Анастасия Логинова

Тайны мадам Дюбуа

Пролог

1891 год, 3 июня,

23 часа 11 минут. Германская империя, резиденция французского дипломата в Берлине Жана-Пьера Дюбуа

Ох уж эти поздние визиты… Хоть бы раз звонок в дверь после десяти часов вечера принес с собою что-то хорошее. Письмо от доброго друга. Посылку с цветами или сладостями. Да хотя бы простой заблудший путник постучался бы, чтоб справиться, как выйти на Унтер-ден-Линден, чтобы сесть в конку – я была бы лишь рада помочь!

Но не с моим счастьем, разумеется.

Софи и малютка Андре мирно спали в кроватках, горничная Кристина давно ушла домой, а кухарка фрау Кремер и вовсе взяла нынче выходной – собиралась поехать к сестре. Я же, как бывало часто, засиделась со словарями: не могла позволить себе лечь спать, покуда не переведу с немецкого на французский все двадцать три страницы – обязательную норму, что я сама для себя установила.

Однако все это имело значение до злосчастного звонка в дверь. С ним все мысли вылетели из моей головы, заставив внутренне сжаться и судорожно перебирать в уме варианты, кто бы это мог быть.

Супруг две недели назад покинул Берлин по служебным надобностям, которые у местных властей могут вызвать вопросы – еще и оттого мне было не по себе.

И снова звонок....

Я заставила себя собраться. Вложила карандаш, как закладку, меж страниц словаря, намереваясь вернуться к нему минутой позже, стянула со спинки стула шаль и накинула на плечи. Поторопилась в переднюю, чтобы открыть. Однако уже на лестнице услышала звенящий от возмущения голос Бланш, нашей няни, беседующей с незнакомцами.

И незнакомцы эти мне не понравились сей же час, как только я их увидела.

Было их четверо человек, ворвавшихся в нашу крохотную переднюю, оставивших следы грязи на новом ковре.

– Фрау Дюбуа, полагаю? – вопросил один из них, грубо оттолкнув к стене бедняжку Бланш, ему препятствующую.

Этот, очевидно, был главным – высокий светловолосый немец с военной выправкой, одетый, тем не менее, в штатское. На вид, должно быть, около тридцати пяти. Тонкие губы, сложенные в обманчивой полуулыбке, и бесцветные внимательные глаза на сухом вытянутым, как у англичан, лице.

Я плотнее запахнула шаль и пыталась сохранить самообладание.

– Мадам Дюбуа, – веско поправила я. – Мой муж – французский дипломат, и нынче он в отъезде. Что здесь происходит?

Тонкие губы искривились в еще более мерзкой улыбке:

– Нам отлично известно кто вы, мадам Дюбуа, и кто ваш муж. У нас приказ, извольте подчиниться.

Он помахал в воздухе бумажкой, но в руки ее дать и не подумал. Только велел безотлагательным тоном:

– Собирайтесь немедля, можете взять с собою два чемодана. Да сами оденьтесь потеплее: прохладное в этом году выдалось лето, а дорога нам предстоит неблизкая.

Сказать, что испугалась – это ничего не сказать. Мне казалось, сердце сейчас выскочит из груди! Тем удивительнее, почему мой голос звучал неожиданно твердо:

– Вы не имеете права нас трогать! Мы французские поданные. Сомневаюсь, что ваше начальство, кем бы оно ни было, хочет проблем с Парижем!

И, теряя всякую надежду, ахнула, когда один из незнакомцев – низенький, рыжий, с неаккуратными обвисшими усами – вдруг отодвинул полу сюртука. Под ним в полутьме прихожей блеснула рукоять револьвера. Бланш вскрикнула и закрыла руками рот. А рыжий тип, злорадно осклабившись, вынул револьвер и медленно поднялся ко мне по лестнице.

Я тяжело сглотнула, когда ледяное дуло револьвера уперлось в мою шею, чуть выше ключицы.

– Плевать мы хотели на твой Париж, куколка, – вкрадчиво произнес рыжий мне на ухо.

Блондин его не остановил. Спросил только:

– Есть еще кто в доме?

– Никого, – громче, чем следовало, ответила я.

И мысленно молила Софи проснуться и спрятаться с малышом хотя бы под кровать… Я учила ее этому, много раз объясняла, что делать, если случится что-то подобное – но она еще так мала!

Блондин мне не поверил.

Мотнул головой, отдавая приказ рыжему, и сердце мое ухнуло вниз, когда, убрав револьвер, тот хмыкнул и скоро взбежал по лестнице.

– Не надо! – теряя самообладание, вскрикнула я. – Там мои дети. Они совсем малы, старшей девочке всего пять лет. Умоляю, не троньте их – я поеду с вами куда скажете… Пускай дети останутся с Бланш, прошу вас!

– Бланш Перье? – вкрадчиво спросил блондин, в упор разглядывая девушку. – Боюсь, это невозможно: фройляйн Бланш придется поехать с нами. Тем более что вы будете слишком заняты, мадам Дюбуа, чтобы присматривать за детьми.

Девушка дрожала всем телом, судорожно оглядываясь то на меня, то на блондина. А я до сих пор не верила, что все это происходит на самом деле.

– Нет, нет… Бланш здесь совершенно не при чем, позвольте ей и детям остаться!

– Не при чем? – развеселился мой визави. – А своей вины, выходит, вы не отрицаете?

– За мной нет никакой вины… – без сил, но твердо ответила я.

И, пожалуй, только теперь поняла, что к своим переводам я не смогу вернуться ни сегодня, ни завтра.

Глава 1

4 июня, 08 часа 43 минуты,

Германская империя, лиман Унтерварнов, Росток

Пароход уходил из Ростока, портового города на северо-востоке Германской империи. Уходил в Петербург. Наверное, мне стоило радоваться: не об этом ли я мечтала все шесть лет в изгнании? Что муж заслужит прощение на Родине, и что нам позволят вернуться. Мечтала, что мои дети будут расти в том же городе, где росла я; смогут свободно, без страха вызвать лишние вопросы, говорить на русском языке и, главное, носить свою настоящую фамилию.

Да, именно об этом я мечтала.

Так почему же, глядя на медленно отдаляющуюся пристань чужого города, я совершенно не могла сдержать слез. Расчувствовалась настолько, что, в конце концов, на меня обратил внимание один из членов экипажа:

– У вас все хорошо, мадам?

– Да-да, – слишком поспешно отозвалась я, чем насторожила его еще больше. – Просто соринка в глаз попала… ветер.

А, между прочим, судя по нашивкам, то был совсем не рядовой член экипажа, а один из помощников командира корабля. Я тотчас отругала себя. Нельзя привлекать внимание! Что я себе позволяю вообще?!

– Все хорошо, уверяю вас, капитан…

– Обер-лейтенант цур зее[1] Герман Вальц, – представился тот с галантным почти светским поклоном. – Если не ошибаюсь, мадам Дюбуа? Первая каюта?

Я изумленно приподняла брови:

– У вас прекрасная память.

– Профессиональная, – мягко улыбнулся он. – Проводить вас?

– Не стоит. Я еще подышала бы морским воздухом.

– Что ж, не буду вам мешать в таком случае. Однако я всегда к вашим услугам, ежели что-то понадобится.

– Благодарю, вы так добры…

– Что угодно, – веско добавил тот. – Даже если это просто носовой платок.

Я невольно улыбнулась. Впервые подняла глаза, чтобы посмотреть ему в лицо. Господин обер-лейтенант оказался весьма хорош собою – лет тридцати пяти, высок, темноволос и черноглаз. В общем, настолько в моем вкусе, что я смутилась.

Однако более обмениваться любезностями с красавцем-лейтенантом не пришлось: еще до того, как опустить глаза, я услышала по-кошачьи мягкие шаги за своей спиной. А мгновением позже властная ладонь придержала меня за локоть.

– О, это внушает доверие, когда члены экипажа поименно знают своих пассажиров. Представите меня вашему новому другу, любовь моя?

С его бы тонким слухом романсы по нотам разбирать. Я обозлилась, правда в этот раз больше на себя, чем на него. И конечно оставалась любезной:

– Рада, что вы присоединились к нам, дорогой: я уж было подумала, вас одолела морская болезнь. Обер-лейтенант Вальц – месье Дюбуа, мой супруг, – представила я мужчин друг дружке.

Все втроем мы говорили на немецком: у моих собеседников он был на высоте, что не удивительно. Смею надеяться, и я не ударила в грязь лицом. Как-никак именно переводами с немецкого на французский (обычно художественной литературы) я и занималась последние шесть лет. А кроме того неплохо говорила на английском. И на русском, конечно же, хотя о том предпочитала не распространяться.

Мужчины светски раскланялись, а обер-лейтенант вновь заставил подивиться своей осведомленности:

– Месье Дюбуа – французский дипломат в Берлине, – он уважительно склонил голову, – наслышан о вас, разумеется. Полюбопытствовал бы, что привело вас на «Ундину», но боюсь, как бы ваше ведомство в ответ не заинтересовалось моей скромной персоной.

Мужчины поулыбались милой шутке, вымучено изобразила любезность и я. После чего обер-лейтенант Вальц все же выпросил позволения проводить нас по палубе.

– Не удивляйтесь моей осведомленности, месье Дюбуа, – объяснился все-таки он. – «Ундина» – огромный лайнер вместимостью почти семьсот пассажиров, однако нынешним летом маршрут не пользуется большой популярностью. На борту, видите ли, всего сто четырнадцать пассажиров. А в первом классе из них и вовсе шестеро. Кроме вас – аптекарь из Гамбурга с семьею, делец из Северо-Американских соединенных штатов и одна популярная артистка из Франции, ваша землячка.

Я попыталась отстать, изо всех сил надеясь, что обо мне забудут. Любая беседа давалась мне сейчас нелегко, и я предпочла бы прогуляться в одиночестве. Тем более посмотреть было на что: пароход огромный, британской постройки – с многоярусными палубами, множеством гостиных, убранных с несвойственной немцам пышностью, с обеденными залами, рестораном, библиотекой и даже, кажется, парной.

А над машинным отделением, самым сердцем парохода, то ли для большего света внизу, то ли для любопытства пассажиров построили стеклянный куполообразный витраж поперек всей палубы. Что детвора, что господа в возрасте наблюдали за работой механизмов с большим интересом. Перестав слушать мужчин, и я надолго увлеклась разворачивающимся внизу действом: подобных размеров двигатель я видела впервые и, надо сказать, слаженная, гладкая работа такого гиганта, что приводила в жизнь гиганта еще большего – весь пароход – завораживал не меньше, чем буйство волн за бортом.

– Вижу ваш интерес, мадам: это и есть паровая машина, – снова настиг меня обер-лейтенант. – В топку мы забрасываем уголь, и он нагревает котлы с водою. А после двигатель преобразует напор водяного пара в возвратно-поступательное движение поршня, который, в свою очередь, вращает вал и гребные винты. Благодаря этому мы и держимся на плаву. Вы уже наблюдали гребные винты вблизи, мадам Дюбуа?

Господин обер-лейтенант наклонился ко мне, чтобы я хоть что-то расслышала из-за шума этой самой паровой машины. А я подумала, странно, что, учась в Смольном, у меня и мысли не было влюбиться в нашего преподавателя естественных наук. Двигатели, паровые машины, поршни… мое сердце точно немного сбилось с ритма, пока я слушала эту занимательную историю.

Впрочем, скорее всего дело в мундире морского офицера, который так славно сидел на подтянутой фигуре обер-лейтенанта Вальца.

В любом случае, прыжки моего сердца мне не понравились. Я нахмурилась, чуточку отстранилась и собралась уже ответить вежливо и прохладно – но за меня это сделал мой не очень-то воспитанный супруг:

– Мы хотели бы, конечно, поглядеть на это ваше техническое чудо, но позже, – сказал он с плохо скрытым раздражением. – Полагаю, сейчас мадам Дюбуа устала и хотела бы присесть.

– Мадам Дюбуа вполне может ответить за себя сама, мой дорогой, – отозвалась я. Сохранять любезную улыбку становилось все труднее.

– Не сомневаюсь, любовь моя, что можете. Но я всего лишь предугадываю каждое ваше желание, как и обещал когда-то.

Я бросила на него колючий взгляд. Но промолчала. Обер-лейтенант же продолжал оставаться душкой:

– Я провожу вас ко входу в первый класс, – кашлянул он, невзначай встав между мной и супругом. Я была не против.

– Стало быть, о пассажирах второго класса и третьего вы осведомлены не так хорошо, господин Вальц? – поинтересовался мой супруг, продолжив начатый без меня разговор.

