Джессика Гудман

Они хотят быть как мы

Маме и папе, с благодарностью за семью и крылья

They Wish They Were Us

JESSICA GOODMAN

Copyright © 2020 by Jessica Goodman

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Razorbill, an imprint of Penguin Young Readers Group, a division of Penguin Random House LLC.

Jacket Photography © 2020 by Christine Blackburn Jacket Design by Maggie Edkins and Jessica Jenkins

© И. Литвинова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Просто чудо, что кому-то удается окончить школу живым и невредимым. Трудно уцелеть, когда всё вокруг – риск или хитро поставленная ловушка. Если кого не доконает собственное сердце, растоптанное и разбитое, можно стать жертвой совершенно банальной и не менее трагической истории – пьяной аварии, проезда на красный свет светофора во время переписки за рулем, злоупотребления таблетками. Но Шайла Арнольд ушла из жизни не так.

Формально причиной смерти стала травма от удара тупым предметом, нанесенного ее бойфрендом, Грэмом Кэллоуэем. Следы морской воды в легких позволяли сделать самое простое предположение о том, что она утонула, но при более тщательном осмотре нельзя было не заметить шишку на голове и слипшиеся от крови пряди длинных светло-медовых волос.

Травма от удара тупым предметом. Так сказано в свидетельстве о смерти. И записано в регистрационных книгах. Но на самом деле она умерла не от этого. Не травма от удара стала причиной ее смерти. Я думаю, она умерла от злости, от предательства. От желания получить слишком много всего и сразу. От того, что никогда не чувствовала себя сытой. Всепоглощающая ярость разрушила ее. Мне ли этого не знать, ведь я испытываю то же самое. Почему нам пришлось страдать? Почему выбрали именно нас? Как получилось, что мы слетели с катушек?

Уже и не вспомнить, какими мы были раньше, когда гнев прорывался наружу лишь временами. Мимолетным чувством, вызванным ссорой с мамой или упрямым желанием моего младшего брата, Джареда, съесть последний кусок яблочного пирога в День благодарения. Такие вспышки гнева казались безобидными, потому что рассеивались сами собой. Как морская волна накатывает и обрушивается на берег, прежде чем успокоиться. Все неизменно возвращалось на круги своя.

Теперь же во мне как будто живет монстр. Он поселился во мне навечно и только и ждет удобного момента, чтобы вырваться из моей груди на свет божий. Интересно, не так ли чувствовала себя Шайла в последние мгновения своей жизни?

Говорят, только святые умирают молодыми, но это всего лишь строчка из глупой песни, что мы распевали. Это не про жизнь. И это неправда. Я знаю точно, потому что Шайла Арнольд была какой угодно – блистательной и веселой, самоуверенной и необузданной. Но если честно? «Святая» – это совсем не про нее.

1

Первый день учебного года подчинен неизменному сценарию: мы отдаем дань памяти Шайле. Сегодня она могла бы отмечать начало своего выпускного года. Вместо этого вот уже три года как ее нет с нами. И мы получаем еще одно напоминание о том, что с ней произошло.

– Готова? – спрашивает Никки, когда мы въезжаем на стоянку. Она лихо паркует свой блестящий черный «БМВ», подарок родителей к новому учебному году, и делает жадный глоток кофе со льдом. – Потому что я совсем не готова. – Она опускает зеркало, наносит на губы слой помады цвета арбузной мякоти и щиплет себя за щеки, пока на них не появляется румянец. – Не проще им было бы установить мемориальную доску, устроить благотворительный марафон или что-то в этом роде? Чем так издеваться над нами?

Никки вела обратный отсчет до первого дня выпускного года с тех пор, как мы разошлись на летние каникулы в июне. Сегодня она позвонила мне в 6:07 утра и, когда я перекатилась на край кровати и в тумане дремы схватила трубку, даже не стала дожидаться моего приветствия.

– Будь готова через час или ищи другого, кто тебя подвезет! – крикнула она, стараясь перекрыть шум работающего фена.

Ей даже не пришлось сигналить, когда она подъехала к моему дому. Я догадалась, что она ждет снаружи, по оглушительным звукам песни Уитни Хьюстон «Как мне узнать». Мы обе питаем слабость к музыке восьмидесятых годов. Когда я забралась на переднее сиденье, Никки выглядела так, словно уже выпила два «венти»[1] из «Старбакса» и с ней поработала целая команда визажистов и стилистов. Ее темные глаза мерцали, подведенные блестящими тенями, а рукава темно-синего блейзера с эмблемой подготовительной школы «Голд Кост»[2] она закатала до локтей в искусной, но небрежной манере. Никки – одна из немногих, кому удается придать шик нашей уродливой школьной форме.

К счастью, прошлой ночью меня не мучили кошмары и почти вечные мешки под глазами исчезли. Не повредило и то, что у меня оказалось несколько лишних минут, чтобы нанести толстый слой туши на ресницы и привести в порядок брови.

Когда Никки вырулила с подъездной дорожки моего дома, у меня закружилась голова от предвкушения. Наше время пришло. Наконец-то мы добрались до вершины.

Но теперь, когда мы действительно здесь, впервые на парковке для выпускников «Голд Кост», дрожь пробегает у меня по спине. Нам предстоит пройти через мемориал Шайлы, и он висит над нами, как облако, готовое пролиться дождем и смыть все следы веселья.

Смерть Шайлы стала первой за всю историю «Голд Кост», поэтому никто не знал, как себя вести и что делать. Но, так или иначе, выход нашли. Учебный год решили начинать с пятнадцатиминутной церемонии в честь Шайлы, сохраняя эту традицию до тех пор, пока мы не окончим школу. И в качестве благодарности Арнольды выразили желание пожертвовать средства на обустройство нового английского крыла, названного именем Шайлы. Хорошо сыграно, директор Вайнгартен.

Но никто не хотел вспоминать Грэма Кэллоуэя. Его имя даже не произносили вслух.

Прошлогодняя церемония памяти прошла не так уж плохо. Вайнгартен взял слово и сказал что-то о том, как Шайла любила математику – вот уж неправда! – и с какой радостью начала бы углубленный курс по этому предмету, будь она по-прежнему с нами, – насчет этого он тоже загнул. Как и год назад, прибыли мистер и миссис Арнольд, заняли места в первом ряду аудитории, вытирая щеки хлопчатобумажными носовыми платками, старомодными и настолько ветхими, что выглядели почти прозрачными и, вероятно, хранили следы соплей десятилетней давности.

Мы вшестером сидели рядом с ними, на почетных местах, олицетворяя собой уцелевшую когорту Шайлы. Нас, избранных, было восемь человек. Но после той ночи осталось шестеро.

Когда Никки протискивается на парковочное место, отведенное для президента класса, там нас уже поджидает Квентин.

– Мы – выпускники, суки! – восклицает он и шлепает по моему окну тетрадным листком с наспех нарисованной карикатурой нашей троицы. Никки изображена с председательским молотком президента выпускного класса, я держусь за телескоп вдвое больше меня, а фигура Квентина залита огненной краской в тон его волосам. От картинки нашего маленького трио мое сердце тает.

Я радостно взвизгиваю при виде настоящего Квентина и распахиваю дверцу машины, бросаясь ему на грудь.

– Ты здесь! – Я утыкаюсь лицом в его пухлую грудь.

– Ой, Джилл, – смеется он. – Иди сюда, Никки. – Она кидается в наши объятия, и я вдыхаю росистый запах белья Квентина. Никки оставляет липкий поцелуй на моей щеке. В считаные секунды к нам подлетают остальные. Роберт, с зачесанными назад волосами, делает последнюю затяжку мятной электронной сигареты «Джул» и прячет ее в карман кожаной куртки. Ему светит куча взысканий за кожанку вместо блейзера, но Роберту все нипочем. – Не могу поверить, что нам придется снова пройти через это, – говорит он.

– Что ты имеешь в виду? Школу или Шайлу? – Генри подходит сзади и кладет руку мне на ягодицу, покусывая мочку моего уха. От него исходит обалденный запах мужчины – аромат свежескошенной травы с примесью дорогого французского дезодоранта. Я краснею, думая о том, что сегодня нас двоих впервые увидят в школе как пару, и чуть склоняюсь к нему, утыкаясь плечом ему под мышку.

– А ты как думаешь? – Роберт закатывает глаза.

– Заткнитесь вы, идиоты, – одергивает их Марла, перекидывая платиновую косу через мускулистое плечо. Лицо у нее загорелое после лета тренировок в лучшем спортивном лагере Новой Англии по хоккею на траве. Клюшка болтается за спиной в холщовой сумке, откуда торчит обмотанная клейкой лентой ручка. Как высший символ будущей университетской реальности. Она носит его с гордостью.

– Как скажешь, – бормочет Роберт. – Давайте покончим с этим. – Он устремляется вперед, увлекая нас за собой на травянистый двор, ухоженный и нетронутый после лета без школьников. Если встать в правильном месте, под часовой башней и на два шага правее, можно увидеть полоску пролива Лонг-Айленд всего в миле вниз по дороге и высокие парусники, осторожно покачивающиеся на волнах рядом друг с другом. От соленого воздуха у меня вьются волосы. В этих краях нет смысла пользоваться «утюжком».

Замыкая шествие, я разглядываю спины своих друзей. Их идеальные силуэты на фоне солнца. Всего на мгновение мне кажется, что не существует ничего, кроме нас, Игроков. Мы – силовое поле. И только мы знаем правду о том, что нам пришлось преодолеть, чтобы стать такими.

Ученики из младших классов – подштанники, как называет их Никки для краткости, – пробегают по мощеным дорожкам, но никто не приближается к нашему маленькому отряду. Они держатся на расстоянии – нервно одергивают чересчур накрахмаленные белые рубашки, закрепляют пряжки ремней, поправляют плиссированные клетчатые юбки. Никто не осмеливается посмотреть нам в глаза. Все уже усвоили правила игры.

Я успеваю порядком вспотеть к тому времени, как мы добираемся до театрального зала, и, когда Генри открывает передо мной дверь, меня охватывает ужас. Большинство обитых бархатом кресел уже занято, и все таращат на нас глаза, пока мы двигаемся по проходу к нашим местам в первом ряду рядом с мистером и миссис Арнольд. Они оба в черных одеждах. Когда мы подходим, Арнольды встают и поджатыми губами раздают каждому из нас воздушные поцелуи. Чмокающие звуки эхом разносятся по пещерообразному залу, и омлет, съеденный на завтрак, сворачивается у меня в животе. Все это напоминает мне похороны моего деда, когда мы часами стояли, принимая бесконечных гостей, пока мой сморщенный рот не завял вконец, подобно цветку. Я последней приветствую миссис Арнольд, и она впивается мне в кожу алыми ногтями.

– Здравствуй, Джилл, – шепчет она мне на ухо. – С новым учебным годом!

Я ухитряюсь улыбнуться и выдергиваю руку из ее хватки после слишком затянувшейся паузы. Когда я протискиваюсь между Генри и Никки, мое сердце отчаянно бьется. Шайла смотрит на нас из золоченой рамы, водруженной на подставку, напоминающую мольберт, посреди сцены. Ее золотистые локоны ниспадают свободными пляжными волнами, а глубокие зеленые глаза излучают особый магнетизм – спасибо фотошопу. Она выглядит все так же, навечно оставшись пятнадцатилетней, в то время как все мы приобрели лишние прыщи, более болезненные месячные, отвратительное несвежее дыхание.

В зале пахнет копировальной бумагой и заточенными карандашами. Исчез мускусный аромат, поселившийся здесь к концу прошлой весны. Арнольды не ошиблись с выбором помещения для мемориала своей дочери. Этот зал был любимым местом Шайлы на кампусе. Она играла главные роли почти в каждой школьной постановке, выходя с дневных репетиций в эйфории, мне совершенно непонятной.

– Мне необходимо блистать в лучах софитов, – сказала она однажды с глубоким, грудным смехом. – По крайней мере, я могу в этом признаться.

– Доброе утро, школа «Голд Кост», – разрывает тишину зычный голос директора Вайнгартена. Его галстук-бабочка слегка перекосился, а усы, цвета соли с перцем, были аккуратно подстрижены над острым подбородком. – Я вижу много новых лиц в наших рядах и хочу поприветствовать их от всего сердца. Присоединяйтесь ко мне.

Все поворачиваются к новичкам – детям, которые прежде учились в государственных школах и до сих пор думали, что первый день учебного года начинается с классного часа и переклички, а не с речей, обращенных к мертвой девушке. И вот теперь, в этом незнакомом и странном месте, их выдает замешательство на лицах. Новеньких легко распознать. Когда-то и я была одной из них, в шестом классе. О получении стипендии на обучение мне сообщили всего за неделю до начала занятий, и я пришла в школу «Голд Кост», где никого не знала. От этих воспоминаний у меня едва не начинается крапивница.

– Добро пожаловать! – хором произносит остальная аудитория. Наш ряд молчит.

– Вас, наверное, удивляет, почему мы здесь, почему каждый год начинаем именно в этом помещении. – Вайнгартен делает паузу и вытирает лоб салфеткой. В ярком свете ламп предательски поблескивают капельки пота на его лице, хотя кондиционер включен на полную мощность. – Но мы это делаем потому, что хотим отдать дать уважения и вспомнить одну из наших лучших, самых ярких наших учениц, Шайлу Арнольд.

Головы поворачиваются к портрету Шайлы, но мистер и миссис Арнольд не сводят глаз с директора Вайнгартена.

– Шайлы больше нет с нами, – продолжает он, – но ее жизнь была блистательной, незабываемой. Шайла по-прежнему живет в своей семье, в своих друзьях, в этих залах.

Мистер и миссис Арнольд кивают головами.

– Я здесь для того, чтобы сказать вам, что школа «Голд Кост» была, есть и всегда будет одной семьей. Мы должны и впредь оберегать друг друга, – говорит он. – Мы не допустим, чтобы пострадал еще кто-то из наших учеников. – Локоть Никки упирается мне в ребра. – Так что примите это как напоминание, – продолжает директор Вайнгартен. – В «Голд Кост» мы стремимся делать добро. Стремимся быть великодушными. Мы – рука помощи.

Ага, девиз «Голд Кост».

– Подхватывайте, если знаете слова. – Он улыбается.

Пятьсот двадцать три учащихся «Голд Кост», в возрасте от шести до восемнадцати лет, вторят хором. Даже новички, которых заставили выучить наизусть эту глупую речевку еще до того, как они ступили на территорию кампуса.

– Жизнь прекрасна в «Голд Кост». Наше время здесь для великих дел. Мы – рука помощи, – с жутковатым распевом звучит хор.

– Очень хорошо, – одобряет директор Вайнгартен. – А теперь – по классам. Впереди у нас год напряженной учебы.

Со скорбью покончено, когда наступает время обеда. Дань памяти Шайле – препятствие, которое мы успешно преодолеваем.

Мое сердце содрогается, стоит мне мельком увидеть столик Игроков. Старшеклассники уже собрались, но лучший столик – тот, что зарезервирован для нас, – пустует и призывно манит.

Он идеально расположен, уютно устроившись прямо посреди столовой, так что всем приходится проходить мимо нас и видеть воочию, как весело мы проводим время, даже за обедом. Столы, что окружают нас, предназначены для других Игроков и мелкоты, и по тому, как далеко от нас сидит каждый из них, можно судить о многом.

Мои ступни покалывает от возбуждения, пока мы с Никки продвигаемся вдоль салат-бара, бросая на тарелки кудрявую капусту, маринованную фету и кусочки жареной курицы. Когда мы проходим мимо стола с десертами, я подцепляю шарик сырого песочного теста из стеклянной чаши. Маленький маслянистый шарик на подносе всегда считался признаком девичьей крутизны. Шайла поедала их каждый божий день, пока была с нами. Возле кассы кучка девятиклассников, как и положено, пропускает нас вперед, и, расплатившись, мы направляемся к столу, который неизменно считаем своим. Даже сейчас я все еще удивлена, что мое место пустует, словно ожидая меня. И при виде этого свободного стула – моего, и только моего – я испытываю странный трепет. Стул – как напоминание. После всего, что мне пришлось пережить, я стала своей в кругу избранных. Я этого заслуживаю. Я – победитель.

Мы с Никки – первые за столом, и, когда проскальзываем на свои места, тотчас накатывает знакомое ощущение пребывания в аквариуме. Мы знаем, что за нами наблюдают. И это тоже добавляет веселья.

Никки перекидывает длинные черные волосы через плечо и, расстегивая молнию на рюкзаке, достает картонную коробку неонового цвета.

– Я пришла подготовленной, – говорит она. Крышка открывается, являя взору десятки миниатюрных батончиков Kit Kat со вкусом тыквы, зеленого чая и сладкого картофеля. Ее родители, должно быть, привезли лакомство из недавней деловой поездки в Японию – без Никки, конечно. Несколько десятиклассников выгибают шеи, чтобы посмотреть, что за гламурное угощение принесла в школу Никки Ву.

– Еще один жест от Дарлин. – Никки кивает на яркие обертки и закатывает глаза, когда произносит второй слог имени своей матери.

Родители Никки – текстильные магнаты. Они переехали сюда из Гонконга, когда мы учились в седьмом классе. Во время первого семестра в «Голд Кост» Никки чаще видели сгорбившейся над смартфоном: она постоянно переписывалась с друзьями, оставшимися на родине. Ее совершенно не интересовала наша пригородная жизнь. Это безразличие к нам придавало ей холодности, и она казалась недосягаемой. Той весной она стала лучшей подругой Шайлы, когда они вместе работали над школьным мюзиклом. Шайла, что неудивительно, получила главную роль Сэнди в «Бриолине», а Никки предложила себя как костюмера. Тогда мы и узнали, что она – настоящий гуру моды. Созданные ею модели гладких кожаных легинсов и юбок «солнце-клеш» с аппликацией в виде пуделя вполне годились и для Бродвея.

Когда стало ясно, что мне придется делить с кем-то свою лучшую подругу Шайлу, я попыталась подавить ревность. Мне пришлось приспосабливаться к их новым общим вкусам («хорошо, что не Netflix»)[3] и тянуться за ними, когда они впервые выпили на вечеринке театральной труппы («пиво перед ликером развозит капитально!»). В общем, это сработало, и к восьмому классу мы слились воедино.

Но на протяжении последнего года жизни Шайлы мы с Никки втайне боролись за ее внимание, не выпуская друг друга из поля зрения. Глупо, конечно, потому что Шайла терпеть не могла игры в любимчиков. Она была верна нам обеим. Когда она умерла, мы с Никки из закадычных соперниц превратились в неразлучных подруг. Звено, что соединяло нас, оказалось разорванным, поэтому мы выковали новую связь. Напряженность в наших отношениях испарилась, мы как будто осиротели и остро стали нуждаться друг в друге. С тех пор Никки стала моей Шайлой. А я – Шайлой для нее.

– С красной фасолью – мои любимые, – говорит она, разворачивая батончик и закидывая его в рот. Я тянусь к коробке и выбираю батончик в ярко-розовой обертке. Слизываю с ладони липкую сладость.

– Не-а, – говорю я. – Нет ничего лучше клубники.

– Только если в сочетании с матча[4].

– Пф. Ну ты и сноб.

– Это называется иметь вкус!

– А как насчет темного шоколада?

Никки жует, обдумывая мое предложение.

– Простой. Классический. Тогда – да.

– Это культовый продукт.

– Как и мы. – Никки сверкает ослепительной улыбкой и разворачивает обертку цвета лаванды. – Жизнь слишком коротка, чтобы наслаждаться только одним вкусом.

– С этим не поспоришь.

Жужжащий гул кафетерия превращается в рев. Я оборачиваюсь и вижу, что мальчишки неторопливо идут к нам. Девяти- и десятиклассники разбегаются в стороны, уступая им дорогу. Роберт на несколько шагов опережает остальных, лавируя между столиками. Генри не слишком отстает от него. Его рюкзак перекинут через плечо, густые волосы песочного цвета аккуратно спадают набок, галстук свободно болтается на шее. Генри приветствует кулаком о кулак Тофера Гарднера – коренастого прыщавого одиннадцатиклассника из Игроков, – жаждущего его внимания. Квентин замыкает шествие, на ходу подмигивая какой-то симпатичной десятикласснице из бейсбольной команды. Малышка краснеет как помидор. Роберт первым плюхается на свое место и, срывая крышку с бутылки газировки, разом осушает ее наполовину.

– Привет, детка, – говорит Генри, усаживаясь рядом со мной. Он прижимается губами к маленькой треугольной впадинке над моей ключицей. Дрожь пробегает по моим конечностям, и я слышу, как ахают за столиком позади нас. Группа девятиклассниц в длинноватых юбках, захвативших места в первом ряду, смотрят на нас широко распахнутыми глазами. Напрасно они думают, что могут претендовать на этот столик в течение всего года. Он тоже зарезервирован для нас. Мы отдадим его Игрокам-новичкам в качестве подарка. Они скоро это увидят.

Ну а пока девчонки хихикают, перешептываются за сложенными чашечкой ладонями, поглядывая в нашу сторону.

Марла шлепается на свое место, и вот мы снова все вместе. Сидим просторно, поскольку столы рассчитаны на восьмерых. А с нами уже нет Шайлы и Грэма. Но мы научились рассредоточиваться, занимая больше места, чем нужно. Это помогает. И теперь, когда все Игроки в сборе, игра продолжается.

Воздух между нами накаляется, дрожит от обрывков разговоров, уводящих к выходным, всегда к выходным.

– Я слышал, Энн Мари Каммингс приласкает тебя, если ты скажешь, что тебе нравится ее дерьмовая группа.

– Рид Бакстер обещал, что сегодня вечером принесет мегабутыль. Не впускай его, если он даст задний ход.

– Ну, если ты не хочешь проснуться расписанным фломастерами, в следующий раз не напивайся до чертиков!

Клочки разговоров проплывают над нами и разлетаются по всему залу, как почтовые голуби, рассеивая по школе самые важные новости. Иногда мы наклоняемся друг к другу так близко, что кажется, будто наши головы вот-вот соприкоснутся. Но порой внутренне сжимаемся, образуя партнерства и союзы. Кто на моей стороне? Друг или враг?

– Гм! – Никки стучит ножом по банке с сельтерской.

Роберт стонет, но улыбается в ее сторону. Если неделя хорошая, за обедом эти двое обычно обмениваются взаимными ругательствами, выговаривая их одними губами, не отрываясь от своих подносов. Если неделя плохая, Никки делает вид, будто его не существует.

– Вот дерьмо. – Никки высовывает язык и упирает руки в бока, отчего ее грудь вздымается так, что сиськи оказываются прямо под подбородком. Роберт откидывается на спинку стула и поднимает брови, явно впечатленный. Неделя обещает быть превосходной.

– Ладно, мисс Ву, – говорит Квентин. – Валяй, выкладывай.

Никки подается вперед и понижает голос, так что нам приходится наклониться ближе к ней, чтобы расслышать, хотя ничего нового она и не скажет. Сегодня она устраивает вечеринку. (Без балды.) Родители сваливают, улетают в Париж на выходные. (Похоже на правду.) Будет много пива. (Кто бы сомневался.)

Генри поворачивается ко мне и рукой находит мое бедро под столом. Большим пальцем он выписывает маленькие круги на моей голой коже.

– Я заеду за тобой в половине девятого, – говорит он.

Я растягиваю губы в улыбке, пытаясь не обращать внимания на жар между ног. Его кожа светится летним теплом, и, клянусь, я до сих пор могу разглядеть линию загара, оставленную солнцезащитными очками на переносице в тот день, когда он предложил мне официально объявить всем о том, что мы – пара. Это был один из самых жарких июньских дней, знойный на суше, но прохладный на лодке его родителей посреди пролива. Переписка в групповом чате на время затухла. Все разъехались на каникулы перед началом элитных летних программ. Я еще не приступила к работе консультантом в местном планетарии. Из нашей компании только мы с Генри оставались дома.

«Ты ведь любишь звезды, правда?» – Генри отправил сообщение вне темы.

Все знали, что я одержима астрономией. Точнее, астрономией и астрофизикой. Сколько себя помню, это мой конек. Еще в пять лет я заболела всем, что происходит там, наверху, и папа стал брать меня с собой на Оушен-Клифф после каждого ливня, когда небо самое ясное, и показывал созвездия, галактики, планеты и звезды. Это самая высокая точка Золотого берега[5] – огромное каменное образование, вздымающееся высоко над водой. «Только так можно разобраться в этом хаосе», – говорил папа, когда мы сидели на камнях. Он признался, что всегда хотел быть астронавтом, но вместо этого стал бухгалтером по какой-то причине, которую я никогда не могла понять. Когда мы вернулись домой в ту первую ночь, он прикрепил к потолку моей комнаты пучок светящихся в темноте звезд в виде спиральных ветвей.

Меня успокаивают наблюдения за маленькими чудесами в заоблачной выси, неподвластными времени. Так мне легче прогнать ночные кошмары, справиться с темнотой. Хотя бы иногда.

«А то!» – ответила я Генри.

«Как насчет морской прогулки на закате?»

Я выждала немного, прежде чем ответить. Генри знал, на что давить, и поднажал.

«У меня есть телескоп, можем взять его с собой».

Генри не давал мне проходу с тех пор, как нас распустили на каникулы, – подъезжал к моему дому, предлагал подвезти на вечеринки, присылал странные новостные ролики, которые, как он думал, развеселят меня. Мне надоело ему отказывать, надоело ждать кого-то другого. Поэтому я послала к черту все сомнения и согласилась.

«Ладно. Но аппарат у меня есть. Большой телескоп не понадобится».

Портативный «Селестрон»[6] – подарок от папы на Хануку[7] в прошлом году – стоял у меня на тумбочке.

Несколько часов спустя мы уже были на полпути к береговой линии Коннектикута, на борту маленького катера «Олли Голаки»[8], названного в честь двенадцатилетнего золотистого ретривера Генри. Солнце зашло, и жара наконец спадала. Подул ветерок, и первые крошечные звездочки начали пробиваться сквозь облака. Я вдохнула соленый воздух и улеглась на влажную палубу. Волны разбивались вокруг нас, пока Генри развлекал меня удивительно забавными историями о своей первой неделе летней стажировки на «Си-эн-эн»[9]. Он раскраснелся, рассказывая о том, как встречал своих кумиров в коридорах телекомпании. Это было так мило. Потом он достал бутылку розового вина и банку русской черной икры, которую нашел в маленьком холодильнике. Предлагая мне угощение, он задал вопрос, с надеждой в широко распахнутых глазах.

– Так ты хочешь этого? Чтобы мы стали парой?

Ответ напрашивался сам собой. Генри был капитаном команды по лакроссу и ведущим школьного канала новостей. Своим красноречием он превосходил большинство наших учителей. После выпивки вел себя учтиво, в то время как другие парни превращались в монстров. К его несомненным достоинствам добавлялась и красота в стиле мужских моделей Nantucket J. Crew[10]. Густые светлые волосы. Зеленые глаза. Почти идеальная кожа. Он был обречен на величие. Настоящий Игрок. Став его девушкой, я бы здорово облегчила себе жизнь.

К тому же тот, с кем я действительно хотела быть, парень, из-за которого я оказалась здесь, находился за сотни миль отсюда. Так что сделать выбор было несложно. Генри – рядом и стремится быть со мной. Адам Миллер – увы, нет.

– Конечно, – ответила я. Генри уронил банку и липкими руками обхватил меня за талию. Икринки прилипли к моей голой спине. Он бы никогда не узнал, что, пока его язык ласкал мой рот, я мечтала о том, чтобы Адам увидел меня и понял, что потерял.

Раздается звонок, и Роберт пинает Генри ногой под столом.

– Идем, старик. У нас испанский.

– А у нас английский, – говорю я, поворачиваясь к Никки. Она в отчаянии откидывает голову назад, но берет меня за руку и тянет за собой через двойные двери во двор. Солнце смещается, пока мы идем, и, если прищуриться, можно заглянуть далеко за служебную парковку позади здания театра и увидеть, как в устричных киосках опускают парусиновые навесы и собирают пустые ящики, закрывая утреннюю торговлю.

Мы с Никки успеваем пересечь кампус к третьему звонку и плюхаемся за соседние парты. Я достаю свой экземпляр «Великого Гэтсби», классического романа из списка, заданного на лето мистером Бомонтом.

– Привет, девочки, – говорит мистер Бомонт, проходя мимо наших парт. – Хорошо отдохнули летом?

Никки поднимает на него озорной взгляд.

– Отлично.

– Замечательно. – Мистер Бомонт улыбается и поправляет на носу очки в толстой оправе. Он выглядит более загорелым, чем в прошлом году, как будто провел все лето на пляжах Хэмптонс, являя собой взрослую версию одного из нас, что, пожалуй, в некотором смысле так и есть.

Он приехал на Золотой берег три года назад и приступил к преподаванию в нашей школе сразу после Дня благодарения, когда миссис Маллен ушла в декретный отпуск. Мы с Никки и Шайлой оказались на его первом курсе английской литературы, как раз когда узнали об Игроках. В первый же день занятий он покорил нас своей дерзостью.

– Не подставляйте меня, и я не подставлю вас, – он произнес это с улыбкой. Шутка. То, что он упомянул о подставе, говорило о его крутизне. Сразу видно, рубит фишку. Мой телефон зажужжал посреди урока, когда пришло сообщение от Шайлы. «БЕЗ УМА», – написала она, добавив несколько красных сердечек. Я подняла глаза и поймала ее взгляд.

– Размечталась, – прошептала я одними губами.

Прошло всего несколько дней, прежде чем мы узнали, что он вырос на Золотом берегу. Окончил школу десять лет назад. С дикой копной темных волос и в грязной майке для лакросса, он выглядит совершенным чудиком на своей странице в выпускном альбоме. Генри думает, что когда-то он был Игроком. Даже ходили слухи, что именно он все это затеял. Но я никогда не верила им до конца.

Директор Вайнгартен был настолько доволен его работой в том году, что оформил Бомонта на полную ставку и поручил вести углубленный курс английской литературы, предназначенный только для выпускников. Теперь он называет наш класс своим «первенцем».

Когда мистер Бомонт пускается в монолог о Восточном Яйце и Западном Яйце[11], я яростно строчу в тетради, стараясь записывать каждое его слово.

– Не понимаю, зачем ты это делаешь, – шепчет Никки, указывая шариковой ручкой на мою тетрадку. – Тебе не нужны никакие конспекты.

Очевидно, она права. В файлах Игроков хранится огромная заначка информации по «Великому Гэтсби» наряду с сотнями тщательно прописанных учебных пособий для промежуточных и выпускных экзаменов в «Голд Кост». Там же – куча прошлогодних заданий для SAT[12], копии экзаменационных работ по углубленным курсам, неофициальные советы по написанию эссе для колледжа от деканов приемных комиссий Гарварда и Принстона. Прошлой весной я видела эти методички среди экзаменационных листов по органической химии на уровне колледжа, присланных от Игрока, чье имя мне ни о чем не говорило.

«Они никогда не меняют вопросы! – написал он. – Гребите свои чертовы пятерки!»

Файлы – это наш вход в элиту внутри элиты. Наша возможность преуспеть, даже если мы могли бы сделать это сами. Файлы передаются как награда за нашу преданность, чтобы мы могли наслаждаться всеми прелестями статуса Игроков. Вечеринками. Весельем. Привилегиями. Они отчасти снимают стресс, напряжение. Файлы многое облегчают. Окрашивают в розовый цвет. Не стоит обращать внимание на сокрушительное чувство вины и стыд, заползающие в меня всякий раз, когда я открываю приложение, в котором они хранятся. Файлы – это наша страховка.

Особенно для тех из нас, чьи родители не могут позволить себе оплачивать престижных частных репетиторов и персональные консультации в колледже, стоимость которых сопоставима с обучением в школе «Голд Кост». Или для тех, кому необходимо поддерживать средний балл 93, чтобы сохранить стипендию. Впрочем, остальным не обязательно знать этот нюанс.

– Мисс Ву, – окликает Никки мистер Бомонт. – Что вас так заинтересовало в записях мисс Ньюман? Я удивлен, что вы смотрите на что-то еще, кроме своего телефона.

Никки выпрямляется за партой, и прямые темные волосы рассыпаются по плечам.

– Мистер Бомонт, вы знаете, я так полюбила эту книгу, и мне стало интересно, что думает о ней Джилл.

– А вы, мисс Ньюман, что думаете о Гэтсби? – он спрашивает меня, как будто действительно хочет это знать.

– Ну…

Раздается звонок с урока.

– В другой раз, мисс Ньюман. Всем хороших выходных. Берегите себя, – он обращается ко всему классу, но я чувствую на себе его взгляд, как будто он знает наши секреты, как будто знает, что происходит с Игроками. Все, чем нам приходится жертвовать. Все, что мы должны сделать, чтобы выжить. И прежде всего мы, девчонки.

2

– Джилл! – Генри стоит возле своего автомобиля, почти нового «Лексуса» с любовным прозвищем «Брюс». – Погнали отсюда. – Тепло разливается в моей груди, и я спешу к нему, чувствуя, как нас провожает каждая пара глаз.

Я запрыгиваю на переднее сиденье «Брюса» и ставлю сумку в ноги, рядом со стопкой книг в твердых переплетах.

– Упс, не обращай внимания. – Генри небрежным жестом показывает на книги. – Новый улов. – Книги нагоняют адскую тоску словами «война» и «демократия», мелькающими на обложках. Генри переключает радио на волну своего любимого NPR[13], и я сдерживаю улыбку. Это так мило, что он бредит журналистикой.

– Мы пригласили кое-кого из новеньких на вечеринку к Никки. – Генри лихо выруливает со школьной парковки, помахивая на прощание доктору Джарвису, пожилому учителю физики, у которого вечно вся еда на галстуке, но старикан в глубине души обожает меня.

– Уже? – удивляюсь я. – Не слишком ли рано для новичков болтаться в нашей компании? – Я пытаюсь вспомнить свою первую вечеринку Игроков, когда Адам пригласил меня с собой. Тогда в воздухе пахло скорее осенней свежестью хрустящих листьев, а не ароматами солнцезащитных кремов. Но у нас пока еще в разгаре сезон SPF[14].

– Роберт начал присматриваться к мелким чувачкам на предсезонке по лакроссу, – продолжает Генри. – Говорит, что у нас уже есть несколько победителей.

Я пожевываю нижнюю губу.

– Но все равно еще слишком рано, тебе не кажется?

– Может быть, – осторожно произносит Генри, как будто действительно обдумывает мои слова, как будто мой голос имеет значение. – Но надо заранее подбирать себе смену. Не об этом ли всегда говорят выпускники?

Ага, смена. Типа подопытных кроликов. Проклятие моего существования. Мне устроили первое боевое крещение через неделю после того, как взяли в команду Игроков. Этот говнюк Томми Котлав приказал мне пробраться в школьную химическую лабораторию после теннисной тренировки и стащить мензурку для его подружки Джули Штраус, чтобы использовать посудину как вазу для цветов. Я чуть не расплакалась на месте. Тогда я еще не знала, что это одно из самых легких испытаний.

– И все равно еще рановато, по-моему, – говорю я.

– Знаешь, Брайс Миллер вполне мог бы сгодиться.

– Он сгодится, – медленно отвечаю я.

– Адам тебе что-нибудь говорил об этом?

Если честно, Адам прислал мне сообщение этим утром перед школой. Текст короткий, но он весь день не выходит у меня из головы: «Остерегайся моего брата, понял? Я знаю, что ты меня прикроешь, Ньюман».

– Я уверена, он только и ждет этого, – говорю я.

Генри закатывает глаза.

– Да, но Брайсу придется рассчитывать не только на своего брата. Родство с Адамом Миллером не гарантирует того, что весь мир ляжет к его ногам.

– Верно. – Я хочу прекратить этот разговор. Имя Адама всегда звучит в устах Генри ядовито и озлобленно.

– Посмотрим, подойдет ли он нам. Мы всегда так делаем. – Генри останавливается перед моим домом.

У меня мурашки бегут по коже, и мне не терпится сбежать от его вопросов об Адаме. Я оставляю быстрый поцелуй на его щеке.

– Увидимся позже, детка.

– Джилли! Это ты? – доносится голос мамы, когда я распахиваю дверь. – Я на кухне. Иди сюда!

Она частенько встречает меня дома в льняных топах свободного кроя и широких шелковых шарфах, и ее руки художницы всегда вытаскивают что-то из духовки или коробки с красками. Сегодня она заворачивает в фольгу щедрый противень лазаньи. Она традиционно готовит это блюдо по случаю начала учебного года.

– Как все прошло? Первый день выпускного года! – чуть ли не визжит она. От возбуждения ее разрастающиеся морщинки превращаются в кратеры.

– Отлично! – Я широко улыбаюсь, чтобы не давать повода не верить мне.

– Это машина Генри?

– Ага.

Она качает головой и смеется.

– Какой парень.

Хотя и перешагнувшая удручающий пятидесятилетний рубеж, мама по-прежнему остается самой ослепительной женщиной в нашей округе. Активистка трех книжных клубов, сестринской церковной общины и самых разных общественных проектов Золотого берега, она при этом успевает ваять элегантные керамические горшки и причудливые извилистые вазы, которые раз в сезон приводят ее на страницы журналов Vogue и Architectural Digest[15]. Можно подумать, что ее крутизна позволяет нам угнаться за богатыми отпрысками из «Голд Кост», но реальность включает в себя долгие часы преподавания искусства керамики в местном колледже и частные уроки для гиперпривилегированной элиты. Мама говорит, что все эти усилия не напрасны, потому что дают ей возможность заниматься любимым делом и дарить нам детство, которого у нее никогда не было. Ее родители, хиппи конца семидесятых, снабжали товаром второсортные рок-группы, разъезжая по округе в фургоне. То, что она сумела устроить нас с Джаредом в частную школу, – как почетная награда для нее, даже если вся эта ситуация вызывает у меня чувство, будто я таскаю на себе их с папой надежды и мечты как драгоценную тяжеленную ношу.

На самом деле я не замечала их упорного стремления к моему совершенству вплоть до пятого класса, когда мама с папой не так уж тонко предложили мне подать заявку на получение гранта от фонда бывших выпускников «Голд Кост» для обучения по программе STEM[16]. Грант выдавали тайно каждый год, и он обеспечивал одному-единственному счастливчику полный доступ к многомиллионному научному крылу школы, углубленным курсам и внеклассным занятиям. Десятки выпускников в дальнейшем продолжили обучение в университетах по лучшим научным программам, что неудивительно. Я никогда не видела маму и папу такими счастливыми, как в тот день, когда мне присудили грант.

Не то чтобы «стипендиат» написано у меня на лбу, но порой, клянусь, это, должно быть, очевидно. Я не ношу дизайнерские мокасины, которые хоть как-то компенсируют унылую плиссированную клетчатую юбку. У меня нет собственной машины. Я не провожу лето на пляжах Хэмптонса. «Кому нужен пляжный дом, когда живешь рядом с пляжем!» – воскликнула мама, когда еще в средних классах я сказала ей, что Шайла пригласила меня к Арнольдам в их особняк на Восточном побережье.

Грант не покрывает всех расходов – приходится за свой счет приобретать школьную форму, учебники и оплачивать членские взносы на науку. Ну, и полностью – обучение Джареда, конечно. Родители тратят все свои ресурсы на то, чтобы мы оба могли учиться в «Голд Кост», в надежде на то, что это как-то окупится. Что мы с моим младшим братом поступим в достойные колледжи – в идеале, из Лиги плюща[17], – чего не гарантирует Картрайтская государственная средняя школа, где аттестаты получает лишь половина выпускников.

Чем платить за колледж – это до сих пор щекотливый вопрос, и я стараюсь даже не заикаться об этом. Я притворилась, будто не слышала приглушенный спор родителей поздним вечером, когда они считали, что мы уже спим.

– Пусть она сначала поступит, – прошептал отец. – А уж потом будем думать.

Но стоит ли оно того? Долгие часы, что папа проводит в бездушном офисе, сгорбившись над цифрами? Фальшивые улыбки, которые излучает мама, когда ей приходится делать вид, будто эти ужасные пьяницы – блестящие художники? Мой решительный настрой на успех? И вот тут-то в игру вступает архив Игроков. Я должна постараться. Для себя, но в основном для родителей.

Здесь, на Золотом берегу, мама безнадежно оптимистична. Она из тех, кто доверяет почти всем, «потому что люди по природе своей хорошие, Джилл, по-другому и быть не может». Даже после того, что случилось с Шайлой, она все еще повторяет это.

Тот же самый девиз заставил ее сказать «да» на одном из собраний сестринства, когда Синди Миллер предложила, чтобы ее восемнадцатилетний сын за символическую плату подтягивал Джареда по английской литературе.

– Считай, что ты свободна, – обрадовала меня мама, объяснив, что мне больше не придется слушать, как Джаред читает вслух. – С ним будет заниматься Адам Миллер.

– Что?! – Я обалдела. Все в «Голд Кост» знали Адама. Мало того что божественно красивый – с длинными жилистыми руками, пышными темными волосами и голубыми глазами, способными растопить лед, – он был еще и блестяще одаренным. Три года подряд Адам выигрывал национальный конкурс молодых драматургов и, по слухам, продавал свои сценарии многим региональным театральным компаниям… будучи старшеклассником. Колледжи буквально умоляли его поступать на их писательские программы. И, разумеется, он входил в касту Игроков.

Так какого черта ему понадобилось проводить пятничные вечера за чтением книг по главам с шестиклассником?

Мама поправила на себе толстый вязаный свитер, надетый поверх джинсов, и застегнула на шее тяжелое керамическое ожерелье.

– Это предложила Синди. Ему нужен реальный опыт работы или что-то в этом роде. Вероятно, для заявлений в колледжи.

В тот вечер родители собирались поужинать в ресторане, а я договорилась пойти к Шайле на киномарафон, но мой мозг буквально закоротило при мысли о том, что можно провести время с Адамом.

Вне школы.

Наедине.

Ну, после того как он закончит репетиторство.

Я быстро написала Шайле извинение. «Болит горло. Прости!!!!!»

Она ответила рыдающим смайликом, но не заподозрила обмана. Когда я сказала маме, что плохо себя чувствую и остаюсь дома, ее губы растянулись в легкой понимающей улыбке.

– Конечно, Джилл.

Папа рассмеялся и пробежался расческой по волосам.

– Классика.

И тут раздался звонок.

Я старалась сохранять невозмутимость и лишь слегка дернулась в сторону двери, но Джаред опередил меня.

– Так ты и есть репетитор? – усмехнулся он, разглядывая Адама.

– Угадал, приятель. Ты, должно быть, Джаред. – Адам сверкнул широкой улыбкой. Слегка кривоватой, но добродушной. Он сложил руки на груди, отчего его тонкая белая футболка натянулась на бицепсах, идеально округлых, гладких и сильных. В джинсах и футболке он выглядел намного старше, чем в форменном блейзере и брюках цвета хаки, обязательных для всех мальчиков в школе. Моя шея вспыхнула от смущения. Я боролась с желанием лизнуть его кожу. – А ты, по-видимому, Джилли, – сказал он.

– Я… э-э… – пролепетала я. – Просто Джилл.

– Джилл. – Звук его голоса, произносящего мое имя, пьянил. «Скажи это еще раз», – мысленно взмолилась я. – Джилл, – продолжил он, словно читая мои мысли, – я не знал, что ты тоже будешь здесь.

Прежде чем я успела ответить, в прихожую ворвалась мама.

– Адам! Мы так рады, что ты согласился помочь Джареду. Мы идем ужинать в ресторан, но номера наших телефонов в записке на столе – рядом с твоим чеком. Пицца на кухне. Угощайся, ни в чем себе не отказывай. – И они с папой ушли.

Адам одарил меня еще одной из своих обволакивающих улыбок и повернулся к Джареду.

– Готов, чувак?

Джаред застонал, но послушно поплелся за Адамом на кухню. Я плюхнулась на диван в гостиной и включила телеканал Bravo[18] на самой низкой громкости, чтобы все выглядело так, будто я занята и определенно не подслушиваю.

Прошел час, прежде чем Джаред вломился в комнату.

– Моя очередь. – Он схватил пульт и переключил телевизор на какой-то дурацкий фильм про супергероев.

Адам не последовал за ним, и я на цыпочках прошла на кухню, чтобы посмотреть, не ушел ли он.

– Привет, – сказал он, когда я появилась в дверях.

Я тотчас зарделась.

– Ну, как он справился?

Адам вытянул руки над головой, обнажая тонкую полоску кожи и еле заметную дорожку вьющихся пушистых волос над поясом джинсов. Мне пришлось подавить резкий вздох.

– Довольно-таки неплохо. Малыш – просто прелесть. – Он кивнул на полупустую коробку с пиццей на столе. – Присоединишься ко мне? Ненавижу жевать в одиночестве.

Он не стал дожидаться моего ответа. Вместо этого схватил со стола коробку и направился в дальний конец кухни, к сетчатой двери на террасу, выходившую на задний двор. Я последовала за ним. Он бросил коробку на стеклянный столик и снова исчез на кухне. Когда он вернулся, в руках у него были два стакана со льдом и две банки газировки.

– Спасибо, – поблагодарила я, когда он протянул мне стакан.

Но прежде чем сделать глоток, он порылся в кармане и вытащил металлическую прямоугольную фляжку. Отвинтил крышку и плеснул себе в стакан немного темной блестящей жидкости. – Хочешь попробовать? – спросил он, вскинув брови. – Я никому не скажу, если откажешься.

Я кивнула. От вкуса первого глотка я закашлялась.

– Потом станет легче, – произнес он со смехом.

Я хотела сказать ему, что уже баловалась выпивкой раньше. Что я тоже крутая. Но вместо этого просто поднесла стакан к губам и снова глотнула, вслушиваясь в перезвон кубиков льда. Алкоголь обжигал, воспламеняя нервные окончания в подушечках пальцев. И тогда я сделала то, что делала всегда в состоянии тревоги. Я посмотрела на небо. Звезды кружились над головой, и я могла без труда отыскать своих любимчиков. В сознании ожили инструкции отца. «Найди Полярную звезду. Посмотри вниз, налево. Затем еще немного наклони голову набок. Есть. Большая Медведица». Спокойствие разлилось во мне теплой волной.

Я сделала еще глоток.

– Итак, Джилл, – сказал Адам, растягивая последнюю букву моего имени. Джи-ллллл. – Кто же ты?

Я рассмеялась.

– В каком смысле? – Нервы снова загудели. Я заставила себя найти Пояс Ориона[19] и сосредоточиться на трех мигающих огоньках вместо вопроса Адама.

– Ты меня слышала, – сказал он. – Кто ты? Кто такая Джилл Ньюман?

Я закусила щеку и опустила глаза, а потом перевела взгляд на него.

– Никто.

– Это неправда.

– Нет?

– Нет. Ты просто еще в стадии становления.

У меня отвисла нижняя губа. Он попал в точку, и это задело за живое.

– Ничего страшного. Я сам такой, – сказал он. Адам поднял свой стакан, как будто хотел провозгласить тост за меня. – Мы выясним вместе.

Потом он протянул ко мне руку и вытащил телефон из кармана моих джинсов. От этого небрежного жеста мои внутренности превратились в желе, а пальцы ног сжались.

– Вот, – сказал он, порхая пальцами по клавишам. – Отправляю себе эсэмэску, так что теперь у меня сохранится твой номер.

Тем же вечером, спустя несколько часов после того, как мы прикончили остатки холодной пиццы, не оставив ни крошки, и Адам ушел домой, зажужжал мой телефон.

«Я знаю, кто ты», – написал Адам.

«О, да? Расскажи».

«Мой новый критик». Повисла пауза, но вскоре Адам прислал огромный блок текста, сопровождаемый объяснением. «Начальная сцена моей будущей пьесы. Ты первая, кто это прочтет. Скажи мне, если отстой, Ньюман. Я не обижусь».

Мое сердце бешено колотилось, пока глаза расшифровали строчки. Сдерживая улыбку, я ответила.

«Польщена».

Вот так все и началось.

Вскоре он стал приходить раз в неделю, чтобы читать и делать домашние задания с Джаредом. А потом проводил время со мной. Обычно по пятницам. Иногда по средам, когда мама вела вечерние классы, а папа задерживался на работе. Но только не по субботам. Эти вечера принадлежали Игрокам.

Поначалу я никому не говорила о том, что мы общаемся. Мне хотелось держать отношения с Адамом в секрете. Я жаждала большего. В школе я следила за тем, как он порхает между классами и занимает свое место за столиком Игроков. Он не был вожаком, но так или иначе скреплял их отряд. Все обращались к нему за одобрением, старались рассмешить его своими шутками, стремились послушать его фантастические истории.

Между нами сложилось негласное взаимопонимание. У меня дома мы были в безопасности. В школе приходилось маскироваться. Мы лишь изредка обменивались тайными улыбками в коридорах. Но однажды в четверг, когда я проходила мимо него на перемене между вторым и третьим уроками, он изменил правила. Адам выставил вперед указательный палец и на мгновение прижал его к моему плечу. Его прикосновение пробежалось дрожью по моим венам, погружая меня в альтернативную реальность.

Так Шайла и узнала нашу тайну.

– Что это было? – спросила она, обгрызая кутикулу по отвратительной привычке, от которой тщетно пыталась избавиться. После ее смерти привычка перешла ко мне. – Откуда Адам Миллер знает, кто ты такая?

Я сдержала улыбку.

– Он занимается с Джаредом. Думаю, наши мамы – подруги.

– Ха. – Шайла не сводила глаз с Адама, пока тот скользил по коридору, сворачивая в математическое крыло. За ним тянулась стайка учеников. – Он встречается с Рейчел, ты же знаешь, – прошептала она. – Рейчел Кэллоуэй. – Мое сердце вспыхнуло и треснуло. Ослепительная Рейчел, старшая сестра Грэма. Капитан команды по хоккею на траве. Президент класса. Величественная богиня. Выпускница. Игрок. Короче, для меня – хуже не придумаешь.

– Знаю, – солгала я.

– Мы виделись с ним летом раз или два, – сказала Шайла. – Вместе с Грэмом.

Я молчала, закипая от злости. Шайла опять хвасталась передо мной. Сначала бойфрендом, потом вниманием Адама.

Но, возможно, она поняла свою оплошность, потому что быстро дала задний ход.

– Впрочем, он не очень-то хотел видеть нас рядом с собой, – добавила она.

Я всегда завидовала Шайле – ее одежде с запахом лета и такой мягкой на ощупь, ее уверенности и тому, как уютно она себя чувствовала со своими длинными ногами и растущей грудью. У нее никогда не было жирных прыщиков на спине или странного тонкого пушка над верхней губой. Даже волосы у нее никогда не выбивались из прически, стойкие к влажной дымке Золотого берега.

Я завидовала тому, что ей так легко все дается. Что она может быть первой ученицей в нашем классе, пробегать мили, играть главные роли в школьных постановках, очаровывать любого без особых усилий. Она говорила, что по-настоящему боится только одного. Высоты. Совершенно здоровый, обычный страх.

– Нет. Ни за что, – сказала она в седьмом классе, когда я умоляла ее прокатиться со мной на чертовом колесе во время ежегодного фестиваля устриц. Этот аттракцион всегда устанавливали на краю утеса Оушен-Клифф, поэтому, достигая верхней точки, казалось, что летишь в пропасть. – Ты же знаешь, я не дружу с высотой. – Она поморщилась, когда ее глаза скользнули по металлическому монстру.

А в остальном Шайла могла придать чему угодно гламурного шика, таинственности, авантюризма. И все знали, что, прибившись к ней, можно навсегда избавиться от скуки.

Она и выглядела особенной. Глаза травянисто-зеленого цвета сияли ярче, когда ее охватывало волнение. Шайла первой в нашем классе стала носить лифчик. Миссис Арнольд даже покупала ей бюстгальтеры с «пуш-ап» вставками, отчего груди стояли торчком. Ее тело как будто трансформировалось с бешеной скоростью. В то время как я все еще боялась самой себя и той силы, которой обладала или не обладала. Но во мне, похоже, было что-то, что нравилось Адаму, что заставляло его болтаться рядом со мной, даже если у него и была девушка. Может быть, мое умение слушать. Моя готовность сказать «да». Сколько себя помню, я хотела переплюнуть Шайлу хоть в чем-то. Теперь же у меня появился доступ к Адаму. Сомнительное преимущество, но я могла извлечь из него пользу.

– Может, я зайду как бы невзначай? – тихо спросила она. – Когда он будет у вас дома?

– А как же Рейчел? – Я старалась не выдать своего недовольства.

Шайла пожала плечами.

– Да брось ты. Рейчел мне как старшая сестра. Она только порадуется за меня. К тому же это поможет нам попасть в клуб Игроков. Рейчел сказала, что не может ничего гарантировать.

Она знала, что на это мне нечего возразить, но я взяла с нее обещание не говорить Никки.

– Если мы встретим его дома втроем, это будет похоже на засаду, – объяснила я. – Мы же не хотим выглядеть так, будто выуживаем приглашения на вечеринки. – Она согласилась.

В ту пятницу, когда Шайла пришла со мной домой после школы, я порядком нервничала. Боялась, что она понравится ему больше, чем я. Или что в его команде подружек-девятиклассниц найдется место только для одной из нас. В те вечера, когда он бывал у нас, я бродила, словно на ходулях, стараясь не упасть и не оступиться. И теперь, когда рядом со мной появлялась достойная соперница, я чувствовала, что пространство для маневра сужается.

В дверь позвонили, и Шайла бросилась к лестнице. Я поспешила следом, но она сама открыла дверь, протискиваясь между мной и Адамом.

– Шайла? – Удивленная ухмылка появилась на его лице.

– Я здесь ночую, – сказала она.

– Забавно. – Он вскинул брови, поглядывая на меня, заинтригованный. – Грэм тоже уехал из города? – спросил он.

Она кивнула.

– Последний уик-энд на востоке.

– Рейчел была в бешенстве, – сказал Адам.

– Грэм тоже. – Шайла сморщила нос.

Я пыталась вникнуть в их болтовню, но они как будто говорили на другом языке. Как общаются люди, посвященные в какие-то семейные тайны и причуды, которые держат за закрытыми дверями. Когда же мое беспокойство достигло точки кипения, Адам проскочил мимо Шайлы и заключил меня в медвежьи объятия, положив голову мне на макушку.

– Привет, Ньюман, – пробормотал он, уткнувшись в мои волосы. Я обхватила его руками, чувствуя исходящий от него жар. В тот вечер я впервые могла с уверенностью сказать, что мы с Адамом – друзья. И Шайла убедилась в этом воочию.

В течение следующего часа мы с Шайлой смотрели YouTube, пока Адам не вышел из кухни, а Джаред не бросился в подвал к своим видеоиграм.

– На террасу? – предложил нам Адам. Не дожидаясь ответа, он направился к сетчатой двери. К тому времени он уже знал, какая половица скрипит, куда нужно ступить, чтобы обойти липкое пятно от сока. Он уселся на свое место под яблоней, ни разу не подарившей нам ни одного плода, и порылся в кармане.

Мы с Шайлой устроились по обе стороны от него. Она покусывала пальцы, терзая зубами кутикулу.

– У меня для вас сюрприз. – Адам положил руки на стол.

– Бурбон? – спросила я, пытаясь нащупать грань между осведомленностью и отчаянием и надеясь не переступить ее.

Он отрицательно покачал головой.

– Лучше. – Словно фокусник, он раскрыл ладони, демонстрируя скрученную из папиросной бумаги трубочку, сплющенную с одного конца.

Шайла хихикнула.

– Да!

– Дымила раньше? – спросил он Шайлу. Я бросила на нее быстрый взгляд. Мы еще не пересекли эту черту.

– Один раз, с Карой, – ответила она. – У нее было сырое дерьмо из города. – Сырое дерьмо. Таких слов я никогда не слышала от Шайлы, тем более в отношении ее шикарной подруги, которая тоже проводила лето в Хэмптонсе.

Адам кивнул и вскинул брови, явно впечатленный.

– Et tu[20], Джилл? – спросил он, тыча в мою сторону сигаретой. Я отрицательно покачала головой. – Что ж, тогда пришел твой день. – Он положил руку мне на колено, и у меня внутри все сжалось. Зажимая косячок губами, такими розовыми и полными, он щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

– Ах, – выдохнул он. В воздухе разлились запахи мускуса и сырой земли, чем-то напоминающие мамину гончарную мастерскую, и мне стало интересно, занимались ли этим мои родители, когда учились в школе, и не задержалась ли я в роли вечно отстающей и догоняющей. Я взяла сигарету у Адама и последовала его примеру, втягивая дым, пока не почувствовала, что мозг вот-вот взорвется. Легкие расширились, и я задалась вопросом, как долго следует удерживать этот странный воздух внутри себя. Адам кивнул, и я выдохнула, выпуская облако дыма. Мои конечности налились тяжестью, и мне стало хорошо. Еще одна задача выполнена. Еще одна черта пересечена.

Мы передавали косяк по кругу, и, когда тот догорел, Адам достал второй. Вскоре мы прикончили и близнеца. Жадные до впечатлений и глупые. Адам приготовил начос[21], и мы танцевали на кухне под музыку «мотаун»[22]. Мы с Шайлой взяли Адама в кольцо, держась за руки, пока он прыгал вверх-вниз. Потом все рухнули на диван, и Адам истерически захохотал, когда я настояла на том, чтобы мы посмотрели клип, где панды скатываются с горки.

– Джилл! Я не могу, не могу! – кричал он, хватая ртом воздух. И смеялся так сильно, что слезы катились по его щекам. Пребывая в дурмане, я чувствовала себя совершенной и удовлетворенной. Я рассмешила Адама Миллера. Я, самая веселая старшеклассница «Голд Кост».

Вскоре Шайла уснула на диване. Когда Адам это заметил, он повернулся ко мне и сказал:

– Давай посидим на воздухе.

Я последовала за ним на террасу, но на этот раз он спустился по ступенькам и направился к белому плетеному гамаку, подвешенному между двумя кедрами в дальнем углу двора. Он жестом пригласил меня присоединиться к нему. Я медленно опустилась в гамак, и мы улеглись «валетом», прижимаясь друг к другу боками. Его рот находился так далеко, но я видела, что он дразнит меня.

Я запрокинула голову вверх, пытаясь разглядеть на небе что-то знакомое. Но чернильную ночь окутал туман. И над нами висели лишь облака. Я осталась наедине со своими спутанными мыслями.

Он положил голову мне на ступни, и я мысленно вознесла благодарственную молитву за то, что сегодня утром накрасила пальцы ног ярким бирюзовым лаком. Поднялся бриз с залива, и я уткнулась в его ноги. От них исходило тепло, и тонкие волоски щекотали мой подбородок, когда я прижалась теснее.

– Ты не такая, как все, – сказал он.

– Ты тоже.

Он погладил мои ступни, сжимая в кулаке каждый палец. – Тебе стоит как-нибудь потусоваться со мной и моими друзьями.

– Я не против.

– Ты бы им понравилась.

– Может быть, – сказала я.

– Я рассказывал им о тебе.

Я почувствовала ком в горле.

– И что ты им рассказываешь?

– Что ты – та еще дрянь. – Он засмеялся и обхватил мою ступню рукой. Я согнула пальцы в знак протеста. – Что ты такая же, как мы.

Я задумалась над его словами, не понимая, что он имеет в виду.

– Я вижу, как ты поглядываешь в нашу сторону за обедом, – продолжил он. – Когда-нибудь этот столик будет твоим. Не беспокойся. – К глазам подступили слезы, и я украдкой взглянула на Адама, когда он коснулся губами нежной кожи внутренней стороны ступни. По моему телу пробежала искра, и к бедрам хлынуло тепло. Я вздрогнула, и в следующее мгновение мы оба оказались на земле ворохом сплетенных конечностей, волос и травы. Глаза Адама – ярко-голубые, налитые кровью, – отыскали мои глаза. Он схватил меня за запястье.

– У меня есть девушка, – прошептал он.

Я судорожно вздохнула, и мое сердце остановилось.

– Знаю. – Я наклонила голову так, чтобы мои волосы закрыли меня от его взгляда.

– Мы же друзья. Ты и я. – Слово «друзья» в его устах обладало магическим нежным притяжением и звучало как величайшая честь, которую он мог даровать.

– Друзья, – повторила я.

Указательным пальцем Адам приподнял мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

– Друзья. – Его губы смягчились улыбкой. Во дворе вспыхнули фары, давая понять, что вернулись родители, и Адам отпустил меня. Он вошел в дом, и я осталась одна.

3

– Сегодня большая вечеринка? – Джаред прислоняется к дверному косяку моей спальни и запускает руку в волосы, наматывая вьющуюся прядь на указательный палец. Волосы у него чернильного цвета, как и у меня, и на фотографиях мы выглядим как близнецы, хотя я старше на три года.

– Да, у Никки. – Я бросаю взгляд на переполненный мешок косметики на туалетном столике.

– Ага. У нас на истории какие-то ребята обсуждали это. Твой парень пригласил их. – Его голос подрагивает на слове «парень».

– Генри? Да, он что-то говорил.

Джаред разглядывает свои руки, и я на мгновение задумываюсь, не остаться ли мне дома с братом. Мы могли бы надеть пижамы и плюхнуться на диван, под мамин уютный плед, предназначенный исключительно для вечерних кинопросмотров. Джаред только что взялся за роман «Над пропастью во ржи», заданный мистером Бомонтом для девятиклассников, и мне очень хочется убедить его, что Холден – сущий говнюк, прежде чем братец начнет прославлять самодовольного юнца.

– Можно тебя кое о чем спросить? – осторожно произносит Джаред.

– Что такое?

– Могу я когда-нибудь тоже пойти? На вечеринку?

– Зачем? – Вопрос вырывается сам собой, прежде чем я успеваю подумать, и звучит немного жестче, чем хотелось бы. Но с чего вдруг Джареду приспичило пойти на вечеринку Игроков? Большинство его друзей играют вместе с ним в школьном оркестре. Они проводят субботние вечера, копаясь в стопках старых комиксов в книжном магазине в центре города, или пересматривают на YouTube лучшие моменты матчей НБА[23]. Для меня облегчение, что он не проявляет интереса к вечеринкам, отчаянной, жадной потребности куролесить в темноте, присущей всем нам жажды что-то разрушить и самоутвердиться. Я предпочитаю, чтобы все так и оставалось, хочу уберечь брата. – Я имею в виду, зачем тебе это?

Выбившийся завиток падает ему на лоб.

– Не знаю. Просто кажется, что это весело.

– Возможно.

– Правда?

– Конечно. – Я тут же жалею о сказанном. Мне совсем не хочется, чтобы он увидел вечеринку Игроков. Ему там не место. Шайла чувствовала себя среди Игроков как рыба в воде, могла дать сто очков вперед любому из нас – и чем все это обернулось?

Его лицо светится от радости, и, когда я, покончив со сборами, подхожу к двери, он крепко обнимает меня. Теперь он выше меня ростом, и его плечи, некогда мягкие, костлявые на ощупь. Мой младший брат уже не ребенок.

Генри, словно мой телохранитель, шагает впереди меня, прокладывая путь через толпу. Тусовка Игроков и подающих надежды новичков расступается перед нами, и несколько дерзких мальчишек нерешительно протягивают к нему вскинутые для приветствия ладони или кулаки. Еще летом Генри рассказывал мне про своего кумира, Андерсона Купера[24], восхищаясь тем, как классно тот работает с источниками, втирается к ним в доверие, а потом выуживает самую ценную, шокирующую информацию. Теперь я задаюсь вопросом, не эту ли стратегию выбрал Генри для общения со старшеклассниками в школе и здесь.

Оглушительный хип-хоп рвется из стереосистемы, и дом Никки уже пропитан зловонием липкого пролитого пива и духотой. Обеденный стол сплошь уставлен красными пластиковыми стаканчиками, так что даже не видно скола, оставленного пинком Роберта прошлым летом. Родители Никки ничего тогда не сказали, хотя стол сделан из хрусталя и подарен каким-то известным швейцарским художником. Никки даже не уверена, что они заметили что-либо.

Никки снова в центре внимания. Она зависает вниз головой над бочонком пива, ухватившись за металлические ручки. Тайлер Ренфорд, тихоня из команды по гольфу, уже много лет сохнущий по Никки, держит ее за ноги, пока кто-то засовывает ей в рот пивной шланг.

– Ни-кки! Ни-кки! Ни-кки! – скандирует толпа. Никки с девятого класса показывает этот фокус с бочонком. Впрочем, у нее большая практика. Ей пришлось изображать «живой бочонок» на каждой вечеринке Игроков в течение всего семестра. Это стало ее коронной фишкой. Я вырываюсь из рук Генри и отыскиваю Марлу на кухне за рабочим столом, уже заваленным полупустыми бутылками и пластиковыми стаканчиками.

– Слава богу, – говорит она, когда я крепко обнимаю ее. – Это место просто кишит подштанниками. Нам нужно подкрепление. Выпьешь? – предлагает она, хватая бутылку водки. Выглядит смерти подобно.

Я киваю, и она наливает немного водки в красный стакан, добавляя туда сельтерской воды и ананасного сока.

– До дна, – говорит она.

– За последний год. – Я вскидываю брови, и она издает свой неподражаемый тихий, теплый смешок.

– Наконец-то мы на финишной прямой.

Первый глоток обжигает горло. Не оставляя себе шанса передумать, я залпом допиваю коктейль. Пройдет совсем немного времени, и знакомое ощущение электрического тепла разольется по телу. Я оглядываю темную гостиную в поисках Никки, которая теперь стоит на ногах.

– Где ты пропадаешь? – Никки крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к моей щеке. Она на шпильках, так что ей приходится наклоняться, чтобы смотреть мне в глаза. – Вибрация сумасшедшая! – кричит она, перекрывая рев музыки. – Давай ненадолго поднимемся наверх. Хватай всех.

Я ловлю взгляд Генри и делаю шаг в сторону винтовой лестницы, расположенной посередине комнаты. Марла показывает на нее и одними губами произносит: «Наверх?» Я киваю, и она забирает Квентина и Роберта из столовой, где они пытаются организовать турнир по переворачиванию стаканчиков.

Мы вшестером поднимаемся по лестнице, пуская вечеринку на самотек. Никки распахивает дверь в свою комнату, и мы заходим следом за ней, как делали это сотни раз. Поначалу казалось странным, что после девяти месяцев безостановочных тусовок из наших рядов выбыли сразу двое. Но постепенно мы привыкли и научились как-то заполнять пустоту. Никки заговорила с неприкрытым едким сарказмом Шайлы, а я в минуты волнения завязывала волосы свободным узлом, точно так же, как это делала Шай, когда погружалась в сценарий во время репетиций. Марла даже позаимствовала цокающую каблуками походку Шайлы, слышную во всех коридорах школы.

Парни ничего не переняли у Грэма. Даже Роберт, его лучший друг. Мы как будто полностью стерли его из памяти.

Квентин делает стремительный прыжок к огромной королевской кровати Никки и приземляется посередине, безжалостно комкая аккуратно расстеленное покрывало. Никки включает вращающийся зеркальный шар, создавая идеальную дискотечную атмосферу.

– Здесь куча народу, – говорит Генри, плюхаясь в бархатное пурпурное кресло в углу. Я сажусь к нему на колени, и он обхватывает меня за талию, прижимая к своему крепкому торсу. – Я видел на заднем крыльце девятиклашек, которых сам пригласил. Думаете, им весело?

– Еще бы, чувак. Как можно здесь не веселиться? Для них тут столько приколов и игр, пока мы не задавим их проверками на прочность, – говорит Роберт.

– Еще только сентябрь. У нас впереди куча времени. – Никки толкает его в плечо, и Роберт устраивается рядом с ней, откидываясь на подушки и обнимая ее за плечи. – Это будет лучший год в нашей жизни, – восклицает Никки, и мне очень хочется, чтобы она оказалась права.

– Надеюсь, – подхватывает Марла. – Наконец-то мы на вершине. И управляем этим дерьмом. – Квентин толкает ее локтем, и они оба заваливаются на Роберта.

Генри закатывает глаза, но запрыгивает на них, увлекая меня за собой, так что мы устраиваем кучу малу. Если мы и вправду управляем этим дерьмом, это означает, что нам под силу все изменить.

– Я люблю вас, ребята! – кричит Квентин, стукаясь об меня головой.

– Ты слишком эмо для меня сейчас, – говорит Роберт. – За мнооой!

Роберт переехал на Золотой берег из Манхэттена в шестом классе и так и не стряхнул с себя глянцевый налет городского парня. На его имидж работало и то, что он мог провести кого угодно в любой клуб Сохо – во всяком случае, так он говорил, – и он первым из нас обзавелся фейковым удостоверением личности, которое нашел в каком-то подвале в Квинсе. Вот почему его выбрали Игроки. Популярности ему добавляла умопомрачительная коллекция уличной одежды, и к тому же его отец владел кучей курортов на Карибах, а мама когда-то носила титул «Мисс США». Роберт, этот слишком самоуверенный, надменный всезнайка, как-то умудрился очаровать нас и завоевать нашу дружбу.

Роберт становился непредсказуемым и отвязным на вечеринках, превращаясь в дикое животное и испытывая окружающих на прочность. На какие подвиги он мог раскрутить нас, жителей тихого пригорода? Прошлой зимой он вызвался продемонстрировать новое испытание для всех Игроков.

– Смотрите, вот как это будет выглядеть, – прокричал он с верхней лестничной площадки дома родителей Дерека Гарри. Роберт подложил себе под задницу диванную подушку и сиганул вниз головой. Но не успел вовремя развернуться и убрать ноги, так что с оглушительным треском ударился головой о стену, заработал что-то вроде серьезного сотрясения мозга и оказался в больнице. – Упал с велосипеда, – с идиотской ухмылкой объяснил он доктору.

– Э-э, давайте сделаем перерыв, – рявкнул Дерек, перекрывая оглушительную музыку. В кои-то веки мы больше никого не заставляли повторять трюк Роберта.

На следующей неделе Роберт появился в школе без единой царапины.

– Не попотеешь, не заработаешь! – сказал он, поставив поднос на стол Игроков. Прошло время, прежде чем до нас дошло, что он стал каким-то мутным и более жестоким, чем раньше. Но Игроки замяли тот скандал и больше никогда не говорили о нем.

И вот теперь Роберт вскакивает с кровати Никки и бросается к лестнице, натыкаясь на перила и расплескивая выпивку, пока спускается.

Генри и Квентин следуют за ним, возвращаясь на вечеринку. Молчание нарушает Марла.

– Хотите «Джул»? – Она оглядывается по сторонам и хитро улыбается, сверкая зубами. – Только не говорите тренеру.

Никки проводит пальцами вдоль губ, как будто застегивая рот на невидимую «молнию».

– Колледжам не нужны спортсмены с вредными привычками, – сказала Марла в прошлом году, когда пристрастилась к электронным сигаретам. – А вот звездного форварда хоккея на траве со средним баллом аттестата 4.0 с руками оторвут.

Мы втроем выстраиваемся на балконе, плечом к плечу. Вечеринка выплеснулась на задний двор, и я наблюдаю за тем, как новички танцуют босиком на траве. Дом Никки стоит у воды, и за двором шаткая деревянная дорожка ведет прямо к пляжу. Прищуриваясь, я различаю две голые задницы, бегущие по волнам. Должно быть, девятиклассники – пытаются доказать, что пройдут проверку. Мой взгляд возвращается на террасу, где две девчонки из новеньких целуются в шезлонге у бассейна, а группа парней подбадривает их, снимая сцену на телефоны. Соленый ветер проносится над нашими головами, и я поднимаю глаза к небу. Телец. Там, где я и ожидала его увидеть, – прямо над Орионом. Я живо представляю себе, как длинные тонкие ноги быка скачут галопом в темноте, выписывая круги над своими друзьями. Это идеальная ночь, чтобы увидеть его.

– Я не хочу выбирать новеньких, – говорит Никки. Она потягивает свой напиток, теребя пальцами кулон из розового кварца, что висит у нее на шее. Она увлеклась кристаллами после смерти Шайлы. – Я еще не готова быть самой старшей.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Нет ощущения, что пришло время, – говорит Марла, выпуская в воздух облачко вейпа. Оно зависает над ней нимбом.

Алкоголь гудит у меня в ушах.

– Джаред хочет стать Игроком, – говорю я.

– И тебя это удивляет? – Никки поворачивается ко мне. Осенний листок застревает в ее волосах.

– Твой брат? – спрашивает Марла. – И что? Он довольно симпатичный.

– Фу, какая мерзость, – тихо ругаюсь я, думая о том, что следовало бы поговорить об этом с Никки наедине.

