзак и медленно пошел к деду: – Н-не буду! О-обещаю!

– Отобещался уже, – расстроенно крякнул дед, пропустил его к подъезду и вдруг поник: – Из следственного комитета приходили. За тебя серьезно взялись. Я наврал им, что ты сбежал из дома неделю назад, – дед бросил метлу и тяжело сел на скамейку. – И чего ты такой дурной, а?

Павлик сел рядом с дедом и медленно отодвинул колонку подальше от себя.

– Пон-нимаешь, – тихо сказал он, почти не заикаясь. – Я знаю, что монстр с-существует. Я уверен.

– Да? – Дед Игнат устало вздохнул и выключил музыку. – И откуда же взялся этот монстр?!

– Х-хороший вопрос! – Павлик заволновался. – Я думаю, что монстр – продукт человеческих отходов! Вот таких, – Павлик указал на кучу мусора, собранную дедом Игнатом. – А может, он продукт нашей негативной энергии… Я заметил, что он появляется там, где большое скопление людей…

Дед Игнат положил тяжелую руку Павлику на плечо, и он замолчал:

– Возьми самое нужное. Уходить тебе надо, и поскорее!

По-утреннему хмурые люди молча брели в сторону метро «Парк Победы», перегоняя друг друга. Неожиданно прохожие застывали с любопытством, не доходя до метро. Они вглядывались в брызги крови, приближались ко входу в Московский парк Победы, заглядывая за спину друг другу. В то утро любопытство кровавым следом приводило людей к оцепленной лужайке, где рассеянно сновали туда-сюда оперативники в форме. Они вяло пытались разогнать зевак и спрятать от них страшное, безобразное и отталкивающее.

Смятая трава была багровой от крови. Наспех прикрытое черным полотном, на земле лежало тело. Тщательно завернута экспертом-криминалистом была только голова. Из-под полотна виднелись тонкие руки и ноги в женских ботинках тридцать шестого размера.

Борозды, тянувшиеся от входа в парк до самого трупа, были оставлены именно этими ботинками. Толпа с ужасом перешептывалась о том, что девушку, возможно, еще живую волокли по земле.

Впечатленные отталкивающим зрелищем, люди уходили. Окровавленная, неестественно вывернутая рука девушки навсегда отпечатывалась в их памяти. Так же, как и листовка с фотороботом молодого человека, которая лежала на черном полотне. Листовка с фотороботом Павлика.

* * *

Город обвесили фотографиями Павлика. Скрываясь, он жил у друга деда Игната по прозвищу Сивый.

Сивый тоже был дворником, только по совместительству работал еще на каком-то заводе, кажется по производству пластиковых пакетов. Старик был неразговорчив, и ему было абсолютно плевать на то, что Павлика разыскивает полиция. Сивый работал ночами, а днем выходил кормить целую свору бездомных собак, которая караулила их подъезд. Зачем Сивому столько собак – так и осталось загадкой. Жуткие зверюги бросались на Павлика при каждом удобном случае.

Берлога Сивого была сплошь завалена мусором и пакетами. Кухни и ванной не было, зато утром, после работы, Сивый обожал слушать Моцарта на полную громкость, чем чуть не свел Павлика с ума.

– Неужели все дворники и алкаши этого города помешались на классике?! – закрывая уши, сокрушался Павлик в своей комнатушке. – Лучше бы Интернет провел…

Отрезанный от всего мира, Павлик очень страдал из-за того, что ничего не знает о монстре.

Однажды подвыпивший Сивый без стука зашел к нему в комнатушку и, заговорщически подмигнув, сказал:

– Вроде улеглось. Завтра пойдешь со мной на работу, – он щурился от тусклого света лампы и кривил редкие зубы. – Пора тебе, парень, вступить в братство «Чистильщиков», а то совсем занянькал тебя Игнат!

Лишь дед заснул, Павлик тихонько собрался и дал деру: «Подумать только! Братство „Чистильщиков“! Не хватало только жить с психопатом!»

Вскоре со всеми пожитками он уселся в кафе, вытащил из рюкзака ноутбук и лихорадочно принялся листать новости.

То, что Павлик искал, нашлось практически мгновенно. Новостная лента пестрела зловещими заголовками: «В Московском парке Победы найден труп», «Кровавое убийство у метро „Парк Победы“»…

– Этого не может быть! – завопил Павлик на все кафе. – Восьмая жертва за полгода! Раньше он убивал раз в месяц! Почему сейчас – уже спустя две недели?!

Заметив, что за ним с тревогой наблюдает все кафе, Павлик замолчал. Но вскоре снова не выдержал:

– Неужели аппетиты монстра растут? А эти бездари ничего не делают, только и гоняются за мной! Я должен найти логово!

Павлик замолк и принялся рыться в интернете дальше. К его большой удаче, интернет так и пестрел фотографиями очевидцев. Люди выкладывали фото, выставляли хэштеги. Многие профили уже были заблокированы, но Павлик успел обнаружить на снимках странные борозды, тянущиеся от ботинок девушки.

И тут его осенило. Закрыв лицо ладонями, Павлик пробормотал:

– Вот идиот! Я же и раньше думал об этом! Тварь прячется в метро!

Вечер был хмурым и дождливым. Исследовав все, что можно, в Московском парке Победы, Павлик так и не нашел новых улик. И теперь, накинув капюшон, он стоял возле перехода, не решаясь спуститься.

Вдруг среди безликих прохожих промелькнул внушительный силуэт Зины. Вид у девушки был изможденный. Под платьем в цветочек колыхались ее пышные формы. Она медленно шла вдоль длинного здания, то и дело останавливаясь, чтобы прижаться к стене. Толстуха рыдала. Прохожие изредка глядели на нее с неприязнью и шли дальше.

Добравшись до перехода, толстуха спустилась по лестнице и скрылась там. Не задумываясь ни на секунду, Павлик стал красться за ней. Всем нутром он чувствовал – что-то произойдет.

Медленно и устало двигаясь по перрону, Зина совсем не замечала Павлика. Она тяжело дышала, ее раскрасневшееся лицо лоснилось от пота.

Когда подкатил поезд, Павлик едва успел незаметно юркнуть за ней в вагон, прошел в дальний конец и сел, накрывшись капюшоном.

Зина стояла у дверей, не замечая его. Она выглядела несчастной и вздрагивала. Лишь ненадолго лицо девушки озарялось слабой улыбкой: когда она вынимала из рюкзака что-то пожевать или когда вглядывалась в лица людей, пропуская их на выход. Кротко и дружелюбно она уступала им дорогу, стараясь коснуться руками, или даже незаметно нюхала волосы пассажиров.

В напряжении Павлик не сводил с Зины глаз. Перестав жевать, толстуха свесила на грудь тяжелый подбородок, сложила руки на животе и задремала.

На подъезде к «Обухово» народу поубавилось и Павлик опасался, что Зина заметит его. Но толстуха не заметила. Тяжело ступая, она вышла из вагона и поплелась к эскалатору.

Осторожно Павлик следовал за ней, отмечая, что Зина ведет себя все страннее и страннее.

Вот она начала тащиться как черепаха. Как тогда, когда Павлик провожал ее. Вот прохожие недовольно огибают ее, стараясь не оборачиваться.

Вот Зина подходит к группе громко смеющихся молодых людей, которые явно обсуждают что-то интересное. Вот толстуха улыбается и медленно обтекает их.

Павлик идет за ней, глядя в пол, чтобы Зина не уловила его взгляд. Вот он случайно задевает одну из девушек, извиняется. Вот он снова поднимает глаза в поисках Зины. Толстухи на перроне нет.

В потрясении Павлик застыл на подступе к эскалатору: «Да как это возможно? Я что, спятил?!»

Павлика толкнули. Еще и еще. Лишь громкий гудок поезда заставил его очнуться. Надвинув капюшон, Павлик побежал по перрону в надежде отыскать Зину. Ничего.

Ему стало казаться, что все на него смотрят. Он устало сел на скамью и задумался. Тревога жгла Павлика изнутри. В отчаянии он прыгнул в первый попавшийся поезд и поехал, сам не зная куда. Перемещаясь по станциям, Павлик перебирался из вагона в вагон, с ветки на ветку. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Павлик пробыл в метро до самой ночи. Пока не оказался на «Московской».

Услышав, что метро закрывается, он уныло подошел к краю перрона. Подъехавший поезд распахнул перед ним двери, словно чудище – пасть. В вагоне стояла Зина.

«Как? – промелькнуло у Павлика в голове. – Я же видел, как она выходила?»

Заметив Павлика, Зина удивленно выпучила глаза. Неловко шагнув из вагона, она попятилась спиной вперед в сторону эскалатора:

– Привет.

– П-привет, – Павлик сделал выпад, желая приблизиться к Зине.

Толстуха отпрянула. Приглядевшись к ней, Павлик обнаружил с удивлением, что выглядела она отдохнувшей и незареванной.

Павлик широко шагнул к Зине. Лицо ее исказилось. Резко развернувшись, толстуха рванула с места с такой скоростью, что Павлик не поверил глазам.

Не успел он ничего осознать, как Зина уже неслась от него прочь по абсолютно безлюдному перрону. Павлик бросился за ней. Одним прыжком толстуха ловко вскочила на эскалатор. Ее пухлые ляжки белели в тусклом свете ламп, волосы раздувались от ветра.

«Что это за чертовщина?» – в ужасе подумал Павлик, ступив на первую движущуюся ступень.

Обернувшись и заметив его, толстуха снова выпучила глаза и, перескакивая через ступеньки, буквально полетела наверх. Павлик ринулся за ней, стараясь не отставать.

В темном, мрачном подземном переходе не было ни души. Лишь сырость. Лишь тяжелый стук Зининых каблуков. То и дело оборачиваясь, толстуха бежала и бежала от Павлика. Холодея внутри, Павлик мчался за ней.

Забегая за поворот, краем глаза он приметил сидящую на земле нищенку с младенцем на руках. От этого ему ненадолго стало легче: они были в переходе не одни с Зиной. И вдруг зрение снова обмануло Павлика. Только что маячившая перед ним Зина исчезла.

Зарычав от злости и отчаяния, Павлик ускорился. Пролетев лестницу, вынырнул из тоннеля на свежий воздух. Вдалеке он заметил удаляющийся силуэт толстухи:

– Все равно я тебя поймаю!

Сколько длилась их погоня, он не понимал. Слева и справа от Павлика мелькали дома, перекрестки улиц, изредка проезжали машины. Он мчался, замечая под своими ногами обертки, огрызки, фантики от конфет, которые рассыпала Зина. Словно издеваясь, толстуха ела на ходу! Темп ее заметно уменьшился, Зина явно начала выдыхаться и оглядывалась с тревогой.

Наконец она начала сдавать. Павлик неумолимо приближался к Зине. Он уже мог разглядеть, как лоснится от пота ее лицо. Стиснув зубы, Павлик сделал рывок и, упав на землю, ухватил Зину двумя руками за пухлую щиколотку.

Щиколотка толстухи оказалась холодной, гладкой и липкой. А еще абсолютно мягкой. В ужасе Павлик осознал, что в ее ноге, похоже, нет костей. Подавив желание отпустить Зину, он вцепился в щиколотку крепче. Толстуха замолотила ногами. Ощущения были такими, словно Павлик поймал крупную рыбу голыми руками и теперь старался не упустить ее.

Ее вид до смерти пугал Павлика, но он не сдавался:

– Я с-с самого начала п-подозревал, что это ты! Монстр!

Зина неловко развернулась, чтобы поглядеть на Павлика:

– Чего?! – Глаза ее вывалились еще сильнее. Брызгая слюнями, толстуха тяжело дышала: – Отпусти! Ай, да что тебе нужно?! – Ее тонкие волосы прилипли к голове, делая мягкий череп совсем гладким. Щеки Зины тряслись от усилий.

– Чудовище! – сжав пальцы, выпалил Павлик. – Я знаю, что это ты убиваешь людей в метро!

– А?! – Зинино лицо стало красным, как помидор.

Она неловко пыталась перевернуться с живота, но не могла. Тогда Зина разрыдалась.

Не ожидая такого, Павлик ослабил хватку. Внезапно он понял, что сам не верит в то, что говорит. Ну не могла эта рыхлая, неуклюжая толстуха кого-то убить. Она даже не могла вырваться из рук Павлика.

Почувствовав, что Павлик ослабил хватку, Зина дернулась и, неестественно согнувшись пополам, буквально вытекла из его рук.

Поднявшись, девушка зашагала прочь от Павлика, рыдая навзрыд.

– Кто же ты такая? – выкрикнул Павлик ей вслед.

– Я – Зина! – проныла толстуха. – Сам ты чудовище!

* * *

Очнулся Павлик в каких-то кустах. Робкое солнце тускло светило сквозь облака. Тело и одежда были мокрыми и липкими от пота. Он был жутко голоден и замерз. Размявшись, Павлик с трудом встал и выглянул из кустов.

Вокруг него плотным потоком спешили люди. Кто-то говорил по телефону, кто-то спорил с попутчиком. Прохожие торопились в метро, исчезая в черной пасти подземного перехода.