Тот развел руками:

– Увы. Однако если вам захочется познакомиться ближе с пассажирами второго класса, вам достаточно выйти в общую гостиную – она соединена лестницей с гостиной первого класса. Ваши стюарды, Коль или Нойман, непременно впустят вас обратно. Как и приглашенных вами гостей, разумеется.

– Недурно, недурно… – пробормотал мой супруг. – Прогулочная палуба, как я понимаю, тоже общая? Первому классу не уединиться?

В его голосе было больше искреннего интереса, чем недовольства сим фактом, однако я все равно сочла вопрос грубым. Поторопилась заметить:

– Тем лучше. Как-никак нам пять суток добираться до Санкт-Петербурга. Я только «за» веселую и разнообразную компанию в путешествии.

– Шесть суток, – поправил Вальц, – если учесть, что пароход на некоторое время остановится в порту Гельсингфорса[2] и совсем ненадолго в Кронштадте. Что касается прогулочной палубы, месье Дюбуа, вы всегда можете уединиться на верхнем ярусе, куда вход доступен лишь пассажирам первого класса.

Супруга моего замечание не смутило, он вновь одобрительно кивнул. Обер-лейтенант Вальц же тем временем поглядел на часы – не обычные на цепочке, а наручные, с кожаным браслетом, какие носят военные – и откланялся:

– Прошу простить, я должен присутствовать на мостике в двенадцать ноль-ноль. Мадам, месье…

Мы оба с месье Дюбуа проводили его долгим тяжелым взглядом.

– К чему вы устроили этот спектакль? – спросила я. – Будто не хотите встречаться с пассажирами второго и третьего класса. Создаете амплуа сноба-аристократа?

– Всегда мечтал быть снобом-аристократом, – одними губами улыбнулся мой супруг. – Кроме того, меня насторожил этот Вальц: слишком любопытен. И к вам прицепился ни с того ни с сего.

– Пароход только покинул порт, все офицеры на мостике, а у него есть время прогуливаться по палубе и предлагать дамам платки, – невольно поддержала я. Помолчала и добавила: – признаюсь, сперва даже подумала, будто он из вашего ведомства.

– Обер-лейтенант на Балтийском флоте? Не говорите глупостей, Лили, – отмахнулся тот.

Я спорить не стала.

– Что ж, если я говорю глупости, разрешите мне спуститься в каюту. Видимо, я и правда устала.

– О нет, моя дорогая, спуститесь после ужина. А отдохнуть вы вполне можете на палубе. Во-о-он на тех шезлонгах. Мне было бы приятно, если б время вы здесь провели… как вы только что сказали – в веселой и разнообразной компании? Так что вперед.

Я снова не сдержалась. В носу защипало, а голос предательски дрогнул:

– Прошу… я не видела детей с момента отплытия.

– Лили, дорогая, не делайте из меня монстра, – поморщился тот и легонько встряхнул меня за плечи. – Крошки Софи и Андре, уверен, прекрасно проводят время с няней. Хотите, и я тотчас к ним спущусь, чтобы убедиться, что все хорошо? А вы отдыхайте, моя дорогая. Отдыхайте и, главное, улыбайтесь. Ну?! – он встряхнул меня за плечи сильнее.

Я плотно сомкнула веки, приказывая себе успокоиться. Все когда-нибудь кончается, кончится и это. А когда кончится… ох, с каким же удовольствием я залеплю пощечину по этой наглой, самодовольной физиономии! Или даже воспользуюсь чем-то потяжелее, чем собственная ладонь. С удовольствием!

– Вы хотите, чтобы я сдружилась с пассажирами второго класса? – спросила я уже без слез.

– Именно. Вон та дама, к примеру – она вашего возраста, стоит в одиночестве и явно скучает. Начните с нее. А к вечеру, уверен, вы уже покорите весь пароход. С вашим-то обаянием, любовь моя.

Будто издеваясь, он напоследок подмигнул мне. И развернувшись, бодро спустился по лестнице вниз, туда, где были гостиные и пассажирские каюты.

Увы, свободной я себя и теперь не чувствовала. Чуть повернув голову влево, я увидела первого из его подельников, что стоял, облокотившись на перила над машинным залом, но смотрел не вниз, а точно на меня. Второй смолил папиросу, опершись плечом на спасательную шлюпку, и тоже не сводил с меня глаз. Третий как всегда держался шагах в десяти позади: безмолвной тенью он следовал за мной всюду.

Хотя бы немного поддерживало лишь осознание, что обер-лейтенант Вальц в это же самое время был где-то поблизости и не упускал меня из виду ни на минуту. Я не знала этого точно – но смела надеяться…

Потому как кроме своего мужа мне более надеяться не на кого. Настоящего мужа, разумеется, а не месье Дюбуа.

Глава 2

Последнее и заставило меня взять себя в руки. Я выдохнула и нерешительно двинулась к ограждениям палубы, где, тяжело опершись на перила, стояла та самая дама, на которую мне указал супруг. А мгновением позже прибавила шаг, всерьез обеспокоившись: дама, скорее даже барышня, не скучала – ее мутило.

– Господи, вам нехорошо?! Один момент, я принесу воды…

С водою помог стюард, господин Коль. Он же предложил спуститься в гостиную, где, по ощущениям, качало чуточку меньше, но новая знакомая решительно отказалась:

– Нет уж. Здесь хотя бы есть чем дышать, а внизу от духоты у меня немедленно начинается мигрень.

Стакан с водою она осушила с большой охотой, после чего ее лицо хоть немного начало менять оттенок с землистого на розовый. Дама оказалась миловидной особой лет двадцати пяти, кареглазой, с русыми модно подвитыми локонами под шляпкой, чуть сбившейся на бок и украшенной поникшими перьями. Да и в целом ее наряд – модный и продуманный до отплытия – теперь производил впечатление потрепанного жизнью и ветром.

– Ненавижу пароходы, – пробормотала, наконец, она. – И почти так же ненавижу тех, кого на них не укачивает.

Говорила она по-немецки, но не очень складно: чувствовалось, что язык ей не родной.

– Зачем же взяли билет на пароход, ежели знаете, что вас укачивает?

Шатко стоя на палубе, приложив к губам белоснежный платочек, дама одними глазами указала на верхнюю палубу. Ту самую, куда доступ открыт только господам, плывущим первым классом. На шезлонге там возлежала дама в белом воздушном одеянии и широкополой шляпке с алой подкладкой. Она как раз собиралась прикурить, поднеся к губам неоправданно длинный мундштук, а трое мужчин (собственно, все, кто был рядом) чуть не подрались за право поднести ей спичку.

– Ваша матушка? – опрометчиво предположила я.

Чем новую знакомую развеселила:

– Вы ей так не скажите – наживете себе врага. Это Жанна Гроссо. Неужто не узнали?

– Французская актриса? – я не вспомнила, но догадалась, сопоставив факты. – Простите, я француженка, но уже много лет не была в Париже и совершенно не слежу за театральными новинками.

– Француженка?!

Дама вздохнула с облегчением и даже просияла. Тотчас перешла на французский, на котором говорила хорошо и бегло. Хотя по-прежнему чувствовался в ее речи легкий акцент, происхождение которого я угадать не могла как ни старалась.

– Так и думала, что вы француженка! Представьте, страдаю здесь уже не меньше получаса, а эти добропорядочные бюргеры, делают вид, что не замечают. Терпеть не могу немцев. А что касается театра, то вы не много потеряли: театр нынче превратился черте во что. Жанна и та подумывает уйти из профессии. – Она спохватилась и по-мужски протянула мне руку: – мисс Ева Райс, секретарь Жанны.

– Лили Дюбуа, я занимаюсь переводами, – представилась я и деликатно заметила, не в силах побороть любопытство: – полагаю, и вы не немка?

– Я ирландка, – вскидывая подбородок, заявила дама. – Мои родители скончались от туберкулеза, когда мне было восемь – с тех пор меня воспитывала тетка, выскочившая замуж за немца. Скрягами они были отменными. В семнадцать я сбежала от них с парнишкой, который обещал на мне жениться, как только доберемся до Парижа. А в Париже чуть не продал меня в бордель. Спасибо Жанне, вытащила. Пристроила меня сперва служанкой, потом камеристкой. А с прошлого года я веду ее бухгалтерию да оправдываюсь перед директором «Комеди Франсез»[3], когда она болеет или просто ленится выходить на сцену.

– О… – молвила я, понятия не имея, что отвечать на подобные откровения незнакомых людей.

А Ева, глянув на меня искоса, хохотнула:

– Ох уж эти французы: опомниться не успеешь, как выболтаешь им все что нужно и не нужно!

– Я, должно быть, слишком много вопросов задаю…

– Нет-нет, я рада с вами поболтать. Вы уж заметили, наверное, что женское общество здесь ограничено: либо Жанна, либо ее креолка – бессловесная тень, либо фрау Кох, жена аптекаря. А с нею разговор получается еще короче, чем с креолкой.

– Креолкой?

– Это чернокожая служанка, Жанна нашла ее еще до нашего знакомства, где-то в Новом Орлеане, пока гастролировала. Теперь всюду таскает за собой. Вы верите в черную магию?

– Не особо.

– Вот и я не верила… но, клянусь, эта креолка знает все и обо всех! Она угадала мое имя и день рождения, когда мы впервые встретились. Только глазищами своими посмотрела – черными, как сама преисподняя – и хоп! Брр, до сих мурашки по коже… А впрочем, увидите: Жанна просто обожает всю эту чушь и непременно потребует устроить сеанс.

Я скептически пожала плечами. И искоса взглянула на Еву: она мне нравилась, пожалуй. Да, грубовата и резковата, наивна кое в чем. Зато глядит в самую суть и все подмечает. А словоохотливостью своей напоминала о моей институтской подруге, которую я не видела уже тысячу лет. Словом, супруг мой не прогадал, когда потребовал познакомиться первым делом с нею.

Супруг…

Настроение снова ухнуло в самую бездну тоски. Даже жаль, что я себе не могу позволить быть такой же откровенной, как Ева, потому как выговориться, порой, ох как хотелось…

Обе мы невольно замолчали, поскольку мимо, чинно, едва ли не маршем прошли четверо: аптекарь Кох с супругой и двумя детьми, мальчиком и девочкой. Мальчику, наверное, лет семь, а девочке – пять. Ровесница Софи.

Семейство аптекаря я проводила взглядом столь жадным и обреченным, что Ева с ее наблюдательностью того не заметить не могла.

– Вы замужем? – прямо спросила она.

Я кивнула, опуская взгляд.

– Напрасно. Для женщины выйти замуж – все равно, что добровольно продаться в рабство, – фыркнула Ева. А я улыбнулась, но возражать не стала. Она же спохватилась: – Нет, вы не подумайте, я люблю мужчин: вся эта новомодная женская любовь – мерзость на мой взгляд. Фу! Хотя, и мужчины нынче такие, что душатся и пудрятся больше барышень…

– Возможно, вам стоит обратить внимание на мужчин, которые не так часто посещают «Комеди Франсез».

Взгляд мой против воли снова стал искать обер-лейтенанта Вальца.

– Возможно… – вяло согласилась Ева. – А впрочем, оплачивая счета Жанны, я каждый раз прихожу к выводу, что замужество – самая худшая идея, которая может прийти в голову самостоятельной женщине.

– Разве мадам Гроссо замужем? – удивилась я, наблюдая, как вокруг актрисы все еще вьются мужчины. Даже аптекарь Кох, этот добропорядочный бюргер, едва шею не вывернул, заглядываясь на верхнюю палубу. Его жена делала вид, что ничего не замечает.

А Ева хмыкнула:

– Нет, в данный момент Жанна не замужем. Насколько мне известно, по крайней мере.

* * *

4 июня, 12 часов 02 минуты

Балтика, территориальные воды Германской империи

Пароход наш был построен в Британии и спущен на воду в 1888 году под названием «Галлантик», означающим, очевидно «галантный», «бравый», «величавый». Строился по пассажирского лайнера и предназначался для рейсов в Индию. Держался на воде исключительно благодаря паровой турбине, а парусного оснащения не подразумевал вовсе – благодаря чему слыл одним из самых передовых судов в мире. И, наверное, поэтому оброс мифами и легендами еще до первого плавания. Газетчики прозвали пароход невезучим. Писали о десятках рабочих, погибших при постройке и – к сожалению, это было правдой – главный конструктор его, британский инженер Мартин Уолтер Коллинз, скончался при странных обстоятельствах за пару дней до спуска парохода на воду. Согласно легендам, дух его и теперь бродит по витиеватым переходам машинного отделения…

Леденящую душу эту историю поведал нам господин, с которым мисс Ева Райс познакомилась незадолго до ужина, и с которым поспешила познакомить меня:

– Мишель Муратов. Потомок русского графского рода, – на отличном французском отрекомендовался господин, делая при этом ударение на последнее «о» в своей фамилии.