Марла – одна из нас, избранных Игроками, после того как ее в девятом классе приняли в «Голд Кост» и взяли в школьную сборную по хоккею, а парни-старшеклассники окрестили ее «лучшей задницей». Она росла в семье с четырьмя старшими братьями и могла похвастаться почти идеальным цветом лица – и то и другое вызывало зависть. Но она всегда казалась немного отстраненной, как будто жила в собственном замкнутом мирке. Я ни разу не бывала у нее дома и даже не знаю, где он находится. Она редко присоединялась к нашим ночным девичникам, предпочитая, по ее же словам, проводить время дома со своими братьями, которые ходили в Картрайтскую школу и, стало быть, ни под каким предлогом не могли оказаться в нашей компании. Так сказала нам Марла, когда заметила, как Никки пускает на них слюни после матча. И добавила, что им самим это в любом случае неинтересно. Они были совершенно равнодушны к «Голд Кост» – видимо, знали, что Марла никогда не променяет их на новых друзей и что она связалась с Игроками, просто чтобы обеспечить себе поступление в Дартмут[25]. Хоккей на траве поможет, говорила она. Как и ее блестящие математические способности. Но стандартизированные тесты она упорно проваливала. Только учебные пособия и шпаргалки из архива Игроков помогли ей получить почти идеальную оценку при сдаче SAT в прошлом году.

Ну, и еще морально нечистоплотный врач, который поставил ей диагноз СДВГ[26], чтобы она могла воспользоваться дополнительным временем на экзамене. Его сын тоже был Игроком несколько лет назад.

Иногда братья Марлы приезжали забрать ее с вечеринок, гоняя по извилистым лесистым дорогам Золотого берега на своем красном джипе «Рэнглер». Останавливаясь возле дома, они хором кричали ей из машины, но никогда не заходили внутрь.

– Мар-ла! – вопили они, пока она не появлялась в дверном проеме, выныривая из глубин дома. – Мар-ла! – Коротко взмахнув рукой на прощанье, Марла упархивала, и лишь мелькали ее белокурые волосы, когда она уютно устраивалась на заднем сиденье джипа своих охранников. Для нас они оставались призраками, фантомными возницами, которые разъезжали на колесницах и исчезали в ночи. Но они не могли защитить ее от всего на свете.

Мне было интересно, не пряталась ли в ней та сестринская преданность, что я испытывала к Джареду, только помноженная на четыре.

– Не знаю, – отвечаю я. – Он не такой, как мы. Это не для него. Подумать только, как он будет проходить испытания? – Я представляю себе его взволнованное личико, растерянное и смущенное.

Никки обнимает меня сзади и прижимает к себе.

– Для него это не обязательно должно быть именно так. Мы же выпускники. Теперь мы все контролируем.

– Я знаю. Просто… он мой брат.

– Все будет тип-топ, – уверяет Марла. Она делает последнюю глубокую затяжку и убирает в карман пластиковую сигарету. – Никки права, теперь мы устанавливаем правила. – Она выдерживает паузу. – И мы все изменим.

Мой телефон вибрирует – раз, другой, щекочет мне бедро. Джаред, держу пари. Адам, надеюсь я.

– Мне надо пописать, – говорю я и проскальзываю мимо них обратно в спальню. Я закрываюсь в ванной комнате Никки и плюхаюсь на унитаз. Телефон снова пульсирует, уже в третий раз. Я вытаскиваю его из кармана, ожидая увидеть знакомое имя. Адам, Джаред, мама, папа. Вместо этого на экране высвечивается неизвестный мне номер.

Я открываю сообщение и быстро просматриваю текст, но не понимаю его смысла.

«Я знаю, ты наверняка не захочешь выслушать меня, но мне необходимо кое-что тебе сказать».

«Грэм не убивал Шайлу. Он невиновен».

«Все это так хреново. Мы можем поговорить?»

Сердце подкатывает к горлу, и ванная Никки кружится перед глазами. Стены сливаются с полом, умывальник переворачивается вверх ногами, и меня того и гляди вырвет. Приходит еще одно сообщение, и сердце как будто останавливается. Я сжимаю трубку так сильно, что белеют костяшки пальцев.

«Это Рейчел Кэллоуэй».

4

На судебный процесс никто и не рассчитывал. Я поняла это, как только увидела Грэма Кэллоуэя в наручниках, с красным и опухшим лицом, надутым, как воздушный шарик. Может, сказывалось потрясение от случившегося, но тогда Грэм был сам на себя не похож. В дорогих баскетбольных кроссовках и толстовке для лакросса с эмблемой «Голд Кост» он казался незнакомцем, переодетым в Грэма. Только когда полицейские подвели его к нам так близко, что я смогла разглядеть созвездие крохотных родинок у него за ухом, тех самых, что маячили у меня перед глазами на уроках истории в седьмом классе, не осталось никаких сомнений в том, что это он и что он убил Шайлу.

Грэм и Рейчел учились в «Голд Кост» еще с дошкольного возраста. Они были долгожителями в этой школе. Все учителя, даже если не преподавали у них, знали этих детей по именам, как и их родителей. Грэм пользовался популярностью в средних классах, но не потому, что слыл добрым или веселым, а потому, что просто был. Его фамилия гарантировала ему доступ ко всему. Когда он приглашал мальчишек в свой крытый бассейн или прокатиться на вездеходах по дюнам, никто не отказывался. Его большие мясистые руки выглядели слегка угрожающими, как будто он мог одним пальцем свалить с ног любого обидчика. В классе он издавал звуки пуканья и сваливал вину на соседку по парте. Он опрокидывал пробирки с химикатами просто ради забавы. Однажды он даже похвастался, что освежевал дохлую чайку, найденную на пляже.

Но вся эта дурь, казалось, выветрилась из него летом перед старшей школой. Именно тогда Грэм и Шайла начали встречаться. Я попала в полностью оплаченный научный лагерь на Кейп-Код[27], но невыносимо страдала от чувства вины, потому что на самом деле хотела остаться дома, с Шайлой. Она старательно посылала мне письма, написанные от руки. «Они гораздо лучше передают эмоции, чем электронная почта, – сказала она в своем первом письме. – К тому же, если вдруг я стану знаменитой? Тогда кто-нибудь захочет узнать все о Шайле Арнольд: Ранние годы». Я жадно проглатывала эти записки, как мамин тройной шоколадный торт.

Ее письма вызывали у меня стойкое ощущение, будто я отсутствую именно в тот момент, когда в наших отношениях что-то неуловимо меняется. Шайлу вместе с шикарной подругой ее семьи, Карой Салливан, которая провела учебный год в Верхнем Ист-Сайде, зачислили на курс «Модель ООН»[28] в Хэмптонсе. Когда Кэллоуэи узнали об этом, они отправили туда и Грэма.

Поначалу в своих письмах Шайла взахлеб рассказывала про Кару – про ее одержимость такими художниками, как Яёи Кусама, Дэн Флавин и Барбара Крюгер; про то, как Кара учила ее управляться с паровыми моллюсками, не размазывая сливочное масло по всему лицу. Кара казалась невероятно крутой. К тому же отцы Кары, Шайлы и Грэма выросли вместе и с самого рождения проводили лето в одной компании. Короче, были из одной песочницы. А я – с обочины.

Только в июле Шайла начала писать о Грэме, пересыпая свои рассказы маленькими историями о том, как они едят роллы с омарами на пристани ее родителей, как подмешивают виски в банки содовой, как пробираются в местные бары, где тусят яппи, предпочитающие проводить лето в городе.

В одном из писем Шайла обмолвилась о том, что Кара вступила в близкие отношения с парнем по имени Джейви из Манхэттена, тем самым подтолкнув ее к чему-то подобному. И теперь Шайла встречается с Грэмом. Вот так.

К тому времени, как я вернулась домой в августе, они уже были неразлучны. Даже Никки обалдела. Грэм стал как будто другим человеком. Он, как змея, сбросил свою детскую кожу. Превратился в славного парня, расспрашивал меня о биолюминесценции на Кейп-Код, приглашал поиграть с ним и Шайлой в мини-гольф. Теперь он вел себя куда более вежливо, называл меня Джилл вместо прозвища Ньюмания, которое придумал еще в средних классах, когда однажды увидел, как я плакала, завалив экзамен по биологии. Я ненавидела эту кличку. Но его добродушия хватило всего на год.

В то утро, когда забрали Грэма, мы находились на пляже возле дома Тины Фаулер. Его сестра, Рейчел, последовала за ним. Она неистовствовала, осознавая свою сопричастность. Я помню, как она тянула руки к Грэму и слезы потоками струились по ее лицу. Голос взвивался то трелью, то воплем. Я вздрагивала, когда она кричала. Полицейский придержал ему голову рукой, заталкивая Грэма на заднее сиденье машины, и он скрылся внутри. С тех пор я его больше не видела.

Когда машина уехала, Рейчел повернулась и ткнула в нас дрожащим пальцем.

– Вы все в это верите? – крикнула она. Глаза ее покраснели от слез, волосы торчали в разные стороны. То был единственный раз, когда она выглядела далеко не безупречно.

Никто не произнес ни слова.

Рейчел умоляла Адама поехать с ней в полицейский участок. Но Адам отрицательно покачал головой. Это он вызвал полицию, когда Шайла исчезла. Они нашли Грэма в полумиле от нашего пляжа, почти у самого входа на смотровую площадку Оушен-Клифф. На его пальцах застыла кровь Шайлы, и кровавые пятна испещряли голый торс. Песчинки прилипли к нему, как карамельные крошки к глазури.

– Ты трус, – прорычала Рейчел, пытаясь пронзить его взглядом. – Ты просто трус! – На этот раз ее голос взвился, и она быстрым движением руки влепила Адаму пощечину, оставляя на его бледной коже ярко-красную отметину. Я ахнула.

Он захлопал ресницами, но ничего не сказал.

– После всего, что я для всех вас сделала… – прошептала Рейчел. – Да пошли вы.

Никто не пошевелился. Ни Тина Фаулер, ее лучшая подруга с детского сада, ни Джейк Горовиц, которого она отвезла в больницу однажды ночью, когда у него лопнул аппендикс во время одной из вечеринок Игроков. Никто не последовал за ней, и вскоре оба Кэллоуэя исчезли из нашей жизни.

Рейчел не пришла на выпускной бал в «Голд Кост». Вместо этого она уехала в Корнелл[29] на несколько месяцев раньше, и Кэллоуэи продали свой дом на Филдинг-лейн за 6,2 миллиона долларов, если верить распечатке в интернете. Их дом в Хэмптонсе ушел за более солидную сумму. Они приобрели себе дуплекс в элитном районе Трайбека в Нижнем Манхэттене. Никто точно не знал, что стало с Грэмом. Мы только слышали, что его отправили в какое-то заведение для плохих мальчиков, которые совершают плохие поступки, но слишком молоды и слишком богаты, чтобы отбывать наказание в настоящей тюрьме.

Рейчел и ее родители, понятное дело, не пришли на похороны Шайлы. Не то чтобы Арнольды желали их видеть. Это было бы бестактно, как любила говорить миссис Арнольд.

Шайлу хоронили во время бешеного, злого шторма, какие случаются только в начале лета, когда океан со всей яростью обрушивается на берег, прежде чем угомониться. Все выглядело почти символично. Похороны под дождем. Как печально.

Я проснулась за несколько часов до того, как зазвонил будильник, и лежала в постели, пока не услышала слабый стук в дверь. Я надела черное облегающее платье, которое выбрала для меня мама, и пыталась держать спину прямо, чтобы придать хоть какой-то стати моей хрупкой фигурке. Грудь у меня все еще оставалась плоской, так что нечего было выпячивать.

Джаред кашлянул. Он стоял в дверях, облаченный в темный костюм.

– Ты тоже идешь? – спросила я и снова повернулась к зеркалу. Он видел смерть так близко лишь два года назад, когда дедушка Морти сыграл в ящик. Но деду было восемьдесят девять. Старикам положено умирать. Детям – нет.

– Я хочу, но мама не разрешит, – сказал он, теребя пуговицу на рубашке.

– Наверное, к лучшему.

Джаред, в носках, подошел ко мне сзади и осторожно обвил руки вокруг моего живота. Я все еще была выше его ростом, но всего на несколько дюймов, и это преимущество сохранилось только на один год. Даже в своем новом статусе я хотела быть юной, как он, защитить его от всего этого. Но чувствовала себя взрослой и усталой.

– Мне очень жаль, – произнес он тихим и дрожащим голосом.

В моем теле разливалась боль, грудь теснило, как будто сердце пыталось вырваться из плена ребер.

– Мне тоже, – ответила я. Его плечи размякли от моего прикосновения. Джаред крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как влага с его лица растекается по моему платью. Он содрогнулся от всхлипа.

Панихида длилась недолго, не более получаса, и завершилась мелодией «Где-то за радугой». Как сказала миссис Арнольд, это любимая песня Шайлы. Может, и была любимой лет в шесть.

В церкви было не протолкнуться – пришли сотни жителей Золотого берега и Восточного побережья. Десятки людей в модных костюмах стояли в глубине зала, не выпуская из рук свои «Блэкберри». Вероятно, аналитики из хедж-фонда[30] мистера Арнольда. Кара Салливан, одетая во все черное и дизайнерское, сидела в стороне рядом со своей мамой, арт-дилером. Она беззвучно плакала, сжимая в руке листок бумаги – вероятно, последнее письмо Шайлы к ней. Шайла всегда писала письма. Должно быть, так она поддерживала связь с Карой в течение учебного года, когда та жила на Манхэттене, а Шайла здесь. Интересно, будут ли и письма Кары включены в книгу «Шайла Арнольд: Ранние годы»?

Или, скорее, «Недолгие годы».

Я устроилась во втором ряду вместе с Никки, Марлой, Робертом, Квентином и Генри. В первый раз мы собрались в неполном составе, вшестером. Квентин шмыгал носом в рукав рубашки и время от времени сжимал руку Марлы. Я сидела неподвижно с опущенным взглядом, впившись глазами в горошек юбки на коленях, просто пытаясь не замечать чувство вины, нарастающее в сердце.

Мы были там. Мы все были там. И мы ее не спасли.

На похоронах Адам сидел позади меня, зажатый между Тиной Фаулер и Джейком Горовицем. Я выпрямила спину и смотрела вперед, стараясь не ерзать перед ним. Когда мистер Арнольд произносил надгробную речь, Адам протянул руку и сжал мое плечо, скользнув пальцами по обнаженной коже. Я чувствовала себя выпотрошенной, разделанной, как рыбное филе, готовое к употреблению.

Наутро после вечеринки у Никки я резко просыпаюсь, лицо – в холодном поту. Опять ночной кошмар. Раньше они отличались предсказуемостью. Выпадающие зубы. Ступор на экзамене. Это последствия стресса, говорила мама. Но после смерти Шайлы все изменилось – я постоянно видела ее во сне. Ее обгрызенные ногти, лицо, длинные руки и ноги. Они прокрадывались в меня. Как и картинки той ночи. Завывающий ветер. Ревущий костер. Ее развевающиеся золотистые волосы, когда она вышагивала в лунном свете. Звезды на потолке моей комнаты иногда успокаивали, если я просыпалась задолго до рассвета. Но я всегда держала включенной и настольную лампу.

Однако прошлой ночью мне приснился совсем другой ужастик. Я крепко зажмуриваюсь, и на меня надвигается безупречно симметричное лицо Рейчел Кэллоуэй с прищуренными глазами и растянутым ртом. Грудную клетку как будто сжимает обручем, и я распахиваю глаза. Это всего лишь сон.

Но то, что Рейчел снова появилась в моей жизни, – вовсе не сон. Я похлопываю рукой по одеялу, пока не нащупываю свой телефон, уютно устроившийся между подушкой и изголовьем кровати. Я открываю ее сообщения.

«Это Рейчел Кэллоуэй».

А это звучит почти зловеще: «Грэм не убивал Шайлу. Он невиновен».

Почти.

– Тук-тук, – доносится из-за двери мамин голос. – Можно мне войти?

Я запихиваю телефон под подушку, как будто это контрабанда.

– Угу.

Дверь распахивается.

– Нельзя так долго спать. День ждет. – Быстрым шагом мама подходит к окну и раздвигает тонкие занавески. Солнце жаркое и липкое, особенно для сентября.

– Я – подросток. А подросткам положено спать. – Я переворачиваюсь на живот.

– Ты можешь сегодня отвезти Джареда на репетицию оркестра? Мы с папой собираемся съездить по делам.

– Конечно.

– Он должен уехать через пять минут. Ключи от машины – у двери.

Я со стоном поднимаюсь с кровати, засовывая телефон в карман фланелевых шорт.

Когда я спускаюсь вниз, Джаред уже околачивается возле маминого хэтчбека, обгрызая кожицу вокруг ногтей. Он подхватил мою дурную привычку. Дурную привычку Шайлы.

– Как прошла вечеринка? – спрашивает он.

– Отлично, – отвечаю я и выезжаю задним ходом с подъездной дорожки. – Постой. А где твоя бас-гитара? – Заднее сиденье пустует.

– Там найдется лишняя для меня.

– Но ты всегда играешь на своей гитаре. Ты станешь горбатым, таская эту штуку на себе.

– Только не эту. Она электрическая.

– Ты же не играешь на электрогитарах, болван.

– Тут сверни направо, – говорит он, пропуская мои слова мимо ушей.

Я поглядываю на него. Он практически вырыл кратер на среднем пальце.

– Давай начистоту, куда мы едем?

– К Брайсу Миллеру.

Я не могу скрыть удивления.

– Серьезно? – Мы с Адамом годами пытались их подружить, но Брайс всегда вел себя вызывающе – толкал мальчишек на баскетбольной площадке, хватал девчонок за бретельки лифчиков. Его игривость граничила со злым озорством, безобидным для меня, но пугающим и отталкивающим для Джареда.

Джаред кивает.

– Он играет на гитаре. Пригласил меня на джем-сейшн[31].

– Хорошо. – Я улыбаюсь и мысленно сочиняю сообщение Адаму. – А мама знает?

– Да. Она визжала от радости, ей не терпелось рассказать Синди Миллер, что их младшенькие наконец-то подружились! – говорит он, подражая маминым восторженным интонациям.

Смех пузырится у меня в груди.

– Это пойдет тебе на пользу.

Джаред закатывает глаза.

– Скажешь тоже.

Я достаю свой телефон и настраиваю любимый плейлист. Сплошь из попсы восьмидесятых. Рев Мадонны вырывается через динамики, и покой разливается в моем теле, пока я следую знакомым маршрутом к дому Адама. Я помню его наизусть, могу с закрытыми глазами проехать по извилистой, выложенной кирпичом подъездной дорожке. Адам не вернется из школы до осенних каникул в следующем месяце, но даже близость к его дому, к его вещам кружит мне голову.

– Спасибо, – говорит Джаред, когда я останавливаю машину.

– А где Брайс? Я хочу с ним поздороваться.

Деревянные качели раскачиваются взад-вперед на крыльце, поскрипывая на ветру. Я помню, как провисает сиденье, когда садишься на них, как они опускаются еще ниже под тяжестью двух человек.

– Дай-ка я ему напишу. – Пальцы Джареда порхают по клавиатуре телефона, и в считаные секунды Брайс распахивает входную дверь, направляясь нам навстречу по ухоженной лужайке. Купальные шорты цвета ржавчины низко сидят на его бедрах. Он выглядит старше Джареда, и, если сильно прищуриться, его вполне можно принять за Адама.

Джаред выпрыгивает из машины, захлопывает за собой дверцу, и они обмениваются приветственными хлопками ладонями.

– Как дела, Джилл? – спрашивает Брайс, наклоняясь к открытому пассажирскому окну. – Как поживаешь? – Уверенный в себе и собранный, как и его брат. Старший Игрок его совсем не пугает.

– Не могу пожаловаться. Как прошла твоя первая неделя в старшей школе?

Брайс ухмыляется.

– Бесподобно, разумеется.

– Естественно.

– Ты сегодня разговаривала с Адамом?

Я отрицательно качаю головой.

– Еще нет.

– Уверен, он тебе напишет, – говорит Брайс. – Он только что звонил маме. Приезжает домой в следующие выходные. Какой-то мастер-класс Национальной молодежной драматургической мастерской в окружном театре. Думаю, он учит детей писать сценарии или что-то в этом роде.

– Здорово. – Я пытаюсь скрыть волнение и прикусываю губу, но Джаред закатывает глаза. Он давно догадывается о моей не очень-то завуалированной страсти.

Брайс хлопает Джареда по спине.

– Готов к джему?

Джаред сияет.

– Давай сразимся.

– Увидимся, Джилл!

Я машу им рукой и жду, пока они скроются в доме, прежде чем хватаюсь за телефон.

«Только что высадила Джареда у твоего дома… думаю, они с Брайсом наконец-то подружились».

Я не успеваю завести двигатель, как слышу вибрацию.

«НАКОНЕЦ-ТО!!! Я знал, что наш генеральный план когда-нибудь сработает».

Мое лицо горит, и я рву кутикулу зубами.

«Он сказал, ты скоро приедешь домой?»

«Да. Я собирался тебе написать. Найдешь для меня время? Завтрак у Дианы? В субботу?»

Мое сердце колотится, и я радостно киваю, как будто он может видеть меня.

«Заметано».

Я выхожу из чата, но, прежде чем успеваю отвести взгляд от экрана, замечаю последнее сообщение, полученное прошлой ночью, – то самое, которое я старательно избегала.

«Это Рейчел Кэллоуэй».

Но теперь мне не страшно. Адам подскажет, что делать. Он всегда находит решение. Мы разберемся с этим вместе. В субботу.

5

Я слышу Адама прежде, чем вижу его. Какая-то древняя панк-группа ревет из динамиков все того же винтажного «Мерседеса», на котором он ездил с десятого класса. Звук такой знакомый, что у меня кружится голова от приступа дежавю. Когда я сажусь рядом с ним, чувствую себя совсем не так, как в «Брюсе». Здесь все уютно и обжито.

– Привет, детка, – говорит он. Темные волосы Адама вьются и ниспадают в восхитительном беспорядке. Мне не терпится увидеть любимую ямочку на его левой щеке. Она появляется, только когда он широко улыбается. Слава богу, она на месте, как только я пристегиваю ремень безопасности.

Я улыбаюсь ему в ответ, и он заключает меня в объятия, перегибаясь через консоль. От него по-прежнему пахнет лавандовым мылом с легкой примесью табака.

– К Диане? – спрашивает он.

– Пожалуйста. Я умираю с голоду.

Он заводит машину, включает стерео и, преодолевая крутые повороты, устремляется к бухте. В детстве я ходила в эту закусочную каждое воскресное утро после еврейской школы вместе с мамой, папой и Джаредом. Мы делили на всех горы блинчиков с черникой и переполненные миски хэшбраунов[32]. Горячий шоколад для меня и Джареда, кружка за кружкой кофе для папы под его рассказы о том, как он рос ортодоксальным модернистом[33] в Вильямсбурге во времена, когда этот бруклинский район еще не стал крутым. Мы терпеливо слушали его истории о бабушке и дедушке, которые разговаривали только на идише и умерли задолго до нашего рождения и до того, как папа несколько отошел от религии. Для меня прийти сюда без семьи – все равно что впервые прокатиться на велосипеде без тренировочных колес. Приключение эпического масштаба.

– Ну что, выпускной год?

– Выпускной год, – эхом отзываюсь я. – Круто.

Адам смеется.

– Узнаю свою Джилл. Полная невозмутимость.

Я краснею при мысли, что принадлежу ему.

– Наверное, тебе все это так скучно теперь.

Адам смеется.

– Все, что ты говоришь, никогда не бывает скучным, Ньюман.

Волоски у меня на загривке встают дыбом, и я поворачиваюсь к нему, разглядывая его в профиль. Его предплечья слегка выпирают под поношенной футболкой, а бицепсы напрягаются, когда он поднимает руку, чтобы поправить прозрачные пластиковые очки на переносице.

Я откидываюсь на спинку сиденья и пытаюсь расслабиться. Обращаю внимание на свои конечности и позу, оцениваю, как я сижу, насколько непринужденно опираюсь рукой на подлокотник. «Так правильно?» – задаюсь я вопросом, когда мы проезжаем пустующий контрольный пост на узкой однополосной дороге, окаймленной с обеих сторон водой, и мчимся дальше, мимо крошечного рыбацкого причала Бухты Мидий, где летом продают лучших фаршированных моллюсков. Сквозь туман почти различим Оушен-Клифф. Все вокруг так знакомо.

Адам въезжает на крошечную парковку, всего на шесть мест. Звенит колокольчик, когда мы входим в дверь, и мне в лицо ударяют запахи корицы и жареных сосисок.

– Вы только посмотрите! Мои любимые малыши! – Диана засовывает авторучку в свой огненно-красный бант и подскакивает к нам, заключая нас обоих в широкие сладкие объятия. Как обычно, на губах у нее ярко-красная помада, а старомодная белая униформа официантки тщательно выглажена. Она выглядит как и весь обслуживающий персонал, хотя и владеет этим заведением. – Любое место – ваше! – Она подмигивает, уже зная, что наша кабинка свободна. Адам направляется прямиком к той, где по стенке тянется широкая трещина.

– Хорошо быть дома, – говорит Адам, когда мы плюхаемся на красные кожаные диваны.

– Такого в Провиденсе нет? – спрашиваю я, открывая ламинированное меню, увесистое, как книга.

– Даже и близко нет.

«Слава богу», – думаю я.

– Что желаешь, ми-илый? – В голосе Дианы проступает сильный лонг-айлендский акцент. – Как обычно?

– Ты же знаешь, – говорит Адам. – И кофе. Черный.

– А для тебя, дорогая? – Она поворачивается ко мне.

– Мне то же самое.

– Сейчас все будет. А вы пока наслаждайтесь друг другом. – Она подмигивает и направляется на кухню.

– Я чертовски люблю это место, – говорит Адам. Его глаза прикованы к стене прямо над моей головой. – Здесь как дома. – Я поворачиваю голову, чтобы проследить за его взглядом, хотя уже знаю, что там увижу. Из голубой фирменной рамки «Голд Кост» улыбаются наши лица. Фотография была сделана в девятом классе, когда я в последний раз приходила сюда с Шайлой. Адам привез нас, Рейчел и Грэма после нашего последнего экзамена, за неделю до посвящения. Мне было противно от собственного одиночества, я чувствовала себя пятым колесом на их двойном свидании. Но Адам заверил меня, что я вовсе не лишняя. Он хотел, чтобы я была там, с ними.

Мы все ожидали, что Диана уберет эту фотографию после случившегося. Но Арнольды никогда не приходили сюда. И Кэллоуэи, очевидно, тоже.

– А в чем проблема? – удивилась она, когда Адам спросил ее об этом в прошлом году во время зимних каникул. – Это был момент. То, что он закончился, еще не значит, что его не было.

– Ну, рассказывай, – предлагаю я. – Что это за история с мастер-классом?

Адам вздыхает.

– Я обещал Большому Кейту, что приеду в этом семестре, чтобы провести семинар для детей. Четвероклассников и пятиклассников из города. Из малоимущих семей. Они приезжают на целый уик-энд учиться сочинять сценарии.

– Ничего себе! – говорю я, даже не пытаясь скрыть свой восторг. Большой Кейт был наставником Адама. Он руководил театральной студией «Голд Кост» и выставлял кандидатуру Адама на все конкурсы. Он слыл легендарной личностью в ближайших трех штатах. Круто, что он пригласил Адама как преподавателя.

– Но давай не будем об этом говорить. Наверное, это так скучно для тебя.

– Ты же знаешь, что это не так. – Я закатываю глаза.

Адам наклоняет голову и вскидывает бровь, как будто не верит мне.

– Лучше расскажи мне о драме Игроков.

Я смеюсь.

– У нас нет никакой драмы.

Адам ухмыляется.

– Драма есть всегда.

– Никки и Роберт то появляются, то исчезают, но ты это знаешь.

– М-да, тоска. Ну, давай дальше. Придумали какие-нибудь клёвые тесты?

Мое сердце сжимается. Испытания – это то, что мне меньше всего нравится в клубе Игроков. Все остальные думают, что испытания необходимы, что именно они выделяют нас и делают нас крутыми. Сломать себя и снова собрать воедино, чтобы доказать, что ты можешь следовать правилам Игроков, что ты достоин, что заслуживаешь всего, что могут предложить тебе Игроки. Я думаю, что эти проверки – средство для достижения цели.

– Пока нет, – медленно отвечаю я. – Мы же должны разработать их лично для каждого, так что надо сначала посмотреть, что за претенденты.

К столику подходит Диана, наливает нам в кружки кофе длинными темными струйками и снова исчезает. Адам делает глоток и кивает.

– Конечно, – говорит он и тут же меняет тему. – Как Генри? – Он выгибает бровь, и я заливаюсь краской.

– Все так же, – отвечаю я. – Он собирается досрочно подать заявление в Уортон. Отец настаивает. Сам он хотел поступать в Северо-Западный университет на журналистику, но… ты же знаешь. – Выбор дался Генри нелегко, он мучился все лето, но после эпической схватки с отцом в День труда[34] сказал мне, что принял решение. И это Уортон. Бизнес-школа, а иначе ему перекроют кислород. Он рассчитывал, что сможет потом заняться бизнесом в сфере средств массовой информации или чем-то в этом роде. Запустить телеканал, сказал он без особого энтузиазма. Спасти индустрию. Но я видела, что он опустошен и раздавлен перспективой сидеть в каморке офиса в каком-нибудь небоскребе, вместо того, чтобы вести прямые репортажи из Южной Америки или Африки южнее Сахары.

Адам качает головой.

– Этому парню нужно научиться принимать самостоятельные решения. Если его фамилия Барнс, это вовсе не означает, что ему нужно стать руководителем хедж-фонда или чего там еще. Я имею в виду, посмотри на меня. Мой отец был одержим идеей, что я буду нейрохирургом, как и он, но я послал его к черту. Я был бы несчастен как врач. Ты это знаешь. Держу пари, Генри пожалеет об этом.

Адам прав. Но согласиться с ним – значит предать Генри. Я стараюсь сохранять нейтралитет.

– Ты по-прежнему подаешь досрочно заявление в Браун[35]? – Он поднимает бровь.

Я киваю.

– Отправила в приложении на прошлой неделе.

– Уф! – Адам вздыхает с облегчением. – Ты будешь нужна мне там в мой выпускной год.

Я прикусываю губу, скрывая улыбку.

С тех пор как Адам поступил в Университет Брауна, все, о чем я могла думать, так это о том, чтобы подать заявление туда же. Поначалу мне хотелось попасть туда, потому что он учился там. Я представляла себе, как мы оба живем вдали от Золотого берега и перед нами параллельными линиями простирается наше будущее. Браун – это только начало. Мы бы сидели вместе в углу на студенческих вечеринках, в рыбацких свитерах, потягивая дерьмовый тропический сок, почти соприкасаясь лбами, погруженные в разговор. Мы бы брели по травянистому двору, пробираясь к задним воротам, и опавшие листья хрустели бы под ногами.

Но когда я всерьез взялась изучать программу университета, то обнаружила, что он может предложить гораздо больше того, чего мне хотелось. В прошлом году, когда я сказала нашему консультанту, доктору Бордман, что подумываю о поступлении в Браун и хочу изучать физику и астрономию, ее лицо просияло от восторга.

– О, дорогая, это будет весело. – Она встала из-за дубового стола и потянулась к самой высокой полке книжного шкафа, вытаскивая оттуда тонкую брошюру в бледно-желтой обложке. – У них есть программа «Женщины в науке и технике». Это просто идеально для тебя. – Ее широко распахнутые темно-карие глаза ярко блестели. – Они предлагают полную стипендию двум лучшим студентам. Конечно, сначала тебе нужно поступить, но затем ты сдаешь экзамен весной, чтобы претендовать на стипендию.

Я покраснела, смущенная тем, что ей известно о моей школьной стипендии, хотя, конечно, она знала. Это же ее работа – знать все.

– У тебя есть шанс, – продолжила она. – Очень хороший шанс. – Она пролистала мой транскрипт[36], а затем наклонилась к лэптопу, просматривая мое резюме. – Два года капитан научной команды. Стипендиат математической олимпиады все четыре года. – Она прокручивала страницы дальше. – Ага, смотри-ка, ты даже подтягиваешь по физике учеников средних классов! Ты вообще когда-нибудь спишь? – пошутила доктор Бордман и со смешком откинула голову назад, отчего затрясся ее седеющий пучок.

Бабочки порхали у меня в животе. Сбывалось все то, на что я надеялась, когда корпела допоздна над внеклассными заданиями, рисковала многим на пути к вершине, постоянно доказывая, что чего-то стÓю. Чтобы в конечном счете, как любила говорить доктор Бордман, «показать товар лицом», сразить наповал приемные комиссии.

Доктор Бордман протянула мне блестящую брошюру, и на обложке я увидела красивых улыбающихся молодых женщин, сидящих вместе на скамейках и в классах, с раскрытыми учебниками в руках.

«Браун инвестирует в наших женщин-ученых и технологов, – гласил один из заголовков. – Присоединяйтесь к двадцати пяти первокурсницам в их путешествии длиною в жизнь». Эти слова сопровождали фотографию студенток, с восхищением наблюдающих северное сияние, похоже, во время групповой поездки в Норвегию. Я поднесла брошюру к лицу и внимательно вгляделась в девушек. Среди них могла бы быть и я.

Я укрепилась в своем решении, когда навестила Адама в прошлом году. Мы с мамой приехали в пятницу рано утром, чтобы я могла посетить семинар «Введение в астрономию», который проводила Маллика – высокая, темнокожая, невероятно уверенная в себе второкурсница из Висконсина, фанатка женской научно-технической программы.

– Я так рада, что ты здесь! – взвизгнула она, когда мы встретились у лаборатории. – Больше всего люблю знакомить будущих абитуриентов с тем, как все тут устроено. Я, по сути, посол этой программы. К тому же я слышала, ты тоже жутко увлечена астрономией, и это прекрасно. Я только что провела лето в НАСА. – Маллика рванула вперед, распахивая двери в небольшую аудиторию, где уже собирались слушатели. Мы заняли места как раз в тот момент, когда приглушили свет, и это означало, что профессор вот-вот начнет лекцию.

– Она только что вернулась из обсерватории Кека на Гавайях, где проводила исследования! – прошептала мне на ухо Маллика.

Время летело незаметно, и мое сердце колотилось все сильнее. Мне ужасно хотелось быть там, среди этих умников, учиться, расти и становиться совершенной; познать все, что можно, о звездах, небе и магии космоса. Я хотела дружить с такими людьми, как Маллика, увлеченных тем же, что увлекает и меня.

Когда лекция закончилась, я последовала за Малликой в коридор. Она улыбалась и шутила почти со всеми, кто проходил мимо.

– Остаемся на связи! – сказала она, сжимая мое плечо.

Адам встретил меня во дворе, чтобы показать, как он выразился, «все самое интересное, что не включают в программу ознакомительного тура».

– Привет, Ньюман. – Он заключил меня в свои удивительные медвежьи объятия. – Пойдем. – Адам схватил меня за руку, и мы отправились в путь. Я пыталась насладиться моментом, ведь мне так давно хотелось побыть с Адамом наедине; но в голове все еще вращались диаграммы, теории и созвездия.

– Та-да! – произнес он после короткой прогулки по кампусу. Мы остановились перед ветхим особняком. Черепица местами осыпалась, а переднее крыльцо выглядело так, будто вот-вот обрушится. – Студенческая жизнь.

– Замечательно. – Я не лукавила. Именно такое место я рисовала в своем воображении для Адама. Остаток вечера мы провели, играя в пиво-понг с его соседями по комнате – тремя парнями с английского факультета, которые по очереди курили травку из двухфутового кальяна. Я как будто вернулась на Золотой берег. Все казалось таким… привычным.

У меня закружилась голова, и когда я заглянула в свой телефон, то увидела сообщение от мамы: «Пора бы и честь знать, девочка…»

– Черт, – вырвалось у меня. – Думаю, мне надо возвращаться в отель.

Адам кивнул и вернул кальян на обшарпанный кофейный столик.

– Я провожу тебя.

– Это вовсе не обязательно, – смущенно сказала я.

Он рассмеялся.

– Идем.

Мы молчали всю дорогу, пока не добрались до сонной гостиницы типа «ночлег и завтрак», которую порекомендовала нам Синди Миллер. На этот раз я в полной мере ощущала каждый сантиметр между нами. Я бы хотела поставить этот миг на паузу. Чтобы это стало моей жизнью, навсегда.

Адам остановился и повернулся ко мне.

– Ну, и как? – начал он. Его прозрачные очки слегка сползли с переносицы, и голубые глаза сияли ярче, чем когда-либо. – Что ты обо всем этом думаешь?

– Мне очень нравится, – ответила я.

– Я знал, что так и будет.

Я приготовилась к чему-то волшебному. К моменту большого взрыва, который отзовется дрожью в моем теле. Когда наши рты найдут друг друга. И все придет в движение и обретет смысл. Я закрыла глаза и ждала. Но ничего не произошло. Вместо этого Адам обнял меня с такой нежностью, что мне захотелось плакать. Он положил голову мне на макушку и глубоко вдохнул.

– Скоро увидимся, малыш. – А потом он исчез.

В ту ночь я решила не быть девчонкой, которая следует за парнем в колледж. Это не из-за него, сказала я себе. Браун – лучший университет. Это то, что мне нужно. Все так говорили.

Университет предлагал программу моей мечты, но при этом казался идеальным местом, где я могла вырваться из пузыря Золотого берега, бросить вызов всему привычному и знакомому, встретить новых людей, которые выросли в других краях, разнообразных и интересных, а не из одного теста сделанных. Браун представлялся мне местом, где человека оценивают не по количеству домов и машин, где администрация на самом деле стремится к тому, чтобы студенты обрели перспективу и прочные знания, а не просто делали вид, будто учатся.

Поэтому я вложила в свою заявку все, что накопила. Я поговорила с Малликой и профессорами факультета астрофизики, собрав как можно больше информации для эссе. Как могла, постаралась объяснить, почему изучение космоса – это единственное, в чем я вижу свое призвание, и почему считаю себя достойным приобретением для университета. Я могла бы прочесать наш архив в поисках контактов из Брауна или помощи от суперэксклюзивного советника из колледжа, который консультировал Игроков бесплатно (его дочь тоже входила в эту касту пять лет назад). Но я не стала опускаться до этого. Всякий раз, когда я открывала приложение, что-то останавливало меня. Я хотела все сделать сама. Хотела проверить, получится ли у меня. Так что я отослала свое заявление и лишь молилась.

По настоянию доктора Бордман я отправила через приложение и заявку в государственную программу поддержки отличников, что в случае положительного решения, гарантировало бы мне бесплатное обучение в университете.

– Интересно, их физический факультет связан программой обмена с твоей любимой обсерваторией на Гавайях? – спросила мама, когда я рассказала ей о своих планах.

Такая программа существует, нехотя призналась я.

– Ну, тогда ладно.

И вот теперь мы сидим у Дианы, и Адам закидывает руки за голову и приваливается к спинке дивана. Я чувствую укол разочарования, когда он переводит разговор с колледжа на Игроков.

– Ну, и когда вы набираете новичков? – спрашивает он.

– Думаю, через несколько недель.

– Наши братишки тоже участвуют в конкурсе?

Я борюсь с желанием погрызть ноготь. Мне не хочется объяснять ему, почему я против того, чтобы Джаред ввязывался в это. Даже с гарантированными оценками, вступлением в другой мир, перспективой оглушительного веселья я не хочу, чтобы он проходил через все это, преодолевал кучу глупых препятствий, доказывая, что достоин.

Однако глубоко во мне скрывается истинная причина моего нежелания видеть Джареда Игроком. Я не хочу, чтобы он узнал, что мы натворили.

– Может быть, – отвечаю я. – Посмотрим. – Диана ставит перед нами блюда, и у меня в животе урчит при виде золотистой горы. Блинчики разложены поверх хэшбраунов и яиц. Из-под этой кучи торчат липкие поленья подрумяненного мяса.

– Ваше высочество, – говорит Адам, складывая ладони в молитвенном жесте. – Я не достоин такой роскоши.

– О, заткнись. – Диана шлепает его по рукам. – На меня не действуют чары Миллеров.

Когда она уходит, я понимаю, что пора.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Адам отправляет в рот кусочек и проглатывает. Его губы блестят от масла, и мне хочется вылизать их дочиста. Он наклоняет голову набок, и я воспринимаю это как разрешение продолжить.

– Я получила кучу странных сообщений. – Мое сердце бьется в угрожающем ритме. – От Рейчел.

Адам роняет вилку.

– Что? – Он сглатывает. – Покажи мне.

Я достаю телефон и протягиваю ему, наблюдая, как он пролистывает сообщения.

– Это так типично, – говорит он, качая головой.

– Ничего страшного, да? Не может быть, чтобы она говорила правду. Это же чушь собачья.

Адам кладет мой телефон на стол и откидывается на спинку дивана.

– Рейчел чокнутая. – Его голос словно лезвием ножа разрезает воздух между нами. – Я не хотел тебе этого говорить, но она все лето присылала мне подобные сообщения.

– Серьезно? – ошеломленно спрашиваю я. – Почему ты ничего не сказал?

– Не хотел тебя расстраивать. Я знаю, как это на тебя действует. Шайла и все такое.

Глаза щиплет, и я качаю головой. Ее призрак – повсюду, даже здесь, за этим столом в закусочной Дианы. Адам подается вперед и накрывает мою руку ладонью.

– Только не позволяй ей доставать тебя, ладно? Она заботится о своем брате, а не о тебе.

Я киваю.

– Ты прав.

– Мне надо пописать, – смущенно произносит Адам. Он выскальзывает из кабинки и исчезает в туалетной комнате.

Я моргаю, прогоняя слезы, и поворачиваю голову к фотографии Шайлы. Ее широкое веснушчатое лицо улыбается из рамки. Она понятия не имела о том, что будет дальше, что нам прикажут сделать и чем все это закончится. Я не знала, что та ночь, отмеченная грохотом волн и теплой водкой, станет для нее последней. В памяти оживают крупинки песка на моих губах. Трескучий крик. Кулаки, сжимающие простыни. Мои вьющиеся волосы, непослушные и живые. Темнота. Кромешная темнота.

– Ты в порядке? – Адам возвращается и кладет руку мне на плечо. Мне удается кивнуть. – Все образуется, Джил. Я обещаю.

Он ни разу меня не подводил. Наоборот, всегда спасал меня.

– Давай просто оставим это в прошлом, ладно? У тебя впереди лучший год твоей жизни.

– Ладно, – отвечаю я с легкой улыбкой.

Я не хочу, чтобы улыбка меркла, но Адам прав. Это действительно в прошлом. Шайлы больше нет. И куча безумных сообщений от сестры ее убийцы не вернет мне подругу.

В тот день, когда умерла Шайла, копы отвезли всех нас в участок. Они раздали нам засохшие крекеры и пластиковые стаканчики с приторным апельсиновым соком, прежде чем задать несколько безобидных вопросов. Потом они позвонили всем родителям, чтобы те приехали за нами. Сначала забрали Марлу, потом Генри и Квентина и, наконец, Роберта. Родители Никки уехали в Сингапур, поэтому моя мама разрешила ей остаться у нас. Она не кричала и не ругала нас за то, что мы солгали о том, куда ушли. Мы обещали, что заночуем у Никки. Вместо этого она молчала в машине.

Когда мы вернулись домой, мама приготовила сэндвичи с жареным сыром, потребовала, чтобы мы приняли душ, и, разломив таблетку ксанакса, положила по половинке каждой из нас на ладонь.

– Позвони своей маме, дорогая, – сказала она Никки.

– Они останутся там еще на неделю, – сообщила мне Никки, повесив трубку. – А до тех пор – пижамная вечеринка? – Она слабо улыбнулась. Мы сидели рядком на диване в моей гостиной, застывшие в нервном напряжении. Мы никогда не устраивали ночных девичников вдвоем. С нами всегда была Шайла. Я обхватила себя руками.

– Я еще не плакала, – сказала я и закрыла глаза. Тотчас нахлынули воспоминания. Запертая дверь. Ошеломляющая темнота. Момент осознания, что мы совершенно одни.

К горлу подкатил комок желчи, и, прежде чем я успела зажать рот рукой, мои ладони покрылись липкой зеленой слизью. Слезы наконец обожгли глаза, и я почувствовала исходящий от меня запах – как мне показалось, ядовитый.

– Черт, Джилл. – Никки сходила за рулоном бумажных полотенец, встала на колени и принялась вытирать пол.

– Извини, – хрипло отозвалась я.

Она посмотрела на меня снизу вверх. Ее глаза, уже не подведенные розовыми тенями, больше не блестели, как прошлой ночью.

– Тебе не за что извиняться.

Я отвернулась от нее, задаваясь вопросом, позволено ли нам горевать о том, что мы потеряли, или это право принадлежит только другим. Неужели нас тоже наказали за то, что мы совершили? Получается, мы были соучастниками, не так ли? Никки, должно быть, тоже подумала об этом, потому что задрожала и свернулась калачиком рядом со мной. Она уперлась босыми ступнями в мои ступни, и наши тела, соприкасаясь, образовали форму сердца. Так мы просидели весь день.

Никки была так не похожа на Шайлу – жесткая там, где Шай отличалась мягкостью, и я имею в виду не только ключицы и бедра. Она съеживалась от страха, когда Шай истерично хохотала во время просмотра ужастиков или под кайфом. Но их объединяли две схожие черты. Упрямство и щенячья преданность.

Рядом с Никки казалось, будто смотришься в кривое зеркало, где она представала то мною, то Шайлой, пока, наконец, не превращалась обратно в себя, совсем не похожую на ту Никки, которую я знала еще несколько месяцев назад. Зрелище неприятное, но трогательное, как собака с тремя лапами. Меня это завораживало, и потому еще сильнее хотелось ее присутствия.

Она постоянно торчала у меня дома, и у нас вошло в привычку спать в позе ложки, ежечасно, как по команде, переворачиваясь на другой бок. Я спала, прижимаясь к ней кулаками, и, когда мы меняли положение, ощущала ее маленькие ладошки на своей спине. Тот, кто просыпался первым, отодвигался на свою половину кровати, пока соседка не начинала шевелиться и не наступало время повернуться лицом друг к дружке.

В тот первый месяц без Шайлы мы шептались ранними утрами, пока летний туман, теплый и тяжелый, вползал в комнату. Мы говорили подолгу, до хрипоты, обсуждая все на свете – как Никки мечтает поступить в школу моды, кто из братьев Марлы самый сексапильный, как добиться лучшего загара к сентябрю. Я вычерчивала созвездия на своей коже, рисуя воображаемые линии от веснушки к веснушке, и Никки просила: «Сделай и мне так же. Сделай и мне».

Но мы были не до конца откровенны друг с другом. Я не рассказывала Никки о своих кошмарах, о том, как меня преследовали видения Шайлы, заставляя просыпаться среди ночи, в поту и задыхающейся, с застрявшим в горле криком. И Никки не знала, что я слышу, как она плачет в ванной, разговаривая по телефону с мамой, умоляя Дарлин вернуться домой, когда та находилась в очередной деловой поездке.

Ни одна из нас не смела признаться в том, что боится забыть Шайлу. Иногда мы начинали фразы словами «а помнишь, как…», просто чтобы проверить свою память.

– Помнишь, как она вышагивала, словно выполняла какую-то миссию? А как она пукала, когда чихала? Помнишь, как она ела пиццу задом наперед, начиная с корочки?

Мы отчаянно вспоминали подробности ее жизни, но так же отчаянно нам хотелось двигаться дальше. Иногда забвение оказывалось весьма кстати, потому что мы снова начинали смеяться – нечаянно, над глупостями реалити-шоу, а потом нарочно, до колик.

Это было странное лето, черная метка на наших идеальных биографиях, трехмесячный промежуток, который мы должны были пережить, чтобы прийти в себя к тому времени, когда придет пора подавать заявления в колледжи. Просто выдержите это испытание, говорили нам, и все образуется.

Впервые я получила своеобразный отпуск на лето. Ни научного лагеря, ни работы репетитором в средних классах, ни программы STEM в местном колледже. По совету директора Вайнгартена мама и папа просто оставили меня в покое, и так я узнала, что такое скука и как она дьявольски смешивается с горем. Вместе они обволакивали меня густой липкой слизью, и, казалось, вылечиться можно только водкой, разбавленной сладкой газировкой, и косячками толщиной с мой мизинец, которыми нас снабжали какие-то ребята из Картрайтской школы, утверждая, что у них самое вонючее дерьмо в ближайших трех штатах. Какое огромное облегчение – сознавать, что все родители единодушно согласились не вмешиваться, позволяя нам самостоятельно справляться с травмой.

Мы вшестером были помещены на карантин, прикованные к Золотому берегу. Только у Генри была работа – он устроился внештатным корреспондентом в «Голд Кост газетт». Мы чувствовали себя обычными детьми, рассекали на великах по каменистому гравию, выискивали подковообразных крабов, застрявших в песке. Мы единогласно решили, что победим эту напасть и к сентябрю вернемся в школу «Голд Кост» с блеском в глазах, готовые сдать на отлично выпускные экзамены. И даже несмотря на тяжелую утрату – Какая трагедия! Какой ужас, какой кошмар! – нам больше ничего и не требовалось. Достаточно одного лета безделья без последствий и стресса.

«Просто выбрось это из головы», – сказала Никки ее мама, когда наконец вернулась из Сингапура. Тогда, если верить ей, мы могли бы вернуться в привычную колею и ухватиться за будущее, открывающееся перед нами. Все мы, кроме Шайлы.

Тем летом Адам был в Лондоне, учился в Национальном театре у какого-то драматурга, лауреата Пулитцеровской премии, о котором я никогда не слышала, но вернулся домой на неделю перед отъездом в Браун. Адам сказал, что я – первая, кому он позвонил, как только ступил на американскую землю.

– Чушь собачья, – фыркнул он. – Не сомневаюсь, что все вы просто перешагнете через это.

Я пробормотала что-то в знак согласия, но отвернулась. Мы лежали рядышком на галечном пляже возле маяка Бэй-Бридж, где берег делает резкий поворот под прямым углом и отступает в заросли кустов. Волны перед нами больше походили на легкую рябь, а вода была такой прозрачной, что с того места, где мы лежали, можно было разглядеть крошечных рыбок.

– Пойдем. – Адам встал и одним движением скинул с себя рубашку. Посыпались мелкие камешки. Он протянул мне руку, и я нехотя схватила ее.

Я стянула с себя шорты и майку, не оставляя себе времени на то, чтобы смущаться из-за жеваного бикини, надетого в спешке утром, или глазеть на «кубики» его пресса. Я поплелась за ним к воде. В считаные секунды Адам исчез, нырнув под волну.

– К черту, – сказала я вслух и вошла в воду, полностью погрузив голову.

Вода была теплой, как ванна, нагретая августовским солнцем, и впервые с тех пор, как умерла Шайла, я оказалась одна. Это возбуждало. Я открыла рот и закричала в подводной тишине, впуская в свое тело и выпуская обратно мох, грязь и песок. Я представила себе, что Шайла рядом со мной, сжимает мою руку и трясет головой, взвизгивая от ярости и восторга.

Когда я вынырнула на поверхность, Адам уже вернулся на пляж и сидел на влажном и темном песке.

– Полегчало? – крикнул он.

– Не совсем, – откликнулась я.

– Но это помогает.

Я подплыла к берегу и плюхнулась рядом с ним. Песчинки липли к моей мокрой коже.

– Хреново, – выпалила я, не до конца сознавая, что имею в виду – смерть Шайлы, скорый отъезд Адама или то, что в течение жизни нам приходится не только жить, но и умирать. Не слишком ли тяжкая ноша для одного человека?

– Что же нам теперь делать? – спросила я, пытаясь заглушить крики в моей голове.

– Будем жить дальше, – ответил Адам. – Двигаться вперед.

Я кивнула, но не задала следующего вопроса. Как?

6

«Уверен, что не хочешь пойти сегодня к Квентину?» – набираю я текст сообщения, пытаясь найти грань между навязчивостью и дружелюбием, отчаянием и невозмутимостью. Теперь, когда Адам учится в колледже, он не ходит на вечеринки Игроков, но после нашей встречи у Дианы мне бы хотелось, чтобы он пришел.

«Не-а, каждый должен заниматься своим делом. Не думаю, что этим ребятам хочется, чтобы я крутился в вашей компании. Увидимся в следующий раз».

Мое сердце сжимается. Я уже скучаю по нему, а он еще даже не уехал.

Я засовываю телефон в карман и хватаюсь за ручку входной двери Квентина. Дом стоит на крошечной, обсаженной деревьями улочке на границе между Золотым берегом и Клэм-Коув[37]. Все называют этот район Золотой бухтой для краткости. Дома здесь поменьше и выкрашены в те же четыре цвета – темно-синий, малиновый, бежевый или серый, – поскольку зарегистрированы в историческом обществе как достопримечательности. Все они датируются 1825 годом или даже раньше.

К каждому почтовому ящику на этой улице прибита маленькая золотая табличка – знак того, что эти дома особенные, они старые. А на Золотом берегу старый – вовсе не дряхлый или неухоженный. Это означает, что хозяин дома – свидетель великих событий или ценитель исторического статуса, которым отмечен город. Или что ему удалось подлизаться к правильному агенту по недвижимости лет двадцать назад, когда город активно распродавал эти реликвии. Если вы владеете одним из таких исторических домов, это свидетельствует о вашей принадлежности к избранным, несмотря ни на что.

Вполне логично, что Квентин живет здесь. Он просто помешан на истории Золотого берега и может перечислить всех мэров со времен войны за независимость. В средних классах его увлечение перекинулось на историю «Голд Кост», когда он узнал, что основатель школы Эдгар Грейс прибыл на судне «Мэйфлауэр»[38] и впоследствии обустроил эту местность как оазис на берегу моря. Думаю, что загадочная колониальная атмосфера вдохновляет его искусство или что-то в этом роде. Иначе откуда бы Квентину знать, что род Грейс вымер в начале ХХ века, когда все его потомки трагически подхватили скарлатину? Такая случайность. По сути, Квентин стал и хранителем истории Игроков. Он первым из нас выучил назубок состав команды Игроков, умел читать наш лозунг задом наперед и мог выложить основную информацию о каждом из нас, когда объявляли большой сбор.

В доме проживают только он и его мама, валлийская писательница, любительница чистого виски. Его отец умер от рака еще до того, как мы сдружились, и Квентин никогда не говорит о нем. В их доме всегда царит уют, как в хижине в горах, хотя до пляжа всего несколько миль. Ступеньки кое-где поскрипывают, а передняя дверь такая низкая, что Квентину приходится пригибать голову, когда он переступает порог.

В доме полно всякого хлама, и его не убирают дважды в неделю работники клининговой службы, как это заведено у Никки или Генри. Даже сарай на заднем дворе выглядит органично. Когда-то он принадлежал кузнецу или кому-то еще, но мама Квентина переоборудовала его в художественную студию для сына. Теперь там пахнет скипидаром и угольными карандашами. В последний раз, когда я заходила туда, увидела развешанные по стенам портреты всех Игроков. Даже Шайлы.

– Наконец-то, черт возьми! – Никки бросается ко мне, и я обнимаю ее, зарываясь лицом в ее джинсовую куртку. Ткань такая тонкая и мягкая, как кожа.

– Извини, – смущенно говорю я. – Меня задержали. Адам в городе.

– Ооо! – воркует Никки. – Ты прямо как наперсница Адама. Пойдем. – Она берет меня за руку и ведет через гостиную, мимо отреставрированного деревянного журнального столика и плетеной корзины, набитой шерстяными пледами. Но на полпути к кухне она останавливается. – Выше голову. – Она перекидывает волосы через плечо. Они разделены пробором посередине, что придает ей сходство с индейской принцессой. – Роберт приготовил убойный «ёрш»… ну, ты понимаешь. – Она изображает обморок, и ее голос падает до шепота. Его трудно расслышать сквозь грохот музыки.

Я морщусь.

– Тогда я сама приготовлю себе выпивку.

Прежде чем она успевает ответить, я чувствую, как кто-то подходит ко мне сзади.

– А вот и она. – В следующее мгновение Генри разворачивает меня лицом к себе и кладет теплую руку мне на поясницу. Его пальцы впиваются в кожу, и я вздрагиваю.

– А вот и я, – вырывается у меня. Лицо у Генри раскрасневшееся, но он твердо стоит на ногах и смотрит мне в глаза, как будто по-настоящему счастлив видеть меня. Приятное тепло разливается в моей груди, и на какой-то миг я забываю, что провела весь день, пуская слюни на Адама.

– Скучал по тебе сегодня, Джей, – говорит Генри, и его губы складываются в нежную обиженную гримасу.

– Неужели? – Я прильнула к нему, оказываясь в кольце его рук.

– Может, совсем чуть-чуть. Хочешь выпить? – предлагает он. Я киваю. Генри поворачивается и кричит в сторону кухни: – Дорогу! Дорогу! Джилл Ньюман приехала! И девушка хочет выпить! – Толпа расступается, оставляя мне небольшой проход, чтобы я протиснулась к кухонному островку. От устремленных на меня взглядов я прячусь за пеленой волос. Порой невыносимо находиться в аквариуме Игроков.

Я не тороплюсь, смешивая себе коктейль из доступных напитков, пока Генри, привалившись к стене, оглядывает присутствующих. Он протягивает стакан Ави Бриллу, продюсеру школьного канала новостей. Тот крутится возле телевизора и, похоже, пытается поставить в очередь какой-то унылый документальный фильм, чтобы смотреть его без звука.

– Классика, – бормочет Генри и поворачивается ко мне. – Слышал, ты встречалась с Адамом.

Я напрягаюсь.

– Ага.

Генри стонет.

– Что такое? – спрашиваю я, стискивая зубы. – Ты же знаешь, что мы друзья.

– Я знаю. – Он снова обнимает меня за талию. – Просто иногда ревную. Я чувствую, что он засел в тебе навсегда.

Так ли это? Мое лицо вспыхивает, и я надеюсь, что Генри этого не замечает.

– Я хочу сказать, что… понимаю. – Генри лениво усмехается, как будто губы слишком отяжелели, чтобы растянуться в улыбке, и просовывает палец за пояс моих джинсов. – Ты лучше всех. – Генри потягивает свой напиток. – Он ведь знает, что мы вместе, верно?

– Конечно. – Я протягиваю руку и почесываю его затылок. Генри, что ни говори, хороший парень, напоминаю я себе, даже если он и осушил не один «ёрш» от Роберта. – Он в городе только на выходные. Завтра я его уже не увижу. Ничего особенного не произошло.

– Я знаю, знаю. – Генри крепко прижимает меня к себе, и его тело – как бетонная плита.

– Обещаешь, что я нравлюсь тебе больше, чем он?

– Обещаю, – шепчу я ему в грудь. И заставляю себя поверить в это. Хочу поверить. Произнести это сейчас, вслух – легче, чем сказать правду. Правда никому не нужна. Правда опасна. – Давай найдем Квентина.

Генри следует за мной на задний двор. Здесь музыка звучит тише, и светящиеся гирлянды обрамляют лужайку, придавая вечеринке более теплую атмосферу. Наконец я замечаю хозяина, устроившегося на детской горке с Барри Ноултоном, десятиклассником, который в прошлом году попал в команду штата по плаванию. Барри сидит между его ног и смотрит на Квентина восхищенным взглядом, как будто перед ним самое красивое создание в мире. Квентин скользит указательным пальцем по подбородку Барри, и они улыбаются, как болваны. Погруженные в столь интимный момент, они не обращают никакого внимания на тот кавардак, что все мы устраиваем на заднем дворе. В моем сердце вспыхивает зависть к их близости, их нежности. Интересно, завидуют ли другие нам с Генри и тем отношениям, что нам приписывают?

Нет, погоди-ка, отношениям, которые у нас есть. Мы же вместе.

Глаза Квентина неожиданно встречаются с моими глазами, и он шепчет что-то в волосы Барри. Всего несколько шагов – и Квентин оказывается рядом со мной.

– Нам надо поговорить, – говорит Квентин, протискиваясь между мной и Генри. – С тобой тоже, старик, – обращается он к Генри. Голос у него резкий, настойчивый. Мы следуем за ним в заросли кустов, подальше от остальной компании. Генри и Квентин все время поглядывают друг на друга, как будто обмениваются целыми фразами поверх моей головы.

Их мамы, некогда соседки по комнате в общежитии колледжа, вдвоем переехали на Золотой берег, чтобы семьи общались и дети росли вместе. Дружба Квентина и Генри очевидна. Они и ссорятся как братья, обдавая друг дружку ледяным молчанием или затевая драку в грязи. Но всегда легко и быстро мирятся благодаря непоколебимому пониманию того, что они повязаны навеки не собственным выбором, а предписанным мамами чувством долга. Еще одна связь, которую я не в силах разорвать. Сколько бы мы с Квентином ни обменивались скрытыми шутками, сколько бы раз я ни чувствовала прикосновение Генри, мне никогда не проникнуть в их мозги, как они проделывают это друг с другом.

Однажды летом я призналась в этом Генри, когда мы загорали на пристани за его домом.

– Жаль, что у меня нет того, что существует между вами с Квентином, – лениво произнесла я.

– У тебя есть Никки, – сказал Генри, проводя кончиками пальцев по гусиной коже моего живота. Мне стало щекотно от его прикосновения, и я подавила смешок.

– Это не то. Разве что с Шайлой было то же самое. – Тогда я впервые открыто призналась в том, что Никки не может заменить Шайлу. До меня дошло, что и я, вероятно, не способна заменить ее.

– Знаешь, я всегда завидовал вам двоим, – сказал он. – Меня поражало, с какой легкостью девчонки становятся лучшими подругами. У парней все гораздо сложнее.

Я подумала о том, как странно это звучит. Мне казалось, мальчишкам намного проще завести друзей. Тем более Игрокам. Но признание Генри заставило меня проникнуться к нему еще большей симпатией. Он выглядел таким хрупким, ранимым. Прежде чем я успела выжать из него что-то еще, Генри вскочил и помчался к краю причала, где сгруппировался и бомбочкой нырнул в воду.

Теперь Генри и Квентин толкают друг друга, изображая агрессивные наскоки.

– Да, чувак, – говорит Генри, врезаясь плечом Квентину в бок. – Я позову остальных.

– Давай за мной. – Квентин показывает на одну из огромных плакучих ив, раскинувшихся вдоль забора. Мы наперегонки бросаемся туда, раздвигая поникшие ветки, как занавес из бисера.

– Опять какая-то фигня в духе «Агента 007», да? – спрашиваю я.

– Ты что, весь день не проверяла свой телефон? – удивляется Квентин.

– В общем-то, нет. – Когда мы с Адамом встречались, я обычно забывала про телефон.

– Ты должна кое-что увидеть. – Квентин лезет в карман и достает сложенный газетный листок. Хлипкий, вырванный из «Голд Кост газетт».

– Где ты взял эту хрень? – смеюсь я. Моя семья – единственная из всех, кого я знаю, кто все еще выписывает «Санди таймс», и даже это выглядит архаикой. Папа говорит, что никогда не откажется от любимой газеты.

– Просто прочти. – Он нетерпеливо складывает руки на груди.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд в темноте, и лишь через несколько секунд буквы появляются в поле зрения. Заметка короткая, всего пара абзацев, но слова высасывают все тепло из моего тела.

Печально известный местный убийца добивается апелляции

Грэм Кэллоуэй – юноша, заключивший сделку со следствием после того, как признался в убийстве пятнадцатилетней Шайлы Арнольд, стремится оправдать себя спустя три года после ее смерти. Кэллоуэя ожидает перевод в федеральную тюрьму Нью-Йорка по достижении им восемнадцатилетнего возраста в июне этого года. Через своего адвоката он передал заявление, подтверждающее новость:

«В свете вновь открывшихся обстоятельств я, Грэм Кэллоуэй, полагаю, что меня несправедливо обвинили в убийстве Шайлы Арнольд. Я буду добиваться нового суда, чтобы доказать свою невиновность. Я стремлюсь очистить свое доброе имя. Я не убивал Шайлу Арнольд. И отзываю свое признание».

Связаться с семьей Арнольд для получения комментариев не удалось, но Управление полиции Золотого берега опубликовало собственное заявление, настаивая на первоначальных выводах следствия: «Мы рассмотрим все новые доказательства, но поддерживаем наших детективов, которые расследовали ужасную смерть мисс Арнольд. На данный момент у нас нет дополнительных комментариев».

Ошеломленная, я поднимаю глаза. Подкатывает тошнота.

– Они здесь! – раздается крик Никки. Она прорывается сквозь ивовые заросли, сопровождаемая шорохом листьев. Марла, Генри и Роберт бегут следом, наступая ей на пятки, и все заваливаются в наше укрытие. Никки бросает взгляд на газетную вырезку в моей руке. – Он ей показал.

У меня кружится голова, и я хватаюсь за ствол дерева.

– Вы все знали? – запинаясь, бормочу я.

– Я пыталась дозвониться тебя сегодня, но… – Голос Никки прерывается.

– Когда она не смогла тебя найти, мы решили, что лучше поговорить об этом при личной встрече, – тихо произносит Марла.

– Ты в порядке? – шепчет Генри. Он нежно кладет руку мне на плечо, и его пьяное дыхание обжигает мне ухо.

– Что это значит? – Мой голос звучит хрипло, и я не могу разобрать слов.

Какое-то время все молчат, и слышен лишь шум вечеринки, проходящей без нас.

– Он лжет, – наконец произносит Роберт, крепко сжимая в руке стакан. – Мы там были. И знаем, что он это сделал.

Все замолкают на мгновение. Интересно, они тоже пытаются отогнать воспоминания о той ночи? Огонь с запахом горящей резины. Жесткий, твердый взгляд Шайлы, прежде чем все началось. Мои руки, сомкнутые на ее запястьях. Ее решительная поступь, когда она уходила навсегда.

– Какая чушь. – Никки ковыряет землю носком армейского ботинка. – Конечно, он должен вернуться и испортить наш выпускной год. – Она морщит нос, как будто от всего этого тянет дерьмом, что так и есть. – Как президент школьного совета, я собираюсь поговорить об этом с директором Вайнгартеном в понедельник. Нельзя допустить, чтобы это помешало нашей учебе!

– Мы не можем вмешиваться. Оно того не стоит, – говорит Квентин. Он качает головой, подхватывает прутик и чертит им по земле. – Тем более когда на носу подача заявлений в колледжи.

– Но что, если Грэм говорит правду? – еле слышно спрашиваю я.

Пять пар глаз устремляются на меня.

– Ты же не серьезно. – Генри смеется.

– Ты ведь журналист, – возражаю я. – Неужели тебе совсем не любопытно? Разве ты не хочешь узнать, что произошло на самом деле?

Рот Генри вытягивается в прямую линию.

– Мы уже знаем.

– Мы можем договориться просто не думать об этом? – умоляет Никки. – Давайте бросим эти разговоры, ладно? Если мы оставим без внимания его заявление, то и вся школа последует нашему примеру. Так оно и бывает, сами знаете.

Все вокруг меня кивают, а потом один за другим встают и уходят.

– Пойдем, детка. – Генри протягивает мне руку.

Я мотаю головой.

– Дай мне немного побыть одной, ладно?

Он кивает и возвращается в дом. Прижавшись к дереву, в полном одиночестве, я почти забываю о вечеринке, о других Игроках, о честолюбивых новичках, о бесчисленных мерзких испытаниях, которые мы прошли, чтобы оказаться на этом месте. Я смотрю, как мои друзья гуськом тянутся к дому. Мы – это все, что у нас есть. Я хочу обнять их всем сердцем и прижать к себе. Я хочу привязать их к себе, чтобы уберечь от опасности. Сделать то, что мы не смогли сделать для Шайлы.

Может, они и правы. Не стоит ворошить прошлое.

Но есть кое-что, от чего я просто не могу избавиться.

Дрожащей рукой я тянусь к телефону и выискиваю сообщения Рейчел.

«Грэм не убивал Шайлу. Он невиновен».

Телефон в руке кажется тяжелым, слишком тяжелым, чтобы я могла удержать его, и небо начинает кружиться надо мной.

– Джилл, ты в порядке? – Генри возвращается и опускается на колени рядом со мной. Его рука заползает под рубашку и крадется вверх по моей спине, обжигая голую кожу.

Я заставляю себя кивнуть.

– Просто выпила это слишком быстро, – говорю я, показывая на свой стакан.

– Я принесу тебе воды.

– Спасибо, – бормочу я.

Земля подо мной влажная и жесткая, и я заставляю себя встать, бросая последний взгляд на слова Рейчел.

«Все это так хреново. Мы можем поговорить?»

Когда я в первый раз заговорила с Рейчел, мне казалось, это несправедливо, что ей приходится дышать одним воздухом со мной. От ее красоты дух захватывало – скулы слишком высокие для того, кто носит школьную форму каждый день, а глаза такие темные, что едва можно различить зрачки. Она всегда укладывала волосы мягкими волнами, и они струились по ее спине. Когда я в тот год делала стрижку, сразу показала стилисту фотографию Рейчел как пример для подражания. Но моя грива, слишком непослушная, никогда не выглядела такой гладкой.

Как-то в начале октября, еще в девятом классе, она застала меня в библиотеке за раскрытой книгой «Одиссея». Я постукивала кулаком по столу, надеясь, что каким-то чудом успею проглотить последние двести страниц ровно за тридцать минут до экзамена в середине семестра. Мой средний балл висел на волоске, и я впервые почувствовала, что стипендия ускользает, что все выходит из-под контроля.

Я собиралась бодрствовать до трех часов ночи, зубрить до посинения, но заснула с толстой книгой на груди, при свете всех ламп. И проснулась в панике, когда будильник зазвонил в 6:07 утра. Мне стоило титанических усилий не разрыдаться прямо там, в постели.

– Дерьмово выглядишь, – сказала Рейчел. Она положила руки на книгу и наклонилась так низко, что я могла видеть кружево черного лифчика в ее глубоком декольте. – Бомонт? – спросила она.

Я молча кивнула. Комок застрял у меня в горле. Я с трудом сглотнула.

– Ты ведь знаешь Адама, верно? Ты – подруга Шайлы?

Я снова кивнула.

– Круто. – Рейчел исчезла, и мое лицо вспыхнуло, стоило мне с ужасом подумать о том, что она побежит к Адаму и скажет ему, насколько я неловкая и уродливая. Каким же надо быть лузером, чтобы так облажаться? Прошла минута, другая, и Рейчел вдруг снова появилась передо мной, протягивая мне два листка бумаги. – Вот, – сказала она. – Это шаблон. Первый ответ – А. Второй – Б. Третий – В. Раз-два – и готово. В общем, сообразишь. Он просто использует прошлогодний тест миссис Маллен. И позапрошлогодний. Она никогда не меняет вопросы.

– Что? – прошептала я, не в силах поверить, что у нее просто имеются готовые ответы.

Рейчел улыбнулась.

– Доверься мне. Посмотри внимательно, а потом уничтожь это. Если кто-нибудь поймает тебя с этим, нам конец, поняла? – Я подумала о том, как будут разочарованы мама и папа, если меня застукают со шпаргалкой, отстранят от занятий или того хуже. Как я смогу жить с самой собой? Но потом я представила себе, как проваливаю экзамен, теряю стипендию в «Голд Кост», все связи в колледже, статус… и рушится самое ценное, что есть в моей жизни. Сердце отчаянно колотилось, пока я боролась с собой и тем, что собиралась сделать. Дрожащими руками я взяла листки бумаги.

– Ты – моя должница. – Рейчел подмигнула мне и зашагала к двери, покачивая бедрами.

На следующей неделе, когда мистер Бомонт положил на мою парту проверенную работу, он ткнул пальцем в красные цифры «98».

– Молодец, Джилл. – Я нарочно ошиблась в одном ответе, чтобы он ничего не заподозрил. Мне бы ликовать после такого успеха, но вместо этого я ничего не чувствовала. Я засунула экзаменационную работу глубоко в рюкзак и попыталась забыть о ней, о том, что совершила.

Впрочем, Рейчел оказалась права. В тот год мне пришлось расплачиваться с ней разными услугами – я приносила ей любимые пончики от Дианы, проводила исследования для ее курсовой работы по истории войны во Вьетнаме. Я даже отпаривала ее выпускное платье, чтобы она могла позировать для идеальных фотографий с Адамом.

Прошли месяцы, прежде чем передо мной открылся весь размах возможностей Игроков с их архивами, где хранились ключи ответов для небольших тестов, подобных тому, что проходила я с «Одиссеей». Но с тех пор я больше ни разу не пользовалась шпаргалками.

Реальная власть сосредоточивалась в серых зонах, где бывшие Игроки передавали доступ к элитарной разветвленной сети своих контактов. Среди них значились местные врачи, которые могли выписать справку о том, что вам нужно дополнительное время на стандартизированные тесты (Роберт и Марла воспользовались этим); факультеты колледжей, лояльные к Игрокам (выпускник прошлых лет теперь работает на факультете искусств Йеля; вот уже несколько месяцев Квентин регулярно переписывается с ним). Предлагалось даже руководство по тематическому исследованию от декана приемной комиссии в Уортоне (Генри перепугался, когда обнаружил его).