Кое-как выбравшись из кустов, Павлик вышел на асфальт, к людям, и стал оглядываться, тормозя поток. Пешеходы раздраженно огибали его, окрикивали. Хлопая глазами, Павлик вздрагивал и никак не мог понять, куда же ему идти. Денег у него не было.

У ларька с газетами сидела нищенка с младенцем на руках и равнодушно глядела на прохожих темными глазами. Младенец не издавал ни звука. Павлик подошел к ней:

– Спешат! Никого не замечают! – Он попытался заглянуть в лицо спящему младенцу.

Нищенка испуганно завернула того в лохмотья. Решив не беспокоить ее, Павлик отошел. Нащупав в кармане последний жетон, он слился с людским потоком и побрел в переход.

Злость, тоска и отчаяние сжимали грудь Павлика. Все его попытки отыскать монстра были безуспешными.

«Но толстуха все же непроста! – ехидно оправдывался внутренний голос. Содрогнувшись, Павлик вспомнил ее мягкую щиколотку, будто бы вылепленную из пластилина, и вновь испытал стыд. – Интересно, что с ней такое? Какой же я все-таки хам. Наверное, мне стоит сдаться полиции…»

Добравшись до дверей, ведущих в подземку, голодный Павлик долго не мог справиться с ними. Сутулый мужчина в сером костюме, напирая, выдавил его в двери, и Павлик оказался перед турникетами. Вздохнув всей грудью, он ощутил тяжелый, жирный запах метрополитена.

Спустившись на дребезжащем эскалаторе, Павлик сел в первый подошедший поезд и уехал, сам не зная куда. Добравшись до конечной, он пересел. И так по кругу.

Весь день Павлик провел под землей. Он даже стащил из ларька шоколадку, но энергии от нее хватило ненадолго. Очнулся Павлик от того, что пожилой сотрудник метро тряс его за рукав, вежливо, но настойчиво повторяя:

– Молодой человек, поезд идет в депо. Покиньте, пожалуйста, вагон.

Заморгав, Павлик очнулся. Мужчина вгляделся в него:

– Где я вас видел?

Вскочив, Павлик оттолкнул его и поспешил на выход.

Оказавшись в сыром бетонном переходе на «Новочеркасской», Павлик тяжело вздохнул:

– И куда идти?

Переход был темен и безлюден. Внимание Павлика привлекла сидящая вдалеке нищенка с младенцем на руках.

– Снова здрасте! – прошептал Павлик и пошел к ней.

Вот перед нищенкой остановилась невзрачная женщина с тяжелыми пакетами. Неловко пытаясь выудить одной рукой мелочь из кармана, женщина злилась, но почему-то не могла просто уйти.

Вдруг будто гром поразил Павлика. Вскрикнув, он что есть духу побежал в сторону нищенки и женщины с пакетами. Женщина неловко обернулась и, вглядываясь в полумрак, испуганно завизжала. Она рванула по переходу, крепко сжимая в руках пакеты.

Когда Павлик поравнялся с нищенкой, та сидела неподвижно и лишь злобно таращила темные глаза. Младенец на ее руках был замотан в грязные тряпки с ног до головы.

Неожиданно для себя самого Павлик склонился к нищенке и с силой потянул из ее рук младенца. Растерявшись, нищенка не успела ничего предпринять и лишь глазела, как Павлик разворачивает его.

С тихим шорохом тряпки с младенца осыпались на асфальт. Павлик ужаснулся: он держал в руках маленькую копию головы нищенки, только с более старым, морщинистым лицом. Голова была уродливым отростком, другой конец которого скрывался у нее под одеждой в районе сердца.

Вскрикнув, Павлик хотел отбросить мерзкий отросток, но не успел. Распахнув жуткую пасть, мелкая тварь оголила ряды острых зубов. Не дав Павлику опомниться, она вонзила зубы в его кисть. Отпив густой крови, тварь икнула, дернулась, но не отпустила. Довольно улыбаясь, нищенка поднялась и внезапно помчалась, увлекая Павлика за собой.

Павлик почувствовал, как с хрустом ломается его запястье. Закричав от боли и от осознания ошибки, он ударился головой об пол. Его тащили в сторону лестницы, ведущей из перехода. Сквозь обжигающую боль слышались хохот нищенки и рычание твари. Павлик дрыгал ногами, пытаясь вырваться. Его били об стены и об пол, пока Павлик не почувствовал, что больше не может сопротивляться.

Вдруг его отпустили. Над ним возникла уродливая маленькая голова. Взглянув в глаза Павлику, она хищно улыбнулась уголками губ. Через мгновение мощная челюсть впилась Павлику в нос и губы, вгрызаясь в плоть. Тогда Павлик умер.

Зина отстранилась от холодной бетонной стены перехода и проводила взглядом монстра, уносящего окровавленный, неподвижный труп Павлика.

Она знала, что эта личинка скоро умрет. Как жаль, что на прощание она решила полакомиться Павликом. В этот раз Зина никак не могла его спасти.

«Неуклюжая дура!» – От боли и отчаяния она осела на асфальт и закрыла потное лицо ладонями.

Проревевшись, Зина утерла нос подолом платья и тяжело поднялась на ноги:

– Не нужно было смотреть…

Дрожащими руками Зина вытащила из рюкзака ром-бабу и принялась механически жевать.

– Вот ведь неугомонный, – смахнув слезу со щеки, Зина нежно улыбнулась, вспоминая Павлика, и потрогала круглый живот.

Неожиданно толстуха упала на четвереньки и закричала. Ее лицо исказила мука, голова стала расти, рот расширяться.

Скрючившись, Зина изрыгнула младенца из своего громадного рта. Он шлепнулся на бетонный пол перехода и сразу пополз. Из груди младенца торчал маленький уродливый отросток, напоминавший копию его головы.

Зина выставила ладонь, намереваясь погладить младенца. Шевельнувшись, отросток потянулся вверх и распахнул пасть с острыми зубами. Осторожно убрав руку, Зина ласково прошептала:

– У-у-у, такой маленький и такой кровожадный!

Младенец глядел на Зину недружелюбно. Отросток опасно качнулся возле ее лица.

Зина поежилась:

– Будь счастлив. Я люблю тебя, ведь детей нужно любить любыми!

Тяжело поднявшись, она поплелась по ночному переходу, жуя пирожок с капустой.

На другом конце перехода показался высокий мужчина с чем-то продолговатым в руке. Он медленно и нетвердо шел по переходу. На его одежде блестели светоотражатели. Поравнявшись с тем местом, где погиб Павлик, дед Игнат упал на колени. Рассматривая полосы крови, старик трогал их руками и шептал:

– Ведь я чувствовал, чувствовал! Не уберег, старый болван!

Уткнув нос в рукав, старик зарыдал.

Вдруг он услышал шорох и странный писк. Поднявшись, дед Игнат огляделся и стал осторожно приближаться к ползущему младенцу. Чудовищный отросток на груди младенца оживился, чуя свежую плоть.

Не дойдя несколько шагов, дед Игнат поставил перед младенцем колонку и, поковырявшись в телефоне, подключил музыку. Из колонки грянул «Реквием» Моцарта.

Младенец исступленно заорал и начал корчиться. Отросток бессильно упал ему на грудь.

Вытащив из-за пазухи здоровенный нож, старик отсек отросток от тела младенца и бросил в сторону. Грудь ребенка залилась кровью.

– Утопить урода в речке! – В гневе дед Игнат грубо схватил младенца одной рукой.

Тот поглядел на него голубыми глазами и жалобно заплакал. Дед вздохнул:

– Надо же, мальчишка… все равно не будешь ты жить нормально!

Сморщившись, младенец чихнул и перестал плакать.

Расстегнув спецовку, старик бережно спрятал младенца, приговаривая:

– Ну-ну, тише! Нам нужно уходить, скоро придут наши, на зачистку. Я и так уже создал проблем, не убрал вовремя тело…

Издали послышался лай.

– Вот ведь, блин, – прошептал дед Игнат, наступив на отросток. – Еще одного убил. Совсем я что-то расчувствовался. Придется объясняться с комендантом, – он пнул отросток ногой и зажал рану на груди младенца платком. – Сам-то не хочет в общагу брать этих, а в город выпускает! – Оглядев переход, дед Игнат сердито замотал головой: – Мусор, мусор… кругом человеческий мусор! Мы гадим на улицах, гадим друг другу в души! – Дед нежно прижал к себе младенца и зашагал по переходу нетвердой походкой. – Она не виновата. Нет, не виновата, слышишь? – словно в бреду шептал старик. – Мы виноваты, мы! – Он прижал теплый, липкий комочек. – А мы с тобой, Павлик, мы обязательно начнем все сначала!

Наталья Волочаевская, Елена Щетинина

Дело пахнет никотином

Галина Петровна пахла изумительно. К вечеру редкий дождь размазал июльский жар пыльными кляксами по тротуару, и пьянящие ароматы шалфея и розмарина мешались теперь в дрожащих ноздрях Ивана Ивановича Трупоеда с острым запахом сырой земли, что добавляло букету Галины Петровны иронические нотки.

Кому как, а Ивану Ивановичу Трупоеду сейчас и в голову бы не пришло менять паспорт. Происхождение сей благородной фамилии ветвилось от прапрадеда – Валерьяна Михайловича Труповеда, профессора кафедры патологоанатомии Санкт-Петербургского университета, где тот обретался еще при Александре Третьем. Во время революции, благодаря бурной деятельности деда Ивана Ивановича, Петра Семеновича Трупоеда, чекиста и активного участника красного террора, буква «в» в фамилии разуплотнилась – совершенно в духе времени.

В детстве же, в школах, которые Иван Иванович менял болезненно часто, его дразнили, но всегда недолго. Смех резко стихал, когда маленький Ваня поедал живого, жирного, клубящегося в раскрытом рту дождевого червя на глазах у ошеломленного класса. Как правило, на следующий день Ваню переводили в другую школу. И снова – дразнилки, черви, иногда пригоршня тараканов из школьной столовой – и, как следствие, новый класс, новые лица – все сначала. Вскоре Ване это приелось, и он перестал бояться своей фамилии, привык к ней, как привыкают к носу-картошке, торчащим ушам или родинке на видном месте.

Когда же он узнал историю своего рода, то возгордился и даже поставил фотографию деда на туалетный столик. Именно с дагеротипом покойного Петра Семеновича он и советовался по поводу недельного меню.

Переулок, где жил Иван Иванович, заканчивался тупиком, там редко проезжали машины, а прохожих из окна цокольного этажа видно было только от бедра и ниже. Дом ожидал сноса, и жителей там почти не осталось. Так что выхлопные газы, пот и жареная картошка почти не нарушали органолептический парадиз благообразного и скромного старичка.

Бланкет из голени Галины Петровны – да будет пухом ей земля – уже час томился на медленном огне в медно-зеленом чугунке под негромко хрипящего из антикварной патефонной трубы «Севильского цирюльника».

Пока чугунок пыхтел, Иван Иванович успел сделать многое, за что не преминул себя похвалить, – петицию против строительства крематория подписал, Завадскому, черту осьминогому, ответил. А вот и нет – не ответил, спохватился он. Что-то его отвлекло. Сначала задумался, отчего женщины любят старого – старше его, Ивана Ивановича – обрюзгшего профессора, заросшего бородой чуть ли не до пят, а тот, не будь дураком, никому не отказывает, черт осьминогий. Еще и носом так поводит: «А-а-а, Мариванна, вы сегодня надушились „Весенним апокалипсисом“? Чую нотки черной смородины, мускуса и бездомных котов, ой, простите, водяной лилии. Великолепные духи!» – и Мариванна тает и погружается в пучину бороды. Неудивительно – с таким-то нюхом карьеру в токсикологии построить.

Потом его сбил с той мысли нехороший стук за стеной. Стук сам по себе был обычный – тук-тук-тук, тонкие гвозди заколачивали в дерево, но само его наличие возмутило Ивана Ивановича – чем дальше, тем больше чувствовал он себя владельцем трехэтажного особнячка. Старые соседи разъезжались, а новых не предвиделось – с чего бы им появиться? Квартира справа давно освободилась – и на тебе! Тук-тук-тук, скажите, пожалуйста! Гробы они там, что ли, сколачивают? Иван Иванович, громко шаркая стертыми до прозрачности подошвами тапок, подошел к стене, за которой стучали, и приложил к ней ухо. Стук прекратился. Ему показалось, что за слоями штукатурки с той стороны тоже кто-то приложил ухо к стене. А может, и не ухо.

То ли на всякий случай, то ли назло новообретенному соседу Иван Иванович подкрутил громкость хрипения патефона до предела.

Завадскому так и не стал отвечать – диссертация дело серьезное, а с темой Иван Иванович никак не определится: хочется найти в токсикологии такую нишу, куда не ступала еще нога ни одного доктора наук.

Он взметнул над столом хрустящие накрахмаленные крылья строгой белой скатерти: никаких узоров, кружев – ничего лишнего, ничто не должно отвлекать от трапезы.

Разгладил упругие складки.

Сдул невидимую пылинку.