Я, не буду скрывать, чуточку испугалась и притихла. Слава богу, собеседники мои слишком были увлечены беседой, чтобы это заметить.

– «Галлантик» долго ремонтировали, – говорил месье Муратов о корабле, – вкладывали огромные деньги, однако через год вдруг продали судоходной компании «Северогерманский Ллойд», где и переименовали в «Ундину». Собственно, в 1889, когда «Ундину» снова спустили на воду, и началась ее вторая жизнь.

– Именно с тех пор здесь видят призрака инженера Коллинза? – приподняв бровь, поинтересовалась Ева.

– Так говорят.

– Я в это не верю, – решительно заявила Ева. – Склоняюсь даже к мысли, что вы это выдумали. Не считаю вас лжецом, но вы, писатели, любите сочинить что-нибудь эдакое!

– Вы писатель, месье Муратов? – изумилась я. А впрочем, он не первый русский аристократ, развлекающийся писательством. Так что ничего удивительного. – О чем же ваши рассказы?

И тот действительно принялся рассказывать долго и подробно – впрочем, без излишнего занудства. И постепенно я успокоилась. Ежели сей господин и русский, то родился и жил, наверняка, за пределами Российской Империи. Это не редкость. О том говорило не только всякое отсутствие акцента, но и манера держать себя, и даже то, как он произносил собственное имя. О том, что русских принято называть по-отчеству он будто не знал и вовсе. Лет ему, нужно думать, было чуть меньше тридцати.

Если что и подсказывало о русском происхождении месье Муратова, то лишь типичная славянская внешность: средний рост, крепкое телосложение, открытое лицо с голубыми глазами и шевелюра со светлыми вихрастыми кудрями, которые задорно трепал ветер. Нос у месье Муратова был вздернутым и чуть-чуть смотрел в бок, что портило его репутацию русского аристократа, зато подсказывало, что жизнь он знает, и рассказы его, быть может, не дурны.

– Я, видите ли, пишу авантюрные истории о молодом человеке, который снимает тесную квартирку на Риволи в Париже, а на жизнь зарабатывает тем, что расследует особенно запутанные преступления.

– Это прелестно, – саркастично заметила Ева. – Готова поспорить, что квартиру он снимает на пару с молодым же доктором, ветераном войны?

Явный намек на популярные произведения мистера Конана Дойла не произвел должного впечатления на месье Муратова. Он улыбнулся, прищурился и любезно ответил:

– Редакторы крайне рекомендовали мне именно так написать, ибо подобные сюжеты теперь отлично продаются. Но нет. Моему герою в расследованиях будет помогать прелестная молодая особа. Шотландка или ирландка, пока не решил.

– О, – темные глаза Евы с интересом блеснули, – и как же будут звать эту молодую особу?

– Увидим… – пожал плечами Муратов и вдруг повернулся ко мне: – позвольте узнать ваше имя, мадемуазель?

Глаза Евы снова блеснули, уже недобро. Она была уязвлена – это ничего не сказать. Но ссориться с новой знакомой и подыгрывать этому субъекту я, конечно, не собиралась:

– Джанин, – не моргнув глазом, соврала я. – Джанин Уитсон.

– Вас действительно зовут Джанин Уитсон? – насторожился Муратов.

– Может быть. В любом случае, мое имя не подойдет для вашего рассказа.

– Бросьте, Лили, пускай месье Муратов берет ваше имя – уверяю, мне все равно.

Ева вскинула подбородок и горделиво отвернулась к морю. Месье Муратов не поспешил ее успокоить.

– Так значит, Лили? – снова обернулся он ко мне и сделал немудреный перевод: – как цветок?

– Как цветок, – согласилась я. – Мой муж тоже так говорит.

– Ваш муж? О… – месье Муратов сконфузился и даже отступил на шажок. – Не знал, прошу простить. Вы путешествуете вместе?

Я вымученно улыбнулась:

– Месье Дюбуа едет в Санкт-Петербург по… рабочим вопросам. Он дипломат. – И постаралась сменить тему: – полагаю, вы возвращаетесь домой из путешествия?

– Путешествие мое было длиною в жизнь, – поэтично ответил месье Муратов. – Родился я в имении под Ярославль, но мне и года не исполнилось, как папенька и маменька увезли меня с собою в путешествие сперва по Европе, потом и по Америке. Позже я оставил моих дорогих родителей, чтобы выучиться на юриста, но… писательское ремесло захватило меня, и жизнь моя пошла по наклонной, – он саркастично развел руками. – Я прочно обосновался в Париже, писал рассказы, работал в некоторых журналах – небольших, едва ли вы о них слышали. По правде сказать, жил я весьма скромно и уж давно позабыл о своих корнях – когда получил весть, что в том самом имении под Ярославль умер мой родной дядюшка. Умер, увы, бездетным. И, представьте себе, оставил свое состояние не кому-то, а мне.

– И велико ли то состояние? – впервые заинтересовалась нашим разговором Ева.

Месье Муратов скромно пожал плечами:

– Признаться, пока не знаю. Поверенный моего дядюшки разыскал меня в Париже и ехать советовал немедленно. Он говорил, кажется, о двух поместьях, особняке в Москва и… назвал некую сумму на счете в банке – но она была в рубль, а я, признаться, так и не понял, сколько это во франках…

Я смотрела на месье Муратова со смесью скепсиса и интереса. Если он говорил правду, то, похоже, сам не понимает, насколько скоро станет богат.

– Вы планируете остаться в России? – спросила я, чтобы хоть что-то спросить.

Тот снова пожал плечами:

– Пока что не думал об этом. Так или иначе, в Париже меня ничего не держит: из журнала я уволился, родители почили много лет назад, а жениться, к несчастью, я так и не успел.

Произнося последнее, месье Муратов скользнул взглядом по лицу Евы. А та, давно уж перестав обижаться, глядела на него задумчиво и накручивала на палец выпавший из прически локон.

* * *

4 июня, 19 часов 30 минут

Балтика, территориальные воды Германской империи

За ужином, что проходил в ресторане с нетипичным для немецкого заведения названием «Берлинская звезда», удалось познакомиться и с другими пассажирами «Ундины».

Ресторан представлял собой пышно убранную залу – не отличишь от любого, самого высококлассного ресторана в Берлине. Разве что вместо окон узкие иллюминаторы, да и те нарочно были закрыты кадками с буйно-цветущими растениями. На стенах – пейзажи в массивных золоченых рамах, под потолком тяжелая бронзовая люстра с электрическими рожками. Она угрожающе покачивалась прямо над нашим столом, отчего-то заставляя меня нервничать.

У ресторана имелось два симметричных выхода – к лестницам, что вели на прогулочную палубу и в курительный салон. Между выходами расположился бар с хрусталем, который нестройно звенел при каждом крене парохода, и возвышенность с небольшим оркестром. В центре же – несколько столов, покрытых белоснежными скатертями и превосходно сервированных.

– Вы не находите странным, господа, что на пароходе, плывущим из Германии в Россию, так мало немцев и совсем нет русских?

Вопрос прозвучал из-за соседнего столика, впрочем, обращен был ко всем присутствующим. Я, признаться, тоже размышляла об этом, потому не замедлила оглянуться на спросившего. Это был господин, назвавшийся мистером Макгроу, как знала я уже от Евы. Делец, хозяин мыловаренного завода из Северо-Американских соединенных штатов. Но выглядел он совершенно не так, как я себе представляла: не многим старше тридцати пяти, высок, подтянут и широкоплеч. Не очень-то похож на дельца… А впрочем, об американских дельцах я почти ничего не знала.

К тому же, как ни был бы мистер Макгроу приятен на вид, его полностью затмевала дама, подле которой он сидел. Утонченная шатенка, одетая с истинно парижским шиком – в вызывающе-алом бархатном платье и с собольей накидкой на открытых плечах. В отставленной руке она держала длинный мундштук, благодаря которому последние сомнения в ее личности и отпали. Жанна Гроссо, ведущая актриса театра «Комеди Франсез», собственной персоной. Макгроу говорил на грубом американизированном английском, но француженка-актриса, судя по всему, отлично его понимала.

Что забавно, понял его и месье Муратов, которого, как и Еву, я пригласила нынче поужинать со мной и моим супругом.

– Позвольте, я как раз таки русский! – простодушно поправил американца Муратов.

Месье Дюбуа, к слову, английского не знал, и, наклонившись ко мне, немедленно потребовал перевести. А мистер Макгроу, услышав реплику молодого литератора, поправляться и не думал, а возразил:

– Позвольте, милейший, какой же вы русский, ежели совсем не знаете их языка?

Жестокая правда заставила месье Муратова даже порозоветь в щеках.

– Да, но… знаете ли, в начале века многие русские аристократы совсем не говорили на родном языке. Да что там, даже сам Пушкин порой не мог русскими словами выразить свою мысль! Вы будете утверждать, что и Пушкин не русский?

– Пушкин, как и эти ваши прочие аристократы начала века, хотя бы жили в России – в отличие от вас, господин Муратов, – продолжал насмешничать американец. И вдруг разошелся окончательно: – да я и то больше русский чем вы, ибо уже дважды побывал по деловым вопросам в этой дикой стране.

Последнее было совсем уж лишним… Мне это стоило усилий, но, смерив американца холодным взглядом, я все-таки смолчала.

А вот мадам Гроссо, актриса, хмыкнула с явной неприязнью:

– Фу, не будьте так вульгарны, милый Рональд.

Вступился за Россию, к моему удивлению, и аптекарь Кох, ужинающий с женою за третьим столиком:

– Не могу с вами согласиться, господин Макгроу. Я тоже имел удовольствие бывать в России не раз и не два, и вовсе никакой особенной дикости не заметил. Их столица ничуть не хуже столицы любого другого европейского государства. Не говоря уж о Нью-Йорке.

– Вы бывали в Нью-Йорке? – не обидевшись, поинтересовался Макгроу.

– Бывал, – степенно согласился тот. – Мы с моей Гретой большие любители путешествовать.

Фрау Грета Кох сухо и без эмоций ему кивнула, соглашаясь.

– Что ж, не буду спорить насчет их столицы, – смилостивился Макгроу. -Однако ежели выехать за пределы ее, уверяю, вы решите, будто попали в средневековую деревушку, причем самую захолустную. Вся беда в том, господа, что территории России слишком велики. Поймите правильно, я люблю русских, они отличные ребята! Но содержать в порядке столь огромные территории они явно не способны. Жаль, что упорно не хотят этого признавать.

С этим Кох спорить не стал. Похмыкали, соглашаясь, и прочие пассажиры, даже Ева улыбнулась краешком губ и с превосходством поглядела на Муратова.

Окинув взглядом их всех, проигнорировав месье Дюбуа, снова требующего перевода, я жестом отослала стюарда, желающего подлить мне еще шампанского, и негромко заметила:

– Мне всегда было интересно, мистер Макгроу, что прочие народы раздражает больше: обширные российские территории, или то, что русские способны эти территории защитить?

– Мадам Дюбуа, если не ошибаюсь? – Макгроу недобро прищурился, хотя поклонился мне весьма светски.

Я с вежливой улыбкой кивнула в ответ.

– Ваше замечание достаточно смелое, мадам Дюбуа. Особенно учитывая, что в последний раз русские защищали свои территории как раз от Наполеона. А впрочем, мне странно, что столь хорошенькую женщину вовсе беспокоят вопросы политики.

– Я далека от политики, уверяю вас. Мой муж, месье Дюбуа – дипломат, как вам наверняка уже известно, но я лишь скромная переводчица. Хотя и слышала, что именно сейчас отношения Парижа и Петербурга близки как никогда.

– Вы о том, что Россия и Франция якобы готовятся к переговорам? – снова заговорила мадам Гроссо. И отмахнулась: – уверена, это журналистская утка.

– Пожалуй, и я не верю, что эти страны способны договориться, – согласился аптекарь Кох. – Франция – президентская республика, а Россия – монархия, которая как огня боится, как бы ни случилось с нею того, что уже случилось с Францией. Слишком много разногласий для успешных переговоров!

Зато мистер Макгроу неожиданно меня поддержал:

– Но мадам Дюбуа права. Сей союз выгоден обеим державам, так что весьма вероятно, что он состоится.

– Скорее ад замерзнет, – разозлился почему-то немец Кох. – Еще Бисмарк говорил, что Россия и марсельеза[4] не совместимы!

Фрау Кох поглядела на мужа с молчаливым осуждением, и тот стих. Да и я решила не продолжать спор более – тем более что своего я добилась. Мадам Гроссо явно выделила меня среди прочих, а когда ужин кончился, остановилась ненадолго у нашего столика и любезно предложила:

– Мадам Дюбуа, месье, буду весьма рада видеть вас в своих апартаментах в любое время. Мы, французы, должны держаться вместе. Ева, и вы с вашим новым другом непременно заглядывайте…

– Мишель Муратов, литератор, – поспешил отрекомендоваться тот.