Если фишка «Голд Кост» состояла в том, чтобы настроить учеников на успех в жизни, архив Игроков шел еще дальше. Он приводил в касту неприкасаемых.

Мы могли получить пароль к приложению с файлами только после посвящения, но на протяжении первого года обучения в старшей школе нам перепадало кое-что из этой мощной базы, когда кто-нибудь из выпускного класса проникался к нам жалостью.

Шайла никогда не открывала приложение. Она в нем не нуждалась.

Когда мне вернули экзаменационную работу по литературе, Шайла вытянула шею, чтобы посмотреть мой результат. Она одобрительно ухмыльнулась.

– В следующий раз, может, получишь и 100. – Она стиснула зубы, впиваясь в заусеницу между большим и указательным пальцами. – Только не вздумай меня обогнать, – добавила она. – Первое место в классе – чур, мое.

Я выдавила из себя улыбку и ждала, что Шайла захихикает, но она задержала на мне холодный взгляд, прежде чем полностью отвернулась.

Шай обладала блестящим умом, это очевидно. Она ходила в отличницах еще со средних классов, и домашние задания, которые занимали у меня несколько дней, она щелкала всего за несколько часов. Английский язык и литература были ее любимыми предметами. Она часто сбегала из читального зала, чтобы попасть на консультацию в приемные часы мистера Бомонта, хотя и называла его для краткости «Бо». Он давал ей дополнительные задания по Шекспиру, чтобы подготовить к экзамену SAT, как она говорила. Она выходила из его класса с потрепанными, зачитанными экземплярами «Бури» и «Короля Лира», и на ее губах играла легкая загадочная улыбка.

После особенно изнурительного испытания, когда в ноябре нам пришлось стоять в океане в одних бикини, целый час распевая «Давай начнем» Марвина Гэя, я спросила Шай, почему она хочет быть Игроком, зачем ей преодолевать все эти трудности, если она не собирается пожинать плоды. Она завернулась в махровое полотенце и посмотрела на меня с озадаченным выражением лица.

– Это самое веселое, что у нас когда-либо будет, – вымолвила она дрожащими синеватыми губами.

Она умерла, имея идеальный средний балл.

Шайле была прямая дорога в Гарвард. Можно сказать, на роду написано. Миссис и мистер Арнольд познакомились именно там, в Гарвардском дворе. Я слышала эту историю только однажды, от самой миссис Арнольд, после того как она выпила несколько мартини на четырнадцатый день рождения Шайлы.

Мама Шайлы, ранее известная как Эмили Араског, милая девушка, переехала в Кембридж, чтобы учиться в Гарварде, из Верхнего Ист-Сайда Манхэттена, где она проживала с рождения в пентхаусе с видом на Центральный парк. Она выросла в престижном особняке, и лифтер в белых перчатках и элегантной серой униформе расшаркивался перед ней, снимая кепку, когда она входила в богато украшенные двери.

«Старые деньги, – шепнула мама моему отцу, когда познакомилась с миссис Арнольд. – Белая кость». И это правда. Родословная Араскогов восходит к Колоколу Свободы[39], как сказала миссис Арнольд.

Однажды Эмили сидела на скамейке в утопающем в зелени гарвардском дворе, когда удар футбольным мячом пришелся ей прямо в лицо и повалил на землю. В ужасе она подняла глаза и увидела склонившегося над ней светловолосого парня в малиновой толстовке.

– Джил Арнольд, – представился он после долгих и пылких извинений.

Он пригласил Эмили выпить, потом поужинать, а все остальное – уже история. Они поженились через неделю после окончания университета, и «Крокодилы», старейшая гарвардская а капелла группа, выступала на свадебном банкете. Всего за несколько лет Джил выстроил многомиллиардный хедж-фонд на Манхэттене, и Арнольды решили пустить корни в родных краях Джила, на Золотом берегу.

Эмили не решалась покинуть Манхэттен и близких друзей их семьи, Салливанов, чья дочь Кара начинала ползать вместе с малышкой Шайлой. Но другой друг детства Джила, Уинслоу Кэллоуэй, как раз только что вернулся домой и захватил участок на пляже. Разве это не здорово – присоединиться к ним и жить на берегу океана, в таком раздолье? Тот факт, что их дети могли бы пойти в лучшую частную школу на Восточном побережье, которая находится всего в нескольких милях от их дома, перевесил все сомнения Эмили, и она согласилась на переезд.

Так что Шайле внушали «малиновую гордость»[40] с того самого момента, как она вышла из утробы Эмили Арнольд, урожденной Араског. Малышке, завернутой в рубиново-красное одеяльце, объяснили, что ей суждено пойти по стопам родителей.

Спустя сутки после того, как грянула новость о Грэме, я валяюсь в постели с телефоном в руках. Прокручиваю сообщения, среди которых мелькают и adios[41] послание от Адама, и пожелание «спокойной ночи, детка» от Генри, пока не нахожу незнакомый номер, с которого мне писала Рейчел.

Интересно, думает ли она обо мне так же часто, как я думаю о ней? Она наверняка знает, что мы увидим статью в «Газетт», но известно ли ей, что никто не хочет снова ввязываться в это дело?

Я набираю на клавиатуре все, что хочу сказать, и смотрю на буквы, пляшущие на экране. Я мысленно представляю себе Шайлу в утро посвящения – она потягивает кофе из кружки, смеется, и нервная энергия струится по ее конечностям. Я так ясно вижу ее, когда закрываю глаза. Ее сияющее лицо и длинные густые ресницы словно поддразнивают меня, проверяя, хватит ли мне смелости предать ее, ответив Рейчел. Но я вижу и Игроков, и всех нас, пообещавших еще вчера, что мы не станем вмешиваться. Я слышу успокаивающий голос Адама. «Рейчел чокнутая», – сказал он тогда у Дианы.

Но что, если это не так?

Я прикусываю губу и закрываю глаза, выбрасывая из головы Шайлу, моих друзей и даже Адама. Я принимаю решение. Отворачиваюсь от них.

«Давай поговорим».

Я нажимаю кнопку «Отправить».

7

– Я призываю собрание Игроков к порядку! – Никки стучит пластиковым председательским молотком по кофейному столику. Мы вшестером собрались в гостиной Никки на первый официальный трибунал года. На столике громоздятся груды рогаликов и булочек, любезно предоставленных кредитной картой родителей Никки. Но пока еще никто не готов приступить к трапезе.

Генри сидит на полу у меня в ногах и яростно скролит Twitter, читая ленту новостей от своего любимого репортера из «Нью-йоркера», который только что опубликовал новое расследование.

– Блин, этот чувак – легенда, – бормочет Генри. – Я бы убил ради интервью с ним о поиске источников.

Я поглаживаю его по голове, как щенка.

– Старик, я, наверное, смогу это устроить, – говорит Роберт. – Мой отец знает всех этих писак.

– Твой отец знает всех писателей из «Нью-йоркера»? – скептически спрашивает Квентин.

– Ага. Ты же знаешь, я вырос в этом городе.

– Нет! Что, серьезно? – Никки изображает потрясение. – Никто из нас этого не знал!

– Просто вспомните, кто доставал вам фейковые удостоверения этим летом, – парирует Роберт. – Только у меня есть контакты.

Мы ворчим и закатываем глаза, пихая друг друга локтями и подушками. Я проверяю свой телефон, скорее с надеждой, чем по необходимости, но входящих сообщений нет. Ожидание ответа от Рейчел становится пыткой.

Никто не вспоминает ни о Грэме, ни о статье в «Газетт». Вместо этого мы делаем вид, будто ничего не произошло и можно продолжать обычные ритуалы Игроков. Замалчивание проблем – традиция Золотого берега, и я с радостью ей следую. Никто не должен знать, что я переписываюсь с врагом.

Я переключаю внимание на Марлу – она пристально смотрит на экран своего телефона, где открыт портал приемной комиссии Дартмута. Она досрочно подала туда заявление в надежде пройти как кандидат в университетскую команду по хоккею на траве.

– Ты же знаешь, что ответа нам ждать еще несколько месяцев? – шепчу я. До зачисления еще так далеко, и я заставляю себя не думать об этом.

Марла откидывает голову на спинку дивана.

– Уф, знаю. Но я как одержимая.

Квентин бурчит рядом с нами.

– Мне это знакомо. – Он представил свой портфолио в школу искусств Йеля и тоже сгорает от желания узнать результат. – Не могу поверить, что нам придется ждать целую вечность.

Я кладу голову на мягкое плечо Квентина и пытаюсь выкинуть из головы мысли о том, как мы с Адамом учимся в Брауне, об экзамене на стипендию по программе «Женщины в науке и технике», который я смогу сдать только в том случае, если поступлю в университет. Мой мозг перенапряжен.

– Эй, внимание! – кричит Никки и снова стучит молотком. – Тамада говорит. – Никки у нас и президент школьного совета, и тамада Игроков. Думаю, не ошибусь, если скажу, что власть слегка ударила ей в голову.

Квентин стонет и швыряет в нее подушкой.

– Время пришло. Мы должны выбрать новеньких из девятиклассников, – продолжает она.

Марла убирает телефон и садится прямо.

Роберт хлопает в ладоши и потрясает кулаками. – Свежее мясо! Давайте приступим!

Никки открывает потрепанную зеленую папку и достает стопку бумаг с фотками и биографиями всех потенциальных кандидатов. Папка передается от тамады к тамаде уже бог знает сколько лет. Черт возьми, может, даже мистер Бомонт видел ее. В ней содержатся все официальные правила Игроков – порядок выдвижения кандидатов, песни и речевки, которые мы должны выучить, рекомендации по подготовке испытаний и, конечно же, процедура посвящения. Только Игроки из выпускного класса имеют доступ к папке, и, когда прошлогодний тамада, Дерек Гарри, передал ее Никки перед своим отъездом в Йель, мы часами изучали ее содержимое. Раздел посвящения мы штудировали особенно тщательно, в поисках информации, проливающей свет на то, что произошло, но так ничего и не нашли.

Сегодня наше внимание приковано к номинациям. Мы слышали, что весь этот дурацкий процесс может растянуться на несколько часов. Помню, Адам говорил мне, что у них это заняло целый уик-энд, и они две ночи кряду выбирали нашу команду. Но Дерек в прошлом году пошел стандартным путем.

– Ребята, вы готовы? – спрашивает Никки, и ее лицо расплывается в улыбке. Она все лето заучивала наизусть содержимое папки, чтобы вести нас в новый учебный год. Наконец-то сбылась ее мечта – взять бразды правления в свои руки и управлять Игроками. В этом году все будет по-другому.

– Номер первый, Сьерра Маккинли. Квентин, это твоя протеже. В чем ее заслуги?

– Сьерра учится вместе со мной на продвинутом курсе рисования – девятиклассница, что поразительно, – и она на самом деле очень талантлива. Я сказал ей об этом на прошлой неделе, и она не грохнулась в обморок, как бывает с другими подштанниками, стоит мне с ними заговорить. Просто сказала «спасибо» и нарисовала какую-то офигенную птицу, а я подумал: «Черт, это круто». К тому же у нее есть домик неподалеку от пункта оплаты на дороге и там около трех акров пляжа. В прошлом году моя мама ездила туда на празднование Четвертого июля, и они устроили собственный фейерверк. Классное местечко для вечеринок.

Никки улыбается.

– Есть несогласные?

– Она не потянет! – выкрикивает Роберт.

– Откуда ты вообще это знаешь, придурок? – спрашиваю я.

Он ухмыляется.

– Тебе лучше не знать.

– Попридержи язык, Роберт. – Никки выпрямляет спину и перекидывает волосы через плечо. Для них двоих эта неделя плохая – они как кошка с собакой. – Следующий, Брайс Миллер. – Никки указывает на меня. – Твой выбор?

– Брат Адама, – предлагаю я в качестве объяснения. Вокруг кивают, но Генри опускает глаза и снова прокручивает новостную ленту в Twitter. – Поначалу я его недолюбливала, уж больно дерзкий, но он очень проникся к Джареду, они вместе репетируют и все такое. Я – за него.

Никки кивает с неподдельной серьезностью.

– У кого какие мысли? – обращается она к группе, вскидывая брови.

– Тут и думать нечего, – говорит Марла, и я молча благодарю ее за поддержку. – Легендарность у него в крови.

– Тогда решено, – объявляет Никки. – Идем дальше. – В течение следующих трех часов Никки перебирает еще дюжину имен. Мы обсуждаем подозрительную аллергию на глютен у Джины Лопес, чрезмерную коллекцию кроссовок Карла Франклина, вполне себе успешные попытки Адити Косури стать модным инфлюенсером, дикий скачок в росте Ларри Крамера, вымахавшего этой весной под семь футов[42]. Мальчишки требуют тридцатиминутного перерыва, чтобы поиграть в баскетбол, а мы с Марлой и Никки нежимся у бассейна с пакетом чипсов Cheetos и коробкой Pocky[43].

– Мы почти добрались до Джареда, Джилл, – говорит Никки, стирая с пальцев сырную крошку чипсов. – Что ты собираешься делать?

Марла кивает.

– Как я уже сказала, он довольно симпатичный. – Она хихикает.

– Мар, убью. – Я шлепаю ее по руке. Пытаюсь что-то придумать. – Мы же решили, что все будет по-другому. Мы станем другими. Никки, ты теперь главная, первая девушка-тамада за всю историю Игроков. Так что теперь мы за все отвечаем.

Они кивают.

– Я не против того, чтобы он был с нами, но при условии, если мы останемся верны этому обещанию, – продолжаю я. – Ничего плохого не должно случиться ни с ним, ни с другими. Мы можем все изменить. Можем сделать это веселой игрой, как и предполагалось изначально.

– Да, черт возьми, – говорит Никки. – Я позабочусь об этом.

– Если так, если действительно так, тогда я согласна, – заверяю я.

Все будет по-другому.

За Джареда голосуют, принимая его в команду вместе со Сьеррой, Брайсом и еще несколькими ребятами.

Я сообщаю Адаму хорошую новость.

«Да, черт возьми», – мгновенно отвечает он.

«Не проболтайся. Мы хотим, чтобы это был сюрприз».

«Ясное дело, Ньюман. Я понял… жаль, что меня нет рядом, чтобы отпраздновать с тобой».

Мое сердце трепещет.

«Мне тоже».

«Веселитесь на полную катушку. Всегда. Точка».

«Не сомневайся».

Мы заканчиваем день пиццей и чесночными пампушками, раскладывая их на бумажные тарелки в гостиной Никки. Она включает старый фильм с Адамом Сэндлером[44], и мы лежим, как ленивцы, перед телевизором, пока не приходит групповая рассылка с новостью о том, что Эли Джафф, раннинбек[45] школьной сборной по футболу, в пожарном порядке устраивает турнир по пиво-понгу. Генри, Роберт и Марла вскакивают, чтобы уйти, но мы с Квентином и Никки остаемся, настраиваясь на марафон «Настоящих домохозяек»[46].

– Эта работа тамадой чертовски изматывает, – жалуется Никки, растянувшись на диване. Председательский молоток все еще у нее под рукой. – Даже больше, чем школьный совет. Там, по крайней мере, мое лидерство никто не оспаривает.

– Не смеши, – говорит Квентин. Его живот усыпан крошками от корки пиццы. – Тебе же все это нравится.

Никки глубже погружается в диван.

– Да, черт возьми, мне это нравится. В это же время в следующем году мы будем чувствовать себя отбросами, снова опустившись на дно после стольких лет карабканья на вершину. Ты ненормальный, если думаешь, что я не стану наслаждаться каждой секундой нашего нынешнего положения. Я еще не готова вернуться назад.

Я тянусь к ней и сжимаю ее руку.

– Ночь смотрин будет офигенной, – бормочет Квентин.

Он прав. Это мое любимое мероприятие еще с тех пор, как прошла наша вступительная ночь. Так называют большую вечеринку на пляже, и она единственная, наполненная надеждой и ожиданием, а не страхом.

Наше знакомство с Игроками проходило теплой октябрьской ночью, как раз когда погода начинала меняться. Шайла предложила нам всем собраться у Никки, поскольку ее родители уехали, и Никки ухватилась за возможность впервые принять гостей, стать лидером.

Она достала бутылку текилы, и мы все сделали по глотку, оценивая друг друга. Я близко дружила с Шайлой, Никки и Грэмом, конечно, но в тот раз впервые общалась вне школы с Робертом или Марлой. Честно говоря, Роберта я всегда побаивалась. А Марла все еще была новичком и пока не прибилась ни к одной крепкой группе друзей. Генри тогда воспринимали просто как симпатичного долговязого парня, засветившегося на школьном новостном канале. Ему еще только предстояло попасть в сборную по лакроссу и накачать мышцами свою шестифутовую фигуру[47]. Квентин, лучший друг Генри, был помешан на живописи, и его картины висели в школьных коридорах. Но почему-то, по какой-то неведомой причине, Адам, Джейк, Рейчел и другие старшие Игроки выбрали именно нас восьмерых и навсегда изменили нашу жизнь.

В ту ночь я оглядела странную компанию и задалась вопросом, что каждый из нас может предложить Игрокам. Я никак не могла понять, что такого особенного нашли во мне. Почему выдернули меня, а не кого-то из восьмидесяти двух моих одноклассников. Ребята из нашей группы выглядели такими окрыленными, такими живыми, что мое сердце разбухло от нежности. Я надеялась, что мы станем одной семьей или чем-то в этом роде.

Через час телефон Грэма прожужжал стартовым сигналом от Рейчел. Он что-то прошептал на ухо Шайле, и они оба захихикали. Никки закатила глаза, и мы обменялись скептическими ухмылками. Классическая хрень с этими парочками.

Затем Грэм откашлялся.

– Идите за мной.

Он повел нас гуськом на задний двор дома Никки, где трава постепенно уступала место песку, переходящему в пляж. С берега дом выглядел как НЛО, случайно упавший на землю. Мы ввосьмером молча продолжали путь, ориентируясь по чернильному небу и миллиону маленьких звездочек.

Я подняла глаза и отыскала созвездие Ориона, а затем и Овна, и Малую Медведицу. Каждое из них успокаивало меня, вселяло уверенность в том, что все складывается правильно. Сердце зашлось, и я почувствовала себя на пороге величия. Мелькнула мысль, что это та самая ночь, которой я ждала всю жизнь. Так и должно быть. Никогда еще я так ясно не видела Млечный Путь. В полной тишине мы прошагали по песку еще около мили, пока не услышали пьяные голоса, пытающиеся перейти на шепот.

– Тссс! Они идут.

В поле зрения появился пылающий костер, и вскоре мы расслышали хриплые звуки какой-то доморощенной песни, доносившиеся из портативного динамика. Грэм остановился, заметив приближающийся свет фар. «Черт, – подумала я. – Копы».

Шайла в темноте схватила его за руку, и они приклеились друг к другу плечами, в то время как свет разливался все ярче.

Но никаких полицейских или сирен. Пляжный вездеход остановился, и кто-то спрыгнул на землю. Я прищурилась, вглядываясь в темноту. Это был Адам. Наши глаза встретились, но он не улыбнулся и даже виду не подал, что узнал меня.

– Тихо. – Адам сжал губы в тонкую линию. – Идите за мной и делайте, что я скажу. Если ослушаетесь, будут последствия. – Он снова посмотрел на меня, прежде чем развернуть вездеход и направиться обратно к костру.

Мы побежали за ним, тяжело дыша, стараясь не отстать. Огонь взвивался все выше по мере того, как мы приближались, и возле самого костра возникло ощущение, будто мы нашли центр земли.

– Построиться! – крикнул Адам.

Мы кое-как сбились в ряд, и я оказалась между Никки и Шайлой. Мы стояли так близко, что наши пальцы терлись друг о друга. Глаза привыкли к темноте, и я различила знакомые лица. Рейчел. Джейк. Тина. Дерек Гарри. Игроки разбились по классам – горстка десятиклассников справа, несколько одиннадцатиклассников слева, а выпускники посередине, с бутылками в сложенных на груди руках. Они выглядели воинственно.

Адам откашлялся.

– Игроки.

Зазвучал хор голосов, и я разобрала слова, четкие и отрывистые:

Школа «Голд Кост», услышь наши крики,

Мы – дети моря, его воспитанники.

Это море нам силы дает

И с собою к свободе ведет.

На земле и в волнах, годами неспешными

Мы взлетаем и падаем королями и пешками.

Мы чтим наши правила, знаем их назубок,

Мы – Игроки, и наш голос высок.

Холодок пробежал у меня по спине. Казалось, окрестные пески эхом повторяют слова песни. В дюнах ветер шелестел высокой травой, и волны разбивались о берег.

И тут Джейк заговорил:

– Выпускники этого года отобрали вас в команду Игроков. Но это не значит, что вы уже Игроки. Это лишь означает, что, по нашему мнению, вы могли бы ими стать. Вам предстоит пройти испытания, как забавные, так и… не очень. Если справитесь, если решите продолжить, тогда будете Игроками. Вы получите доступ к таким ресурсам, какие вам и не снились.

Остальные Игроки, выстроившиеся по краю круга, торжественно закивали в подтверждение сказанного. Речь Джейка звучала так, будто он предлагал нам целый мир.

Но что от нас потребуется для достижения этой цели?

– Для начала вам нужно проявить себя, – продолжал Джейк. – Вы должны доказать нам, что достойны, что заслуживаете высокого звания. Те, кто стоит перед вами, прошли через все испытания. – Он жестом обвел Игроков, сгрудившихся у него за спиной группками по восемь человек. Тени плясали на их лицах. – Мы упорно трудились, чтобы сделать наш союз таким, какой он есть, чтобы сохранить ценности и основы, заложенные предыдущими поколениями Игроков. – Он сделал паузу и сверкнул дьявольской улыбкой, отчего волоски у меня на загривке встали дыбом. – При этом мы чертовски здорово повеселились.

Вокруг раздались радостные возгласы.

– Делайте, как мы говорим, слушайте меня, своего тамаду, и все будет тип-топ, – продолжил Джейк. – Так вы готовы? – Он поднял вверх пластиковый стаканчик.

– Да! – выкрикнула Шайла. Ее голос прозвучал одиноко и твердо, отскакивая от потрескивающего огня.

– Очень хорошо! – воскликнул Джейк. – Тогда тебе первый глоток. – Он подмигнул ей, и я почувствовала, как текила плещется у меня в животе. Я украдкой взглянула на Адама. Он стоял рядом с Рейчел, прижавшись к ней, чтобы согреться. Его щеки пылали, и я хотела, чтобы он смотрел на меня, чтобы помнил, что мы в этом вместе. Но его взгляд задержался на Шайле, словно любопытствуя, клюнет ли она на приманку.

Джейк подошел к Шайле и откинул с глаз спутанные светло-каштановые волосы. Он протянул ей стеклянный кувшин, полный прозрачной жидкости. Она сделала щедрый глоток, но не закашлялась, не отрыгнула и вообще не издала ни звука.

– Неплохо, – только и сказала она, вызывая смешки в кругу Игроков.

«Кто эта девятиклассница? Отчаянная, должно быть», – подумали они. Я бы хотела оказаться на ее месте.

Шайла передала мне кувшин, и я наконец почувствовала на себе взгляд Адама. Я отхлебнула и, как могла, сдержала отвращение. От жидкости исходил запах, как из проколотых дырок в ушах, а по вкусу она напоминала смесь пота, соли и моих выделений. Я пустила кувшин дальше и почувствовала огонь в легких. Позже я узнала, что это было наше первое испытание. И мы его прошли.

– А теперь, – объявил Джейк, – давайте немного повеселимся. Настоящая жесть начнется завтра. – Он зажег бенгальский огонь, и Игроки вышли из жесткого строя. В воздух запустили крошечный фейерверк, и он взорвался над нашими головами. На какое-то мгновение на пляже воцарилась тишина, а потом кто-то из десятиклассников крикнул: – В отрыв! – И, как по команде, загремела музыка, разрывая ночь.

– Готова к этому? – ворвался мне в ухо голос Адама, внезапно оказавшегося рядом. Его волосы были влажными, к кончикам прилипал песок. Он снова был настоящим Адамом. Моим Адамом, с широкой улыбкой и ямочкой на щеке. Я кивнула и почувствовала, как алкоголь пробирается в мои конечности.

– Я так рад за тебя, – сказал он. – Идем. – Он схватил меня за руку и повел к кружку одиннадцатиклассников. Меня стиснули в таких цепких объятиях, что я едва могла дышать. Прежде чем меня отпустили, Адам уже вернулся к Рейчел и обнял ее за талию. Она танцевала перед ним и смеялась, когда он кружил ее. Заметив, что я смотрю на нее, она подбежала и крепко обняла меня.

– Я знала, что ты пройдешь, – произнесла она голосом, наэлектризованным музыкой. – Добро пожаловать в будущее.

– Спасибо, – выдавила я из себя. Ее глаза искали мой взгляд, губы потрескались от ветра. Волосы были собраны в высокий конский хвост, и тоненькие пряди темных волос аккуратно обрамляли лицо. Выглядела она необыкновенно притягательно.

– Хочешь узнать секрет? – прошептала Рейчел, наклоняясь к моему уху. Ее горячее дыхание обжигало кожу.

Я кивнула.

– Ты такая же, как я, – мягко, по-матерински произнесла она. – Испуганная. Юная. – Мое сердце сжалось. Как будто почуяло что-то нехорошее. – Но ты выживешь, – продолжила она. – Мы – сильные.

Тогда я не придала особого значения ее словам, и через мгновение она упорхнула, устремляясь по песку к Шайле. Они знали друг друга практически с рождения, и в ту ночь Рейчел обняла ее, как сестру. Мне стало интересно, какими секретами они делятся друг с другом.

Момент показался мне слишком интимным, не для посторонних глаз, и я отвела взгляд и посмотрела на небо. Полная луна висела высоко, огромная, как корабль, заставляя звезды светить ярче обычного.

В детстве я часто приходила на этот пляж с родителями, и мы с Джаредом строили замки из песка, воображая себя глубоководными существами, которые просто ищут новый песчаный дом. Мы по очереди втягивали щеки, по-рыбьи складывая губы, а сжатые ладони служили нам плавниками. Мы размахивали руками, приветствуя подростков в ветровках школы «Голд Кост», которые приходили на пляж, когда мы уже собирали ведра и лопаты, отряхивая попки влажными полотенцами. «Они выглядят такими старыми», – думала я.

– Когда-нибудь и ты станешь одной из них, – говорила мама, словно читая мои мысли. Но в то время это казалось невозможным.

8

– Джаред! – кричу я, распахивая дверь. Уже почти полдень, и я умираю с голоду, даже после того, как прошлым вечером съела половину пиццы у Никки и еще один кусок сегодня утром. Не дождавшись ответа, я бегу вверх по лестнице и стучу в дверь его комнаты.

– Ну же! – зову я. – Просыпайся.

Из-за двери доносится приглушенный стон.

– Нет.

– Я отвезу тебя к Диане.

Снова тяжелые вздохи. Но уже через несколько минут Джареду удается натянуть джинсы, нахлобучить бейсболку на спутанные волосы и выглядеть достаточно презентабельно, чтобы показаться на людях.

– Так пойдет?

Я вскидываю руки вверх.

– Вполне. Поехали.

Когда мы добираемся до закусочной Дианы, я занимаю нашу с Адамом кабинку – ту, что с широкой трещиной посередине одного из сидений, – и протискиваюсь за стол, ударяясь плечом о стену. Джаред занимает место напротив.

– Ну, и чем же я заслужила сегодня обоих Ньюманов? – ухмыляется Диана. Копна рыжих волос сегодня особенно пышная под кокетливым чепчиком официантки, и росистая кожа пылает румянцем, как будто Диана на ногах с самого рассвета. – Какая прелесть, вы вдвоем!

Джаред краснеет, и я смеюсь.

– Тебе известно, что ты – лучшая в этом городе, Диана?

– Мне ли не знать? – Диана откидывает голову назад и передергивает плечами. Кто-то за перегородкой хохочет. – Так что будете заказывать?

– Мне – домашний завтрак от Дианы, – говорит Джаред. – И кофе.

Я вскидываю брови.

– С каких это пор ты пьешь кофе?

Джаред пожимает плечами, все такой же пунцовый.

– Посмотри, какой он сонный, – говорит Диана. – Ему необходимо выпить кофе. Тебе – как обычно, милая?

Я киваю, и Диана, уходя, подмигивает мне.

– Не могу поверить, что тебя обслуживают как обычно. – Джаред изображает воздушные кавычки. – Похоже, ты здесь часто бываешь.

– Иногда. – Между нами повисает молчание, и я смотрю поверх головы Джареда, где Шайла улыбается мне в ответ с фотографии в рамке «Голд Кост». Ее голова покоится на плече Грэма, а он прижимается боком к Рейчел. Родственная связь этих двоих угадывается в их угловатых подбородках и волосах, разделенных пробором на один манер.

Джаред тоже оборачивается.

– Должно быть, это странно выглядит, да? – спрашивает он.

Прежде чем я успеваю ответить, Диана возвращается с кружками. Пока она наливает кофе, я выглядываю в окно. Сахарные клены, обрамляющие парковку, уже одеты в темно-вишнево-красный наряд. Они настолько яркие, что кажутся флуоресцентными. Или неоновыми. Даже здесь, внутри, воздух пахнет осенью, хрустящий и кусачий.

– Спасибо, Диана, – благодарю я. Она поправляет свой маленький белый чепчик и исчезает на кухне.

– Я видел ту статью о Шай, – робко произносит Джаред. – Вот почему ты захотела прийти сюда? Чтобы поговорить об этом?

Мое сердце сжимается. Я и не думала говорить с Джаредом о Грэме, Шайле или сообщениях Рейчел. Я отрицательно качаю головой, но не знаю, что сказать.

– Ты, должно быть, скучаешь по ней, – продолжает он.

– Да. Очень скучаю. – Я моргаю, прогоняя слезы. Все идет не так, как мне хотелось. – Но ты не переживай, – говорю я. – Этим занимается полиция. Мы должны верить, что они все выяснят.

– Наверное.

Я делаю глубокий вдох и заправляю волосы за уши.

– Ну, как дела в школе? – меняю я тему.

– Отлично. Но…

– Но что?

Джаред вздыхает, со свистом выпуская воздух, как сдутый воздушный шарик.

– Кажется, я завалю биологию.

– Что?! – Я подаюсь вперед, и край столешницы впивается мне в ребра.

Джаред опускает глаза и постукивает пальцами по кружке.

– Даже не знаю. Просто все так тяжело идет. Похоже, это не мое.

– У тебя уже был первый промежуточный экзамен?

Он кивает.

– Шестьдесят восемь баллов.

– Боже, Джаред. Почему ты мне не сказал? – сердито шепчу я. – Я могла бы помочь тебе.

Джаред откидывает голову назад, полузакрывая глаза.

– Ну, давай. Ты же вроде как дока в этом деле.

Я мотаю головой. Я хочу, чтобы он знал правду, настоящую правду. Меня всегда считали умной по стандартам детей Ньюман. Мы оба учились в начальной школе Картрайта до пятого класса. Классы были большими, а требования – низкими. Но меня назвали одаренной еще в детском саду, когда я первой из группы мисс Бекки освоила чтение. Поэтому, когда Джаред объявил, что у него в детском саду тоже преподает мисс Бекки, я чуть не захлопала в ладоши за ужином.

– Тебе так повезло, – прошептала я ему. – Мисс Бекки – лучшая.

Но поначалу Джареду тяжелее давались буквы и цифры. Прошло еще несколько лет, прежде чем ему поставили диагноз «дислексия». Он попал в «Голд Кост» в рамках программы помощи детям с трудностями обучения. Никаких скидок по учебе не предполагалось. Только обещали, что его определят в малочисленные классы, где преподают специально обученные учителя и наставники. Мои родители с радостью ухватились за такой шанс. Они никогда не говорили о том, как нашли способ заплатить за все это. Думаю, не обошлось без второй закладной и кучи долгов. Но тогда, в классе мисс Бекки, Джаред просто не мог поспевать за мной.

– Мисс Бекки меня не любит, – сказал он однажды после уроков. Его огромные глаза наполнились слезами, и по щекам потекли большие капли.

– Конечно, любит! – Я схватила его за руку и погладила по волосам.

– Нет, – ответил он. – Я не такой, как ты.

Я не знала, что сказать, поэтому просто прижала к себе теплое тельце брата, стараясь не заплакать вместе с ним. Тогда я впервые осознала, что мы – разные. И, возможно, будем расти, не имея одинаковых любимых блюд, вкуса в книгах или оценок за успеваемость. Эта мысль пугала, я с ужасом думала о том, что наши маленькие жизни могут разойтись в любой момент, без предупреждения. «Неужели это только начало?» – задалась я вопросом.

Но мы были так похожи зелено-карими глазами-блюдцами и отвращением к майонезу. Мы оба обожали звезды – благодаря папе. С годами наше внешнее сходство становилось все более очевидным. Единственное, что мешало назвать нас близнецами, – это разница в возрасте. Наши темные волнистые волосы завивались в одних и тех же местах. Даже руки покрывались одинаковыми веснушками, которые мы каждое лето превращали в созвездия. «Из одного теста сделаны, – говорила мама. – Две стороны одной медали».

И теперь я смотрю на брата и вижу все те годы, что он провел в попытках догнать меня, перепрыгивая через барьеры, слишком высокие для него, все ради того, чтобы произвести впечатление на учителей вроде мисс Бекки, попасть в «Голд Кост», подружиться в школе с такими ребятами, как Брайс. Я вдруг осознаю, как это, должно быть, утомительно – пытаться угнаться за Джилл Ньюман. Так же, как для меня было утомительно стараться идти в ногу с Шайлой Арнольд.

– У тебя получится, – говорю я. – Ты не завалишь биологию. Может, получишь «удовлетворительно», но все само собой выправится к концу выпускного года. – Я лихорадочно пытаюсь вычислить, каков будет его средний балл, если он с небольшой помощью сдаст на отлично экзамен в этом семестре. В файлах Игроков наверняка найдется ключ к билетам по биологии или, по крайней мере, учебное пособие. Нынешняя тройка не слишком сильно повлияет на его общий средний балл в конце второго семестра одиннадцатого класса, когда это действительно имеет значение.

– Тебе легко говорить, – бормочет он, пока Диана ставит перед нами гигантские тарелки. Джаред поднимает липкую стеклянную бутылку с сиропом и поливает свою стопку оладий густой сладкой струйкой.

– Не так-то уж и легко. Ты даже не представляешь, как много помогали мне.

– О, неужели? И кто же тебе помогал?

Внезапно чувство голода меня покидает, и яичница на моей тарелке начинает казаться блевотиной.

– Игроки… – Я пытаюсь придумать, как ему это объяснить. – Просто…

Я замолкаю. Клянусь, я чувствую вибрацию телефона в кармане. Рейчел. Я достаю телефон под столом, чтобы проверить, но на экране пусто. Призрачные сирены. «Где она сейчас? – мелькает мысль. – Почему не отвечает?» Я убираю телефон обратно в карман и перевожу взгляд на Джареда, вспоминая, что мы обсуждали и почему мы здесь.

– Ну же, Джилл. Что такое? – Он смотрит на меня, вскидывая бровь.

Что-то переворачивается во мне, и я чувствую острую потребность рассказать ему все, предупредить о том, что его ожидает, пусть даже это полностью противоречит правилам. Но к черту правила! Рейчел нарушила их, и мне это помогло – по крайней мере, на какое-то время. То, что она до сих пор не ответила на мое сообщение, возможно посчитав его стрелой жалости, выпущенной в ее сторону, не имеет сейчас ровно никакого значения. Мой брат должен знать, что его ждет. Может быть, не все, но хотя бы самые азы.

– На следующей неделе, – начинаю я, – ты получишь приглашение вступить в сообщество Игроков. Очень скоро тебе все станет понятно. Но… имей в виду, что это гораздо больше, чем вечеринки и лучший столик за обедом. Игроки – это стиль жизни. Своего рода закрытый клуб. Я состою в нем. Как и Никки. И Шайла тоже. Он существует в «Голд Кост» десятки лет, и каждый год мы принимаем новых девятиклассников. Теперь подошла твоя очередь. Тебя выбрали.

Он складывает руки на груди и откидывается на спинку сиденья, пытаясь скрыть возбуждение, но, похоже, не представляя себе цельной картины.

– И как это поможет мне с биологией?

Я сердито вздыхаю. Придется показать ему. Я вытаскиваю телефон из кармана и пролистываю меню, пока не нахожу нужное приложение – зашифрованное и узнаваемое по зелено-серой иконке. Постукивая по дисплею, я захожу в приложение и кладу телефон на виниловую столешницу, поворачивая экраном к Джареду. Указательным пальцем прокручиваю бесконечные названия. Биология. Химия. Углубленный курс истории США. Французский. Прошлогодние тесты SAT. База данных приемных комиссий. История Африки. Питание 1. Питание 2. Рефераты по Юго-Восточной Азии. Русская литература для колледжей. Списку не видно конца.

У Джареда глаза лезут на лоб, и челюсть отваливается. Я вижу прилипший к щеке непрожеванный кусочек оладьи.

– Это все Игроки? – шепчет он.

Я киваю.

– Да, это Игроки.

* * *

К тому времени, как мы с Никки и Марлой добираемся до пляжа, там уже пылает костер, поднимаясь высоко в воздух. Рядом с костровой ямой сложена огромная куча дров, а мальчишки передают по кругу бутылку виски «Джеймсон».

– Джилл! – Генри бежит нам навстречу, пока мы бредем вдоль берега. Влажный холодный песок хлюпает у меня под ногами, забиваясь между голых пальцев ног. Мы все упакованы в наши лучшие прикиды «горпкор»[48]. По какой-то странной причине дорогие флисовые толстовки с воротником на молнии и удобные шапочки «бини» считаются главными статусными символами в «Голд Кост». – Ну как, девчонки, волнуетесь? – спрашивает Генри.

– Да, – отвечаю я. – Это будет лучшая ночь всех времен. – И я действительно в это верю. Я готова начать все заново с новым составом. С моим братом. В этом году все будет по-другому. Костер разгорается сильнее, пока подтягиваются остальные Игроки, и вскоре наступает звездный час. Бутылок становится больше, и наши голоса звучат громче. У меня в кармане жужжит телефон, и мое сердце останавливается. Именно сейчас Рейчел угораздило ответить. Я украдкой бросаю взгляд на экран. Это Адам. Медленная улыбка расползается по моему лицу.

«Повеселись от души сегодня. Позаботься о Б».

«Жаль, что тебя здесь нет, – набираю я текст, но потом удаляю. – Всегда, – вместо этого отправляю я».

Он отвечает через секунду. «Спасибо, Ньюман».

Тепло разливается во мне, и я смотрю, как десятиклассники зажигают бенгальские огни, так что весь пляж становится похожим на праздничный торт. Генри хватает меня за руку. Его глаза светятся любопытством и озорством, и я прижимаюсь к нему, просовывая плечо ему под мышку и зарываясь лицом в мягкие складки его флисовой куртки.

– Как бы я хотела, чтобы Шайла была здесь, – шепчу я, удивляя даже саму себя.

Генри крепче обнимает меня.

– Я знаю, детка.

В горле занимается жар, и мне не терпится попытать удачу.

– Генри, а что, если… – начинаю я. – Что, если Грэм этого не делал?

Генри убирает руку с моих плеч и со стоическим спокойствием медленно качает головой.

– Перестань, Джилл. Я думал, мы уже решили, что все это чушь собачья.

Прежде чем я успеваю ответить, Никки забирается на цементный блок возле костра.

– Они здесь! – кричит она. – Заткнитесь, все!

Нас окутывает тишина. Я бросаю быстрый взгляд на Генри, пытаясь прочесть его мысли, но он отворачивается к тропинке, ведущей к пляжу. Оттуда выходят они. Как маленькие утята, восемь девятиклассников появляются из-за высоких густых зарослей тростника. Джаред идет посередине, между Брайсом и Сьеррой. Глаза у нее дикие, глядят рассеянно, и она пытается подавить улыбку. Новички подходят к костру и выстраиваются в линию, лицом к нам. Высоченный Ларри Крамер принимается за растяжку квадрицепсов, как будто готовится к спринту на баскетбольной тренировке. Я пытаюсь встретиться взглядом с Джаредом, но он неотрывно смотрит на Никки.

– Как вы, возможно, догадываетесь, – говорит Никки, занимая свое место впереди, – выпускники этого года отобрали вас в команду Игроков. – Брайс кивает и усмехается. Должно быть, он все-таки говорил с Адамом. Интересно, что ему сказал старший брат?

– Но это не значит, что вы уже Игроки, – продолжает Никки, повторяя слова Джейка Горовица трехлетней давности. В ее устах они звучат мягко и строго, а не угрожающе или пугающе. Тем же самым голосом она говорит на всех школьных собраниях. Из нее получился бы необыкновенно яркий политик, и она это знает. – Это лишь означает, что, по нашему мнению, вы могли бы ими стать. Вам предстоит пройти испытания, как забавные, так и… не очень. Если справитесь, если решите продолжить, тогда будете Игроками. Будете пожинать плоды, но и терпеть потери. Вы станете частью команды, которая будет вашей опорой и поддержкой до конца жизни. – Рядом со мной Квентин неловко переминается с ноги на ногу, выпуская с дыханием облачко пара. Я хватаю его за руку, и он отвечает мне дружеским пожатием.

– Вы готовы? – Никки вскидывает брови и высоко поднимает свой пластиковый стаканчик.

Роберт выступает на шаг вперед и протягивает Брайсу прозрачную бутылку без этикетки. Младший Миллер отхлебывает и закашливается. Он проделывает все это не так ловко, как Шайла когда-то, но передает бутылку дальше, и остальные по очереди заходятся в кашле.

– Я помню свое первое пиво, – кричит Роберт, доверительно наклоняясь к девятиклашкам. Сьерру передергивает от отвращения.

Ветер усиливается, и меня пробирает дрожь. Наконец Джаред переводит взгляд на меня, расслабляя плечи. На лице у него написано облегчение. Но мое возбуждение улетучивается, когда он подносит бутылку ко рту. Это зрелище уже слишком знакомо и кажется неправильным, мучительным. Я борюсь с желанием выхватить бутылку у него из рук, но вместо этого втягиваю щеки, изображая рыбий рот, как мы делали в детстве. Его губы кривятся в улыбке, и он делает глоток.

Шайла Арнольд была одной из тех, кого всегда называют по имени и фамилии. Шайла Арнольд. В «Голд Кост» не было других девушек по имени Шайла. Думаю, что и других Арнольдов тоже. Но тем не менее еще при жизни все называли ее только так. Мистер Бомонт – когда произносил ее имя на перекличке. Большой Кейт – во время объявления состава актеров. Только близкие называли ее Шай, и то лишь иногда и к месту. Те, кто лично не знал ее, но говорят о ней сейчас, зачастую произносят ее имя и фамилию слитно, в одно слово. Шайларнольд. Так говорит и Сьерра Маккинли нынешним вечером, во время первого совместного ночного девичника выпускниц и девятиклашек в доме Никки спустя неделю после вступительной ночи. Нас тоже приглашали на такую тусовку, когда я училась в девятом классе. Тогда это выглядело как оценочное соревнование, замаскированное под вечер знакомств или что-то в этом роде. Пижамная вечеринка перед испытаниями, чтобы завоевать наше доверие, прежде чем нас сломают. «В этом году все будет по-другому, – мысленно повторяю я снова и снова. – В этом году все будет по-другому. Должно быть по-другому».

– Шайларнольд была твоей лучшей подругой, да? – спрашивает Сьерра, болтая голыми ногами, пока мы сидим за барной стойкой на кухне Никки. На Сьерре фланелевые мини-шорты с кружевной отделкой по краям и безразмерная футболка, которая почти полностью закрывает их, когда она стоит.

– Да. – Мне невыносимо слышать это имя из уст Сьерры, но я стараюсь не показывать виду.

– Представляешь, а я ведь знала ее. – Сьерра подтягивает колени к груди, и ее глаза бегают по большой кухне. С высоты наших табуретов мы можем видеть всех. – Вестхэмптонский пляжный клуб, – продолжает она. – Они с Карой Салливан были моими инструкторами по плаванию.

Шайла и Кара провели там столько летних каникул, управляя парусниками и оттачивая навыки плавания на спине. Именно там к Шайле пришли первые месячные летом перед седьмым классом. Она описала это в красочных подробностях в одном из своих самых длинных писем ко мне.

«Иногда они КОРИЧНЕВЫЕ, – писала она. – Это так отвратительно, и я чувствую себя чудовищем. Я даже не могу поговорить об этом с Карой. КОГДА ЖЕ НАЧНЕТСЯ И У ТЕБЯ, ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ БЫТЬ НА ОДНОЙ ВОЛНЕ?!?!?! ПОЖАЛУЙСТА, ПОТОРОПИСЬ. Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ».

Ее желание для меня – закон. На следующий день после получения письма я стянула с себя хлопчатобумажные шорты и обнаружила лужицу густой темной слизи на нижнем белье. Она просочилась через шорты, и я плакала в кабинке туалета, думая о том, как ходила по научному лагерю с пятнами крови на заднице – перед мальчишками, во время извлечения проб из пруда, в очереди в столовой. Я сидела в туалете до тех пор, пока моя вожатая не принесла мне прокладку размером с подгузник.

Когда я рассказала об этом Шайле, она пришла в восторг.

«Я куплю нам ярко-красные повязки на голову для первого дня школы, чтобы все знали, что мы – ЖЕНЩИНЫ», – написала она в следующем письме.

Она так и сделала. Я носила повязку неохотно, недовольная тем, что вынуждена выставлять напоказ свою глубокую, темную тайну как знак чести, когда на самом деле это казалось проклятием. Грэм, в то время еще просто школьный дурачок, а не убийца, выпал в осадок, когда увидел нас в библиотеке. Он показал пальцем на наши одинаковые прически и рассмеялся.

– А вы кто? Сестры по крови? Фу, мерзость! – завопил он. – Смотрите, не испачкайте меня своим кровавым дерьмом!

Шайла только рассмеялась и отмахнулась от него, как будто он пустое место.

– Прости, Грэм. Думаю, тебе не по зубам настоящая женщина. Хреновый из тебя мачо. – Грэм зашаркал прочь, бормоча что-то себе под нос. После того дня я с гордостью носила эту дурацкую повязку. Всякий стыд, одолевавший меня из-за вступления во взрослую жизнь, улетучился.

Они оба, казалось, забыли эту историю к моменту нашего перехода в старшую школу, но до конца того учебного года Шайла оставалась феей-крестной месячных. Она закупила десятки красных бархатных головных повязок, и всякий раз, когда кто-то из одноклассниц вступал в женскую когорту, вручала свой подарок. Она не обходила вниманием ни тихонь, которые бадминтоном зарабатывали зачет по физкультуре, ни одержимых лошадниц, которые вместо обеда торчали в библиотеке, где играли со своими жуткими статуэтками. Шайла привнесла в этот таинственный обряд дух крутизны. Но она не задумывалась о том, каково придется девочкам, еще не достигшим взросления. Да и я тоже особо не заморачивалась, пока в середине восьмого класса не застала в раздевалке рыдающую Никки, убитую тем, что все, кроме нее, уже получили красные повязки. Только в девятом классе она удостоилась этой чести.

Все это кажется таким далеким сейчас, на кухне Никки, в совершенно новой компании девушек, к которым нам следует присмотреться. Ответственность слишком велика. Я смотрю на Сьерру и с трудом сдерживаюсь, чтобы не спросить, начались ли у нее месячные и нужна ли ей красная повязка. Но мне трудно представить ее женщиной. Она маленькая, как ребенок, кожа да кости.

Я отчаянно пытаюсь найти выход из этого разговора. Никки и Марла кружатся и танцуют перед телевизором, вовлекая нескольких отчаянных девятиклассниц в убойную хореографию в стиле Бейонсе. Меня коробит от их смешков.

– Можно тебя кое о чем спросить? – Сьерра наклоняется ближе, как будто собирается сказать мне, что у нее в эту самую секунду начались-таки месячные.

– Конечно.

– Что происходит на самом деле? – спрашивает она, широко распахивая глаза. – Эти проверки…

– Испытания, так они называются. – Снисходительность сочится из моего голоса.

– Ладно, – тихо произносит она. – И все эти правила. Посвящение. Папка.

– Что ты имеешь в виду?

– Все мы знаем хорошую сторону – приложение и все такое, вечеринки, связи… но… – Она замолкает. – Я слышала разные истории.

Мое сердце бьется так быстро, что этот бешеный ритм отдается болью в груди.

– Я просто хочу знать, во что ввязываюсь.

Меня переполняет чувство вины. Она беззащитна. Как олененок, который учится ходить. Ростом она не выше пяти футов[49]. Я думаю обо всех других девочках, девятиклассницах и десятиклассницах, задававших такие же вопросы. О тех, над кем я смеялась и от чьих тревог отмахнулась. Вспоминаю, как они смотрели на меня, когда узнавали правду. Когда тамада, неизменно парень, ставил перед ними задачу. Как они выходили из испытаний либо ожесточившимися, либо сломленными. И как оценивали новеньких, когда сами становились выпускницами.

– Ничего плохого с тобой не случится, – говорю я с притворным безразличием. – В этом году все будет по-другому.

Сьерра не отводит взгляда, но ее пальцы глубже впиваются в бедра.

– Что это значит?

– Никки здесь главная. – Я тщательно подбираю слова. – В этом году все будет иначе.

Сьерра отпускает свои бедра, оставляя на них маленькие следы от ногтей. Она откидывается назад, и я надеюсь, до нее дошло, что ей больше ничего не удастся выжать из меня, во всяком случае сегодня.

– Пойду, выпью чего-нибудь. – Она спрыгивает с табурета и подходит к холодильнику. Я снова оглядываю гостиную, взволнованных девятиклассниц, пытающихся произвести на нас впечатление, моих милых подруг, старающихся казаться крутыми, элегантными, взрослыми. Интересно, как там Джаред с ребятами? Генри обещал присмотреть за ним и Брайсом. Мне любопытно, что говорят о нас наши друзья, как они отвечают, когда им задают тот же самый вопрос. Надеюсь, они не обманывают.

Мой телефон взрывается без предупреждения, отзываясь вибрацией в каждом нерве. Я смотрю на экран, и у меня перехватывает дыхание. Наконец-то. Сообщение, которого я ждала и в то же время боялась, до последнего надеясь, что оно не придет. Внезапно накатывает головокружение, и мне нужно выбраться из этой комнаты, уйти подальше от всех.

Я толкаю переднюю дверь. Прохладный октябрьский воздух обдувает волосы, и, когда я сажусь, мраморные ступени крыльца словно лед обжигают мне задницу. Я скукоживаюсь над телефоном, заслоняя его собой от тех, кого предаю.

«Можешь приехать в город? Нам нужно встретиться лично».

Всплывающий пузырь подсказывает, что Рейчел печатает, но затем он исчезает как несбывшееся обещание.

«Когда?» – спрашиваю я.

Я прижимаю телефон к груди и борюсь с желанием вгрызться в шальную кутикулу. Но ответ приходит быстро.

«Пятница, 8 вечера? 425 Авеню Д. Набери 6Е, когда будешь на месте».

Это почти невозможно. Но мой мозг кипит, а пальцы немеют, порхая над экраном. Я так сильно прикусываю губу, что чувствую вкус крови. Наконец я выдавливаю ответ, зная, что это все изменит.

«Я буду».

9

Это самая длинная неделя в моей жизни. Каждый урок растягивается на целую вечность. К обеду в пятницу я превращаюсь в комок нервов, напряженный и дрожащий. Когда я занимаю свое место за столиком Игроков, Генри оставляет влажный поцелуй на моей щеке, и я подпрыгиваю, чуть не опрокидывая с подноса сэндвич с индейкой и песочное тесто.

– Ты в порядке? – Он хмурится.

Я заставляю себя улыбнуться и киваю.

– Просто нервничаю перед экзаменом по французскому. На последнем уроке.

– Ты заглядывала в файлы? – спрашивает он, вгрызаясь в свой сэндвич с беконом, латуком и томатами.

Я всю неделю зубрила материал, но прошлой ночью для подстраховки все-таки выучила наизусть подсказки из архива.

– Просто надеюсь, что все получится.

– Ты отлично справишься, детка. Как всегда. – Он одаривает меня улыбкой и игриво толкает в плечо.

Роберт ставит поднос на стол и поворачивается к Генри, не глядя в мою сторону.

– Чувак, – усмехается он. – Свежее мясо будет порвано в клочья.

Генри смеется, уплетая сэндвич.

– Кто именно? – Я толкаю его локтем в живот, и он бросает на меня виноватый взгляд. Но я лишь качаю головой. Всякий раз, когда они затевают подобные разговоры, я невольно думаю о том, сколько всего наговорили обо мне за эти годы. Мои плечи напрягаются.

– Сьерра Маккинли, братан. Она так и липнет ко мне, комментирует все мои инсты. Стреляет глазками в коридорах. – Роберт запихивает в рот жареную картошку. – Я собираюсь превратить ее жизнь в ад. Она сделает все, что я захочу.

– Ведешь себя как последний ублюдок, – встреваю я.

Роберт закатывает глаза.

– Ты что, коп?

Я взглядом обращаюсь к Генри за поддержкой, но увядший лист салата вдруг становится для него куда более интересным.

– Как знаешь, – бормочу я. Умом понимаю, что следовало бы дать отпор, но не лезу на рожон. Сегодня не время для драки.

– Ладно, надо сделать последний рывок, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Я встаю из-за стола, поворачиваясь к ним спиной, жалея, что мне не хватает смелости закричать. Растерзать их обоих. Вместо этого я ухожу.

Я выскакиваю в коридор и вижу, что мне навстречу шагают Никки и Квентин.

– Эй, подожди, – окликает меня Квентин. – Куда это ты собралась?

Я качаю головой, резко втягивая воздух.

– Роберт опять глумится над девятиклашками, сил нет. – Лицо Никки искажено от злости.

– Извини, – говорю я, но она расправляет плечи, как будто это не имеет значения, как будто ей все равно, что он уже забыл ее. Она перекидывает волосы через плечо и поправляет блейзер.

– Да он всегда цепляется к новичкам, – говорит Квентин. – Но ему это скоро надоест.

– Мы же обещали все изменить, – возмущаюсь я. – Но до сих пор все остается по-старому.

– Обязательно изменим, – говорит Никки, и ее губы вытягиваются в прямую линию. – А пока просто расслабься. Мы разберемся с этим вместе. Это же наше общее дело.

– Мы заодно, верно? – с мольбой в голосе спрашиваю я.

Квентин заключает нас обеих в медвежьи объятия.

– Конечно.

Мне хочется верить ему – это легче, чем не верить. Когда я смотрю в эти открытые, милые лица, меня так и подмывает сказать им правду.

– Есть еще кое-что, – тихо говорю я, жестом призывая их наклониться ближе. – Я не перестаю думать о Грэме. Что, если он невиновен? Что, если Шайлу убил кто-то другой?

Между нами повисает тягостное молчание. Квентин и Никки быстро переглядываются.

– Джилл, прекрати, – говорит она. – Мы же договорились. Все кончено. Давай оставим все как есть.

– Но что… – начинаю я. Мне всегда казалось, что кто-кто, а уж она-то поймет.

– Пусть. Все. Остается. Как есть, – цедит Никки сквозь зубы.

Квентин мотает головой.

– Это просто не стоит того, чтобы вмешиваться. Нам не нужно, чтобы все узнали, что произошло той ночью.

Я цепенею, но заставляю себя кивнуть, притворяясь, что согласна и тоже постараюсь все забыть.

– Да, ты прав.

– Давай-ка мы отведем тебя обратно в кафе. – Квентин закидывает руку мне на плечи, и я позволяю им оттащить меня к столику Игроков, где зависаю еще на двадцать три минуты, гадая, какого черта снова оказалась здесь.

На экзамене по французскому я вздыхаю с облегчением, убеждаясь в том, что вопросы в точности совпадают со шпаргалками из архива, которые я запомнила. Я играючи справляюсь с первой частью и перехожу к переводу. Слава богу, к нему я готовилась самостоятельно, по-честному. Даже если за ошибки спишут несколько баллов, я получу в итоге «96» – как раз то, что мне нужно, чтобы укрепить средний показатель «95» за семестр. Идеально.

Когда мадам Матиас объявляет, что время вышло, я кладу экзаменационную работу ей на стол и выхожу в коридор.

– Видела Джилл Ньюман? – слышу я за спиной чей-то голос. – Она все сделала минут за двадцать.

– Как всегда, – отвечает кто-то другой. – Я слышала, у нее и всего этого дурацкого стола есть ключи ко всем тестам прошлых лет. В общем, надувалово полное.

– Никто из них на самом деле не блещет умом.

– Так чертовски несправедливо.

– При этом все они собираются поступать в Гарвард или Йель. И всегда поступают. Крадут наши места своими фейковыми аттестатами.

– Нелепость. – Жар расползается по моей шее, и, оглядываясь через плечо, я вижу своих обличительниц – двух девчонок из дискуссионного клуба. Они тотчас замолкают и, шаркая кожаными лоферами, устремляются в другую сторону.

Моя кожа горит от стыда, и это напоминание, что я не заслуживаю того, что имею. Но даже если они не знают, через что мне пришлось пройти, чтобы всего добиться, мне-то известно, что за все надо платить. Я расплатилась сполна. И настрадалась. Им невдомек, что я здесь на стипендии, что для меня каждый день в «Голд Кост» – борьба.

Слезы щиплют глаза, и я моргаю, прогоняя их, горя желанием поскорее выбраться отсюда, сделать то, чего ждала всю неделю.

Когда раздается звонок с последнего урока, я толкаю тяжелую металлическую дверь и подставляю лицо холодному ветру, чувствуя, как морская соль оседает на моих волосах. Он кусается. Но я наконец-то свободна. Пока тяжелая рука не ложится мне на плечо, сбивая мой шаг. Я спотыкаюсь и лечу прямо в объятия Генри.

– Вот ты где. Я искал тебя после обеда. – Его пальцы скользят по моей груди, и сосок предательски твердеет даже под слоями одежды. Я вздрагиваю. – Мне очень жаль, что Роберт вел себя как последний говнюк. Но ты же знаешь, он такой, какой есть.

– Это не оправдание. – Я просто хочу забыться. Выкинуть из головы слова Роберта, тех девчонок из дискуссионного клуба и все, что происходит в стенах «Голд Кост». – Но было бы здорово, если бы ты вступился за меня.

– Ты совершенно права. – Генри откидывает голову назад. – Прости. В следующий раз, ладно? – Он наклоняется и быстро, почти целомудренно касается губами моего лба, прежде чем сменить тему. – Какие планы на вечер?

Я надеялась избежать этого, не хотелось лгать ему. Внутри меня разверзается пропасть, и усилием воли я заставляю себя не провалиться в нее. – Мне нужно сделать кое-что по дому.

– Серьезно? – Генри наклоняет голову набок. – Я думал, Джаред собирается к Тоферу. Одиннадцатиклассники устраивают супертурнир по пиво-понгу.

Черт. Я пытаюсь представить себе, как мой брат стоит за столом для пиво-понга, уставленным десятками красных стаканчиков, и пытается утопить маленький пластиковый шарик. Представить это уже не так трудно.

– Ну, это наши с мамой дела. Надо побыть наедине, понимаешь?

Он кивает.

– Вполне. Увидимся завтра?

Я с трудом сглатываю и выдавливаю из себя улыбку.

– Непременно.

В 7:59 вечера я стою перед апартаментами, где, судя по всему, проживает Рейчел Кэллоуэй. Всего в двух милях от шикарного лофта ее родителей в Трайбеке. Парадная дверь выглядит раздолбанной, как будто сюда можно заходить и без ключа. Из многочисленных баров, выстроившихся вдоль всей улицы, доносятся крики гуляк выходного дня, а из телефонной будки, которой, похоже, не пользовались с девяностых, тянет мочой. Вокруг полно людей, они смеются, курят, обнимаются, но никогда еще я не чувствовала себя так одиноко. Я плотнее запахиваю парку и вглядываюсь в щербатый домофон, пока не нахожу кнопку 6Е.

Жужжит вызов. Глубокий, мгновенно узнаваемый голос потрескивает в домофоне.

– Алло?

– Это Джилл Ньюман. – Внезапно нервный ком сдавливает горло. Не по-детски ли звучит мой писк? Чувствует ли она, как пот собирается между моими пальцами?

– Ты все-таки пришла, – говорит она. – Смотри под ноги, ступеньки чертовски крутые.

Замок открывается, как выкидной нож, и я толкаю дверь, за которой почти сразу начинается шаткая лестница, больше напоминающая пожарную. Рейчел не шутила.

Я взлетаю по ступенькам, ни на миг не сбавляя темп, опасаясь, что если остановлюсь, то уже навсегда. Наконец я достигаю верхней лестничной площадки, где меня поджидает Рейчел, прислонившись спиной к фиолетовому дверному косяку. Она босиком, в мешковатых джинсах с эффектом кислотной стирки и тонкой, почти прозрачной белой футболке. Волосы, волнистые и лохматые, небрежно обрамляют ее лицо. Она почему-то красивее, чем я помню ее в старших классах – живую и энергичную, с блестящими темными глазами и круглыми розовыми щеками. Мне хочется протянуть руку и дотронуться пальцем до ее подбородка, просто чтобы убедиться, что она настоящая.

– Джилл Ньюман, – медленно произносит она, склонив голову набок. Мне интересно, какой она меня находит. Выгляжу я старше или просто иначе. После случившегося она не появлялась в школе, чтобы увидеть, как все изменилось или осталось по-прежнему.

– Рейчел Кэллоуэй.

– Проходи. – Рейчел поворачивается и ведет меня в свою квартиру. Пространство настолько крошечное, что можно все разглядеть прямо с порога. Вдоль кирпичной стены громоздятся стопки книг, темно-бордовый диван середины века, накрытый толстыми шерстяными одеялами, сдвинут в сторону. Стены голые, если не считать огромной акварельной картины с яркими абстрактными цветами, прикрепленной к штукатурке вместе с эскизами. Это похоже на незаконченный арт-проект. Лиственные растения в кашпо из макраме подвешены по обе стороны дивана.

– Добро пожаловать в реальный мир, – говорит она с улыбкой. – Хочешь чаю?

Я киваю и следую за Рейчел на кухню, которая на самом деле представляет собой узкий коридор, где помещаются и плита, и холодильник.

Она кладет мед в две керамические кружки, расписанные контурами соблазнительных женских тел. Соски грудей – просто розовые точки.

– Мило, – отмечаю я.

– Спасибо. Их сделала моя девушка.

Я пытаюсь скрыть свое удивление, но Рейчел смеется.

– Да уж, звучит странно. Перестала скрывать это несколько лет назад, – продолжает она. – Думаю, никто из «Голд Кост» пока не знает. – Она делает паузу. – Мою любимую зовут Фрида. Она – программист. Живет в соседнем квартале.

– Круто, – говорю я. И не лукавлю. Они с Адамом, казалось, не подходили друг другу. Понятное дело, я так думала.

– Рада тебя видеть.

– Я тебя тоже. – Что еще можно сказать? Стоя перед Рейчел, я ловлю себя на том, что тоскую по прошлому, по месяцам, предшествовавшим смерти Шайлы и нашему посвящению. Я хочу зарыться в те недели, когда мы все были единым целым. Даже когда это походило на пытку, когда нас толкали к самому краю и я думала, что взорвусь от адреналина и страха, я знала, надеялась, что оно того стоит. Мы держались за нить, которая всегда грозила разорваться.

Свистит ярко-желтый чайник, и Рейчел отворачивается. Когда она разливает кипяток по кружкам, я замечаю едва различимые белесые шрамы, покрывающие тыльную сторону ее предплечий и загривок. Некоторые из них тонкие, как будто кто-то провел по коже швейной иглой, а другие – толстые и выпуклые, пугающие.

Она поворачивается, перехватывая мой взгляд.

– Ах, это, – тихо произносит она. – После всего случившегося у меня был плохой год. Могло быть и хуже.

Мне никогда не приходило в голову, что Рейчел тоже страдает, что она стала жертвой того, что совершил или не совершил Грэм. Думаю, ее единственным преступлением была верность. Заплатить пришлось и за это.

– Пойдем. – Она поднимает дымящиеся кружки и проходит мимо меня к дивану. – Давай покончим с этим.

Подушки прогибаются под нашим весом, и я жду, когда она заговорит. Мне не хочется быть первой, кто заполнит тишину. Проходят секунды, может и целая минута, прежде чем Рейчел снова встает, сплетая пальцы рук.

– Я сейчас, – бросает она.

Рейчел скрывается за дверью спальни, и я слышу шорох бумаг и легкое шарканье ног. Наконец она появляется, держа в руках пухлый конверт – старомодный, из плотной бумаги, с застежкой в виде картонных кружочков, связанных вместе тоненьким красным шнурком.

– Открой это. – Она протягивает мне конверт.

Я разматываю шнурок и вытаскиваю стопку неровных листков бумаги. С виду – целая куча всякого хлама. Рейчел молчит. Я откладываю конверт в сторону и беру в руки первый документ. Табель успеваемости Грэма за девятый класс. Средний балл – 87. Хорошо, что он мог обойтись без стипендии. Следующая реликвия представляет собой кусок толстого картона с наклеенной глянцевой фотографией Шайлы и Грэма. Оба широко улыбаются. Он обнимает ее за плечи, а она склоняет к нему голову. Сверкают их белые зубы, темно-синие блейзеры с эмблемой «Голд Кост» идеально отглажены. Ни пятен травы, ни случайных крошек. Я смотрю в их глаза и содрогаюсь, роняя остальные бумаги на пол.

– Черт, – вырывается у меня. Я никогда не видела этой фотографии. Похоже, ее сделали на матче по лакроссу, и они позируют на фоне трибун. Возможно, я стояла всего в нескольких шагах от них.

– Этот снимок так и не попал в ежегодный альбом. – Губы Рейчел слегка изгибаются в усмешке. Она пытается шутить. – Но он всегда был моим любимым.

Шайла смотрит на меня. Такая юная. Ей бы жить да жить. В горле пересыхает, и я впиваюсь пальцами в картонку. Все ужасно нелепо и запутанно – Грэм жив, а Шайла мертва. Меня так и подмывает швырнуть кружкой в Рейчел и ее самодовольное личико, за то, что она привела меня сюда и дразнит воспоминаниями, которые я так отчаянно пыталась забыть. Я дергаю края фотографии, словно хочу вырвать Шайлу из объятий Грэма. И вдруг листок поддается, и у меня в руках остается лишь улыбка Шайлы. Половинка с Грэмом медленно опускается на пол.

– У меня есть копии, – говорит Рейчел.

Это разжигает мою ярость, и я вскакиваю с дивана, задевая коленом кружку. Она шатается, прежде чем рухнуть на пол, разлетаясь брызгами керамических осколков и липкой жидкости. Я не прошу прощения, потому что не считаю себя виноватой. Вместо этого я открываю рот, готовая извергнуть пламя. Но у Рейчел другие планы.

– Сядь, Джилл.

И я, сама не зная почему, подчиняюсь.

– Вот что я хотела тебе показать. – Она роется в ворохе разбросанных по полу бумаг и достает один-единственный белый лист. Черные буквы пляшут на странице, но я не могу сосредоточиться, когда она кладет мне листок на колени.

– Что это?

– Смотри сама. – Рейчел устраивается на полу, поджимая ноги под себя. – Когда Грэма забрали, похоже, никто не потрудился исследовать доказательства. Копы просто поверили ему на слово. Сознался – и готово. Дело закрыто. Они даже не проверили его одежду, не осмотрели Оушен-Клифф, ничего такого. Думаешь, полиция Золотого берега профессионально пригодна для расследования убийства? Они едва способны разве что устроить облаву на вечеринке в бухте.

Я это помню, на самом деле ничего не происходило. Арнольды явились в участок с каким-то мужчиной в черном костюме, адвокатом. Все было так завуалированно, так по-взрослому. А потом все закончилось.

– Никто не ставил вопрос, он это сделал или нет, – продолжает Рейчел. – Все просто решили, что убил он, потому что Грэм сам так сказал. Но на него нашло какое-то затмение. Мы все были в таком состоянии, ты знаешь. – Она качает головой. – Он ничего не помнил. Подробностей никаких не сообщил. Да никто и не спрашивал. Он до сих пор ничего не может вспомнить. Тогда как же он мог это сделать? Это просто невозможно.

Я поднимаю на нее взгляд. Глаза у Рейчел красные от слез, губы поджаты, пальцы стискивают кружку. Она делает глубокий вдох, не обращая никакого внимания на пестрое пятно на полу, моих рук дело.

– Недавно мне исполнился двадцать один год, – говорит она. – А это значит, что у меня наконец-то есть доступ к моему трастовому фонду. Я могу заплатить адвокатам, к которым мои родители решили не обращаться. Могу сама финансировать поиски доказательств, подтверждающих невиновность Грэма. Мы будем бороться. – Ее голос, хриплый и грубый, полон огня. – Мы проверяем буквально все. Его одежду, камни с пляжа – все это просто пылится в полицейском участке в каком-то дурацком ящике, место только занимает. И совсем недавно мы обнаружили кое-что важное. То, что может все изменить.

– Что? – шепчу я.

– Помнишь рубашку на нем, она была вся в крови? – спрашивает она. – Так вот это его кровь. Он глубоко порезал себе живот. Промок насквозь от крови. Вплоть до трусов. Но ни капли этой крови не принадлежало Шайле. Кровь только Грэма. Он даже не прикасался к Шайле. Вообще. – Она кивает на листок в моих руках, и я перевожу на него взгляд. До меня наконец-то доходит, что это за документ. Результаты анализа крови.

Я открываю было рот, чтобы ответить, но не могу вымолвить ни слова. Мне вдруг становится нестерпимо жарко в этой комнате. Я как будто закипаю. Если снять с меня кожу, возможно, под ней откроется еще один слой.

Рейчел хватает мои руки и крепко сжимает их тонкими пальцами, приближая свое угловатое лицо к моему лицу. Кожа у нее сияющая, с еле заметными порами. Интересно, вскакивал ли у нее когда-нибудь хоть один прыщик?

– Он не убивал, – говорит она. – Я это знаю.

Но я отрицательно качаю головой. Разве это может быть правдой? Прошлое нельзя переписать, просто нельзя и все тут.

– Послушай, – говорит Рейчел, наконец-то отпуская мои руки. Я тотчас нахожу им применение, обхватывая колени. – Тебе пока не обязательно мне верить. Но хотя бы подумай об этом. Тогда, может, ты захочешь нам помочь.

– Помочь вам? – выпаливаю я. Идея безумная. Абсурдная. – Как ты себе это представляешь?

– Ты была там, Джилл. Ты – единственная, кто может понять. Выслушать. Ты любила Шайлу так же сильно, как Грэм. – Рейчел зажмуривается, и тонкие морщинки собираются на ее веках. – Адам всегда говорил, что ты бесстрашная. Смелее, чем другие. Что ты умная, уравновешенная и добрая.

Сердце замирает при мысли о том, что Рейчел и Адам говорили обо мне когда-то. Что еще он сказал? Неужели он действительно во все это верил? И тут я вспоминаю его слова во время нашей встречи у Дианы. Рейчел чокнутая.

– Ты – единственная, кто хотел бы справедливости для нее, – продолжает Рейчел. – Кто готов биться за правду. Просто подумай об этом.

Комната кажется маленькой, как кукольный домик. Стены будто смыкаются надо мной, и я впервые замечаю, что в гостиной нет окон. Интересно, как же люди живут в Нью-Йорке? Эти дома просто не созданы для жизни. В них можно только выживать.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Я толкаю ее хлипкую дверь и начинаю спускаться по лестнице. Рейчел окликает меня.

– Просто подумай об этом.

Я не останавливаюсь, пока не достигаю нижнего этажа, где поворачиваю потускневшую металлическую дверную ручку и наконец-то вырываюсь на свободу. Улица пахнет городским мусором и липким пивом, но я вдыхаю глубоко, пытаясь заглотнуть как можно больше воздуха, чтобы встряхнуться, осознать, что последний час не был сном.

Я нахожусь в нескольких милях от железнодорожного вокзала, еще дальше от дома, но иду пешком. Куда угодно, лишь бы прочь от клинических доказательств и рваных, почти призрачных возможностей.

Я прокручиваю в голове ее слова, пока они не превращаются в пресную кашу, а потом прокручиваю снова, пока не проступают со всей ясностью ее мотивы. Рейчел не хочет справедливости для Шайлы. Она хочет справедливости для Грэма. И, если я ей поверю, значит, виновен кто-то другой из тех, кого мы знаем. И какая правда хуже?