Сервировал стол. Глубокая тарелка мейсенского фарфора, серебряные приборы из матушкиного сервиза, фужер богемского стекла – все, что ему удалось спасти вместе с патефоном из дедовской квартиры на Мойке, после того как туда нагрянули приставы с новыми хозяевами и очень косноязычно объяснили жильцу, что он там больше не жилец. Иван Иванович, хоть квартиру и не вернул обратно, но постарался, чтобы не зря тех риелторов, что продали его жилье у него за спиной, называли черными. Так их и нашли – подкопченными до черноты, до угольных головешек, приправленных дымными лесными травами.

Иван Иванович пошевелил носом над чугунком, окунул палец в плошку с черничным соусом, слизнул фиолетовое и блаженно прикрыл глаза.

Мейсенский фарфор, казалось, и сам затрепетал, приняв в себя порцию бланкета.

Иван Иванович аккуратно полил кусочки Галины Петровны соусом из серебряной длинной ложки – и они воспарили над черничным морем, как летающие острова Джонатана Свифта.

Бодрый молодой рислинг нырнул, чуть пузырясь и порыкивая, в фужер и вспыхивал там от нетерпения соломенно-золотистыми бликами.

Иван Иванович поставил бутылку, не удержался – протанцевал по скрипучему паркету, поддавшись водевильному веселью патефонного Фигаро, – и замер.

В щиколотку Ивана Ивановича клюнули. Он опустил взгляд. Около левой ноги сизарь Птома косил лиловым глазом, наклоняя голову так, словно намеревался переломить свою тонкую шею. Птома был на удивление страхолюдным голубем. Страхолюдным настолько, что, когда он еле живой валялся посреди двора, соседские кошки презрительно обходили его по кривой дуге, думая, что птица давным-давно сдохла. А то и вовсе разложилась. Даже теперь, обласканный и откормленный отборным пшеничным зерном, он выглядел так, будто по нему проехал грузовик.

– Птомочка, – сказал Иван Иванович. – Я же просил вас меня не клевать. Разве не вы давеча ковырялись клювом в собственных экскрементах?

Птома театрально закатил глаза и, припадая на левую ногу, проковылял к табуретке. Он неловко вспорхнул на нее, грузно приземлился, перелетел на стол и воззрился на тарелку с Галиной Петровной.

– Птомочка, – продолжил Иван Иванович. – Я понимаю, что вы полифаг, но напоминаю, что я не одобряю употребление вами мясной пищи. Это удел хищных птиц, а мы оба понимаем, что вы к ним не относитесь, Птомочка.

Голубь разочарованно и в то же время презрительно распушил перья, отряхнулся и уставился в окно.

Иван Иванович глубоко вздохнул, повязал на шею салфетку и плавно присел за стол. Он закрыл глаза, черты лица его смягчились, и даже морщины как будто разгладились.

Птома, пользуясь тем, что для хозяина все прочее перестало существовать, посмотрел на него с еще большим презрением.

Иван Иванович воткнул серебряную вилку в кусок сочной плоти и поднес ее ко рту.

Дребезжащий и кашляющий дверной звонок разрушил благословенную идиллию. Иван Иванович вздрогнул. Кусок мяса сорвался с вилки и плюхнулся в тарелку, обдав брызгами Ивана Ивановича, белоснежную скатерть и Птому. Глаза голубя вспыхнули вожделением.

Иван Иванович не любил гостей. Они привносили в его жизнь хаос и тревогу, а еще – могли заглянуть в холодильник. Он предпочел бы ходить в гости сам, но его давно никто никуда не звал. Снова демонстративно шаркая, он направился ко входной двери. Привычно заглянул в глазок, привычно вспомнил, что в коридоре уже третий месяц как выкручена лампочка, и распахнул дверь, запоздало осознав, что цепочка на ней не накинута.

На пороге стоял молодой человек. Впрочем, для Ивана Ивановича давно уже молодыми были все младше пятидесяти. Этому молодому человеку было около тридцати. Он возвышался над хозяином квартиры на целую голову и напоминал вертикальную секцию платяного шкафа. Длинные русые волосы были стянуты на макушке в пучок. «Гей», – подумал Иван Иванович.

– Леонид, – кивнул молодой человек и улыбнулся.

– Очень рад, – скривился Иван Иванович. – Чему обязан?

– Я ваш сосед, – басом сказал молодой человек. – Из третьей квартиры. Вчера переехал.

– Да слышал уже, – язвительно отозвался Иван Иванович.

«Зачем переезжать в дом, который не сегодня-завтра снесут. Подозрительный тип», – подумал он, но промолчал.

Подозрительный тип небрежно отодвинул его плечом, шагнул по коридору и заглянул в кухню.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я раньше жил в новом доме, а там звукоизоляция – мощняк. Не подумал, что здесь тонкие стены. Я историк, реконструктор – матчасть подтягивать надо, книг много, а полок мало. Вы бывали в мебельных магазинах? Цены на стеллажи видели? Вот и приходится мастерить самому.

Его взгляд остановился на левой руке Ивана Ивановича. Только сейчас тот понял, что в ней зажата вилка. Серебряная вилка из матушкиного набора.

– Ужинаете? – осведомился Леонид и торопливо облизнулся.

– Д-да, немного, – смутился Иван Иванович, пряча вилку за спину.

Молодой человек переступил с ноги на ногу, внимательно глядя в глаза Ивану Ивановичу. Тот ответил ему тем же. Молодой человек снова переступил с ноги на ногу. Так они переминались еще минуты две, словно разучивая танец сиртаки.

В какой-то момент Ивану Ивановичу пригрезилось, что он большой белый кролик, который двигается, повторяя движения нависшей над ним огромной змеи. Он тряхнул головой – видение исчезло, а молодой человек из третьей квартиры продолжал очень внимательно смотреть ему в глаза. Кокетливый пучок русых волос двигался словно сам по себе. Только сейчас Иван Иванович разглядел на лице гостя толстый слой пудры и тонального крема. «Гей», – снова подумалось ему.

– Простите, у меня Гали… – начал Иван Иванович и тут же поправился: – Гуляш стынет. – И, слегка напирая на соседа, попытался сдвинуть его обратно в сторону входной двери. Тот, улыбаясь, тоже слегка, но все же поддавался.

– Любите мясо? – продолжал он.

Кончик его языка мелькнул между губами, как змеиное жало.

– Д-да… – Иван Иванович понимал, что ему – как ученому и интеллигентному человеку, во всякому случае вкусившему немало интеллигенции, – не к лицу столь примитивные и субъективные ассоциации.

– Я тоже. Не могу без него. Мужчина должен есть мясо. Вкусно пахнет, – Леонид кивнул в сторону запаха из тарелки: – Я вас, наверное, отрываю?

– Д-да… Я же вам сказал, у меня…

– …Время ужина, не так ли? Признаться, я тоже проголодался.

– Д-да… – неуверенно пролепетал Иван Иванович.

Леонид неуловимым мягким движением на короткий миг ухватил его за мочку уха. Кончик языка снова мелькнул, губы дрогнули и обнажили белые, завидно крепкие зубы.

– Нет-нет-нет! – торопливо сказал Иван Иванович и резко, боясь передумать, захлопнул дверь.

После этого он еще несколько минут постоял в прихожей, прислушиваясь к шагам за дверью. Сначала там царила тишина, будто кто-то тоже замер, прислушиваясь к движению в квартире. Затем там затопали преувеличенно громко, возвещая – я ушел-ушел-ушел! Потом в дверь поскреблись, тихо-тихо, в районе замка, словно пытаясь вскрыть его длинным ногтем или булавкой. Или заколкой – той, что торчала в пучке волос у Леонида.

Но это был хороший замок. За то время, что Иван Иванович прожил в разваливающемся особнячке, дверь пережила три попытки взлома, однажды ее пытались снять с петель – так что заколкой этот замок можно было разве что пощекотать. Тот, кто стоял за дверью, это понял, и скрежет прекратился. А еще через мгновение раздались мягкие удаляющиеся шаги. Иван Иванович постоял немного, фиксируя тишину в подъезде, накинул на дверь цепочку, задвинул старую, проржавевшую, но надежную щеколду, оставшуюся еще от прошлых хозяев, и вернулся к трапезе.

В трапезе тем временем с удовольствием копошился чумазый Птома и счастливо ворковал.

Иван Иванович ткнул его в гузку вилкой.

– Птома, подвиньтесь, – попросил он. – И выньте себя из моей тарелки.

Голубь довольно уркнул, сыто рыгнул и, переваливаясь на кривых ногах, отошел подальше.

Галина Петровна безнадежно остыла. Это было заметно даже со стороны. Иван Иванович снова издал глубокий вздох, но то был вздох уже иной природы – тяжкий, скорбный, полный затаенной обиды. Серебряной вилкой Иван Иванович подцепил кусок голени и безучастно отправил его в рот. И тут же выронил ее из руки. Птома шумно взлетел – летал он тоже прихрамывая. Он присел на гардину и стал с интересом наблюдать за Иваном Ивановичем.

Тот повел себя необычно. Он выпучил глаза, раскрыл рот, захрипел и ухватил себя за горло обеими руками, потом накрыл ими раззявленный рот, глубоко вдавив узловатые пальцы в морщинистые щеки, а ногтями впившись в скулы.

Но продолжалось это недолго. Так же внезапно Ивана Ивановича отпустило. Сначала он испуганно повертел головой, словно искал кого-то на кухне, а затем с недоумением посмотрел на тарелку с бланкетом, на вилку с надкусанной Галиной Петровной, на Птому.

– Птомочка, – жалобно пробормотал Иван Иванович. – Вам покажется это безумием, но, сдается, меня только что пытались убить. Вы не почувствовали ничего странного в Галине Петровне, когда тайком поклевывали мой ужин?

Голубь вместо ответа низвергся обратно на стол и демонстративно клюнул в остывшее блюдо. Подхватил пару мясных волокон, проглотил и снова вонзил клюв, косясь на Ивана Ивановича.

На голубя мясо не производило того эффекта, какой приключился только что с его компаньоном. Иван Иванович попытался припомнить свои ощущения – в тот миг ему показалось, что его ухватили за челюсть и силой влили в рот из мензурки что-то жгучее – настолько, что ему до сих пор жгло слизистую. Он пришел в ужас – неужели его лишили лучшего, что подарила ему природа, – хеморецепторов? Он подвигал языком, потрогал им нёбо, зубы, подошел к зеркалу и с фонариком заглянул себе в глотку. Следов раздражения и ожогов он не обнаружил, да и жжение постепенно начало спадать.

Он с облегчением вздохнул, прикрыл глаза и силился воссоздать облик того, кто навис над ним из ниоткуда: клетчато-лохматое, зыбкое, пахнущее уксусом, но не различимое.

В глубокой задумчивости Иван Иванович снова подцепил вилкой остывшее мясо и медленно пожевал его.

– Жаль, Птома, что я не спросил вашего мнения… Впрочем, ваши вкусовые предпочтения всегда оставляли желать лучшего, и меня должно было насторожить уже одно то, что вы с аппетитом набросились на парное мясо – недаром же его не рекомендуют употреблять в пищу.

Иван Иванович достал из-под замка в ящике комода потертый молескин и сверился с записями. Галина Петровна значилась у него последней строчкой, стыдливо-лаконично: «Койкина Г. П., 57, нфркт., 7.07.19 / 8.07.19, глнь, блнкт». Он не стал ее ни замораживать, ни выдерживать – решил попробовать ее свежей, он и выбрал-то специально для этого эксперимента продукт близкий и знакомый – Галину Петровну, которая служила референтом на его кафедре. Но такой яркий отчетливый привкус гниющей органики был несвойственен даже незрелому неферментированному мясу.

В кладовке, приспособленной под мини-лабораторию, у Ивана Ивановича было все необходимое для экспресс-тестов и домашних исследований. Там он приготовил препарат из голени Галины Петровны и принюхался к нему.

Галина Петровна не курила. Иван Иванович знал это совершенно точно. Слишком крепко засели в памяти ее цветастые эпитеты, коими она награждала курящих в мужском туалете студентов. Зачем Галина Петровна заглядывала в мужской туалет, осталось тайной, покрытой мраком. Но сейчас едва уловимое амбре никотина, которое он сначала ошибочно принял за привычный запах мертвой плоти, удивляло и настораживало. Предположить, что она перед смертью выкурила пачку-другую крепкой махорки, от чего и схлопотала «нфркт», то есть сердечный приступ? Но Галина Петровна не была склонна к экспериментам. Даже в любви она была консервативной, предпочитая мужчин постарше, со степенью повыше и с растительностью погуще.

Иван Иванович запустил тест, увидел результаты и нахмурился. Даже если Галина Петровна решила наверстать упущенные удовольствия в жизни, то, судя по процентному содержанию алкалоида, это было не две пачки, а по меньшей мере пять, а то и больше. И их нужно было не выкурить, а сожрать. А всем известно, что капля никотина убивает…

– Что за черт? – тряхнул головой Иван Иванович и задумался.

Птома на своем насесте в тон ему озадаченно урлыкнул.

Ясно, что сердечным приступом тут и не пахло. А пахло никотином. А значит, убийством: рассудок Ивана Ивановича наотрез отказывался представлять Галину Петровну тайно жрущей под покровом ночи пачки сигарет. Да и к тому же, других алкалоидов, свойственных табаку, в Галине Петровне не обнаружилось.

– Qui prodest? – спросил Иван Иванович у Птомы.