Мадам Гроссо хмыкнула на это с загадочной улыбкой. Ничего не ответила и, отставив руку с мундштуком, прошествовала к выходу в компании все того же мистера Макгроу, которого называла исключительно по имени – Рональд.

Глава 3

4 июня, 20 часов 15 минут

Балтика, территориальные воды Германской империи

Окончания ужина я и ждала, и боялась одновременно. Да, я, наконец, увижу детей, но после мне придется остаться с месье Дюбуа наедине, и я совершенно не надеялась, что он станет вести себя как джентльмен…

А впрочем, все после, после – сначала дети. Никто уже меня не удерживал, и я скорее спустилась в каюту, пока месье Дюбуа вышел с мужчинами в курительный салон.

Апартаменты первого класса состояли из просторной гостиной в имперском стиле – с затянутыми зеленым шелком стенами, отделкой из мореного дуба, тонконогим журнальным столиком со стульями, двумя диванами в гарнитур к ним и огромным зеркалом над каминной полкой. Из гостиной вели узкие, утопленные в стены двери – в личную уборную, личную же прогулочную палубу, общий коридор, первую спальную и, чуть меньшую по размерам, вторую. Именно оттуда с радостным воплем бросилась мне на шею Софи, едва я вошла.

– Мама! Наконец-то, мамочка, я так соскучилась!

– Хорошая моя… – я опустилась рядом на колени и крепко обняла дочь, уткнулась лицом в ее пышные черные кудри. – Как хорошо, что ты еще не спишь.

– Почему? Мы уходим, мамочка?! – просияла Софи, будто только этого и ждала. – Мне бежать одеваться?

– Нет… – протянула я невесело, – просто мне очень хотелось тебя увидеть. Тебе не страшно здесь?

– Нет, мамочка. Бланш сказала, что я уже взрослая и не должна бояться. Когда придет папа?

Слава всем богам, мне не пришлось отвечать: из спальной вышла Бланш, наша няня, девушка двадцати трех лет. Мы наняли ее еще в Париже, едва родилась Софи – и с тех пор не разлучались. Если я кому-то и могла верить на этом пароходе, то только ей. Ей и доверила самое дорогое, что есть у меня.

– Я только что уложила Андре… – негромко молвила девушка. – Прикажете разбудить снова?

– Нет, не нужно, – понижая голос, ответила я.

Андре – совсем еще малыш, ему только год и семь месяцев. Вряд ли он понимал, что происходит, и уж точно не нужно нарушать его режим, ради моей прихоти.

Отпустив Софи, я тихонько прошла в спальную, маленькую комнату с двумя узкими кроватями. На одной Бланш как раз и устроила малыша, который теперь сладко посапывал, хмурясь каким-то своим снам и шлепая пухлыми губками. Я осторожно опустилась на краешек кровати и легонько коснулась его волос. До чего же Андре похож на мужа… еще более похож, чем Софи. Оба мои ребенка были темноволосые и смуглые – в отца, но у Андре еще и глаза такие же черные, как два крохотных уголька. А Софи пошла в мою родню, и глаза у нее ярко-синие, еще ярче, чем у меня самой.

Встав, я открепила шляпку и бросила ее в кресло, стянула дорожный жакет (мне даже переодеться перед ужином не позволили) и снова поманила к себе дочку.

– Укладывайся спать, моя хорошая. А папа скоро придет, обязательно придет.

Бланш уже переодела Софи в ночную сорочку и даже успела разобрать постель, так что девочка нехотя забралась под одеяло.

– Когда я проснусь, он уже придет? – с надеждой спросила она.

Был большой соблазн солгать во благо, но я давным-давно решила для себя, что лгать своим детям не буду.

– Нет. Не так скоро, – улыбнулась я через силу. – Папа много работает, ты ведь знаешь. Расскажи, чем ты занималась сегодня?

Устроившись на мягкой, ничуть не хуже нашей домашней, постели, Софи уселась по-турецки и с готовностью принялась рассказывать:

– Днем Бланш нашла для меня бумагу и краски, так что я рисовала наш дом в Париже. Там так хорошо было, мамочка. Так жаль, что нам пришлось уехать! А потом я читала Андре сказку Шарля Перро – про Золушку. Это моя любимая сказка, мамочка! Золушка такая красивая и такая добрая. Только я все не пойму, как же она танцевала на балу в хрустальных башмачках? Это же не удобно! Я спросила Бланш, но она проплакала весь день, и так ничего и не объяснила про хрустальные башмачки…

Я украдкой подняла взгляд на няню. Девушка понуро стояла у дверей, а глаза ее и правда были красными и припухшими.

– Ложись спать, малышка, – я потянулась и поцеловала ее в лоб. – Мне нужно поговорить с Бланш, а потом я тоже лягу. Завтра у нас тяжелый день, так что нужно быть отдохнувшими.

Малышка спорить не стала – натянула одеяло до самого носа и прикрыла глаза. Хотя сомневаюсь, что в самом деле собиралась спать: девочка моя не так проста.

Но мне действительно нужно было поговорить с Бланш. Я попросила ее выйти – приглушила свет в спальне и плотно закрыла дверь.

В гостиной я первым делом нажала на кнопку вызова:

– Вы, должно быть, голодны, Бланш, я закажу ужин в номер…

– Я ужинала с детьми: месье… этот месье – он заказал нам еды. Индейку под клюквенным соусом и гарнир из зеленого горошка. А детям еще мороженого на десерт.

– Хорошо, – сдалась я.

И снова поглядела на Бланш. Девушка смотрела в сторону, а пальцами нервно теребила кружево на платье. Бланш была модницей и кокеткой – ее форменные платья от моих отличались, пожалуй, только наличием передника. Шляпки ее и жакеты всегда подбирались с большим вкусом, а любимым чтением были модные журналы. В Париже, я знала, остался ее жених, паренек на пару лет старше, но оба они решили повременить со свадьбой, чтобы заработать себе на достойное будущее. А теперь Бланш ехала черт знает куда и отлично понимала, что все ее будущее отныне под большим вопросом.

– Бланш… – Я сделала шаг к ней и тронула за руку, стараясь поймать взгляд. – Вы сможете когда-нибудь простить меня за то, что я втянула вас в эту историю?

По щеке девушки немедленно скатилась слеза, и она стерла ее тыльной стороной ладони. Отвернула лицо. Через силу произнесла:

– Я люблю ваших детей и должна быть с ними. Что уж теперь говорить и искать виноватого.

Я кивнула и горячо пообещала:

– Спасибо вам, что вы рядом, Бланш – я этого не забуду. И, разумеется, возмещу все… неудобства, когда мы выберемся. А если пожелаете, то найду вам хорошее место в другом доме, поспокойнее.

Губы у девушки дрогнули, и она не сдержалась:

– Когда мы выберемся?… Вы в самом деле полагаете, что мы выберемся?! – всхлипнув, девушка снова отерла слезы и гордо вскинула подбородок. – Мне нужно идти, мадам, Дюбуа. Этот месье… он сказал, что нанял для меня номер во втором классе. Я пойду, если вы позволите.

– Да, конечно, – вздохнула я.

Характер у Бланш не самый покладистый для няни. Скорее даже, она была решительной, умной и амбициозной девушкой с большими планами на жизнь. Потому я ее любила и ценила. И потому же знала: она меня, разумеется, поймет, но едва ли простит.

Без сил я упала в ближайшее кресло и закрыла глаза…

Но тотчас меня вернул в реальность настойчивый стук в дверь каюты.

* * *

3 июня, 23 часа 55 минут

Германская империя, резиденция французского дипломата в Берлине Жана-Пьера Дюбуа

Меньше суток назад меня точно так же взбудоражил поздний визит…

Ночь, когда четверо незнакомцев ворвались в наш дом, стала безумной и суматошной. Мне велели разбудить детей (Софи сладко спала и даже ругани нашей не слышала), под пристальным взглядом рыжего мы с Бланш одели их, поминутно успокаивая и твердя, что это ненадолго. Собрали чемоданы, переоделись сами.

Когда я будто бы невзначай переставила горшок с азалией со стола на подоконник, блондин молча вернул его обратно. Когда Бланш, неловко повернувшись, разбила фарфоровую куклу Софи, блондин хладнокровно велел собрать осколки. Правда он так и не смог ничего поделать c тем, что, вдохновившись примером Бланш, я «споткнулась» на крыльце и таки разбила садового гнома возле нашего заборчика.

– Шутить вздумали, мадам Дюбуа?! – рассвирепел блондин.

Но мы были уже на улице, в тихом районе Берлина – лишний шум непременно привлек бы внимание соседей. Думаю, только это меня и спасло. Выругавшись по-немецки, блондин велел собрать осколки глиняного гнома – ярко-красного и приметного – и избавиться от них.

Сигнал я оставила не для мужа. Он и так догадается, что случилось, когда вернется и не найдет никого в доме. Да и когда он еще вернется… Сигнал был для милого старичка-итальянца, что нанимал жилье в доме наискось от нашего. Муж доверял ему и имел уговор как раз на такой вот случай. Старичок не вмешается, конечно, но должен телеграфировать куда следует о том, что произошло.

Благодаря этому лишь я и верила, что дело наше не безнадежно.

А впрочем… такое своевременное отсутствие в доме горничной и кухарки говорило о многом. Я и на Бланш глядела бы уже косо – но девушка была напугана куда больше меня.

После мы долго ехали в крытом экипаже на север – далеко за пределы Берлина. Я то и дело задавала наводящие вопросы, пытаясь выяснить, сколь много знает обо мне блондин, и пришла к выводу, что все же знает он не так много. Имя и то выяснил лишь благодаря документам, что прихватил из дома, и с тех пор обращался запросто – Лили. Но все же был учтив до известной степени. Грубостей и вольностей не позволял, а с Софи и Андре разговаривал ласково, как добрый дядюшка. Подкупал простенькими подарками и старался завоевать их доверие.

В экипаже, уже на подъезде к Ростоку, случился меж нами и этот разговор:

– Досадно, мадам Дюбуа, что ни одной фотокарточки вашего супруга я так и не нашел… однако смею надеяться, что я на него хоть немного похож, и вы быстро привыкните называть меня мужем.

Документы на имя супруга – надеюсь, что поддельные – блондин продемонстрировал мне минутой раньше, но я весьма смутно догадывалась, к чему он клонит.

– Чего вы добиваетесь? – спросила я прямо. – И зачем вам я?

Помолчав, взвесив «за» и «против» блондин ответил и, я думаю, был искренен хотя бы отчасти:

– Видите ли, моему ведомству стало известно, что у месье Дюбуа кое с кем встреча на пароходе, что сегодня утром отплывает в Санкт-Петербург. Встреча, которая ставит под угрозу безопасность великой Германской империи. Мне всего лишь нужно выяснить, с кем именно он встречается – вот и все. Ну а вы… некоторые мои коллеги уверены, что вы прекрасно осведомлены об этой встрече. А некоторые даже полагают, будто вы знаете больше мужа. По крайней мере, ваша переписка с Парижем куда активнее, чем его.

– Я перевожу для парижских журналов… переписываюсь с простыми редакторами, и только… – сбивчиво ответила я, а блондин это и не опровергал:

– И я то же самое твержу своим коллегам! Вы мне безмерно симпатичны, мадам Дюбуа, и как женщина, и как мать. А потому, раз вам нечего скрывать, считайте это путешествие простой увеселительной прогулкой. Ну когда еще вам удастся побывать в Санкт-Петербурге? Отдыхайте, дышите морским воздухом знакомьтесь с новыми людьми. И делайте все, что я прикажу… ежели не хотите, чтобы с малютками Софи и Андре случилось что-то неприятное.

– Я поняла вас, – ответила я. Не смиряясь, но теперь четко понимая, с кем имею дело.

Разговор действительно прояснил все, и иллюзий уже не оставлял. Это не ошибка, не недоразумение. Случилось то, чего я все эти годы и боялась, и от того, как я поведу себя на пароходе, зависят жизни моих детей.

Доверять немцу всецело я не собиралась, конечно. А надеяться смела только на себя и собственную смекалку.

– Как мне обращаться к вам? – преувеличенно бодро спросила я.

– А как вы обращались к супругу? – улыбнулся блондин.

– Жан-Пьер – так его звали… зовут.

– Так и обращайтесь! – развел руками тот. – И можете говорить по-французски, я неплохо знаю ваш язык.

На подъезде к морскому порту, блондин отобрал у меня Андре – якобы мне тяжело держать сына на руках – и усадил себе на колени. Софи велел сесть рядом. Подлец прекрасно понимал, что, покуда дети при нем, на побег я не решусь, даже будь у меня такая возможность.