10

Легче легкого притвориться, будто Рейчел никогда не связывалась со мной. И не вбивала мне в голову теорий, способных круто изменить мою жизнь. Можно по-прежнему воспринимать ее как бывшую девушку Адама, сестру убийцы, врага – а не как потенциального союзника.

Все, что должно волновать меня как выпускницу, – это решение приемной комиссии колледжа, куда я отправила заявку. Я должна получить ответ из Брауна через неделю, и единственным противоядием от стресса видится полное погружение в дела и заботы Игроков. Одержимость, как все последние три года, еженедельными чекинами и безумными идеями для испытаний новичков – короче, всей той работой, над которой сейчас пыхтит Никки.

После вступительной ночи мы попросили девятиклассников освободить выходные до конца учебного года. «Откосить» от обязанностей Игрока можно только в случае неотложных семейных проблем, празднования еврейского совершеннолетия «бат-мицва» или чего-то подобного. Для первого испытания новобранцам предстояло выучить наизусть факты из истории Игроков и продекламировать их перед нами на пляже за домом Никки. За неправильные ответы обливали кетчупом и горчицей. По желанию можно было ополоснуться в холодных водах залива. На следующей неделе мы заставили их приготовить традиционный обед ко Дню благодарения в доме Квентина, после того как они отведают печенья с травкой. Брайс спалил индейку, отчего сработала пожарная сигнализация, но Джаред справился с брюссельской капустой.

А на прошлой неделе, в первую субботу ноября, Генри придумал новую задачу. Он заставил новеньких мыть машины Игроков, нон-стопом распевая мои любимые песни восьмидесятых годов. Я загрузила в плей-лист несколько сольных треков Стиви Никс. Разумеется, не обошлось и без Шер. Помимо этого им поручали всякие мелочи. Скажем, таскать на себе амуницию Игроков – маленькие поясные сумки, набитые товарами первой необходимости вроде электронных сигарет, мятных леденцов, тампонов, карандашей, мини-сникерсов, презервативов, шипучих таблеток «Адвил». Короче, они становились нашими ходячими аптеками. «Дай жвачку», – говорила я, встречая Сьерру Маккинли в коридоре.

Они круглосуточно находились на вызове, доступные для утренних пробежек к Диане, уборки наших шкафчиков в спортзале и исполнения любых пожеланий старших. Как-то в воскресенье Никки даже заставила Ларри Крамера рассортировать ее белье для прачечной, просто чтобы посмотреть, как он краснеет, складывая ее кружевные стринги. Все это выглядело легким, безобидным развлечением с целью создания сплоченной команды. Ничего такого, чего бы они ни испытали в колледже в десятикратном размере.

Тем не менее еще девятиклассницей я до чертиков боялась этих заданий, твердо уверенная в том, что все испорчу. Шайлу они скорее бесили, чем пугали. Она выла от злости, когда получала от Рейчел эсэмэску с просьбой доставить к девяти вечера во вторник дюжину «пау-до»[50] от Дианы – восхитительно-вкусных мини-пончиков с посыпкой. Конечно, мы ездили туда вместе, придумывая отговорки для родителей, и, когда катили на велосипедах, Шайла кричала: «Ничто так не сближает, как ощущение, что тебя используют как шавку на побегушках!»

Это неофициальный девиз Игроков.

Лишь единственный раз я по-настоящему, всерьез испугалась одного из вроде бы несложных заданий. Был тихий вечер пятницы, как раз перед Днем благодарения, и Рейчел прислала мне сообщение с просьбой привезти упаковку пива «Бад Лайт» и пачку конфет «Твиззлер». Мы с Шайлой оседлали свои велосипеды и поехали на заправку, что находилась по соседству с закусочной Дианы и до сих пор славится тем, что тайком продает пиво несовершеннолетним.

Шайла направилась прямиком к холодильникам, взяла то, что нам нужно, и поставила картонную коробку с банками пива на прилавок, не произнося ни слова. Кассир оглядел ее раз, другой и кивнул. Она протянула ему хрустящую банкноту, мило улыбнулась и сказала: «Сдачу оставьте себе».

Я стояла в проходе между рядами с конфетами, сжав кулаки и затаив дыхание. Когда Шайла сняла пиво со стойки, я облегченно выдохнула. Но тут звякнул колокольчик над входной дверью.

– Джилл? Шайла?

Глубокий голос показался до боли знакомым. Я резко обернулась, и сердце ушло в пятки. Прямо перед нами стоял мистер Бомонт – ворот его рубашки, надетой навыпуск, был расстегнут и сбит набок. Он выглядел… мило. Даже не скажешь, что препод. И уж совсем не походил на того, кто мог разрушить мою жизнь и вышвырнуть меня из школы «Голд Кост» за покупку пива.

– Привет, Бо, – довольно небрежно бросила Шайла. Она держала картонную коробку обеими руками и даже не пыталась ничего скрывать. – Как проводите вечер?

– Не так хорошо, как вы, девочки, – рассмеялся он. С раскрасневшимися щеками, он пробежался рукой по волосам.

Шайла хихикнула.

– Вы собираетесь сдать нас?

Мистер Бомонт сунул руку в карман и вытащил пустую сигаретную пачку.

– Забежал за новой порцией.

– Вайнгартен ненавидит курильщиков, – нараспев произнесла Шайла.

– Я никому не скажу, если вы не скажете? – Мистер Бомонт склонил голову набок, и его рот растянулся в довольной ухмылке.

Шайла улыбнулась.

– Таких, как вы, больше нет в нашей школе.

Мистер Бомонт снова рассмеялся и покачал головой.

– Таких, как ты, Шайла, тоже.

Мое сердце билось так, будто хотело выскочить из груди.

– До завтра. – Шайла выскочила за дверь, и я метнулась следом за ней, бросаясь к своему велосипеду. Руки дрожали, когда я схватилась за руль.

– Погнали! – крикнула Шайла, устремляясь по главной дороге к воде. Коробка с пивом громыхала в корзине ее велосипеда. Но, прежде чем крутить педали, я оглянулась. Мистер Бомонт стоял прямо у входа в магазин. Он закурил, провожая нас взглядом.

Когда мы завезли провизию к Рейчел, Шайла принялась в мельчайших подробностях описывать наше приключение, нагнетая драму и напряжение.

– Нас чуть не исключили!

Рейчел закатила глаза.

– По крайней мере, пострадали бы ради благого дела, верно? – Она рассмеялась, открывая пиво. Одну банку она бросила сидевшей рядом с ней на большом кожаном диване Тине Фаулер с пучком светло-рыжих волос на макушке. – Ты же знаешь, у всех этих испытаний есть цель. Сделать вас сильнее. Навсегда связать вас вместе. – Рейчел повторяла это снова и снова на протяжении всего года. Они все так делали. Мы верили в это и тоже повторяли. – Ничто так не сближает, как ощущение, что тебя используют как шавку на побегушках.

Впрочем, на нынешний вечер запланировано одно из самых грандиозных мероприятий. В ту пору, когда мы были девятиклашками, его называли «Шоутайм». Но теперь для нас это просто «Шоу», и оно всегда проходит за несколько недель до того, как выпускники получают ответы из колледжей на досрочно поданные заявления. Неудивительно, что каждый из нас на взводе и готов выпустить всех чертей вместе с накопившейся энергией злости. Короче, устроить ад на земле. Даже Генри выглядит немного напряженным, когда заезжает за мной по дороге к Никки. Никто из нас даже не заикается ни о Брауне, ни об Уортоне.

– Слава богу, вы здесь! – Никки распахивает дверь, выскакивая на улицу в розовом прозрачном платье макси, несмотря на мороз. – Мне нужна помощь!

– Помощь в чем? – Я протискиваюсь мимо нее, устремляясь к кухне, готовая наброситься на любые снеки, которые она успела разложить по вазочкам. Генри плетется за мной.

– Вот, смотри.

Я хватаю пригоршню чипсов и оборачиваюсь.

– Что за…

Никки отказалась от непринужденных декораций шоутаймов прошлых лет и превратила свою гостиную в арену с трибунами, как на стадионе. Перед огромным телевизором она соорудила импровизированную сцену из ящиков и накрыла все это блестящей тканью.

– Это не Бродвей, Никки. Они просто читают банальные описания сцен секса. Мы это слышали уже миллион раз. – Я закатываю глаза. Сценарии, заламинированные и хранящиеся в папке тамады, передавались из поколения в поколение. Но каждый выпускной класс немного подправлял их, добавляя новые диалоги здесь, некоторую драматическую режиссуру там. Как уверял Джейк Горовиц, это реальные сцены из домашнего видео, которое снимали Игроки еще в девяностые, когда видеокамеры были в диковинку. Но он признался в этом, только когда пытался убедить нас, что испытания обычно намного жестче.

Никки сжимает кулаки и топает ногой.

– Я хочу сделать лучше! Помнишь, как в прошлом году никто не мог расслышать слов, потому что все надрывали животы от смеха. Это было слишком просто.

– Как скажешь.

Раздается звонок в дверь, и Никки смотрит на меня в упор.

– До тебя, наконец, дошло?

– Конечно, ваше высочество, – отшучиваюсь я. Никки топает прочь, не оценив юмора. Генри закатывает глаза.

– ЗдорÓво, Джилл! – кричит Роберт, явно уже навеселе. Квентин и Марла заходят следом за ним.

– Вау, круто, – восклицает Марла.

– По крайней мере, хоть кто-то оценил мое видение. – Никки испепеляет меня взглядом.

Я сдаюсь.

– Какая помощь от меня требуется? – Лицо Никки смягчается, и она начинает сыпать инструкциями о том, где разместить барную стойку и какие диммеры следует установить с таймерами.

– Пойдем, – шепчет мне Марла. – Я помогу тебе.

Я одними губами говорю ей «спасибо», и мы отходим в дальний угол гостиной, чтобы сложить пластиковые стаканчики и загрузить лед в ведерки.

– Она сегодня не в духе? – спрашивает Марла. Ее светло-карие глаза густо подведены, а волосы флуоресцентного оттенка собраны в тугой пучок на макушке.

Я фыркаю и открываю пакет со льдом.

– Похоже на то.

Марла качает головой.

– Тогда давай поскорее управимся с этим. – Золотые серьги-кольца позвякивают, когда она наклоняется над стойкой бара. Марла – самая уравновешенная из нас и всегда остужает горячие головы. Может, потому, что она не особо увлечена всем этим. Она знает, что это временно. Пожалуй, Марла – из тех, кто способен распознать лицемерие и фальшь, что заставляет меня задуматься, поймет ли она, почему я решилась на разговор с Рейчел, и нет ли у нее самой вопросов по поводу случившегося.

– Вообще-то я хотела тебя кое о чем спросить, – говорю я, понижая голос.

– Валяй.

– Я не перестаю думать о Шайле, – начинаю я. – О Грэме. Тебе не кажется абсурдом то, что никто не хочет говорить о его возможной невиновности? – Я задерживаю дыхание, и Марла отвлекается от бутылок, которые расставляет на стойке бара. Она поворачивается ко мне, склоняя голову набок.

– Конечно, абсурд, сто процентов, – говорит она. – Но это же Золотой берег! Никто не хочет ничего ворошить. Мы вечно притворяемся, будто все идеально.

– Разве тебе не любопытно? – спрашиваю я, ковыряя кутикулу на большом пальце.

– Еще как любопытно, – отвечает Марла. – Но скажу тебе честно. Мы с тобой можем говорить и делать что угодно, но это ничего не изменит. Мы не Арнольдсы, Миллеры или Гарри. Нам просто повезло, что мы оказались здесь. – Лицо Марлы смягчается, и она снова принимается складывать стаканчики стопками. – Моя мама работает в две смены в больнице, чтобы я могла учиться в «Голд Кост». Мы не ездили в отпуск уже лет десять. Как ты думаешь, почему все мои братья пошли в Картрайтскую школу? Родители вкладывают в меня все, что у них есть. Мама каждый вечер молится, чтобы я попала в Дартмут. Им совсем ни к чему, чтобы я за несколько месяцев до выпуска оказалась втянутой в какую-то хрень из серии «Закон и порядок».

После более чем трехлетней дружбы даже не верится, что я так мало знала про Марлу и не догадывалась о том, что мы обе – заложницы родительских ожиданий. Но что-то мешает мне сказать ей об этом. Вместо этого я протягиваю руку и сжимаю ее ладонь.

– Ты совершенно права.

– Мы скоро свалим отсюда, – говорит она. – Ну а до тех пор просто должны по-прежнему делать вид, будто все тип-топ.

Я киваю, пытаясь выбросить из головы образы Шайлы, Грэма и густой темной крови. Грудь стягивает обручем, и я сжимаю руки в кулаки, похожие на мячики.

Оглушительный звонок в дверь заставляет меня содрогнуться.

– Они пришли! – кричит Никки. – Начинаем!

Дверь распахивается, и поток Игроков врывается в гостиную Никки. Внезапно воцаряется атмосфера вечеринки. Никки улыбается до ушей всякий раз, когда кто-то хвалит ее сценографию, и я не могу заставить себя не злиться. Это всего лишь шоу. Ума не приложу, откуда у нее такое желание утереть всем нос.

Мне на глаза попадается копна темных волос.

– Джаред! – Глаза брата светятся узнаванием, и, клянусь, напряжение уходит с его лица. Я проталкиваюсь сквозь толпу. Брайс стоит рядом с ним, и они оба заходятся от смеха. – Что такое? – спрашиваю я.

Джаред покрывается стыдливым румянцем, но Брайс, в миллеровской чванливой манере, доверительно наклоняется ко мне.

– Просто готовимся к нашему выступлению, – объясняет он.

– А какая у вас сцена? – спрашиваю я.

– Групповушка на троих, – ухмыляется Брайс.

Джаред хихикает.

– Тебе, наверное, придется выйти из комнаты, Джилл. Я при тебе не смогу. – Он делает большой глоток пива, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выбить банку из его руки.

– Вы справитесь, ребята. Просто разыграйте это как шутку. Больше ничего от вас не требуется.

Брайс смеется.

– Сделаем. Да, Джей?

– Да, черт возьми. – Они чокаются банками, проливая пиво на ковер.

– Игроки, всем собраться! – Вопль Никки разносится по комнате, и новички спешно рассаживаются на трибунах. – Шевелитесь, – командует она голосом резким, как бритва, пробираясь к дивану. – Это места только для старших.

– Хм. Диктатор, однако? – фыркает Тофер Гарднер. Он уже плюхнулся на лучшее место, где сходятся две секции дивана L-образной формы.

– Ты слышал, что сказала леди, – рычит Роберт.

Тофер закатывает глаза и проводит рукой по ёжику темных волос. Но все-таки уступает и соскальзывает на пол. Никки пинает его туфлей на танкетке.

– Принеси мне выпить, Тоф.

– А я-то думал, что уже прошел посвящение, – шутит он.

– Принеси, – шипит Никки сквозь зубы. Лицо у нее красное, в пятнах, глаза – узкие щелочки. Я делаю мысленную пометку помалкивать до конца вечеринки. Держаться подальше от Никки.

– Садись со мной, – говорит Генри, словно читая мои мысли. – Сюда. Иди.

Я следую за ним на другой конец дивана. Мы занимаем свои места, пока Никки нажимает несколько кнопок на пульте, приглушая свет и создавая иллюзию прожектора в передней части комнаты.

– Сцена первая! – выкрикивает она. – По местам!

Ларри Крамер с трудом поднимается на ноги и неуклюже выходит на авансцену. Он откашливается и осушает банку пива, которую держит в руке.

– Вот черт, – начинает он. – У меня стоит.

Генри рядом со мной взрывается смехом. Шутка заходит сразу.

– Этот номер всегда самый веселый, – шепчет он. Я знаю, что должна хихикать, наслаждаясь унижением Ларри. Но в животе плещется неприятное чувство. Мне хочется выползти из своей кожи.

Ларри продолжает, издавая «охи» и «ахи», считывая реплики с листа, в то время как остальная часть группы забрасывает его чипсами, скомканными салфетками и пустыми пластиковыми стаканчиками. Я наблюдаю за всем этим сквозь полусомкнутые пальцы и отхлебываю напиток, пытаясь побороть подступающую тошноту. В прошлом году зрелище казалось более забавным.

Ларри снова откашливается и подходит к естественному концу своей сцены. Лицо у него багровое.

– Э-э, – мямлит он. – Спасибо.

Тофер вскакивает с пола, потрясая в воздухе широким мясистым кулаком.

– Э-ге-гей, Крамер! Супердрочила!

– Мы чуть не кончили! – вопит Роберт.

Я мельком поглядываю на Никки, но избегаю встречаться с ней глазами. Ее взгляд прикован к Сьерре Маккинли – та нервно ерзает на раскладном стуле и что-то шепчет другой девятикласснице. Лица обеих бледнеют.

– Следующий! – выкрикивает Никки.

Сьерра встает, а следом за ней и Джаред с Брайсом.

– Не знаю, смогу ли я смотреть на это, – шепчу я Генри.

Генри сжимает мою коленку.

– Останься хотя бы на секунду, – уговаривает он. – А потом иди, выпей чего-нибудь.

Я киваю и, сцепляя пальцы рук, готовлюсь смотреть, как мой маленький братик собирается опозорить себя до чертиков. И все из-за меня. Потому что я привела его сюда.

– Вперед, лузеры! – взвизгивает Никки.

– Ну, привет, мальчики, – произносит Сьерра тонким, высоким голосом. – Что это вы тут делаете у бассейна?

– Этим летом мы работаем спасателями. – Брайс понижает голос на октаву. – Хочешь искупаться?

– О, не возражаю, – говорит она. – Я так рада, что вы здесь, чтобы оберегать меня.

Заученный топорный диалог продолжается, и меня немного отпускает. Все выглядит вполне невинно.

– Скучно! – кричит Никки, швыряя в их сторону пластиковый стаканчик. Роберт обнимает ее за плечи и, наклоняясь к ней, что-то шепчет на ухо. Лицо Никки расплывается в улыбке, и она яростно кивает. – Действуйте! – подзадоривает она. – Смелее!

К моему ужасу, остальные начинают скандировать следом за ней. – Дей-ствуй-те! Сме-ле-е!

Я больше не могу спокойно на это смотреть и, протягивая руку к Никки, кладу ладонь на ее голую лодыжку.

– Никки, сбавь обороты, – шепчу я. – Ты заходишь слишком далеко.

Резким движением ноги она стряхивает мою руку. И, даже не глядя в мою сторону, продолжает визжать: «Действуйте! Действуйте!»

Только Квентин молчит рядом со мной и широко распахнутыми глазами, в которых читается замешательство, смотрит, как остальная часть зала превращается в толпу. Джаред, Брайс и Сьерра замирают, не зная, что делать дальше.

Я отрицательно качаю головой, глядя на Джареда, надеясь, что он сможет прочитать мои мысли. «Нет, – посылаю я сигнал. – Ты не должен этого делать».

Но Брайс берет инициативу на себя и пристраивается позади Сьерры. Он кивает Джареду, чтобы тот встал перед ней. По мере того как неистовствует толпа, все сильнее пульсирует у меня в голове. Лицо у Сьерры красное и опухшее, и я чувствую, что больше не выдержу.

Я отрываюсь от дивана и пробираюсь сквозь ряды складных стульев, где сидят десятиклассники, разевая рты на то, что происходит перед ними.

Задняя дверь всего в нескольких шагах от меня, и, выбегая на улицу, я испытываю такое облегчение, что ноги подкашиваются. Я опускаюсь на колени на деревянный пол террасы и прислоняюсь спиной к стене дома. Я пытаюсь выровнять дыхание и смотрю вверх. Но за облаками не видно звезд. Я зажмуриваюсь, прислушиваясь к ритму своего сердца. Дыши, говорю я себе. Дыши.

Дверь позади меня открывается, и над моей головой порхает легкая ткань. Никки.

– Что за дела? – Слова звучат громко и резко. Такой я ее никогда не видела. И мне хочется бежать куда глаза глядят.

– Это уже слишком, – шепчу я. – Ты их унижаешь. Это же мой брат.

Никки делает шаг вперед, возвышаясь надо мной.

– Это на тебя не похоже, – говорю я. Но лицо у нее каменное.

– Ты помнишь, как прошел наш первый «Шоутайм»? – спрашивает она.

– Конечно. – Я легко отделалась, зачитав какую-то дурацкую эротическую сценку с Квентином. Мы выступали последними, и к тому времени все уже были настолько пьяны, что никто даже не соображал, что происходит на сцене. К нам практически потеряли интерес, и все закончилось ровно через шестьдесят секунд.

– Это было худшее, что случилось со мной, – говорит она, и ее голос смягчается. Я ломаю голову, пытаясь вспомнить роль Никки, но не могу. Помню только, как Шайла улюлюкает, кричит и стонет своим глубоким грудным голосом с хрипотцой, заряжая всех весельем и срывая аплодисменты. – Я была в паре с Робертом, – продолжает Никки. – Мы уже почти закончили, когда Джейк Горовиц поднялся с заднего ряда. – Она замолкает. – Ты ведь не помнишь, не так ли? – Я отрицательно качаю головой и кусаю губы. Ветер дует с океана, и дрожь пробегает по моей спине.

– Фу, – с отвращением произносит Никки. – Джейк толкнул Роберта обратно в толпу и сказал: «Вот как это делается, лузер! Вот как надо ее трахать!» Крошечные слезинки появляются в уголках ее глаз, и воспоминания возвращаются ко мне потоком. Он изобразил, как проделывает всякие гадости с Никки на глазах у всех, а потом она куда-то исчезла до конца вечеринки. Шайла наконец вытащила ее из ванной Кэллоуэев на третьем этаже, когда пришло время ехать домой. Никки никогда не говорила о том, как это больно. Какой стыд она, должно быть, испытала. Как мы ничего не сделали, чтобы остановить это. Мы просто позволили этому случиться.

– Никки, – начинаю я, неловко поднимаясь на ноги.

Но она обрывает меня.

– Парни всегда были главными. Теперь наша очередь устанавливать правила, – говорит она. – Если мы смогли это вытерпеть, то и они смогут. Посмотри, какими мы стали? Чертовски сильными. Блистательными сучками. Мы оказываем им великую услугу. Пусть скажут спасибо.

Я знаю, что она неправа. Глубоко неправа. Но, глядя на ее прекрасное даже в ярости лицо, я знаю, что никакие мои слова не заставят ее передумать. Она – моя подруга. Теперь моя лучшая подруга. Я просто должна остаться.

Я ничего не говорю, и Никки принимает мое молчание за знак согласия и поддержки. Она гордо вскидывает голову и возвращается в дом, оставляя меня в одиночестве холодной ночи. Я крепко зажмуриваюсь, моля о том, чтобы все это закончилось, чтобы прямо сейчас наступил последний день школы, чтобы все осталось в прошлом.

Меня отвлекает ощущение вибрации в ноге. Я достаю телефон и вижу на экране имя Рейчел. Все внутри обрывается.

«Я знаю, что прошло мало времени, но что ты думаешь? Ты готова помочь? Ты нужна нам, Ньюман».

Я неотрывно смотрю на текст, расплывающийся на экране. Может, и они нужны мне не меньше.

11

Той ночью, уже дома, я долго вглядываюсь в звезды на потолке моей комнаты. Я чувствую себя измотанной, но сон не приходит. Я пытаюсь вспомнить моменты из прошлого, до того как все изменилось. До того, как во мне поселился страх. И я стала бояться Игроков, но больше всего – саму себя. На что мы способны? Как далеко могли зайти? Чем были готовы пожертвовать? Когда мой мир сместился?

Память неизменно возвращает меня к одной ноябрьской ночи, когда я училась в девятом классе. Была пятница, и погода стояла на удивление теплая. Накануне мы отпраздновали День благодарения. Я помню, потому что на завтрак ела яблочный пирог и все еще чувствовала на губах вкус густой, сладкой начинки, когда пришла эсэмэска от Адама.

«Будь готова к 9, Ньюман. У нас ночной выход».

Кожу защипало. Я знала, что он встречается с Рейчел, но почему-то собирался тусоваться со мной. Не имело значения, что Кэллоуэи уехали на каникулы в Хэмптонс. Как и то, что Адам и его приятели последние несколько недель донимали меня и моих друзей, заставляя нас быть постоянно на связи. В ту ночь он сам вызвал меня.

«Хорошо, – ответила я. – Мне взять с собой амуницию?»

«Нет. Ночной отгул. Ты заслужила».

Остаток дня прошел в напряжении, и к девяти вечера я уже начинала сходить с ума. Куда мы направляемся? Что должно случиться? Когда мама спросила, какие у меня планы, я просто сказала, что собираюсь прогуляться с Адамом. Она не задавала вопросов. Конечно, здорово, что мои родители доверяли Адаму и мысли не допускали о том, что он втянет меня в какую-то темную и опасную историю.

Наконец я услышала знакомый рев гитарных аккордов, доносящийся из его «Мерседеса».

– Пока, мам, – крикнула я.

Я выскочила за дверь и заставила себя замедлить шаг, чтобы не броситься со всех ног к машине. Но, когда я потянулась к пассажирской дверце, оказалось, что впереди сидит Джейк. Он опустил стекло и хитро улыбнулся.

– Прыгай назад, Ньюман.

Стыд жаркой волной окатил мою шею, и ладони стали липкими. Я погрузилась в мягкую кожу сиденья и попыталась поймать взгляд Адама. Но он смотрел прямо перед собой. Я наклонилась вперед, пытаясь разобрать сквозь грохот музыки, о чем они говорят, но это было безнадежно. Их голоса тонули в воющем хоре, вырывающемся из стереосистемы. Поэтому я откинулась на спинку кресла и уставилась в окно, не зная, куда девать руки. Поездка оказалась недолгой, и вскоре мы вернулись в дом Адама.

– Мои в городе, – сказал он и махнул в сторону двери. – Идите за мной. – Мы с Джейком последовали за ним на большую веранду, огибающую дом.

Я села на качели и почувствовала, как пол поплыл под ногами. Меня качало взад-вперед, и я словно парила в пространстве. Деревянная конструкция заскрипела, когда Адам устроился рядом со мной.

Джейк плюхнулся в плетеное кресло и достал из кармана куртки бутылку с каким-то темным напитком.

– Держи, Ньюман, – предложил он.

Я сделала глоток и подумала, что это яд. Потом отхлебнула еще немного, заставляя себя не морщиться.

– Я же говорил, что она справится. – Адам подтолкнул меня в плечо, и я попыталась ухмыльнуться, как будто для меня этот междусобойчик – обычное дело, так что даже скучно. Адам потянулся к бутылке у меня на коленях.

– Ладно, малыш. Тебе, должно быть, интересно, почему ты здесь, – сказал он.

Прежде чем я успела заговорить, вмешался Джейк.

– Мы встречаемся с каждым индивидуально, прежде чем загрузить вас, ребята, более жесткими заданиями.

«Логично», – подумала я, хотя и не понимала, почему мне нужно быть с ними наедине, почему рядом нет Рейчел, Тины и других старших Игроков.

– Мы просто хотим потусоваться, посмотреть, что тебя вставляет, кто ты есть на самом деле, – продолжил Джейк. – Адам мне все про тебя рассказал, но я хочу познакомиться с тобой лично. Так что давай, выкладывай, Джилл. – Джейк наклонился вперед, упираясь локтями в колени. – Какая твоя фишка?

Адам похлопал меня бутылкой по плечу, и я сделала еще один глоток. Для храбрости. Вкус становился все более терпимым, и огонь в горле поутих. Так что я могла говорить. Из меня поперла какая-то хрень о том, как я люблю астрофизику, как провела лето на Кейп-Коде с лучшим телескопом на Восточном побережье. Адам посмотрел вниз и оттолкнулся ногой от пола, отправляя качели в полет. У меня внутри все перевернулось.

Джейк замотал головой.

– Расскажи что-нибудь интересное, Ньюман. Есть у тебя какие-нибудь глубокие, темные секреты?

– Что? Нет. – Я рассмеялась. Ничего такого, что нужно скрывать, за мной не водилось. Одно слово, зануда.

– Да ладно. Должно же быть что-то. Мы никому не скажем. Теперь ты – Игрок. Или… можешь им стать. Мы все заодно, – сказал Джейк. Адам кивал, но избегал встречаться со мной взглядом. – А как насчет… чего ты больше всего боишься?

Поднялся ветер, и я обхватила себя руками. На мгновение задумалась, подняв голову к небу, усеянному мерцающими яркими звездами. На крыльце горел свет, но он был и не нужен. Мне не составило никакого труда отыскать на небе ковши, угнездившиеся прямо под Полярной звездой.

– Я боюсь темноты, – глубоко вздохнув, призналась я и попыталась рассмеяться, но вырвался лишь какой-то шершавый, странный звук. – Вот почему я так люблю астрономию. В ночном небе не бывает абсолютной темноты.

Джейк не засмеялся. Адам тоже. И я наконец успокоилась. Как будто прошла проверку. Джейк подался вперед и впился в меня широко распахнутыми черными глазами. Свирепость его взгляда пугала. Он схватился рукой за качели, останавливая их.

– Откуда взялся этот страх?

– Ты что, психиатр? – ухмыльнулась я. Но никто не хохотнул. Я сделала еще глоток – ржаного виски, решила я, – и договорила: – Мой отец познакомил меня с созвездиями, когда я была маленькой, и они всегда вызывали во мне ощущение покоя. У меня даже на потолке эти дурацкие мерцающие в темноте звезды. Не могу заснуть без света, понимаешь?

– Копай глубже, Ньюман. – Джейк сузил глаза и наклонился еще ближе, задевая пальцами мои колени.

– Может быть… – начала я. – Может, это потому, что я всегда чувствовала себя неполноценной. – Теперь слова буквально выплескивались из меня. Все, о чем я никогда не позволяла себе и думать, не говоря уже о том, чтобы произносить вслух. – Как будто мне не место в «Голд Кост». Как будто я все время должна что-то доказывать. Быть идеальной. – Я вспомнила о тревожных кошмарах, которые начались с приходом в школу «Голд Кост» и теперь разрушали мой сон по ночам перед серьезными экзаменами или презентациями. Вспомнила, как мысль о том, что я не дотягиваю до моих блестящих сверстников, вызывала у меня желание сбежать и спрятаться.

Джейк откинулся на спинку кресла, по-видимому удовлетворенный. Но я чувствовала, что ему нужно больше.

– Я знаю, что недостаточно хороша, но боюсь, что об этом узнают все остальные.

Это заставило его улыбнуться.

– Ты думаешь, другие чувствуют то же самое?

Я прокрутила этот вопрос в голове, думая о Никки и Шайле.

– Даже не знаю. Наверное, все чего-то боятся. Взять хотя бы Шайлу. Можно подумать, что ей ничего не страшно. Но на самом деле она боится высоты. Ужасно. Она даже не села со мной на чертово колесо во время устричного фестиваля.

– Серьезно? – спросил Джейк.

Я кивнула.

– Она как ребенок, когда дело доходит до таких вещей. Наверное, у каждого из нас свой страх. Может быть, и у нее есть некая глубинная причина для этого.

Адам снова оттолкнулся от пола, приводя качели в движение. Какое-то время они оба молчали, а я задрала голову, разглядывая покрывало звезд.

Наконец Адам заговорил.

– Я проголодался, чувак. Может, закажем пиццу?

Они увлеклись обсуждением достоинств «Марио» и «Луиджи», двух конкурирующих местных закусочных.

А я помалкивала, обдумывая все, что выболтала о собственных изъянах и, по неосторожности, о слабостях Шайлы. Ей тоже предстояло пройти персональную проверку. Как и всем остальным. Что бы она поведала обо мне? Проговорилась бы случайно или намеренно? Не сказала ли я лишнего?

Я попыталась запрятать чувство вины как можно глубже, убедить себя в том, что не предала доверие Шайлы. Но почему-то не давала покоя мысль о том, что своими откровениями я подкинула Игрокам козырей. И они обязательно этим воспользуются. Я просто не знала, когда. И даже не могла предположить, что это каким-то образом приведет к последней ночи в жизни Шайлы.

Всю неделю я чувствую себя вялой и усталой, ни на чем не могу сосредоточиться. Возможно, Марла была права, когда говорила, что следует притворяться, будто все в порядке, но я все еще думаю о сообщении Рейчел, пока оставленном без ответа, и вспоминаю звереющий взгляд Никки во время шоу. Когда Генри присылает эсэмэску в пятницу вечером, это именно то, что мне нужно, чтобы отвлечься.

«Ночное свидание? У меня?» – предлагает он.

Чуть позже приходит другое сообщение.

«Родители уехали».

Я прикусываю губу и улыбаюсь. После той ночи у Никки Генри проявляет чудеса великодушия – подыскивает для Джареда самые легкие задания, присматривает за ним на мальчишниках. Он единственный из нас, кто отказывается обсуждать поступление в колледж, пока не придут ответы по нашим заявлениям, ожидаемые лишь на следующей неделе. Говорит, что тема слишком болезненная и нам всем нужно просто остыть. Свидание с ним могло бы стать для меня приятным отвлечением от Рейчел, Грэма и Шайлы – персонажей моих кошмарных снов последнего времени. Мне бы не помешала ночь без них.

К тому же Генри насквозь понятен и в общении легкий, удобный и надежный. Он умеет быстро переключаться, превращаясь из звезды журналистики в простого американского парня. Его единственное слабое место – это вечное желание угодить родителям. Для того ему и нужен архив Игроков с учебными пособиями и шпаргалками по математике. Этот предмет дается ему тяжело, но Генри нужны высшие баллы по математике, статистике и экономике, чтобы попасть в Уортон. И, хотя он насмехается над идеей работать – как его отец – на «чужого дядю», мы знаем, что так оно и будет.

Порой я смотрю на него и думаю, что вижу все его будущее: диплом по бизнесу, шикарная стажировка, просторная квартира в Нью-Йорке. Он будет терзаться вопросом «Что, если бы?», вечно озабоченный тем, что отказался от своей мечты о репортажах на первых полосах газет ради того, чтобы до полуночи корпеть над сводными таблицами. Но у него все равно будет полный комплект: жена с большими сиськами и безупречным вкусом, особняк на Золотом берегу и загородный дом на Восточном побережье. Иногда мне интересно, стану ли я этой женой и останемся ли мы вместе навсегда, просто из-за Шайлы. Разве я могу быть с кем-то, кто не знал ее? И как можно связать жизнь с тем, кто не знает всю твою подноготную?

Между тем перспектива такой жизни, где все заранее прописано, вызывает у меня рвотный спазм. Я выкидываю из головы мысль о взрослом Генри, похоронившем свою мечту, и снова перечитываю его сообщения. Мне нужно думать только о настоящем, вот и все. Мой рот кривится в улыбке.

Нынешним вечером, когда все остальное видится знаком вопроса, возможность зависнуть у Генри представляется не самым плохим вариантом. По крайней мере, мне не придется думать ни о девятиклашках, ни о Грэме и Рейчел, ни о том, чья кровь пропитала уродливую рубашку три года назад.

«Буду в 7», – отвечаю я.

«Да! – Он счастлив. – Я закажу суши».

Генри живет в новой части города, ближе к воде, где семьи имеют собственные лодочные причалы, где задние дворы размером с футбольное поле, а домики у бассейна оборудованы современными кухнями и ваннами на ножках-лапах. Я останавливаюсь возле подъездной дорожки и набираю несколько цифр на кодовом замке, открывая кованые железные ворота. Через четверть мили я добираюсь до парадного входа, где на крыльце меня ждет Генри в худи с эмблемой «Си-эн-эн». В руке у него пакет с едой навынос.

– Привет, детка. – Он заключает меня в объятия и оставляет влажный, голодный поцелуй на моих губах. Я следую за ним в дом и через отделанную мрамором прихожую попадаю в просторную кухню.

Генри роется в пакете, выгружая горы еды – маки-роллы и разноцветные кусочки сашими, уложенные в пластиковые контейнеры, маленькие коробочки с салатом из морских водорослей и солеными стручками эдамаме. От этого зрелища у меня урчит в животе.

– Кто-то пошел вразнос, – говорю я.

Генри краснеет, поднимая плечи до самых ушей.

– Я не мог вспомнить, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу. – Он протягивает мне пару деревянных палочек и смотрит на меня большими, искренними глазами.

Я отправляю в рот кусочек острого лососевого ролла.

– Просто чудо, – хвалю я, даже не пережевывая.

– Хорошо. – Он опирается руками на мраморную столешницу, и его предплечья похожи на стволы деревьев, спускающиеся из закатанных до локтей рукавов рубашки. – Хочешь подняться наверх? – Его глаза сверкают. Надеждой. Уверенностью.

Внутри что-то щекочет, как будто я выпила слишком много сельтерской, но мне и в самом деле необходимо выбросить из головы Грэма и Шайлу.

– Конечно.

Генри хватает меня за руку, и мы поднимаемся по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Когда он открывает дверь своей спальни, становится ясно, что у него имеются планы на вечер. Из динамиков льется тихая музыка, и рождественские огоньки мерцают над идеально застеленной кроватью и отплясывают на стенах, где в рамках под стеклом развешаны коллажи из первых полос газет, вышедших в день его рождения. Даже свеча горит на подоконнике, рядом с фотографией, где он пожимает руку Андерсону Куперу. Все это так… мило.

– Дурень, – говорю я, скрывая свое удовольствие от того, что он сделал все это для меня.

Щеки Генри слегка краснеют.

– Иди сюда.

Его руки сильные и широкие, но спокойнее, чем следовало бы. Он не всегда был таким – во всяком случае, изменился с тех пор, как у нас началась близость. Мы оба позволяли себе интрижки с Игроками из других классов. Но ни один из нас раньше не состоял в настоящих отношениях. У нас никогда не было возможности учиться искусству любви или задавать вопросы так, чтобы чувствовать себя в безопасности и не бояться осуждения. Поэтому, когда у нас случался секс, каждый раз это становилось новым приключением, новой чертой, которую мы переступали.

Как-то ночью, провозившись с застежкой моего лифчика во время прелюдии под звездами на палубе его лодки «Олли Голаки», Генри объявил, что хочет набраться опыта.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо, – прошептал он таким голосом, что мои внутренности превратились в желе. – Покажи мне. – Он горячо задышал мне в шею.

И я показала, направляя его руку к той точке, которую трогала только сама, когда оставалась одна. Я показала ему, как двигаю пальцами и как он может повторить это движение. Поначалу я робела, смущаясь от того, что он узнает, чем я занимаюсь наедине с собой, как доставляю себе удовольствие в отсутствие партнера. Но Генри слушал и старался, действуя с кротким и нежным упорством. Хмурил брови в решительной сосредоточенности, пока не получал моего одобрения, а затем и разрешения двигаться дальше, продолжая исследования и эксперименты. Он изучал меня и мое тело как учебник, занимался усерднее, чем перед любым экзаменом в школе. К концу лета он уже получал высокие баллы – и не только за старания. Он сказал, что больше всего его возбуждает моя реакция. Все это, в сочетании с его неустанным стремлением доставить мне наивысшее наслаждение, не могло оставить меня равнодушной.

Теперь, в своей спальне, он точно знает, что делать. Вскоре его пальцы скользят по моему лицу, спускаются к шее, потирая чувствительное место на моей спине, почти скрытое под рубашкой. Его губы блуждают от моего рта к уху, а затем к ключице, прочерчивая невидимое созвездие до самого декольте и ниже.

Я опускаюсь на кровать, обвивая ногами его талию. Нет ничего легче, чем позволить ему властвовать – достаточно сказать «да, вот здесь и чуть выше». Генри хочет угодить. Он жаждет увидеть экстаз на моем лице, поразить меня. В такие минуты я благодарна, что мой первый, мой настоящий первый опыт случился с тем, кто относится к моему телу, как к чему-то удивительному, непознанному, требующему досконального изучения – но только с наставником. Он понимает, что это тело нельзя брать приступом.

Брюки спущены, и он лишь в тонких боксерах. Я чувствую каждый его изгиб, когда он задирает мою юбку и ощупывает меня бархатистыми подушечками пальцев. Теперь он знает, куда нажимать, как сильно дотрагиваться. Я тянусь к нему, и мои руки тоже блуждают по его рельефным мышцам и нежной коже выше талии. Волосы у него мягкие, и он утыкается носом мне в шею, как щенок.

Но скоро, я знаю, наступит один из тех моментов, когда мой мозг перейдет в режим овердрайва. Я стараюсь выбросить все мысли из головы и сосредоточиться на влюбленном парне передо мной. Вместо этого я начинаю думать о том, хорошо ли потерла скрабом интимные места, когда принимала вечером душ, не пахнет ли от меня плесенью, не утрачена ли плотность. Какое глупое, бессмысленное слово. Парни просто одержимы этим. «Как она, туго идет? Насколько? Держу пари, дырка у нее раздолбанная». Хуже раздолбанной дырки может быть только вонь.

Генри чувствует мою нерешительность и замедляет темп, передвигая руки выше.

– Ты в порядке? – Он отрывается от моей шеи и смотрит на меня с беспокойством.

– Да, – отвечаю я. – Давай продолжим.

– Ты уверена?

– Да. – Я накрываю его рот губами и прижимаюсь к нему всем телом, так что мы сливаемся в одно целое. Мне хочется, чтобы он прогнал все мои страхи и сомнения. – У тебя есть презерватив? – спрашиваю я, хотя и знаю ответ.

Генри тянется к тумбочке и достает из ящика пакетик фольги. Он разрывает упаковку, и звук режет мне слух. Я откидываюсь на подушки и наблюдаю за его движениями. Нависая надо мной, он смотрит на меня с нежностью и милой улыбкой. Волосы косо падают ему на лицо. Мое сердце переполняется чувством, и мне хочется тотчас отдаться ему. Мне повезло, что я с Генри. Это я знаю точно.

– Готова? – спрашивает он.

– Да, – без колебаний отвечаю я.

– Ты такая красивая. – Его слова тонут в моих волосах, и я зажмуриваюсь.

– Ты тоже. – Я зарываюсь лицом в его грудь и представляю себе кого-то с более темными волосами и чуть кривоватой улыбкой. Но он появляется фрагментами, чередой вспышек. А потом и вовсе исчезает, и перед глазами возникает еще один образ. Фотография Шайлы и Грэма в школьной форме, тесно прижавшихся друг к другу. Фотография, которую я порвала.

Пот Генри падает на меня тяжелыми каплями, и мне вдруг становится невмоготу. Но Генри пыхтит надо мной, издает возбужденные звуки. Он не позволит себе остановиться, пока не убедится, что мне хорошо, что я удовлетворена, поэтому мне приходится стонать и откликаться на его толчки. Я делаю все то, что обычно служит для нас сигналом наступления кульминации. Это проще, чем объяснять безумие в моем мозгу и откуда оно вообще взялось.

Через пару мгновений Генри наконец испускает медленный, долгий вздох, содрогаясь всем телом. Потом тяжело плюхается рядом со мной.

– Джилл, – шепчет он мне в ухо. Я выкатываюсь из-под него, и наши тела отлепляются друг от друга с влажным чмокающим звуком. К счастью, моя грудь прикрыта, и я натягиваю шелковистые простыни до самых бедер. Он оборачивает руку вокруг моей талии. – Это было потрясающе.

Еще в восьмом классе мы с Шайлой ради забавы искали, как звучит слово «оргазм» на разных языках. Оказывается, французы называют его la petite morte. Маленькая смерть. Мы долго хихикали, когда узнали об этом.

– О боже, – сказала Шайла. – Ты ведь понимаешь, что это значит, да?

– Что? – спросила я, хватаясь за надорванный смехом живот.

– Каждый раз, когда парень кончает, частица его умирает. Ну не извращение ли?

У меня перехватило дыхание.

– Нет, не может быть!

– Ты понимаешь, кто мы в таком случае? – Не дожидаясь моего ответа, она продолжила: – Сильные. Могущественные. Убийцы. – Она скосила глаза и высунула язык, и мы вместе упали на кровать, еще пуще расхохотавшись.

Теперь всякий раз, как это происходит с Генри, я думаю о Шайле. О маленькой смерти.

– Эй, вернись ко мне. – Он притягивает меня к себе, берет мое лицо в ладони, и я смотрю на него так, как не смотрела все эти недели. Его глаза широко распахнуты, ищут мой взгляд, а волосы, обычно идеально уложенные, слегка взъерошены и влажные у лба. Ресницы у него густые и длинные, как у мультяшного персонажа. Думаю, он мне полностью доверяет. В такие моменты он наиболее уязвим. Все, чего я хочу, – это сбежать.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да.

Этого ему вполне достаточно, потому что он крепко обнимает меня, и мой подбородок упирается в его плечо, вылепленное из мышц.

– Ты тоже кончила, правда ведь? – шепчет он мне в волосы.

– Мм-хм, – придумываю я на ходу, пытаясь представить себе свою маленькую смерть. – Конечно.

12

Если говорить о родителях учеников «Голд Кост», для них планирование поступления в колледж начинается с той самой минуты, как их чадо в темно-синем блейзере проходит через медные ворота школы. На спортивные тренировки дети надевают толстовки с эмблемами вожделенных университетов. Йель, Гарвард, Принстон. Пенсильванский, если хочешь жить весело или срубить денег. Уэслиан, если охота выпендриться. Стэнфорд, если ненавидишь своих родителей и мечтаешь сбежать.

И тот, кто к началу выпускного года еще не решил, куда подать заявление, автоматически попадает в разряд лузеров с туманным будущим. Приемным комиссиям плевать на то, как сильно ты хочешь попасть в колледж или как скоро с момента выхода из материнской утробы осознал, что это твоя судьба – стать бойцовым бульдогом, ревущим тигром или кем-то еще. Но, в нашем понимании, кто бы куда ни решил поступать, первыми принимают избранных, заслуживших такую привилегию. И если тебя зачисляют по каким-то иным соображениям, готовься к войне.

Еще девятиклассницей я наблюдала эту картину, когда Джейк Горовиц получил решение о досрочном зачислении в Принстон, а заявление Тины Фаулер отложили, даже несмотря на то, что ее родители были выпускниками этого университета, а сама она всегда ходила на тренировки по волейболу в жуткой неоново-оранжевой толстовке. Ярость Тины, устроившей Джейку разнос в пятницу за обедом, едва не привела к расколу среди Игроков. Все вздохнули с облегчением, когда она поступила весной.

Так что ничего удивительного в том, что мои друзья вступили в выпускной год с блестящими заявками и огромными надеждами. Даже Роберт, проваливая все оценочные тесты, хотя и получал много дополнительного времени, верил, что ему суждено вернуться на Манхэттен, чтобы изучать музыкальный менеджмент в Нью-Йоркском университете. Если верить слухам, его родители как бы ненароком пожертвовали университету миллион долларов.

Вот почему сегодняшний день, 1 декабря, когда мы должны получить ответы на свои заявления, поданные в первую волну, становится пыткой.

Я просыпаюсь в поту и приступе удушья, сжимая в кулаке хлопковые простыни. Я едва могу отдышаться. Но мой ночной кошмар крутился вовсе не вокруг Брауна, зачисления или отказа. Мне снилась Шайла с выпученными от страха глазами. Она открывала рот, звала на помощь. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь выбросить из головы ее образ. Просто еще один кошмар. Просто стресс. Вот и все. Я уверяю себя в этом снова и снова, но сердце по-прежнему бьется слишком быстро и не дает расслабиться.

Я откидываюсь назад, стукаясь головой о деревянную спинку кровати и растираю виски, призывая Шайлу исчезнуть. Дрожащими пальцами я нащупываю телефон на тумбочке, надеясь, что бесконечный скроллинг отвлечет меня. Но прежде чем я успеваю открыть Instagram или YouTube, на глаза попадается сообщение от Рейчел. Конечно, как же иначе!

«Ты сменила номер или что-то в этом роде? – пишет она. – Не бросай нас».

Я швыряю телефон на кровать с такой силой, что он отскакивает на пол. Страх исчез, и со мной остается лишь гнев. С какой стати Рейчел преследует меня? Почему не Никки или Квентина, или даже Генри? Почему она не может просто оставить меня в покое, особенно сегодня? И какого черта я вообще думаю о том, чтобы ей помогать?

Мама заглядывает в комнату.

– Ты в порядке, Джилл? – спрашивает она, и глубокая складка появляется между ее бровей. – Мне показалось, я что-то слышала.

– Да, в порядке, – отвечаю я, не глядя на нее.

– Сегодня большой день, милая. – Ее лицо смягчается теплой улыбкой. – Что бы ни случилось, все будет хорошо.

Я ворчу и, сбрасывая одеяло, проталкиваюсь мимо нее в ванную.

– Неважно.

Следующие несколько часов я изо всех сил стараюсь не думать ни о Шайле, ни о Рейчел или Грэме. Меня охватывает невыносимая агония ожидания нашей судьбы.

Каждый из нас испытывает это жутковатое чувство. Оно пронзает словно электрическим копьем, и даже за столиком Игроков в школьном кафетерии мы едва держим себя в руках.

Будь Шайла здесь, она бы не беспокоилась о поступлении в Гарвард. Она бы сидела рядом со мной, закатывая глаза при виде наших перекошенных лиц. Она бы взбодрила нас, заверила, что все мы будем в шоколаде. Я так ясно вижу ее – в школьной форме, Шайла жует песочное тесто, опирается ногой на мой стул, так что ее голая коленка торчит над столом. Это настоящая Шайла, а не жуткий призрак, который преследует меня во сне.

– Ну, что у нас новенького? – спрашивает Квентин.

Никки откликается смешком, но нервно потирает большим пальцем розовый кварц на шее. Она ждет вестей из Парсонса[51], хотя у нее бесспорные шансы на зачисление на программу дизайна и мерчандайзинга. В ее портфолио такие платья, за которые я готова умереть.

– Роберт, ты как? – спрашивает она.

Но он молчит, наверное, впервые в своей жизни, и делает жадный глоток газировки, яростно сминая пластиковую бутылку. Похоже, он все-таки не слишком уверен в себе.

– А где Марла? – спрашиваю я.

– Променяла обед на тренировку, – говорит Генри и ставит свой поднос рядом с моим. – Отвлекается.

– Да, это ад, – признаю я.

Все бормочут что-то в знак согласия и возвращаются к своим блюдам. За обедом мы по большей части помалкиваем, пока не раздается звонок.

Остаток дня проходит так же хреново. Мистер Бомонт, как нарочно, пытается сделать свою мучительно длинную лекцию об «Улиссе» еще более скучной, чем ей положено быть. Когда до конца урока остается всего пять минут, он смотрит на нас с жалостью.

– Как насчет того, чтобы просто расслабиться? – предлагает он. – Можете заглянуть в свои телефоны.

В считаные секунды все заходят на странички приемных комиссий и открывают электронную почту, хотя мы прекрасно знаем, что новостей ждать еще не один час.

Наконец, спустя целую вечность, я возвращаюсь домой, пролетаю мимо мамы, папы и Джареда, закрываюсь в своей комнате и запираю дверь. Я сажусь на кровать, прячу телефон под подушку и открываю федеральный портал приемных комиссий. Пора покончить с этим.

Я ввожу свою информацию и грызу кутикулу, пока загружается страница.

«Поздравляем!» – появляется надпись под дождем из разноцветного конфетти.

Сердце стучит ровнее. Слава богу. Это хорошее предзнаменование.

Я делаю глубокий вдох и открываю страницу Брауна. Пальцы тяжелеют, пока я набираю свой логин, и в горле пересыхает, когда в поле зрения появляется текст.

И вдруг… у меня вырывается вскрик.

Свершилось.

Я это сделала!

– Ты в списках? Тебя зачислили? – доносится из коридора папин вопль.

Я выдавливаю из себя ответ.

– Да.

Мама распахивает дверь и заключает меня в объятия.

– Милая! – кричит она. – Все было не зря.

Мои щеки мокрые от слез, плечи сотрясаются. Я позволяю маме обнимать меня как маленькую. Я утыкаюсь ей в шею, и она сжимает меня в тугой комочек. Все действительно не зря. Мое будущее определено. Я сделала это.

Джаред, задыхаясь, вбегает в комнату.

– Поступила?

Я киваю.

Его улыбка становится шире.

– Я знал, что так и будет. – Он заключает нас троих в медвежьи объятия и подталкивает меня плечом.

Мама наконец распутывает нашу кучу малу и берет меня за подбородок.

– Давайте отпразднуем, – говорит она, тоже вся в слезах. – Я приготовила макароны с сыром.

После ужина мама заглядывает в холодильник, роется там и достает светло-зеленую бутылку шампанского с обернутым фольгой горлышком.

– Ты этого заслуживаешь, малыш, – говорит папа. Он кладет большую крепкую руку мне на плечо, подмигивает и подносит салфетку к лицу. – Ты так много для этого работала. И после всего, что тебе пришлось пережить… – Он сжимает мою ладонь и делает знак маме. – Мы так гордимся тобой. Четыре бокала! И для Джареда тоже. Такое случается только раз в жизни.

Джаред усмехается. Возбуждение заразительно. Он даже вызывается убрать посуду со стола и, прежде чем мы расходимся, обнимает меня, утыкаясь носом мне в плечо.

– Ты еще не говорила Адаму?

– Как раз собиралась.

Джаред кивает.

– Он будет в восторге. – Он крепче сжимает объятия, и меня переполняет обожание к моему младшему братику. Что бы ни происходило с Игроками, с Грэмом, этот момент – наш.

Я бросаюсь вверх по лестнице и трясущимися руками вытаскиваю телефон из-под подушки. Набираю номер Адама и жду соединения. Я пытаюсь вспомнить все, что хочу сказать. Мне не терпится услышать все о дрянных импровизационных шоу, которые мы увидим вместе; о единственной закусочной в Провиденсе, где стоит покупать рогалики; о парке, которая мне понадобится, чтобы не замерзнуть в Новой Англии. Я хочу знать, в какой общаге мне предстоит жить. Нужна ли мне машина?

Он берет трубку после четвертого гудка, но я едва слышу его голос. Фоном звучит громкая музыка евродиско, заглушая мои мысли.

– Алло? – кричит он. – Джилл?

– Я поступила, – задыхаясь, выпаливаю я. – Меня приняли. – Даже произнесенные вслух, эти слова как будто фальшивы, я словно во сне.

– Что? – взвизгивает он. – Я тебя не слышу! Напиши мне!

Связь обрывается. Он, должно быть, на какой-то вечеринке, где я тоже буду в это время в следующем году.

Дрожащими пальцами я отстукиваю сообщение.

«Я ПОСТУПИЛА В БРАУН! УВИДИМСЯ В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ!!!!!!»

Он отвечает мгновенно. «ВАААУ!!!!!!!»

Я убираю телефон и глубоко дышу, медленно втягивая и выпуская воздух. Внезапно все вокруг кажется незнакомым, будто это вещи из чьего-то прошлого. Я так ясно вижу свое будущее, и мне хочется перемотать все вперед на несколько месяцев, забыть о Рейчел и Грэме, о том, чья же кровь запятнала его рубашку.

Но тут я слышу шепот, доносящийся из кладовки в коридоре, где мама хранит всякую дребедень вроде оберточной бумаги и запасных рулонов фольги.

Я медленно поворачиваю дверную ручку и слегка приоткрываю дверь комнаты, оставляя щелку, достаточную, чтобы разобрать слова.

– Мы что-нибудь придумаем, – тихо и немного нервно говорит мама.

– Я просто не могу свести концы с концами, – обреченно произносит отец, тоже слегка на взводе. – Мы не узнаем, получит ли она деньги до весны. В противном случае ей придется брать кредиты. Она будет обременена долгами на десятки лет вперед. Мы не можем этого допустить.

– Но мы же можем заплатить какую-то часть, – шепчет мама. – И она все еще претендует на полную стипендию. Когда это она нас подводила?

– Да, я знаю, знаю. Но… что, если она не получит стипендию? – Судя по голосу, отец чувствует себя виноватым даже в том, что допустил такую мысль.

– В конце концов, университет штата от нее никуда не уйдет, – говорит мама. – С ее-то баллами.

– Но Браун – это же ее мечта.

– Она получит место. Я знаю, что так и будет. – Мамин голос дрожит, и папа тяжело вздыхает.

– У нас все получится, – говорит он. – Мы всегда находим выход из положения.

Я слышу приглушенные звуки объятий и осторожно закрываю дверь. Мое сердце бешено колотится, и я сжимаю кулаки, борюсь со слезами и невыносимым чувством вины.

Тяжкий груз ложится мне на плечи. Я должна добиться своего. Мне необходимо получить стипендию. Я просто обязана это сделать.

13

– Добро пожаловать на дорожное ралли, сучьи дети! – Стоя на капоте своего «БМВ», Никки встряхивает бутылки игристого вина, зажатые в каждой руке. Как настоящий профи, она лихо выбивает пробки и окатывает шипучкой новоиспеченных Игроков, которые толпятся у ее ног. Уже неделя, как объявлены результаты досрочного зачисления, и все без исключения старшие Игроки попали в элитные колледжи по своему выбору. Даже Роберт, чей отец, похоже, не зря расщедрился на благотворительный взнос. Роберт взорвал наш групповой чат бесконечным потоком восторженной брани, после чего рванул вместе с Никки на «Убере» в город, где они отправились в какой-то безумно дорогой стейк-хаус под Вильямсбургским мостом. После семейного ужина я сидела в горячем джакузи у Генри вместе с ним, Квентином и Марлой, пока кожа у нас не сморщилась, как чернослив. В ту ночь звезды светили особенно ярко, и я отчаянно пыталась выбросить из головы разговор родителей. Но ничего не получалось. Я не могла – и до сих пор не могу – забыть звучавшее в их голосах отчаяние, их настойчивую потребность в том, чтобы я билась за успех.

Теперь мы толпимся на извилистой подъездной дорожке у дома Никки, готовые к финальному событию семестра: ночной «охоте на мусор»[52], которую называем дорожным ралли. Надеюсь, меня это отвлечет.

Младшие Игроки перешептываются между собой, обмениваются догадками и предположениями о том, что будет дальше. Джаред держится в центре своей маленькой группы как ключевой игрок команды, которую мы собирали по кирпичику, как «Лего». После нескольких месяцев проверок и испытаний им, возможно, кажется, будто они знают, что их ждет, но нынешняя ночь – это следующий уровень. Дорожное ралли всегда полно неожиданностей.

Когда Джаред попытался выведать у меня подробности, после того как на неделе Никки пустила слух о предстоящем событии, я с трудом выдавила из себя улыбку.

– Это весело, – только и сказала я. – Просто плыви по течению.

– Хуже, чем шоу? – ухмыльнулся он. Я вгляделась в его лицо, хотела понять, какие чувства вызвала у него та ночь. Прячет ли он глубоко внутри стыд или же отмахнулся от всей этой истории, как от назойливой мухи. Спросить напрямую я не решалась.

– Все в рамках, – сказала я вместо этого. Но ежегодная «охота на мусор» всегда вызывает у меня беспокойство. В прошлом эта ночь была зверем, который пережевывал жертву и выплевывал к ногам того, кто главный. Страшнее было только посвящение.

Когда нас, девятиклашек, пригласили в дом Адама, я все пыталась сообразить, как бы мне попасть в его команду. Но мне не стоило волноваться. Как только я вышла на задний двор, Адам схватил меня за локоть и прошептал на ухо: «Ты со мной». Я проскочила следом за ним к его машине, где нас уже ждали Шайла и Джейк Горовиц. Так выглядела наша четверка.

– Готовы, ребята? – Джейк постучал по приборной доске. – Давайте сделаем это!

– Ты в порядке? – шепнула я, наклонившись к Шайле. Она смотрела в окно, наблюдая за тем, как Грэм садится в машину Тины Фаулер.

– Да. Я только не понимаю, почему нужно разделять пары.

– Таковы правила, – объяснил Адам, поворачиваясь к нам с переднего сиденья. – Мы с Рейчел тоже не вместе. Не переживай. – Он похлопал ее по коленке. – Будет весело.

Я бодро кивнула и подтолкнула Шайлу плечом. Втайне я была в восторге от того, что мы с ней в одной команде. Впервые за многие недели мы могли пообщаться без Грэма.

– Держите. Это поможет. – Джейк нагнулся и вытащил откуда-то огромную бутыль из-под воды, наполненную оранжевой жидкостью. – Выпейте.

Шайла выхватила у него бутылку и охотно отхлебнула, прежде чем передать ее мне.

– Первая остановка, – сказал Адам, быстро сворачивая к супермаркету ShopRite. Я почувствовала, что выпивка придает легкости моим ногам. – Берите сумку, – сказал он, показывая на багажник. – Вы ведь в купальниках, да, девчонки? – Мы кивнули. Кто-кто, а мы всегда следовали инструкциям. – Хорошо, тогда за дело.

Мы распахнули дверцы машины и побежали к магазину, чуть отставая от парней.

– Секция замороженных продуктов! – крикнул Адам.

– Быстро! – скомандовал Джейк. – Раздевайтесь! – Он схватил два шезлонга, поставил их рядышком и протянул нам одинаковые розовые солнцезащитные очки и чашки для напитков.

Я стянула с себя футболку и шорты, не заморачиваясь сомнениями и смущением.

– Ну же, Шайла! – поторопила я.

Она плюхнулась в шезлонг рядом со мной, и мы приняли самые выигрышные позы моделей на пляже, в то время как Джейк щелкал камерой. «Скорей бы вставить это в рамку, – подумала я. – Иконы стиля».

– Вы такие секси, девчонки, – сказал Джейк. Я хихикнула и прищурилась под ярким светом флуоресцентных ламп. Кожа Шайлы выглядела прозрачной. Я расслышала, как она подавила икоту.

– Давайте уж, пока мы здесь, выполним еще один пункт из списка, – предложил Джейк. – Короче, вам нужно поцеловаться.

Я оцепенела и попыталась поймать взгляд Шайлы. Но она не смотрела в мою сторону. Прикусив губу, она ждала, когда я сделаю первый шаг.

Я посмотрела на Адама, глазами умоляя о помощи. Что мне делать?

– Было бы круто, – сказал он, сверкнув ямочкой на щеке. Он стоял перед нами, сложив руки на груди, и подбадривал взглядом.

Я глубоко вздохнула и попыталась не обращать внимания на бешеный стук в груди. Мне казалось, кожа вот-вот лопнет. Я повернулась к Шайле и закрыла глаза, надеясь, что она тоже приблизится ко мне. Я приоткрыла рот и подумала об Адаме, вспоминая ощущение от прикосновения его пальцев, когда мы лежали в гамаке несколько месяцев назад. Щелкнула вспышка фотокамеры, и теплый рот Шайлы прижался к моим губам. Ее язык, влажный и нетвердый, скользнул по моим зубам. Меня всю затрясло. Шайла, должно быть, почувствовала это, потому что накрыла мою щеку ладонью, придерживая лицо ровно на секунду.

В следующий миг мы оторвались друг от друга, и темные, полные ярости глаза Шайлы встретились с моими глазами. Она опустила руку и обхватила пальцами мое запястье.

– Никогда не показывай им, что тебе больно, – прошептала она. Прежде чем я успела ответить или хотя бы кивнуть, она уже стояла, натягивая джинсы.

«Это всего лишь поцелуй», – сказала я себе. Но, уже сидя в машине, мне пришлось поджать под себя руки, чтобы унять дрожь.

Я думаю, те два пункта все еще в списке, но этим вечером, когда Квентин раздает новичкам планшетки с контрольными заданиями, не могу разглядеть их в темноте.

– Вы должны снова встретиться здесь в полночь. Если опоздаете… – Никки замолкает. Дьявольская улыбка расплывается на ее лице, и она разбивает друг о друга бутылки, что держит в руках. – Дисквалификация!

Насколько я знаю, еще никого никогда не дисквалифицировали, но до нас доходили слухи о том, как в начале 2000-х годов одна машина не вернулась в срок. Весь экипаж, даже выпускники, лишились статуса Игроков и доступа к файлам. До конца года их не приглашали ни на одно светское мероприятие. Легенда гласит, что документы об их зачислении в колледжи тоже были отозваны.

– Тогда вы представите свои контрольные листы и сувениры судьям: Джилл, Квентину, Генри и вашей покорной слуге. Каждый из вас заплатил сегодня по десять долларов как входной сбор, и победителям достанется весь банк! – Все вокруг кричат и улюлюкают. – И еще кое-что сверху, – с улыбкой добавляет Никки.

Генри появляется рядом со мной и, хватая меня за запястье, тянет мою руку вверх.

– Сделайте так, чтобы мы вами гордились! – выкрикивает он. Я поднимаю голову к небу и украдкой поглядываю на Малую Медведицу. Потом на звезды, обозначающие головы братьев. Близнецы. Я представляю себе крошечные танцующие фигурки из палочек, и на душе становится спокойнее.

Никки закатывает глаза и топает ботинком по капоту.

– Ладно, Игроки! У вас пять минут, чтобы найти свои команды. – Она достает из кармана свисток и подносит его к губам. – Приготовиться! Начали! Вперед!

– Джилл! Генри! Идите сюда! – кричит Квентин с той стороны дорожки. Он держит в руках последний планшет, и я наконец могу взглянуть на список.

ВАША МИССИЯ, ЕСЛИ ВЫ РЕШИТЕ ПРИНЯТЬ ЕЕ УСЛОВИЯ, СОСТОИТ В ТОМ, ЧТОБЫ ВЫПОЛНИТЬ КАК МОЖНО БОЛЬШЕ ЗАДАЧ ДО ИСТЕЧЕНИЯ НАЗНАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ. ЕСЛИ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ ВНЕ ПОЛЯ ЗРЕНИЯ СУДЕЙ, ВЫ ДОЛЖНЫ ЗАДОКУМЕНТИРОВАТЬ ПРОЦЕСС ПУТЕМ ФОТОСЪЕМКИ. СУДЬИ ПРОВЕДУТ ПОДСЧЕТ ОЧКОВ В ПОЛНОЧЬ.

• Принести номерной знак с цифрами «69», следующими друг за другом.

• Прыгнуть в океан прямо в одежде.

• Прыгнуть в океан без одежды.

• Принести… ЧТО УГОДНО… с проколотой дыркой.

• Сделать наряд из мусора и носить его до конца ночи.

• Проехаться по футбольному полю «Голд Кост», выписывая круги.

• Надеть толстовку «Голд Кост» на статую Тедди Рузвельта во дворе Картрайтской школы.

• Поцеловаться с кем-то из другого класса.

• Разбить тарелку в общественном месте с криком: «Опа!»

• Выкурить «Джул» с мистером Бомонтом.

• Заказать еду в автокафе Dairy Barn… нагишом.

• Водрузить лифчик на флагшток «Голд Кост».

• Поцеловаться с кем-то того же пола.

• Полежать в шезлонге в купальнике и с тропическим напитком в супермаркете ShopRite.

• Съесть 4 пиццы, 15 чесночных пампушек и 2 галлона[53] мороженого от «Луиджи» за 15 минут. НЕ БЛЕВАТЬ!

– Джилл, ты готова? – Генри придерживает для меня дверь «Брюса», и я проскальзываю на заднее сиденье, задевая коленки Никки.

Он трогается с места, и мы направляемся к нашей первой цели, закусочной «У Дианы». Звенит крошечный колокольчик над входной дверью, и Диана оборачивается к нам, но в ее взгляде нет того радушия, что я привыкла видеть, приходя сюда с Адамом или Джаредом. Она смотрит на нас скептически.

– Ба, какие люююди, – произносит она на своем диалекте и, подходя к кабинке у окна, бросает на стол несколько меню.

– Привет, слаадкая, – говорит Квентин. – Ну разве ты не восхитииительна? – Он раскланивается, как перед королевской особой. По меньшей мере, королевой Золотого берега. Диана закатывает глаза.

– Что вам приготовить? Я так понимаю, сегодня у вас ночное ралли? – спрашивает она.

Я резко вскидываю голову.

– Откуда ты знаешь?

– О, дорогая, от нас ничего не скроешь. Мы все знаем, когда у вас эти маленькие пати. – Ее акцент звучит сильнее, чем обычно, и, похоже, она что-то плеснула в свой вечерний кофе. – Так что будете заказывать?

– Палочки из моцареллы и жареную картошку, – говорит Генри. – Пожалуйста. – Он сверкает зубастой улыбкой.

– Принято, – говорит Диана. – Только скажите своим дружкам, чтобы никаких игр здесь не устраивали! В прошлом году тот мальчишка Гарднер пытался украсть все наши бутылки с кетчупом. Это никуда не годится. – Она грозит пальцем с ярко-красным маникюром, в цвет волос.

Никки подается вперед и шепчет:

– Нам надо быть осмотрительнее.

– Все обо всем знают. Если бы кто-то хотел прикрыть нашу лавочку, они бы это сделали, – говорит Генри, широко раскидывая руки на всю спинку дивана. Я ощущаю его пальцы на своем плече.

Он прав. Весь Золотой берег об этом знает. Все так или иначе в этом замешаны, просто не обращают внимания. Дети есть дети. Надо же им как-то выпустить пар. Родительская тактика невмешательства в нашу социальную жизнь заработала в полную силу, когда в десятом классе мы демонстрировали хорошую успеваемость, что стало чудом после случившейся трагедии.

Ближе к полуночи я уже готова к тому, что вся эта круговерть скоро закончится. Голова раскалывается от передоза алкогольными желе, которыми мы заправлялись в Бухте мидий, пока смотрели, как Джордана Вашингтон прокалывает иглой мягкую, мясистую мочку уха Ракель Гарзы. Ракель грызла апельсин и морщилась, в то время как остальные члены ее команды визжали от восторга, вычеркивая еще один пункт из списка заданий.

Никки, полностью поглощенная своей ролью тамады, то и дело заглядывает в телефон, ожидая новостей от Марлы и Роберта, которые вызвались возглавить две команды.

– Ни хрена не отвечают, – говорит она, когда мы несемся обратно к ее дому. – Знают же, что должны связываться со мной каждые полчаса. Бред. – Никки тянется за бутылкой водки, что стоит у нее в ногах на полу машины.

– Успокойся, Никки, – мягко говорю я, потирая виски, чтобы унять сахарную головную боль.

– Меньше всего я хочу это слышать от тебя. – Каждое ее слово бьет словно хлыст.

Генри и Квентин переглядываются впереди, но молчат. Я сдерживаю слезы и сжимаю кулаки, пытаясь напомнить себе, что она просто переживает. Ей всего лишь хочется, чтобы эта ночь прошла весело.

Но, когда все возвращаются к ее дому и назначенные водители передают Квентину контрольные листы, я чувствую облегчение от того, что дорожное ралли почти закончилось. Команды стоят, сбившись кучками. Легко заметить новые дружеские отношения, ниточки связей, протянутые между младшими и старшими Игроками. Эти истории станут спустя месяцы междусобойными шутками, а через несколько коротких лет – легендами.

– Привет, – запыхаясь, говорит Джаред, толкая меня плечом. Я вглядываюсь в его лицо, нависающее надо мной, и вижу широко распахнутые глаза и раскрасневшиеся щеки. – Чума, да? – ухмыляется он, вскидывая брови.

Он выглядит странно, чудаковато.

– Ты в порядке? – шепчу я, окатывая его ледяным дыханием. Но он уже возвращается к своей команде, подпрыгивая, как необузданный дикий жеребец.

– Судьям, собраться! – зовет Никки. Я закатываю глаза и тащусь туда, где она стоит с Квентином и Генри.

Генри сначала просматривает фотографии на телефоне Марлы, отмечая снимки голых задниц и пивных банок, кого-то из ребят, облитого горчицей, пока не останавливается на одном снимке. У Генри отвисает челюсть, и он толкает меня локтем.

– Э-э, Джилл…

– Что? – В голове стучит сильнее, чем раньше, и боль ощущается даже над глазами. Генри протягивает мне телефон Марлы. На экране расплывчатое пятно обнаженной плоти и волосы цвета платины. Парень и девушка, разделенные лишь клочками одежды. Снимок сделан на песке, поэтому трудно различить, где начинается пляж и заканчиваются тела. Эти двое намертво приклеены друг к другу поцелуем и страстью, но оба безошибочно узнаваемы. Джаред и Марла.

Жар поднимается в груди. Руки начинают дрожать, и я закрываю глаза, но вижу лишь голые тела, перекатывающиеся по песку.

Я листаю дальше, и на одной из фотографий появляется крошечная девятиклассница Сьерра Маккинли в бикини, с широко распахнутыми от страха глазами. Она стоит одна перед магазином ShopRite. Я снова провожу пальцем по экрану и нахожу фотографию, на которой другая девушка – не могу разобрать, кто – склоняется над Сьеррой и их открытые рты встречаются в неряшливом поцелуе. Девушка – кажется, десятиклассница, – выглядит пьяной, ее волосы растрепаны, трусики бикини чуть ли не спущены. Но я не могу оторваться от лица Сьерры. Ее глаза открыты, страх очевиден. Она явно не хотела этого – во всяком случае, вот так, у всех на виду, ради чьей-то забавы. Ее взгляд устремлен на кого-то из стоящих в стороне, от кого она надеется получить поддержку. Я увеличиваю изображение в углу экрана, пытаясь разглядеть, к кому она обращается за помощью. Лицо Джареда ни с кем не спутаешь. Я ожидаю увидеть его смущение или, по крайней мере, попытки отвести глаза, чтобы остановить унижение Сьерры.