Птома воззрился на него круглыми оранжевыми глазами.

– Кому выгодно, – пояснил Иван Иванович голубю. – Кому это было выгодно, Птомочка?

* * *

Иван Иванович не любил детей. От них у него всегда была изжога. И сейчас, когда в прихожей на нем повисли три сопливых отпрыска семейства Люкиных, он почувствовал знакомое неприятное жжение в пищеводе.

– Вася! Маша! Катя! – закричала из комнаты сестра покойной Галины Петровны.

Дети загалдели и ссыпались с Ивана Ивановича. Он поморщился и прошел в комнату, брезгливо отдергивая ноги и стараясь не наступить на копошащийся под ногами выводок хомячков. Хомячки были давно пройденным этапом – во времена голодной юности он разводил их в тридцатилитровом аквариуме, а его знаменитые шашлыки пользовались успехом на студенческих пьянках.

– Да померла она, – недовольно сказала Нина Петровна, вытирая полотенцем мокрые руки. – Натурально, померла. Покойницей ее видела – вот как вас сейчас. Что там перепутать-то можно было? Сказали – инфаркт, значит, инфаркт.

– А на бумажечку-то можно взглянуть?

Сестра скорчила недовольную мину, но все-таки пошла в комнату и стала скрипеть там дверцей шкафа.

– Запихала я ее куда-то, – пробормотала она. – Померла так померла, что еще надо-то?

Иван Иванович с тоской посмотрел на потрескавшийся потолок. Трещины складывались в искореженные морды химер.

– Что ж вы искажаете, Нина Петровна? Известно же, что без этой бумажки вам наследство не получить. Наверняка же в папочке лежит со свидетельствами о браке, о рождении детишек, с другими бумажками всякими.

– Да ладно, ладно, – поморщилась Нина, – Галька говорила, что от вас хрен что скроешь. Только руками чур не трогать.

Иван Иванович посмотрел на протянутое ему свидетельство о смерти и вздохнул. К свидетельству было приколото заключение больничного медэксперта о причинах смерти Галины Петровны – там действительно значился сердечный приступ.

Иван Иванович не любил детей, но дети к нему тянулись, словно пытаясь смягчить его мрачную натуру. Вот и сейчас маленькая Маша подергала его за штанину и сообщила тоненьким голосом.

– Дяденька, я вас нарисовала, – она протянула ему мятый листочек бумаги.

Изображение напоминало скорее раздавленного таракана, чем человека, но Иван Иванович пробормотал «спасибо», пытаясь разобрать в хаотичных переплетениях цветных линий, набросанных поверх рукописных строчек, смутное подобие человеческого лица. «Спасибо», – еще раз повторил Иван Иванович и сунул рисунок в карман.

* * *

На кладбище шел дождь. Это было очень странно, потому что во всем остальном городе было сухо и даже солнечно, а здесь из унылой мертвенно-свинцовой тучи, нависшей над кладбищем ровно от его края до края – ни метром больше, ни метром меньше, – шел дождь. Он падал мелкими острыми каплями, готовый вот-вот превратиться в град. Капли, как иголки, проникали под одежду и растекались там холодной липкой влагой.

Судя по тому, как вязли ноги в жидкой жиже, как они скользили по жирной глине и как разбухли деревянные, еще дореволюционные, накренившиеся кресты, дождь шел с утра. Может быть, даже не этого дня. Может быть, даже не этой недели.

Иван Иванович не знал, светит ли в принципе на кладбище солнце, – ведь он приходил туда только под покровом ночи. Разве что сегодня, не утерпев, рванул еще до заката.

– Мессир! – позвал его Поля.

Ипполит Веткин, студент и помощник Ивана Ивановича, как раз на днях прочитал «Мастера и Маргариту» и теперь воображал себя Азазелло. Иван Иванович скривился. Он не приветствовал ролевые игры с того момента, как Поля ознакомился с «Дон Кихотом». Спасибо хоть, что тот не именовал его Маргаритой.

– Мессир, – повторил Поля, выглядывая из могилы: – Пациент готов.

Для покойницы трехдневной давности Галина Петровна выглядела преотлично. Хотя она и при жизни не отличалась свежестью лица – можно сказать, что лежала она в гробу, как живая.

– Давай, Поля, – махнул рукой Иван Иванович. – Печень-то, помнишь, где находится?

– Обижаете, мессир, – он залихватски пригладил реденькие едва проклюнувшиеся усики. – Я ж по ней Завадскому зачет сдавал. И сдал, – спешно уточнил он.

Поля пыхтел в могиле минут пять. Затем над краем ямы показалась вихрастая голова и растерянно сверкнули круглые стекла очков. Мгновение – и голова снова нырнула в могилу.

– Что там, Поля? – позвал Иван Иванович еще минут через пять, когда сопение из недр земли превратилось в озадаченное подвывание.

– Да ничего там, – мрачно отозвался Поля.

– В смысле – ничего? – не понял Иван Иванович.

– Да печенки нет. Я уж и в животе посмотрел. Может, они все органы в одно место запихнули. Так бывает же, помните? Но и там тоже нет.

– Погоди-ка, – Иван Иванович, увязая одной рукой в жирной глине, а второй вцепившись в протянутую Полину ладонь, спустился вниз. – Как это нет? А куда подевалась-то?

Поля лишь пожал плечами.

Печень действительно оказалась изъятой – полностью, профессионально, без остатка.

– Но зачем? – озадаченно пожал плечами Иван Иванович.

– На консервы, – хихикнул Поля.

– Как же это?

– Ну, есть гусиная печень, утиная, – пояснил студент. – Почему бы и человеческую не использовать?

Иван Иванович хотел было пояснить, что на его вкус человеческая печень едковата и чрезмерно жирна, но осекся и лишь бросил:

– Это вряд ли.

Иван Иванович растерянно почесал затылок. Такого поворота он не ожидал.

В момент, когда он изымал голень Галины Петровны, хозяйка оной была полностью укомплектована. В том числе и печенью.

Он вгляделся в лицо покойницы. В нем его что-то беспокоило, но он не мог понять, что именно. Ему казалось, что черты несколько изменились, поплыли, перекосились. Словно внутри них было что-то не так – не как обычно.

Точнее – словно чего-то не было.

– Полечка, – неожиданно нежно, как это всегда бывало, когда им овладевала какая-то мысль, позвал Иван Иванович: – Полечка, дайте мне лопатку.

– Левую или правую? – уточнил Поля.

– Саперную, – ответил Иван Иванович.

В этом было что-то варварское – вставлять покойнице в рот лопатку и, применяя принцип рычага, пытаться разжать зубы.

Варварство проявилось во всей красе, когда нижняя челюсть хрустнула.

– Ну вот, – огорчился Поля: в душе он был эстетом.

Иван Иванович внимательно вглядывался в рот покойнице.

Тот зиял черным гниющим провалом.

Часть зубов отсутствовала, словно кто-то еще до Ивана Ивановича пытался проникнуть сквозь сведенные смертной судорогой челюсти.

Иван Иванович вздохнул и запустил в рот пальцы.

Там было холодно и влажно, словно он ковырялся во внутренностях огромного дождевого червя. Кое-где слизистая начала уже отставать от щек и болталась мягкой рвущейся бахромой, которая налипала на пальцы, как паутина.

Иван Иванович поморщился и продолжил исследования полости рта. На мгновение ему явилось воспоминание первого сексуального опыта, но он отогнал это малоприятное зрелище.

Тем более что он обнаружил проблему. Точнее, не обнаружил. Он не обнаружил во рту языка. Язык – не та часть тела, отсутствие которой не заметно в обычной жизни. А, по воспоминаниям Ивана Ивановича, Галина Петровна была той еще болтушкой. Так что язык у нее при жизни всенепременно имелся. И куда он успел деться, это Ивана Ивановича озадачило. Не уполз же изо рта в кладбищенскую землю, аки тот самый червь?

Иван Иванович попросил Полю сделать несколько фотографий, а сам наскреб все, что осталось от языка, некогда выбалтывавшего Ивану Ивановичу все университетские сплетни.

* * *

Дверь снесли с петель. Снесли варварски, не заботясь о защите частной собственности. Петли были вырваны с мясом. Ивану Ивановичу слышалось, как дыры в стене вопиют о совершенном над ними насилии. Он поначалу даже не осознал, что случилось. Красть у него было нечего. Разве что черновики докторской диссертации. Но вряд ли те, кому нужна докторская по токсикологии, работали бы таким грубым способом. Он осторожно перешагнул порог. Любимые тапки были сдвинуты. На них отпечатались рельефные следы грязных ботинок.

Ивану Ивановичу на мгновение стало дурно. Он оперся дрожащей рукой о дверной косяк, чтобы не упасть, перевел дух, досчитал до квадратного корня из ста сорока четырех и опрометью бросился на кухню.

Дверцу холодильника тоже сняли с петель – взломщик не отличался разнообразием в приемах. В морозилке было пусто, в холодильнике на дальней полке сиротливо приютилась банка солений с полустертой этикеткой: «Гру. ди н…брь …83 г.».

Мяса не было. Не было ни Вустера Г. Г./43/втвр/4.07.19/срдц/бфстргнв, ни Иванова М. У. / 67/дшн/2.06.19/пчн. Исчез и чугунок с бланкетом из Галины Петровны. Раковина опустела – там не было размороженного на завтра Кузьмина А. И. / 52 / нсчстнслчйнпрзвдств/22.02.19/лптк/рбй.

Иван Иванович тяжело, со свистом, втянул сквозь зубы воздух. Сердце стучало с перебоями. В груди закололо. Осторожно, не делая резких движений, он поплелся в спальню и, увидев открывшуюся его взгляду картину, охнул и осел на пороге.

Птома лежал на постели. На той самой постели, с которой Иван Иванович гонял его свернутой в трубочку газетой. Шея у голубя была сломана, голова бессильно повисла набок, на клюве запеклась рубиновая капелька крови.

– Птомочка… – прорыдал Иван Иванович.

Рядом с голубем лежала записка: «Оставь Гальку в покое, старый козел, иначе сам ляжешь в свой холодильник», – но она уже не произвела на него никакого впечатления.

Птома нашел свое последнее упокоение в морозилке, там, где еще недавно лежали упакованные части тел. Иван Иванович пробормотал на латыни эпитафию, которая начиналась со слов «Ptoma, Columba livia, Aves, Chordata, Animalia…», и утер скупую мужскую слезу.

Слезы еще мешали ему, когда он проводил анализ тканей корня языка, но он смог взять себя в руки. Результаты оказались ожидаемыми, как он и предполагал: Галина Петровна была отравлена никотином, а на тканях остались ожоги уксусной кислотой.

Это было в высшей степени возмутительно. Хоть они с Галиной Петровной тесно и не общались, но она все же частенько приглашала Ивана Ивановича на чай и угощала конфетами. А разделившие пищу становятся в некотором смысле близкими людьми.

Кроме того, съев Галину Петровну, Иван Иванович и сам чуть не отравился, а это было бы очень обидно. Да и за Птому следовало отомстить.

– Значит, старый козел? – пробормотал Иван Иванович, пробуя пальцем остроту мясницкого ножа. – Ну-ну. Ну-ну.

* * *

Вряд ли это была Нина. Пусть пятеро детей, муж – творческая личность и тесная двушка в Рыбацком закалили ее характер, но сорвать дверь с петель у нее бы не получилось. С другой стороны – трехкомнатная квартира на Рубинштейна… Одинокие незамужние родственницы, без детей, но с шикарной жилплощадью – это самые любимые родственницы, правда нередко заканчивающие свою жизнь чуть раньше, чем следовало бы.

Лекции Ивана Ивановича об истории ядов и отравлений пестрели подобными примерами. Начиная с… И тут он замер, словно ударенный молнией. Это было слишком дико, чтобы быть правдой, но… Перед мысленным взором Ивана Ивановича пронеслось содержание его лекций. «Дело Бокарме об отравлении Гюстава Фугни» вспыхнуло там огненными буквами – почти как «Мене, текел, фарес». Иван Иванович бросился к книжному шкафу, достал книгу Торвальда «Сто лет криминалистики» – он держал его в качестве экспресс-архива, для того чтобы быстро освежить в памяти, – и нашел нужную главу. Палец заскользил по строчкам: 1850 год, Бельгия, граф де Бокарме отравил никотином брата своей жены, который не то что не хотел умирать, хотя и дышал на ладан уже много лет, но отмочил штуку почище: вознамерился жениться, а значит, лишить огромного наследства свою сестру и ее разоренного мужа. Надеясь скрыть отравление, Бокарме влил шурину в рот уксусную кислоту. Иван Иванович вспомнил свое видение и обомлел.

Дело Галины Петровны, словно калька, накладывалось на преступление полуторавековой давности, повторяя его до мельчайших деталей, разве что в роли брата выступала теперь сестра.

У Ивана Ивановича захватило дух от этакой театральности.

Однако достать никотин в объемах, требуемых для отравления, не так-то просто. Граф де Бокарме перегнал никотин из восьмидесяти кило табака. А ни Нина, ни другие родственники Галины Петровны не работали ни на табачной фабрике, ни в сигаретном киоске. Но Иван Иванович чуял – желудком и немного сердцем, – что здесь дело нечисто, и поэтому раз за разом изучал список родных. Их было не так много.