А возможность была.

Трое его подельников ехали в другом экипаже, следом. Да и когда сошли мы в Ростоке, держались поодаль. А после, как взошли на борт, побег и вовсе не имел больше смысла. Куда убежишь с парохода?

* * *

4 июня, 21 часов 45 минут

Балтика, территориальные воды Германской империи

В дверь каюты постучали второй раз, уже настойчивей. Решив, что едва ли мой самозваный муж отличается подобным тактом, я подошла и открыла.

– Фрукты для мадам Дюбуа, – сообщил стюард, вкатывая сервированный столик на колесах. За его спиной, в коридоре, маячил тот самый «рыжий».

– Благодарю, – прохладно отозвалась я и закрыла дверь точно перед носом рыжего.

Согласилась посмотреть детское меню на завтра, уточнила что стюарда, нас обслуживающего, зовут Бьорн Нойман, и что, ежели что-то понадобится, я могу вызвать его, нажав кнопку сонетки в гостиной комнате. С тем он ушел.

Никаких фруктов я совершенно точно не заказывала, да и Бланш явно не до того. Но гадать пришлось не долго: ваза с фруктами прижимала к скатерти записку в плотном конверте, в которой значилось, что все это – презент обер-лейтенанта цур зее Германа Вальца.

Я все еще была в некотором замешательстве, когда дверь резко и без стука отворилась и едва ли не с криком «а-ха!» в каюту ворвался мой фальшивый муж.

– Кто это прислал? – мгновенно вспылил он. – Вы ведь ничего не заказывали, Лили, мне прекрасно это известно!

– Ревность вам не к лицу, месье Дюбуа, – хмыкнула я, утомленно роняя записку на столик. – И притворите дверь в каюту – дети спят.

На просьбу мою блондин не отреагировал, напротив, распахнул двери шире и махнул рукой, призывая всю свою банду. А после они учинили самый настоящий обыск: короткую записку разобрали чуть ли не по слогам, уверенные, что это шифр, пощупали каждый фрукт, потрясли вазу. Сдернули скатерть с сервировочного столика и – вдруг нашли под ним еще одну записку.

На французском на сей раз.

– От кого это? – вскричал блондин. – С кем вы успели снюхаться на пароходе? Отвечайте немедля!

– Я… я не знаю, ей-богу! – искреннее ответила я. – Это какая-то ошибка наверняка. Что там написано?

Но блондин, не позволив мне и тронуть этот клочок бумаги, хмуро пробежал текст глазами. Потом посуровел еще более и с сомнением взглянул на меня:

– Этот тип зовет вас на свидание. Нынче в полночь, на верхней палубе в кормовой части. Желает показать вам гребные винты, – издевательские выговорил он.

– Это уловка, дураку понятно! – не сдержался рыжий. – С лейтенантишкой у них встреча – он и есть химик! Нужно в оборот его брать!

– Заткнись! – рявкнул блондин, явно жалея, что оговорку про химика слышала я.

А я стояла, ни жива ни мертва. Конечно, это не просто свидание – это именно что уловка. И это был бы мой единственный шанс спастись, прочти я записку вовремя или хоть догадайся скрыть ее от лишних глаз.

Впрочем, через мгновение я подумала и о худшем развитии сценария…

– Что же вы стоите, Лили? Бегите, прихорашивайтесь – нынче у вас свидание.

– Я не пойду туда… – слабо возразила я.

– Пойдете, милая, пойдете. Или этот Вальц дороже вам, чем собственные дети?

Глава 4

4 июня, 23 часа 53 минуты, Балтика, открытое море

Стоял июнь, самое начало, и вечер был бесконечно долгим. С небом, усеянным перьями облаков, и оранжевым солнцем, все никак не спускающимся за горизонт. В Петербурге сейчас и вовсе начались белые ночи, и оранжевый вечер там совершенно незаметно перетекает в пыльное розовое утро. Уж я-то знала.

Но сейчас, хоть мы и вышли давно в открытое Балтийское море, пока что находились в широтах датского Копенгагена. Вот-вот должны были поравняться с островом, который, судя по туристическому проспекту, назывался Борнхольм. Вдали уже мрачно высились над морем серые скалы, и алел полосатый маяк.

Несмотря на поздний час, немало пассажиров высыпало на палубу. Правда все они толпились в носовой части, стараясь лучше разглядеть Борнхольм – на корме же не было почти никого, кроме притаившейся в тени мужской фигуры, в которой я угадывала черты обер-лейтенанта Вальца.

Я робко оглянулась: по-прежнему за мной следили, не упуская из виду ни на минуту. А на полпути к Вальцу, под козырьком, укрывающим вход в третий класс, невидимый Вальцу стоял мой фальшивый муж. В опущенной его руке мутно поблескивал револьвер… Он глядел на меня тяжело и безотрывно, и весь вид его так и кричал: «Выкинешь что-то – пожалеешь». Я верила. А потому медленно, будто с трудом переставляя ноги, но шла. Мечтала, чтобы Вальц увидел скорее мое страдальческое лицо и понял бы все сам. Скрылся, сбежал, сделал бы что угодно! Потому как, если его схватят сейчас – и моя участь будет предрешена.

Но он не двигался. Вот я уже четко видела его лицо, угрюмый взгляд, напряженность во всей фигуре. Но почему же, черт возьми, он не двигался?!

Так сосредоточенная на его лице, я не сразу отметила легкую возню – как раз там, под козырьком у входа в третий класс. Раздался звук глухого удара. Мой фальшивый муж, слабо дернул руками, будто пытаясь взлететь, и, словно мешок с картошкой, повалился на руки стоявшему позади него неприметному господину. Тот ловко придержал его под мышки, аккуратно вынул из руки револьвер, и споро утащил бессознательное тело куда-то в темноту…

И в тот же миг, не успела я повернуть головы, позади послышался еще один глухой вскрик – и никто больше за мной не следил.

Потому я уже совладала с собой, когда боковая дверь совсем рядом распахнулась, и в тесной темной подсобке я увидела своего мужа. Настоящего мужа. Ничему уже не удивляясь, спокойно вошла внутрь.

– Ненавижу тебя… – сказала я горько и без сил.

Потом, неожиданно для себя самой, прильнула к нему и крепко прижалась к его груди, уткнулась лицом в плечо. Тут же почувствовала, как и он меня обнимает, прижимая еще теснее. Зарывается руками в мои волосы и нежно целует.

Было не время и не место, и голова должна бы быть занята иным. Но сопротивляться себе было слишком трудно, и я поцеловала его в ответ. Легонько погладила его щеку и улыбнулась в темноте, видя только любимые черные глаза.

Муж отстранился сам:

– Безумно по тебе соскучился, – выдохнул он мне в ухо. – Жесточайшая оказалась мука видеть тебя весь день – и видеть с другим. Вот уж точно мой персональный ад. Верно, если ты однажды бросишь меня, я сделаюсь маньяком и жизни тебе не дам…

– Поверь, и я едва сдерживалась, чтобы не подойти к тебе и не залепить пощечину.

– За что? – не без иронии осведомился он.

– За все!

Я действительно был зла, хоть толком и не могла высказать причины. Очевидно лишь одно – и сама я, и наши дети, и бедняжка Бланш оказались здесь по его вине.

Не без усилий я разомкнула кольцо его рук и решила быть серьезной:

– Так это все правда? У тебя действительно встреча на этом пароходе, которая, – я процитировала, – ставит под угрозу безопасность Германии?

Муж прищурился, поглядел на меня с сомнением. Шесть лет брака – достаточный срок, чтобы изучить повадки второй половины, так что теперь уж стало очевидно: моими словами он удивлен.

– Этот немец так сказал? – уточнил муж. – Слово в слово?

Лицо его тоже сделалось серьезным, брови так знакомо и сурово сошлись над переносицей. Он снова взял меня за плечи, потребовал:

– Посмотри на меня! Ты помнишь, как я обещал тебе, как клялся, что скрывать от тебя более ничего не буду?! Что сперва ты и дети. Всегда! Лишь после вас все остальное – и долг, и честь. После тебя. Помнишь?

Конечно, я помнила. Кивнула, уже себя виня за прежнее недоверие. Спросила:

– Так что здесь происходит?

– Не знаю пока что… Но я уехал за тем же, за чем и говорил тебе: в Кронштадт, поглядеть, как расследуют убийство того журналиста. И уже на обратном пути в Берлин мне доложили, что некто купил билет на «Ундину» – на мое имя и имя моей жены. Разве мог я это оставить?

– Как быстро вы сработали… – подивилась я. И снова напряглась: – Или «Ундина» не простой пароход? Оттого вы отслеживали ее пассажиров?

И в этот раз четко отметила, что муж говорит уклончиво:

– «Ундина» не простой пароход. Ни тебе, ни детям здесь находиться нельзя – совершенно нельзя! Однако остановка будет лишь в Гельсингфорсе, не раньше. Я пытался настоять, но… немецкие власти не пошли мне на встречу. Если пароход зайдет в неурочный порт, или кто-то покинет его раньше времени – это кое-кого спугнет.

– Кого?

– Если б я знал…

Едва ли муж лгал на этот раз. Я признала очевидное:

– Зато этот немец наверняка знает.

– Вероятно, что да. Придется с ним потолковать.

– Быть может, зайдешь позже? Или утром… Софи ужасно по тебе скучает.

Муж тепло улыбнулся:

– Скажи Софи, что я скучаю по ней больше. Не уверен, что получится заглянуть. Эти четверо будут под замком до самого конца плавания, не сомневайся! Однако нам по-прежнему нужно быть осторожными. На этом пароходе далеко не все так доброжелательны, как стараются показать, а потому не следует доверяться всецело каждому встречному и говорить лишнее. И уж точно не стоит ввязываться в глупые споры.

Последнее муж сказал с особенным нажимом, и я устыдилась.

– Постараюсь более не ввязываться в споры – если их никто не будет затевать, – едко пообещала я. И нахмурилась: – а как же Вальц?

– Что – Вальц?

– Я и ему не могу доверять всецело? Разве он не с тобою?

– Он со мною. Лишь благодаря обер-лейтенанту Вальцу удалось так скоро организовать все. И ему ты, разумеется, можешь доверять. – Он сжал мои плечи чуть сильнее. – Только помни, что Вальц – немец и верный слуга Германской империи.

Я кивнула. Конечно, могла бы и не уточнять: друзей у нас на этом пароходе нет. Право, мне иногда думается, что у нас уже нигде нет друзей.

* * *

На прощание я еще раз горячо поцеловала мужа, шепнула, что рада буду его увидеть, когда он освободится, и тихонько выскользнула на палубу.

Стемнело теперь уж окончательно.

С Борнхольмом мы так до сих пор и не поравнялись: остров лишь стал казаться крупнее и еще более мрачным, подернутым дымкой тумана. Ночью сильно похолодало, да и, видно, наскучило пассажирам ждать. Все разошлись уж по каютам, гостиным и курительным салонам. Очень негромко, но играл еще оркестр.

Кутаясь в жакет, я скоро шагала ко входу в первый класс. И едва подумала, что не надо бы, чтоб кто-то меня заметил, как на палубе, шагах в двадцати, увидела даму в белом воздушном одеянии и широкополой шляпе с алой подбивкой. Сей же миг узнала в ней Жанну Гроссо. И прежде чем даже подумала хорошенько, сочла за лучшее скрыться с ее глаз. Очень уж легко мадам Гроссо одета для ночных прогулок – вот-вот должна вернуться обратно.

И все-таки зачем она вышла? Да еще и одна…

Я пряталась за лестницей, что вела на верхний ярус, и, чуть наклонив голову, решилась выглянуть из укрытия. Мадам Гроссо зябко обнимала себя за плечи, но стояла, притаившись возле одной из спасательных шлюпок, и уходить почему-то не спешила.

А потом откуда не возьмись, из темноты к ней приблизился мужчина. Прежде чем она его увидела даже, проворно скинул пальто и набросил ей на плечи, оставшись лишь в клетчатом твидовом костюме. Лицо его от меня загораживала широкополая шляпа мадам Гроссо.

Говорили они долго. Я уж начала замерзать и вот-вот готовилась выйти из своего укрытия – ничего особенного они обо мне не подумают! Правда, чем дольше ждала, тем громче и возбужденнее становился их разговор. Порой до меня даже долетали отдельные фразы на французском, выкрикнутые высоким, взвинченным голосом Жанны:

– Нет! Этому не бывать никогда!

Но мужчина был настойчив. И я уж подумала, не стоит ли вмешаться – когда, резко от нее отойдя, он широким шагом направился прочь. Даже пальто свое не забрал.