Но вместо этого он смеется, даже кудахчет, вскидывая вверх пятерню, чтобы обменяться с кем-то приветственными хлопками. Он совсем не похож на моего милого, доброго братика. Он выглядит чужим. Он похож на Игрока. Я оглядываю круг в поисках Джареда. Но его нигде не видно. Тогда я нахожу более легкую мишень.

– Какого черта? – почти кричу я, бросаясь на Марлу. Все вокруг нас замирают.

– В чем дело, Джилл? – спрашивает она, складывая руки на груди.

– В чем дело? – усмехаюсь я. – Ты лизалась с моим братом! Как ты могла так поступить!

Она смеется.

– Ты серьезно, Джилл? Это же дорожное ралли. Все, что здесь происходит, ничего не значит.

– Марла, он мой брат. – Я выплевываю это слово, как яд. У меня такое чувство, что голова вот-вот отвалится. Возле нас образовался круг. У нас появились зрители.

– Что за проблема? – выкрикивает Никки. Она занимает сторону Марлы, так что обе стоят передо мной как стена. – Это просто шутка. Не то чтобы Марла его заставляла. Правда, Джаред?

Игроки оборачиваются и смотрят на моего братца. А вот и он, стоит в заднем ряду, прислонившись к боковой двери дома Никки. И впервые я вижу, что он становится похож на остальных. Высокий, широкоплечий, раскрасневшийся от осознания того, чего ему так не хватало, он, как и все мы, жаждет выплеснуть эту сдерживаемую, яростную энергию. Но почему все должно быть именно так?

Джаред ухмыляется. Мне интересно, не в эту ли минуту он решает для себя, что, возможно, его старшая сестра Джилл Ньюман не такой уж и авторитет. Что ему не нужно пыжиться, догоняя меня, или играть по моим правилам. Он может вести собственную игру, не беспокоясь о последствиях.

– Да, – говорит он. – Просто развлеклись.

– Вот видишь? – обращается ко мне Никки. – Перестань драматизировать. – Клянусь, я чувствую, как разрывается мое сердце. В груди пульсирует, горло сжимается. И вдруг мне становится все равно. Плевать на Игроков, на Никки и Марлу, на все, что с ними связано. Ничего из этого не имеет смысла. Не имеет никакого отношения к реальности. Теперь я так ясно вижу это.

– Господи, Никки, – говорю я. – Посмотри на себя. Распоряжаешься всем так, будто управляешь Игроками, управляешь всей школой. Сама знаешь, тебя избрали президентом класса только потому, что Шайла умерла, и ты заняла ее место. Если бы она была жива, если бы мы ее уберегли, ее бы избрали президентом в десятом классе. И в одиннадцатом. И в выпускном! Она бы стала тамадой. А ты осталась бы просто рядовым Игроком.

Кто-то ахает, и воздух вокруг нас становится неподвижным и напряженным. Глаза Никки, влажные и черные, полны гнева и ярости. Она сжимает кулаки, но не произносит ни слова. Она знает, что это правда. Я задела за живое и не могу отступать.

Я знаю, что должна делать.

Мне удается взять себя в руки.

– Знаете что? – медленно выговариваю я, оглядывая круг, встречаясь глазами с теми, кого обливала кетчупом, заставляла выступать с мерзкими пародиями, уговаривала выполнять грязную работу, списывать на экзаменах. Глубоко во мне что-то взрывается, разлетаясь на миллионы осколков. – Все, чем мы занимаемся, – чушь собачья.

Я выдерживаю паузу и закрываю глаза, вдыхая холодный ночной воздух.

– Все мы лишь следуем правилам и даже не знаем, откуда они взялись. Мы просто пытаемся почувствовать себя живыми, убежать от действительности. Но это не имеет никакого значения. Все выдумано. Все – ложь. – Я замолкаю, чувствуя, что слезы и сопли стекают по носу. – Мы говорили, что в этом году все будет по-другому. – Горькая усмешка срывается с моих губ. – Но Шайла все так же мертва. Грэм где-то далеко, клянется в своей невиновности, а мы просто… – По кругу пробегают изумленные возгласы, и я вовремя спохватываюсь. Никто не знает про кровь на рубашке, не задумывается о том, что убийцей мог быть кто-то другой.

Даже кто-то из присутствующих здесь.

Я поднимаю голову к небу. Затянутое облаками, оно выглядит зловеще и рождает дурное предчувствие. Не видно ни звездочки. В воцарившейся тишине слышно только, как волны яростно обрушиваются на песчаный берег позади дома Никки. Океан бьется, как сердце. Впервые за долгое время я полностью уверена в тех словах, что готова произнести.

– Я выхожу из игры.

Слова звучат тихо, но эхом отдаются в ночи. Глаза Никки становятся узкими щелочками, и она пятится назад. У Марлы от потрясения отвисает челюсть. Только Квентин решается заговорить, но отделывается лишь невнятным бормотанием:

– Ничего себе!

Я избегаю встречаться взглядом с Генри, чью реакцию пока не могу прочувствовать. Выжидая мгновение, я поворачиваюсь и медленно иду по дорожке к шоссе, прочь от всего этого.

Для меня игра окончена.

14

Просыпаясь утром в понедельник, я как будто выхожу из тумана. За короткий миг я успеваю вспомнить, что натворила, какую черту провела и с кем мне придется столкнуться всего через несколько часов. После дорожного ралли со мной никто не разговаривает. Ни Джаред, со вчерашнего дня запершийся в своей комнате, притворяясь больным. Ни Никки, чье отсутствие я уже ощущаю всем нутром. Ни даже милый Генри, который, как я думала, единственный из всех мог бы поддержать меня и предложить разговор по душам.

Чудовищность принятого мною решения отодвинула в сторону все мои переживания насчет оплаты Брауна, мысли о Грэме, Рейчел или Шайле. Я стараюсь восстановить дыхание, но воздуха не хватает. Еще никто и никогда не бросал Игроков. Не доводил до этого. Но я не чувствую себя первопроходцем. Я чувствую себя потерянной и брошенной, хотя и ушла сама. Меня одолевают сомнения – может, я отреагировала слишком остро или на меня так подействовали алкогольные желе в сочетании с холодом. И не превратила ли я то, что меня совершенно не касается… в дело сугубо личное?

Но, когда я вспоминаю фотографии, где плоть моего младшего брата сливается с чужой плотью, где после этого он же смеется над Сьеррой, жало предательства пронзает мой мозг. Марла убила бы, если бы мы когда-нибудь покусились на кого-то из ее братьев. Братья и сестры – это табу. На все времена. Мне горько сознавать, что Джаред становится кем-то другим. Он пугает меня, напоминая о той ужасной ночи и о том, как парни господствовали над всеми остальными. Я начинаю узнавать в нем тех, кого ненавижу.

Поэтому, вместо того чтобы посыпать голову пеплом, я дрожащими руками тянусь к телефону. И открываю сообщения Рейчел, прежде чем успеваю убедить себя не делать этого. Я просматриваю наш последний диалог и вызываю в памяти запах ее квартиры, ее новой жизни. Мне видится в этом какой-то просвет. «Ответить – не значит простить», – проносится в голове.

Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание, мысленно взывая к Шайле. Мне нужно знать, одобряет ли она мой поступок, уступила бы, как и я, любопытству, желанию восстановить справедливость. Воздух со свистом вырывается изо рта, и я пытаюсь расслышать ее голос внутри себя. Что бы сделала Шайла?

Разбираться нет времени. Мама стучит кулаком в мою дверь.

– Генри уже здесь! Ты же опоздаешь!

Я выдыхаю, и на душе становится легче. Хоть кто-то все еще на моей стороне. Генри просто нужно было немного остыть. Но он вернулся. У нас все хорошо. Я напяливаю школьную форму, хотя и чувствую себя в ней как в смирительной рубашке, и выбегаю во двор, где на подъездной дорожке пыхтит на холостом ходу «Брюс». Обычный понедельник. «Я все та же Джилл Ньюман», – говорю я себе. Никто не может отнять это у меня.

Я кидаю рюкзак на заднее сиденье «Брюса» и забираюсь внутрь.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

– В какой-то момент я подумала, что ты больше не будешь со мной разговаривать. – Слезы щиплют глаза. Я и не догадывалась о том, что так нуждаюсь в нем. Но теперь знаю точно. Он очень нужен мне.

– Я думал об этом, – говорит он. В его круглом лице и опущенных уголках рта читается всепрощающая доброта. – Но все в порядке. Все тебя простят. Каждый может ляпнуть что-то сгоряча. Ничего, все пройдет и забудется.

Генри выезжает с подъездной дорожки, но воздух в салоне вдруг становится спертым, и у меня сводит живот. Во рту пересыхает, когда я решаюсь заговорить.

– Я не жалею об этом.

Генри хмурит брови, но не отрывает взгляда от дороги. Его светлые волосы все еще темные у корней, влажные после душа.

– Конечно, жалеешь, детка. Ты не можешь бросить Игроков. – Он хватает меня за руку, накрывая ладонью мои безвольные пальцы. Кожа у него восковая на ощупь.

Я отрицательно качаю головой.

– Я не жалею об этом. Если Игроки способны на такое, я пас. Не могу смотреть, как это происходит с Джаредом. Я не могу доверять…

Генри возвращает руку на руль и снова держит его в положении «10 и 2».

– Это из-за того, что ты сказала о Грэме той ночью? Ты действительно думаешь, что он говорит правду? Не смеши.

Мне так хочется рассказать ему все, что я узнала от Рейчел о крови на рубашке. Но я вспоминаю, как он отреагировал на мой вопрос во время вступительной ночи, как отшатнулся от статьи в «Газетт». Он не поймет. Он хочет забыть обо всем, оставить в прошлом, как и другие.

– Нет, – шепчу я. – Это из-за всего остального.

Генри вздыхает и поворачивает налево.

– Ты успокоишься и образумишься.

– Ты не слушаешь меня. – Мой голос дрожит, но я должна произнести эти слова. Я знаю, что мне нужно делать дальше, и готова разорвать еще одну нить. – Мы должны расстаться.

– Что? – Какой-то седан резко останавливается перед нами, и Генри вдавливает в пол педаль тормоза. Мы всего в квартале от школы, но я не знаю, продержусь ли рядом с ним еще хоть какое-то время. Хватит ли сил смотреть, как он рассыпается на глазах, и сумею ли я справиться с его яростью. Мне бы со своими чувствами разобраться. – Ты же не всерьез, Джилл.

Я с трудом сглатываю.

– Всерьез. Я больше не хочу быть Игроком. И ты думаешь, что можешь изменить мое решение. Если это так, выходит, ты меня совсем не знаешь. Тогда лучше покончить с этим прямо сейчас.

Генри быстро сворачивает на стоянку для выпускников и одним стремительным движением паркует «Брюса». Он смотрит прямо перед собой, выражение его лица совершенно непроницаемо.

– Генри?

Он оборачивается, глядя на меня своими роскошными глазами, теперь влажными от слез. У него подрагивает верхняя губа. Я уже ненавижу себя за то, что причинила ему такую боль. Но тут его будущее снова вспыхивает передо мной. Работа финансиста, которая ему не в радость. Гардеробная, полная дизайнерских костюмов. Поместье на Восточном побережье. У нас бы никогда ничего не получилось. Если не мой уход из Игроков, то что-то другое развело бы нас в разные стороны.

Я моргаю, а когда открываю глаза, Генри уже сидит, навалившись на руль, и его плечи сотрясаются.

– Джилл, пожалуйста, – произносит он почти шепотом.

Что-то сжимается у меня в груди, но я откидываюсь назад, отстраняясь от него. Почему я не хочу спасать эти отношения? Было бы намного проще пойти по такому пути. Все стало бы проще.

– Прости.

Из горла Генри вырывается булькающий звук, и слышно его затрудненное дыхание.

– Но я люблю тебя. – Он впервые произносит это. Слова, что я мечтала услышать. Слова, обращенные ко мне. Но мои руки липкие, и я борюсь с желанием выскочить из машины. Я ничего не чувствую. И до меня вдруг доходит, что я никогда не хотела услышать эти слова от Генри. Я ждала их от кого-то другого.

– Мне надо идти, – говорю я.

– Подожди. – Генри отрывается от руля и поворачивается ко мне. Глаза у него красные, щеки опухшие.

Но я не могу ждать. Слишком тяжело видеть его таким. Слишком неловко. Слишком гротескно. Я качаю головой и выталкиваю себя из машины, оставляя Генри одного в «Брюсе». Я хлопаю дверцей и ухожу, не оглядываясь. Парковка гудит от болтовни и приглушенной брани. Я заставляю себя делать глубокие вдохи и выдохи, чтобы проглотить крики, которые так и просятся наружу. Я слышу в голове голос Шайлы и те слова, что она повторяла в самые трудные минуты. «Не позволяй им видеть, как тебе больно».

Звенит звонок, и я знаю, что сегодня мне нигде не будет покоя. Не сбавляя шага, глядя под ноги, пылая огнем, я прохожу через парадную дверь и устремляюсь прямиком к кабинету физики, не задерживаясь в раздевалке.

Когда я захожу в класс, мое обычное место рядом с Никки уже занято. Амос Риттер, прыщавый одиннадцатиклассник из бейсбольной команды, устраивается поудобнее на крутящемся лабораторном стуле, вытаскивая из рюкзака две папки и графический калькулятор. Он не Игрок, но достаточно популярен, чтобы его приглашали на вечеринки и одобрительно хлопали по спине, когда он быстрее всех выпивает пиво. Он вроде шута на любой тусовке. Никки знает его только потому, что целовалась с ним после Весеннего бала в прошлом году.

Я пытаюсь встретиться с ней глазами, но темные волосы закрывают ее лицо от моего взгляда. Издалека ее кожа выглядит безупречно. Интересно, тот угорь, из-за которого она так переживала на прошлой неделе, все еще на месте? Я занимаю единственную свободную парту – должно быть, обычно здесь сидит Амос, – открываю тетрадь и стараюсь сосредоточиться, записывая все, что говорит доктор Джарвис, хотя мое усердие совершенно бессмысленно.

На протяжении пятидесяти двух мучительных минут я перебираю в голове все, что думает обо мне Никки – все эти ужасные, жестокие обвинения, в которые она сама верит, – что я лузер, предатель и что со мной нельзя дружить.

Я воображаю, как она кричит на меня, произносит вслух худшее из того, что я о себе думаю, и карандаш так впивается мне в ладонь, что едва не протыкает ее насквозь. То, что Никки не желает даже взглянуть на меня, ранит сильнее, чем если бы она встала и сказала: «Я ненавижу тебя».

Я уже потеряла лучшую подругу. И не смогу пережить еще одну потерю.

Когда раздается звонок, мне хочется подбежать к ее парте, притвориться, будто все в порядке. Мне не терпится описать выражение лица Генри в тот момент, когда я разбила ему сердце, и спросить, почему, черт возьми, я не чувствую ни капли угрызений совести? Мне нужна моя лучшая подруга. Но вместо этого я неторопливо собираю рюкзак, с ужасом представляя себе нашу встречу здесь, в лаборатории. Когда я поднимаю глаза, ее уже след простыл.

Я не могу заставить себя зайти в кафетерий на обед, чтобы увидеть свое пустующее место за столиком Игроков, где теперь сидят впятером. Мне ничего не остается, кроме как найти закуток в глубине библиотеки. Здесь меня никто не видит, и я кладу голову на деревянный стол, закрываю глаза и проливаю тихие слезы. Время идет, но мучительно сидеть без цели. Я достаю из кармана телефон и нажимаю на иконку зашифрованного приложения – того самого, с ключами по всем предметам. В нем мое спасение на тесте по английскому, который устраивает сегодня после обеда мистер Бомонт.

– Это будет что-то вроде викторины «верю – не верю», – сказал он на прошлой неделе. – Позволит вам подготовиться к экзамену.

Экран загружается, и по мышечной памяти я набираю пароль. Колесико долго крутится, и наконец появляется сообщение, которого я раньше в глаза не видела.

«Пароль неверный. Повторите попытку». Всплывающий под курсором грустный смайлик таращится на меня.

Ну как тут не рассмеяться? Конечно. Этого следовало ожидать. Я не заслуживаю колоссальной дерьмовой базы данных. Никто из нас не заслуживает. Столько времени, усилий и достоинства принесено в жертву, чтобы получить доступ к этому архиву… и все впустую.

И до меня вдруг доходит, кто сделал этот выбор. Единственный человек, кто мог изменить пароль. Никки.

У меня трясутся руки, перед глазами все расплывается. Я пытаюсь представить себе, как она лежит на своей кровати под балдахином, с ноутбуком на груди, принимает решение, загружает страницу, нажимает «Подтвердить». Улыбается, радуясь моей грядущей неудаче. Когда она успела превратиться в чудовище?

Впервые после дорожного ралли я задаюсь вопросом: «Стоило ли оно того?»

Я пытаюсь остановить себя. Всеми силами. Но мои пальцы уже порхают по клавиатуре телефона, и мне не угнаться за ними.

«Мы с Генри расстались». Я нажимаю «отправить», не оставляя себе времени передумать.

«Хреново, – тотчас отвечает Адам. Я дышу ровнее. – Ты в порядке?»

«Буду. Это мой выбор».

«В любом случае, мне никогда не нравился этот детсадовец».

Я смеюсь в рукав, отворачиваясь от укоряющего взгляда миссис Деклер. И набираю слова, которые страшнее произнести вслух. «Я бросила и Игроков тоже».

«Вдвойне хреново».

Я хочу попросить прощения, сказать, что он не ошибся, когда выбрал меня три года назад. Заверить, что я по-прежнему на его стороне. Но приходит еще одно сообщение, и мои внутренности превращаются в сладкое липкое месиво.

«Ты все равно моя любимица. Это никогда не изменится».

* * *

Я безнадежно проваливаю тест по английскому. Проваливаю так, как никогда в жизни, получая позорные 65 баллов – таких отметок, выведенных красными чернилами, я даже ни разу не видела. Мистер Бомонт бросает мне на парту проверенную контрольную работу с запиской, тоже красными чернилами. «ЗАЙДИ КО МНЕ». Я комкаю листок бумаги вместе с гордостью и запихиваю на самое дно рюкзака.

Когда урок заканчивается, я пытаюсь незаметно проскользнуть за спинами остальных и убежать. Но мне приходится немного подождать, пока Никки выйдет первой. Пока я неловко топчусь возле двери, мистер Бомонт успевает воспользоваться моей уязвимостью.

– Джилл, задержись. – Он встает из-за стола, складывая руки на груди, как разочарованный старший брат, и подходит ко мне, закрывая дверь. – Садись.

– Я опоздаю на следующий урок, – бормочу я.

– Джилл, ты одна из моих самых многообещающих учениц. Просто неудачно написала тест. Думаю, нам надо немного поболтать.

– Поболтать? – усмехаюсь я. Но, когда смотрю на него, вижу, что он не шутит. В его глазах плещется беспокойство, а руки, сложенные домиком, выдают серьезный настрой. Кардиган застегнут небрежно, так что одна пуговица свободно болтается внизу, а другая, блестящая и круглая, торчит сверху, сбивая воротник рубашки набок. Под глазами у него темные круги, как будто накануне вечером он выпил слишком много виски, а загущенные брови нуждаются в хорошей корректировке. В нем не узнать того Бо, которого мы встретили ночью на заправке три года назад. Он как будто состарился, износился. Помню, тогда его возбуждало и забавляло, что он застукал своих «первенцев» за столь возмутительным занятием.

Теперь он просто выглядит помятым. Никогда не поверю, что он бывший Игрок, вряд ли его пустили бы в элиту. Может быть, в какой-то момент за этой внешней заурядностью и скрывалось нечто большее, но мужчина, что сидит передо мной, не кажется мне особенным. Может, и я такая же посредственность.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Все ты знаешь.

– Думаю, забыла подготовиться. – Я складываю руки на груди, вызывающе и по-детски. Негоже так разговаривать с педагогом, но после многих лет заискивания перед учителями с целью сбить их с нашего следа это ощущается как победа.

Мистер Бомонт вздыхает и резко откидывается на спинку стула, так что передние ножки отрываются от пола. Интересно, упадет?

– Послушай, Джилл, я же не идиот. Ты ведь знаешь, что я учился в этой школе?

– Видела ежегодники. – Перед глазами встает он, в ту пору сильный и жилистый, с густой шевелюрой, в футболке школьной сборной. Так он выглядел всего десять лет назад. Они с Адамом разминулись лишь на несколько лет.

– Послушай, Джилл. Я знаю, что происходит.

Я задаюсь вопросом, расценивать ли это как признание и принятие того момента на заправке и всех других наших шалостей? Что еще он видит, наблюдая за нами со стороны? Как много знает о том, чем мы занимаемся? На какое-то мгновение в сердце закрадывается надежда. По крайней мере, это может означать, что кто-то меня понимает.

– Вам, детям, приходится нелегко, – медленно произносит он. – Тяжелее, чем мне в вашем возрасте. Я знаю, как сильно на вас здесь давят. И после всего, что случилось с Шайлой… – Он замолкает, и я не могу понять, что кроется в его словах, пытается ли он донести до меня какую-то важную мысль. – Я знаю, как вы двое были близки. И тоже по ней скучаю.

Бомонт наклоняется ко мне, и передние ножки стула ударяются об пол. Я улавливаю запах его дыхания. Мята, маскирующая табак. Может быть, ментол. Он накрывает мою руку ладонью, обжигающе горячей. Я чувствую мозоли на кончиках его пальцев. Момент слишком интимный. Я хочу бежать.

Но вместо этого жду, пока он закончит, скажет то, что мне необходимо от него услышать. Что я права в своем решении уйти. Что все сложится к лучшему, после того как я выйду из игры. Но он ничего не говорит. Увы.

– Со мной все в порядке. – Я выдергиваю руку из-под его ладони. – Просто забыла позаниматься. Бывает.

– Что ж, тогда ладно. – Он возвращает свои руки на колени. – Почему бы тебе не пересдать тест в понедельник? Я знаю, ты можешь показать результат и получше. – Он тычет толстым пальцем в кроваво-красные цифры «65».

– Спасибо.

Бомонт широко улыбается, довольный тем, как все прошло, как здорово он справился с ролью внимательного, заботливого учителя.

– Всегда рад помочь.

Я заставляю себя пережить внеклассные собрания Научного клуба и Математической олимпиады, и когда, наконец, прихожу домой, испытываю сладкое облегчение. Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь головой к деревянному косяку, впервые радуясь тому, что нахожусь вдали от всего. В безопасности. Одна. Но радость длится недолго.

– Джилл. Иди сюда сейчас же. – Мама сидит за обеденным столом с бокалом красного вина. Папа стоит позади нее, сложа руки на груди. Мятые рукава его рубашки закатаны до локтей, галстук свободно болтается на шее. – Ты ничего не хочешь нам сказать? – спрашивает мама, и ее губы вытягиваются в прямую линию.

– Просто скажи, что вы хотите услышать. Мне сегодня не до разговоров. – Я бросаю сумку и плюхаюсь на стул рядом с мамой.

Она вздыхает и гладит меня по голове.

– Я знала, что эта школа будет для тебя слишком большим испытанием. – Мама делает жадный глоток и ставит бокал на стол. Папа трет лицо руками – по всему видно, что он измотан, и эти разборки ему совсем ни к чему. Меня окатывает волна стыда. – Я знаю, как много ты занимаешься, как преуспеваешь, превосходя все наши самые смелые ожидания.

Мое сердце сжимается, когда я думаю о том, сколько лжи и жульничества стоит за этими мнимыми успехами. Меня доконало это дурацкое притворство.

– Но провалить тест? Джилл, это на тебя не похоже.

– Мистер Бомонт позвонил? – спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой, и темный «боб» повторяет ее движения.

– Директор Вайнгартен.

Он звонит, только если дело дрянь. Тревожный сигнал.

– Он преувеличивает, мам. Все хорошо. Подумаешь, всего лишь один неудачный тест. К тому же мистер Бомонт разрешил мне пересдать его в понедельник.

– Что-то происходит, милая? – вмешивается папа. – У тебя все в порядке?

– Да, – шепчу я. – Все прекрасно.

– Ты уверена? – В его глазах мольба. Он хочет сказать мне, что ему можно довериться, но… я не могу. В любом случае, не думаю, что им действительно нужна моя правда. Ни один родитель на самом деле этого не хочет. Им важно, чтобы я была идеальной. Маленький трофей, которым они могут гордиться, когда все идет хорошо. Они не хотят видеть во мне обманщицу или того, кто, не задумываясь, причиняет боль другим. Они не хотят знать, как я безвозвратно испортила Джареда или как я терзаюсь по ночам, гадая, кто же на самом деле убил Шайлу, если все, что нам известно об ее смерти, – ложь. Они даже не догадываются о том, как сильно я подвела их, и не только в учебе.

– Все в порядке, – повторяю я.

– Тогда ладно, – сдается папа.

Мамины плечи напрягаются, и она делает еще глоток, причмокивая губами.

– Послушай, – говорит она. – Мне не нужно рассказывать тебе о том, как мы из кожи вон лезем, чтобы ты и твой брат учились в «Голд Кост», сколь многим мы пожертвовали ради этого. До сих пор ты так хорошо справлялась с учебой, несмотря на жуткую нагрузку, и даже смогла поступить в Браун. Ты так близка к цели. Мы бесконечно гордимся тобой. Давай просто продолжим в том же духе, договорились?

Она пытается расслабиться, грустно улыбаясь, но глаза выдают ее. В них беспокойство. Сомнения. Я знаю, они оба думают о стипендии по программе «Женщины в науке и технике», которая позарез нужна мне, чтобы все-таки попасть в Провиденс. Путь еще не пройден, и мы все это знаем.

Морщины вокруг маминого рта глубже, чем когда-либо, и я думаю обо всем, чего лишили себя мои родители, решив отправить нас учиться в школу «Голд Кост». Каких трудов им стоит изыскивать средства, чтобы покупать нам форму, оплачивать наши экскурсии, школьное меню, взносы в Научный клуб. Все ради того, чтобы мы чувствовали себя своими среди крутых сверстников. Чтобы открыть перед нами мир.

Раньше мне казалось, что вступлением в клуб Игроков я заработала золотой билет, прорвалась в высшее общество. Я добилась того, чего хотели мои родители. Я стала трофеем. Я доказала, что достойна вложенных в меня усилий.

Но все не так. Все оказалось обманом. Фальшивые оценки. Фальшивые друзья. Мертвая подруга.

Я должна все исправить.

– Договорились, – тихо отвечаю я.

– Вот и хорошо. – Мама снова тянется к бокалу и подносит его к губам. Она делает глубокий вдох и залпом допивает вино.

15

Мне удается получить 93 балла на пересдаче теста по английскому, и искорка гордости вспыхивает в груди, когда мистер Бомонт оставляет на моей парте проверенную работу. «Лучше, – написано жирными красными буквами. – Гораздо лучше». Я улыбаюсь про себя, зная, что на этот раз усердная подготовка окупилась. Я заработала высокую оценку своим трудом, и никто не может отнять ее у меня. Может, такими темпами я сдюжу и экзамен на стипендию Брауна. Мой мозг уже составляет учебный план, прокручивая числа и уравнения, которые нужно заучить наизусть.

Я прохожу мимо Генри в коридоре и борюсь с желанием протянуть руку и схватить его за запястье, чтобы поделиться хорошей новостью. Он смотрит прямо перед собой, кивая встречным подштанникам по пути в раздевалку. Интересно, страдает ли он? Может, тоже скрывает боль за маской безразличия, пытаясь пережить этот день? Он исчезает в спортзале со своим снаряжением для лакросса, а я сворачиваю за угол, направляясь к выходу.

Январский ветер треплет мои волосы, бросая их в лицо. Близость к воде делает здешние зимы невыносимыми. Вот почему многие сбегают на весенние каникулы в Палм-Бич или на Карибы. Всего четыре часа пополудни, а солнце уже заходит за горизонт.

Я растираю озябшие руки, сидя за рулем маминого автомобиля, – она разрешила мне взять его сегодня утром, – и жду, пока в салоне станет теплее, прежде чем выехать со стоянки. Жужжит мой телефон.

«Пожалуйста, пусть это будет он», – думаю я. Вот уже неделю от Адама никаких вестей. Университет оплатил ему поездку в какое-то писательское убежище в Орегоне, где, как он меня предупредил, нет Wi-Fi. Но он уже должен вернуться. И сообщить мне об этом.

Но это не Адам. Это Рейчел.

«Итак…?»

Опасное слово, таящее в себе миллион возможностей.

«Последний шанс… я собираюсь навестить Грэма в эти выходные. Думаю, тебе стоит поехать со мной».

Я резко втягиваю воздух. Закрываю глаза и пытаюсь представить себе Грэма, где бы он ни находился. Его угловатый подбородок, волосы песочного цвета. Он всегда отличался крепким сложением, не такой мускулистый, как Генри, но и не рыхлый, как Квентин. Скорее прочный, как стена или диван. Уверенность ощущалась в его походке и дерзко поднятой голове. Осенью он играл в футбол, потому что, по его собственному признанию, ему нравилось бить людей и видеть страх в их глазах при его приближении. Весной он переходил в лакросс, по той же причине. Ему доставляло удовольствие наносить удары в грудь металлической клюшкой и смотреть, как корчится противник. Но после игры он всегда пребывал в благодушном настроении и хотел услышать от тех, кого поколотил, что они в порядке и претензий не имеют. «Это же весело», – говорил он, сильно толкая Генри в плечо.

Мистер Кэллоуэй не посетил ни одного матча, карнавала или благотворительного вечера в «Голд Кост», хотя сам когда-то здесь учился. Всеми школьными делами занималась его жена, Маффи Кэллоуэй. Светская дама до мозга костей, она воротила нос от моей мамы-еврейки, скульптора и учительницы, а не члена загородного клуба Золотого берега. У миссис Кэллоуэй было фантастически абсурдное имя, которое рождало непристойные шутки в духе самого Грэма. Но всякий раз, когда кто-то пытался – как однажды Роберт – пошутить на этот счет, Грэм сжимал кулак и грозил ударом в живот. Огонь в глазах Грэма и кривая улыбка на его лице могли осадить любого. Лучше смеяться про себя, чем становиться посмешищем.

В середине девятого класса я узнала, что Маффи Кэллоуэй не всегда была классической блондинкой в кашемире с монограммой, с жемчугом в ушах и ожерельями в несколько ярусов на шее. Некогда Моника Роджерс из какого-то пригорода Филадельфии, она в свое время пополнила ряды охотниц за потомками пилигримов с судна «Мейфлауэр» и добилась своего.

Грэм сам рассказал мне об этом однажды вечером у себя дома, когда его родителей не было в городе. Шайла ушла в другую комнату, а может, куда-то еще, и Грэм стащил бутылку саке из отцовского бара с хорошим алкоголем. Его дыхание отдавало запахом пепперони, и я подумала, что, наверное, так же пахнет от меня.

– Давай раздавим это, – предложил он, смеясь. – Только быстро, пока народ не пронюхал.

Я хихикнула и последовала за ним в кабинет. После нескольких глотков мы перенеслись в какую-то странную альтернативную вселенную, где наши мозги слились воедино и казалось в порядке вещей делиться секретами. Я призналась ему в своих переживаниях из-за того, что мы с Шайлой отдаляемся друг от друга.

– У нее есть ты, – робко сказала я.

Грэм ткнул меня кулаком в плечо.

– Я никогда не заменю ей подруг. – Он сделал глоток прямо из горлышка. – Ты знаешь нашу подругу из Хэмптонса, Кару Салливан? Она говорила то же самое.

– Серьезно?

Грэм кивнул.

– Но она ревнует к тебе. – Он указал на меня толстым пальцем. – Я сказал ей, что у Шайлы может быть и не одна лучшая подруга.

Я тогда подумала о Никки. Мы обе вращались вокруг Шайлы, соперничая за ее симпатию и интерес. Как мы определили, что она – самая достойная из нас?

– Она без вас жить не может, ребята. – Грэм повернулся и посмотрел мне в глаза. – Правда.

Эта мысль успокоила меня. Раньше я даже не догадывалась о том, что нуждаюсь в таком подтверждении. Мне стало любопытно, заводила ли Никки подобные разговоры с Грэмом.

После этого мы переключились на наши семьи, в основном на Джареда и Рейчел. Потом Грэм сделал еще глоток и заговорил о Маффи.

– Видела бы ты, из какой дыры пришлось выкарабкиваться моей маме, чтобы дотащить свою плоскую костлявую задницу до самого Золотого берега. Жесть.

– Она ничего так. – Я попыталась вспомнить, доводилось ли мне видеть ее одетой не в тон.

– Она поднялась только потому, что подцепила моего отца в «Буффало Уайлд Уингз»[54], когда он был в командировке. – Грэм снова отхлебнул из бутылки. – Держу пари, она учуяла запах его кредитки банка «Голдман Сакс». Стала называть себя Маффи. Убила в себе Монику и всех ее «подзаборных» родственников, как она их называет. – Он изобразил воздушные кавычки. – Абсурд.

Я нервно хихикнула, но Грэм покачал головой. Его тон изменился.

– Не смешно, Ньюман. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Теперь она все время ходит на цыпочках, так боится сделать одно неверное движение и снова превратиться в Монику. Мы все просто висим на волоске.

Тогда его слова прозвучали по меньшей мере странно. Я списала это на алкоголь. Теперь они кажутся мне предостережением.

«Что скажешь?»

Сообщение Рейчел манит меня, мигая голубым курсором.

«Ты с нами?»

Я думаю о тех, кого считала своими. Теперь Никки и Квентин избегают меня повсюду. Марла почти не смотрит в мою сторону, хотя я знаю, что ее тоже волнует невиновность Грэма. Генри по-прежнему сверлит меня щенячьими глазами, встречая в коридоре, даже когда Роберт показывает мне средний палец. Мама и папа разочарованы во мне, боятся, что я не оправдаю их надежд. Джаред презрительно усмехается, раздувая ноздри. Адам пропал без вести. Что еще мне терять?

«Я с вами».

Рейчел хорошо водит машину – лучше, чем я помню или ожидаю. Уверенно. Спокойно. Она позволяет мне наслаждаться тишиной, пока мы несемся по Мерритт-Парквей. Стрелка спидометра переваливает за семьдесят[55]. Мимо проносятся голые деревья, ледяные холмики замерзших сугробов, и, насколько я могу судить, мы одни на шоссе. Суббота, восемь утра, в разгаре января, должно быть, непопулярное время, чтобы мчаться в Западный Коннектикут.

– Передай мне один? – просит она, не отрывая глаз от дороги.

Я открываю промасленный бумажный пакет, лежащий у меня на коленях, и достаю мини-пончик в сахарной пудре, еще чуть теплый, хотя я забрала их у Дианы рано утром. Пожелание Рейчел. Как в старые добрые времена.

Она держит пончик двумя пальцами, и сахарная пудра осыпается ей на грудь, как снег. Рейчел даже не пытается ее смахнуть.

– М-м-м, – стонет она с набитым ртом, смакуя сливочное тесто. – Ничто не сравнится с «пау-до». – Она запихивает в рот оставшийся кусочек. – Я скучаю по тому местечку. – Хотя ее голос звучит бодро, Рейчел выглядит неважно. Кожа бледная, а густые волнистые волосы свисают тонкими плетями по спине. В глазах сосредоточенность, как у одержимого. Свитер чересчур мешковатый, и я не помню, чтобы она так одевалась в школьные годы. Рукава, траченные молью, усеяны дырочками.

– Можно задать тебе один вопрос? – спрашиваю я.

– Ты уже это сделала. – Ее губы кривятся в улыбке. – Валяй.

– Почему ты не в Корнелле? – Это то, о чем я хотела спросить ее с тех пор, как она пригласила меня к себе, в городскую квартиру, которая так далеко от университета, где она должна бы учиться на предпоследнем курсе. – Разве тебе не год остался?

– Я получила диплом экстерном. Даже на лето не уезжала оттуда. Сдавала по шесть курсов в семестр. Пахала, как проклятая. Это единственное, что меня отвлекало, не давая сойти с ума. – Она качает головой. – Но все знали. На меня смотрели так, будто это я – обвиняемая в убийстве. В общем, избежать этого дерьма не удалось и там. – Рейчел вздыхает и, облокачиваясь на оконный проем, подпирает голову ладонью. – Знаешь, ты – единственный человек, помимо Грэма, с кем я разговариваю за последние три года. Я имею в виду из тех, кто знал меня раньше, знал, какими мы были. Но теперь для всех, с кем я работаю, моих новых друзей, моей девушки Фриды – для них я просто Рейчел. Никто ни хрена не знает обо мне. – Она улыбается. – И это дает удивительное ощущение свободы.

– Тогда зачем? – недоумеваю я. – Зачем начинать все это заново? – На самом деле я хочу спросить: «Стоит ли оно того?»

– А что бы ты сделала? – отвечает она вопросом на вопрос. – Если весь твой родной город считает, что ты тоже в чем-то виновата, в чем угодно, только потому, что это твоя семья? Если вся твоя жизнь перевернута с ног на голову теми, кому ты доверяла больше всего на свете? От этого никуда не деться.

– Но ведь тогда все узнают, – говорю я. – Все новые люди в твоей жизни. Наверняка тебя покажут в новостях. – В оригинале статьи, которую я видела, ее имя не упоминалось, но если все подтвердится, если Грэм действительно невиновен, Рейчел окажется в центре всеобщего внимания.

Рейчел снова улыбается, но ее взгляд затуманивается.

– Он – мой маленький братик, – тихо говорит она. – У тебя ведь тоже младший брат?

Я киваю.

– Да.

– Ровесник Брайса, верно?

– Мм-хм.

– Игрок? – спрашивает она так, будто заранее знает ответ. Я киваю. – Что, если бы с ним случилось такое? Если бы твоего брата обвинили в том, что он убил кого-то, отнял чью-то жизнь? И если бы умер тот, кого ты хорошо знала, с кем проводила кучу времени, разве ты не страдала бы каждый день, оплакивая их обоих?

Тот, кто умер, потерян и для меня. Шайлы больше нет. Если бы Джаред совершил убийство… даже представить себе не могу, как бы я поступила. Я качаю головой.

– Если он говорит, что не делал этого, если экспертиза крови не лжет, тогда я хочу знать правду. Я хочу знать, кто виноват. И хочу, чтобы они заплатили за это. – Она крепко сжимает руль и вдавливает в пол педаль газа. – Мы уже почти приехали, – говорит она.

Последний отрезок пути – сплошь извилистые дороги и плохо обозначенные съезды. Мы преодолеваем его в молчании. Рейчел резко поворачивает налево, и в поле зрения появляется серая деревянная вывеска, почти скрытая занавесом из ветвей. Я с трудом различаю тусклые белые буквы: «ЮВЕНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ДАНБЕРИ». Интересно, кто еще заперт в этой глуши, изолирован от общества? Не за решеткой, но близко к этому.

Гравий и соль хрустят под колесами, и примерно через полмили мы приближаемся к сетчатому забору. Ворота открываются, как будто управляемые призрачным охранником, и я наклоняюсь вперед, вытягивая шею, чтобы рассмотреть, что там впереди. Когда мы съезжаем с еще одной узкой дорожки, перед нами открывается забетонированное пространство размером с футбольное поле, аккуратно размеченное белыми линиями. Парковка почти полностью забита «БМВ», «Мерседесами» и «Ауди». Повсюду развешаны четкие навигационные указатели.

ЗАЛ ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ, выведено крупными темно-синими буквами над стрелкой. ТЕРПЕНИЕ – ЭТО ДОБРОДЕТЕЛЬ, набрано курсивом на соседней вывеске.

– Тук-тук! Нужна помощь? – Возле моего окошка появляется улыбчивая женщина средних лет с обвисшими щеками и седеющими волосами, в комбинезоне цвета хаки. На ее бейдже значится: ВЕРОНИКА, СЛУЖБА ПРИЕМА ГОСТЕЙ.

Я перевожу взгляд на Рейчел, но она уже выходит из машины и направляется к женщине.

– Привет, Ви.

– А, это ты, дорогая! Рада тебя видеть.

– И я тебя. – Рейчел потирает руки в перчатках и дает мне знак выходить. – Идем.

Воздух, колючий и ледяной, обжигает мне горло. Я невольно задаюсь вопросом, во что меня угораздило вляпаться.

– Это Джилл, – представляет меня Рейчел, когда я спрыгиваю с пассажирского сиденья. – Подру… – Но спохватывается и добавляет: – Она была знакома с Грэмом.

Вероника кивает, не выказывая никаких эмоций, никаких признаков узнавания.

– Тогда добро пожаловать в Данбери, – говорит она. – Следуйте за мной.

Я едва поспеваю за ними и заставляю себя быстрее перебирать ногами, пытаясь догнать Рейчел. Мне следовало бы подробнее расспросить ее об этом месте, о том, чем занимается Грэм последние три года. Но все вылетает из головы. Вероника открывает металлическую дверь и ведет нас по широкому коридору, украшенному досками желаний с коллажами и рисунками тушью. Наконец мы подходим к высоким застекленным дверям, за которыми просматривается квадратное помещение, больше похожее на приемную врача, чем на тюрьмы, которые показывают по телевизору.

– Проходите сюда. Тебе нужно заполнить некоторые формы, поскольку ты у нас впервые. – Она щелкает по клавиатуре, и из принтера вылетают листки бумаги. – Вот ручка, милая.

Рейчел постукивает костяшками пальцев по пластиковой столешнице, нетерпеливо притоптывая по полу. Я торопливо проставляю галочки, пока не добираюсь до последней страницы, где нацарапываю свое имя.

– Готово, – говорю я.

– Наконец-то, – бормочет Рейчел. Но, когда я бросаю на нее взгляд, тут же произносит одними губами: «Извини». Наверное, я не вправе винить ее за то, что она нервничает, потому что хочет как можно скорее увидеть Грэма. Я бы вела себя точно так же, если бы пришла к Джареду.

Дородный мужчина в фиолетовой робе жестом приглашает нас следовать за ним, и мы опять шагаем по коридору, такому же странному и холодному, выложенному плиткой, как в школе. На стенах много рисунков и творческих поделок.

Когда мы подходим к другой двери, металлической и массивной, здоровяк останавливается и поворачивается к нам.

– Рейчел, ты знаешь правила, но просто напоминаю, что вы можете остаться только на час. Никаких прикосновений. Больше позитива.

– Спасибо, Ти Джей, – говорит Рейчел. – Время пошло? – Теперь она смотрит на меня.

Я сглатываю комок в горле и разлепляю пальцы. Я и не заметила, что они у меня сцеплены.

Ти Джей толкает дверь в помещение, похожее на столовую, и широко взмахивает рукой, как дворецкий или официант в модном ресторане. У меня внутри все дрожит, пока я лихорадочно оглядываюсь вокруг. Я замечаю его раньше, чем он меня.

Вон там, в дальнем конце комнаты. Грэм.

Это почти невыносимо. Но я заставляю себя смотреть, запоминая его образ. Он одет в светло-зеленую робу и не в наручниках, как я ожидала. Он проводит пальцами по волосам, и этот нервный жест вызывает у меня ощущение дежавю. Он обычно делал так перед важными экзаменами или испытаниями у Игроков. На подбородке пробивается щетина, отчего он выглядит намного старше, чем я его помню, намного старше, чем я чувствую себя сейчас. Он слегка сутулится, как если бы подрос на несколько дюймов. И худой. Почти тощий, так что лицо еще более угловатое, с темными впадинами щек.

Он медленно поворачивает голову, и наши глаза встречаются. Распахиваются шире, по мере того как мы вглядываемся друг в друга впервые почти за три года. Рейчел уже рядом с ним, и я заставляю себя шагнуть вперед, чтобы сократить пропасть между нами.

– Привет, – говорит он. В его голосе звучат нотки изумления и воодушевления. Может, и любопытства.

– Привет.

Грэм опускается на стул за маленьким круглым столиком, и я слепо повторяю его движения.

Он робко улыбается мне, как будто мы не знакомы еще с допубертатного возраста. Как будто я не знаю всех его секретов.

– Э-э, как ты? – спрашиваю я, потому что не знаю, что еще сказать.

Поначалу слова звучат скупо, и он запинается, словно пытается вспомнить, как нужно общаться или вести светскую беседу. Он болтает о погоде, показывает на других ребят, с виду наших сверстников, за соседними столиками, тоже на свидании с родителями или родственниками. Он кивает на парнишку с азиатской внешностью, который сидит молча, пока его мама прокручивает видеозапись с айфона.

– Это от брата, – объясняет Грэм. – Тот отказывается навещать его, но Энди так по нему скучает. – Рейчел кивает и поджимает губы.

Он не говорит, откуда эти ребята, за какие проступки попали сюда. Зато живо рассказывает о еде, о том, что курица «тикка масала»[56] – теперь его любимое блюдо, хотя раньше он с нетерпением ждал спагетти болоньезе на ужин. Он хвастается тем, что научился играть в крикет – брал уроки у британцев из его «отряда», – и увлекся архитектурой.

– Я прочитал почти все, что есть в нашей библиотеке, о Нормане Фостере и Захе Хадид. Мне не терпится своими глазами увидеть мост, который она построила в Абу-Даби. Это, типа, легендарное сооружение.

– Так ты думаешь, что скоро выйдешь отсюда? – спрашиваю я.

Грэм бросает взгляд на Рейчел, и та кивает, позволяя ему продолжить. Это ритуал, в который я не посвящена. Условный сигнал, понятный только им двоим. Рот Грэма становится каким-то маленьким, а сам он еще больше сутулится, подбирая под себя конечности.

– Я этого не делал, Джилл. – Его голос низкий и размеренный, глубокий и полный, как будто он репетировал эту фразу долго и упорно. Он старается быть убедительным. Пальцы снова пробегают по волосам.

Рейчел наклоняется вперед и кладет руки на стол.

– Почему бы тебе не рассказать с самого начала? – просит она. Взгляд ее широко распахнутых глаз по-матерински заботливый, но настойчивый.

Грэм кивает и делает глубокий вдох, плотно сжимая рот. А потом слова извергаются из него потоком.

– Я почти не помню, что происходило после того, – говорит он. – Но отчетливо помню все, что привело к… этому. А ты? – Его темные глаза смотрят на меня в упор, заглядывая в самую душу. Контакт слишком близкий, чтобы его выдержать.

К горлу подступает ком.

– Ты ведь помнишь, правда? – снова спрашивает он. Я медленно киваю.

Я действительно помню. Легкий весенний бриз, дующий со стороны Оушен-Клифф. Воздух такой соленый, что щиплет поры. Мошкары пока нет. Для комаров еще не время. Облегчение, когда до меня доходит, что я должна сделать. Каждый глоток ощущается как яд, скользящий по горлу. Затем кромешная темнота поглощает меня, наполняя парализующим страхом. Все оказывается гораздо хуже, чем я думала.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь разглядеть Шайлу в этом мраке. Я представляю себе, как она грызет ногти, обдирает кожу на пальцах, когда осознает, что надлежит сделать ей. Я мысленно вижу, как в какой-то момент решительное выражение ее лица сменяется ужасом.

– Да, – шепчу я.

Взгляд Грэма становится холодным.

– Ты помнишь мое испытание в день посвящения?

Как я могу забыть? Нам сказали, что Джейк сам их придумывал для каждого из нас.

– Ты боялся пауков, верно?

– Тарантулов. – Грэм содрогается. – Их принесли целую дюжину, и мне пришлось несколько часов стоять в душевой кабине, пока они ползали по мне.

– Четыре, – говорю я. – Четыре часа. – Мое испытание длилось столько же.

– Хм. – Он ухмыляется. – Два. Для меня только два.

Рейчел что-то бормочет себе под нос.

– Что? – спрашиваю я.

– У мальчишек испытания короче. Так всегда было, – тихо говорит она, опуская голову.

Конечно, кто бы сомневался.

Но Грэм продолжает.

– Я умолял дать мне чего-нибудь выпить. Что угодно, лишь бы забыться. Очевидно, они пошли мне навстречу.

Образ Грэма, запертого в душевой кабинке, прокрадывается в мое сознание. Я, понятное дело, не видела этого. Сама пыталась выжить, проходя посвящение. Но, думаю, они держали его в другой части домика у бассейна, бросая ему на голову мохнатых жутких тварей и подпаивая дешевой текилой.

Я перевожу взгляд на Рейчел, но ее лицо закрыто руками.

– После такого у меня почти отшибло память, и я толком не помню, что было дальше, – говорит Грэм. – В какой-то момент я плакал как ребенок, а через секунду очнулся где-то на пляже, весь в крови. Можешь себе представить, каково это?

Комочек гнева начинает разрастаться во мне.

– А ты можешь себе представить, каково было Шайле?

Рот Грэма складывается в жесткую прямую линию.

– Нет, – произносит он твердо. – Ты ведь знаешь, что я любил ее? Любил всем сердцем. Нам было по пятнадцать лет. Но ради нее я был готов на все. Она для меня была всем миром.

Лицо у него опухшее, красное.

– Для меня тоже. – Я еле сдерживаю слезы.

– Знаю. – Голос Грэма смягчается. – Я могу продолжить?

Я сдаюсь и киваю.

Грэм глубоко вздыхает.

– Я помню только переполох, все суетились, говорили, что с Шайлой что-то случилось. Джейк и Адам бежали по пляжу, звали на помощь. И Дерек Гарри тоже. Я увидел, что они приближаются ко мне, и помахал им рукой. Потом появились копы. Эти тупые местные дорожные полицейские прикатили на своих пляжных вездеходах, достали наручники, хотя даже не знали, как ими пользоваться.

К тому времени я уже вернулась в дом, приходила в чувство, жалела себя, боялась, что пережитый стресс отразится на психике. Я и представить себе не могла, что меня ждет.

– Меня заковали в браслеты и отвезли прямо в участок. И той же ночью доставили сюда. Вот уже три года я сижу здесь безвылазно.

– А что это за место? – шепотом спрашиваю я.

Грэм вздыхает и откидывается на спинку стула.

– Исправительное учреждение. Типа колонии для несовершеннолетних, но помягче. Мы учимся по программе средней школы и можем получить аттестат, занимаемся всякими ремеслами вроде гончарного дела и прочей хрени.

Мое лицо, должно быть, выдает замешательство, потому что он все пытается объяснить.

– Система уголовного правосудия абсолютно несправедлива. Если ты богат, можешь рассчитывать на поблажки.

Рейчел фыркает в ладони.

– Так и есть, и это отстой, – продолжает Грэм. – Большинство из нас при деньгах. Тех, кто победнее, спонсирует какой-нибудь благотворитель или некоммерческая организация, или кто-то еще.

– Что…

– Я знаю, – говорит он. – Но меня собираются перевести в федеральную тюрьму, когда мне исполнится восемнадцать в июне.

– Вот почему… – начинаю я. – Это твой последний шанс.

Грэм кивает, и на его лице вспыхивает румянец, как будто от смущения.

Рейчел убирает руки от лица.

– Вот почему мы стали искать новые доказательства, – говорит она. – Кровь. Рубашка. Для нас это последняя возможность проверить все еще раз, прежде чем они упрячут его навсегда. – Ее зубы поблескивают, когда она прикусывает ярко-красную губу.

– Полиция допрашивала меня несколько часов, – говорит Грэм. – Целую вечность. Родителей не было в городе, они отдыхали на Каймановых островах, а Рейч не разрешили присутствовать на допросе. Так?

Рейчел кивает, кусая губы.

– Я все пыталась дозвониться Дэну Смозерсу, адвокату нашего отца. Он не брал трубку. Наши родители вылетели первым же рейсом, но было уже слишком поздно.

– Я просто сломался, проторчав столько времени в этой дурацкой допросной, совсем один. Копы скормили мне свою версию, и через какое-то время я взял да и кивнул. Сказал им то, что они хотели услышать. Я лишь хотел, чтобы все это прекратилось. Чтобы я мог вернуться домой. Я думал, что меня отпустят.

– Они даже ничего не проверяли, – тихо говорит Рейчел.

– Но разве родители не боролись за тебя? – спрашиваю я. Не могу себе представить, чтобы мои мама с папой позволили отправить меня в такое место. Они бы никогда не поверили в то, что я совершила преступление. И сделали бы все возможное и невозможное, чтобы защитить меня. Это я знаю точно.

– Отец просто хотел покончить со всем этим, – говорит Грэм. – Он готовился к встрече с каким-то крупным инвестором. Смозерс сказал, что так будет проще. Мол, судебный процесс лишь усугубит ситуацию. Придаст ненужную огласку. Маффи вообще не хотела ни во что вникать. Слишком много драмы.

– Они заключили сделку с Арнольдами, – вступает Рейчел. – Деньги в обмен на молчание.

Они обмениваются мимолетными взглядами.

– Много денег, – говорит Грэм. – Наши семьи связаны общей историей. Видимо, у них принято именно так решать проблемы.

– Черт знает что, – в сердцах бросает Рейчел. – Ни у кого не хватает духу противостоять несправедливости. Салливаны, конечно же, умыли руки и предпочли держаться подальше от всего этого.

– Догадываюсь, что с Карой ты не особо общаешься, – говорю я.

Грэм фыркает.

– Хорошая подруга. Ни разу даже не позвонила.

Я представляю себе, как отцы Грэма и Шайлы росли вместе, покупали участки земли в Хэмптонсе заодно с другим своим приятелем, Джонатаном Салливаном. Воображаю, как все они радовались, когда у них в одно и то же время родились дети. С восторженным умилением наряжали Грэма, Шайлу и Кару в одинаковые комбинезоны в голубую полоску, фотографировали своих малышей, ползающих по пляжным одеялам с монограммами. То, что случилось, разрушило все.

– Родители сюда ни ногой, – продолжает Грэм. – Маффи говорит, что я сумасшедший и больше ей не сын. Отец, как всегда, занят.

– Уж так занят! – Рейчел закатывает глаза.

– Они знают, что ты тратишь деньги из своего траста на экспертизу крови? – спрашиваю я.

Рейчел кивает.

– Но они не хотят вмешиваться.

Мы все замолкаем на какое-то время, и наконец Грэм тихо произносит:

– Одна ты никогда не отказывалась от меня. Ты – единственная, кто мне верит. – Он поднимает взгляд, и в его глазах блестят слезы.

Рейчел незаметно для всех сжимает его руку под столом, и я не могу не думать о Джареде и о том, что сделала бы для него то же самое, чего бы это ни стоило, пусть даже он ненавидит меня сейчас. Как можно предать родную кровь?

– Так что же все это значит? – спрашиваю я.

– Там был кто-то еще, – говорит Грэм. – Кто-то повесил убийство на меня. Три года я считал себя чудовищем, но… на самом деле ни в чем не виноват. Это был не я.

Его слова просачиваются в мой мозг и начинают бешено вращаться по кругу. Я не успеваю ухватить смысл.

– Но кто? – спрашиваю я. Это единственная недостающая деталь. Кто еще мог решиться на убийство Шайлы? И почему?

Грэм глубоко вздыхает и закрывает глаза.

– Есть еще кое-что. О чем я никому не рассказывал. Даже тебе, Рейч. – Рейчел вскидывает брови и подается вперед. – Перед посвящением я узнал, что она мне изменяет.

– Нет, – машинально отвечаю я. Это просто невозможно. Она ни за что не стала бы скрывать от меня такое.

– Это правда, – настаивает он. – Последние несколько недель она вела себя странно, избегала меня, придумывала отговорки, лишь бы не встречаться со мной. То у нее репетиция мюзикла. То подготовка к тестам по английскому или консультация у Бомонта. В общем, всегда находилась причина.

Неужели она действительно так изменилась в последнее время? Я бы так не сказала, разве что в ней появилась некоторая отчужденность. Но я списывала это на нервное перенапряжение из-за предстоящего посвящения и исполнения главной роли в весеннем мюзикле. В тот год они ставили «Богему», и ее утвердили на роль Мими. Конечно, она психовала. И, разумеется, выкладывалась на все сто, горланя арию со свечой не хуже Розарио Доусон. Но Шайла, как мне казалось, вроде бы успокоилась после успешной премьеры? Или я ошибалась?

Никки тогда работала над костюмами. Безжалостно драла прозрачные колготки по сто долларов за пару, шила кожаные микрошорты, идеально подгоняя их под фигуру Шайлы. Адам перекраивал сценарий, чтобы придать постановке более благопристойный, «семейный» характер.

– Они заставляют меня кастрировать сюжет, – пожаловался он, когда однажды воскресным утром мы все собрались у Дианы.

– Только послушайте этого Шекспира, – фыркнула Никки.

Шайла и Никки захихикали над этой шуткой, понятной только им двоим и явно состряпанной за кулисами.

Грэм и Рейчел тоже были с нами, и они засмеялись вместе со мной, как будто мы входили в круг посвященных и знали их тайный язык.

Я виделась с Шайлой все это время до посвящения. Иначе и быть не могло. Конечно, она устала от роли Мими. И много внимания уделяла Грэму. Но… может, и нет. Возможно, она занималась чем-то другим. Или кем-то другим.

– Я забыл дома свой телефон во время весенних промежуточных экзаменов, – продолжает Грэм, – а мне нужен был справочник по геометрии. Она разрешила мне воспользоваться ее смартфоном, и, черт возьми, я знал, что не должен был этого делать, но, когда она отлучилась в туалет, не удержался и пролистал ее переписку. Там были сотни сообщений, которыми она обменивалась с каким-то чуваком, обсуждая все, чем они занимались за моей спиной. – Он закрывает глаза. – Я до сих пор помню одно из них наизусть. Грэм никогда не узнает. – Его ресницы трепещут, и он постукивает костяшками пальцев по столу. – Надо же, так шифровались, а я все-таки узнал.

– И кто же он? – спрашиваю я.

– Понятия не имею. Номер мне незнаком. Он даже с кодом не нашего региона. Наверное, одноразовый телефон.

– Ты поговорил с ней об этом?

Грэм отрицательно качает головой.

– Я все ждал подходящего момента. Но потом…

Рейчел обрывает его.

– Никто не должен знать об этом.

– Почему? – недоумеваю я.

– Это мотив, – объясняет Рейчел.

Грэм кивает.

– Это еще один аргумент против меня. Ревнивый бойфренд убивает свою девушку, когда узнает, что она крутит с другим у него за спиной? Старо как мир.

Я фыркаю, потому что он прав. Но действительно ли Шайла обманывала его? От этой мысли становится не по себе, и внезапно меня бросает в жар, прошибает пот и немного тошнит.

– Где здесь туалет? – Я вскакиваю из-за стола.

Рейчел показывает в дальний угол комнаты. Закрывая за собой дверь кабинки, я сажусь на холодный керамический унитаз и прокручиваю в голове слова Грэма, пытаясь понять смысл всего, что он сказал. После таких признаний он должен бы испытывать облегчение. Но по внешнему виду Грэма этого не скажешь. Он похож на оболочку когда-то хорошо знакомого мне человека, на окаменелость времен моей прежней жизни. Я задаюсь вопросом, не прячется ли в этой раковине социопат, равнодушный к причиненной им боли, ищущий выход из этого уютного убежища, изголодавшийся по манипуляции, изнывающий от скуки.

Иногда трудно разобраться, кто ты есть на самом деле, а какие качества приписываешь себе под влиянием чужого мнения. Мама всегда говорила мне, что я слишком доверчивая – мое простодушие ее восхищало, но в то же время она боялась, что это обернется для меня неприятностями. Неудивительно, что я сама стала воспринимать себя как человека легковерного, которого можно без труда обвести вокруг пальца. И теперь, находясь рядом с Грэмом, невольно задаюсь вопросом, не становлюсь ли я жертвой собственной наивности, готовая поверить ему просто потому, что он здесь, прямо передо мной, а Шайлы уже нет. В тесноте стальной кабинки меня вдруг пронзает мысль, что Грэм может и лгать.

Я медленно ополаскиваю руки и возвращаюсь за столик, устраиваясь напротив него и Рейчел.

– Почему я должна тебе верить? – спрашиваю я, глядя ему в глаза.

Грэм качает головой и смотрит в пол.

– Ты думаешь, что я конченый негодяй.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, не раскрывая свои карты. Я хочу верить ему, но его правда означает, что виновен кто-то другой из тех, кого я знаю. Думать об этом невыносимо.

Рейчел с такой силой хлопает ладонями по столу, что Ти Джей поворачивается к нам.

– Джилл, – шипит она. – Доверяй ему. – Это приказ, а не предложение.

– Ты можешь мне верить или не верить, – спокойно и размеренно произносит Грэм. – Но факт остается фактом: я собираюсь очистить свое имя, с тобой или без тебя. Чьей версии этой истории ты намерена придерживаться? – Он складывает руки на груди и смотрит на меня с вызовом, теперь такой уверенный в себе, больше похожий на того Грэма, какого я знала когда-то. – Ты любила Шайлу, так же как и я.

Ти Джей подходит к нашему столику и мягко кладет руку на плечо Грэма.

– Время вышло, Кэллоуэи. – Он улыбается. – Вы всегда можете вернуться через неделю.

Рейчел встает, и они снова переглядываются. Их неразрывная связь очевидна. Я буквально чувствую, как Рейчел борется с желанием обнять его. Тайный язык братьев и сестер настолько интимный, что мне неловко присутствовать при этой сцене и хочется отвести глаза. Грэм еще раз бросает взгляд в мою сторону, прежде чем повернуться и уйти, шаркая по белому коридору. Его длинные руки повисают плетьми, и он нервно перебирает пальцами, удаляясь все дальше. Вскоре он исчезает из поля зрения.

Рядом со мной Рейчел шумно выдыхает.

– Пойдем.

16

Спустя неделю я все еще в оцепенении под впечатлением от недавней поездки в Коннектикут, когда мне на глаза попадаются флаеры. Они пришпилены к пробковой доске в закусочной Дианы поверх объявлений о найме няни и уроках игры на фортепиано. Напечатанные на толстом картонном листе, вероятно украденном из художественной студии «Голд Кост», буквы как будто кричат, взывая ко мне.

РОК-ГРУППА WONDER TRUCK[57]

ТОЛЬКО ОДИН ВЕЧЕР

«ГАРАЖ»

СЕГОДНЯ, 25 ЯНВАРЯ

НАЧАЛО В 20.00

ВХОД $5

– Джаред будет звездой. – Диана подходит сзади, толкает меня плечом и подмигивает. В субботу, в семь утра, в закусочной никого, кроме нескольких стариков, молча жующих овсянку. Я нарочно притащилась сюда так рано, чтобы под пончики и бекон спокойно позаниматься, начать подготовку к экзамену на стипендию, но мне следовало бы догадаться. Игроки, теперь включая и Джареда, повсюду.

– Я видела его здесь на днях с младшим Миллером, они долго обсуждали это, – говорит Диана. – Вот будет радости-то, да? – Она широко улыбается мне, и пучок рыжих волос подпрыгивает у нее на макушке.

Я сглатываю комок в горле и заставляю себя кивнуть.

– О да. – Во рту как будто песок. – Можно мне пару пончиков с собой?

– Уже несу. – Диана исчезает за прилавком, а я прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Джаред устраивает концерт. Почему я об этом ничего не знаю?

Мне отчаянно хочется написать Никки или Квентину, узнать, что планируется на сегодняшний вечер. Или попросить Генри заехать за мной, чтобы мы могли отправиться туда вместе. Очевидно, все начнется с разминки для Игроков, поток такси потянется в сторону «Гаража», а потом состоится афтепати для своих. Я хочу спросить Джареда, почему он скрыл это от меня; хочу накричать на маму за то, что меня держат в стороне от всего, включая нашу семью. Я хочу пожаловаться на это Рейчел, хотя знаю, что она предпочтет поговорить о визите к Грэму на прошлой неделе, а я определенно не готова снова перемалывать это.

И тогда я отправляю сообщение тому единственному, кто еще не полностью списал меня со счетов. Пока.

«Ты слышал о сегодняшнем выступлении мальчишек?» Если Адам примчался, то ответит.

«Да».

«Пойдешь?» – набираю я дрожащими пальцами. Я до боли скучаю по нему. Так хочу, чтобы он заключил меня в свои знаменитые медвежьи объятия. Прочитал мне строчки из своего нового сценария. Улыбнулся, сверкнув ямочкой на щеке.

«Ага».

«Может, увидимся до начала?»

«Не могу. – Его ответ обжигает. Но тут он снова начинает печатать, так что три пузыря всплывают друг за другом. Весь день буду занят с Большим Кейтом».

Я прикусываю губу. Могу я попросить его отменить все дела? Неужели он не чувствует, что мне это очень нужно? Что я нуждаюсь в нем?

«Понятно», – отвечаю я.

«Увидимся там, Ньюман, не волнуйся. Я тебя найду».

Мое сердце подпрыгивает, и тепло разливается в груди. Мы все еще существуем.

Если хорошенько прищуриться, главная улица Золотого берега больше напоминает кусочек Сохо, а не то, чем она является на самом деле: бетонным променадом вдоль песчаного берега. Среди здешних достопримечательностей можно отметить крошечный бутик, где продают увлажняющие средства с трехзначными ценниками и блестки в форме сердечек; студию сайклинга, где затянутые в лайкру молодые мамочки смакуют коктейли для похудения по двенадцать долларов; суши-бар с меню омакасэ[58], когда-то названный ресторанным критиком «Нью-Йорк таймс» «почти достойным того, чтобы ради него покинуть пять боро»[59]; и реликт Золотого берега, «Гараж».

Это единственная концертная площадка к северу от скоростной магистрали Лонг-Айленда, и сюда регулярно приглашают артистов из штатов дальше Нью-Джерси. Однажды мои родители поклялись, что видели, как Билли Джоэл всю ночь просидел за дальним столиком, потягивая марочное вино и посылая шоты водки блондинкам в первом ряду. Но это было еще в девяностых. Теперь его чаще называют рудиментом старого Золотого берега, который привлекал прикольных художников-керамистов вроде моей мамы и бывших корпоративных юристов, желающих провести остаток своих дней, бездельничая на пляже в домах, построенных еще до Гражданской войны. Первые поселенцы Золотого берега не знали гардеробных, забитых рубашками поло от Brooks Brothers, и кухонь с хрустальной посудой Waterford. Я всегда думала, что «Гараж» продержался так долго, потому что служит вечным напоминанием о глубине падения человеческой морали.

Двоюродный брат Роберта, Луис, несколько лет назад заделался букером[60], когда понял, что за пределами городских кварталов Нью-Йорка существует целая непокоренная ночная жизнь. Он всегда пускал нас на концерты бесплатно. Полагаю, он пошел на большой риск ради Джареда и Брайса, выделив им прайм-тайм в субботу вечером. Но, подъезжая к «Гаражу», я вижу огромную очередь, выстроившуюся вдоль квартала. Мелькают десятки знакомых лиц – ребята из нашей школы и несколько парней из Картрайта, которые иногда пытаются сорвать вечеринки Игроков. Наружные стены заведения оклеены плакатами и разрисованы граффити, что резко контрастирует с морем строгих рубашек, выглаженных брюк цвета хаки и двухсотдолларовых флисовых пальто. Девочки, в лучших выходных нарядах, покачиваются на каблуках высоких черных сапог, достойных манхэттенского клуба или собрания женского студенческого общества. Я мысленно чертыхаюсь при виде десятиклассниц с укладками явно из салона красоты.

Я подхожу к началу очереди, где Луис уже продает билеты, и улыбаюсь, зная, что он помнит меня.

– Пять баксов, – говорит он с каменным лицом. Конец моим бесплатным визитам. Я протягиваю ему смятую купюру и захожу внутрь.

Воздух сырой и спертый, и я вдруг остро осознаю свое одиночество. Интересно, кто меня видит, кому на меня не плевать, станет ли мое появление пищей для сплетен на несколько недель. Но потом я ловлю себя на мысли, что все это отдает элементарным нарциссизмом. Никому до меня нет дела. Вот что я должна помнить. Воодушевленная, я устремляюсь к бару, С-образной деревянной стойке, приютившейся под анархистским флагом, и проталкиваюсь мимо заоблачных каблуков и высоких воротничков. Но, прежде чем я добираюсь до липкого прилавка, кто-то прикасается к моей пояснице.

– Привет, Ньюман.

Я резко оборачиваюсь и вижу прямо перед собой Адама, в черной джинсовой куртке и круглых пластиковых очках. Он выглядит усталым, каким-то потрепанным и немного грустным, но протягивает мне холодную банку сельтерской со вкусом грейпфрута. Я втайне радуюсь тому, что это не пиво.

– Ты здесь, – говорю я. – Слава богу.

Он улыбается и обнимает меня.

– Ни за что не пропустил бы. – Он делает глоток из такой же банки и кивает в угол сцены. Я прослеживаю за его взглядом и вижу, что оттуда на меня смотрят Игроки. Генри надувает губы и засовывает руки в карманы. Роберт опять показывает мне средний палец, а Марла отводит глаза. Но больше всего ранит реакция Никки и Квентина. Оба с непроницаемыми лицами равнодушно взирают на меня. Я хочу снова оказаться рядом с ними, приобщиться к их секретам, ритуалам, шуткам, понятным только избранным. Но мне ничего не остается, кроме как залпом осушить банку сельтерской.

– Ты не боишься, что тебя увидят со мной? – спрашиваю я.

Адам кивает и машет им. Только Квентин приветственно вскидывает руку.

– Пф, еще чего, – говорит он. – И кто они мне, в конце концов?

Я заливаюсь румянцем. Гаснет свет, и «Гараж» становится непроглядной бездной. Гитарные аккорды разрывают воздух. Звучат радостные возгласы, и на сцене вспыхивает прожектор. Мою кожу покалывает, по спине стекает капелька пота.

– Мы – Wonder Truck, и мы, черт возьми, сотворим это чудо! – кричит Брайс в микрофон. Позади него семифутовый Ларри Крамер устраивается за барабанной установкой – даже сидя, он почти вровень со стоящим Брайсом.

Адам издает вопль и кричит в толпу.

– Да, Миллер! – Я чувствую, как он ерзает рядом со мной.

Зал превращается в торнадо, все вокруг подпрыгивают, дергаются, натыкаясь друг на друга. Игроки, даже девятиклашки, стоят возле самой сцены, размахивая поднятыми руками. В углу трутся задницами ребята из дискуссионного клуба, немного не попадая в ритм.

Я перевожу взгляд на Джареда. Он стоит на правой половине сцены, раскрасневшийся, ликующий. Лоб у него влажный, бас-гитара упирается в колено, выставленное вперед. Он раскачивается в такт нервным гитарным аккордам Брайса. Пот стекает с его бровей, веки трепещут. Я узнаю это гиперсосредоточенное выражение лица, которое появляется у него, когда он пытается решить задачу по геометрии или пробиться сквозь дебри трудной для понимания книги. Но сейчас его губы растягиваются в легкой улыбке. Для него это не работа. Это его жизнь.

Когда песня заканчивается, Джаред встряхивает волосами и вытирает лицо краем белой футболки. Он смотрит поверх ликующей толпы, обшаривая глазами зал. Его взгляд на миг задерживается на том месте, где стою я. Интересно, видит ли он меня сквозь яркий свет? Знает ли о том, что я здесь, что болею за него?

Прежде чем я успеваю ответить самой себе, они вступают с другой песней, такой же громкой и быстрой. «Гараж», словно надувной дом, расширяется и сжимается с каждым ритмичным движением ног. Деревянные половицы скрипят и прогибаются.

– Они порвали зал! – кричит Адам, перекрывая грохот музыки. Его голос, теплый и влажный, врывается мне в ухо. – Джаред потрясающий!

«Это точно», – хочу я сказать в ответ. Его игра действительно впечатляет. Но сейчас у меня перед глазами только Никки и Квентин, которые танцуют вместе в углу, подпевают музыкантам, зная наизусть тексты песен, которых не знаю я, и мне даже не предложили их выучить. Я невыносимо скучаю по ним, как по Шайле, но страдаю еще больше, потому что они здесь, в другом конце зала.

– Мне нужно на воздух! – кричу я Адаму. И выжидаю немного, надеясь, что он последует за мной, но нет. Он лишь кивает мне, не сводя глаз со сцены, потрясая кулаком в воздухе.

Я протискиваюсь сквозь море потных тел к боковому выходу и толкаю плечом тяжелую металлическую дверь. Ледяной ветер едва не сбивает меня с ног, хлещет по лицу и треплет волосы. Но я наконец-то снова могу дышать. Я свободна. Я прислоняюсь спиной к кирпичной стене и поднимаю голову, выискивая глазами Овна. Я мысленно вычерчиваю его рога и воображаю, как он бодает других ночных странников, скачущих по небу. Мои пальцы коченеют от холода, но мне все равно. Приятно не чувствовать их, позволить чему-то онеметь.