– Первое подозрение падает на того, кто ближе – супруг, дети, – сказал он портрету деда-чекиста. – Поэтому на их месте я бы даже не задумывался о возможности убийства. Проблем много, возни не оберешься, а по итогу ничего не получишь, кроме судимости.

На мгновение ему показалось, что дед на портрете согласно кивнул. Птомы теперь не было рядом, а Ивану Ивановичу жизненно необходимо было с кем-то беседовать. Постоянно заглядывать в морозилку неудобно, да и чекист в данной ситуации мог дать более полезные советы, чем мертвый голубь.

Иван Иванович предполагал, что на его месте дед поступил бы проще и быстрее: ликвидировал бы всех подозреваемых – и точка, а не терзался бы этими гамлетовскими вопросами: кто виноват и что делать? Тут Иван Иванович наморщил лоб, пытаясь сообразить, гамлетовские ли это вопросы, но махнул рукой и стал рассуждать дальше:

– Нина – женщина, конечно, справная. Сильная, в теле. Хозяйственная…

Иван Иванович вспомнил химерические трещины на потолке, запах мокрого белья и застарелого, въевшегося во всю – от плинтуса до засиженных мухами лампочек – квартиру амбре дешевого прогорклого масла. С хозяйством у Люкиных был, прямо скажем, швах. Не бедствовали они, но жили по привычке из тощих годов: подешевле, попроще и так сойдет. Квартира Галины Петровны могла бы стать для них плацдармом новой жизни: чем-то большим, чем квадратные метры. Пусть и на Рубинштейна.

– Хм! – Иван Иванович выпятил нижнюю губу, затеребил ее средним пальцем и начал мерить шагами комнату. На портрет деда он не оглядывался, но был уверен, что тот следит за ним. – Хм! В высшей степени пренеприятнейшая штука. Я всегда был уверен – чем дальше держишься от родственников, тем здоровее будешь.

Он не выдержал и бросил быстрый взгляд на дедову фотографию. Петр Семенович нехорошо ухмылялся, Ивану Ивановичу даже послышалось, как тот цыкает левым боковым резцом. На ум пришла старая семейная история о том, как тетка по матери завещала Петру Семеновичу фамильные драгоценности. Правда, завещания никто никогда не видел. Да и тетку с тех пор тоже.

– Хм! – повторил Иван Иванович, в упор глядя на дагеротип. – Но тем не менее!

Что именно «тем не менее» – он не мог сформулировать. Он представил, как Нина Петровна наваливается на Галину Петровну корпулентным телом и вливает в горло дражайшей сестре экстракт никотина – картина в высшей степени верибельная, однако его что-то в ней смущало.

– Надо провести следственный эксперимент, – сообщил Иван Иванович деду. – По всем правилам. Весовая категория, объемы в обхвате, эффект неожиданности. Не думаю, что Нина Петровна любезно предложила своей сестре прилечь поудобнее и пошире открыть рот, чтобы ей было удобнее вливать никотин. И да – где она все-таки его достала?

* * *

– Мессир, вы наступили мне на тестикулы, – стеснительно воззвал Поля с пола.

– Пардон, – Иван Иванович быстро отдернул ногу, но не удержал равновесия.

Он попытался удержать в руке стакан с водой – де-факто с водой, а де-юре с экстрактом никотина – и грузно, неинтеллигентным кулем рухнул на Полю. По сдавленному писку он понял, что Полино достоинство опять пострадало – и не только де-юре.

– Прошу прощения, – пробормотал Иван Иванович. – Вы же понимаете, Ипполит, для того чтобы провести полноценный следственный эксперимент, мы должны не только выглядеть как его участники, но и думать, и чувствовать, как они. Поэтому я несколько забыл, что ваше тело имеет иные выступающие части, чем тело Галины Петровны.

Чтобы думать и чувствовать, как участники убийства Галины Петровны, экспериментаторы воссоздали их тактико-технические характеристики. Иван Иванович облачился в телогрейку, которую принес Поля и которая подозрительно пахла формальдегидом, а на голову нахлобучил зимнюю шапку. Под шапку он запихнул банное полотенце – дабы добиться объемов Нины Петровны и ее монументальной прически. Он душил лежащего на полу Полю и травил его «никотином».

– Кстати, мессир, – сообщил Поля. – А почему именно я изображаю жертву? Я бы тоже хотел попробовать себя в роли душегуба!

Иван Иванович строго взглянул на него и поправил шапку указующим жестом:

– Для неокрепшей юной психики подобный экспириенс крайне чреват. Вот допишете статью в журнал, рецензируемый ВАК, тогда и посмотрим. Открывайте рот, Поля.

Поля послушно раскрыл рот. Иван Иванович в очередной раз печально взглянул на второй нижний моляр, тронутый кариесом, и влил в ассистента крепкий кофе.

В ход пошла уже пятнадцатая чашка – и глаза Поли загорелись невиданным доселе возбуждением. Он даже дрыгаться начал неподдельно отчаянно. «Каков артист, – восхитился Иван Иванович. – Главное, местному театральному кружку не показывать. А то уведут, как пить дать уведут!»

Однако вслух он холодно произнес:

– Поля, не переигрывайте. Делайте скидку на гендер персонажа. Учитывайте, что вас уже убивает никотиновая эссенция, и вы растерянны и несообразительны. Не надо выковыривать мне глазные яблоки!

– Но это свойственно женщинам, – резонно возразил Поля. – Одна моя… кхм… знакомая говорила, что ногти – это оружие женщин, дарованное им самой природой. Вот я и подумал, как женщина…

– Разве я упоминал, что у Нины Петровны были царапины на лице? Или не хватало одного глаза? Так что не надо, Поля, пошлой самодеятельности. Работайте с материалом, вживайтесь в человека!

– Хорошо, – вздохнул Поля и встал с пола. – Пожалуй, пойду настроюсь. Но я замечу, мессир, что это в высшей степени странно: чтобы женщина – и не нанесла лицевые травмы своему обидчику. В высшей!

Иван Иванович проводил взглядом ассистента, который направился настраиваться в туалет, вздохнул и тоже решил проветриться. В телогрейке было жарко, полотенце под шапкой давило на мозг, но чистота эксперимента требовала жертв. Поэтому Иван Иванович решил глотнуть свежего воздуха – насколько это позволял томный вечер, окутанный туманом выхлопных газов.

Он вышел из квартиры, замешкался на секунду, раздумывая, стоит ли оставлять обездверенное жилище, – и направился к лестнице.

Сделать он успел лишь пару шагов.

Удар пришелся в самое темя, чему способствовал его малый рост. Иван Иванович вскрикнул, но очень слабо, и вдруг весь осел к полу, хотя и успел еще поднять обе руки к голове. Потом его ударили раз и другой, и все по темени. А потом Иван Иванович повалился навзничь.

– Мессир! Мессир! – донеслось до него, словно через толстое ватное одеяло, в какое любил в детстве заворачиваться с головой маленький Ваня. – Ах, мессир, не покидайте меня! Российская наука не перенесет такой утраты.

– Перенесет, – прохрипел Иван Иванович, едва ворочая распухшим пересохшим языком и с трудом разлепив глаза.

Поля, стоя на коленях, нависал над Иваном Ивановичем, воздевая к потолку руки в искренней скорби.

– Перенесет, – повторил Иван Иванович, пытаясь принять вертикальное положение и обнаруживая себя все на той же лестничной площадке, на которой с ним случился столь непонятный конфуз. – Она Завадского сколько лет уже переносит: у нее иммунитет.

Его немного мутило, в голове гудело и подсвистывало, но в целом ощущал он себя вполне сносно.

– Что со мной случилось, Поля? – спросил он, морщась и ощупывая темя. Кажется, там набухала внушительных размеров шишка. – Не инсульт же в конце концов.

– Топор, – грустно сообщил Поля. – С вами случился топор. Вон он валяется.

Иван Иванович вгляделся в основательно потертый и весь какой-то старомодный топор. Крови ни на лезвии, ни на обухе не было – и это радовало.

– Однако, – покачал Иван Иванович головой. В голове зашуршало, лестничная клетка закружилась и встала вверх тормашками, но по-прежнему все было довольно сносно. – Он упал на меня.

– Можно сказать и так, – кивнул Поля. – Но думается мне, что ему кто-то помог упасть.

– Хотите сказать, что меня пытались ограбить? – Иван Иванович протянул Поле руку, чтобы встать.

– Не думаю, – ассистент побагровел от натуги, но поставил учителя на ноги. – Понимаете, из-за этой телогрейки… и шапки… я, скорее, наоборот – поддержал бы вас финансово, чем решился ограбить.

Иван Иванович сдернул шапку, сбросил на пол изрядно пропотевшее полотенце – и вгляделся в мех. Крашенный под норку кот был примят и вдавлен – можно было разглядеть четкие следы от трех сильных ударов.

– Однако! – удивился Иван Иванович. – Хорошие же полотенца делают на белорусской фабрике, ежели они от такого спасают.

Иван Иванович пил чай на кухне и прикладывал к гудевшему темечку пакетик с замороженным Птомой – ничего подходящего в холодильнике больше не было. Поля заварил учителю чай с ромашкой и корнем мандрагоры и отбыл на лекцию. К Завадскому, к слову, черту осьминогому.

Итоги следственного эксперимента заставляли задуматься. Слова Поли о том, что женщины не могут не воспользоваться своими ногтями, рушили всю стройную систему. Лицо Нины Петровны хоть и не отличалось тонкостью черт и свежестью кожи, но все-таки не несло на себе отпечатка грубых действий. И ничье лицо в ее доме.

– Значит, Нину вычеркиваем. Детишек ее, стало быть, тоже. Хотя я бы к ним присмотрелся. Натуришки сомнительные, себе на уме.

Он вспомнил визит к родственникам убитой и нащупал лежащий в кармане брюк листок со своим портретом, развернул его, вгляделся в раздавленного таракана – на душе стало странно тепло. А потом резко обдало холодом. Из-под неумелого детского рисунка проглядывали строчки списка покупок – и выведены они были той же рукой, что и текст на записке с угрозой.

Совпадение с делом Бокарме не давало ему покоя. Там труп, тут труп – допустим, совпадение жиденькое. Но – там никотин, тут никотин. Там наследство, тут наследство. Там убийца родственник и тут предполагаемый убийца родственник.

– Верно? – спросил он у портрета.

Дед ничего не ответил, но суровый взгляд из-под нависших бровей явно потеплел.

– Во всем есть последовательность, – пояснил Иван Иванович деду. – Нет смысла имитировать часть преступления. Есть особое наслаждение в том, чтобы восстановить всю картину, заново переписать ее. Прекрасный копиист имитирует шедевры великих художников, но так и остается безвестным. Конечно, некоторое несовпадение может запутать, сбить со следа – обмануть ожидание полного подражания. – Он остановился и потер виски руками. – Как же было здесь? Это гениальный копиист или не менее талантливый интерпретатор, который вносит толику своего?

Дед на портрете приосанился. Ивану Ивановичу на момент показалось, что у того дрогнули губы в попытке сказать: «Какая, в сраку, разница, внучок? Всех к стенке, и амба!»

Но последовать мудрому совету внучок, находясь в тисках цивилизованного общества, увы, не мог.

– Нина тут замешана – это ясно как день. Кто еще мог написать список покупок? Но выходит, что она действовала в сговоре? А тогда с кем?

Он вспомнил ее мужа – тихого мирного поэта-алкоголика, который большую часть семейной жизни заменил на поездки по поэтическим фестивалям и писательским слетам, а то и вовсе прятался от суеты мира у очередной любовницы. Галина Петровна с особым смаком рассказывала про этих крашеных лахудр, из объятий которых Нине приходилось вырывать своего благоверного. Все усугублялось работой Миши на парфюмерной фабрике – то есть спирт и закусь в виде розовых лепестков у него всегда были под рукой.

– Нет и еще раз нет. Пойти на убийство для него означало бы еще сильнее связать себя с женой. Эти «кроваво-кровные» узы будут посильнее брачных. А брать в сообщники кого-то со стороны для Нины не имело смысла – ведь это означает делиться, а как поделить квартиру? Продавать ее, отдавать часть денег, покупать на оставшиеся квартирку поменьше и похуже – слишком много телодвижений. Проще убить сообщника.

Ему показалось, что у деда в глазах мелькнул странный огонек. Иван Иванович вспомнил семейную историю о том, как дед пошел на дело с тремя подчиненными, а вернулся с трофеями, но уже один.

Иван Иванович еще раз пробежал глазами список родственников. Троюродные братья-сестры и внучатая вода на киселе его не интересовали, но взгляд неумолимо притягивало одно имя, на которое он все еще избегал смотреть, потому что совпадение было бы слишком невероятным.

– Михаил, – сказал он деду. – Все-таки Михаил, муж сестры убитой. Как сто семьдесят лет назад – муж сестры убитого. Наверное, очень начитанный малый. Даже как-то жалко, что он убийца.