Ушел он в обратную от меня сторону, так что лица я опять не увидела. Но из укрытия все-таки вышла. Несмело направилась к мадам Гроссо.

В холодной ночной тишине явственно слышались ее всхлипы и сбивчивой дыхание. Я все еще не знала, уместно ли подойти и сказать что-то – но она вдруг увидела меня сама. Тот час прекратила плакать, быстро утерла слезы, резко, но гордо отвернулась.

– Морские прогулки располагают к сентиментальности, – участливо заметила я. – У меня самой нынче глаза весь день на мокром месте.

– Вам-то отчего плакать? У вас прелестные детки и муж, который в вас души не чает.

Какое странное заявление для известной актрисы, любимицы публики и мужчин… Мадам Гроссо всхлипнула в последний раз и друг поинтересовалась небрежно:

– Смею я надеяться, что вы не станете сплетничать о том, что видели?

– Давно уже оставила эту скверную привычку – сплетничать. В конце концов, у нас у всех свои тайны, как и свои поводы для слез. Проводить вас в гостиную?

– Нет. А впрочем, идемте: мне наскучило стоять на ветру.

Мадам Гроссо, замешкавшись ненадолго, вдруг передернула плечами, скидывая мужское пальто прямо на палубу. Хмыкнула своим каким-то мыслям и, не оглянувшись, направилась к первому классу.

Уже на лестнице снова ко мне обратилась:

– Мадам Дюбуа, буду рада, если вы присоединитесь за завтраком к нашему столику. И вы, и детки, и месье Дюбуа, разумеется. Завтра мы, наконец, поравняемся с островом, и месье Муратов обещал рассказать о нем какую-то невероятную историю. Буду вас ждать.

Я прохладно пообещала воспользоваться приглашением и осталась думать, где мадам Гроссо успела увидеть моих детей и мужа. И, кстати, которого из них.

Глава 5

5 июня, 09 часов 35 минут

Балтика, территориальные воды острова Борнхольм, Датское королевство

Вблизи датский остров Борнхольм оказался еще более мрачным, чем издалека. Совершенно голый, сплошь сотканный из серых дымчатых скал – если не считать деревушку с маяком, оставшуюся уже позади. Хотелось бы поскорее покинуть это неприятное место, но капитан парохода нарочно сбросил скорость до пяти узлов, о чем и объявили за завтраком.

Завтрак проходил в кафе, носящем куда более немецкое название, чем ресторан – «Белый гусь». Немцы считали это забавным. Обстановка здесь тоже была скромнее: плетеная мебель, столики, покрытые клетчатыми скатертями, и пучки из засушенных полевых цветов в центре каждого. Все искупал вид из огромных витражных окон – превосходный вид на утреннее море и проплывающий мимо остров. Покоренные пейзажем, пассажиры, окончив завтрак, спешили устроиться на шезлонгах, выставленных на палубе.

Присоединились ко всем и мы с дочкой. Бланш с малышом Андре прогуливались неподалеку – из виду я старалась их не упускать.

– Мамочка, там живут призраки? – страшным шепотом спросила Софи, с рассвета мечтающая увидеть остров.

Чем-чем, но характером Софи точно пошла не в меня: воображением она обладала таким, что я диву давалась.

– Призраков не бывает, крошка… – заметила я, но негромкий мой ответ утонул в звучном, хорошо поставленном голосе мадам Гроссо.

Воспользовавшись приглашением, мы завтракали в ее компании – вместе с мисс Райс и мистером Макгроу. Месье Муратов тоже должен был присоединиться, однако, как личность творческая, завтрак он благополучно проспал.

– Какое прелестное дитя! – смеясь, воскликнула мадам Гроссо и поманила мою дочь к себе. – Отчего вы решили, прелестная мадемуазель, что на острове живут призраки?

Софи бросила опасливый взгляд на компаньонку актрисы мисс Аурелию и отчего-то не решилась подойти. Темнокожих людей Софи видела: в Европе не часто, но они встречаются в услужении у тех, кто любит экзотику. Однако столь колоритные дамы, пожалуй, нам еще не попадались.

Возраст ее я определить не смогла: с легкостью женщине могло быть, как двадцать пять, так и сорок. Одетая в красное и желтое, с пышной широкой юбкой и алым тюрбаном на голове. Уши ее украшали массивные серьги, а шею длинное ожерелье, в самом центре которого болтался миниатюрный череп из дымчатого голубого камня. Кофейного оттенка кожа с алыми, красиво очерченными губами, и подведенные глаза. Ева правду сказала, глаза ее, угольно-черные, глядящие в самую душу. Неприятные. Добавить к этому высокий – со среднего мужчину – рост и по-настоящему царственную посадку головы. Пожалуй, если кто и затмевал французскую актрису на пароходе, так это ее компаньонка.

Я не настаивала, но, поборов себя, Софи сделала шажок к мадам Гроссо, за спинкой шезлонга которой и стояла мисс Аурелия.

– Там темно и много тумана, – степенно ответила Софи на вопрос. – Известно же, там где темно и туман – там призраки.

Все, включая даже несносного американца, немедленно умилились. Кроме темнокожей Аурелии. Для любой матери тот, кто не умиляется их детям – уже кандидат в недруги. Тем более что компаньонка, вдруг наклонилась к хозяйке и, глядя своими неприятными глазищами на мою дочь, сказала что-то.

Брови мадам Гроссо взлетели – она изумленно поглядела сперва на Софи, а потом и на меня. Не верю в чертовщину и магию – всем сердцем не верю. Но происходящее мне совершенно точно не нравилось.

Я бы вовсе отозвала дочь, но мадам Гроссо, будто почуяв мое желание, вдруг невесомо взмахнула рукой:

– Пойди прогуляйся, Аурелия, ты пугаешь прелестную крошку. Как вас зовут, юная мадемуазель?

– Софи Дюбуа, мадам, – малышка изобразила вполне приличный реверанс. – Но мне больше нравится, как меня зовет папочка. Соня.

Я прикусила язык. Утром, покуда собирались, я уговорила Софи не бросаться к отцу, как только его увидит, а вовсе притвориться, будто они не знакомы. Сказала, что это игра. Но вот с именем… я тысячу раз просила мужа не называть так Софи!

– Соня – какая прелесть! – снова умились мадам Гроссо. И спросила уже у меня, выбивая из-под ног почву: – ваш муж симпатизирует русским, мадам Дюбуа?

– Ее муж едет в Россию договариваться о союзе – конечно, он симпатизирует русским… – фыркнул в сторону американец Макгроу.

– Это правда? – простодушно поинтересовалась актриса – снова у меня.

А что я? Я смогла лишь пожать плечами и не без едкости заметить:

– Что тут скажешь? По-видимому, мистер Макгроу лучше меня знает, куда и зачем едет мой муж. Поскольку мне такие подробности не известны.

Как бы там ни было, с щекотливой темы удалось соскользнуть. Переключившись, правда, на тему не менее щекотливую. И снова ее подняла мадам Гроссо:

– К слову, где же ваш супруг, мадам Дюбуа? С самого утра его не вижу.

– Месье Дюбуа нездоровится, – мягко улыбнулась я. – Нынче он остался в каюте и просил за него извиниться.

Софи поглядела на меня изумленно, но промолчала. А мисс Райс вздохнула:

– Морская болезнь? Как я понимаю вашего мужа, Лили. Впрочем, мне сегодня получше, а к вечеру, должно быть, и месье Дюбуа оправится.

– Увы, не думаю…

Я очень старалась сделать расстроенное лицо, но едва ли у меня получилось. Актриса из меня никакая.

– Страдаете морской болезнью, мисс Райс? Вы что-то совсем не похожи на ирландку, – вдруг заметил американец, с хитрецою прищурившись. – Ваша нация, как англичане, на море себя должны чувствовать лучше, чем на суше!

Ева в долгу не осталась:

– Уж не знаю, как мои предки, но я терпеть не могу море. И волосы у меня не рыжие. И своих недругов, вместо ледяного презрения, я скорее оболью ледяной водою, будьте уверены.

– Хотя бы не горячим чаем! – рассмеялся Макгроу. – Вы очаровательны, мисс Райс, люблю женщин с характером!

После, видимо пресытившись разговором, Макгроу оттолкнулся от ограждения палубы и покинул нашу компанию. А проходя мимо моей дочери, вдруг наклонился и вручил ей засушенную фиалку, похищенную из кафе.

Так что никто кроме Софи его уходу не огорчился.

Но сразу стало тихо и немного скучно – да и мрачные скалы слева по борту (возможно с призраками) веселью не способствовали. Почуяв это, мадам Гроссо, немедленно расстроилась:

– Ева, своими выходками ты выгнала единственного мужчину из нашей компании! Ты же знаешь, когда рядом нет мужчин, я становлюсь несносной и впадаю в меланхолию!

– Было бы о ком сокрушаться, – фыркнула Ева. – Интересных мужчин на этом пароходе все равно нет.

– Даже месье Муратов? – наивно заметила я.

Но Ева только рассеянно пожала плечами, оглядывая пароход с нашей высокой палубы.

– Вон тот господин у борта, с папиросою и в песочной тройке – мы с ним, кажется, еще не знакомы, – наконец, заметила она кого-то. И улыбнулась: – Жанна, он на вас смотрит. Как и все прочие, пал ниц перед вашим очарованием. Похож на итальянца, по-моему.

Мадам Гроссо царственно повернула голову, смерив господина холодным взглядом. Тот немедленно приподнял шляпу и изобразил поклон – а Жанна хмыкнула и отвернулась:

– С чего ты взяла, что он итальянец?

– Похож. Я люблю итальянцев, они горячи и щедры на комплименты. А еще у них шикарные профили: брови, нос, подбородок – ммм…

– Ева, держи себя в руках, – мягко упрекнула мадам Гроссо, – здесь ребенок. И ты смущаешь нашу гостью.

Но та отмахнулась:

– Ребенок высматривает призраков на острове – малышке не до нас. А Лили не какая-нибудь деревенская простушка, ее так просто не смутишь. – И подмигнула мне. – Представьте себе, Жанна, Лили приглянулся наш обер-лейтенант.

– Тот самый красавчик?

– Тот самый красавчик.

– Мадам Дюбуа, у вас прекрасный вкус, – похвалила актриса.

Если насчет Софи Ева была права: дочка наш разговор и правда не слушала, то насчет меня немного ошибалась. Я чувствовала себя неловко – самую малость. Ибо женщин, любящих посплетничать, в моем окружении давненько уже не бывало. Тем более что сплетничали они на темы весьма фривольные.

– Ничего подобного… – отозвалась я, стараясь не казаться деревенской простушкой. Но потом вздохнула и признала – исключительно, чтобы порадовать этих сплетниц. – Но конечно обер-лейтенант Вальц весьма хорош собой – с этим не поспоришь.

– С этим даже фрау Кох не поспорит! – поддержала мадам Гроссо.

– Нет-нет, фрау Кох с этим тем более не поспорит! – рассмеялась Ева. И снова обратила наше внимание на курящего поодаль господина. – Этот итальянец похож на mafiusi откуда-нибудь из Сицилии – я их именно так себе и представляла!

– На кого похож? – не поняла я.

– Мафиози – те, кто входит в мафию, – охотно пояснила Ева. – Так на Сицилии называют жестоких бандитов. Говорят, сейчас они массово перебираются в Новый свет.

– А в Санкт-Петербург ему зачем? – со скепсисом поинтересовалась я.

Ева уже набрала в легкие воздуха, чтобы высказать смелое предположение – но мадам Гроссо смирила ее пыл:

– Какая чушь, Ева. Тебе бы романы писать на пару с твоим русским другом. Кстати, где месье Муратов? Неужто тоже мучается морской болезнью?

Пожав плечами, Ева принялась крутить головой, и вскоре действительно увидела потомка русских графов, которого, не сомневаясь ни секунды, звучно окликнула.

Тот не замедлил явиться. Господин Нойман, стюард, попытался было не позволить ему подняться на палубу первого класса, но, повинуясь жесту мадам Гроссо, конечно впустил.

– Ну что ж, месье Муратов, – актриса охотно позволила ему поцеловать свою ручку. – Раз вы один нам попались, то вам нас и развлекать. Расскажите что-нибудь занятное, милый, вы наверняка знаете тысячу историй.

– О чем же вам рассказать?

– Да хотя бы об острове, который все никак не закончится. Вы нам обещали! Что за деревушка на нем стоит? И ответьте уже, наконец, есть там призраки или нет?!

Мадам Гроссо говорила со смехом, наверное увидев, что Софи снова подошла ко мне и на русского господина взирает с большим любопытством.

– Что касается призраков – не имею ни малейшего понятия… – предсказуемо отозвался Муратов. – Зато кое-что читал о нем – в переводах у русского писателя.