Я недолго остаюсь одна. Дверь распахивается, и в переулок вырывается грохот музыки. Гитарные аккорды разносятся в ночи.

Никки выныривает из темноты, топая по замерзшему асфальту дизайнерскими черными армейскими ботинками. Я прижимаюсь к стене, надеясь, что она меня не видит.

– Я знаю, что ты здесь, – зовет она.

Меня пробирает дрожь. Я не готова к этому. Что и говорить, слабачка, никогда не умела постоять за себя и других. Когда Шайла еще была с нами, только она и заступалась за всех нас. Это она врезала по руке Дереку Гарри, когда он попытался задрать мне юбку во время одного из испытаний. А в средних классах грубо послала Лайзу Ройланд, после того как та проколола шины моего велика. Именно Шайла настучала на помощника тренера Доппельта за то, что тот пялится на нас в раздевалке после физкультуры. Шайла была нашей сторожевой собакой. А я – щенком, который старается не наделать лужи на полу.

Стоя здесь, на холоде, я ловлю себя на том, что не хочу ссориться с Никки. Не хочу злиться на нее. Мне хочется обнять ее и притвориться, будто мы по-прежнему в одной команде. Интересно, поверила бы она Грэму, жаждала бы правды так же, как я, если бы увидела то, что видела я. Если бы узнала то, что стало известно мне.

Я делаю глубокий вдох.

– Здесь. – Я делаю шаг вперед.

Никки подходит ко мне, и мы стоим лицом к лицу, одного роста. Ее рот кривится в обиженной гримасе. Взгляд дикий. Она явно выпила. Не слишком много, но достаточно, чтобы распалиться, поймать кураж а-ля Шайла. Может, и мне стоило бы попробовать.

– Я зла на тебя, – говорит Никки, складывая руки на груди и поводя бедром. – Я чертовски зла.

– Ты меня тоже разозлила. – Мой голос звучит шатко. Неуверенно.

– Ты говорила, что мы сделаем это вместе. Но потом, черт возьми, сбежала. Оставила меня совсем одну!

Я усмехаюсь.

– Это я бросила тебя? У тебя есть Квентин, Марла, Роберт. Даже Генри. С тобой все, – возражаю я. – Это я совсем одна.

– Без тебя все не так, – говорит она. – Ты же знаешь.

– Ты пошла против всего, что мы обещали сделать. – Я борюсь с подступающими слезами.

– Неправда.

Я кусаю губы. Мне хочется кричать.

– Ты знаешь, что это правда. По твоей милости испытания стали еще более отвратительными. Теперь у тебя есть власть, и ты ведешь себя точно так же, как они. Как Дерек, Джейк и все те, кто заставил нас пройти через ад.

Никки прищуривается.

– Нет, это не так.

– Неужели ты сама этого не видишь? – Мне кажется, я схожу с ума от ее бреда.

– Я не королева вселенной, Джилл. Любой может отказаться. Мы же никого не заставляем заниматься этим.

– Но все выглядит именно так. – В горле першит и саднит. – Власть в наших руках. А они совершенно бесправны. Вспомни себя в девятом классе. Ты когда-нибудь чувствовала, что мы можем сказать «нет»? А теперь подумай о том, каково им сейчас.

– Ты действуешь по такой классической схеме, Джилл. Попросту пытаешься защитить себя. Если что-то пойдет не так, если что-то случится с твоим драгоценным братиком, ты останешься вся в белом. Ты всегда подставляла Шай под удар. А теперь подставляешь меня.

У меня отвисает челюсть. Я отшатываюсь назад, как если бы меня ударили по лицу. Я точно знаю, о чем говорит Никки. Зимний челлендж. Ночь, когда Шайла пожертвовала чуть ли не всем ради меня.

Был не по сезону теплый февральский вечер пятницы, и всех нас вызвали в подвал к Джейку на групповое испытание. Я запаниковала, когда получила сообщение. В восемь утра следующего дня мне предстояла окружная олимпиада по математике. Нам полагались два свободных уик-энда в течение года, и я заранее отпросилась на эти выходные.

– Конечно, – сказал Адам в ответ на мою просьбу. – Никаких проблем.

Но я знала, что не смогу отказаться от участия в испытании. Тем более если его устраивал Джейк.

«Черт, – написала я Шайле. – Мне нельзя выпивать сегодня вечером…»

«Не беспокойся. Я тебя прикрою».

Я послала ей миллион эмодзи в виде сердечек и сложенных в молитве рук и отправилась навстречу судьбе.

Когда мы приехали к Джейку, там уже собрались парни из одиннадцатого класса. Но Адама почему-то не было, как и других девушек. Джейк приказал нам пройти в комнату, больше похожую на небольшой чулан. Поначалу там пахло кедром и лавандой. На узких скамьях стояли две 1,75-литровые бутылки водки.

– Пейте, – произнес Джейк глубоким монотонным голосом. – Пока все не выпьете, не выйдете отсюда.

Парни за его спиной гоготали и улюлюкали.

Роберт усмехнулся.

– И всего-то?

Зловещая улыбка медленно расплылась по лицу Джейка.

– Ага. Всего-то.

После чего вышел, закрывая за собой дверь. Щелкнул замок, и стало понятно, что нас заперли.

– Ну, это ерунда, – сказал Роберт. Он подхватил бутылку и поднес к губам, чтобы сделать глоток. Но, едва отхлебнув, выплюнул на пол все, что было во рту. – Фу, гадость, она горячая.

Шайла застонала и села на скамью. Уже в следующее мгновение ее глаза широко распахнулись.

– Постойте. Кому-нибудь еще, типа, жарко? – Она стянула через голову флисовую толстовку, обнажив полоску кожи между брюками и топом.

Было жарковато. И становилось все жарче. От пола поднимался пар. Я подняла глаза и увидела, что он сочится и сквозь рейки потолка.

– О боже. – Квентин покрутился на месте, оглядываясь вокруг. – Ребята, это же сауна.

Мы все затихли, осознавая страшную реальность. Джейк включил обогрев на полную мощность. Я вдруг остро ощутила запах из подмышек и жжение между пальцами ног. Я глубоко вдохнула, заглатывая слишком много горячего воздуха. Паника начала подниматься в горле, и я чувствовала, что вот-вот грохнусь в обморок.

– Давайте покончим с этим, – сказала Марла. Она скинула с себя свитер и сделала большой глоток из бутылки. Ее лицо исказилось, когда она протолкнула в себя жидкость. – Это подло.

Она передала бутылку Генри, и та пошла по кругу, пока Никки не поставила ее у моих ног.

Я подняла бутылку и подумала о завтрашнем дне. Как меня могут выгнать из команды, если я облажаюсь на олимпиаде, как это повлияет на мою стипендию и шансы попасть в Лигу плюща, как это разрушит все, ради чего работали мои родители. Все, ради чего работала я. У меня затряслись руки, и я сморгнула слезы. Это было уже слишком.

– Мне нельзя пить, – тихо сказала я, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Завтра олимпиада. Я не могу все испортить.

На мгновение воцарилась тишина, а потом Шайла выхватила у меня бутылку.

– Я выпью за нее. Была не была.

Казалось, никого это не смутило, и постепенно мой страх утих. Я сжала руку Шайлы и молча благодарила ее, пока она пила все больше и больше.

Вскоре мы все, красные как раки, обливались потом. В горле першило от обезвоживания. Генри вытирал лицо рубашкой, хотя она уже так намокла, что стала почти прозрачной.

– Мне нужно прилечь, – сказала Никки. Ее кожа приобрела цвет спелого помидора, и длинные темные волосы спутались вокруг лица.

– Давай еще немного. Мы близки к цели, – заплетающимся языком произнесла Шайла. Она подняла вторую бутылку, полную на треть. Трудно сказать, сколько времени прошло, но Шайла к тому моменту уже едва держалась на ногах.

– Ты в порядке? – прошептала я ей на ухо.

– Да, да, да, – пробормотала она. Но, когда я увидела ее лицо, глаза у нее были затуманены, а рот приоткрыт. Она смотрела сквозь меня.

На самом деле все находились примерно в таком же состоянии, проваливаясь в пустоту и выныривая обратно в реальность. Но Шайла, казалось, пробилась в высшую лигу.

– Сколько ты выпила? – прошипела я.

– Я пью за двоих, ты не забыла? – беззлобно парировала она и слегка улыбнулась. – Для того и существуют друзья. – Она поднесла бутылку к губам и сделала еще один большой глоток. Ее горло ходило ходуном, пока водка стекала в желудок.

Грэм тряхнул головой и выхватил у нее бутылку.

– Нет, детка. Хватит с тебя. – Он допил до дна и зажал рот рукой, чтобы не блевануть.

– Джейк! – завопил Роберт, барабаня в дверь другой пустой бутылью. – Мы закончили!

– Наконец-то! – Джейк отодвинул щеколду, и мы вывалились из сауны мокрым вонючим клубком. Чистый воздух принес облегчение, и мы жадно вдыхали его, стараясь заглотнуть побольше. Шайла выбралась последней и почти сразу рухнула на пол, прислонившись к стене.

– Мне что-то нехорошо, – тихо сказала она.

– Ой-ой, – пробормотал кто-то из одиннадцатиклассников. – Выглядит она не очень.

Джейк присел на корточки рядом с ней и пристально посмотрел на нее, потом на всех нас, на меня.

– Она выпила больше, чем остальные, так ведь?

Мы молчали.

И тут Шайла повернулась на другой бок, громко отрыгнула, и липкая бежевая рвота хлынула из нее фонтаном на деревянный пол.

– Фу, гадость. – Джейк вскочил на ноги, брезгливо оглядывая свои кроссовки. – Она облевала мою лимитированную коллекцию!

Шайла подалась вперед и завалилась на другой бок. Она отключилась.

– Э-э, ребята, – сказала я дрожащим голосом. – Думаю, нам нужно что-то делать.

– Вот черт, – пробормотала Никки, еле ворочая языком. – Надо отвезти ее в больницу.

Одиннадцатиклассники застонали.

– Тьфу ты, каждый год одно и то же, – сказал один из них. Думаю, это был Рид Джефферсон, звезда дискуссионного клуба. – Ей нужно промывание желудка. Я могу отвезти ее. – Он кинулся надевать куртку.

– Ты что, идиот? – рявкнул Джейк. – Мы все несовершеннолетние. – В его широко распахнутых глазах полыхала ярость. Может, и страх. – Убирайтесь из моего дома. Все. Разбирайтесь с этим сами.

– Что? – спросил Генри. – Ты серьезно?

– Я что, неясно выразился? – огрызнулся Джейк. – Меня не возьмут в Принстон, если узнают, что я чуть не убил какую-то идиотку-девятиклассницу.

Парни вокруг него закивали, как будто сочли это законным оправданием.

Я оцепенела, не видя выхода из катастрофической ситуации. Но Марла взяла инициативу в свои руки.

– Спокойно, ребята. Я позвоню своим братьям. – Она закинула руку Шайлы себе на плечи. – Грэм, подхвати ее с другой стороны. Следи, чтобы она дышала. Джилл, возьми ее вещи.

Я молча исполнила приказ, радуясь тому, что хоть чем-то могу занять руки, собрала куртку и рюкзак Шайлы и поспешила вверх по лестнице следом за Марлой. Никки тихо скулила позади меня, испуганная и пьяная.

– Пойдем. – Я обхватила ее за талию и потащила за собой.

Когда мы вышли на улицу, ледяной холод вернул нас в реальность, и воздух словно прокис от ужаса. Стояла непроглядная темень, на небе ни одной звезды.

– Вот говнюки, – пробормотал Грэм. Все молча сгрудились, ожидая, когда с дороги донесется грохот пикапа братьев Марлы. Наконец темноту прорезал свет приближающихся фар.

– Какого черта, Мар? – Джеймс, старший из братьев, опустил стекло и высунулся в пассажирское окно. – Вы что, ребята, совсем с катушек съехали?

– Только не сегодня, – сказала Марла. – Пожалуйста. Просто помогите мне, ладно? Нам нужно доставить ее домой. – Она с мольбой смотрела на братьев, в то время как те неодобрительно ворчали. Марла повернулась ко мне. – А ее родители дома?

Я отрицательно покачала головой.

– Они в Хэмптонсе.

– Хорошо. Помогите мне поднять ее.

Мы с Грэмом и Марлой погрузили мертвецки пьяную Шайлу на заднее сиденье, пока она пыталась бормотать что-то бессвязное. Я с облегчением выдохнула. Она пришла в сознание.

– Мы все не поместимся, – сказала Марла. – Никки, Джилл, вы едете со мной. Переночуем у Шайлы.

Мы забрались на заднее сиденье и оставили мальчишек одних в студеной темноте. Я забилась в дальний угол, так что Шайла оказалась втиснутой между мной и Марлой. Как только мы пристегнулись, сидевший за рулем Коди, второй по старшинству брат Марлы, тронулся с места. Джеймс включил радио, и никто не произнес ни слова, пока мы мчались по лесистым извилистым дорогам к поместью Арнольдов.

Когда мы добрались до дома Шайлы, следующие несколько часов нам пришлось провести в ее ванной, где она блевала и блевала до зеленой желчи. Марла ставила ей холодные компрессы, отпаивала адвилом и гаторейдом, которые нашла в кладовке Арнольдов на первом этаже. Никки растирала ей спину, собрав волосы в тугой конский хвост, пока Шай то и дело склонялась над унитазом.

К утру я наконец ушла домой.

– Все в порядке, – сказала Марла. – Иди. Я бы поступила точно так же, если бы у нас сегодня был чемпионат по хоккею. – Никки еще спала.

– Спасибо. – Я едва сдерживала слезы.

– Ты бы тоже сделала это для меня, – добавила она. – Мы все заботимся друг о друге.

Я восхищалась ее спокойствием, умением скрывать свой страх. Я поклялась, что отблагодарю ее еще раз и приду ей на помощь, если понадобится. Но случая так и не представилось. Марла всегда была уравновешенной и не теряла самообладания. Все знали, что на нее можно положиться. И мы больше никогда не вспоминали ту ночь. Никто из нас.

То, что Никки заговорила об этом сейчас, когда мне меньше всего хочется думать о том, как я позволила Шайле защитить меня, притом что сама никогда не пыталась спасти ее, означает только одно: она жаждет крови.

Никки обнажает зубы, и я отступаю назад, прижимаясь спиной к стене.

– Я считала тебя своей лучшей подругой, – шепчет она. – Одну я уже потеряла.

Мои плечи поникают. У меня нет сил ругаться и ссориться. Я просто хочу обнять ее и напомнить, что мы – выжившие. Нам нужно держаться вместе. Но во мне кипит гнев, и я никак не могу его отпустить. Не знаю, доходят ли до Никки мои слова. Понимает ли она, какое зло мы можем причинить… или причиняем.

– Джаред уже изменился, – говорю я. – Как и все они. Даже ты стала другой. Так вжилась в роль тамады, как будто владеешь всем Золотым берегом. – Я хочу извергать огонь. Хочу обжечь ее этим огнем, чтобы она почувствовала боль. – Ты знаешь, что я права. Права и в том, о чем говорила на дорожном ралли. Это место принадлежало бы Шайле, будь она с нами. Но ее больше нет, и тамадой стала ты. Это осчастливило тебя, не так ли? То, что ты заняла ее место? Разве не так? – Глаза у Никки красные и выпученные, но я продолжаю давить, пытаясь задеть ее за живое, проникнуть в те уголки души, где прячется неуверенность. – Разве не так? – повторяю я громче.

– Заткнись! – кричит она, закрывая уши руками. Никки трясет головой, и ее глаза наполняются влагой. – Перестань так говорить!

Я резко замолкаю. Вместо того чтобы быть довольной собой, я чувствую себя разбитой.

– Нам осталось всего несколько месяцев, – бормочет она. – Ты готова все бросить сейчас?

Я мотаю головой, как Овен-баран. Грозный. Непослушный.

– Я уже это сделала.

17

Я стою на краю утеса Оушен-Клифф. Ветер дует с такой силой, что раскачивает меня взад и вперед, угрожая сбросить вниз. Но мое тело меня не слушается. Я не могу перебраться в более безопасное место. Я замечаю Никки в отдалении и пытаюсь помахать ей, но мои руки словно приклеены к бокам. Я пытаюсь окликнуть ее, но губы не шевелятся. Потом вдруг она бросается ко мне, ее глаза пылают яростью, рот как черная дыра, и одним резким движением она сталкивает меня в пропасть.

Я падаю, так глубоко, так быстро. В полном одиночестве я проваливаюсь в темноту.

Пока меня не будит грохочущий звук. Я моргаю и открываю глаза, прижимая руку к сердцу. Просто сон. Еще один кошмар. Но снова слышится шум, густая вибрация.

Я нащупываю телефон. На экране вспыхивает имя Рейчел. «Короткий вопрос: «Шайла когда-нибудь писала тебе письма?»

«Да, – набираю я ответ. – Летом. Когда мы разъезжались на каникулы. А что?»

«Я нашла одно письмо, которое она прислала мне еще в средних классах. И вот думаю, писала ли она другим… рассказывала ли им о… ну, ты знаешь, о чем…»

Мои пальцы коченеют. Я все еще не уверена в невиновности Грэма, но мысль о том, что Шайла обманывала его, кажется почти правдоподобной. Может, были какие-то намеки в одном из ее писем? Нет, исключено. Она писала мне, только когда уезжала далеко от меня, а весь ее последний год мы были неразлучны.

«Мне – нет», – отвечаю я.

«Понятно. А кому-то еще?»

«Не знаю».

«А как бы это узнать?»

«Ну, если только пробраться в ее дом или что-то в этом роде», – предлагаю я в порядке шутки.

«Ты правда это сделаешь????? Ее родители каждую зиму уезжают в Палм-Бич. Дома наверняка никого нет!» – отвечает Рейчел.

«Ты же не всерьез».

«??????»

Я роняю телефон на одеяло. Стоит ли оно того? И что я могла бы там найти?

Эта мысль свербит в мозгу целый день. В библиотеке, где я в одиночестве готовлюсь к экзамену на стипендию Брауна – теперь это мое новое любимое занятие. На собрании клуба математической олимпиады. Дома за ужином с лососем и жареным бататом, пока Джаред изводит меня молчанием, а родители все бубнят о своей работе и скверной погоде в этом году.

Я постукиваю ногой под столом, беспокойно и нервно. Это совершенно невыносимо. Я вскидываю голову.

– Можно вас покинуть? Я забыла учебник в школе, надо вернуться и забрать его, прежде чем запрут двери на ночь.

Мама с папой даже не поднимают глаз.

– Конечно, – говорит папа. – Только сразу обратно, ладно? Уже поздно. – Он выуживает из кармана и протягивает мне ключи от машины.

Я киваю и направляюсь к двери. Мой мозг вот-вот взорвется, прокручивая все, что я собираюсь сделать. Если там кто-то есть, я просто уйду. Так я утешаю себя.

Я не бывала в доме Шайлы с тех пор, как ее не стало, но знаю маршрут наизусть. Это как мышечная память. Я еду по Ист-Энд-стрит, мимо светофора, потом по Гроув-авеню и через центр по Мейн-стрит. Оставляя позади велотренажерную студию, которую обожает мама Адама, и «Гараж», я следую дальше за город, по лесистым проселочным дорогам, мимо конюшни, где Шайла брала уроки верховой езды в детстве. Я слегка сбрасываю скорость, когда пересекаю небольшой мост, отделяющий поместье Арнольдов от остальной части Золотого берега, и вдруг оказываюсь прямо у въезда на их широкую, обсаженную деревьями подъездную аллею. Я останавливаюсь и заглушаю мотор.

Я крепко сжимаю руль, пытаясь унять дрожь в руках. Неужели я действительно собираюсь это сделать?

Я зажмуриваюсь и в миллионный раз задаюсь вопросом. Как бы поступила Шайла? Она бы не сдрейфила и не свернула с пути. Я это точно знаю.

Ноги дрожат, когда я вылезаю из машины, и ветер хлещет по голой шее. Никаких машин вокруг. Верный признак того, что Арнольды покинули город на зиму.

Если мистер и миссис Арнольд действительно в Палм-Бич, запасной ключ от дома должен храниться в сейфе на двери гостевого дома на заднем дворе. Кодом ко всем замкам всегда служила дата рождения Шайлы, 0316. Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие холодным воздухом, что придает мне смелости.

И бегу во весь дух. Сначала через густую рощу, которая разделяет поместье на парковую и лесную зоны. Здесь я вне поля зрения, вдали от камер наблюдения, установленных после смерти Шайлы. В лесу так темно, что я едва вижу свои ноги. Страх стучит в груди, но я говорю себе, что скоро все это закончится. Я почти у цели. Впереди, в нескольких сотнях ярдов, в свете луны проступают очертания дома. Я проскакиваю сквозь деревья и выбираюсь на задний двор Арнольдов, обширное поле, где размещаются бассейн и теннисный корт.

Отсюда я вижу окно спальни Шайлы, мрачное, как и весь особняк. Я делаю глубокий вдох и крадусь в дальний угол двора, где стоит гостевой коттедж. Сейф все еще там, на входной двери. Не снимая перчаток, я дрожащими пальцами набираю дату рождения Шайлы. Вместо красной лампочки мигает зеленая, и защелка открывается. У меня замирает сердце.

Ключ лежит там же, где и всегда, только и ждет, чтобы им воспользовались.

Я хватаю его и пробираюсь к боковой двери особняка, скрытой от посторонних глаз и предназначенной только для доставки продуктов и кейтеринга, когда Арнольды устраивают модные коктейльные вечеринки. Это не вход для приглашенных гостей. Я снимаю куртку и ботинки и оставляю их в куче у порога, чтобы не наследить в доме, где царит безукоризненная чистота.

Ключ поворачивается, и дверь отпирается. Я выжидаю секунду, на случай если сработает сигнализация или… мало ли что. Но ничего не происходит. Я захожу в дом Шайлы. Воздух неподвижный и спертый, и мне интересно, когда ее родители были здесь в последний раз. Никто не видел их с первого дня учебного года. Ни в городе, ни в супермаркете. Впрочем, это объяснимо. Они выпали из светской тусовки после смерти Шайлы.

Я на цыпочках пробираюсь через первый этаж – больше из любопытства. Ничего не изменилось с тех пор, как я была здесь три года назад. Дорогой фарфор по-прежнему выставлен в огромном деревянном шкафу-витрине в парадной столовой. Рояль «Стейнвей» отполирован до зеркального блеска, так что я вижу свое отражение. Винтовая лестница все еще украшена красно-зелеными рождественскими гирляндами, хотя на дворе середина февраля.

И Шайла повсюду. Ее лицо, запечатленное на первом причастии, смотрит на меня с картины в гостиной. Фотография, где она в пятом классе, висит в коридоре. Над лестницей она же в своем лучшем пасхальном наряде гримасничает с родителями.

Я поднимаюсь по ступенькам, знакомым до боли, и рука скользит по перилам. На лестничной площадке я поворачиваю направо и крадусь по коридору. Но возле ее спальни останавливаюсь как вкопанная.

Я прижимаюсь лбом к двери и чувствую присутствие Шайлы, она как будто подталкивает меня вперед. Ты можешь это сделать. Тебе нужно это сделать. Ты должна это сделать. Я поворачиваю твердую деревянную ручку и толкаю дверь, входя в мир Шайлы. Здесь так темно, хоть глаз коли. Я нащупываю в кармане телефон и включаю фонарик, освещая пространство перед собой. Когда предметы появляются в поле зрения, у меня перехватывает дыхание. Комната Шайлы точно такая, как в прошлый раз, когда я была здесь.

Посреди комнаты стоит темная деревянная кровать с резными витыми столбами, ее массивное изголовье придвинуто к дальней стене. Сиреневое шелковое покрывало с изящными пуговицами, вшитыми в каждый квадрат, застелено идеально ровно. Плюшевая свинка, которую Шайла обожала в начальной школе, а потом забросила, когда пришли месячные, сидит перед подушками и таращится в пустоту.

У меня першит в горле, и я борюсь с желанием свернуться калачиком под ее одеялом, проверить, хранит ли оно еще запах Шайлы. Но у меня есть миссия, и я заставляю себя не распыляться, а искать что-либо, что подскажет нам, делилась ли она с кем-нибудь подробностями своей измены. Я начинаю поиски с гардеробной, где она часто прятала початые бутылки с алкоголем и вейп-картриджи. Я роюсь в стопке футболок, в волейбольных наколенниках. Никаких писем. Я захлопываю дверцы и подхожу к изысканно украшенному шкафу, но там лишь вешалки с отутюженной и накрахмаленной школьной формой разных лет. Эти вещи совсем не пахнут Шайлой.

Я перемещаюсь к туалетному столику, за которым мы провели столько времени, раскрашивая лица подводками для глаз и губной помадой и наблюдая за своим преображением в зеркале. Столешница испещрена красными крапинками краски с той поры, когда в средних классах Шайла настояла на том, чтобы покрасить кончики волос, просто так, ради забавы. Я провожу пальцами по стеклу, пытаясь соскрести эти точки, но они въелись намертво. В уголок зеркала вставлена фотография – моментальный снимок, на котором мы с Шайлой, Никки и Марлой готовимся к Весеннему балу в девятом классе. Мы в блестящих платьях и с боевой раскраской на лицах. В тот вечер Шайла сделала нам всем прически, и я никогда еще не чувствовала себя такой роскошной.

Сердце колотится, когда я смотрю на наши широкие улыбки. Шайла обнимает Никки и Марлу, а я прижимаюсь сбоку к Никки. Мы выглядим такими счастливыми. Кто мог знать, что через месяц Шайлы не станет?

Я открываю камеру на телефоне и фотографирую изображение, чтобы навсегда сохранить его в памяти. Потом дергаю за край фотокарточки, пытаясь вытащить ее из рамы зеркала. Но она никак не поддается, просунутая слишком глубоко в еле заметную щель. Осторожно, чтобы не порвать, я медленно вытягиваю фотографию, и тогда в поле зрения появляется кое-что еще.

Листок линованной тетрадной бумаги, аккуратно и многократно сложенный в крошечный плоский квадратик. Втиснутый между фотокарточкой и зеркалом, он удерживал ее на месте.

Но теперь, когда ему не за что зацепиться, свернутый листок падает. Я поднимаю его и открываю дрожащими пальцами. Петлеобразный почерк Шайлы настолько узнаваем, что у меня перехватывает дыхание. Сердце стучит в ушах, и мне приходится прислониться к комоду, когда я разворачиваю страницу. Я пробегаю глазами по строчкам, но с ходу не могу вникнуть в смысл. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, затем медленно выдыхаю и перечитываю письмо с самого начала.

* * *

1 апреля

КАРА! Случилось кое-что важное. Я влюблена. У меня ЛЮБОВЬ!

Но… это не с Грэмом. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я уже ненавижу себя за то, что попала в такую ситуацию. Это пытка! Ты – единственная, кому я могу довериться. Он сказал, что можно все испортить и нам придется покончить с этим, если кто-то узнает. Что тогда нам обоим К-Р-А-Н-Т-Ы. У него будут серьезные неприятности. Глобальные, катастрофические.

Но, черт возьми, меня распирает от возбуждения, до дрожи. Я не хочу это скрывать. Я хочу рассказать об этом всему миру. Моя любовь к нему прорвется сквозь все преграды. Я не могу дышать, когда мы врозь, и это убивает меня, когда мы сталкиваемся в коридорах или на школьном дворе и приходится притворяться, что между нами ничего нет.

Все началось однажды после школы, на парковке за театром. Он сказал, что я свожу с ума. Я никогда не слышала ничего более восхитительного, и не могу поверить, что он сказал такое обо мне. Потом он наклонился и прикоснулся губами к моим губам. Поцелуем таким мягким и нежным. Мне сразу захотелось большего. Но, понимаешь, меня совсем не смутило мое желание. Похоже, ему это понравилось. Думаю, сказывается большой опыт. Грэм всегда выглядит таким испуганным после поцелуев.

В другой раз он спросил, хочу ли я секса, и я сказала «да». Поначалу было немного больно, но его стонущие звуки воспламеняли меня. А потом я испытала невообразимый восторг. Он сказал, что у меня самое нежное тело на свете. Мой мозг взорвался от таких слов.

Я так хочу рассказать Джилл! Она единственная, кто поймет, но в некотором смысле именно поэтому ей лучше ничего не знать. Мы много раз говорили о потере девственности, о том, какие ощущения это может вызвать, с кем бы нам хотелось это сделать. Она бы ужасно разозлилась из-за того, что у меня все уже случилось и я ей ничего не сказала.

Я думала, что после этого почувствую себя испорченной… грязной, что ли. Но нет. Наоборот, я чувствую себя сильной, как будто у меня появилась власть, как будто теперь мы с ним на равных. Напиваться, конечно, весело, но быть с таким парнем – это лучший кайф, который я когда-либо ловила.

Я знаю, что должна порвать с Грэмом, но… просто не хочу. Он мне тоже нравится. Нравится, как он смотрит на меня, как обнимает в столовой. Мне нравится то, что между нами есть, что это так устраивает наши семьи и что наши отношения заставляют Рейчел любить меня еще больше, как будто я действительно своя. Что мне делать? Ума не приложу.

Я перечитываю письмо в третий или десятый раз, когда слышу громкий скрип. От этого звука я вжимаюсь в комод, и сердце застревает в горле. Я бросаю взгляд в сторону окна. Это ветка скребет по стеклу. Я пытаюсь успокоить сердцебиение, но знаю, что нужно скорее выбираться отсюда. Оставаться здесь слишком опасно. О чем я вообще думала, вламываясь в чужой дом?

Я складываю листок бумаги пополам, потом еще раз пополам и засовываю его в карман джинсов. Я подкрадываюсь к двери и оборачиваюсь, в последний раз оглядывая комнату Шайлы. Зловещая тишина, секреты, которые она хранила, – все это вызывает у меня тошноту. Как будто она в любую секунду может вернуться домой и плюхнуться на покрывало. Но она не вернется. Никогда не вернется. Не устроит здесь беспорядок, не расскажет мне правду – о том, кто убил ее, и почему же все-таки она не решилась поделиться со мной своим великим секретом. Я бы поняла. Я бы поддержала ее. Вместо этого она кинулась к Каре Салливан. Надменной, самовлюбленной манхэттенской выскочке, Каре Салливан. Я смаргиваю слезы и сильно прикусываю губу.

Я закрываю дверь и возвращаюсь назад, пока не оказываюсь на заднем крыльце, где, дрожа от холода, надеваю парку и ботинки и убираю ключ обратно в сейф. Я глубоко вздыхаю и смотрю в небо. В пелене тумана ничего не разглядеть, и на заднем дворе такая темень, что глазам становится больно.

Я исчезаю во мраке ночи.

Возвращаясь домой, я снова перечитываю письмо. А потом еще раз. И еще, и еще, пока не запоминаю наизусть, слово в слово. Уже поздно, второй час ночи. Тишину нарушают лишь завывания ветра и легкий стук дождя, грозящего перейти в снег. Читая письмо Шайлы в последний раз, я чувствую, как к глазам подступают слезы, и боюсь, что они прольются на листок и уничтожат рукописную исповедь Шайлы. Я вытираю лицо рукавом, отчаянно пытаясь сберечь ее слова. Эти пугающие, дикие, торопливые признания.

Мне так жаль, что ее нет рядом. Я хочу, чтобы Шайла прокомментировала каждое предложение, объяснила, почему скрывала от меня свои самые сокровенные мысли. Почему могла так свободно делиться ими с Карой.

В голове пульсирует, пока я пытаюсь разобраться во всей этой путанице. Осмыслить, чем занималась Шайла за моей спиной, кто она на самом деле. Да и вообще, знала ли я ее, настоящую?

Но сейчас я не хочу об этом думать. Я хочу выяснить, кто этот парень, ее возлюбленный, и что ему известно. А еще – что он с ней сделал.

Есть только один человек, кому я могу позвонить.

Рейчел берет трубку после первого же гудка.

– У тебя еще есть номер Кары Салливан? – спрашиваю я, даже не утруждая себя приветствием.

– Господи, Джилл. Я сплю. – Голос у нее сонный и хриплый.

– Уф, извини. – Я откидываю голову на подушку и закрываю глаза. Внезапно и на меня накатывает страшная усталость.

Рейчел вздыхает.

– Кары Салливан? Наверняка где-то записан. А тебе зачем?

– Я нашла письмо Шайлы. К Каре. Нам нужно с ней поговорить.

– Постой, – говорит она. – Ты что, все-таки побывала там?

– Да, – шепчу я.

Я слышу приглушенные звуки, как будто Рейчел прикрывает трубку ладонью.

– Я на секунду, детка. – Мое ухо улавливает шорох простыней и легкие шаги.

– Извини, – снова бормочу я.

– Все в порядке. Просто у Фриды чуткий сон. – Рейчел закрывает за собой дверь. – Какого черта, Джилл? Рассказывай все по порядку.

– Дома никого не было. Поэтому я просто… сделала то, что, думаю, сделала бы и Шай. Короче, нашла запасной ключ. Вошла внутрь.

– Смело.

– Письмо адресовано Каре. Шайла, должно быть, забыла его отправить. Или передумала отправлять. Оно датировано всего несколькими месяцами до ее смерти.

– Что там написано?

– Это правда, – задыхаясь, выпаливаю я. – Шайла изменяла Грэму.

– С кем?

– Не знаю. Она не называет его имени.

Рейчел на мгновение замолкает.

– Мы должны поговорить с Карой, – шепчет она.

– Я знаю. – В последний раз я видела Кару на похоронах Шайлы. Она была одета в черное шелковое платье, слишком вычурное для такого случая. Идеально уложенные волосы волнами ниспадали на спину, ничуть не тронутые влажностью Золотого берега. Она сжимала в руке листок бумаги. Я это помню. Возможно, еще одно письмо от Шайлы. – Вы, ребята, тоже ведь давно знакомы?

Рейчел отвечает без колебаний.

– Я знаю Кару с самого ее рождения. Даже оставалась с ней как нянька раз или два.

– Так ты сможешь ее найти? Организуешь нашу встречу?

– Салливаны вычеркнули нас из своей жизни после всего случившегося. Но я что-нибудь придумаю, ладно?

– Отлично.

– Буду держать тебя в курсе.

Мы попрощались, но я знаю, что не смогу заснуть. Вместо этого я открываю Instagram и пытаюсь найти Кару. Какая она теперь? Все та же холодная снобка, как и три года назад?

Всего несколько нажатий – и я попадаю на страничку Кары. У нее несколько тысяч подписчиков, и она регулярно публикует посты из разных уголков города. Вот она на бранче в «Бальтазаре»[61]. Или рассматривает масштабные инсталляции в MoMA PS1[62]. Или сидит в первом ряду на матче «Никсов»[63].

Я прокручиваю дальше, пока не добираюсь до поста, опубликованного в июне. В годовщину смерти Шайлы.

Вот они, еще детсадовцы, сидят на пляже, вытянув перед собой загорелые ноги, крепко обнимая друг друга, и темные волосы Кары сливаются с золотыми локонами Шайлы. «Моей лучшей подруге, моей сестре. Ушедшей слишком рано. Навсегда твоя, К. #ШайлаАрнольд».

Меня тошнит от этого хештега. Какова лицемерка! Но все же я не могу оторваться от ее страницы. Я листаю все дальше и дальше, пока не проваливаюсь в беспокойный сон.

* * *

«Встречаемся сегодня в 11 утра. 71-я улица между Мэдисон и парком».

Сообщение приходит, когда я поглощаю вафли за кухонным столом и проверяю себя с помощью карточек, которые приготовила для экзамена на стипендию. В доме пусто и тихо – мама, папа и Джаред наслаждаются субботними развлечениями, которые предлагает Золотой берег. Вилка со звоном летит в раковину, и через несколько минут я уже топаю пешком в сторону железнодорожной станции Лонг-Айленда, находящейся в миле от моего дома.

Когда я выхожу из метро в Верхнем Ист-Сайде, меня поражает, насколько этот район отличается от того, где живет Рейчел. Таунхаусы в безупречном состоянии, все с красивыми железными воротами, под окнами вазоны с пышной зеленой растительностью, хотя на дворе еще зима. Нигде ни следа облупившейся краски. Даже собаки принаряжены. Пушистики в крошечных шерстяных свитерах и блестящих пуховиках семенят мимо, волоча за собой своих хозяев. Улицы широкие, а витрины магазинов просторные и манящие. Неудивительно, что Кара никогда не приезжала на Золотой берег. Я и не догадывалась, каким красивым может быть большой город. Но и удушающим.

– Вот и ты! – Рейчел спешит ко мне со стороны Мэдисон-авеню, сжимая в руке термос с кофе. Я внутренне расслабляюсь, когда вижу ее. С ярко-красной помадой на губах, в пальто оверсайз с леопардовым принтом и шапке-бини цвета «вырви глаз», она выглядит так же нелепо и не к месту, как и я в поношенных легинсах и толстовке с эмблемой научного лагеря.

Рейчел притягивает меня к себе, чтобы обнять, и ее глаза сверкают от возбуждения.

– Ее дом в двух шагах отсюда. – Она показывает на идеально ухоженный особняк из серебристо-серого камня, с высокими окнами, которые зловеще улыбаются нам.

– На каком этаже у нее квартира? – спрашиваю я.

Рейчел пристально смотрит на меня.

– Не квартира, а целый дом. Ее мама отсудила его при разводе.

– Ого! – вырывается у меня.

Рейчел нажимает кнопку интеркома, и я сжимаю кулаки.

– Кто? – отвечает резкий голос.

– Сама знаешь, кто, Кара. Можно подумать, ты не видишь меня. – Рейчел приближает лицо к видеокамере на двери, словно хочет напугать.

Дверь распахивается, и перед нами предстает Кара, сложа руки на груди. На ней кашемировый свитер верблюжьего цвета, дорогие на вид джинсы и черные кожаные мюли на меху. Крупные круглые бриллиантовые пусеты украшают мочки ушей. Волосы, похоже, недавно уложены феном.

– Привет, – сухо произносит она.

– Ты не пригласишь нас войти? – сладким голосом спрашивает Рейчел.

Кара сердито смотрит на нее, но поворачивается и проходит внутрь. Наверное, это служит приглашением. Брови Рейчел взлетают вверх, когда она бросает на меня взгляд через плечо. Я следую за ней в дом и еле сдерживаю изумленный вздох. Все стены завешаны картинами. И не просто случайными репродукциями с блошиного рынка или из «ИКЕА». Это настоящие произведения искусства, достойные любого музея. Настенные панно, изображающие архитектуру Западного побережья середины века. Огромные полотна с цветовыми полями, напоминающие работы Ротко, которые я видела в учебнике истории искусств.

Кара, видимо, читает мои мысли.

– Подарки. – Ее губы растягиваются в довольной улыбке. Она показывает на картину с изображением мужчины, стоящего перед бассейном. – Это от Дэвида Хокни. – Она останавливается перед другой рамкой, в которую вставлен плакат с лозунгом, набранным большими печатными буквами. Я не могу смотреть на тебя и дышать одновременно. – Это от Барбары Крюгер, – поясняет Кара. – Она была любимицей Шайлы.

Неловкое молчание повисает между нами тремя.

Рейчел первой ломает лед.

– Послушай, я знаю, что тебе нельзя встречаться со мной…

Кара фыркает.

– Это еще мягко сказано.

– Что? – Мой растерянный взгляд мечется между ними.

Но ни одна из них даже не смотрит в мою сторону. Их глаза устремлены друг на друга, как будто обе они готовятся к битве.

– Серьезно, моя мама убила бы меня, если бы узнала, что ты была здесь.

– Кстати, а где Мона?

– В городе. – Кара падает на плюшевый замшевый диван и складывает руки на груди. Потом поворачивается ко мне. – После всего, что случилось, моя мама запретила мне разговаривать с Рейчел и вообще с кем-либо с Золотого берега. Она не хочет, чтобы меня втягивали во что-то… неприятное. – Она заправляет блестящие волосы за уши. – Это ее слова, не мои.

Рейчел закатывает глаза.

– Как бы то ни было, Кар.

– Эй, повежливее. Тебе повезло, что я хотя бы согласилась с тобой поговорить.

– А интересно, почему?

Лицо Кары смягчается. На мгновение она выглядит обычной старшеклассницей, а не принцессой искусства Нью-Йорка.

– Я скучаю по ней, – тихо говорит она. – Скучаю… по всему, что с ней связано. По летним каникулам на востоке, когда мы собирались все вместе. По тому, как фыркала Шай, когда смеялась. По ее бесподобному печенью с шоколадной крошкой. По тому, как она умела слушать и слышать. Никто на Манхэттене не сравнится с ней. Она была моей лучшей подругой. А теперь ее нет. Все, что связывало нас, просто… – Она делает глубокий вдох. – Мама по-прежнему иногда видится с Арнольдами, когда они приезжают в город. Но они не хотят видеть меня. Говорят, что я напоминаю им о ней. Это слишком больно.

Мои плечи напрягаются. Я никогда не думала, что у Кары может быть настоящая дружба с Шай. Их отношения всегда казались мне какими-то постановочными, поверхностными. Но, возможно, они действительно были искренне привязаны друг к другу. Как и я к Шай. Выходит, Кара тоже страдала все это время.

Кара вздергивает подбородок, и ее голос снова становится резким и отточенным.

– Но давайте покончим с этим. У вас есть что-то, что принадлежит мне?

Я выуживаю из кармана сложенный листок и дрожащими пальцами протягиваю его Каре. Она выхватывает у меня письмо и лихорадочно пробегает глазами страницу. Она скрещивает ноги и беспрестанно шевелит ступней.

Мы с Рейчел встречаемся глазами и ждем еще какое-то время, пока Кара заговорит.

Но она по-прежнему молчит, снова и снова перечитывая письмо Шайлы.

– Ну, и…? – прерываю я затянувшуюся паузу.

– Ребята, вы не могли бы дать мне еще минутку? – тихо просит Кара, не поднимая взгляда. Ее глаза влажно блестят. – Побыть одной?

Рейчел поджимает губы, как будто пытается не показывать никаких эмоций.

– Ладно. Пойду подышу свежим воздухом. Джилл?

Я отрицательно качаю головой.

– Могу я воспользоваться твоей ванной?

Кара указывает на лестницу в холле.

– Второй этаж, третья дверь направо.

Рейчел выходит на крыльцо, а я поднимаюсь по лестнице, разглядывая фотографии на стене. Они такие завораживающие, явно не любительские. Вот Кара – голенькая малышка рядом с мамой в дизайнерском платье и бриллиантах. И она же крупным планом в свои сладкие шестнадцать, с блеском в глазах и идеальным цветом лица. Наверное, ей посчастливилось пропустить прыщавую подростковую фазу.

Я поднимаюсь на второй этаж и отсчитываю двери в поисках ванной. Но останавливаюсь, когда замечаю сиреневый проблеск за слегка приоткрытой дверью. Это покрывало Шайлы. Должно быть, у Кары такое же. Интересно, они выбирали их вместе?

Не успевая хорошенько подумать, я толкаю дверь кончиками пальцев.

Комната Кары безупречна. Можно подумать, она принадлежит шикарной двадцатилетней девушке. Все мраморное или стеклянное. Ожерелья с драгоценными камнями разложены в шкатулке на массивном комоде. На стенах висят черно-белые фотографии, подписанные Робертом Мэпплторпом[64]. Мне приходится сдерживать смех, настолько дико все это смотрится.

Единственное, что выдает в хозяйке комнаты старшеклассницу, это кубок школьной лиги по теннису, стоящий на верхней полке.

Я на цыпочках обхожу ее кровать, стараясь не скрипеть половицами, пока не оказываюсь возле прикроватной тумбочки. Мое сердце сжимается. Там, в простой черной рамке, стоит фотография Кары и Шайлы. Должно быть, они запечатлены еще в начальной школе, потому что Шай выглядит совсем юной, и я ее такой не помню. Камера направлена на девочек, но они сидят лицом друг к другу на деревянной скамейке на фоне пляжа. С рожками мороженого в руках, они широко улыбаются перепачканными ртами. Они выглядят как две подружки, которые делятся секретами и хранят их.

Кара, может, и делает вид, будто у нее все в порядке, но я догадываюсь, что в душе у нее такой же сумбур, как и у меня.

– Ты там заблудилась? – кричит она снизу.

Я судорожно вздыхаю.

– Иду! – И направляюсь к лестнице, оставляя дверь такой же приоткрытой, как до моего вторжения.

– Ты все-таки с приветом, – говорит она, когда я возвращаюсь в гостиную. Рейчел уже сидит в бархатном кресле бирюзового цвета.

– Так что ты думаешь? – спрашивает Рейчел.

– Все, что говорила мне Шайла, останется со мной. – Кара вскидывает подбородок. – Это самое меньшее, что я могу для нее сделать сейчас.

– Прекрати нести чушь, – одергивает ее Рейчел. – Просто расскажи нам, что ты знаешь.

– А почему я должна это делать?

– Потому что у нас есть доказательства, что Грэм невиновен, что Шайлу убил кто-то другой.

Искорка потрясения вспыхивает на лице Кары, но тут же гаснет.

– Потому что ты знаешь Грэма и меня так же давно, как и Шайлу, – продолжает Рейчел, – и ты обязана ему не меньше, чем ей. Ты не могла спасти Шайлу, но можешь попытаться помочь спасти Грэма.

– Черт. – Кара кусает свою идеальную красную губу. – Мама меня убьет. – Она потирает лицо ладонями и откидывается на спинку дивана. – Шайла изменяла ему, – говорит она дрожащим голосом.

– Ты знаешь, с кем она была? – спрашивает Рейчел.

– Она никогда не говорила мне. – Кара тычет пальцем в письмо Шайлы. – Как она и пишет здесь, он просил ее никому не говорить, и Шай молчала.

– И это все? – допытывается Рейчел. – Все, что тебе известно? – В ее голосе слышится отчаяние.

Кара вздыхает и наклоняется вперед. Она упирается локтями в колени, и темные волосы падают ей на лицо.

– К черту все, – бормочет она. – Было кое-что. Ближе к концу учебного года, всего за несколько недель до ее смерти, Шай сказала, что начинает побаиваться этого парня. Он был слишком увлечен ею. Почти одержим.

– Серьезно? – Мое сердце бешено колотится.

– Он подарил ей бриллиантовые сережки. – Кара заправляет волосы за уши, выставляя напоказ свои бриллианты. – Наверное, она обмолвилась о том, что ей нравятся мои серьги, и он нашел такие же. Думаю, для нее это было чересчур. Я имею в виду, там каждый камень по два карата. Отец купил их мне, когда уходил от нас. – Она качает головой. – Что-то вроде утешительного приза. Но Шайле было не по себе от такого подарка. Она сказала, что никогда не сможет их носить, люди будут задавать слишком много вопросов. Шай вернула их ему, и он прямо взбесился. Назвал ее неблагодарной. Думаю, именно тогда она решила порвать с ним. Во всяком случае, так она мне сказала.

Кара поджимает под себя ноги. В этой уютной позе она выглядит юной или, по крайней мере, живущей с нами на одной планете.

Мы с Рейчел снова встречаемся глазами. Если Шайла собиралась бросить этого таинственного чувака, вырисовывается идеальный мотив для убийства.

Кара смотрит на часы.

– Ребята, вам нужно уходить. Моя мама скоро вернется.

Рейчел порывается встать с кресла, но я не решаюсь уйти.

– Подожди, – говорю я. – Она ведь посылала тебе и другие письма, верно? Не могли бы мы прочитать некоторые из них? Просто чтобы посмотреть, не упустили ли мы чего-нибудь?

Кара открывает рот, собираясь что-то сказать, но я знаю, что это мой последний шанс.

– Я любила Шайлу так же сильно, как и ты. Она была моей лучшей подругой, – продолжаю я. – Я просто хочу знать, что произошло на самом деле.

Кара хмурит брови и отрицательно качает головой.

– Почему? – выпаливает Рейчел.

Глаза Кары наполняются слезами, и она глубоко вздыхает, прежде чем заговорить.

– Все письма забрала моя мама. Я хранила их в коробке, а после смерти Шайлы она сказала, что нельзя жить прошлым, что это принесет мне только душевную боль. Я не знаю, куда она их дела и сохранила ли вообще.

– Кара… – начинаю я. – Мне очень жаль. – Не знаю, что бы я делала, если бы в моей жизни не осталось ни следа от Шай.

Кара качает головой.

– Все в порядке. Хотя нет, конечно же. Но что я могу сделать?

Я киваю. Мне ли не знать, каково это – чувствовать себя беспомощной.

Рейчел хочет что-то сказать, когда мы все замираем, прислушиваясь к звуку шагов, приближающихся к входной двери. Затем в замке поворачивается ключ.

– Черт, это мама. – В широко распахнутых глазах Кары плещется страх. – Быстрее, вы можете улизнуть через боковую дверь, – говорит она, увлекая нас за собой через сверкающую кухню. Она медленно и бесшумно открывает дверь. А в последний момент вдруг крепко обнимает нас обеих – провожая совсем не так, как встретила, – и вкладывает мне в ладонь письмо Шайлы. – Поймайте его, ладно? – Прежде чем я успеваю ответить, она отпускает нас и мягко закрывает за нами дверь.

– Я провожу тебя до поезда, – говорит Рейчел почти шепотом.

Мы выходим из узкого переулка, возвращаемся на улицу и с минуту или две молча плетемся по тротуару. Наконец Рейчел нарушает молчание.

– Мы должны показать письмо адвокатам на следующей неделе, – говорит она. – Можно мне еще раз взглянуть на него?

Я разворачиваю листок и протягиваю ей. Рейчел не торопится, вчитываясь в каждое предложение раз, другой. И в какой-то момент у нее вырывается изумленный вздох.

– Смотри, – взволнованно произносит она. – Вот эта строчка, прямо здесь. – Рейчел читает ее вслух. – «Все началось однажды после школы, на парковке за театром». И еще она говорит, что он более опытный.

Я резко останавливаюсь.

– О боже. Черт!

– Парковка за театром… – размышляет она. – Разве она не для персонала?

18

Я никогда не понимала людей, которые не хотят нравиться, говорят, будто им все равно, что о них думают. Конечно, мне было не все равно. Я хотела – и до сих пор хочу, – чтобы меня любили, считали своей, уважали и ценили. Вот почему девятиклассницей я целый год развозила по округе упаковки с пивом и вечерами после школы гоняла к Диане за «пау-до» для выпускников. Вот почему смеялась над шутками, даже несмешными или обидными для нас. Вот почему запихивала пустые бутылки в мусорные мешки после вечеринок, в то время как мальчишки продолжали играть в переворачивание стаканчиков или пиво-понг. Вот почему с упоением смаковала школьные сплетни обо всех, кроме меня. Лучше лить воду на мельницу слухов, чем крутиться в ее жерновах.

Так что, когда в девятом классе, во время ночной вечеринки на пляже, Тина Фаулер прошептала: «Могу я доверить тебе секрет?», я решительно кивнула, в восторге от того, что стала ее добровольной аудиторией. Мы лежали рядышком, и Тина перекатилась на бок, осыпая мои волосы песком. Она наклонилась ближе.

– Я слышала, кто-то из учителей спит с ученицей. Они занимались этим в его машине у школы, после уроков. – Взгляд у нее стал каким-то маниакальным, может, из-за комковатой туши и слишком темной подводки на глазах. Она никогда не умела краситься, но выглядела мило благодаря щербинке между передними зубами. Все называли ее очаровательной.

– Ого! – Я посмотрела на костер, бушующий в нескольких шагах от нас. Мальчишки стояли кружком, бросая в огонь палки, картонки и все, что попадалось под руку. Их смех плыл над грохочущими волнами. Было начало апреля, поэтому мы все, одетые во фланелевые костюмы, кутались в шерстяные одеяла, вытащенные из багажников внедорожников.

– Надо так облажаться, да? – Но по ее лицу было видно, что она так не думает. Она улыбнулась так широко, что обнажились ее резцы. Острые, как клыки.

– И не говори, – согласилась я.

– Держу пари, это мистер Шайнер. – Она сморщила нос, как будто учуяла что-то гнилое. – Он похож на педофила в этих проволочных очках.

Я хихикнула.

– Или тренер Доппельт. Шайла пожаловалась на него за подглядывание в раздевалке.

Тина прикрыла рот рукой.

– О боже! Рейчел тоже говорила, что он тайком пялится на нее! – Она наклонилась совсем близко, задевая меня плечом. – Хотя разве не было бы здорово, если бы им оказался мистер Бомонт? Чувак что надо.

В то время мистер Бомонт считался вроде как новичком. Он проскальзывал в класс перед самым звонком и выпивал огромный стакан кофе со льдом, независимо от погоды, пристраиваясь на краешке парты в первом ряду. Обычно он выбирал парту Шайлы. Иногда Никки. Но только не мою. Когда он расспрашивал нас о прошедших выходных, широкая глуповатая улыбка расплывалась по его лицу, так что казалось, будто ему все известно про нас. Он был на нашей стороне. И вместе мы были сила.

– Серьезно. – Тина отхлебнула из стоявшей рядом бутылки. – Я бы умерла за то, чтобы переспать с ним. Ему на вид лет двадцать пять, не больше. Так почему бы нет?

– Может, в следующем году, – пошутила я.

– Видимо, для кого-то все случилось в этом году. Учись, девочка! – крикнула она. Несколько пар глаз повернулись к нам, когда мы закатились от хохота и рухнули обратно на влажный песок. Я чувствовала себя счастливой рядом с ней, на равных. В кои-то веки меня исключили из тупых подштанников и не заставляли повторять средние имена всех Игроков в алфавитном порядке, прямом и обратном. То, что мы сплетничали об учителе-красавчике, не имело значения. Это же просто развлечение. Для меня важно было лишь завоевать расположение Тины, хотя бы на одну ночь. Она – выпускница, а я – крошечный головастик.

Тогда этот маленький эпизод казался совершенно незначительным. Подумаешь, какая-то глупая сплетня. Об этом перестали говорить уже к весенним каникулам. Переключились на свежатинку. Пошли слухи, что Лила Питерсон дрочит кому-то в зрительном зале. Этот шлейф тянулся за ней до самого окончания школы. Конечно, я не могу вспомнить, с кем из мальчишек она это проделывала. Забавно, как работает фабрика слухов.

Но… что, если пересуды о Бомонте отражают правду?

Это может знать только один человек. Тот, кто изучил историю Золотого берега вдоль и поперек и мог дать любую справку. Но он тоже объявил мне бойкот. Плевать, он мне нужен, и поэтому в понедельник после школы я как сталкер пасу Квентина возле его хэтчбека. Это первый теплый день за несколько месяцев, такой солнечный, что мне приходится прикрывать глаза руками.

Квентин скидывает блейзер и ослабляет галстук, направляясь в мою сторону. Поднимая взгляд, он останавливается как вкопанный и дерзко вздергивает голову.

– Фу, Джилл. Что еще? – Резкость в его голосе ошарашивает.

– Я просто хочу поговорить.

– Разве ты не заметила, что я больше не разговариваю с тобой?

– Я подумала, может, ты сделаешь исключение, хотя бы раз? – Я одариваю его улыбкой, надеюсь, приятной.

Квентин закатывает глаза.

– Запрыгивай.

Я забираюсь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь ремнем безопасности, пока Квентин заводит мотор. Он резко сдает назад и, газуя, выруливает со стоянки как каскадер.

– Боишься, что тебя увидят со мной? – шучу я.

– Типа того. – Его губы сжаты в жесткую линию.

– Мне нужна твоя помощь. Это касается Грэма…

Внезапно Квентин бьет по тормозам. Мы останавливаемся посреди Брейкбридж-роуд, узкого, опасного участка между школой и Золотой бухтой, но Квентин опускает голову на руль, явно не собираясь двигаться дальше.

– Перестань, Джилл. Я не хочу снова ворошить это. Мы же решили оставить все как есть.

– Я знаю, но…

Его жесткий голос прерывает меня.

– Некоторые из нас хотят оставить это в прошлом. Некоторые хотят двигаться дальше, убраться отсюда к чертовой матери и забыть о том, что произошло.

Его слова жалят. Как он мог хотеть забыть Шайлу?

– Если хотя бы сейчас ты перестала быть такой эгоисткой, то поняла бы, что мы все просто пытаемся выбраться отсюда живыми, – бормочет он.

Я качаю головой.

– Эгоисткой? Ты что, издеваешься? Как раз сейчас только я и думаю о Шайле. Я одна пытаюсь докопаться до истины. – На глаза наворачиваются горячие слезы. Сокрушительное одиночество, которое я чувствую все последние месяцы, накрывает меня с головой.

Квентин нажимает на педаль газа, и мы снова движемся вперед, поднимаясь к бухте. Оушен-Клифф едва проступает сквозь облака.

– Ну, пока ты занимаешься неизвестно чем, бросив Игроков и зациклившись на Шайле, некоторые из нас пытаются найти способ выбраться отсюда, уехать в колледж.

– Что ты имеешь в виду?

Квентин еще осенью поступил в Йель на престижную программу по изобразительному искусству. Он тогда прыгал до небес, радуясь, как и все остальные.

– Не все в этой школе богатеи, понимаешь? Не у всех есть папа-волшебник – или даже просто папа. И не каждый может просто заплатить за все. – Его голос срывается. – Со стороны можно подумать, что я живу припеваючи. Мне чертовски повезло, что у меня есть мама и Игроки. Я кручусь среди самых привилегированных людей в мире. Я это знаю. И все же по сравнению с остальными я чувствую себя дерьмом, потому что у нас нет… скажем, шести домов. Нам здесь ничего не светит. Мы с Марлой все время об этом говорим.

Мое сердце раскалывается пополам. Те из нас, у кого, казалось, были деньги, никогда не рассказывали, так ли это на самом деле. У кого-то богатство торчало из всех щелей, как у Никки и Генри. Обычно достаток можно было определить по домам и машинам, отдыху на курортах и драгоценностям. И, поскольку мама Квентина – писательница, автор бестселлеров, да и владели они одним из тех домов в колониальном стиле в Золотой бухте, я просто думала…

Должно быть, он думает то же самое обо мне. Ему невдомек, что я каждый день надрываю задницу, проводя свои одинокие обеды за подготовкой к этому дурацкому экзамену на стипендию Брауна.

– Прости, – шепчу я.

– Мне не нужна твоя жалость, – рявкает он. – Но я не хочу весь выпускной год думать о прошлом. Мне хватило переживаний еще в тот год. И страдать дальше… это чересчур утомительно. Я должен думать о будущем.

– Ну, и кто теперь эгоист? – Я надеюсь, что это звучит шуткой, как и задумано.

Квентин ухмыляется и переключает радио на волну музыки восьмидесятых, как он знает, мою любимую. Из динамиков льется песня группы Heart «Одна», и у меня вырывается смешок. Так в тему.

– Я на стипендии. – Я впервые говорю это кому-либо. Меня пронзает чувство стыда, но не за то, что я обучаюсь как стипендиат, а за то, что вынуждена это скрывать.

Квентин выпрямляется.

– Серьезно?

Я киваю.

– На основе заслуг. По программе STEM. Я должна держать средний балл не ниже 93.

– А я получил грант по изобразительному искусству. – Он улыбается. – Полная стипендия со средних классов.

– Ума не приложу, как мы будем платить за Браун, – тихо говорю я. – Там будет экзамен, и если я успешно сдам, тогда смогу претендовать на полную стипендию. Именно этим я и занимаюсь вместо обеда, где теперь не сижу за столиком Игроков. Готовлюсь, зубрю. Не знаю, получится ли сдать на отлично. Без помощи-то.

– Думаешь, тебе нужны эти дурацкие файлы? – Квентин смеется. – Ты же Джилл Ньюман. Ты рождена для того, чтобы быть в этой программе. Тебе просто нужно показать себя. – Он останавливается на красный свет и поворачивается ко мне. – Трудись, Джилл. Работай на свою мечту.

Я смотрю на его вихрастые рыжие волосы и безупречное веснушчатое лицо, и сердце щемит от доброты Квентина, а слезы щиплют глаза. Больше всего на свете мне хочется обнять его. Положить голову на его рыхлое плечо и свернуться калачиком, настраиваясь на марафон «Настоящих домохозяек». Я хочу сказать ему, что куда легче беспокоиться о Шайле, чем о собственном будущем и о том, как оправдать всеобщие ожидания. Иногда проще притвориться, что жизнь заканчивается после школы. И к чему тогда рвать пупок?

И тут я вспоминаю, зачем, собственно, искала с ним встречи.

– Я просто хочу знать одну вещь. Помнишь, в тот год, когда мы учились в девятом классе, ходили слухи, что кто-то из учителей спит с ученицей?

– О боже, конечно.

– Это ведь был Бомонт, верно?

– Ага, – не колеблясь, отвечает он. – Я тогда подвизался волонтером в администрации. И однажды подслушал, как секретарь, миссис Орман, говорит по телефону с какой-то разъяренной родительницей. Та вроде говорила, что их ребенок рассказывал, как видел Бо с ученицей. Миссис О. так переполошилась, что весь день только об этом и трындела. Она наверняка доложила Вайнгартену. Должна была. Я имею в виду, что кто-то утверждал, что в «Голд Кост» происходит растление несовершеннолетних. Это не шутка.

– И Вайнгартен пытался разобраться?

Квентин качает головой.

– Не-а. Ты же знаешь нашего дорогого директора. Всегда делает вид, будто все в порядке. Он не хотел драматизировать ситуацию, устраивать сцену, выяснять то, что предпочел бы не знать.

Квентин прав. Это еще один отвратительный штрих к портрету «Голд Кост». Всегда держать марку, сохранять статус-кво – такова здешняя политика. Этот же менталитет объясняет, почему так мало «цветных» принимают в школу каждый год. Администрация не любит это обсуждать, но факт остается фактом. Конечно, существуют инициативы по обеспечению разностороннего подхода, социальные программы, но, как однажды заметила Никки, «все это не более чем показуха». Если бы Вайнгартен действительно хотел раздвинуть границы наших классов? Нанять больше «цветных» учителей? Что ему помешало бы? В том числе и поэтому мне не терпится сбежать отсюда. Мое сердце колотится так, что стук отдается в кончиках пальцев ног. Я вдруг вспоминаю бензоколонку. Как Шайла подмигнула Бомонту. Как он смотрел ей вслед, когда она отъезжала с упаковкой пива на руле. На его лице играла улыбка. Неужели они говорили на своем тайном языке?

– Ты в порядке? – спрашивает Квентин. – Выглядишь дерьмово. Без обид.

– Мм-хм. – Я хочу многим поделиться с ним, рассказать о Каре, о письме и серьгах. Но вместо этого просто спрашиваю: «У нас все хорошо?» Квентин бросает мимолетный взгляд в мою сторону, и уголки его губ дергаются в улыбке. Он кладет руку на консоль между нами, ладонью вверх. Я хватаю ее и сжимаю изо всех сил.

Когда я звоню Рейчел, она задыхается от волнения.

– Что-то выяснила? – спрашивает она.

– Да толком ничего, – отвечаю я. – У меня нет доказательств.

– Но есть предчувствие?

– Помнишь, года три назад ходили слухи? Что Бомонт путается со школьницей? – Меня выворачивает уже оттого, что я произношу такое вслух. Я гоню от себя картинку, на которой они вместе на парковке за театром.

Рейчел замолкает, словно пытается вспомнить что-то из прошлого. Когда в трубке снова раздается ее голос, в нем звучит гнев, как будто она в отчаянии и без сил.

– Вот черт. – Она делает паузу. – Вообще-то я уже еду на Лонг-Айленд, чтобы передать письмо адвокатам. Можешь встретиться со мной там? Они должны услышать, как мы его заполучили.

– Я…

– Послушай, это не взлом с проникновением, если у тебя есть ключ, понятно? – Рейчел не ждет моего ответа. Вместо этого она быстро диктует адрес и время, но у меня голова идет кругом. Все происходит слишком быстро. Неужели мистер Бомонт действительно расправился с Шайлой? Убил ее и обвинил в этом Грэма?

Но потом я вспоминаю, что он сказал мне в своем кабинете.

«Я знаю, что происходит».

Через несколько часов я уже стою перед каким-то квадратным, уродливым офисным зданием. Это невзрачное серое строение недалеко от шоссе номер 16 в Порт-Франклин, в одиннадцати милях от Золотого берега. Рейчел встречает меня на парковке и смотрит огромными немигающими глазами. Ее лицо худое, слишком худое, как будто она потеряла еще несколько фунтов с тех пор, как я видела ее на прошлой неделе.

Моя беседа с адвокатами занимает всего несколько минут. Простой обмен любезностями на самом деле. Это высокие тощие парни в дорогих с виду костюмах и с прилизанными волосами. Они проведут экспертизу почерка. Покопаются в биографии Бомонта. Судя по всему, за ним числится несколько эпизодов, связанных с вождением в нетрезвом виде, так что, по словам адвокатов, вызвать его на допрос не составит труда.

Мое имя нигде не будет фигурировать. В этом здании меня никто не увидит. О моем участии в этом деле никто не узнает.

И только когда я прихожу домой, сворачиваюсь калачиком на диване с учебником, мне становится не по себе. Такое чувство, будто я заложила бомбу и теперь просто жду, когда она взорвется. Чтобы стать свидетелем кровавой бойни.

Вместо бомбы взрывается мой телефон, и я бросаю свои заметки на диван.

«!!!» – сообщение от Рейчел. Далее она отправляет ссылку на твит из «Голд Кост газетт».

«ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ИЗ ШКОЛЫ «ГОЛД КОСТ» ВЫЗВАН НА ДОПРОС В СВЯЗИ С УБИЙСТВОМ, СОВЕРШЕННЫМ НА ЗОЛОТОМ БЕРЕГУ. СМОТРИТЕ ЗДЕСЬ!»

Я перехожу по ссылке и задерживаю дыхание, пока загружается видео. Наконец всплывает картинка, занимая весь экран. Изображение темное и зернистое. По очертаниям как будто таунхаус или многоквартирный дом. Но нет. Это здание Полицейского управления Золотого берега при свете луны. Уличных фонарей не видно. Просматривается небольшой участок асфальта. Песчаный берег на заднем плане. Я слышу шум волн в отдалении. Затем в нижней трети экрана появляется наложенное изображение.

В кадр входит женщина-репортер в отутюженном брючном костюме, и я прибавляю громкость.

– Что ты… – кричит мама, вваливаясь в гостиную.

– Тсс!

Мама наклоняется и заглядывает в мой телефон.

– О боже… – бормочет она, пристраиваясь за моим плечом.

Слова репортера, резкие и отчетливые, вырываются из динамика телефона.

– Сегодня вечером в Полицейское управление Золотого берега вызван на допрос двадцативосьмилетний Логан Бомонт в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, позволяющими говорить о том, что Бомонт может быть причастен к убийству пятнадцатилетней школьницы Шайлы Арнольд, совершенному здесь, на Золотом берегу, три года назад. Ее одноклассник и бойфренд Грэм Кэллоуэй был осужден за это преступление вскоре после того, как девушку нашли мертвой. Теперь Кэллоуэй заявляет о своей невиновности.

На экране вспыхивает школьная фотография мистера Бомонта. С задорной улыбкой и взъерошенными волосами, он выглядит молодо и сексуально, как учитель, который был на нашей стороне, учитель, в которого не могли не влюбляться школьницы. Учитель, способный манипулировать людьми, злоупотреблять своей властью.

Появляются и фотографии Грэма и Шайлы, сделанные в классе. Оба в форменных блейзерах, бок о бок, они выглядят как брат и сестра.

– Полиция пока не дает никаких комментариев, – продолжает репортер. – Но сейчас к нам присоединился Нил Соренсон, адвокат, представляющий интересы Грэма Кэллоуэя. Мистер Соренсон, как это может повлиять на судьбу вашего клиента?

Долговязый городской пижон, из тех с кем я недавно встречалась, теперь стоит в кадре. Все в том же костюме, с идеально завязанным галстуком на тонкой шее.

– Мы уже довольно давно пришли к выводу, что признание Грэма Кэллоуэя было вынужденным, что он не совершал этого чудовищного преступления. Мы готовили дело Грэма для апелляции и, выполняя нашу работу, наткнулись на новые факты, которые могли бы пролить свет на то, что же на самом деле произошло с Шайлой Арнольд. – Мистер Соренсон смотрит прямо в объектив. Чувак явно прошел медийную подготовку. – Мы лишь надеемся, что полиция Золотого берега сделает свою работу, независимо от того, будет проведено расследование в отношении Логана Бомонта или кого-то еще. Все мы просто хотим справедливости для Шайлы Арнольд.

– Благодарю вас, мистер Соренсон. Мы также только что получили заявление от руководства «Голд Кост», элитной частной школы К12[65], где в настоящее время преподает Логан Бомонт и где учились Шайла Арнольд и Грэм Кэллоуэй. В заявлении говорится следующее: «Мистер Бомонт является уважаемым и всеми любимым членом общины Золотого берега. Со дня его трудоустройства мы никогда не получали достоверных данных о его проступках или неправомерных действиях. В ближайшее время мы проведем собственное расследование». Вы смотрели прямой репортаж из Полицейского управления Золотого берега. С вами была я, Линда Кокран.

Ролик заканчивается, и экран гаснет.

Когда я поворачиваюсь к маме, она прижимает руку ко рту и лихорадочно скроллит новостную ленту в своем телефоне.

– Боже мой, – бормочет она. – Ты знала об этом?

Я отрицательно качаю головой. Она швыряет телефон на кофейный столик и опускается на диван рядом со мной, кладет руку мне на плечо. Я сопротивляюсь желанию вздрогнуть или отстраниться.

– Милая, – начинает она. – Мистер Бомонт когда-нибудь прикасался к тебе? Он не обижал тебя? – Я вспоминаю его обжигающе-горячую ладонь, накрывающую мою руку в классе после урока, его дыхание с запахом зубной пасты и сигарет. И чувствую, как ужин подступает к горлу.

Я мотаю головой. Нет. Никогда.

Мама сжимает мое голое плечо.

– Мне нужно позвонить Синди Миллер. – Она выходит из комнаты. От тишины звенит в ушах, а мозг кипит.

Дрожащей рукой я хватаю телефон.

«Ты смотрела? – пишет Рейчел. – Это может быть ОНО!!!!!!»

У меня нет сил на ответ, но приходит еще одно сообщение. На этот раз от Квентина, и тоже со ссылкой на твит.

«Ты ПОЭТОМУ спрашивала меня о Бомонте????»

«Да».

«Черт!! Неужели это правда?»

«Не знаю, – набираю я. – Что, если…?»

«БЛИН!!!!!!!!! – отвечает Квентин. – Завтра в школе будет ДУРДОМ. Вайнгартен займется расследованием. Ты это видела???»

«Интересно, что он нароет».

«Интересно, что будут делать копы. Если вообще будут».

Я прикусываю губу и набираю текст, сознавая, что мои следующие слова могут разбить вдребезги то, что осталось от нашей дружбы. Но мне важно знать, что он об этом думает. Я нажимаю «Отправить».

«Может, Грэм действительно невиновен?»

Он медлит с ответом.

Секунду, другую.

И наконец начинает печатать. На экране появляются слова.

«Может, и так».

Мой мозг начинает потрескивать, теряя способность выстраивать логические цепочки. Я засовываю телефон под диванную подушку, просто чтобы сбежать от всего этого, но он снова жужжит. Я выуживаю его и смотрю на экран, где высвечивается имя Адама. Сердце бьется ровнее, и я чувствую себя спокойнее, зная, что он на другом конце трубки.

«Ты видела ролик о Бомонте? Дикость какая-то…»

«Я в смятении…» – печатаю я в ответ.

«Тоже», – отвечает он.

Вдогонку приходит еще одно сообщение: «Интересно, не стоит ли за этим Рейчел? Надеюсь, ты больше не общаешься с ней?»

Мое тело напрягается. Это единственное, в чем я не могу признаться ему. Мое единственное предательство. Много месяцев назад я сказала, что не стану с ней разговаривать, не поверю ни одному ее слову. Но как быть с тем, что ее сообщения маячат на экране? Что-то сжимается внутри, когда я сознаю, что вынуждена солгать ему. Никто не должен знать, что я замешана в этом деле.

«Нет».

19

Солнце медленно вползает в мое окно, но я уже целый час бодрствую, пытаясь запомнить уравнения из пособия по подготовке к экзамену на стипендию Брауна, которое на самом деле составила сама. Страница испещрена цифрами и фактами, но я не могу сосредоточиться. Не сегодня.

Я откладываю в сторону папку и карточки и закрываю ноутбук на это утро. Нет смысла притворяться, что я занимаюсь. Когда что-то тревожит в этом деле с Бомонтом. Как я могла тогда быть настолько невнимательной? Наверняка были какие-то звоночки – подсказки, оставленные Шайлой.