Иван Иванович понимал, что он делает слишком громкие и опрометчивые заявления. Ничего еще не доказано, и Миши вообще может не быть в городе. Но деду на портрете эти умозаключения нравились. Ивану Ивановичу привиделось, что мутная выцветшая фотография вдруг стала наливаться яркостью и чуть-чуть – совсем чуть-чуть – цветом. Когда он случайно бросил на нее мимолетный взгляд, ему померещилось, будто у деда по самые локти натянуты длинные кроваво-алые перчатки.

* * *

Миша был в городе. Парфюмерная фабрика, на которой он работал лаборантом, усиленно цеплялась за жизнь, состязаясь с парфюмерным домом Dior. Состязание заключалось в том, что она выпускала реплики знаменитых духов. Пожиже, похуже, повонючее, под другим названием и дешевле.

Никотина там было завались. Как в прокуренных легких сотрудников, так и на складе. Да, в эфирных маслах табака, используемых в нормальной парфюмерии, никотина – как и любых других алкалоидов – нет. Но то нормальная парфюмерия. В продукции же Мишиной фабрики ингредиенты были не столь изящно подобраны. Терпкий запах дорогих сигар, который создавал «ноту сердца» духов «Шпион Ее Величества», был следствием переработки дешевых папирос – брака с местной табачной фабрики. Брака было много – и поэтому мужских духов с ароматами сигар, табака, а также «леса после пожара» и «углей мертвой любви» парфюмерка выпускала цистернами.

При таких объемах легкодоступного никотина Иван Иванович и сам бы кого-нибудь отравил – исключительно из исследовательского интереса. Он вспомнил фамилию судмедэксперта на свидетельстве – Мальцева. Подкупить женщину корзинкой с духами – почему бы и нет? Да и кто сказал, что подпись на свидетельстве принадлежит именно ей?

Иван Иванович размышлял на ходу, меряя шагами комнату. Сплетая цепочку умозаключений, он подошел к окну, за которым спал полночный город. Он выглянул во двор – и мысли остановились. Резко, как разбивается волна о каменную стену. Прямо перед окном на тротуаре на животе лежал Леонид и внимательно смотрел на Ивана Ивановича.

* * *

Утром, выйдя из квартиры и оставив у себя Полю восстанавливать дверь, Иван Иванович почуял, как из-за соседней двери тянет знакомым сладковатым запахом – словно сосед готовит рибай из лопатки исчезнувшего из раковины Кузьмина Г. Г. Иван Иванович озадаченно почесал голову ключом. Шансов на то, что в таком огромном городе поселится коллега и единомышленник, было мало, тем не менее они были. Судя по запаху, Леонид слегка передержал мясо, и оно может подгореть. Иван Иванович хотел постучаться к нему и предупредить, но передумал.

В конце концов, искусство высокой кулинарии – это долгий путь проб и ошибок, по которому каждый должен идти сам.

Он вышел на улицу. У миски с перловой кашей, заботливо выставленной соседкой из соседнего дома, копошилась стайка разномастных кошек. Холодок продрал Ивана Ивановича по спине. Он вздрогнул, сглотнул моментально ставшую густой слюну – и на нетвердых ногах отковылял в сторону. Там он постоял немного, держась рукой за стенку и восстанавливая дыхание. Кошки мяукали, отталкивая друг друга от миски, – от этих звуков Иван Иванович затрясся, словно его окатили ледяной водой.

Он чувствовал, как в его спину давит чей-то внимательный и тяжелый взгляд. Он не поднимал глаза – не хотел столкнуться взглядом с наблюдателем. Что-то – шестое чувство, может быть, – подсказывало ему, что смотрят откуда-то из района третьей квартиры. Квартиры, где теперь жил Леонид.

Нервозность и тревогу удалось отогнать только спустя несколько переулков, когда Иван Иванович вывернул к старой общаге. Это здание высилось здесь сколько он себя помнил – и его не коснулись ни глобальная перезастройка района, ни лихорадка сноса, которая пронеслась здесь лет десять назад, ни обычные проблемы ветхости жилья. Оно стояло здесь, вечное, как сам город – и всем своим видом словно говорило: «И это пройдет».

У Ивана Ивановича защекотало в голове, будто кто-то нежно, как в детстве, перебирал его волосы. По затылку разлилось молочное тепло, в носу засвербело – как бывает, когда, поднеся к лицу одуванчик, опрометчиво вдыхаешь его в себя.

Иван Иванович поднял взгляд.

В окне общаги на пятом этаже стоял дед Петр Семенович и приглашающе махал рукой.

* * *

У Нины не открывали. Хотя за дверью отчетливо шебуршились и кто-то то и дело внимательно смотрел в глазок на настойчивого Ивана Ивановича.

– Да уехали они все, – выглянула добросердечная соседка.

– Куда? – спросил Иван Иванович, на всякий случай выискивая на ее лице царапины и ссадины, – их не было.

Та пожала плечами.

– Точно уехали? – переспросил он.

Та снова пожала.

– Ну, если не открывают, значит, уехали, – авторитетно заявила она. – Так-то у них обычно всегда дверь нараспашку.

Иван Иванович засомневался во внезапно возникшей у семьи Люкиных тяге к путешествиям, смутная тревога за Нину Петровну овладела им, и он направился прямиком на парфюмерную фабрику – в надежде найти там ее мужа.

Иван Иванович обожал ходить пешком. Он любил Петербург – особенно темные, влажные переулки, которые напоминали ему о тонком кишечнике, с его невообразимой длиной и сложными изгибами. Иван Иванович представлял себя пищей, которая проходит по этому кишечнику. Торопиться было некуда – если Миша не подозревает о том, что на него вышли, то он никуда не денется. Если же вероятный убийца что-то заподозрил – то, скорее всего, был уже где-то около финской границы. Так что время для моциона у Ивана Ивановича оставалось.

Сегодня он чувствовал себя отбивной. Банально и примитивно с точки зрения высокой кулинарии, но иначе как отбивной он в данный момент не мог себя помыслить. Запоздало пришли и боль в голове – полноценная, вокруг всей черепной коробки, как кольца вокруг Сатурна, и ноющая тяжесть в спине, которой Иван Иванович приложился о весьма твердый пол лестничной площадки.

Отбивная «Иван Иванович» медленно и вдумчиво скользила по кишкам Петербурга, плавно проходя все изгибы и сужения – словно сегодня у города была особо отменная перистальтика. Вот минул Столярный переулок, вот Кокушкин мост…

– Мы с вами находимся около знаменитого дома старухи-процентщицы, – вырвал его из медитации визгливый женский голос, усиленный мегафоном. – В котором знаменитый герой знаменитого романа Федора Михайловича Достоевского совершил свое знаменитое убийство!

От количества знаменитостей у Ивана Ивановича заболело под ложечкой. Он попытался обогнуть группу туристов, которые собрались вокруг экскурсовода, как пингвины вокруг экзальтированного морского льва, но безнадежно застрял в их массе. Он слабо шевелил руками и даже дрыгал ногами, но толпа неумолимо густела и уплотнялась при каждом движении Ивана Ивановича.

Наконец он сдался и стал слушать.

– Великий роман, – вещала экскурсовод – длинная сухощавая женщина в малиновом берете, на котором возвышалось чучело попугая, – великого автора. Повествует о величии человеческого духа.

Чучело попугая подрагивало, экскурсовод взмахивала руками, Иван Иванович прикидывал, как бы она смотрелась в меню. Пока выходило что-то скромное, навроде бастурмы – и то если очень долго возиться.

– …а потом нанес удар топором! В темя! Обухом! И еще два! – Экскурсовод вошла в раж и в роль Раскольникова и трижды стукнула мегафоном ближайшего к ней туриста.

Иван Иванович похолодел. Заныло темя. Вспомнился топор. И темная лестничная клетка.

* * *

Миша вполне походил на убийцу. С точки зрения богатого опыта Ивана Ивановича и того, что он каждое утро видел в зеркале, – на убийцу походил любой человек. Но Миша все же как-то особенно.

Тощий, сутулый, небритый, с бегающими глазками, Миша оглядел Ивана Ивановича – тот не был ни поэтом, ни женщиной, а других людей, которых он мог бы ненавидеть или любить, для него в этом мире не существовало. Миша пожал плечами, сослался на неотложные дела и убежал. В воздухе повис запах перегара. И женского дезодоранта. И совсем чуть-чуть – никотина.

Иван Иванович остался один в вестибюле и тут же услышал знакомый бас, то и дело срывающийся на фальцет. Невидимый в глубине коридоров профессор Завадский ворковал с кем-то, окутывая медоточивыми речами. Ивану Ивановичу представилось, как этот черт осьминогий опутывает очередную жертву своей нечесаной бородой, в которой застряли крошки позавчерашнего бутерброда. Это зрелище настолько поразило его, что он не сразу задался вопросом: а что здесь делает профессор токсикологии?

Как только этот вопрос возник у него в голове, тут же из-за угла материализовался и профессор Завадский. Его глаза горели возбуждением. От него пахло розами, мокрым асфальтом, дохлым енотом, высокогорными травами и многим другим. Шлейф запахов сбивал с ног, одурял и парализовал волю. Это был не букет ароматов, а какофония, сквозь плотную пелену которой явственно пробивался душок никотина.

Завидев Ивана Ивановича, профессор вздрогнул, икнул, отшатнулся, мгновенно побагровел, а потом резко поднял ворот длинного кожаного плаща и по-шпионски прокрался прочь.

Иван Иванович посмотрел ему вслед. Профессор перешел на быстрый шаг, почти бег, и только лохмы бороды прощально трепетали в такт его движениям.

Они не были друзьями. Иван Иванович помнил, как на одном из постдиссертационных банкетов Завадский чуть не забил его столовой ложкой – они не сошлись во мнениях по поводу того, ядом какой змеи была отравлена Клеопатра. Но все эти мелочи научных дискуссий не шли ни в какое сравнение с тем паническим бегством, свидетелем которого он только что стал. Что-то здесь было нечисто.

* * *

– Что-то тут нечисто, – пробормотал Иван Иванович портрету деда.

– Да нет, все чисто, мессир, – отозвался из коридора Поля, закончивший восстанавливать дверь. – Я пол подмел даже.

– Поля, идите пить чай, – позвал Иван Иванович.

Поля уплетал за обе щеки сушки, вливая в себя уже третью кружку чая. И болтал не умолкая. Как у всякого маниакально-депрессивного шизоида, у него были периоды подъема и спада. Сейчас Поля находился на пике подъема. Он любил весь мир и стремился поделиться этой информацией с Иваном Ивановичем. Любви было много, слов тоже, а рот Поли был забит сушками.

– Лабораторные мыши… Как открыли только… Еле с люстры сняли… Через месяц узнаем… Предзащиту завалил… Пить меньше надо… А Завадский-то жук какой…

– Черт осьминогий, – машинально поправил Иван Иванович.

– Ходит, все бородой трясет, – не обратил внимания Поля. – Кумакину уже в препарат волос натряс. Полгода работы псу под хвост.

– Черт осьминогий.

Поля проглотил остатки сушек и продолжил:

– Тут у него в кабинете генеральную уборку делали… У кого-то гору окурков выгребают, а у него – хоть бы один! У него – нет, вы представьте! – уборщица кучу лифчиков нашла! В столе, в шкафу, под креслом, даже за портретом Вернадского. И вы представляете, один – Галины Петровны!

– Они, что ж, подписаны были?

– Именно! Завадский их как трофеи собирал.

Иван Иванович решил, что надо бы почаще приходить на работу.

– Самое интересное, – продолжил Поля, – что этот жук и тут выкрутился. Сказал, что лифчики ему подбросили обиженные женщины, а сам он никогда, ни за что и никоим образом. Потому что женат на токсикологии и еще чуть-чуть на своей жене.

Иван Иванович дрожащими руками схватил Полину кружку и отхлебнул полный глоток чая.

Вот оно что! Галина Петровна, при всех несомненных достоинствах, была королевой сплетен, но почему она умалчивала о своей связи с Завадским? А может быть, и не умолчала? А это значит – скандал. Ведь одно дело – подозрения, и совершенно другое – информация из первых уст. До развода бы дело не дошло, но крутая нравом жена пообтрепала бы Завадскому его шикарную бороду. Да и научное сообщество с наслаждением втоптало бы в грязь так низко павшего коллегу.

Вот что делал Завадский на парфюмерной фабрике! Вот почему от него пахло никотином. Вот почему он так шарахнулся от Ивана Ивановича и поспешно скрылся, пряча лицо. В общем-то за репутацию можно и убить.

Выпроводив Полю, Иван Иванович задумался. Два подозреваемых. Возможно, даже в сговоре. У каждого свой мотив. У каждого свои возможности. И один труп. И один источник никотина.

И сцена, на которой разыгрывается историческая постановка. Кому из этих двоих понадобилось разыграть драму прошлого в современных декорациях, когда техника и наука, в том числе токсикология, дошли до такого уровня, что заморачиваться с дотошным воспроизведением каждой детали было бы нерационально? Отравил и отравил. Но нет, здесь крылся какой-то подвох. Однако для сцены больше подходил Миша, он был копией графа де Бокарме, творческого разгильдяя, погрязшего в долгах и выпивке. А вот Завадский казался уже лишним – сбоем в четком алгоритме. Но вот беда – Миша был помят, как фантик из-под конфеты, и дурно выбрит, так что если его лицо и было исцарапано неделю назад, то ссадины затерялись в следах жизни, полной излишеств. А вот в дебрях бороды Завадского можно было спрятать и парочку младенцев, не то что следы от ногтей.