– У кого же? – удивилась я.

– У Николя Карамзина, – со страшным акцентом выговорил Муратов, – он очень, очень популярен в России.

– Хм, занятно, – молвила мадам Гроссо, – не думала, что Карамзин писал что-то, кроме очерков об истории государства Российского да сентиментальной повести о бедной Лизе. Помнишь, Ева, как мы ставили «Бедную Лизу» в позапрошлом сезоне?

– Помню, – поморщилась Ева, – скучная и предсказуемая ерунда, в которой главная героиня еще и умирает. Полный провал.

– Жизнь вообще скучна, предсказуема и заканчивается смертью, моя маленькая глупая Ева. А повесть весьма поучительна. Так что еще написал господин Карамзин?

Жанна пристроила новую папироску в свой мундштук, а месье Муратов поторопился поднести спичку.

Принялся рассказывать:

– Вы правы, мадам Гроссо, но кроме сентиментальных повестей Карамзин писал самую настоящую готику. В начале века, замечу, эпистолярный готический роман был на пике моды: мисс Мэри Шелли и ее «Франкенштейн», лорд Байрон со своим прославленным типажом героя… Вот и господин Карамзин написал подобное. Роман о юноше, который долго путешествовал по миру и, наконец, возвращается на родину – в Россию. По пути он слышит печальную песню о девушке по имени, к слову сказать – Лила, – Муратов поклонился мне, – которая, по всей вероятности, сгинула где-то на загадочном острове Борнхольм…

Малышка Софи ахнула и в ужасе оглянулась на серые скалы.

– Да-да, юная мадемуазель, – подтвердил ее догадку Муратов, – на этом самом острове.

– И юноша отправился на остров, чтобы найти Лилу? – страшным шепотом уточнила Софи.

– Не совсем. Он ненамеренно оказался близ острова, однако никак не мог забыть печальной песни, а позже судьба заставила его пароход, как и нашу «Ундину», плыть мимо острова Борнхольм. Капитан позволил ему сойти, и юноша провел целую ночь в мрачном и загадочном замке на острове, а мудрый старик, хозяин замка, рассказывал историю острова и среди прочего упомянул, что древние жителя Борнхольма – славяне.

– Это правда? – со скепсисом спросила Ева.

– Сомнительно… однако все может быть: Карамзин – историк, как вы знаете. Он мог и правда найти какие-то сведения в древних книгах.[5]

Мадам Гроссо Муратову благосклонно улыбнулась и даже как будто посмотрела на него по-новому. В равнодушном до того взгляде мелькнула хитринка, как у юной флиртующей девушки.

– Не думала, будто вы и правда меня развлечете, – сказала она обманчиво мягким голосом. – Но история оказалась занятной. Так что же Лила? Наш герой отыскал ее?

– Отыскал. В темнице за замком, слабую и умирающую, – Муратов, извиняясь за Лилу, развел руками.

– Какой ужас! – мадам Гроссо выпустила струю дыма и развернулась на шезлонге, чтобы принять соблазнительную позу.

Вряд ли она видела, как мрачнеет при этом и без того вечно мрачная Ева…

– За что же ее осудили? – снова спросила актриса.

– О, это интереснейший момент всей повести! Дело в том…

Я бы тоже с удовольствием послушала, чем кончилась повесть, но в этот момент голос стюарда Коля невольно перебил рассказ:

– Мадам Дюбуа! Вам письмо – только что просили передать.

– От папы? – обрадовалась малышка Софи.

– Нет… – не стала лгать я.

Не стала – но лучше б солгала. Потому что Ева, которую я так опрометчиво пожалела, с обычным своим сарказмом поинтересовалась:

– Не уж-то от бравого обер-лейтенанта цур зее?!

Чем смутила меня невероятно.

– Ева! – шикнула мадам Гроссо и многозначительно скосила глаза на лицо стюарда.

Благо, тот оставался невозмутим.

– Мне нужно идти, простите… – В записке меня просили о срочной встрече, и, боюсь, это действительно было важно. – Софи, тебе придется вернуться в каюту.

– Нет-нет, мы присмотрим за девочкой, мадам Дюбуа! – воспротивилась актриса. – В такой хороший день сидеть взаперти – ужасно!

И Софи глядела на меня огромными синими глазами, умоляя прислушаться.

Я поколебалась недолго. Вряд ли дочь могла выдать нас больше, чем уже выдала: всей правды Софи просто не знала. И все же нельзя оставлять ребенка с этими сплетницами. Ева совсем не следила за языком, а мадам Гроссо мертвого разговорит, не то что пятилетнюю наивную девочку.

Актрисе я любезно улыбнулась:

– Благодарю, мадам Гроссо, но все же не хочу обременять вас. Из каюты есть выход на прекрасную отдельную хоть и небольшую палубу – наверняка у вас такой же. Софи прекрасно проведет время, уверяю вас.

Та не особенно настаивала.

Через минуту я поручила дочку заботам Бланш, которая прогуливалась с Андре на одной из нижних палуб. Девушка выглядела задумчивой и печальной, но хотя бы не принималась плакать то и дело. О том, что более мы не пленницы, я, разумеется, в общих чертах ей рассказала – и все же лишним было ждать, что она немедленно станет веселой.

– У вас все хорошо, Бланш? – искренне спросила я. – Вам удобно во втором классе?

– Все прекрасно, мадам, – покорно отозвалась та и присела, чтобы поправить курточку у Андре.

Я вздохнула. Наша няня определенно догадывалась, что ничего еще не кончено. Бланш умная девушка. Как бы там ни было, я попрощалась с детьми, а напоследок строго посмотрела на дочь и предупредила:

– Не шали!

Последнее замечание было не лишним. Софи умела казаться паинькой, но иной раз могла вытворить такое, чем даже любимого папочку, вечно ей потакающего, ставила в тупик. Достойная дочь своего отца!

А после я поторопилась в условленное место – в кормовую часть, где действительно дожидался меня обер-лейтенант Вальц.

Глава 6

5 июня, 11 часов 40 минут

Балтика, территориальные воды острова Борнхольм, Датское королевство

– «Ундина» первое судно в германском флоте – да и вообще в Европе – которое лишено парусного оснащения. Представьте себе только, мадам Дюбуа!

Обер-лейтенант цур зее Герман Вальц сел на любимого конька. Действительно ли он был морским офицером, или только играл его роль – море его в самом деле волновало.

– Движется лишь благодаря паровым котлам и двум винтам… а впрочем, отсюда их не разглядишь.

Это было правдой. Сколько не перегибалась я за борт, никаких винтов не увидела. Только белые барашки, что вздымались из-под брюха парохода, доказывали, что винты все же были.

Смотреть туда, за борт, в мутную беспокойную воду мне было отчего-то неприятно – тревожно. Я предпочитала оглядываться на палубе. Ждала, что, может, явится на странную эту встречу и мой муж. С ним бы я наверняка чувствовала себя спокойней.

Но надежды мои разбил Вальц, сказав прямо, наконец:

– Мне жаль, мадам Дюбуа, но месье Дюбуа к нам в этот раз не присоединится. Беседа… с нашим общим знакомым задержала его. Однако будьте уверены, месье Дюбуа сам поручил мне ввести вас в курс дела. Вы можете мне полностью довериться, Лили.

Дополнил свою речь лейтенант Вальц тем, что с теплотою пожал мою руку и весьма проникновенно поглядел в глаза. Мне это совершенно точно не нравилось. Да и вообще, жизнь научила, что как раз тем, кто так настойчиво просит довериться – верить следует меньше всего.

Однако Вальц вызывал скорее неясную тревогу, чем неприязнь или страх. У меня не было однозначного ответа, как на его внимание реагировать. А потом решила, что он ничем не лучше прочих докучливых волокит. Тогда я спокойно вытянула руку из его ладони и с холодком спросила:

– У вас какое-то дело ко мне, господин обер-лейтенант?

Тот все понял правильно. Убрал руки за спину и даже чуть отстранился:

– Вы мне не верите, – печально констатировал он. – Что ж, разговор действительно предстоит деловой. Я должен услышать, что именно говорил вам Эрих Шефер.

– Эрих Шефер?

– Он не назвался? Это настоящее имя господина, что так вероломно ворвался в ваш дом. Хотя, что значит вероломно… Мадам Дюбуа, Шефер – представитель берлинской полиции, начальник отделения. И у него на самом деле имеется ордер на ваш арест. Причина, указанная в нем: подкуп должностного лица и подделка документов.

– О… – только и сумела вымолвить я. И сочла нужным заверить: – я ничего подобного не делала. Подкуп должностного лица… зачем мне это?

Вальц поспешил кивнуть:

– Может, это и опрометчиво, но я вам верю. Полагаю, причина ареста не важна – она лишь повод арестовать вас и силой привести на «Ундину».

Все упиралось в этот пароход, который я потихоньку уже начинала ненавидеть…

– Почему именно на «Ундину»? – ровно спросила я. – Что в ней особенного?

– Позже, мадам Дюбуа. Прежде расскажите все, что слышали от Эриха Шефера.

– Я слышала не так уж много, – пожала я плечами. – Лишь раз он упомянул некого Химика: якобы у месье Дюбуа, моего настоящего мужа, встреча с этим Химиком здесь, на пароходе. Но это заблуждение, муж бы сказал мне.

Вальц прищурился с подозрением:

– Вы так в нем уверены? У месье Дюбуа ответственная должность, он не имеет морального права делиться с вами всем, что происходит на его службе. Ради вашей же безопасности, к слову.

Я отвела взгляд к мутному беспокойному морю. Свела брови над переносицей. Помнится, то же самое – слово в слово буквально – говорил мне когда-то муж. И поступал он так, как считает нужным, не особенно со мной считаясь и посмеиваясь над моими советами. Покуда эти его решения не довели до большой беды, в результате чего мы и оказались здесь. Не на пароходе – но в Париже, а потом и в Берлине. Но прежде всего был поезд, идущий из Санкт-Петербурга на Варшаву…

Тогда шел первый год моего замужества. Покорным характером я не отличалась никогда, а муж и вовсе славился нравом буйным, властным и невыносимым.

– Его можно или любить таким, каков он есть, или прибить – третьего не дано, – сказал о нем когда-то его же лучший друг – а меня, дурочку, это почему-то не насторожило.

Непросто нам было вместе. Минуты неземного блаженства сменялись пылкими ссорами, а полное единодушие – пропастью столь холодной и бескрайней, что я, порой, не понимала, зачем мы вообще поженились. Мы любили друг друга, действительно любили и поводов для ревности не давали… но для хорошего брака этого оказалось ничтожно мало. В тот поезд я села против его воли. Муж знал уже, куда и для чего едет, понимал все риски и не хотел брать меня с собой. И все же был рад, что я его ослушалась.

Мы целовались в дверях вагона, едва ли не у всех на виду, а ночью… Нет, ничего особенно страстного (в этом плане были у нас ночи и получше), потому что тогда я уже носила под сердцем Софи, и беременность протекала не очень-то гладко. И все же это была одна из самых нежных и незабываемых ночей в моей жизни. Близость, которая простым пылким влюбленным и не снилась.

И, будто в противовес: к обеду следующего дня мы поссорились так, как не ссорились никогда прежде. С сухими, не видящими ничего глазами, я шла тогда по проходу вагона, чтобы сойти на первой же станции и никогда – клянусь, никогда – не возвращаться к этому мужчине. И тогда-то он меня остановил. Тогда-то сказал те слова, поклялся, что не сделает более ничего важного, не примет ни одного веского решения, не посоветовавшись со мной.

Я поверила.

Было это шесть лет назад и, вынуждена признать, слова своего он за эти годы не нарушил.

Не скажу, с того дня пошло у нас все как по маслу, однако недомолвок стало куда меньше, а они, как выяснилось, камнем преткновения и были. Занятно, но когда вместо «я» и «он» есть только одно-единственное «мы», то причин для ссор как будто становится меньше. Так что ссорились мы теперь меж собой, а чаще всего с кем-то.

Сейчас, всматриваясь в прищуренные, с хитрецой, темные глаза лейтенанта Вальца, я размышляла, тот ли это человек, с которым муж захотел бы поссориться. И насколько откровенен с ним был. Думаю, достаточно откровенен. Поскольку Вальц явно умен, не чета Шеферу. Велика вероятность, что он и сам неплохо знает то, о чем спрашивает.

– Да, я верю мужу, – искренне ответила я. И с чуть наигранной печалью добавила: – что мне еще остается?

– Зачем месье Дюбуа поехал в Кронштадт? Это было приказом из Парижа?

На этот раз я улыбнулась не без сарказма:

– Так это все же допрос? Что ж… полагаю, вы знаете, что российский министр иностранных дел уже несколько месяцев ведет переговоры с правительством Сади Карно[6]?