Я открываю в телефоне галерею с фотографиями и лихорадочно прокручиваю их в поисках лица Шайлы. «Скажи мне, Шай. Скажи мне, что я пропустила». Наконец я добираюсь до наших последних совместных фоток. Мы с Марлой, Никки и Шайлой готовимся к Весеннему балу. Такую же фотографию я видела в ее комнате. Весенний бал считался самым крутым мероприятием в «Голд Кост». Мы с нетерпением ждали его еще со средних классов. Адам рассказывал мне, что школьный совет выложится на все сто, арендует дым-машину и пригласит модного диджея.

Мы с Шайлой всю неделю говорили о том, что наденем; гадали, какая будет музыка и кто с кем будет целоваться под лестницей. В то время их отношения с Грэмом ничто не омрачало. По крайней мере, я так думала. Шумиха вокруг предстоящего бала убеждала в том, что ночь оправдает самые смелые ожидания.

Шайла отклонила предложение Грэма собраться всем на разминку и вместо этого пригласила Никки, Марлу и меня к себе домой, чтобы как следует подготовиться.

– Разве ты не хочешь показаться со своим парнем? – спросила Марла.

– С ним я могу встречаться в любое время, – сказала Шайла. – А Весенний бал у нас в девятом классе только один, и я хочу, чтобы мы насладились им вместе.

Мое лицо вспыхнуло от волнения, и мы вчетвером уселись кружком на ковре в комнате Шайлы, втирая в щеки золотистые блестки. Шайла вручила нам одинаковые подушечки с вишневым блеском для губ от «Шанель», которые стащила у своей мамы.

Когда я попросила сделать мне прическу, она уложила мои волосы высоко на макушке замысловатой копной кудрей.

– Одри Хепберн с некоторой изюминкой, – лукаво улыбнулась она. – Это ты.

– Сделай мне тоже! – взвизгнула Никки.

Шайла скрутила длинную гриву Никки в низкий пучок, выпустив несколько завитков спереди.

– Шик в стиле девяностых. – Затем она заплела белокурые волосы Марлы в косу и уложила в виде нимба.

Когда мы прибыли на бал, Никки и Марла рванули вперед нас в окутанный дымом спортзал, но Шайла взяла меня под руку, чтобы мы могли войти как павы. Когда мы проплывали мимо витрины с трофеями и увидели свое отражение, она перехватила мой взгляд в зеркале.

– Подтверждено, – сказала она. – Мы бесподобны. – Затемненный зал украшали неоновые шары, скрывая деревянные балки и шведские стенки. Время от времени с потолка проливался дождь конфетти, отчего баскетбольные площадки становились скользкими. Все нацепили кружевные маски, прячась от реальности. Шайла повела нас в дальний угол, где за небольшой секцией трибун собрались остальные Игроки.

– Вау, – не сдержал восхищенный возглас Генри. На нем был угольно-серый костюм, и полы рубашки свисали спереди. Выглядел он очаровательно.

– А где Грэм? – спросила Шайла.

– Вон там. – Генри указал на буфет с чашами пунша и стаканчиками. – Но я бы дал ему немного отдышаться.

Шайла недовольно надула розовые губы.

– С чего вдруг?

– Ну, во-первых, он немного злится из-за того, что вы, ребята, не пришли на разминку.

Шайла закатила глаза.

– Ничего, переживет.

– А во-вторых, Джейк только что дал ему жестокое задание. – Грэм толкался возле Джейка, и тот как будто протягивал ему огромную бутылку, полную прозрачной жидкости.

– Что он делает? – спросила я Генри.

– Джейк поручил ему подлить водку в холодный чай.

Мой взгляд метнулся к столу с закусками. Учитель физики, доктор Джарвис; библиотекарь, миссис Деклер, и несколько других преподавателей столпились вокруг него, как бодигарды.

– Тебе не кажется, что это рискованно? – тихо сказала Никки мне на ухо.

Я с трудом сглотнула и кивнула. Но в то время мы все здорово рисковали, получая задания. После того случая в сауне у меня в животе так и сидел комок ужаса. И кто знал, что еще нас ждет впереди.

Шайла склонила голову набок.

– Ему не жить, – сказала она. Я предположила, что она злится на него за то, что он разозлился на нее. Затем Шайла окликнула Марлу.

– Пойдем. Зажжем немного. – Шайла перебросила волосы через плечо и устремилась к танцполу. Никто из нас не возразил.

Шайла призывно помахала нам руками, и мы все присоединились к ней, образуя круг в центре зала. Выражение ее лица смягчилось, и она откинула голову назад, так что медовые волны заскользили по спине. Когда песня достигла кульминации, она притянула нас к себе и крепко обняла.

– Посмотрите вокруг. На всех остальных, – прошептала Шайла в нашу кучку. – Они бы хотели быть нами.

Марла хихикнула, а Никки просияла. В тот миг я обожала их всех. Мне нравилось, что Марла довольствовалась малым. Мне нравилось, что Никки просто хотела бесконечного веселья. Мне нравилось, что Шайла умела прощать, быстро и от чистого сердца. Мне нравилось, что рядом с ней все становилось безумно интересным, что она постоянно развлекала нас и в то же время защищала. Мне нравилось, что взгляды окружающих прожигали дыры в наших спинах. Мне нравилось, что мы – особенные. За нами наблюдали. Мы хором прокричали припев, и Шайла закружила нас, одну за другой, как маленьких балеринок в музыкальной шкатулке. И, когда мои глаза скользнули по залу, по лицам остальных наших сверстников, я мысленно повторила слова Шайлы. Они бы хотели быть нами.

Пока мой взгляд не переместился в дальний угол, где Грэм переминался с ноги на ногу. Бутылки у него в руках уже не было. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

Тут рядом с ним появилась миссис Деклер и схватила его за локоть. У меня отвисла челюсть, когда библиотекарша потащила его прочь по коридору.

Я прервала танец и повернулась к Шайле.

– Ты это видела? Кажется, Грэма только что выгнали.

Шайла проследила за моим взглядом туда, где только что стоял Грэм.

– Боже.

– Что случилось? – запыхавшись, спросила Никки.

– Грэма застукали, – сказала Шайла без особых эмоций. Ее голос едва дрогнул.

Никки перепугалась.

– Как думаешь, его отстранят от учебы?

Шайла закатила глаза.

– Не говори глупостей. Он же Кэллоуэй. Ничего ему не будет.

Никки отпустило, и она просто кивнула и поспешила к Марле, крутившейся возле тарелок с чипсами.

– Мы не позволим ему испортить нам вечер, – сказала Шайла. Она выглядела обеспокоенной, возможно, даже немного грустной. – Пойдем. – Мы продолжали танцевать, пока не зажегся верхний свет, но настроение уже было не то. Безудержная радость померкла, и вскоре мы на «Лексусе» миссис Арнольд возвращались к Шайле на ночной девичник. Шайла распахнула дверь своей спальни. – Чур, я с краю, – заявила она, скидывая покрывало с широкой двуспальной кровати. Обычно она спала у стенки, зажатая между мной и холодной штукатуркой.

– Но это мое место, – заскулила я.

– Ни фига. Сегодня – мое. Просто на случай, если мне захочется сходить за водой, – рассудила Шайла. Посреди ночи я перевернулась на живот и проснулась от проблеска света, пробивающегося из-за двери ванной в углу комнаты. Я села на кровати и сквозь щель увидела волосы Шайлы. Она стояла ко мне спиной, в растянутой старой футболке из пляжного клуба. Говорила она приглушенным голосом.

– Нет. – Она как будто начинала сердиться. – Я не могу просто так уйти. Джилл здесь. Она спит. – Шайла вздохнула и замолчала на несколько секунд, пока говорил ее собеседник. Грэм, догадалась я.

– Я тоже хочу тебя видеть, просто…

Еще одна короткая пауза.

– Ладно. – Ее голос смягчился. – Ты приедешь сюда? – Она помолчала. – Отлично. Встретимся в конце подъездной дорожки.

Она прижала телефон к щеке и повернулась к зеркалу. И тогда я увидела ее – бледную, без макияжа. Она выглядела такой юной, как та Шайла в день нашего знакомства в шестом классе. Она пристально смотрела на свое отражение, поджимая губы и разглаживая брови.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она в трубку.

Я притворилась спящей, пока Шайла на цыпочках ходила по комнате, собирая свитер, сумочку и пару шлепанцев. Я тайком смотрела, как она крадучись выходит из спальни, и отчаянно пыталась проследить за ее тихими шагами, пока она шла к передней двери. Я представила себе, как она бежит по подъездной дорожке, прочь от меня, навстречу чему-то лучшему, гораздо более живому.

Тогда я думала, что Грэм примчался в поместье, чтобы загладить свою вину за то, что его выгнали с танцев, за то, что злился на нее. У них все наладилось, когда он вернулся в школу после двухдневного отстранения от занятий. Я решила, что, наверное, именно так и работают отношения. Двое ссорятся на людях, мирятся наедине и делают вид, что ничего не произошло.

Но теперь это так болезненно очевидно: она встречалась с кем-то еще, кого прятала от нас все это время. С кем-то… вроде Бомонта. Может, и на самом деле с Бомонтом.

Меня пробирает дрожь, когда я думаю о его мозолистых пальцах и небритом лице – возможно, прикасавшихся к Шайле.

И вот наконец, когда правда может выйти наружу, я впервые за несколько месяцев действительно хочу пойти в школу. Хочу ловить шепотки, вслушиваться в досужие разговоры и сплетни.

Я не тороплюсь с утренними сборами. Накладываю на лицо увлажняющий крем, корректирую брови, выщипывая лишние волоски, по-больничному аккуратно застилаю постель. Заправляю плотную белую рубашку в клетчатую юбку и разглаживаю на бедрах.

Отражение в зеркале подсказывает, что я – все еще я.

– Дикость, скажи? – В дверях появляется полуодетый Джаред. Галстук болтается на шее, полы расстегнутой рубашки хлопают по мешковатым брюкам цвета хаки. Он похож на старшеклассников, Игроков. Это первые слова, что я слышу от него за последние недели. – Я про мистера Бомонта.

– Ты нарушил бойкот? – Я отворачиваюсь к зеркалу. Поправляю воротничок, накручиваю на палец прядь волос.

– Да ладно, – говорит он. – Можешь меня подвезти?

– Разве Тофер не заедет за тобой?

Джаред поднимает плечи до ушей.

– Не знаю. Я подумал, мы могли бы немного побыть вместе. Возьми сегодня мамину машину.

Я усмехаюсь.

– Я вдруг снова стою твоего времени?

Джаред стонет.

– Ты действительно хочешь заставить меня каяться?

– Ага.

– Ты даже не представляешь, как это было тяжело, – хнычет он. – Сколько испытаний мне пришлось пройти. Я никогда не думал… – Он хмурит брови.

Я складываю руки на груди и представляю себе худшее. Мой маленький брат шляется по городу после полуночи. Жрет собачий корм и давится слезами. Врет маме и папе о том, куда собирается. Жульничает на контрольных только потому, что есть возможность. Все, что делала и я, когда он еще учился в средних классах. Но вряд ли его участь хуже. Мальчишкам не поручали и половины того, что доставалось нам. Они обычно отвечали за бар или взрывали надувные матрасы в бассейне. Их никогда не заставляли разгуливать в бикини посреди зимы. Им не приходилось натужно смеяться, когда Дерек Гарри дергал их за сиськи или шлепал по заднице – ну, вроде как в шутку. «Расслабьтесь», – говорили нам. Мальчишек не обязывали присылать свои фотки «ню». И не наказывали еще более тупыми заданиями тех, кто этого не делал.

Джаред водит по полу разутой ногой.

– Я думаю, это из-за тебя они усложняют мне жизнь, – тихо говорит он.

Я резко втягиваю воздух.

– Выезжаю через пять минут. С тобой или без тебя.

Я протискиваюсь мимо него и спускаюсь вниз, прочь от его пристального взгляда, борясь с желанием поспорить о том, что, по его мнению, он знает обо мне и об Игроках.

В школьных коридорах царит зловещая тишина, нарушаемая лишь хлопаньем дверей металлических шкафчиков в раздевалке и приглушенными шепотками. Все ходят чуть ли не на цыпочках, словно свидетели только что совершенного преступления. Ошалевшие. Озабоченные. Жаждущие информации и трепещущие просто от того, что живы.

Я прихожу на урок английского и сажусь на свое место, рядом с Никки. Мистера Бомонта в классе не видно, что ожидаемо. Вместо него какая-то кукла с детским личиком и сальной челкой настраивает проектор.

– Сегодня мы, э-э, посмотрим фильм, – пронзительным писком объявляет она. – «Великий Гэтсби». Тот, что с Лео. Вы ведь читали роман осенью, верно? – Она пытается улыбнуться, но, не встречая ответных улыбок, хмурит брови, отворачивается и нажимает какие-то кнопки. Свет гаснет, и звучит музыка.

Сразу после первой сцены мой телефон взрывается, и имя Никки мигает на экране. «В туалете через пять минут».

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Никки вопросительно смотрит на меня.

Она вскидывает руку.

– Мне нужно в туалет.

Безымянная кукла даже не оборачивается. Просто машет рукой в нашу сторону, и Никки выскальзывает через заднюю дверь. Я выжидаю минуту-другую и следую ее примеру.

Туалетные комнаты в школе «Голд Кост», без преувеличения, роскошны. Повсюду расставлены маленькие корзинки, полные мятных леденцов, ватных палочек и тампонов. Причем тоже высшего качества. Не какие-то картонные, что впиваются как ножи. В каждой комнате для девочек установлен нежно-голубой кожаный диван. Обычно они зарезервированы для выпускниц, хотя, бывает, и подштанники плюхаются, когда думают, что их никто не видит. Я проделала это однажды в девятом классе, и меня тут же застукала Тина Фаулер. После этого мне пришлось целую неделю таскать ее учебники по подготовке к экзаменам.

Когда я закрываю за собой дверь, Никки тянет меня в ближайшую к дивану кабинку, достаточно просторную, как стойло в конюшне, и щелкает замком.

– Шайла. – Голос у нее хриплый, как будто она долго кричала или плакала. Хотя, возможно, и то и другое. – Ты думаешь, это сделал Бомонт? – Я прокручиваю в голове все, что мне известно. Прикидываю, что можно ей открыть. Я настолько устала лгать и изворачиваться. Держать все в себе. Поэтому решаюсь рассказать ей правду.

– Может быть. Но ты многого не знаешь. – Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Слова сами собой вываливаются наружу, спотыкаясь друг о друга. Я рассказываю о переписке с Рейчел. Об ее тесной уютной квартирке. О поездке в Данбери. О том, как плакал Грэм, когда говорил о крови. Как я прокралась в комнату Шайлы. Нашла крошечное сложенное письмо за нашей фотографией. Описываю выражение лица Кары, когда мы показали ей письмо. Рассказываю про сверкающие бриллианты, подаренные кем-то Шайле. Про то, как Шайла доверила свою тайну только Каре. И как эта тайна могла ее погубить.

– Не знаю, есть ли еще какие-нибудь доказательства, что это Бомонт, – говорю я. – Но наверняка это он. Ходили такие слухи. И Шайла писала, что он старше. Может, полиция что-то найдет.

Я обхватываю себя руками, пытаясь успокоиться, и опускаюсь на унитаз. Фарфор холодит бедра. Я ожидаю, что Никки выбежит из комнаты, донесет на меня, расскажет остальным, испортит все еще больше, чем я уже это сделала. Но она отступает назад, сползает вниз по стене и садится на кафельный пол, положив подбородок на колени.

– Я знала, – говорит она.

– Что?

– Я знала, что Шайла изменяет Грэму. Она мне сама проболталась. Как-то ночью, когда напилась до чертиков. Сказала, что мы никогда не поймем. – Никки качает головой. – Это было так на нее похоже – вечно притворялась, что знает больше нас. Что более опытная. Я тогда обалдела. Посоветовала ей порвать с Грэмом. Мол, так нельзя, это неправильно. И знаешь, что она мне ответила? «Не будь таким ребенком, Никки!» Ей было наплевать на наше мнение. Я даже не думаю, что она так уж сильно меня любила. Да и тебя тоже.

Слова Никки обжигают, как пощечина. Я всегда завидовала им. Мне никогда не приходило в голову, что Никки может испытывать неуверенность в чем-то – включая дружбу.

– Шайле пришлось умереть, чтобы ты подружилась со мной. Ты и она – вы всегда были вместе, одни против целого мира. Пока она не открыла мне свой секрет. Так у меня появилось преимущество перед ней. И перед тобой тоже. – Глаза Никки влажные и блестящие. Она с трудом сглатывает. – После этого она стала добрее ко мне. Я не знала, что она рассказала и Каре.

Я хочу задать ей столько вопросов, обнять и сказать, что теперь мы должны держаться вместе. Что она должна оставить свою роль тамады. Ее взгляд застывает на рулоне двухслойной туалетной бумаги с верхним листом, сложенным в идеальный треугольник, пока она продолжает.

– Но она никогда не говорила, что это Бомонт. Просто обмолвилась, что это кто-то постарше. Более искушенный. Тот, кто знает, что делает. Сказала: «Тебе повезет, если встретится такой». – Никки поворачивает голову и смотрит на меня теперь уже покрасневшими глазами. – Наверное, в чем-то она все-таки ошиблась.

Я опускаюсь на пол, сажусь рядом и накрываю ладонью ее коленку. Никки кладет голову на мои пальцы. Ее волосы свешиваются и скользят по кафельному полу.

– Я думала, все кончено, – говорит она.

– Это не закончится, пока мы не узнаем, кто это сделал.

– Я думала, мы знаем.

– Я тоже.

Мы довольно долго сидим так – по крайней мере, до конца урока, – пока Никки не прерывает молчание.

– Я скучаю по тебе, – говорит она так тихо, что я едва могу расслышать.

– Я тоже по тебе скучаю. Мне здесь чертовски одиноко. – Я выдавливаю из себя улыбку. Слабую, но все же улыбку.

– Без тебя все не так, – говорит она. – Марла вышла из игры, после того как попала в хоккейную команду Дартмута. Роберт одержим тем, чтобы придумывать все более трудные задания. Знаешь, он действительно имеет зуб на Джареда и гоняет его в хвост и в гриву.

Черт, выходит, Джаред прав.

– Генри страдает по тебе, хотя и делает вид, что забыл, – продолжает Никки. – Он просто дуется и пытается читать нам лекции о силе некоммерческой журналистики. Так и хочется сказать: «Да заткнись ты уже, мы все поняли!»

У меня вырывается смешок.

– По крайней мере, у тебя есть Квентин. – Милый, верный, талантливый Квентин рисовал идеально симметричное лицо Никки на бумажных салфетках, картонных коробках, элегантных холстах. Интересно, рассказал он ей о нашем разговоре в машине? И о том, как мы помирились?

– Квентин всегда со мной.

– И подштанники. Они все тебя боготворят.

Никки качает головой.

– Не по правильным причинам.

– Я знаю.

Она берет меня за руки и крепко сжимает мои пальцы.

– Теперь все будет по-другому, – шепчет она. – Это необходимо.

Я выдыхаю и стискиваю ее руки.

– Мы снова друзья?

Никки обнимает меня за шею. Ее кожа, горячая и липкая, успокаивает, как кожа младенца. От нее пахнет дорогой ароматной свечой. Ее слезы падают мокрыми пятнами на мою белую рубашку, и, когда мы выпутываемся из объятий, кажется, что я пролила воду на грудь.

Мы идем обратно по коридору, под ручку, сдерживая улыбки и перешептываясь, утыкаясь друг другу в волосы. Я стараюсь не обращать внимания на косые взгляды в нашу сторону. Вопросительные взгляды. Здесь слухи распространяются быстрее ветра.

– Она что, отсосала тебе, что ли? – Роберт прислоняется к холодному металлическому шкафчику и выжидающе смотрит на Никки. Им бы надо держаться вместе на этой неделе, но он все такой же непроходимый болван.

– Заткнись, придурок, – огрызается Никки и сжимает мой локоть. – У нас все в порядке.

– Даже так? – Роберт вскидывает бровь.

– Ага, – говорит она с улыбкой в голосе. – Даже так. – Она подталкивает меня плечом, и я обнимаю ее за талию.

– Как скажешь. Меня уже ничем не удивишь, – продолжает Роберт. – Тут такое творится. Смотри. – Он вытаскивает телефон и открывает сайт «Голд Кост газетт». На экране появляется школьная фотография мистера Бомонта с броским заголовком.

БОМОНТ ОЧИЩЕН ОТ ВСЕХ ПОДОЗРЕНИЙ В ДЕЛЕ АРНОЛЬД.

– Что? – Я не верю своим глазам. – Я думала…

Роберт отрицательно качает головой.

– Это не он. Чувак провел весь уик-энд в Хэмптонсе со своей подружкой и родителями. Где-то в Амагансетте. Есть даже кадры, где он отплясывает в баре под какую-то дерьмовую кавер-группу.

– Но… – лепечет Никки. – Но это не значит, что он не путался с Шайлой, верно? Она изменяла Грэму. Сама сказала мне.

Брови Роберта взлетают вверх.

– Серьезно? Вот уж не думал, что она относится к такому типу девчонок.

– И что же это за тип? – взвиваюсь я, чувствуя, как во мне поднимается ярость.

– Расслабься, Ньюман. – Он закатывает глаза. Прежде чем я успеваю их выцарапать, он продолжает: – Даже если она путалась с Бомонтом – что, черт возьми, мерзко, – он ее не убивал. Просто не мог. Дело закрыто.

– По крайней мере, мы теперь точно знаем, что это был Грэм, – говорит Никки, пиная дверцу шкафчика носком кожаного ботинка. – Чертов монстр.

Но я не могу избавиться от ощущения, что все равно что-то не так.

– Не знаю. А если нет?

Роберт постукивает ногой по полу.

– Джилл. Пусть. Будет. Как. Есть. – Он прерывает каждое слово, хлопая в ладоши прямо перед моим носом. На нас оборачиваются. И никто даже не скрывает своего интереса.

– Я просто не могу оставить все как есть. – Мой голос вырывается шипением.

Никки отступает на шаг, и ее глаза взлетают к потолку.

– У меня от всего этого мигрень начинается. – Она сжимает переносицу и откидывает голову назад, как будто у нее носовое кровотечение. – Не знаю, смогу ли я еще говорить об этом.

– Ты не обязана, но я буду. Я просто… хочу знать правду. – Я резко поворачиваюсь и бегу к двери. За спиной слышен стон Роберта, но мне все равно.

– Пусть идет, – доносится добрый, но такой далекий голос Никки. – Ей нужно просто выпустить пар.

Я вырываюсь на улицу и выхожу на стоянку. Воздух вокруг меня удушливый, слишком спертый. Лица Бомонта, Грэма и Шайлы мелькают у меня перед глазами. Я хочу прогнать их, забыть обо всем и быть обычной девчонкой. Игроком. Конец уже так близок. Но из головы не идут мысли о Грэме и Шайле, о том, что их отношения были ложью. А мы – всего лишь сопутствующим ущербом.

Мой телефон жужжит, когда я сажусь в машину. Сообщение от Адама.

«Ты в порядке? Я только что видел новости. Бомонт невиновен?»

«Уф, знаю. Все здесь сходят с ума. Понятия не имею, что происходит».

Слова слетают с кончиков моих пальцев. Мне так хочется довериться Адаму, спросить, что ему известно, но я сдерживаюсь, чтобы он не догадался о моем предательстве. О том, что мы с Рейчел все это время ведем свою игру.

«Держу пари, за всем этим стоит Рейчел, – пишет он. – Просто еще одно подтверждение, что Грэм виновен».

Я сглатываю слезы. Что, если они с Никки правы? Что, если я зря трачу время, пытаясь поверить в невиновность убийцы моей лучшей подруги? Что, если все это – чушь несусветная?

Мой телефон снова жужжит, и я вздрагиваю.

«Я действительно думала, что он у нас в руках». Это Рейчел.

«Я тоже», – отвечаю я. Искренне.

«Хотя должны быть и другие зацепки. Кто-то еще??? Есть какие-нибудь идеи???»

Я вздыхаю, совершенно измученная перспективой тянуть лямку Нэнси Дрю[66]. Для меня это уже… чересчур.

«Не могу говорить. У меня жесткая зубрежка к экзамену на стипендию».

«Не бросай меня сейчас, Ньюман!»

Я швыряю телефон на пассажирское сиденье, и он падает на пол, не прекращая жужжать новыми сообщениями от Рейчел. Но я оставляю его там и включаю радио на волне ретро. Я врубаю музыку на полную громкость, и крещендо синтезаторов заглушает ее мольбы о помощи.

20

Невероятно, как много места освободилось в моем мозгу, когда я перестала тратить силы на то, чтобы превратить жизнь подштанников в ад. Когда перестала постоянно думать об Игроках, о следующей вечеринке или последних пикантных сплетнях. Или о том, кто, черт возьми, убил мою лучшую подругу. Оказывается, кучу драгоценного времени можно посвятить учебе! Позволить фактам и цифрам проникать в мое сознание, становиться частью меня. Я настолько сживаюсь с ними, что в утро экзамена на стипендию даже не нервничаю.

Я просыпаюсь в 5.30 утра без будильника. Для апреля уже довольно тепло, и небо – палитра розово-пурпурных красок. Наконец-то на душе спокойно. Я чувствую, что готова. Маленькие цифры и символы танцуют в гармоничном ритме в моей голове, и я знаю, просто знаю, что занималась так усердно, как только могла.

Я прихожу в кабинет физики в 6.45 утра, и преподаватель, доктор Джарвис, уже на месте, хотя выглядит так, будто только что проснулся.

– Ранняя пташка, Джилл. – Он встречает меня зубастой улыбкой. – Полагаю, хочешь поскорее покончить с этим, а?

– Думаю, да.

Он жестом приглашает меня войти, и я устраиваюсь за первой партой. Доктор Джарвис зачитывает вслух инструкции из пакета, хотя я – единственная ученица в классе. Он смотрит на меня, потом на секундомер, лежащий на его столе.

– Что ж… приступай.

Следующие полтора часа я работаю на автопилоте: решаю уравнения, провожу вычисления, записываю анализ и пытаюсь объяснить в своем эссе, почему заслуживаю этой стипендии больше, чем любой из тех, кто параллельно со мной сдает такой же экзамен. Я заполняю одну за другой голубые экзаменационные тетради, выплескивая на их страницы все, что накоплено у меня в мозгу. К тому времени как доктор Джарвис откашливается, напоминая, что пора закругляться, я уже выжата как лимон.

Доктор Джарвис собирает и быстро просматривает мои работы. Затем поднимает на меня взгляд. Глаза у него теплые, а пушистая борода делает его похожим на Санту.

– Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знала одно, – говорит он. – Мне было очень приятно видеть тебя своей ученицей. Им повезет с такой студенткой.

Я сглатываю комок в горле.

Доктор Джарвис неловко и нежно похлопывает меня по плечу.

– Такие студенты, как ты, попадаются не так уж часто. Надеюсь, ты это знаешь.

Я киваю и чувствую, как тепло разливается в груди. Я сдавала экзамен самостоятельно. И заслужила это чувство.

– Спасибо. – У меня перехватывает дыхание.

Он кивает и открывает передо мной дверь.

– Ступай.

Остаток утра растворяется, как кусочек сахара. Я переплываю из класса в класс на волнах адреналина, пронесших меня и через весь экзамен. Но эйфория обрывается, когда заканчивается урок французского.

– О, Джилл. Un instant, s’il vous plaît[67]. – Голову мадам Матиас подпирает высокий ворот водолазки, хотя на дворе весна, а у нее в классе и вовсе тропики. – Директор Вайнгартен хотел бы видеть тебя в своем кабинете. – Морщинки в уголках ее рта становятся глубже, когда она говорит. – Au revoi!r[68]

Это не сулит ничего хорошего. Мой рюкзак внезапно тяжелеет на тонну, а сердце уходит в пятки. Я тащусь к кабинету Вайнгартена, и перед глазами всплывают дверной проем из темного вишневого дерева и книжные стеллажи от пола до потолка. В приемной пахнет лаком и мятой, как будто здесь в конце каждого рабочего дня натирают полы. Я опускаюсь на массивный деревянный стул напротив секретаря, миссис Орман.

Она поднимает взгляд. Круглые серые глаза в сочетании с таким же круглым «бобом» придают ей сходство с бабулей. Ее губы дрожат, когда она узнает меня.

– Мисс Ньюман, конечно. Он ждет вас.

Я бывала в офисе директора Вайнгартена всего один раз, на следующий день после смерти Шайлы. Это был последний день учебного года, такой влажный и липкий, что юбка прилипала к бедрам даже при ходьбе. Я чувствовала себя как собака, потеющая на жаре. Директор вызвал меня, Никки и Марлу в свой кабинет и сел с нами в круг, выдвинув свой стул из-за стола.

– Девочки, – начал он. – Ваша жизнь в «Голд Кост» уже никогда не будет прежней. – Он был грубоват, но добр, что приятно. Все остальные относились к нам так, словно мы стеклянные вазы. Учителя отводили взгляды, лишь слегка пожимали плечами, понимающе кивали, потупляя грустные, сонные глаза. Бедные девочки.

Никки заплакала, вытирая сопли рукавом и оставляя неоново-зеленый след на запястье. Марла сцепила руки, ее плечи тяжело поднимались и опускались. Я на секунду задумалась, знает ли он, что случилось с нами, а не с Шайлой. И, если он заговорит об этом, как нам реагировать?

Но Вайнгартен увел разговор в другую сторону.

– У меня умер друг, когда я был примерно в вашем возрасте. Несчастный случай на лодке в Коннектикуте. Его звали Коннор Краусс.

Я вгляделась в кристально-голубую радужку его глаз. Они излучали тепло и великодушие.

– Это было самое значительное событие в моей юной жизни, – продолжил Вайнгартен. – Оно сформировало меня во всех отношениях. Его смерть заставила меня понять, что жизнь коротка и каждый миг особенный, поэтому им нужно дорожить. – Для пущей убедительности он поднял кулак. – Я научился любить неистово и разумно использовать свое время. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он остался жив, но без той потери я не стал бы тем, кем я стал. – Вайнгартен пристально посмотрел на всех нас, переключая внимание с Марлы на Никки и на меня. – Эта трагедия не пройдет бесследно и для вас. Отсутствие Шайлы изменит вас. Но оно не должно вас сломать. Не допустите этого.

Вся встреча заняла минут десять, как раз достаточно, чтобы показать, что он проявляет заботу, но недостаточно для того, чтобы задать слишком много вопросов или выявить реальные проблемы. Он не спросил, почему мы собрались все вместе в ту ночь и что предшествовало смерти Шайлы. Он просто не хотел этого знать.

После этого он отпустил нас в класс, где мы собрали вещи и покинули школу «Голд Кост» на три летних месяца.

Я совсем забыла о той встрече до сегодняшнего дня. Мы с Никки и Марлой никогда не вспоминали о ней. Даже не знаю, приглашал ли Вайнгартен на беседу Квентина, Генри и Роберта, и, если приглашал, почему решил разделить нас по гендерному признаку.

И теперь мне интересно, в каком образе предстанет Вайнгартен на этот раз. Будет он доверительным и близким, как тогда, или официальным, как на утренних школьных линейках по понедельникам. А может, совсем другим, суровым деспотом, о ком, я слышала, шептались в коридорах трудные дети. Те, кто хулиганил или плохо учился, рискуя не окончить школу вовремя. Те, кого отстраняли от занятий и чьи родители жертвовали сотни тысяч долларов только для того, чтобы их детишек держали здесь семестр за семестром. Грэма вызывали к директору после фиаско на Весеннем балу. Но он ни словом не обмолвился о том, что происходило в кабинете.

– Мисс Ньюман, пожалуйста, проходите. – Вайнгартен встает из-за стола и жестом приглашает меня занять стул напротив. – Закройте за собой дверь.

Я присаживаюсь на краешек сиденья и жду.

– Так-так-так. – Он улыбается, обнажая все зубы. – Должен признаться, я никогда не думал, что вызову вас сюда. Но, похоже, нам есть что обсудить, юная леди.

Ноги наливаются свинцом, и я изо всех сил стараюсь скрестить их в лодыжках, но они не слушаются. Я полностью парализована.

– Я должен спросить вас, мисс Ньюман. Вы копаетесь в прошлом. Зачем?

Вайнгартен откидывается на спинку стула, взметывая брови, как будто в ожидании чего-то удивительного.

Мое сердце останавливается.

– Что вы имеете в виду?

– В «Голд Кост» вы подавали большие надежды. Три года подряд средний балл почти 96. Гораздо выше требований вашей стипендии. Капитан команды Математической олимпиады. Чемпион Научного кубка. Досрочное зачисление в Браун. Программа «Женщины в науке и технике». О, прямо дух захватывает! – Он втягивает носом воздух и выпускает его со свистом. – Тогда почему, милая моя, вы стремитесь разрушить целостность этой школы?

– Что? Нет, я ничего… – лепечу я.

Вайнгартен шевелит поднятым вверх указательным пальцем.

– Ну конечно да. Дискредитируете мистера Бомонта. Выкапываете из могилы вашу дорогую подругу, мисс Арнольд. – Он подается вперед, и я чувствую его дыхание. Затхлое, как старое полотенце или подкладка ботинка. – Школа оказалась под ударом, когда убили мисс Арнольд. Вам это известно? Мы потеряли почти всех наших спонсоров, наши инвестиции. Это могло обернуться катастрофой. – Сердце обрывается. Откуда он знает, что я имею какое-то отношение к Бомонту?

– К счастью, все очень быстро уладили, спасибо Арнольдам, и мы были спасены, – продолжает он. – Но теперь вы, мисс Ньюман, угрожаете разрушить все, что мы построили.

Голова кружится, пока я пытаюсь распутать его слова и разгадать их истинный смысл.

– Я знаю, у вас возникли некоторые проблемы с вашими друзьями. Может быть, вы чувствуете себя потерянной и нежеланной здесь, в «Голд Кост». Возможно, убедили себя в том, что нечто темное и грязное скрывается под поверхностью того, что, как вам казалось, вы знали о мисс Арнольд. И бросили тень на вашего учителя. – Вайнгартен потирает виски указательным и большим пальцами. – Но позвольте мне выразиться предельно ясно, мисс Ньюман. Вы не посмеете испортить репутацию этой школы. После всего, что мы для вас сделали.

– Но… – бормочу я, пытаясь вставить хоть слово в свое оправдание.

– Подожди. – Он грубо останавливает меня жестом. – Я пригласил тебя сюда, чтобы мы могли побеседовать о твоих последних неделях в школе «Голд Кост». О твоем будущем. – Вайнгартен берет в руки увесистую папку, набитую голубыми тетрадями, которые я заполняла всего несколько часов назад. – Твоя экзаменационная работа. – Он с глухим стуком бросает ее обратно на стол.

Я с трудом удерживаюсь от желания вскочить и выхватить папку из его морщинистых рук.

– Вы уже оценили ее? – тихим голосом спрашиваю я.

Вайнгартен разражается утробным смехом.

– Конечно нет. Это дело университета. – Он жестом указывает на экзаменационные тетради. – Но мне бы очень не хотелось, чтобы все это оказалось обманом.

Его брови взлетают высоко на лоб, а взгляд голубых глаз становится ледяным. В нем нет и следа былого великодушия. Он знает. Он всегда знал.

– В Лиге плюща не очень-то благосклонно относятся к жульничеству.

– Никакого жульничества, – задыхаясь, говорю я. – Я занималась. Мне никто не помогал. Я готовилась самостоятельно.

Вайнгартен поднимает руку.

– Может быть, на этот раз. Но не все предыдущие. – Он сцепляет руки на затылке и выпячивает живот. – Думаешь, мы не знаем, что происходит? Не знаем, кто списывает, кто обманывает?

Мне становится не по себе, во рту пересыхает.

– Не составит никакого труда убедить университет Брауна в том, что на этом экзамене ты получила некоторую помощь, а раньше жульничала на каждом экзамене. Твоя жизнь будет разрушена. Время и деньги, потраченные твоими родителями, уйдут в песок.

Я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать слезы.

– Тебе так повезло, Джилл Ньюман. – Вайнгартен встает и подходит к окну. Со своего насеста я вижу, как его взгляд падает на младших школьников, может и детсадовцев в клетчатой форме «Голд Кост», штурмующих горки на идеальной игровой площадке. Они еще настолько бесстрашные.

– Но теперь уже нет. Ты оказалась неблагодарной. Втянула мистера Бомонта во всю эту историю. Ай-яй-яй.

– Как вы… – Я снова пытаюсь что-то сказать.

Вайнгартен смеется.

– Ты думаешь, я не знаю каждого офицера полиции в этом городе? Что у меня нет людей по всему Золотому берегу, просто умирающих от желания поделиться со мной информацией и секретами, ради того чтобы их дети учились в моей школе? А этот адвокат, нанятый мисс Кэллоуэй, – мистер Соренсон? Разумеется, выпускник «Голд Кост» 1991 года. Блестящий ученик. В тот же день он предупредил меня насчет Логана.

Мои щеки горят, и я соединяю колени вместе, чтобы унять дрожь в ногах.

– Мисс Ньюман, я хочу быть предельно ясным. – Он снова переходит на официальный тон. – Вы губите нашу репутацию. Я больше не потерплю негативного внимания к этой школе. Прошлое осталось в прошлом, а вы своими глупыми поисками компромата рискуете разрушить все наше будущее.

Лицо у Вайнгартена раскрасневшееся, в уголках рта собирается слюна. Он возвращается на свое место и тянется за другой папкой, лежащей на углу стола. Она тоньше. С виду совсем новенькая.

– Давайте посмотрим. Джаред Ньюман. Похоже, он поднял свой балл по биологии с едва проходного до девяноста двух на промежуточном экзамене. Молодец, мистер Ньюман! – Он задерживает на мне взгляд, игривый и угрожающий. – Интересно, откуда такой прогресс?

Его месседж понятен. Если я буду продолжать в том же духе, позорить «Голд Кост», провоцируя скандалы и вызывая нежелательный интерес к нашему кампусу, он разрушит мои шансы на поступление в Браун. Он разоблачит меня. Разоблачит Джареда. А всем остальным позволит выйти сухими из воды, просто в назидание мне. Если раньше у меня оставались сомнения по поводу дальнейшей помощи Рейчел и Грэму, теперь я полностью уверена в своем решении. Я не могу пойти на такой риск.

– Мистер Бомонт не имеет никакого отношения к смерти Шайлы. Убийца – Грэм Кэллоуэй. Таковы факты. Мне нужно, чтобы вы прекратили свое маленькое расследование. Мы не можем допустить, чтобы на репутацию школы легло еще одно черное пятно. Вы понимаете, о чем я говорю, мисс Ньюман?

– Да. – Мой голос звучит четко и ясно, и я изо всех сил стараюсь смотреть ему прямо в глаза.

– Вот и умница. – Он улыбается и швыряет папку Джареда на стол, разметывая мои голубые тетрадки. – Что ж, я рад, что мы поболтали. Я отправлю вашу экзаменационную работу в Браун сегодня после обеда. – Он взмахивает рукой и крутится на вращающемся кресле, поворачиваясь ко мне обтянутой твидом спиной.

Я поднимаюсь со стула и на дрожащих ногах шагаю к двери.

– О, и Джилл? – Вайнгартен смотрит на меня через плечо. – Передай от меня привет мисс Кэллоуэй. Всегда была настолько многообещающей девушкой. И такой позор. Такой позор.

Мама распахивает дверь, прежде чем я успеваю припарковать машину на подъездной дорожке. Папа высовывает голову из-за косяка двери.

– Это она? – спрашивает он.

Мое сердце сжимается, я не могу смотреть им в глаза. Все, чего я хочу, – это спрятаться ото всех.

– Привет, – выдавливаю я из себя, протискиваясь мимо них в дверь.

– Ну? – спрашивает мама. На ней льняная туника и массивное ожерелье. Лицо теплое и полное надежды. Она хочет поговорить об экзамене.

– Результат будет известен через какое-то время, – бормочу я. – Ты же знаешь.

Папа сцепляет руки за спиной.

– Они сказали, когда?

– Нет. – Я с глухим стуком бросаю сумку в коридоре и поднимаюсь в свою комнату, надеясь, что они поймут намек. Я просто пока не готова отвечать на их вопросы.

Я захлопываю дверь и валюсь на кровать. Разглядывая звезды на потолке, я впервые замечаю, что они поблекли и перестали светиться в темноте неоновым сиянием. Раздается тихий стук в дверь.

– Милая? Мы можем зайти на минутку?

Я не отвечаю, но дверь чуть приоткрывается.

– Мы просто хотим поговорить, – мягко произносит папа.

– Хорошо, – уступаю я. Они оба садятся в изножье кровати.

– Мы знаем, у тебя сейчас очень нелегкое время, много всего происходит… – начинает мама. И тут меня прорывает. Внутри извергается вулкан, и огонь поднимается к горлу.

Я приподнимаюсь и сажусь.

– Вы понятия не имеете о том, что происходит, – кричу я. – Вы себе даже не представляете, как тяжело мне все дается, под каким давлением я нахожусь. – Мои руки дрожат, словно по нервам пропустили ток. – Я знаю, вы многим пожертвовали, чтобы мы могли учиться в «Голд Кост», и лишь пытаюсь сделать так, чтобы вам не пришлось жертвовать еще большим. Я стараюсь изо всех сил, и, возможно, моих усилий недостаточно. Вам просто придется с этим смириться, ладно? – Папа отшатывается назад, как будто я выпустила в него стрелу.

– Милая, – вступает мама. – Я понимаю…

– Нет, – перебиваю я. – Не понимаешь. Ты даже не догадываешься, каково это – каждый день приходить туда, зная, что я могу потерять все за долю секунды. Вы всегда хотели только одного – чтобы жизнь моя стала лучше. Чтобы я преуспела. – Я размазываю сопли по лицу и ненавижу себя за то, что вываливаю все это на родителей. Они не сделали ничего плохого, но я так взбешена. Так потрясена. Мне просто нужно выговориться. – Это чертовски трудно! – кричу я. – И я стараюсь. Это все, что я могу сделать. Просто… пытаться.

– О, Джилл. – Мама протягивает ко мне руку и гладит меня по волосам. Папа садится рядом со мной, и они обнимают меня так крепко, что я едва могу дышать. Поначалу я пытаюсь освободиться, вырваться из их объятий. Но они крепче держат меня.

– Мне очень жаль, – шепчет папа. – Мы не хотели, чтобы все так получилось. – Он отстраняется. В его глазах стоят слезы.

– Мы выросли в совершенно другой среде. – Мама показывает в окно. – Семья твоего отца жила от зарплаты до зарплаты, а моим родителям было все равно, пойдем ли мы в школу. Мы хотели, чтобы у тебя все было намного лучше, чем у нас.

– Но, может быть, мы переусердствовали, – говорит папа. – Мы слишком сильно давим на тебя, хотим, чтобы ты была…

– Идеальной. – Мама грустно улыбается.

Папа кивает.

– Тебе не обязательно быть идеальной. Ты просто должна быть собой.

Звучит как поздравительная открытка, но его слова заставляют меня расплакаться еще горше.

– А если я не получу стипендию? – Мой возглас вырывается влажными мыльными пузырями, готовыми лопнуть в любой момент.

– Ну и что? Будем жить дальше.

– Но тогда я не поеду в Браун. – Мы все знаем, что это правда.

Мама кивает.

– Солнышко, с такими заслугами в учебе ты всегда можешь рассчитывать на полную стипендию в университете штата. – Она широко улыбается.

– И вы не будете разочарованы?

Папа притягивает меня к себе и обнимает еще крепче.

– Никогда.

21

– Я выхожу из игры.

Слова звучат резче, чем мне бы хотелось. Окончательные. Разрушительные. Но я ни о чем не жалею. Даже когда у Рейчел дрожит нижняя губа, а в глазах вспыхивает ярость.

– Ты… что? – переспрашивает она.

– Я больше не могу этим заниматься. До окончания школы остается всего несколько недель. Я пытаюсь наладить отношения с Никки, и… просто это уже слишком. – Я качаю головой, и волосы рассыпаются по моим плечам. Я намеренно утаиваю историю о том, как мне угрожал наш директор.

Здесь, в какой-то неоправданно дорогой кофейне Алфабет-сити[69], я чувствую себя анонимной и осмелевшей. Никто, кроме Рейчел, меня не знает. Я могу говорить свободно. Вот только мои слова – не более чем отмазка. Как и той ночью в сауне, я предпочитаю защищать себя, а не сражаться за Шайлу. Знаю, чувство вины будет терзать меня всю жизнь, но вынуждена напомнить себе, что дело не только во мне. Я должна уберечь и Джареда.

– Так, значит, все? Один ложный след – и ты все бросаешь? – Рейчел откидывается на спинку шаткого деревянного стула. Крошечный пластиковый столик сотрясается, и латте плещется в наших кружках размером с пиалы для мороженого.

– Похоже, у нас нет других потенциальных подозреваемых, – говорю я. Но Рейчел не реагирует. – Ты не бываешь каждый день в «Голд Кост». И не знаешь, каково там сейчас. – Я мысленно вижу лицо Вайнгартена, красное и разъяренное, и его скрюченный грозящий палец.

Рейчел прищуривается.

– Тогда объясни мне.

– Это я показала тебе письмо. И мне приходится расхлебывать последствия провала с Бомонтом.

– Просто скажи это, – шипит Рейчел.

– Ты о чем? – Мое лицо пылает. Мне доводилось видеть Рейчел такой. Слышать этот голос. Когда она, будучи Игроком, заставляла нас выпивать, танцевать, кривляться на сцене. Ярость клокочет в ней.

– Скажи это, – цедит она сквозь зубы.

Я качаю головой и вцепляюсь в кружку мертвой хваткой.

– Ты считаешь, что Грэм виновен. Думаешь, что Грэм убил Шайлу, потому что тебе так легче. Это все упрощает, и ты продолжишь жить своей жизнью, притворяясь, будто ничего не произошло. Ну подумаешь, была у тебя когда-то подруга, она умерла, и, черт возьми, это отстой. Зато будет о чем посудачить с соседками по общежитию в следующем году и поболтать на вечеринках, вызывая к себе дополнительный интерес. Шайла останется лишь пятнышком в твоей безупречной истории. А Грэм – некогда знакомым парнишкой, который просто слетел с катушек. – Она подается вперед, почти вплотную приближая ко мне лицо. Я вижу крошечные волоски между ее бровями, заждавшиеся выщипывания. – Но ты же знаешь, что он этого не делал. Знаешь, что он невиновен. Ты просто слишком труслива, чтобы действовать.

– Иди ты к черту, Рейчел, – шепчу я сквозь горячие жирные слезы. – Откуда тебе знать, что я думаю? – Слова льются желчью, липкой и кислой. Моя злость рождена не на пустом месте. У нее есть реальная причина, лишившая меня покоя на долгие три года. Посвящение все изменило, и не только потому, что кто-то убил Шайлу.

Я выравниваю дыхание и продолжаю.

– Ты используешь меня сейчас, как все вы использовали нас тогда. Играли роль Бога и дергали за ниточки, заставляя нас делать то, что вам угодно, просто чтобы вы могли смотреть и получать удовольствие. – Я повторяю это, намеренно отчеканивая грубые слова. – Иди. К черту.

Рейчел откидывается назад, широко распахивая глаза.

– Все было не так.

– Так было всегда.

Это то, что нам говорили снова и снова, как будто убеждая, что так и должно быть. Эти пустые слова давали каждому право. Но нет. Никто не имел права делать с нами то, что они делали. И мы не имели права поступать так с другими, кто пришел нам на смену.

Посвящение стало тем днем, когда мы ввосьмером в последний раз были вместе.

Мы собрались у Никки в шесть утра и молча жевали поджаренные рогалики со сливочным сыром, ожидая звонка – сигнала о том, что нашей многомесячной тяжелой службе скоро придет конец. Близилось наше официальное вступление в ряды Игроков. Больше никаких построений. Никаких испытаний. Никаких ходячих аптечек. Но для этого нужно было пережить следующие двадцать четыре часа.

К дому подъехал большой микроавтобус, и мы, так же молча, забрались внутрь через широкие двойные двери. Двое в капюшонах надели нам повязки на глаза и связали руки застежками-молниями. Я похолодела от страха и прижалась плечом к плечу Шайлы.

Мы ехали, казалось, несколько часов. В машине громко звучала музыка – одна и та же песня Билли Джоэла, которую прокручивали бесконечно. Я до сих пор не могу ее слушать. «Только святые умирают молодыми». Какая чушь.

Наконец мы остановились. Гравий хрустел под колесами, и в воздухе витал тяжелый и соленый запах, чем-то напоминающий ароматы Четвертого июля. Как только мы вышли из машины, нам развязали глаза. Как оказалось, нас привезли к дому Тины, хотя, должно быть, гоняли в Норт-Форк и обратно, чтобы скоротать время. Ее родители уехали на выходные. Все остальные Игроки выстроились вокруг массивного перестроенного фермерского дома. С заднего двора доносился грохот техномузыки. Игроки галдели, пока один из наших похитителей не крикнул им, чтобы они заткнулись.

«Будет весело, – сказал мне Адам неделей раньше. – Тебе понравится».

Нас повели на задний двор, где мы присоединились к остальной компании, а потом наши водители сняли маски. Рейчел и Тина. Мне стало спокойнее. Со мной ничего не случится, подумала я. Рейчел была первой, кто проявил ко мне участие и помог с экзаменом по биологии. Я нравилась ей, потому что нравилась Адаму. А Тина, с комковатой тушью на ресницах и щербинкой в зубах, всегда отличалась мягким нравом. И это был ее дом. Она бы не допустила, чтобы здесь случилось что-то плохое. Я мысленно вернулась в тот вечер на пляже, когда мы с ней хихикали над мистером Бомонтом. Со мной все будет в порядке, убеждала я себя.

Но как же жестоко я ошибалась.

Грянул хор голосов, да с такой силой, что у меня по коже побежали мурашки. Прошла минута, прежде чем я смогла разобрать слово, которое они скандировали.

– Жребий! Жребий! Жребий!

Джейк вышел из толпы и повернулся к нам с ухмылкой на лице.

– Вы слышали глас Игроков. Тяните жребий! – Он выбросил вперед руку с колодой толстых игральных карт. Их было ровно восемь штук. – Самой младшей карте достается худшее.

Стало понятно, что мы выходим на финишную прямую. Каждому из нас предстояло пройти последнее испытание.

Я искала взгляд Адама, который только и мог придать мне сил. Адам стоял в сторонке, что-то шептал кому-то, но потом все-таки поднял глаза, и на его лице медленно расплылась улыбка. Сверкнула ямочка. Он позаботится о том, чтобы с нами ничего не случилось.

Каждый из нас вытащил по карте и прижал ее к груди.

Я украдкой взглянула на свою, и меня охватил страх. Три. Я подняла голову и обвела глазами наш круг. Квентин выглядел спокойным. Как и Генри. Никки поднесла руку ко рту и принялась грызть ногти. Лицо Шайлы побелело.

– Открывайте! – крикнул Джейк.

Мы показали Рейчел свои карты, и она объявила их по старшинству.

– Восьмерка – Квентин; семерка – Генри; шестерка – Роберт; пятерка – Грэм; четверка – Марла; тройка – Джилл; двойка – Никки; туз – Шайла!

Игроки вокруг нас разразились криками и воплями, хлопая друг друга по спинам. Только позже я узнала, что девчонкам почему-то всегда доставались младшие карты. Полный отстой.

– Новички, – прокричал Адам. – У вас есть время подготовиться к тому, что будет дальше. Ровно через час мы вернемся с вашими заданиями. – Но прежде чем исчезнуть, бросил через плечо: – Вам это тоже может понадобиться. Для куража. – Он лукаво подмигнул и швырнул нам под ноги бутылку водки. Старшие Игроки скрылись, и мы остались одни на лужайке. Солнце нещадно палило, и дурацкая песня Билли Джоэла гремела из динамиков.

– Какого черта, – пробормотала Никки. – Что они собираются с нами сделать?

– Рейчел тебе что-нибудь рассказывала? – Шайла сделала первый глоток из бутылки и повернулась к Грэму. Ее глаза стали блюдцами. Я впервые видела ее такой испуганной и растерянной перед лицом неизвестности.

Грэм отрицательно покачал головой, но выглядел слегка потрясенным. Я помню его номер. Пять. Он жадно глотнул из бутылки.

– Она дала мне только одну подсказку. «Мы знаем ваши страхи».

Мое сердце сжалось, и в памяти всплыла та ночь на крыльце дома Адама, где мы сидели с ним и Джейком. Я тогда разоткровенничалась о себе… и Шайле. Рассказывала, что не могу спать без ночника, а Шайла никогда не каталась на чертовом колесе, потому что боится высоты.

Неужели в тот год мы все в какой-то момент предали друг друга? Должно быть, так. И, конечно, я была не единственной. Иначе откуда они могли знать о наших страхах. Но никто из нас так и не решился признаться в этом, и мы варились в котле собственного стыда, медленно передавая бутылку по кругу. Я отвернулась от группы и различила Оушен-Клифф вдалеке. Шайла тоже его увидела.

Мы молчали, размышляя о своей судьбе, пока не вернулись остальные Игроки, чтобы зачитать наши задания.

Тогда стало ясно, что Адам, Джейк и остальные парни руководят этим шоу. Девушки толпились сзади, делали селфи и поднимали хайп. Они никогда не бывали на первых ролях. Мы никогда не рулим. Теперь я это знаю.

– Каждый из вас получит индивидуальное задание, – объявил Джейк. – Младшие карты, будьте начеку. С вами в паре пойдет кто-то из старших, кто будет наблюдать за прохождением испытания и следить за тем, чтобы все было сделано правильно. – Сзади толпа разразилась одобрительными воплями. – Готовы?

Квентин был первым: он должен был посмотреть два ужастика подряд, поскольку больше всего на свете боялся зомби. Соглядатаем к нему приставили Тину.

– Лажа! – крикнул кто-то.

– Съешь какашку, придурок! – одернул недовольного Джейк. – Следующий номер, Джилл.

С высоко поднятой головой я сделала шаг вперед.

– Боимся темноты, верно? – спросил Джейк.

– Да, – прошептала я.

– В подвале есть погреб. – Он жестом указал на дом позади меня. – Ты пробудешь там четыре часа. Одна. – Я глубоко вздохнула. Это мне по силам. Я выдержу. – Я сам буду периодически проверять тебя.

В голове у меня стучало, пока он зачитывал остальные задания, но, только когда прозвучало имя Шайлы, я снова навострила уши.

– Оушен-Клифф, – произнес Джейк.

Группа позади него ахнула. Даже Адам выглядел немного удивленным.

– А что с ним? – спросила Шайла с нарочитым спокойствием, переминаясь с ноги на ногу.

– Прыгнуть. – Джейк сладко улыбнулся. – И вернуться к берегу вплавь.

Рейчел покачала головой, а Тина зажала рот рукой.

– Так он же вроде как миллион футов над уровнем моря. – Голос Шайлы заметно дрожал.

– И что? – возразил Джейк. – Другие прыгали раньше, и ничего. – Никто не поставил под сомнение достоверность его слов.

Взгляд Шайлы стал жестким.

– Ладно.

Адам шагнул вперед, словно желая успокоить ее.

– Я тоже там буду. – Его голос звучал добрее. – Прослежу за тобой.

Лицо Шайлы смягчилось, и я почувствовала, как мои плечи немного расслабились. Я схватила ее за руку, и она сжала мою ладонь. Когда она посмотрела на меня, в ее широко распахнутых глазах плескался страх.

– Не позволяй им видеть, как тебе больно, – прошептала она. Я кивнула, и она повернулась и побежала следом за Адамом к утесу, выступающему над берегом. Это был последний раз, когда я видела ее живой.

Внезапно рядом со мной появился Джейк.

– Пойдем, Ньюман. – Его глубокий голос был лишен всяких эмоций.

Он привел меня к дому Тины, светлому и просторному, отделанному в белых, серых и голубых тонах.

– Сюда. – Он указал на лестницу за дверью на кухне. Я проследовала за ним в недостроенный подвал, где пахло мускусом и плесенью. Я сморщила нос, стараясь не обращать внимания на страх, разрастающийся в животе. Джейк прошел в дальний угол и открыл маленькую дверцу, которая доходила ему только до плеч. – Может, тебе лучше встать на колени, – предложил он. На его лице появилась зловещая улыбка. Я сделала, как он велел, и, затаив дыхание, поползла в темное пространство, ощупывая холодный цементный пол. Конура была размером с полноценную кровать. Джейк опустился на колени и бросил мне одеяло и стеклянную бутылку без этикетки. – Твоя провизия.

– Спасибо, – прошептала я.

– Я скоро вернусь. – Он захлопнул дверь, и я услышала характерный щелчок замка.

Я глубоко вдохнула, ощущая запах штукатурки и клея. Потом, как смогла, расстелила одеяло и легла, стараясь притвориться, будто я дома, в своей постели, разглядываю пластиковые звезды на потолке. Поначалу все было терпимо, разве что немного неудобно; я едва могла сидеть, настолько тесной была моя темница. Но потом я начала слышать какие-то звуки, или, по крайней мере, мне так казалось. Мышиную возню за стенкой. Стук с верхнего этажа. Все это было слишком страшно, слишком сюрреалистично. Потом это стало мучительным, стены как будто смыкались вокруг меня. Сердце бешено колотилось, пальцы дрожали. Я прокралась к двери, просто чтобы посмотреть, можно ли ее открыть. Я подтолкнула ее плечом, но она даже не шелохнулась, как если бы ее подперли снаружи чем-то тяжелым. И вот тогда меня охватила паника. Грудь стянуло обручем, и оставался только один вариант, единственный способ пережить эту пытку.

Я вернулась на одеяло и поднесла бутылку к губам. Сделала щедрый глоток. Жидкость пахла бензином, на вкус отдавала какой-то химией и била по мозгам похлеще водки. Но я радовалась хоть какому-то отвлечению. Я сделала большой глоток, потом еще один, пока огненная вода не вызвала ощущения онемения и покалывания.

А потом я исчезла.

Очнулась я несколько часов спустя. Клянусь, я слышала крик – истошный, душераздирающий. Был это мой собственный сдавленный голос? Или он звучал где-то далеко? Это не имело значения, потому что, как я догадалась, со мной все в порядке. Похоже, меня перенесли в какую-то другую комнату, с окном, хотя солнечный свет не проникал внутрь. Я знала, что лежу на кровати, потому что ощущала мягкие простыни под голыми ногами. Значит, не в сырой земле. И словно в подтверждение моей догадки, пламя лизнуло окно. Костер, решила я, бушует на заднем дворе. Совсем рядом. Как и вся группа. Я слышала их голоса. Неужели все кончено? Я прошла испытание? Должно быть. Но тогда почему я не вместе с остальными? Почему я одна?

Пока до меня не дошло, что это не так.

– Ты пахнешь, как смор[70], – прошептал он слегка заплетающимся языком. Должно быть, Адам нашел меня. Я почувствовала облегчение. Потом его язык скользнул мне в ухо. Влажный жар обжег меня, заставляя напрячься и попытаться привстать. Но я не могла пошевелиться.

– Шш… все хорошо. – Его лицо попало в фокус, и в тот же миг я осознала, что это не Адам. Это Джейк. Нависал надо мной. Прижимал мои руки над головой. Терся об меня. Ждал. Терпеливо, но не совсем.

– Что…

– Ты справилась, – повторил он. – Ты прошла испытание. – Его язык снова проник в мое ухо, и я затрясла головой, словно отмахиваясь от мухи. Комната завертелась вокруг меня.

Я пыталась вырваться, но Джейк был неподъемный, как гигантский кирпич.

– Мне нехорошо, – сказала я, чувствуя, как кружится голова.

– Да ладно. – Его губы скользнули по моей шее. – Давай отпразднуем.

Мои конечности налились свинцом. Я просто хотела, чтобы все прекратилось.

– Нет, – тихо произнесла я. – Нет.

Джейк рассмеялся и спустил руку ниже, задирая мне толстовку. Я вздрогнула от его ледяного прикосновения.

– Видишь, как здорово? – сказал он. – Разве ты не отблагодаришь меня за то, что я помог тебе пройти через это? – Я попыталась вывернуться из-под него, но Джейк потянул мои запястья вниз и прижал руки к бокам. Я была обездвижена, не в силах даже думать. Мне так отчаянно хотелось уйти, присоединиться к своим, вернуться домой, найти Шайлу. Прыгнула ли она с утеса? Прошла ли испытание? Может, легче уступить ему? Отключить мозг? Внезапно дверь со скрипом отворилась.

– Чувак. – Это был Адам. Я узнала его голос. – Ты что делаешь?

– Сам знаешь, что. – Джейк резко повернул голову, и, глядя на его профиль, я увидела широкую, пугающую улыбку. Мне хотелось сбежать, воспользоваться моментом и сползти на пол, исчезнуть.

– Она же пьяная.

– Что, ты теперь – коп?

– Давай просто выпьем. Это того не стоит. – Адам пинком распахнул дверь шире, так что внутрь хлынуло больше света.

Джейк равнодушно закатил глаза.

– Как скажешь. – Наконец он слез с меня и поплелся к двери. – Скучный ты, бро, – буркнул он, выходя из комнаты.

– Адам, – попыталась сказать я, но это вышло как искаженное месиво. Я потянулась к нему, но мои руки остались на кровати, слишком тяжелые, чтобы их поднять.

– Ты в порядке? – спросил он. Его слова прозвучали немного смазанно и чуточку грустно.

– М-м-м, – промычала я.

– Тебе надо отоспаться.

– М-м-м, – повторила я. Облегчение накатило волной. Мне хотелось плакать, зарыться в эти простыни.

– Я запру дверь, хорошо? Никто не сможет войти. Ключ будет здесь, на комоде.

Я кивнула.

– Скажи «хорошо», Джилл.

– Хорошо.

Он тихо закрыл за собой дверь, и я перекатилась на бок, заставляя себя смотреть в окно, в темноту. «Посмотри наверх, – приказала я себе. – Найди луну. Просто найди точку опоры». Но все, что я увидела, это россыпь мерцающих огоньков, беспорядочных осколков пазла, который мне никогда не собрать. Все было слишком красиво, слишком хаотично.

Потом я провалилась в сон, болезненно глубокий. Прошло несколько часов, когда я проснулась под звуки сирен и рыданий Никки. Вестников смерти Шайлы.

Только через день выяснилось, что Никки едва удалось пройти испытание. Страх заблудиться сидел в ней с рождения, поэтому ее, с завязанными глазами, увезли за пять миль от дома Тины и высадили в лесу, заставив искать обратную дорогу самостоятельно, без телефона. Марлу чуть не застукали, когда она заканчивала свое задание – взлом летнего домика тренера по хоккею на траве и кражу кубка окружного чемпионата. Больше всего на свете Марла боялась, что ее исключат из команды и она потеряет все. Рейчел помогла ей сбежать в последнюю минуту.

Задания для мальчишек были проще и менее опасны, как будто у выпусников не хватило на них ни фантазии, ни амуниции. Генри пришлось разместить фейковую статью в «Голд Кост газетт», за что он получил нагоняй и лишился стажировки. Роберта заставили украсть отцовский «Ламборджини» и позволить каждому выпуснику прокатиться туда и обратно по скоростной автостраде. Он успел поставить тачку в гараж всего за несколько минут до того, как отец вернулся домой около полуночи. Грэм получил свою порцию тарантулов и вышел живым, только чтобы найти Шайлу, мокрую до нитки и измученную после прыжка с утеса. Он уговорил ее пойти прогуляться, но в какой-то момент сорвался и убил любимую девушку. По крайней мере, так нам сказали.

Но мы молчали и на следующий день. Я так и не рассказала им о Джейке и о том, как Адам спас меня. Как я могла? Шайла к тому времени уже была мертва. Есть вещи поважнее, которые не стоит обсуждать.

И все же слова Джейка жгли мне мозг. Разве ты не отблагодаришь меня?

Как будто я должна ему часть себя. Как будто он заслужил награду за то, что запер меня в чулане с бутылкой какой-то отравы.

От воспоминаний у меня внутри все сжимается, а в голове стучит. Что, если бы Адам не нашел меня? Я отчаянно пыталась не зацикливаться на всяких «если бы», на страхах и расплывчатой реальности того, что произошло и чего не произошло.

В тот день после посвящения, когда нам следовало бы горевать, только одна мысль не давала мне покоя. «Почему верховодят мальчишки? Почему они устанавливают правила, а нам приходится расхлебывать последствия?»

В сознании прокручивались кадры наших испытаний. Адам и Джейк выкрикивали указания. Тина и Рейчел стояли в сторонке, подбадривая и улюлюкая. Казалось, они наделены некой властью, но это не так. Я отчетливо помнила все эпизоды, когда парни пользовались своим преимуществом. Унижали Никки во время шоутайма. Упрекали нас в том, что мы слишком драматизируем, когда Шайла напилась чуть ли не до смерти. В этом году все повторилось в точности. Роберт выбрал своей жертвой Сьерру. Мой родной брат смеялся над ней во время дорожного ралли. В нашем присутствии мальчишки всегда шифровались, говорили на своем тайном языке. Нас вечно держали в потемках.

Этот вирус распространился на Дерека Гарри и Роберта. Потом передался мальчикам вроде Тофера Гарднера, а теперь и моему брату.

Неужели мы тоже стояли в стороне, не противодействуя этой заразе?

Смерть Шайлы должна была положить всему этому конец. В то же время я задаюсь вопросом, думал ли каждый класс о том, что их посвящение будет последним? «Мы не дадим их в обиду. Мы все изменим. Мы остановим беспредел». Но мы этого не сделали. Мы были соучастниками порочных, извращенных игр, в которые играли друг с другом. «Докажи это, – поддразнивали мы. – Докажи, что ты Игрок».

И хуже всего то, что мы получали удовлетворение и даже удовольствие от того, что кто-то другой терпел то, что сами терпели когда-то. Годом позже, уже в десятом классе, мы с Никки и Марлой рьяно взялись за подготовку к посвящению для новой смены, накануне вечером отправившись в загородный дом Дерека Гарри в Хэмптонсе. Заряженные адреналином, мы готовили чаны с неоново-розовым пуншем, разжигали костер и визжали от восторга, когда привезли дрожащих от страха девятиклашек с завязанными глазами. У Роберта, Генри и Квентина была одна работа: заготовить лед.

И когда тамада, Филдстон Картер, дал старт финальным испытаниям, я вместе со всеми изображала энтузиазм, пока зачитывали задания: провести целый день голышом на солнце. Встать на четвереньки и позволить старшеклассникам выгуливать тебя на поводке всю оставшуюся ночь.

Я улыбалась, пока мы накачивались пивом, забывая страшную реальность – что такой же ночью всего год назад была убита Шайла. Только теперь я осознаю, что в то время все еще чувствовала себя как на плахе. Уязвимой для прихотей старших Игроков.

В прошлом году мы проделали это снова, убежденные в том, что от нас, одиннадцатиклассников, ничего не зависит. Вот почему я мысленно твердила себе: «В выпускном классе все будет по-другому». Я пыталась прогнать чувство вины, чтобы оно не съело меня заживо. Но теперь я знаю, что и это ложь. Посвящение пройдет по тому же сценарию. Джаред окончательно превратится в чудовище. Если только что-нибудь не случится. Нечто радикальное.

Рейчел откашливается, возвращая меня в реальность грязной забегаловки в центре города.

– Мы ошибались, – говорит она. Ее покрасневшие глаза наполнены слезами, готовыми вот-вот пролиться. Губы кривятся. – Соглашаясь со всем. Допуская такие вещи.

– Зачем же мы это делаем? – спрашиваю я.

– Легко убедить себя в чем-то, если просто принять это за правду.

Мы сидим в тишине, пока остывает латте.

Наконец она нарушает молчание.

– Стало быть, ты выходишь из игры?

Я думаю о Вайнгартене, о Брауне, о том, что могу сделать, чтобы защитить Джареда. Еще есть время спасти его.

– Мне нужно знать, что случилось с Шайлой, – твердо говорю я.

Рейчел кивает и наклоняется ко мне так, что наши лбы почти соприкасаются.

– Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Игроки… и все это дерьмо. Я уже давно не такая. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Да и ты тоже.

Она права. Та Джилл никогда бы не ответила еще осенью на сообщение Рейчел. Она бы никогда не согласилась встретиться с Грэмом или поговорить с Карой. Она бы хлопала вместе со всеми на шоу и радовалась тому, что Джаред смеется над Сьеррой во время дорожного ралли. Она бы никогда не оказалась в кабинете директора и не выслушивала его угрозы. Та Джилл окончила бы школу со средним баллом 96 и дырой в сердце.

Эта Джилл не такая.

22

«Ты нужна мне».

Эти три слова лучше любых других признаний. Лучше, чем «скучаю по тебе» или даже «я люблю тебя». Они пронзают меня сладким током, от пальцев ног до секущихся кончиков волос. И сегодня, в первую субботу мая, они приходят от Адама в форме текстового сообщения.

«Большой Кейт разнес в пух и прах мою последнюю работу. Говорит, что я теряю хватку».

Луч солнце струится в мое окно, падает на кровать, и я щурюсь, чтобы перечитать эти слова. Я даже не знала, что Адам дома. Должно быть, только что закончил семестр.

«Хочешь, я приеду?» – печатаю я.

«Да».

Мое сердце тяжелеет, наполненное отчаянной потребностью утешить и ободрить Адама. К тому же для меня это прекрасная возможность отвлечься. Последние несколько дней мы с Рейчел просматриваем файл за файлом в деле Шайлы, и я совершенно измотана. Да и после всего, что он для меня сделал, я и представить себе не могу, что когда-нибудь скажу ему «нет».

Я быстро принимаю душ, натягиваю коралловый сарафан и джинсовую куртку и еду по маршруту, который знаю наизусть. Я опускаю стекла и врубаю первый сольный альбом Стиви Никс. В окна врывается теплый ветерок. Это мое некогда любимое время года на Золотом берегу. Несколько недель сразу после того, как все растает окончательно, но до наступления невыносимой жары. Раньше казалось, что это единственная пора, когда все пузырится возможностями. Теперь погода просто напоминает мне о потере Шайлы.

Через несколько минут я сворачиваю на знакомую С-образную подъездную дорожку Миллеров и паркую машину. Я отстегиваю ремень безопасности, когда пиликает мой телефон.

«Проверь электронную почту». Это Рейчел.

«????» – пишу я в ответ.

«Кара нашла все письма Шайлы. Ее мама держала их в какой-то коробке в своем офисе. Кара просмотрела их и сделала миллион фоток. Она только что прислала их».

«Черт возьми! Она все-таки сделала это… – Мое сердце бешено колотится. Что могла рассказать Шайла? – Там есть что-нибудь стоящее? Какие-то зацепки?»

«Смотрю, но пока не могу сказать. Может, ты глянешь, и что-то бросится в глаза?» – отвечает Рейчел.

Я открываю свой почтовый ящик и вижу одно входящее письмо от Рейчел с огромным вложенным файлом. Ожидание загрузки растягивается на минуты, но с таким же успехом это может быть и вечность. Я со стоном выбираюсь из машины.

Я все еще смотрю на экран телефона, мысленно поторапливая процесс, когда Синди Миллер распахивает передо мной дверь.

– О, Джилл. – Она встречает меня ослепительной улыбкой. – Ты, должно быть, к Адаму. После его вчерашней стычки с Большим Кейтом. – Она морщит нос, как будто учуяла что-то смешное. – Я уверена, ты его подбодришь. У тебя это всегда получается.

Я не могу сдержать румянец.

– Спасибо, миссис Миллер.

Она отходит в сторону, и я бегу вверх по лестнице, засовывая телефон в карман. Письма подождут.

Я осторожно открываю дверь. Комната Адама точно такая, какой я ее помню, оклеенная обоями с маленькими голубыми парусниками. Две клюшки для лакросса висят крест-накрест над широкой кроватью. Любимые книги в мягких обложках занимают два стеллажа от пола до потолка.

Адам лежит на кровати пластом, свешивая ноги.

– Ты пришла.

– Конечно. – Я закрываю дверь и сажусь в крутящееся черное кресло, которое поднимается и опускается с помощью рычага. – Как ты?

Адам стонет.

– Хреново. Чувствую себя бездарным неудачником.

– Ты же знаешь, что это неправда.

– Подойди ближе, – просит он. – Ты слишком далеко. – Мое сердце пускается вскачь, и я встаю. Быть с Адамом – это значит следовать его указаниям. «Ты мне нужна. Подойди ближе». Я опускаюсь на кровать и ложусь на спину, так что наши тела соприкасаются. Приятное покалывание разливается по всему телу.

– Ты всегда рядом со мной, Джилл, – говорит он. – Даже когда я тебя не заслуживаю.