И еще топор не давал Ивану Ивановичу покоя. И это в высшей степени странное происшествие на лестничной клетке.

Иван Иванович снова вспомнил свое видение, явившееся ему вчера, как только он притронулся к сочному куску плоти.

Он принес из кладовки препарат с Галиной Петровной. Но, прежде чем капнуть его из пипетки хотя бы на кусок хлеба, Иван Иванович как следует подготовился к тому, чтобы заново пережить этот опыт. Он поставил тазик рядом с креслом, положил на колени полотенце, повернул к себе фото деда.

Капнул.

Лизнул.

Собрался, готовый прогнать страх, панику, боль, животный ужас, который уже зарождался из солнечного сплетения, разрастался во все тело до кончиков пальцев.

Слюна во рту стала горькой, едкой, он хотел сглотнуть, но не смог. Она обожгла рот, и он сплюнул на полотенце.

И тут он увидел. Он изо всех сил пытался сфокусироваться на фигуре, что склонилась над ним – вернее, над Галиной Петровной, которая сейчас в нем воплотилась. Фигура была плотной, широкоугольной, похожей на гроб. Или на вертикальную секцию платяного шкафа.

Иван Иванович закашлялся. Слюна смыла препарат, видение задрожало и стало исчезать. Иван Иванович из последних сил пытался удержать его. Он вглядывался в мутную фигуру до боли в глазах, до ломоты в голове, ловя черты, которые скрывались за зыбким маревом. Он протянул руку, желая схватить фигуру, и увидел, что рука его теперь женская – пухлая, с наманикюренными ногтями и безвкусным золотым кольцом на среднем пальце. Рука ухватила фигуру за рукав и потянула на себя, дрожа в агонии. Иван Иванович готов был услышать треск разрывающейся ткани…

– Добрый вечер! – раздался голос от окна.

Иван Иванович подавился, слюна попала не в то горло, и он закашлялся. Он резко подался вперед, сжимая зубы, но не смог удержаться. Волна желчи прокатилась по пищеводу, и его вырвало прямо на полотенце.

– Отравились? – участливо спросил Леонид, сидя на корточках и заглядывая в окно. Пудра и тональник на его щеках игриво мерцали на свету. – Это плохо. Не стоит всякую гадость жрать.

Иван Иванович в ответ снова закашлялся, стыдливо сворачивая полотенце.

– А я вам стучал, – сказал Леонид. – Вы не отвечали. Я подумал, что-то случилось.

Иван Иванович вздохнул, махнул рукой и вышел из комнаты, оставив Леонида так и сидеть на корточках за окном. Хорошо, что прошлые хозяева поставили крепкую решетку, подумал он.

На кухне он долго полоскал рот и копался в своих мыслях, как во внутренностях вскрытого трупа.

Топор. Удар по голове – трижды. Обухом. Топор старинный. Никотин. Экстракт. В рот.

Идеальная реконструкция. Реконструкция… Проживание чужих жизней. Скрупулезное, дотошное, восстановление до мельчайших деталей, где шаг в сторону противопоказан, где любое отклонение от оригинала – это ошибка.

В комнате раздались грохот и треск. Иван Иванович сжал в руках стакан и сел за стол. В дверях кухни показался Леонид, осыпанный кирпичной крошкой, вымазанный в побелке. Тональник и пудра ссыпались, явив крупные багровые ссадины. В складках куртки застряли осколки стекла. Под курткой кто-то шевелился.

– У вас решетка такая же хлипкая, как и дверь. Право слово, в наше-то время надо внимательнее следить за собственной безопасностью.

Иван Иванович молчал.

– Вы понимаете, – Леонид пододвинул табуретку и сел на нее. – Хорошая историческая реконструкция – не просто шмотки, побрякушки, оружие, всякий хлам. Это, прежде всего, влезание в голову к тем, кто жил когда-то. Я понимаю, изменение ментальности, деформация социокультурного контекста – этого не избежать. Но первичные человеческие реакции, логика поступков – они не меняются веками. Мне интересно знать, как вели себя люди, а не во что они одевались, что ели и во что срали. Всю эту культуру повседневности можно прочесть в книжках. А человеческие мысли – они все еще тут, в головах. Извлечь их чуть сложнее, чем вскрыть черепную коробку.

– Вы уже проделывали это?

– Конечно, – уточнил Леонид. – Я еще и мозг ел. Я реконструировал Тита Андроника. Не исторического, а Шекспира. Там самое сложное было – тесто замесить для пирога с пацанами. В общем, не очень кулебяка вышла. Я от расстройства и мозг попробовал. Не знаю, как вам, а мне никак – те же сопли, только тверже.

– Вы еще и сопли ели…

– Кто из нас в детстве не ел сопли, – усмехнулся Леонид. – У вас же с этого началась карьера, не так ли?

Иван Иванович захрипел и обхватил голову руками. В долю секунды перед ним, как в предсмертном сне, пронеслось воспоминание детства.

* * *

Солнечный июльский день. Маленький Ваня прыгает с разбегу через овраг. Туда-обратно. Туда-обратно. Ему семь. Он только что закончил первый класс, и родители отвезли его к бабке на лето. Бабка сроду не покидала деревни и потому достает Ваню вопросами, как оно там, в городе. Правда ли, что в «тиятрах» голые бабы по сцене скачут и мужики в колготках бегают. Ваня понимает, что бабка говорит про балет. Он был раз на балете. Но запомнил только буфет с вкусным лимонадом и лысого мужика перед собой в зале, чья блестящая голова перекрывала ему все представление. Поэтому на вопросы бабки он кивает и говорит – да, голые, да, в колготках.

Бабка с воодушевлением ахает.

Воспользовавшись паузой в расспросах, он сбегает на улицу и прыгает через овраг – туда-обратно, туда-обратно. Весь его бесхитростный мир сужается до этого «туда-обратно». Словно он бесстрашный рыцарь, а овраг – чудовище с огромной пастью, которая с каждым прыжком все уменьшается. Еще прыжок, и он победит чудовище…

…но тут сзади падает тень.

– Эй, пацан, – слышит он хрипловатый прокуренный голос. – Не подскажешь, как пройти к бабке Зое?

Ваня пожимает плечами. Он не знает, как пройти к бабке Зое, он вообще не знает никаких бабко-Зой. Живет ли такая в деревне?

– Вот же черт! – огорчается мужчина. – Она мне позарез нужна. Говорят, у нее кошка родила котят и она их собирается утопить. Уже сегодня. А я их забрать хотел. Понимаешь, пацан, если мы сейчас их не заберем, она их всех утопит. Маленьких таких. Прикинь, пищат, мяучат, ползут куда-то, тыкаются. Слепенькие еще. Как быть-то, пацан?

Ваня пожимает плечами. Ему жаль котят. Маленьких, слепеньких, ползущих. Но он не знает, где живет бабка Зоя.

– Вот же черт! – мужчина причитает: – Котята-котятки… Слепенькие маленькие котятки… Слышь, пацан, помоги мне, а? Давай вместе по деревне прошвырнемся, поищем бабку Зою, а?

Ваня не очень понимает, зачем нужна его помощь. Он не знает никаких бабок Зой, но у мужчины так дрожит голос, и так ясно перед его взглядом стоят маленькие слепенькие котята, что он соглашается.

– Вот и хорошо, – расплывается в золотистой улыбке мужчина. – Мы с тобой быстро ее найдем! Наверное, даже утопить не успеет.

Он берет Ваню за руку – крепче, чем следовало бы. И ведет прочь от оврага. Прочь от домов – так понимает Ваня минут через пять, когда они выходят к краю деревни.

– Здесь никто не живет, – робко говорит Ваня мужчине.

– Что? – рассеянно бросает тот.

– Здесь никто не живет, – повторяет Ваня. – За деревней никто не живет. Нет здесь никакой бабки Зои.

– Нет, нет, конечно нет, – мелко, резко кивает мужчина. – Нет никакой бабки Зои. – Он продолжает держать руку мальчика мертвой хваткой.

Ваня пытается высвободиться.

– Вы ошиблись, – с надеждой говорит он. – Вы ошиблись деревней. Здесь нет никаких бабок Зой.

Мужчина коротко хмыкает:

– Само собой. На хрена мне сдалась бабка Зоя?

– А как же котята? – непонимающе всхлипывает Ваня.

Мужчина тянет его за руку:

– Срать на котяток. Их тоже нет.

– Их уже утопили? – в ужасе вскрикивает Ваня.

Мужчина останавливается и смотрит на него:

– Ты дебил, мальчик?

Ваня мотает головой.

– Ну и слава богу, – вздыхает мужчина. – А то как-то неловко вышло бы.

Он снова тянет Ваню за руку.

Мальчик упирается. Нет котят, нет бабки Зои – куда же его ведут? Мужчина тянет и раздраженно дергает. Ване кажется, что по его руке проехался экскаватор. Он всхлипывает, пытается вывернуться. Ему это почти удается, ладонь у него очень тонкая, а руки у мужчины вспотели. Тот успевает схватить его за кончики пальцев, а второй рукой сгребает за загривок.

– Вот сучонок, – шипит он. – Куда намылился?!

Полузадушенный Ваня лишь всхлипывает.

Мужчина достает из штанов моток жесткой бечевки и туго обматывает его кисть.

Конечно, он кричал. Орал во весь голос – все время, пока мужчина отводил его дальше и дальше от деревни, глубже и глубже в лес. Никто не услышал. А может, и услышал. Но не откликнулся. Не пришел на помощь. Даже не выглянул за ограду.

И теперь Ваня покорно бредет по лесу вслед за мужчиной, запинаясь о кочки и проваливаясь в рытвины. Правая рука, туго обмотанная бечевкой, немеет. Правая кроссовка давно потеряна, и в порванный носок забивается земля, трава и колючки. Комары садятся на ноги, руки, лицо, и Ваня еле успевает их смахивать. Мужчина молчит. Ваня уже понял, что тот ему не ответит. Ване кажется, что они блуждают по лесу бесконечно. Он смотрит в широкую, чуть сутулую спину, которая маячит перед ним, заслоняя весь мир. Он уже давно не видел ничего, кроме этой спины. Рука немеет. Ноги болят. Комары жрут. Язык пухнет от жажды, желудок сводит от голода. А спина все маячит. И они все идут.

И вдруг спина исчезает. Будто стертая ластиком из этого мира. И секундой спустя Ваню резко дергает за руку. Так, что она чуть не отрывается. Но она не отрывается. А Ваня кубарем катится вниз.

Наверное, он ударяется головой. Потому что, когда открывает глаза, у него больно ломит в затылке и сам он лежит, неестественно вывернувшись. Он двигает ногами. Потом рукой – кажется, ничего не сломано. Но правой руки как будто нет. Лишь на ощупь он понимает, что она на месте. И слышит низкий утробный хрип:

– Ма-а-а-альчик…

Это что-то среднее между стоном и рычанием старого цепного пса. Ваня и не подумал бы, что хрип принадлежит человеку. Если бы не видел, как мужчина – тот самый, что вел его из деревни, – корчится и разевает рот. Его губы искусаны. Глаза с покрасневшими белками закатились. Скрюченные пальцы царапают землю оврага, в который они скатились. А все, что ниже пояса, схвачено спекшейся багровой коркой. Кровь течет из раны на бедре. А в рану впились стальные зубья огромного капкана. Мужчина хрипит и корчится. От боли он царапает себе лицо, то и дело дергая веревку, которой привязан Ваня. Но Ваня этого не чувствует. Он лишь видит, как натягивается веревка. И как вслед за ней движется кисть его руки. Словно чужая.

– Ма-а-альчик… – хрипит мужчина.

– Ваня, – отвечает ему Ваня. – Меня зовут Ваня.

– С-с-са-а-аша… – Хрип превращается в свист.

– Очень приятно, – говорит Ваня.

Голова болит очень сильно. Боль перемещается из затылка в середину лба, потом уползает обратно, расплескиваясь по пути в виски, растекаясь по макушке.

– Мальчик… Позови на помощь…

Ваня послушно кричит. С ветки над головой срывается ошалевшая от внезапного шума птица. Мужчина тоже пытается подать голос, но у него выходит только хрип и свист. Только замолчав, Ваня понимает, что мужчина тоже молчит. Он смотрит в небо остекленевшими глазами. Его зубы оскалены, на губах пена. Сломанные ногти окровавлены. По щеке ползет большой черный муравей.

Ваня разговаривает с дядей Сашей – так он его теперь называет. Рассказывает о себе, о школе. О том, что хочет стать летчиком, когда вырастет. О том, что просит у мамы с папой братика вместо сестрички, которую они ему обещают. Рассказывает долго, – и когда солнце уже садится, и когда на небе зажигаются мелкие звезды, и когда оно окрашивается холодным розовым рассветом. Дядя Саша не отвечает. К утру он сереет, а во рту у него поселяются мухи. Ваня разговаривает и с мухами. Они ползают туда-сюда, откладывают на губах дяди Саши крошечные белые яйца. Они тоже не отвечают Ване.

Одна из мух залетает Ване в рот – он держит его открытым, жадно хватая пересохшими губами свежий утренний воздух. Муха бьется внутри о его щеки, и Ваня ее проглатывает. Она немного жужжит в животе и смолкает. А по Ваниному телу разливается сытое тепло. Он вспоминает об этом тепле ближе к вечеру, когда живот снова начинает сводить от голода. Ему хочется пить, он сосет сырую глину, которую выскребает со склона оврага. Из глины можно выдавить несколько капель густой кисловатой жижи. Этого Ване пока хватает.

Дядя Саша начинает плохо пахнуть. Мухи ползают у него во рту, в ушах, вылетают из штанов. Ваня сгребает мух ладонью и запихивает их в рот. Мухи жужжат, бьются, хрустят на зубах и лопаются. Они кисленькие и чуть горчат.

Мухи заканчиваются на следующий день. Ваня ест траву, жует глину, ловит вертких черных жуков.

Иногда он кричит – понимая, что его никто не услышит. Дядя Саша тоже считает, что его никто не услышит. Дядя Саша улыбается желтыми кривыми зубами и подмигивает левым глазом. Правый провалился глубоко в голову и Ване его не разглядеть.

Ухо у дяди Саши похоже на пельмень – такое же серовато-белое. Такое же мягкое и чуть склизкое. Такое же вязкое на зубах. С таким же едва уловимым мясным привкусом.

Нос Ване нравится меньше. Он никогда не любил хрящи и холодец.

Губы похожи на залежавшееся в холодильнике сало. Ваня думает, что к ним не хватает хлеба. Он уже не хочет есть – еды очень много. Не хватает только воды. Поэтому, когда спустя много дней начинается дождь, он закидывает голову и глотает его капли. Захлебывается, но снова глотает и кричит от радости. И не сразу слышит, как ему отзывается звонкий собачий лай.

Доктор в больнице говорит, что Ване повезло. Если бы рука была перетянута веревкой чуть сильнее, ее бы пришлось отрезать. А так придется лежать в палате и ходить на скучные процедуры. Ваня еще плохо чувствует правую руку, но уже надо готовиться к школе, и он потихоньку учится работать левой. Получается неплохо. Во всяком случае, он уже может управляться ложкой, вилкой и ножом.

Доктор дает ему почитать книжку про яды. Про всемирную историю отравлений. Про первые опыты криминалистов. Ваня очарован и захвачен этим. Он узнает, сколькими ягодами и травами он мог бы отравить дядю Сашу, пока они шли по тому лесу. А еще – какие ядовитые травы и ягоды съел в те долгие мутные дни в овраге сам, даже не поморщившись.

Родители заботятся о Ване. Они взяли на работе отпуск и сидят у его кровати почти круглосуточно. Ване они даже начали надоедать.

Дождливым августовским днем мама с папой заходят в его палату, таинственно улыбаясь. Руки у папы спрятаны за спиной.

– А что мы Ванечке принесли? – тоненьким голоском говорит мама. Ваню злят эти сюсюкающие интонации. – А у нас для Ванечки подарок.

Папа молча кивает.

– Ну-ка, Ванечка, посмотри, – продолжает мама, – что у нас тут?

Папа вынимает руки из-за спины и протягивает то, что в них находится, Ване.

– Котята-котятки, – смеется мама.

В папиных ладонях, свернувшись комочками, лежат котята – черный и серый. В папиных ладонях клубится мрак – черный и серый. В этом мраке лес, яма и мухи. Мухи начинают жужжать у Вани в голове. Один из котят поднимает голову и открывает желтые глаза.

– Не слепенькие, – говорит мама.

Ваня истошно громко кричит.

* * *

Леонид запустил руку за пазуху.

– Вы очень интересный человек, Иван Иванович. Я бы хотел как-нибудь реконструировать вашу жизнь. Но реконструировать живых – немного неправильно. Это как в фильме «Назад в будущее» – нельзя, чтобы ты настоящий встретился с собой в прошлом, а то что-то там случится и вселенная – бдыщ – взорвется.

– Аннигилируется?

– Один хрен, – ответил Леонид. – В этом еще есть нечто слегка неэтичное. Как будто занимаешься сексом с резиновой куклой на глазах у живого оригинала.

– Вы пробовали?

Леонид рассмеялся:

– Я реконструктор, дорогой Иван Иванович. Я занимался сексом даже с грибами.

– А там вы что реконструировали?

– Меня в детстве интересовала анатомия Колобка, и что с ним происходило, когда он катился по лесу. Но это мелочи. Знаете, меня очень привлекла одна ваша реакция и мне бы ее хотелось проверить напоследок.

Он вытащил из-за пазухи руку. В ней, подрагивая лапками, висел полосатый серый котенок. Леонид поставил котенка на стол. Иван Иванович вцепился обеими руками в табуретку. По пищеводу снова прокатилась знакомая волна, но блевать было уже нечем.

– Коте-о-о-нок, – сказал Леонид, глядя на Ивана Ивановича. – Котя-а-а-тка. Бабка Зоя недотопила.

– Откуда вы знаете?

– Кургузова помните? В Тверской области работал. Заманивал детей котятками, уводил в лес, а там трахал и расчленял. Или наоборот – по настроению. На последнем мальчишке помер, не довел дело до конца. Так в архивах информация о нем и затерялась. Любопытный чувак. Давно хотел его реконструировать.

Котенок ковылял по столу, тупо тыкаясь мордочкой в скатерть. Ноги у Ивана Ивановича похолодели.

– Чужой страх – это очень любопытно, – сказал Леонид. – Удивительная эмоция, которая заставляет людей совершать что угодно.

– Но почему именно я? – медленно спросил Иван Иванович, пытаясь представить, что перед ним не котенок, а половая тряпка. Обычная половая тряпка. Ну шевелится… Всего лишь очень сильный сквозняк. – Почему я заинтересовал вас?

Леонид наклонился поближе. Пудра и тональник скатались в комочки, и Иван Иванович разглядел гнойные вкрапления в воспалившихся ссадинах.

– Да дедуля это мой был, – просто сказал он и совершенно по-детски улыбнулся. – Какой-никакой, а родня.

– В-ваш? – Иван Иванович обнаружил вдруг несвойственное себе заикание. – Но в-вы же с-сказали, что информация з-затерялась в арх… архивах.

Котенок копошился на столе и беззвучно разевал крохотный розовый ротик. Ивану Ивановичу казалось, что оттуда несет тухлятиной и застарелой кровью.

– Затерялась, – кивнул Леонид. – И слава богу. А то еще мог бы проблем огрести. Ну, знаете, сын за отца не того, внук за деда тоже… Батя рассказывал мне про деда. Хороший мужик был. Кораблики ему стругал, кашу манную варил без комочков… Жаль, я его не застал.

Котенок наконец издал сиплый мявк. Иван Иванович судорожно сглотнул ставшую вдруг вязкой и горькой слюну.

– Так странно, – сказал Леонид, наблюдая за ним. – Детские страхи – это то, что руководит взрослыми. Сильнее, чем что бы то ни было.

– Я не боюсь, – хрипло сказал Иван Иванович и усилием воли заставил себя встать с табуретки. – Я просто устал. Я давно ничего не ел. Вы же сами обнесли мой холодильник.

Леонид развел руками:

– Прошу прощения.

– Нет-нет, все нормально, – Иван Иванович взялся за дверцу холодильника. – Я обновил запасы.

– Голубь? – удивился Леонид. – Когда я его увидел, то решил, что он давно сдох. Не зря же вы его так назвали.

Иван Иванович кисло усмехнулся:

– Знаете греческий? Хотя да, реконструктор же. Присоединитесь к трапезе?

Леонид пожал плечами:

– Почему бы и нет? Голубей я еще не ел.

– Как же вы так, – Иван Иванович открыл дверцу холодильника и протянул руку к дальней полке. – Непорядок. Надо наверстать.

– Не довелось как-то, – сказал Леонид, почесывая котенка, достал из-за голенища высоких берц охотничий нож и положил его на стол.

– Не страшно, – Иван Иванович взял то, что находилось на дальней полке, и прикрыл дверцу холодильника. – Может, еще и доведется.

Он заметил удивление в глазах Леонида, когда тот увидел, что Иван Иванович держит в руках банку с надписью: «Гру. ди». Возможно, соленые грузди, плавающие в мутном подернутом плесенью рассоле, и были похожи на маленькие груди. Но Иван Иванович не стал над этим задумываться. Он резко метнул банку в сторону Леонида.

У того была хорошая реакция – он успел закрыться руками, но банке груздей тридцатипятилетней выдержки хватило сотрясения воздуха, чтобы взорваться. Мокрые осколки и липкие вонючие ошметки грибов облепили Леонида. Тот сполз на пол, воя от боли и ощупывая пальцами окровавленное лицо.

– Дедушкины грибы, – сказал Иван Иванович. – Он туда «царскую водку» добавлял. И на даче зимой оставлял, чтобы бомжи потравились. Последняя баночка оставалась – на память.

Леонид выл и корчился под столом. Котенок на столе обмочился.

Иван Иванович обернул руку полотенцем, брезгливо сморщился, взял котенка за шкирку и, представляя, что несет авоську с хлебом, вышвырнул его в форточку. Лететь было всего сантиметров двадцать, поэтому за судьбу мелкой твари Иван Иванович не переживал.

Леонид забулькал и затих.

Что-то заискрило на потолке. Иван Иванович поднял глаза. Смесь азотной и соляной кислот проела штукатурку и добралась до проводки. Заискрило и где-то в районе розетки. Затем что-то лопнуло в коридоре – там висел счетчик. А потом запахло паленым.

* * *

Пожарные приехали быстро. Квартира выгореть не успела, хотя основательно подкоптилась. Иван Иванович сидел в ванне, наполненной водой, в обнимку с трупом Птомы и фотографией деда.

Когда пожарные уехали, в квартиру, старательно переступая порог левой ногой и держа у носа батистовый платочек, зашел человек. Иван Иванович не видел его лица. Оно менялось на глазах. Черты плыли, искажались – как будто смотришь в воду на свое отражение, подернутое рябью. На мгновение он увидел в этом лице себя.

– Разруху вижу я, – вежливо сказал человек. – Я бы не советовал жить здесь вам. Копоть, с дыханием проблемы. На психику черный цвет влияет плохо.

– Вы риелтор? – спросил Иван Иванович.

– Нет, упаси боже. Ваши отношения с ними учитывая. У нас когда-то жил он, – человек кивнул туда, где на паркете осталось черное пятно от Леонида. – Правила нарушал, жильцов не уважал. Выгнан был с позором.

– Очень ценная новость, – сказал Иван Иванович, выбираясь из ванны. – Но чему обязан?

– Комната свободная у нас есть. Чуть меньше, чем сие жилье, конечно, зато верхний этаж. Наконец-то увидите не только голяшки да огузки.

– Вы и это знаете?

Человек отнял платочек от носа и улыбнулся. Во всяком случае, так почудилось Ивану Ивановичу. Потому что ниже носа у человека лица не было.

– Куда мне надо идти? – спросил Иван Иванович.

– Спросите у вашего деда, – ответил человек.

* * *

Иван Иванович стучал в дверь Общаги левой рукой. В правой у него был чемоданчик, где лежала рукопись диссертации и дедушкин портрет. Птома, завернутый в носовой платок, покоился за пазухой.

Возле ног крутился давешний серый котенок. Иван Иванович раздумывал – пнуть его или не касаться сего страшного существа.

На тринадцатый стук дверь Общаги открылась.

– Я к вам, – заявил Иван Иванович. – И кажется, надолго.

Человек с половиной лица не соврал. Комната была действительно маловата. Но впервые за последний год Иван Иванович увидел из окна не ноги, а головы.

Новый холодильник сиял чистотой и зиял пустотой. Иван Иванович положил в морозилку тельце Птомы. Затем прошел к окну и поставил фото деда на подоконник – пусть полюбуется на новое жилище. Дед одобрительно ухмыльнулся.

Из холодильника донесся стук. Иван Иванович привычно прошаркал к нему и открыл дверцу. Птома, чуть подернутый инеем, недовольно косил левым глазом, расправлял крылья и пытался вернуть на место свернутую шею.

– Ну, привет, Птомочка, – не удивился Иван Иванович. – Теперь-то мы заживем.

– Заживем, с-суки! – раздался бодрый командирский глас с подоконника.

Content

Александр Матюхин, Александр Прокопович, Александр Подольский, Елена Щетинина, Наталья Волочаевская, Ольга Коханенко, Августа Титова, Надежда Гамильнот, Валерий Лисицкий, Лия Селиверстова
25 трупов страшной общаги
Сборник рассказов

Александр Прокопович Сад коменданта

Глава первая Ангелы не падают

Глава вторая Охота на живца

Глава третья Сад коменданта

Глава четвертая Апартаменты посуточно

Надежда Гамильнот, Александр Подольский Тени Петербурга

Александр Матюхин Меняться

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Валерий Лисицкий Творческая натура

Августа Титова Левиафан и соседи

Лия Селиверстова Не буди, если сон хороший

Ольга Коханенко Мелодия смерти

Наталья Волочаевская, Елена Щетинина Дело пахнет никотином