– Ты всегда заслуживаешь меня, – мягко говорю я. Его кожа так близко, что я ощущаю его тепло и прикосновение крошечных волосков к моей руке. Мне интересно, чувствует ли он так же меня. Слышит ли, как гудят мои нервы, повторяя снова и снова: «Ты спас меня. Ты спас меня».

Адам приподнимается и садится.

– Джилл, – снова говорит он. – Обещай, что всегда будешь любить меня.

Эти слова поражают меня как громом. Как он узнал? Но прежде чем я успеваю что-либо сказать, Адам наклоняется, и пространство между нами исчезает. Я резко вдыхаю, когда его рот прижимается к моему рту. Губы у него мягкие, со вкусом сладкой мяты, как у мятного пирожка. Каждая моя клеточка в огне. Его влажный язык скользит по моему нёбу, и я борюсь с желанием прикусить его. Одной рукой он трогает мою шею, а другой обхватывает коленку. Мое тело так долго хотело этого – прилепиться к нему, отдаться. Забыть обо всем на свете.

Я чувствую, что он возбужден и его твердая плоть рвется наружу, упираясь в грубую ткань джинсов. Это то, о чем я мечтала целую вечность, с того самого вечера, когда он впервые пришел к нам домой. Я обвиваю руками его шею и провожу пальцем по колючим волоскам на загривке. Они такие настоящие, что мне хочется плакать.

Но в моем мозгу тут же срабатывает тревожная кнопка. Комната наклоняется, и все как будто соскальзывает со стола. Губы Адама внезапно теряют свою свежесть. Я просто чувствую, что все это… неправильно. И он мог бы проделывать это с кем угодно. Вместо меня могла быть любая другая. Я всего лишь оказалась здесь.

Я отстраняюсь.

– Подожди, – шепчу я. – Мы не можем.

Адам тихо смеется мне в шею.

– Конечно, можем. После стольких лет мы наконец-то можем.

Но теперь все по-другому. Я уже не та.

– Что-то не так, – признаюсь я.

Он откидывается назад и плюхается на покрывало, отскакивая от меня.

– Я не хочу, чтобы все было так. Если ты вообще хочешь этого, – продолжаю я, обводя рукой пространство между нами, – мне нужно, чтобы это было по-настоящему. Навсегда. А не потому, что ты расстроен или тебе грустно. Я хочу большего.

– Ты не хочешь жить здесь и сейчас? – Теперь он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к маленьким лодочкам, чьи белые паруса трепещут на ветру.

Я делаю глубокий вдох. Если я скажу, чего действительно хочу, мне уже никогда не взять свои слова обратно. Но я решаюсь.

– Мне хочется, чтобы мы были вместе, когда я приеду в Браун. Я не хочу все испортить сейчас.

Адам поворачивается ко мне и проводит указательным пальцем по моей щеке.

– Ты не испортишь, – мягко произносит он.

– Адам! – Голос Синди Миллер разносится по всему дому. – Ты не мог бы подойти на секунду? У меня завис лэптоп.

Адам закатывает глаза, но улыбается так широко, что я вижу его ямочку.

– Сейчас вернусь. – Кровать стонет ему вдогонку, и я смаргиваю слезы. Мне хватило минуты, чтобы все разрушить. Мой телефон вибрирует у бедра.

«Прочитала???? – пишет Рейчел. – Я пока не вижу ничего полезного. Хотя она упоминает Адама».

Мое сердце учащенно бьется, и ладони тут же потеют.

Я снова открываю свою почту и вижу, что вложение наконец-то загружено. Я щелкаю, чтобы открыть, и меня встречают десятки страниц, исписанные петлеобразным почерком Шайлы. Я пробегаю их глазами, надеясь найти какую-то подсказку. Ловлю обрывки фраз, узнавая цветистую, восторженную манеру письма Шайлы, эти словесные выплески безудержных эмоций. Но письмо, датированное серединой марта, заставляет меня остановиться. В нем выделяется одно слово. Вернее, имя. Оно написано жирными буквами, как будто Шайла машинально обводила каждую по два, а то и по три раза. Когда я вижу его, мое сердце обрывается. Я возвращаюсь к началу страницы и читаю письмо полностью.

КАРАААА!

Даже не могу выразить, как я радуюсь лету в эти дни. Я просто хочу снова оказаться в Хэмпсе с тобой и Грэмом. Я тоскууууую по тем золотым денькам, когда мы тусили у Грэма, сидели на бортике бассейна, свесив ноги в воду, и перемазывали друг друга мороженым.

Адам говорит, что тоже выберется на несколько недель. Тогда все действительно будет, как в прошлом году, – мы снова все вместе. Я обещаю, что мы больше не бросим вас, ребята. Ты же знаешь, мы просто прогоняли диалоги из пьесы, над которой он работает. Он говорит, что я – единственная здесь, на Золотом берегу, кто может по достоинству оценить его творчество.

Кстати, я утверждена на главную роль в «Богеме», успех!!!! Помнишь, как мы смотрели этот мюзикл еще в средней школе и потом месяцами распевали арию со свечой? А теперь я собираюсь исполнить это на настоящей сцене перед живыми людьми.

Адам помогал мне репетировать после школы, и не могу тебе передать, насколько это круто. Серьезно, здесь больше нет никого, кто настолько понимал бы этот мир. Слава богу, он есть у меня. Ладно, мне пора. Репетиция начинается. Скоро поговорим, любовь моя.

Целую, ШАЙ

У меня кружится голова, и я едва могу дышать. Шайла и Адам тусовались летом перед девятым классом? И, похоже, проводили вместе много времени. Во всяком случае, достаточно, чтобы Кара обижалась на то, что ее бросали. Я знала, что они сдружились во время репетиций «Богемы», но почему оба скрывали это? Шайла притворялась, будто видела его раз или два с Рейчел. Чтобы одного – никогда. И уж никто не мог заподозрить, что у них… тайная связь.

– Извини. Мама – полнейший лох, когда дело касается электроники. – Адам возвращается в комнату и осторожно закрывает за собой дверь. – Все в порядке?

Я убираю телефон в карман и подсовываю руки под бедра, чтобы унять дрожь.

– Ага. – Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица.

– Ты уверена?

Я киваю. Мне нужно немного времени, чтобы взять себя в руки. Хотя бы миг.

– Просто жарко стало. Можно мне стакан воды?

Адам улыбается своей милой кривой улыбкой и исчезает за дверью.

Я шумно выдыхаю и откидываюсь на подушки. Образы Шайлы и Адама не выходят из головы. Почему они скрывали это от меня?

Я сворачиваюсь калачиком на боку, задевая коленкой прикроватную тумбочку, и она приоткрывается. Я протягиваю руку, чтобы захлопнуть дверцу, но она не двигается. Как будто что-то мешает ей встать на место. Я лезу в ящик и шарю там рукой, проверяя, в чем дело. Мои пальцы нащупывают что-то мягкое и бархатистое. Но, когда я обхватываю незнакомый предмет и пытаюсь его вытащить, ничего не получается. Странно. Я привстаю, чтобы посмотреть поближе, и, когда заглядываю внутрь, весь воздух вылетает из моих легких. Там, в тумбочке Адама, лежит изящная квадратная коробочка для ювелирных украшений. Голова идет кругом, но я убеждаю себя, что это не может быть то, о чем я думаю; это просто невозможно.

Дрожащими пальцами я тянусь к коробочке и осторожно вытаскиваю ее. Почти невесомая, она полностью помещается на моей ладони. Мне просто нужно проверить, чтобы знать, не сошла ли я с ума. Я аккуратно приоткрываю крышку.

Вспышка яркого света. Послеполуденное солнце отражается от того, что лежит внутри, ослепляя меня всего на миг.

Я моргаю и снова смотрю. Сердце обрывается. На бархатной подложке мерцают бриллианты пусет. Крупные, круглые, в крошечных платиновых лапках, удерживающих камни на месте. Они выглядят точной копией сережек Кары.

Ее слова звенят у меня в ушах.

«Она сказала, что никогда не сможет их носить, люди будут задавать слишком много вопросов. Шай вернула их ему, и он прямо взбесился».

Мое сердце стучит так громко, что я боюсь, как бы Адам не услышал из коридора.

Это серьги Шайлы.

– Надеюсь, из-под крана подойдет, – кричит Адам из-за двери. – Сельтерская только на кухне.

Я захлопываю коробку и аккуратно кладу ее в ящик, возвращая его на место. И тут же перепрыгиваю на другую половину кровати. Адреналин бушует в крови, и я знаю, что мне нужно бежать. Забыть все, что я видела только что.

Я пытаюсь заговорить, но в горле першит.

– Ага! – Это все, что мне удается выдавить из себя. Звучит, как кошачий вой.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спрашивает он, появляясь в дверях. Он наклоняет голову набок. В нем ни следа от того растрепанного, расстроенного парня, что лежал недавно на этой кровати. Вместо него передо мной настоящий Адам, мой Адам. Но я больше ни в чем не уверена.

– Что-то мне нехорошо, – говорю я. – Пойду, пожалуй.

– Да ладно тебе. Останься со мной. Мы все обсудим.

Я качаю головой и встаю. Ярость нарастает во мне, разливается во всем теле, до самых кончиков пальцев. Я хочу уйти. Мне нужно уйти.

Я протискиваюсь мимо него и направляюсь к лестнице.

– Джилл, подожди! – кричит он мне вслед. Но я уже выскакиваю за дверь и бегу к машине. Мои руки дрожат, когда я вставляю ключи в замок зажигания и задним ходом выезжаю с подъездной дорожки.

Только на полпути до меня доходит, куда я еду. Дорога свободна, и я прибавляю газу. Впереди над скоростной автострадой Лонг-Айленда маячит зеленый знак.

НЬЮ-ЙОРК

30 миль

23

Я стою у дома Рейчел, вся в поту. В городе такая влажность, что воздух оседает на землю. Неужели здесь всегда градусов на десять жарче, чем на Золотом берегу? Мои мокрые волосы прилипают к шее, а сарафан на оттенок темнее, чем должен быть.

– Давай же, Рейчел, – бормочу я. Вот уже пять минут я торчу здесь, названивая ей в квартиру. Она не берет трубку домофона, и меня охватывает паника.

Я вглядываюсь в мутное стекло двери, как вдруг кто-то постукивает меня сзади по плечу.

– Джилл?

Я оборачиваюсь. Рейчел стоит, сложив руки на груди, с косой, заплетенной набок. В платье из шамбре[71] и босоножках на платформе, она выглядит так, будто только что с фермерского рынка или завтракала с Фридой.

– Уф, ты здесь.

– Ну конечно, – говорит она. – Я здесь живу. А ты почему здесь?

– Я кое-что видела. – Мой голос дрожит и кажется чужим. – В доме Адама.

Рейчел округляет глаза, перекидывая холщовую сумку с одного плеча на другое. – Давай-ка поднимемся ко мне.

На лестнице еще более душно, и я начинаю задыхаться. Мы перешагиваем через две ступеньки, и я чуть живая, когда мы добираемся до ее квартиры. Рейчел распахивает дверь и жестом приглашает меня сесть на диван, а потом устраивается рядом со мной.

– Ладно, в чем дело?

Я качаю головой, не зная, с чего начать.

– Серьги, – говорю я. – Те самые, о которых говорила Кара. Бриллианты Шайлы. Сегодня я видела их в тумбочке Адама. Они у него.

Лицо Рейчел становится мертвенно-бледным.

Я наблюдаю за ее глазами, пока у нее в голове складывается пазл. Они щурятся, мечутся по комнате и, наконец, зажмуриваются.

– Черт.

– Она не была с Бомонтом… – говорю я. Мое лицо искажает гримаса, когда я пытаюсь выжать из себя следующие слова. – Это был Адам.

– Но как же Грэм…

– Я знаю, – шепчу я.

– И… я.

– Я знаю, – повторяю я.

– Я всегда подозревала, что он мне изменяет, пока мы встречались. – Дыхание вырывается у нее с трудом, с хрипотцой. – Честно? Я думала, что это ты. – Она смеется. – Он всегда обожал тебя.

Мое лицо горит, а сердце ухает вниз.

– Знаешь, я ведь связывалась с ним прошлым летом. По поводу всего этого. – Она делает широкий жест руками. – Я подумала, что после стольких лет вместе у него, возможно, сохранились теплые чувства ко мне, и он захочет помочь найти справедливость для Грэма. – Рейчел издает грустный, мягкий смешок. – Он даже не ответил на мое сообщение.

Я помню слова Адама, когда он сказал мне, что Рейчел обращалась и к нему. «Она чокнутая».

– Хотя я и думала, что он меня обманывает, оставить все как есть было проще, чем порвать с ним в выпускном классе. Я боялась одиночества. Пока пыталась разобраться в себе, понять, что это такое.

Она кивает на фотографию в рамке, что стоит на кофейном столике. На ней Рейчел обнимает латиноамериканку с длинными темными волосами и ярко-красными губами, растянутыми в широкой улыбке. Должно быть, это Фрида. Глаза Рейчел блестят, и вместе они выглядят такими живыми, такими счастливыми.

– В нас видели горячую парочку, и это здорово облегчало жизнь, – продолжает Рейчел. – О таких отношениях мечтали все. Да к тому же он никогда ничего не усложнял. Нам было весело вместе. Мы любили друг друга. Странно, по-детски, но все равно… любили. По крайней мере, я так думала. – Рейчел откидывается на спинку дивана и тихо присвистывает. – Ты ведь понимаешь, что это значит?

Понимаю.

– Он мог убить… – Я жестом останавливаю ее. Сейчас я не могу слышать эти слова.

Жаль, что я не могу спросить Шайлу, почему она так поступила и знала ли о том, как это будет больно. Я хочу сказать ей, что она способна сломить меня, даже из могилы. Я хочу, чтобы она вернулась и мы смогли перевернуть эту страницу, крепко обнять друг друга и сказать: «Да пошел он к черту!» Я хочу услышать ее глубокий, заразительный смех и прочитать ее слова «Прости меня, Джей», нацарапанные круглым почерком. Мне хочется кричать.

И оплакивать то, что, как мне казалось, я знала о людях, которых люблю. Любила. Как мне оправиться от этого? Как это пережить?

Я не могу.

Во всяком случае, пока.

Потому что такое чувство, будто мое сердце разбито, и вся правда, какую я когда-либо знала, выплескивается на пол. Рейчел начинает говорить так быстро, что я едва успеваю следить за ходом ее мыслей. Из всего этого хаоса она создает план, дорожную карту. Способ докопаться до истины. Вскоре стол уже завален бумагами и авторучками, прорабатываются детали, раздаются указания. Она делает несколько телефонных звонков, после чего откупоривает бутылку холодного пива. Волны ее возбуждения расходятся по всей крошечной квартирке. Клянусь, я вижу, как вибрирует выцветшая штукатурка на стенах, вспучиваясь маленькими воздушными карманами, готовыми вот-вот лопнуть.

Пока Рейчел фонтанирует идеями, я сижу неподвижно в обнимку с подушкой, попеременно слушая и отключаясь.

Наконец Рейчел замолкает. В комнате впервые за несколько часов воцаряется тишина, и меня начинают волновать куда более насущные вопросы: не стемнело ли на улице и что станет с моей жизнью через неделю.

Я поднимаюсь с дивана и, шаркая, подхожу к окну, откуда открывается вид на Ист-Ривер и дальше на Бруклин, мерцающий всполохами света. Я знаю, что нет никакой надежды увидеть звезды в этом море уличных фонарей, неоновых рекламных щитов и мигающих огней на борту паромов. Но, как всегда, мой взгляд устремляется ввысь. Высовываясь из окна, насколько это возможно, я поднимаю голову к небу, пытаясь разглядеть хотя бы одну звезду.

Ночное небо бесконечно, и воздух чистый и теплый. Я выжидаю секунду, другую, просто надеясь на чудо.

И чудо происходит, когда облако проплывает по невидимому руслу, приоткрывая узкую полосу галактики, всего на краткий миг. Мое сердце успокаивается и снова бьется ровно и решительно.

Когда я наконец возвращаюсь домой, только Джаред и не спит. Пристроившись за разделочным столом на кухне, он доедает мамины баклажаны с пармезаном прямо из стеклянной кастрюли.

– Где тебя-то носит? – невнятно бормочет он.

– Могу задать тебе тот же вопрос. – Я пододвигаю к нему табурет и хватаю вилку. Я настолько измучена и опустошена, что столовый прибор в руке кажется тяжелым, как свинец.

– Не-а. Я первый спросил. – Он толкает меня плечом.

– Ни за что! Я умираю с голоду. – Джаред сдается и выделяет мне полянку на своем раскуроченном сырном поле битвы.

– Вечеринка была? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Просто сбор. – Я фыркаю. Конечно.

– У Тофера?

– Не-а. У Роберта. Дом у него – с ума сойти.

Я не бывала там с прошлого года, но хорошо помню. Сплошь хромированные углы, стеклянные края и неудобная мебель, на которой невозможно сидеть.

– Но потом все-таки разгулялись, – продолжает Джаред. – Роберт взял отцовский «Ламбо», просто покататься. Такая показуха.

– Идиот, – бормочу я.

– Кроме шуток. В группе ходят слухи, что его поймали за превышение скорости возле Бухты мидий. Может, и за вождение в нетрезвом виде. Он сейчас в участке.

– Постой, ты серьезно? – Меня нисколько не удивляет то, что это произошло. Просто Джаред говорит об этом так беспечно, как будто не видит в случившемся ничего особенного – подумаешь, обычный облом.

Джаред кивает.

– Думаю, мы узнаем подробности в понедельник.

Я качаю головой, поражаясь глупости Роберта, Игроков и всей этой затеи.

– Я слышал, ты сегодня была у Миллеров, – говорит Джаред. – Брайс мне сказал. Он слышал, как вы там ворковали.

Я киваю и запихиваю в рот вилку с едой. Джаред смотрит на меня налитыми кровью, полуприкрытыми глазами.

– У вас что там, ребята? Типа шуры-муры? – спрашивает он.

Я с трудом сглатываю комок в горле и разглядываю слои баклажанов. Сыр сверху остыл, превратившись в плоский кусок резины.

– Нет.

– К лучшему, – говорит Джаред. – Генри еще не забыл тебя, знаешь?

Мое сердце тает, и я представляю себе милого, грустного Генри. Он никогда не подходил ко мне, но выражение его лица, когда я объявила ему о разрыве, до сих пор стоит перед глазами и терзает мне душу.

– К тому же Брайс говорит, что Адам сейчас в каком-то дерьме.

Он делает паузу, но я молчу.

– Странно, да?

– Странно, – эхом отзываюсь я.

– Вроде бы он проторчит здесь еще какое-то время. По крайней мере, до наших экзаменов. Может, с месяц. А потом уедет на стажировку в Лос-Анджелес. – Джаред отправляет в рот очередную порцию. – Во всяком случае, Брайс так сказал.

Экзамены. Уже на следующей неделе. А до этого Никки планирует посвящение. Их последнее испытание.

Я держу в себе все, что знаю, и до конца недели сижу ровно. Я отклоняю приглашение Никки присоединиться к столику Игроков на последние обеды, используя как отговорку неловкость из-за разрыва с Генри.

– Да ладно тебе, – умоляет Никки. – Осталась всего неделя. К тому же Роберт окончательно пришиблен всей этой историей с задержанием за пьяную езду. Его зачисление в Нью-Йоркский университет отменено, и сразу после выпускных экзаменов он должен пройти обязательную реабилитацию по решению суда.

– Так ему и надо, – говорю я.

Никки надувает губы, но потом кивает.

– Да, ты права.

Но даже щелчок по носу Роберту не заставит меня вернуться. Я качаю головой и крепко обнимаю ее, когда мы расстаемся в коридоре.

– Мне просто нужно еще немного времени. – Она понимает, о чем я говорю – о нашем с Рейчел плане, – и поэтому уступает. Так приятно снова делиться с ней секретами.

Я возвращаюсь в библиотеку, где читаю от корки до корки «Грозовой перевал», готовясь к выпускному экзамену по английской литературе, а затем просматриваю карточки для экзамена по физике, хотя теперь знаю их все наизусть. Я стараюсь не проверять электронную почту на предмет новостей о стипендии. Вместо этого после школы занимаюсь хозяйственными делами по поручениям мамы, курсируя между аптекой, фермерским рынком и магазином художественных товаров. Я даже навожу порядок в подвале, разбирая коробки, где хранятся мои старые контрольные работы и научные проекты времен начальной школы. Словом, всячески пытаюсь отвлечься от реальности. Убежать от того, что неумолимо надвигается. И прежде всего от сообщений Адама.

«Ты мне нужна».

«Пожалуйста».

«Мне больше не с кем здесь поговорить».

«Мама доводит меня до ручки».

«Почему ты не отвечаешь?»

«Прости меня за вчерашнее!»

Каждая эсэмэска будто кувалдой бьет меня в самое сердце, напоминая о том, кем я считала нас. Все, что я себе напридумывала, оказалось ложью.

И наконец я сдаюсь.

«Подхватила ужасный желудочный грипп. Суперзаразно!!!»

Он отвечает грустным смайликом: ☹

Когда я прихожу в школу в понедельник, последний понедельник перед выпускными экзаменами, мне хочется стать невидимкой. Я хочу впитать в себя все – звуки захлопывающихся шкафчиков в раздевалке; липкость парт, натертых воском; запах новизны в библиотеке, несмотря на то что книги древние. Я хочу запомнить, как в считаные мгновения сонный утренний гул сменяется лихорадочной суетой. Как бусинки глаз Вайнгартена блуждают по аудитории во время школьной линейки, как они задерживаются на мне, ожидая увидеть меня сломленной.

Я даже хочу запомнить, как выглядят Игроки издалека; как их стол за обедом кажется иногда спасительным плотом посреди океана, а порой – акулой, охотящейся за добычей. Как излучает легкость и доброту Квентин, когда протискивается вперед в очереди за сэндвичами и десятиклассники терпеливо ждут, пока он выбирает между фокаччей и чиабаттой. Я хочу запомнить, как уверенность Никки просачивается в любые взаимоотношения и как долго она шла к этому. Я хочу запомнить, как Марла таскает за собой хоккейную клюшку, словно защитное одеяло или дополнительный придаток. Как подрагивают губы Генри, когда он ведет утренний репортаж. Я даже хочу запомнить, как взгляд Роберта скользит по столовой, упиваясь этим миром, уверенный в том, что получит от него только лучшее.

Я хочу сохранить это место в своем сердце, прежде чем все здесь изменится навсегда.

24

Диспозиция готова, и дальше все происходит очень быстро. Дни пролетают незаметно, и вдруг наступает пятница, по-настоящему последний день в школе. В коридорах творится сумасшествие, все бурлит в предвкушении. И я тоже, но совсем по другим причинам.

Когда раздается последний звонок с уроков, кажется, что школа в огне. Все толкаются, пихаются, стремясь поскорее вырваться почти на свободу.

Я направляюсь к назначенному месту встречи – дому Никки, – где меня дожидается Рейчел. Мы наспех обнимаемся и ждем захода солнца.

Я сижу на террасе, растянувшись в шезлонге, и выискиваю свои созвездия. Ночь как по заказу. Все мои любимцы танцуют и скачут по небу. Я должна бы ерзать от страха, но мое дыхание ровное и спокойное. Может, потому, что у нас наконец-то есть четкий план.

– Готова? – спрашивает Рейчел. Она стоит надо мной, в джинсах и потрепанной черной толстовке. Глаза у нее уставшие, а кожа немного обвисла, как будто она постарела лет на десять за этот адский год. Мне хочется крепко обнять ее и сказать миллион раз спасибо. Я хочу запечатать ее улыбку и носить с собой, пока буду в одиночку исполнять следующую партию. Без ее храбрости ничего бы этого не случилось. Я бы шла по жизни, как корабль без курса, и когда-нибудь, возможно, разбилась бы о берег.

Но вместо этого я шепчу короткое «да» и отправляю сообщение. Ответ приходит почти сразу.

– Он едет, – говорю я. – Пятнадцать минут. – Мы сидим молча, пока между нами пробегает нервный ток. Наконец я вижу свет фар его любимого винтажного «Мерседеса». Дерьмовый панк-рок гремит из динамиков, и я пытаюсь вспомнить, что в этих нотах когда-то заставляло меня обмирать от счастья.

– У меня сердце сейчас вырвется, – шепчет Рейчел.

– Все в порядке, – бормочу я. Ее рука находит мою руку, и мы обмениваемся крепким пожатием.

Я скидываю кроссовки и иду к пляжу, где назначила ему встречу. С каждым шагом я стараюсь стать выше ростом, сильнее, похожей на Рейчел – или Шайлу. Дрожь пробирает меня под флисовой курткой. Но дрожь не от страха. От ярости. Чистой, жгучей ярости, что свернулась во мне змеей. И теперь я готова выпустить ее на волю.

Добираясь до места, я поворачиваюсь лицом к океану. Бескрайнее черное бурлящее месиво грохочет от нетерпения. Вдали поблескивают пенные пики волн. В непроглядной ночи это единственный источник света, кроме луны и звезд. Как может это зловещее пространство быть моим домом?

– Вот ты где, – говорит Адам. Он одаривает меня своей глупой улыбкой с ямочкой на щеке и раскрывает объятия.

Я хочу выпустить в него ядовитую стрелу, но вместо этого иду в его объятия и позволяю ему положить голову на мою макушку, как бывало сотни раз прежде.

– Ты пришел, – говорю я.

– Так загадочно, Ньюман.

Я отстраняюсь и делаю шаг назад. Я хочу видеть его лицо, когда ему придется хоть раз сказать правду. Мне нужно поймать каждое его слово, иначе ничего из этого не получится.

– Послушай, Адам. – Мой голос звучит ласково. – Это нелегко, но мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

Он поднимает брови и кладет руки на бедра.

– Что такое?

Я делаю глубокий вдох и начинаю, как мы и репетировали.

– Я знаю про тебя и Шайлу. – Я стараюсь выглядеть несчастной, как будто мое сердце разбито и стонет от боли, а не клокочет в груди.

– Что ты имеешь в виду? – тихо спрашивает он. Его улыбка меркнет, и ямочка исчезает.

– Я знаю, что вы двое были… ну, ты понимаешь. – Я не могу заставить себя произнести это вслух.

– Хм, – ухмыляется он. – Не понимаю, о чем ты.

Я качаю головой и встречаюсь с ним взглядом.

– Она писала письма.

Голос Адама становится шепотом.

– Что?

Я киваю, поджимая губы.

– Писала о том, что изменяет Грэму. Писала обо всем. О тебе. – Затаив дыхание, я жду, когда он заговорит. Мне нужно усилить эффект, притвориться, будто я настолько уверена в этих фактах, что мой мозг вот-вот взорвется.

– Ну, как тебе сказать. – Адам пробегает рукой по волосам, переминаясь с ноги на ногу. – Мы оба знаем, что она была немного не от мира сего, так ведь? Я уверен, что она все слишком преувеличила.

– Может быть. – Я отворачиваюсь к морю, надеясь, что мне удается роль обиженной ревнивой девушки.

– И что она говорила? – спрашивает Адам. Любопытство выдает его с головой.

– Что влюблена, но не в Грэма. Что это рассорит Игроков. И что ее любовь – это ты. – Я прикусываю губу и мысленно молю о том, чтобы он мне поверил.

Адам поднимает голову к небу и закрывает глаза.

– Я совершил ошибку. – Мои внутренности завязываются узлом, когда Адам опускает взгляд на волны. – Ты ведь не сердишься, правда? – спрашивает он. – Это было много лет назад. Она даже не… – Адам замолкает и подходит ближе ко мне, как я и планировала. – Знаешь, нас с тобой связывает что-то другое, особенное. Всегда были только ты и я.

Слова, которые мне всегда хотелось услышать, теперь покрыты густой слизью лжи. Я хочу швырнуть их в Атлантику и смотреть, как они тонут.

– В следующем году мы наконец-то будем вместе. И сможем делать все, чего ты захочешь, – продолжает он.

Я качаю головой.

– Я так не думаю, Адам. Теперь все изменилось.

– Что? – Его брови взлетают вверх. Я молчу. Только сердце ухает. – Это из-за Грэма? Вся эта чушь насчет его невиновности? – Его глаза сужаются, и он тычет в меня пальцем, как будто я в беде, как будто предала его, что, наверное, так и есть. – Признайся, ты ведь на самом деле не веришь ему?

– Он приводит некоторые разумные доводы.

– Ты что, говорила с ним? – Голос Адама звучит все громче.

– Да, – отвечаю я, стараясь выдерживать ровный тон. – И Рейчел тоже.

Глаза Адама, похоже, вот-вот вылезут из орбит.

– Я же говорил тебе, что она чокнутая. – Ярость нарастает в нем. Он почти доходит до точки кипения, что мне и требуется.

– Я им верю, – говорю я, подзадоривая его.

– И что она теперь говорит? Что это я убил Шайлу? Что я с ней спал, а в ночь посвящения убил ее и повесил это на Грэма? – Адам шумно выдыхает, качая головой. – Бред сумасшедшей.

– Так ли? – спрашиваю я ровным и громким голосом. – Это бред, по-твоему?

– Что ты хочешь этим сказать?

Меня охватывает странное спокойствие.

– В этом есть смысл, – медленно говорю я. – Ты подарил ей те серьги, излил ей душу, а она тебя отвергла. Может быть… – Я намеренно замолкаю.

Плечи Адама напрягаются, когда я упоминаю о бриллиантах. Его кулаки сжимаются.

– Ах, серьги, – усмехается он, словно только что вспомнил о них впервые за три года.

– Я их видела. – Я придаю голосу еще больше твердости. – В твоей тумбочке.

Его взгляд леденеет.

– И это после всего, что я для тебя сделал? Так ты мне хочешь отплатить? Подозревая в том, что я убил Шайлу? Да ты рехнулась. Тупая сука.

– Как ты меня назвал? – Ярость подскакивает к горлу, угрожая задушить меня.

– Сука. Как и все малолетки. Вы все одинаковые. Притворяетесь крутыми, но готовы вцепиться в горло, если что-то не по-вашему. – Мелкие брызги слюны скапливаются в уголках его рта. Мне нужно, чтобы он продолжал. Я справлюсь.

– Так вот что произошло у тебя с Шайлой? – спрашиваю я. – И поэтому она мертва?

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Тогда расскажи мне. – Я уже кричу, и мой голос дрожит, но каждое из этих слов я знаю наизусть. Теперь правда так очевидна. Мне просто нужно, чтобы он признался. – Расскажи мне, что случилось. Расскажи мне правду.

Адам качает головой взад-вперед, запахивая черную джинсовую куртку.

– Нет, – дрожащим голосом произносит он. – Я не хотел…

Что-то внутри меня трескается, и ярость прорывается наружу. Внезапно я бегу к нему так быстро, что воздух вокруг меня превращается в лед. Когда я налетаю на него, Адам, не удерживаясь на ногах, валится на песок. Я сажусь на него верхом, упираясь коленями в землю.

– Признайся, – кричу я. – Ты убил ее. – Слезы текут горячими и быстрыми потоками, и мне кажется, что меня сейчас вырвет.

– Не делай этого, Джилл, – звучит его сдавленный голос.

– Ты убил ее! – снова кричу я, наклоняясь почти вплотную к его лицу, так что вижу пробивающуюся щетину.

– Прекрати! – воет он, запрокидывая голову. Я теряю равновесие. Небо клонится набок. Адам хватает меня за запястья. Его хватка крепчает, и одним молниеносным движением он переворачивает меня и прижимает к песку. Я в ловушке. – Я доверял тебе, – говорит он. – Ты – единственное, что у меня осталось в этом гребаном городишке, и ты предала меня, отправившись к Рейчел, не поверив мне. – Его голос влажный и искаженный, как будто слова застревают в горле. – Я спас тебя той ночью, – причитает он.

– Но ты сделал это, – хнычу я. – Ты сделал это.

– Я не хотел, – повторяет Адам. Ком встает у меня в горле, хотя запястья немеют. «Продолжай говорить, – умоляю я. – Продолжай. Скажи это. Скажи».

– Чего ты не хотел? – кричу я, и крошечные капли слюны падают на самый кончик его носа. Мое сердце надрывается от боли. Мне хочется блевать.

– В этом нет моей вины. – Он вдавливает мои запястья глубже в песок, упираясь коленями мне под мышки. Я парализована. Впервые за всю ночь до меня доходит, что если Адам убил один раз, он может сделать это снова. И я стану просто еще одной мертвой девушкой на Золотом берегу. Но здесь и сейчас, пока я жива, мне необходимо знать больше. Мне нужно знать все. Слезы катятся по моим щекам, и я нахожу глаза Адама. Они – как тот океан, что ревет позади меня. Дикие и безжалостные.

– Расскажи мне, что произошло, – говорю я сквозь зубы. – Я заслуживаю правды.

Адам шумно выдыхает, и на какое-то мгновение мне кажется, что я вижу проблески моего Адама. Парня, который заставлял меня слушать Fugazi[72] и закармливал хэшбраунами и жидкими яйцами у Дианы. Мальчишку, который робко посылал мне пьесу за пьесой, просто надеясь, что они достаточно хороши. Мальчишку в пластиковых очках, с ямочкой на щеке. Мальчишку, чье будущее я связывала со своим. Мальчишку, который действительно спас меня.

Но все это было ложью, рассчитанной на то, чтобы завоевать мое доверие. Моего Адама заменил монстр, которого я проглядела.

– Мы тусовались все лето, – тихо произносит Адам, хотя его пальцы все еще сжимают мои запястья. – Когда Грэма и Рейчел не было в городе. Вместе читали пьесы, пили лимонад у ее бассейна. У нас была… духовная связь.

Мое сердце разрывается. А я-то думала, что душой он со мной. Думала, что я для него особенная.

– Но мы не относились к этому всерьез, – говорит он. – Пока не случился весенний мюзикл. Помнишь? «Богема». – Лицо Адама кривится в странной улыбке, и мне интересно, видит ли он Шайлу, порхающую и поющую, блистающую на сцене, неузнаваемую под слоем грима. – Кейт попросил меня поработать над сценарием, так что я часто там появлялся. Шайла была… сногсшибательна, – шепчет он. – После этого стало проще, можно было пробраться после репетиций на парковку за театром, где я ставил машину, и быть вместе. Мы просто… подходили друг другу.

Его хватка все еще крепка, но колени уже не так давят. Он хочет выговориться. Я это чувствую.

– Но потом я подарил ей те серьги, такие же, как у Кары, предел ее мечтаний. Шайла сказала мне, что это слишком. – В его глазах снова вспыхивает гнев. – И что она больше не может обманывать Грэма. Не может так поступать с Рейчел. Она сказала мне, что я того не стою. Что она не хочет причинить тебе, своей лучшей подруге, еще больше боли. Сказала, что ты влюблена в меня, как будто я и без того не знал. – Его губы складываются в грустную гримасу, словно я какая-то маленькая недотепа, нуждающаяся в его жалости. – Чувство вины угнетало ее, и мы должны были расстаться.

Мне хочется плюнуть ему в лицо и разорвать кожу зубами. Я хочу показать ему, на что способна теперь влюбленная маленькая недотепа. Но я закусываю губу и жду продолжения. Мне нужно, чтобы он продолжил. Я готовлю себя к тому, что последует дальше.

– Я сказал ей, что она совершает ошибку, но она стояла на своем. Я все еще был чертовски зол на посвящении. Когда пришло время распределять задания, я выбрал для нее океанский утес. Но я вовсе не собирался заставлять ее прыгнуть по-настоящему. Я просто думал, что мы могли бы немного побыть наедине и помириться. Но когда мы туда пришли… – Он замолкает и втягивает воздух сквозь зубы. – Она отвергла меня. Опять.

Адам смотрит мне прямо в глаза.

– Знаешь, что она сделала? Она меня высмеяла. Я попытался поцеловать ее в последний раз, и она рассмеялась. – Адам фыркает. – Этим своим дурацким смехом, таким глубоким и хриплым, как будто я идиот какой-то, пытаюсь что-то вымолить. Тогда я предложил ей просто прыгнуть, чтобы мы могли покончить с этим и вернуться к группе. Она отказалась. Сказала, что у нее хватит мозгов не совершать таких глупостей. Что она лучше умрет и что все это того не стоит.

Адам качает головой.

– Но мне нужно было, чтобы она это сделала. Мне хотелось увидеть страх в ее глазах. Я сказал, что мы не можем уйти, пока она не выполнит задание, и тогда она пошла прочь. «Ты мне не босс, чтобы приказывать». Она вела себя как капризный ребенок. И тут я схватил ее за руку и… потянул обратно.

Слезы текут по моему лицу. Я как будто вижу все это наяву.

– Должно быть, я сделал это слишком резко. Она споткнулась о какие-то коряги, выброшенные на берег, и чертовски разозлилась. Оттолкнула меня. Я толкнул ее в ответ, прямо на камни, и услышал жуткий треск, когда она ударилась головой. Что-то внутри меня… оборвалось. Следующее, что я помню, это то, что она лежала на песке возле лужи морской воды. Повсюду было так много крови. Я запаниковал. Бросился бежать. Вскоре я наткнулся на Грэма, он бродил по берегу, полностью в отключке, как пьяный младенец. Видимо, он порезался о какое-то стекло в доме, потому что был весь в крови. Для меня это был самый легкий выход. Я показал ему в сторону утеса и велел найти Шайлу. А сам вернулся в дом и пошел искать Джейка. Ну а потом… ты знаешь. – Его взгляд смягчается. – Я сказал всем, что Шай пошла принять душ, но когда они с Грэмом не вернулись, Рейчел и Тина заволновались. Поэтому я позвонил в полицию и сказал, что видел Грэма, всего в крови, у обрыва, вместе с Шайлой. Вот и все. Его арестовали на месте. И когда он признался, никто даже не усомнился в этом.

Теперь он расслаблен, успокоенный собственным признанием. Как будто даже испытывает облегчение.

– Так вот оно что, – говорю я, стараясь унять дрожь в голосе.

– Вот именно. Мне пришлось жить с этим целых три года, – произносит он так, словно и сам не может поверить, что на самом деле совершил нечто настолько гнусное, и будто бы я должна пожалеть его за то, что ему приходится тащить на себе такую тяжесть. Я внутренне корчусь от боли.

– Ты гребаный кусок дерьма, – говорю я. К моей ярости примешивается пустота прощения. Шайла страдала. Она хотела прекратить все это. Жаль, что я не могу сейчас обнять ее и утешить.

Я открываю было рот, но, прежде чем успеваю что-то сказать, глаза Адама скользят поверх меня, и у него отвисает челюсть. Она здесь. Пора.

– Ты так устал от непосильной ноши, – говорит Рейчел. Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие под завязку. Мои мышцы напряжены в ожидании, что Адам дрогнет и наконец отпустит меня.

Но то, что происходит дальше, застает меня врасплох. Он отпускает меня и одним быстрым движением вскакивает на ноги, обрушивая на Рейчел удар такой силы, что я вздрагиваю.

– Нет! – кричу я. Но это бесполезно. Ее скрюченное тело лежит на песке, клубком возле кучи сухих водорослей. Она почти неподвижна.

Рейчел стонет, и я слышу, как нога Адама врезается ей в живот. Жесть.

– Я не позволю тебе разрушить мою жизнь! – ревет он, снова и снова замахиваясь ногой и нанося удары. В воздух взметаются тучи песка.

– Стой! – Я заставляю себя встать и, шатаясь, ковыляю к ним. Страх застилает глаза. Я должна что-то сделать, что угодно, только чтобы положить этому конец.

Мои руки дрожат, и я хватаюсь за Адама в последней мольбе. Он знает меня. Он меня простит. Он остановится.

Но вместо этого он поворачивается ко мне с яростью в глазах и пульсирующей жилкой на шее.

– Адам, пожалуйста, – шепчу я. – Отпусти нас.

Он сгибается в талии, и я думаю, что наконец-то, наконец-то до него доходит. Он меня слышит. Он сдается. Но тут Адам бросается на меня с чем-то холодным, тяжелым и таким массивным.

Раздается треск, и в тот же миг мой мир взрывается и рушится в пыль. Звезды сыплются с неба, и я чувствую привкус железа во рту. Я снова на песке. Я не могу пошевелиться. Мое зрение сужается до одной точки, и я пытаюсь найти Адама на фоне мутного моря. Но слышу лишь его голос, в последний раз.

– О нет.

А потом наступает чернота.

25

Последний раз, когда я видела Шайлу, – по-настоящему последний раз, тот, что я храню в памяти, – это было в доме Квентина, как раз перед посвящением. Его мама была в отъезде, читала лекцию в каком-то университете в Норвегии или Уэльсе, или, может, в Финляндии, и он собрал всех нас на прощальную ночь, прежде чем мы станем полноправными Игроками.

– Прощай, наша юность, – пошутил он. Мы были еще такими детьми.

Не было никакого припрятанного пива, так что все были трезвы как стеклышки. Какое облегчение, подумала я.

Никки заказала тонну пиццы по родительской кредитке, а Квентин выложил стопку старых фильмов восьмидесятых. «Выходной день Ферриса Бьюллера». «Клуб «Завтрак». «Скажи что-нибудь».

Генри не видел ни одного из них и все время хихикал.

– Сколько всего ты от меня скрываешь, Кью! – прокричал он, когда Кэмерон[73] разбил отцовскую машину. – А меня бесконечно заставляешь смотреть «В центре внимания», чувак. – Он набросился на Квентина и сделал захват за шею, слегка придушивая его.

Грэм и Шайла уютно устроились вдвоем на краю дивана. Она просунула босые ноги ему под зад, а он положил руку ей на плечи и щекотал кожу под хлопчатобумажной футболкой.

Роберт растянулся на полу и пытался вовлечь хоть кого-нибудь в рестлинг. Генри время от времени подчинялся, а напоследок позвал Марлу. Она с легкостью уложила Роберта на лопатки, и тот наконец угомонился.

– У нее есть братья! – заскулил он. – Это нечестно!

– Если разобьешь кофейный столик, я тебя убью! – пригрозил Квентин из кухни. Они с Никки взяли на себя роль хозяев. Освежали миски с попкорном, уносили грязные тарелки, подтирали жирные пятна от пиццы на ковре. Они даже превратили готовую смесь для тортов в шоколадное произведение искусства, пока мы с пеной у рта спорили о том, кто из актеров Brat Pack[74] круче.

Когда они представили свое творение – мешанину глазури, карамельной крошки и свечей, зажженных без всякой причины, – Марла взвизгнула.

– Айна Гартен[75] отдыхает!

Квентин покраснел, но Никки выглядела довольной.

– Для вас старались, ребята, – сказала она.

– Да, черт возьми! – Грэм вскочил, схватил вилку и вонзил ее прямо в сердцевину торта, оставляя Шайлу одну в углу дивана.

– Иди сюда, – прошептала она мне.

Я подвинулась к ней так, что пальцы наших ног соприкоснулись. Она обняла меня и притянула к себе, и мы лежали на диване, просто наблюдая за нашими друзьями, нашей братией.

Я чувствовала ее влажные и теплые руки на моих плечах. Она напоминала мне липкого маленького ребенка. Когда мы встретились глазами, мне показалось, что она плакала.

– Ты в порядке? – прошептала я.

Она кивнула и снова повернулась к ребятам, которые сгрудились вокруг кофейного столика и поедали ложками торт прямо из формы.

– Мне это так нравится, – тихо сказала она. – Я хочу, чтобы все так и осталось навсегда.

Сначала я слышу звуковые сигналы какого-то прибора. Потом шелест бумаги, приглушенный шепот беспокойства. Ощущение возвращается к пальцам ног, а затем к кончикам пальцев. Наконец что-то пульсирует в левой части головы, чуть выше уха. Пульсирующая боль стекает по лицу и через глазницу попадает в рот, где сухо, как в пустыне. Все болит.

Когда я нахожу в себе силы открыть глаза, меня окружает море белого цвета. Белые стены. Белый хлопок. Белые провода. Медицинский центр Золотого берега. Должно быть, так.

– Она очнулась. – Джаред рядом с кроватью. Я слышу его раньше, чем вижу. Голос у него взволнованный и высокий, чуть сдавленный.

– Что… – Я пытаюсь что-то прохрипеть.

– Ш-ш-ш, – говорит он.

Он прав. Разговоры причиняют боль горлу и обжигают нёбо. Я хочу спать часами, сутками.

– Какое-то время она будет в некоторой прострации, – авторитетно заявляет кто-то. Может быть, врач. – Сейчас ей просто нужен отдых.

Но я качаю головой. Так отчаянно, что, думаю, она расколется пополам. Они должны знать.

– Адам, – шепчу я.

– Все в порядке, милая. – Теперь это мама. Она хватает меня за руку и переплетает наши пальцы. Папа кладет ладонь мне на плечо. – Мы знаем.

Я уступаю. Сдаюсь под натиском боли и горького отчаяния, проваливаясь в сон.

План придумала Рейчел. После того как я рассказала ей о серьгах, она расставила все по местам. Даже если Адам этого не делал, мы должны были знать наверняка. Он оставался последним вопросительным знаком.

Она попросила меня, по возможности, избегать Адама, тем самым посеяв сомнения в его голове, чтобы, дождавшись наконец моего звонка, он не задавал лишних вопросов.

– Такие парни ненавидят слово «нет», – сказала она. – Но терпеть не могут, когда их игнорируют.

Она оказалась права.

Потом мне предстояло завербовать Никки. Я поймала ее после урока физики и попросила встретиться со мной у нее дома после школы, где и рассказала все об Адаме и Шайле и о том, что нам необходимо выяснить правду раз и навсегда.

Она побледнела и долго-долго держала мою потную ладонь в своей холодной руке, пока мы сидели на террасе и смотрели, как вода плещется о берег.

– Мои родители уехали до выпускного, – сказала она. – Сделайте это здесь.

Я обняла ее за шею и прошептала «спасибо», зарывшись лицом в ее волосы.

Она закусила губу и кивнула.

– Давай наконец возьмем за яйца этого ублюдка.

Рейчел приехала из города чуть позже на той же неделе и привезла пару цифровых диктофонов. Ее уверенность успокаивала меня, но все, чего мне хотелось, – это сбежать.

В пятницу после школы, когда я пришла к Никки, Рейчел встретила меня в полной боевой готовности. Ее решимость даже пугала.

Никто из нас не мог ни есть, ни пить, ни даже разговаривать. Но прежде чем я отправила сообщение Адаму, Рейчел прицепила один диктофон к изнанке моей толстовки, а другой установила себе. Никки слушала запись из дома и следила за тем, чтобы прозвучало каждое слово его признания и ни одна деталь не оказалась упущенной.

Мы договорились, что, как только у нее будет полная информация, она позвонит в полицию. Может, нам следовало бы позволить копам разобраться с этим без нас. Просто передать им улики и наблюдать за тем, как все будет разыграно. Но мы хотели сделать это сами. Услышать правду от него. Взять все под свой контроль. В кои-то веки. Ради Шайлы.

– Эй. – Я слышу тихий, нежный голос у самого уха. – Ты не спишь?

В комнате темно и холодно, но мягкая рука берет мою ладонь. Я пытаюсь открыть глаза, но только один поддается. Я поворачиваю голову здоровой стороной и пытаюсь разглядеть, кто там.

– Никки?

– Да, это я.

– Который час?

– Ночь, – говорит она. – Воскресенье.

– О черт, – бормочу я.

Она тихонько смеется.

– Все хорошо.

Когда мой единственный глаз привыкает к тусклому освещению, я наконец могу рассмотреть ее. Длинные темные волосы Никки свисают немытыми жесткими прядями, и она в белом больничном халате. На тонком запястье болтается маленький пластиковый браслет пациента.

– Ты ранена?

Никки качает головой.

– Нет, просто под наблюдением. – В доказательство она вытягивает перед собой обе руки. Вроде бы все цело.

– Рейчел. Как она? – спрашиваю я.

– Несколько сломанных ребер. Синяк под глазом, как у тебя. Но с ней все будет в порядке. Как и с нами. – Никки шмыгает носом и крепче сжимает мою руку. – Ты была права, – говорит она. – Это он сделал. Адам.

– Знаю, – шепчу я. – Где он?

Плечи Никки содрогаются, по лицу текут слезы.

– Наверху.

Остальная часть истории вырывается наружу сквозь сдавленные рыдания.

Услышав в записи, что происходит, Никки позвонила в полицию и попросила их поторопиться. Ей показалось, что копы слишком медлят. Ситуация вышла из-под контроля, и все говорило о том, что долго мы не протянем. Она запаниковала и, схватив из кладовки хоккейную клюшку, побежала на пляж. Она бросилась к Адаму, надеясь сбить его с ног. Но, когда они столкнулись, удар клюшкой пришелся ему в голову, и он отрубился.

Никки завизжала, уверенная в том, что убила его, принесла еще больше смертей, боли и травм этому городу. Всем нам.

Когда приехала карета «Скорой помощи», ее нашли съежившейся от страха, прижавшейся к Рейчел, которая уже очнулась, но была как в тумане. Они обе сидели рядом со мной и уговаривали меня держаться, в то время как Адам лежал без сознания на песке. Никки рассказала копам правду о том, что ударила его, пытаясь остановить. Рейчел подтвердила ее слова.

Там же, на берегу, они передали полиции записанное признание Адама. Тогда же парамедики нащупали у него пульс. Адам был жив. Жив и виновен.

Никки наблюдала, как его погрузили в машину «Скорой помощи» и пристегнули наручниками к носилкам. Его голова качнулась, и он застонал, приходя в себя.

– Надеюсь, он сгниет в тюрьме, – говорю я почти шепотом.

Никки смотрит на меня остекленевшими глазами. Слюни и сопли растекаются у нее под носом, и она вытирает лицо рукавом тонкого, как папиросная бумага, больничного халата.

– Я знаю, ты люби… – Она обрывает себя на полуслове. – Прости меня, Джилл. Я так виновата. – Она раскачивается взад-вперед на стуле возле моей кровати.

Я сжимаю ее руку так сильно, что чувствую боль в костяшках пальцев. Я повторяю слова, которые однажды сказала мне она.

– Тебе не за что просить прощения.

26

Я решаюсь на прощание вернуться за стол Игроков. Слух уже распространился. Подробности истории напечатаны на первой полосе «Голд Кост газетт». Фургоны местных новостных каналов оккупируют школьный двор. В каком-то смысле это даже хорошо. Нам не нужно объясняться.

Никто не расспрашивает о синяке цвета сливы под моим глазом или о повязке на лбу. Никто не лезет с вопросами о пластиковых больничных браслетах, которые мы с Никки отказываемся снимать. Они напоминают нам, что все это было наяву.

Рейчел при первой же возможности отправилась в Данбери. Она написала мне, что Грэм скоро выйдет на свободу. Он будет жить с ней в Ист-Виллидж, привыкать к реальной жизни, прежде чем поступить на университетские летние курсы. Я пока не готова к встрече с ним. И даже не знаю, захочу ли когда-нибудь повидаться. Адама перевели в окружную тюрьму, где он ожидает суда. Миллеры были готовы выложить миллион в качестве залога, но судья отказал. Слишком больно думать о нем сейчас.

Сегодня мы вместе с Никки идем через весь кафетерий на наш прощальный обед в школе «Голд Кост». Море учащихся расступается перед нами, но на этот раз воздух вокруг нас неподвижен. Неистовая энергия ушла, сменившись тлеющим чувством настороженности и недоверия.

Я хватаю индейку, банан и кусок сырого теста для Шайлы. Мы молча расплачиваемся за еду и направляемся к столику в центре зала, провожаемые взглядами. Я проскальзываю на свое место, устраиваясь между Квентином и Никки. Смотрю по сторонам – на Генри, встречая его нежные глаза; на Марлу, сочувственно наклоняющую голову; и даже на Роберта, хотя тот в полной отключке.

– Ну, как-то неловко, – начинаю я.

Квентин фыркает. Он обнимает меня за плечи и прижимает к себе.

Глаза у Никки темные и грустные, но уголки рта слегка приподнимаются, оживая в улыбке.

– Последний суд Игроков? – Она не ждет, пока кто-нибудь заговорит. – Я призываю это собрание к порядку. – Она постукивает вилкой по подносу, и несколько подштанников поворачивают головы, прислушиваясь.

– Сегодня вечером, – объявляет она, повышая голос. – Костер на моей территории. – Она поворачивается к Тоферу, и тот наклоняется так близко, что чуть ли не заваливается на колени к Квентину. – Сообщи всем, ладно? – Он кивает.

Никки смотрит на нас.

– Давайте сожжем все дотла.

Когда мы с Джаредом возвращаемся домой, мама уже хлопочет на кухне, заправляет огромный чан лингвини с моллюсками.

– Джилл? – зовет она. Ее материнские чувства перешли в овердрайв. Догадываюсь, что по уважительной причине.

Мама появляется в коридоре, руки у нее в масле и ошметках петрушки.

– Тебе что-то пришло. – Она жестом показывает на столик, где громоздится почта.

Большой толстый конверт с моим именем лежит на самом верху стопки. На обратном адресе значится «Университет Брауна». Сердце делает кувырок.

– Не хочешь открыть? – спрашивает она.

Джаред резко вздыхает у меня за спиной.

Я тянусь к конверту и чувствую его тяжесть в руке. Бумага плотная, шелковистая, с тиснением. Я сдерживаю желание раскурочить конверт и, закрывая глаза, вспоминаю все, что произошло в этом году, все, что мне пришлось пережить. Я выжила.

И сразу все видится так ясно.

– Ну? – торопит мама.

Я отрицательно качаю головой.

– Это уже не важно. Я не собираюсь в Браун.

Мама поджимает губы. Папа возникает у нее за спиной с озабоченным выражением лица.

– Не хочу. Буду учиться в университете штата.

– Джилл, если дело в деньгах, мы как-нибудь выкрутимся, – говорит мама, вытирая руки о фартук, завязанный вокруг талии.

– Обязательно, – поддерживает папа.

Но я упрямо качаю головой.

– Нет. Не хочу. – И возвращаю нераспечатанный конверт на столик. Мой голос тверд и разум чист. Я уже забыла о своей одержимости Брауном. Теперь, когда я знаю правду, все изменилось. Мысль о том, чтобы находиться рядом с прошлым Адама, вызывает лишь тошноту. У меня есть другой вариант. Мое будущее – в университете штата, и впервые за долгое время… я свободна.

В тот же вечер я приезжаю к Никки, с Джаредом как довеском. Мальчишки уже развели костер на берегу и теперь стоят кружком, повесив плетьми руки и больше помалкивая. Квентин подталкивает Генри локтем, когда видит меня. На лице Генри появляется осторожная улыбка. Прядь волос падает ему на лоб.

– Привет, – говорит он.

– Привет. – Даже не задумываясь, я тянусь к нему и обнимаю за талию. Он поначалу напрягается, но потом укутывает меня в свои теплые объятия.

– У нас все хорошо, Джилл. У нас все хорошо, – шепчет он мне в волосы. Что-то внутри отпускает меня, и я наконец-то чувствую себя прощенной.

Появляется Никки с увесистой зеленой папкой, в которой хранится вся история Игроков.

– Всем привет! – Глаза у нее на мокром месте. – Готовы?

Я киваю.

– Да, – шепчет Генри. – Давай сделаем это. – Остальные подхватывают следом за ним. Даже Роберт, складывая руки на груди. Его кожаная куртка натягивается на локтях.

Я оглядываю круг и вижу Игроков из всех классов. Десятый и одиннадцатый классы жмутся вместе, переминаясь с ноги на ногу. Джаред стоит со своими девятиклашками отдельной группкой. Настроение мрачное. На завтрашний день планировалось их посвящение.

Никки откашливается и поднимает папку высоко над головой. Все замолкают, ожидая, что она произнесет прощальную речь и передаст бразды правления следующему тамаде.

Но одним быстрым движением она бросает папку перед собой, прямо в середину костра.

Тофер Гарднер ахает, и несколько десятиклассников зажимают рты руками.

Джаред смотрит на меня с той стороны круга, и на его лице расползается медленная улыбка.

– Все кончено, – тихо произносит Никки, не сводя глаз с клочков бумаги, взмывающих вверх вместе с пламенем. Огонь бушует и тянется все выше, пока я не перестаю видеть сквозь его жар. – Все кончено! – На этот раз Никки кричит.

– А что с файлами? – спрашивает Квентин.

– Их больше нет, – говорит Никки. – Подружка Рейчел – программист. Я попросила ее удалить приложение. Навсегда.

Марла кивает.

– Молодец, Ник.

Подштанники стоят с открытыми ртами. Интересно, им хочется, чтобы Игроки существовали и дальше, или они в восторге от того, что станут рядовыми школьниками? И будут получать то, что заслужили. Мы навязали им эту игру, и не совсем честно отнимать у них все сразу. Но что-то должно было измениться. В этом году все будет по-другому.

Мы стоим в тишине еще какое-то время, прежде чем Роберт поднимает голову.

– Смотрите. – Он показывает в сторону дома. Десятки людей идут к нам, появляясь из зарослей камышей. Я не сразу узнаю их. Наши одноклассники. Ребята, которые никогда не бывают на вечеринках. Команда по шахматам и джаз-клуб. Команда Марлы по хоккею на траве. И вскоре кажется, будто вся школа собралась, чтобы посмотреть, как горят Игроки.

Сердце бешено колотится в груди. Так и должно быть. Мы ничем не лучше других. Мы просто единственные, кто этого не понимал. Теперь мы знаем.

– Эй. – Кто-то хватает меня за локоть, и я вздрагиваю, инстинктивно отшатываясь в сторону. – Ты чего? Это всего лишь я. – Генри снова появляется рядом со мной. – Пойдем, – говорит он. – Я хочу тебе кое-что показать. – Он нежно тянет меня за руку, и я следую за ним туда, где вода встречается с песком.

– Закрой глаза, – шепчет он. Я подчиняюсь, усилием воли прогоняя страх темноты. Я больше не боюсь.

– Ладно, открывай, – шепчет он. – Посмотри наверх.

Я хлопаю ресницами и поднимаю голову к небу. Там простирается целая галактика. Миллион крошечных светящихся точек. Звезды мерцают, как бриллианты. Я могу построить всю свою жизнь на идеальной карте сегодняшней ночи.

– Здорово, да? – говорит Квентин.

– Дух захватывает, – эхом отзывается Никки.

Они все присоединились к нам, оставив гостей резвиться у прощального костра.

– Вон тот похож на член, – излишне громко восклицает Роберт.

– Тсс, придурок! – одергивает его Марла. – Все испортишь.

– Ай, отстань!

Внезапно на меня накатывает смех. Я смеюсь безудержно, до колик, и приходится согнуться пополам, чтобы взять себя в руки.

Никки тоже начинает хихикать, и довольно скоро мы все впадаем в истерику, заливаясь хохотом, в устье пролива Лонг-Айленд-Саунд, под россыпью звезд, которую мои друзья нашли только для меня.

Генри первым приходит в себя, и вскоре мы снова замолкаем, глядя вверх. Интересно, кто мы сейчас и надолго ли останемся такими? Узнаем ли друг друга через год? Через десять лет? Интересно, кем бы стала Шайла, будь она жива? Каким был бы Грэм, будь он с нами здесь и сейчас? Какой урон мы нанесли друг другу и сможем ли когда-нибудь залечить раны? Готовы ли мы отпустить друг друга?

Я слегка поворачиваю голову и нахожу свои созвездия: Большую Медведицу, Лиру, Орла, Тельца. Мои константы. Мои истины. Падающая звезда пролетает по небу, взрывается и исчезает. Мягкие волны тихо плещут у наших ног.

Вместе мы вглядываемся в темноту, чтобы найти свет.

Мы сделали это.

Мы выбрались оттуда живыми.

Благодарности

Как всегда, прежде всего я хочу поблагодарить моего неутомимого литературного агента, Алиссу Рубен. Она верила в эту историю с первого дня, как верила и в меня. Я так благодарна ей за упорство, терпение и руководство.

Моя искренняя благодарность команде Paradigm, всем, кто планировал встречи и телефонные звонки, обсуждал со мной контракты и просто был лучшим в своем деле. Отдельное спасибо Кейтлин Догерти и Мейдлин Флэкс.

Мой редактор, Джесс Хэрритон, – настоящий подарок писателям и волшебник сторителлинга. Она увидела, что может получиться из этой книги, и помогла сделать ее намного богаче, глубже и осмысленнее. Я восхищаюсь ее мастерством и щедростью. Джесс, жду не дождусь возможности снова поработать с тобой.

Все комплименты – невероятной команде дизайнеров и художников, которые придумали концепцию и оформили изысканную, неотразимую обложку: Кристин Блэкберн, Мэгги Эдкинс и Джессике Дженкинс.

Спасибо гению рекламы, Элайзе Маршалл. Я поняла, что это мой человек, как только она заказала жареную картошку.

Я выражаю благодарность всем и каждому, кто трудится в издательствах Razorbill и PenguinTeen, кто сплотился вокруг Джилл и ее друзей. Мне несказанно повезло иметь такую команду поддержки. Спасибо вам, Криста Ольберг, Джеймс Акинака, Кристин Бойл, Кара Браммер, Кристина Коланджело, Алекс Гарбер, Дебора Каплан, Дженнифер Клонски, Бри Локхарт, Кейси Макинтайр, Эмили Ромеро, Шеннон Спэнн, Маринда Валенти, Фелисити Валленс.

Эта книга получила возможность выйти за пределы печатных страниц благодаря тем, кто верил в ее безграничный потенциал. Меган Оливер и Мэтт Сноу из Paradigm, с вами я хожу по облакам.

Я готова прокричать слова благодарности Саше Левитс, моему юридическому воину. Ее невозмутимость и свирепость – достойные качества настоящего профи.

Спасибо тебе, Сидни Суини, ты показала мне, как на самом деле выглядит тяжелая работа. Твоя поддержка не сравнится ни с чем.

Джилл и Игроки родились как идея в мастерской молодежной литературы Мелиссы Дженсен в Пенсильванском университете (да, это реальная мастерская; и да, это мечта). Мелисса, спасибо за ту записку на полях: «Жду не дождусь, когда вы это опубликуете!»

Помню, много лет назад я пришла на собеседование к Лоре Брунстайн в редакцию Cosmopolitan, и она спросила меня: «Чем ты на самом деле хочешь заниматься?» Поскольку речь шла о трудоустройстве, сам собою напрашивался ответ: «Работать здесь». Но, к лучшему или худшему, я призналась: «Хочу писать молодежные романы, но со временем, наверное? Не сейчас». На что она сказала: «Зачем же ждать?» Спасибо за подсказку, ЛБ.

Спасибо моим редакторам из Entertainment Weekly: Тине Джордан, Кевину О'Доннелу и Крису Розену. Вы убеждали меня продолжать, просто продолжать писать, и всегда говорили «да».

Я безмерно благодарна команде Cosmopolitan – прошлой, нынешней и будущей. Спасибо за мемы, жизненные советы и неиссякаемые запасы чипсов и шампанского. Жизнь слаще, потому что вы рядом. Особая благодарность Фэй Бреннан, Мередит Брайан, Кэти Коннор, Саше де Герсдорф, Мэри Фама, Дани Кам, Софи Лавин, Эшли Орман, Джесс Пелс, Мишель Промаулайко, Андреа Стэнли, Молли Стаут, Сьюзен Свиммер и Хелен Зук. Элли Холлоуэй сделала из меня красотку на фотографии, и, черт возьми, у нее это здорово получается.

Изабелла Биденхарн, Эли Джафф и Кейс Викман были одними из моих первых читателей. Спасибо за ваши вдумчивые комментарии и поддержку, когда финал еще даже не просматривался и опускались руки. Колетт Блум и Марли Голдман прочитали много-много-много черновиков этой рукописи, и я до конца своих дней буду благодарить их за драгоценное время, обратную связь и любовь. Эй, ребята, вы сделали эту книгу лучше.

Спасибо моим друзьям, которые утешали в теплых объятиях, когда мне становилось невмоготу, и праздновали вместе со мной, когда все получилось. Черт возьми, мне так повезло с вами: Мэдди Бордман, Джина Коттер, Лайза Гейсмар, Мэди Гликман, Джош Голдман, Кэти Голдрат, Махати Косури, Элли Левитт, Лора Розенблюм, Джордан Сейл, Эндрю Шленгер, Дерек Тобиа, Люси Вулф, Ари Вулфсон.

Спасибо моей сестре Хэлли за то, что научила меня публиковать сторис в Instagram, чтобы отметиться новой книгой. Ты – моя самая преданная болельщица. Ты – мой герой. Бесконечно люблю Бена и Лею за шоколадное печенье и обнимашки (соответственно, конечно).

Я – писатель, потому что читатель, а читатель я потому, что мои родители, Кэндис и Дэвид, с самого раннего детства водили меня в книжные магазины и библиотеки. Они позволяли мне выбирать все, что я хотела, и никогда не подвергали мой выбор цензуре. Они были пропагандистами печатной книги и всего процесса книгоиздания. Они позволяли мне читать в долгих поездках на машине и в ванне. Они всегда говорили «да» книгам. Спасибо вам, дорогие, за то, что открыли для меня этот мир, за бесконечную любовь и силу.

Я люблю тебя, Максвелл Стрекен. Все только начинается.

Примечания

1

Размер стаканчика в сети кофеен «Старбакс». Слово «венти» переводится как «двадцать» – именно такое количество унций содержится в стаканчике объемом 591 миллилитр.

2

Дорогостоящая частная школа по подготовке абитуриентов к поступлению в колледж, особенно престижный.

3

Netflix – американская развлекательная компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа.

4

Японский порошковый зеленый чай.

5

Прозвище Северного побережья Лонг-Айленда, где с конца XIX – начала XX веков находятся имения богатых и знаменитых.

6

Компания Celestron – ведущий дизайнер, производитель и дистрибьютор высококачественных оптических и электронных приборов, среди которых и телескопы.

7

Иудейский праздник света, отмечающий восемь дней обновления.

8

Olly Golucky (англ.) – дословно «Счастливчик Олли».

9

CNN (англ.) – телеканал, созданный Тедом Тёрнером 1 июня 1980 года.

10

Американская мультибрендовая сеть по продаже одежды и аксессуаров.

11

Два полуострова на побережье Лонг-Айленда, повторяющие основной конфликт романа «Великий Гэтсби» – различие между «старыми деньгами» и «новыми деньгами».

12

Scholastic Aptitude Test (англ.) – общеобразовательный американский экзамен, используемый для оценки знаний абитуриентов, поступающих в вузы США.

13

National Public Radio (англ.) – крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и распространяет новости с 797 радиостанций США.

14

Sun Protection Factor (англ.) – солнцезащитный фактор.

15

Журнал об архитектуре и дизайне интерьеров.

16

STEM (англ.) (сокращенно от Science, Technology, Engineering and Math, т. е. Наука, Технологии, Инжиниринг и Математика) – учебная программа, основанная на идее обучения студентов по четырем конкретным дисциплинам, используя междисциплинарный и прикладной подход.

17

Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Университеты, входящие в лигу, отличаются высоким качеством образования.

18

Американская популярная кабельная и спутниковая телесеть, запущенная в 1980 году.

19

Три яркие звезды в созвездии Ориона, расположенные по прямой линии и почти на одинаковом расстоянии друг от друга.

20

А ты? (фр.)

21

Закуска мексиканской кухни – чипсы из кукурузной тортильи с различными добавками.

22

Motown Records – американская звукозаписывающая компания, первый лейбл звукозаписи, созданный афроамериканцем и продвигающий чернокожих исполнителей в мейнстрим мировой поп-музыки.

23

Национальная баскетбольная ассоциация.

24

Американский журналист, писатель и телеведущий.

25

Дартмутский колледж – частный исследовательский университет, один из старейших в США, входящий в элитную Лигу плюща.

26

Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

27

Полуостров на северо-востоке США, в 120 км от Бостона, самая восточная точка штата Массачусетс.

28

Синтез научной конференции и ролевой игры, в ходе которого студенты и учащиеся старших классов на нескольких официальных языках ООН воспроизводят работу органов этой организации, приобретают дипломатические, лидерские, ораторские и языковые навыки и умение приходить к компромиссу.

29

Один из крупнейших и известнейших университетов США, входит в элитную Лигу плюща.

30

Разновидность инвестиционного фонда.

31

Совместная музыкальная сессия, когда музыканты собираются и играют без особых приготовлений и определенного соглашения.

32

Американские картофельные оладьи.

33

«Модерн ортодокс» – направление ортодоксального иудаизма, интегрирующее ортодоксальные принципы, ценности и традиции с современной культурой и цивилизацией.

34

Национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

35

Университет Брауна – один из наиболее престижных частных университетов США, расположенный в городе Провиденс штата Род-Айленд.

36

Документ с названием пройденных курсов, количеством прослушанных часов и полученными оценками.

37

Clam Cove (англ.) – Бухта Моллюсков.

38

Английское торговое судно, на котором англичане в 1620 году пересекли Атлантический океан и основали Плимутскую колонию, одно из первых британских поселений в Северной Америке.

39

Колокол в Филадельфии, один из главных символов американской борьбы за независимость от Великобритании. Его звон созвал жителей города на оглашение Декларации независимости 8 июля 1776 года.

40

Малиновый – официальный цвет Гарвардского университета.

41

Прощай (исп.).

42

Рост 7 футов = около 213 см.

43

Традиционный японский снек, состоящий из бисквитной хрустящей палочки, покрытой шоколадом лучшего качества.

44

Американский комик, актер, музыкант, сценарист и кинопродюсер.

45

Задний бегущий, или просто бегущий (англ. Running back) – амплуа игрока нападения в американском и канадском футболе.

46

Серия реалити-шоу о жизни богатых домохозяек в различных регионах по всей территории США.

47

Рост 6 футов = около 183 см.

48

Горпкор (от английского gorp – «смесь из орехов и сухофруктов в походном рационе туристов) – новый тренд в моде, образ городского жителя в турпоходе. Главной ценностью признается торжество комфорта над красотой.

49

Около 152 см.

50

Pow-do – powdered donuts (сокр., англ.) – пончики в сахарной пудре.

51

Частная школа искусств и дизайна на Манхэттене в Нью-Йорке.

52

Американская игра, участники которой должны найти и собрать за ограниченное количество времени определенные предметы.

53

Американский галлон = 3,78 л.

54

Buffalo Wild Wings – сеть американских семейных ресторанов и спорт-баров.

55

70 миль/час = около 113 км/час.

56

Культовое индийское блюдо.

57

Дословно в переводе с английского – «грузовик чудес». Созвучно названию фильма Wonderstruck («Мир, полный чудес»), снятого по одноименной книге Брайана Селзника американским режиссером Тоддом Хейнсом.

58

Омакасэ – в переводе с японского означает «полагаюсь на вас». Фраза чаще всего используется при обеде в японских ресторанах, где покупатель оставляет на усмотрение шеф-повара выбор и обслуживание сезонных блюд.

59

Нью-Йорк состоит из пяти больших районов (боро): Манхэттен, Бруклин, Квинс, Бронкс и Статен-Айленд.

60

Букер, или букинг-агент – организатор и координатор процесса по предоставлению услуг артиста.

61

Главный ресторан французской кухни в Нью-Йорке.

62

Одно из крупнейших художественных заведений в США, посвященное исключительно современному искусству. В отличие от главного здания музея МоМа на Манхэттене, в PS1 выставляются более экстравагантные художники, те, кто своими творческими экспериментами как раз и двигают современное искусство.

63

«Нью-Йорк Никербокерс», более известный как «Нью-Йорк Никс» – профессиональный баскетбольный клуб, базирующийся в Нью-Йорке.

64

Американский художник, известный своими гомоэротическими фотографиями.

65

Школа с обучением с 1-го по 12-й классы, предоставляющая полное среднее образование.

66

Литературный и кинематографический персонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира.

67

Секундочку, пожалуйста (франц.).

68

До свидания (франц.).

69

Alphabet City (аншгл.) – Алфавитный город – название нескольких кварталов Нью-Йорка, расположенных в районах Ист-Виллидж и Нижний Ист-Сайд в Нижнем Манхэттене. Название происходит от авеню A, B, C, D, вдоль которых располагается район.

70

Традиционный американский десерт, который дети готовят на костре во дворе или в летнем лагере. Состоит из поджаренного маршмэллоу и плитки шоколада, зажатых между двумя грэм-крекерами.

71

Легкая, но в то же время плотная двухцветная хлопковая ткань с полотняным переплетением нитей светлого и темного оттенка, как правило, синего или голубого.

72

Американская пост-хардкор-группа, образованная в Вашингтоне в 1987 году.

73

Один из персонажей фильма «Выходной день Ферриса Бьюллера».

74

В переводе с английского – «Банда сорванцов» – прозвище группы молодых актеров, которые часто появлялись вместе в молодежных фильмах 1980-х годов.

75

Американская писательница кулинарных книг, телеведущая, автор телевизионных проектов.

Content

Джессика Гудман
Они хотят быть как мы

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Благодарности

Примечания