Вальц, впившись в меня глазами, едва заметно кивнул.

– Союз – если он состоится – удивит всю Европу, господин Вальц, нехорошо удивит. Настолько, что некоторые страны, в частности Британия и Германия, наверняка постараются этому воспрепятствовать. А в начале июня в Париж пришли сведения, что один наш агент, напрямую поставляющий сведения из России во Францию, найдет убитым в Кронштадте. Убит он тихо и без шума, как если бы убийцы были профессионалами. Русские службы, разумеется, немедленно начали расследование… а мой муж отправился в Кронштадт, чтобы выяснить, что именно им стало известно, и стоит ли Парижу беспокоиться. Однако о результатах расследования вам, господин Вальц, наверняка известно больше, чем мне.

– Известно, – не стал отрицать Вальц.

Мимолетно, но по лицу его пробежала тень разочарования. Верно, все, что поведала я ему, он уже слышал от моего мужа.

– Известно, – продолжил он, – но мне совершенно не хочется быть тем, кто принесет дурные вести такой прелестной женщине, как вы. Пусть это лучше сделает сам месье Дюбуа.

Я была не против. Поторопилась спросить:

– Я увижусь с ним?

– Разумеется. А пока вам лучше спуститься в вашу каюту.

Я кивнула нехотя. Мелькнуло беспокойство, что с мужем мне увидеться не позволят, и что я до сих пор остаюсь пленницей.

– А… этот господин, Эрих Шефер?..

– Не беспокойтесь о нем, мадам Дюбуа, – заверил Вальц. – Возможно, мне аукнется это решение: все же господин Шефер должностное лицо при исполнении обязанностей. Но ни он, ни его команда вас более не побеспокоят. Какова бы ни была цель, шантажировать мать детьми – последнее дело, и господину Шеферу это с рук не сойдет, будьте уверены.

Я благодарно кивнула, а после обер-лейтенант Вальц откланялся. Я же несмело побрела ко входу в первый класс под свои, увы, невеселые мысли. Безусловно, я рада, что этот подлец Шефер под замком, и до конца плавания меня не побеспокоит. Но сам факт, что берлинская полиция одобрила мой арест… пусть даже и по надуманному безосновательному предлогу – меня бросало в дрожь при этой мысли. Неужто мы где-то прокололись? Пусть нас пока не раскрыли, но взяли под подозрение – неужто?

Датский остров Борнхольм остался далеко позади, пароход снова прибавил ходу, и теперь нас окружало только бескрайнее море. Полагаясь лишь на память, я знала, что слева по борту должны быть шведские земли, а справа – и я как будто даже видела серые крепостные стены вдали – немецкий Данциг. За ним же – Царство Польское, Курляндское, а там и Петербург. Далеко-далеко, так далеко, что я и вообразить себе не могла. И все же ближе, чем был еще вчера.

Впервые я подумала тогда, что, может, все к лучшему? Что, если нам позволят остаться?

* * *

5 июня, 12 часов 30 минут, Балтика, открытое море

Убедившись, что няни с детьми нигде нет, я собралась было и впрямь спуститься в каюту, но меня окликнула мадам Гроссо. Они с Евой все еще принимали солнечные ванны на верхней палубе, где я их и оставила. Подумав, я решила задержаться еще ненадолго.

– Девочка ваша – само очарование, мадам Дюбуа. Во сколько Софи укладывается спать? – первым делом спросила актриса.

– Ровно в половине десятого, – пожала я плечами, еще не понимая, к чему она клонит.

– Превосходно! Ничего не планируйте на вечер: отужинаете в нашей компании, а после, как малыши уснут, непременно жду вас с месье Дюбуа в своей гостиной. Аурелия устроит сеанс…

– Сеанса не будет, – сказала, как отрезала Аурелия. – Нет хорошей жертвы, нет белого петуха.

Американцы Нового Орлеана, и креолы особенно, говорили чаще на французском. Говорила на нем и Аурелия. Темнокожая компаньонка сидела здесь же: задрав выше колен пеструю юбку, она вытянула длинные стройные ноги без чулок, подставляя их июньскому солнцу. Черными своими неприятными глазами она смотрела куда-то за горизонт.

– Ох, отчего бы тебе не взять на кухне курицу? – отмахнулась от нее мадам Гроссо.

– Курица – плохая жертва, – хладнокровно возразила компаньонка. – Нужна хорошая жертва в дар Папе Легбе. Нужен петух – белый молодой петух. – Помолчала и добавила: – ведь мадам не желает, чтобы Папа Легба сам пришел за своей жертвой?

Мадам Гроссо только утомленно вздохнула: спор, судя по всему, был не нов.

– Петух нужен для ритуала, – пояснила она мне. – Аурелия посвящена в магию вуду и превосходно предсказывает будущее, когда не строит из себя законченную стерву.

Аурелия медленно перевела черный взгляд на мадам Гроссо и, клянусь, от того взгляда даже мне стало не по себе…

Ева на шезлонге рядом, хоть в разговоре и не участвовала, негромко усмехнулась. Но промолчала.

– Мадам Дюбуа, – снова заговорила актриса со мной, – ежели вы не хотите иметь дело с вуду, то все равно приходите – просто поболтать. Посекретничаем о нашем, о дамском.

– Сеанса не будет, – снова отрезала Аурелия – а мадам Гроссо снова от нее отмахнулась:

– Ох, найдем мы тебе этого чертова петуха! Будь добра, не порть мне настроение своей кислой миной!

Не говоря больше ни слова, Аурелия одернула юбку, встала на ноги и неспешно спустилась с палубы.

Я кашлянула, чувствуя себя ужасно неловко.

– Если месье Дюбуа станет лучше к вечеру, то, возможно, мы придем, – неопределенно пообещала я.

Про себя, разумеется, решила, что не пойду ни за что. Магия вуду, петухи, чей-то папа – какие глупости! У меня и так довольно проблем. После я распрощалась с дамами и поспешила в каюту.

…И пришла в ужас от того, во что дети превратили уютную, безукоризненно чистую нашу гостиную за жалкие полчаса! Все игрушки вывалены на ковер: куклы, солдатики, паровозики, альбомы и книжки. В центре всего великолепия крепость из диванных подушек и одеял, а в ней – малыш Андре, перемазанный шоколадом и с матросской бескозыркой на голове.

Софи выглядела не многим лучше: великолепную прическу, что соорудила я утром, она испортила безвозвратно, в разгар дня бегала по гостиной в чулках, панталонах и сорочке, а поясок от прекрасного своего платья повязала вокруг головы, на манеру пиратов из приключенческих книжек.

Увидав меня, Софи подскочила на месте, с трудом проглотила остатки шоколада и выпалила от неожиданности:

– Мамочка, мы покушали!..

– Молодцы… – тоже от неожиданности похвалила я.

Няни в каюте, конечно, не было.

Вместо нее был их отец – виновник торжества. Муж быстро стянул импровизированную пиратскую бандану, спрятал за спину руку с игрушечным пистолетом, и на миг его лицо как будто даже стало виноватым.

– Вы что здесь устроили?! – искренне вопросила я. – Кто все это убирать будет? А на бюст Бисмарка зачем надели мою шляпку?.. Так, юные и не очень юные господа, немедля все убирайте!

Плохо я знаю своего мужа, если рассчитывала, что он так легко покорится. Супруг отбросил пистолет вовсе, прищурился и вкрадчиво произнес:

– А вот и Снежная королева явилась! Чтобы она снова превратилась в нашу маму, нужно ее защекотать-защекотать-защекотать!

И хищно двинулся ко мне.

– Не вздумай! – предупреждающе подняла я указательный палец.

Он не послушался.

– Не смей! Только попробуй! Прическу не трогайте!!! – вскрикнула я уже напоследок, когда они набросились на меня втроем, а мне осталось лишь спасаться бегством.

Прическу мою тронули и не раз.

И, определенно, это лучшее, что могло случиться со мною сегодня.

Глава 7

5 июня, 16 часов 10 минут, Балтика, открытое море

– Ты можешь себе представить: Вальц отказался рассказывать мне о новостях из Кронштадта. Мол, вести настолько дурные, что он не хочет быть тем, кто испортит мне настроение.

Устроив голову на плече у мужа, я рисовала пальцем узоры на его груди и вдруг решилась озвучить собственные мысли.

– Умно с его стороны, – заметил муж без энтузиазма.

Похоже, портить мне настроение не хотел и он. И только теперь меня эта по-настоящему насторожило. Я откатилась в постели, приподнялась на локте и спросила прямо:

– Одна из сторон – Россия или Франция – отказалась от встречи? Или что за новости такие ужасные?

– Умеешь ты время и место выбирать для серьезных разговоров, – хмыкнул муж и попытался снова притянуть меня к себе.

Вопрос мой и правда прозвучал игриво: трудно быть серьезной, когда из одежды на тебе ничего нет. Я пошарила рукой в поисках хотя бы одеяла, но быстро вспомнила, что одеяло было несущей стеной крепости в гостиной…

Вдоволь нарезвившись с детьми пару часов назад, я кое-как привела их в порядок и позволила немного погулять. С педагогической точки зрения это было неправильно, да и игрушки они так и не собрали – перекладывать наведение чистоты на корабельных горничных или Бланш я не собиралась! Но решила пока что закрыть на бардак в гостиной глаза: хотелось остаться с мужем наедине.

Не только затем, чтобы уединиться в спальне! Хотя именно там мы и уединились, едва заперли дверь каюты…

Поезда, пароходы – ненавижу их и люблю одновременно. Так уж сложилось в моей жизни, что транспорт сей приносит лишь беды, беспокойство и неопределенность. Но отчего-то именно здесь встречи мои с мужем получаются особенно пылкими и горячими. Господин Фрейд наверняка бы объяснил эту пикантную загадку в своей извращенной манере…

Но теперь уж точно в сторону глупости! Самое время поговорить о деле.

– Так ты скажешь, наконец? – начала злиться я. – Что произошло в Кронштадте?

В подтверждение своей серьезности, я даже отыскала одежду мужа и сама накинула пеньюар.

Муж вздохнул. Нехотя начал одеваться и все-таки заговорил:

– Дело действительно в Кронштадте. В предстоящей встрече французской делегации и императора Александра – состоится эта встреча или нет. Если состоится, то, вероятно, будет заключен союз между Россией и Францией – а этого кто-то очень не хочет. Настолько не хочет, что на дату приезда делегации из Парижа запланирована диверсия в Кронштадте. Взрыв на одной из площадей. Так донесли наши осведомители. Французский агент узнал об этом и попытался передать сведения в Париж. Не успел, потому как был убит в гостиничном номере. Кто заказчик убийства – неизвестно. Наш приятель Вальц утверждает, что здесь британский след. Мол, Германии союз России и Франции ничем не грозит.

– Чушь! – нахмурилась я. – Франция желает этого союза как раз, чтобы обезопасить себя от Германии. Германии он больше всего и грозит!

– Британии он грозит не меньше. Франция и Британия давние соперники в Африке, и уж точно слабая соседка за Ла-Маншем куда выгоднее англичанам, чем сильная.

Подумав, я признала его правоту. И мне совсем не хотелось видеть врагами немцев, которым кишит этот пароход. Особенно господина Вальца.

– Кроме того, милая, – продолжил муж, – есть некоторая вероятность, что взрыв задуман не просто как способ сорвать встречу в Кронштадте. Может статься, что союз террористов не интересует вовсе, что у них другая цель. Сам император. Ведь он будет встречать французскую делегацию в Кронштадте – лично. А взрыв, соответственно, готовят русские радикалы. Это одна из версий.

Мне крайне не понравилось, как витиевато и осторожно изъясняется мой супруг. Так, будто он и впрямь словоблуд-дипломат. Это совершенно не в его манере.

– Не хочешь ли ты сказать, что взрыв все еще может случиться? – столь же осторожно спросила я. – Исполнители не найдены, и он не предотвращен?

По глазам мужа было видно, что он очень хочет солгать. Но все же ответил:

– Нет… – И на этом он не закончил. – Видишь ли, есть сведения, что составные элементы для бомбы везут в Кронштадт морем. Их везут на «Ундине».

Сперва мне показалось, что я ослышалась. Потом, осознав, почувствовала липкий холод меж лопатками.

Мы все смертники на этом пароходе…

– Здесь везут бомбу? – резки севшим голосом переспросила я.

Муж попытался успокоить – вскочил на ноги, взял меня за плечи:

– Не бомбу, нет! Химические элементы для нее. Некто, известный как Химик, разработал формулу и должен передать составные элементы кому-то из пассажиров. Эрих Шефер, этот немец, он знает о бомбе, и знает о Химике. И отчего-то уверен, будто бомбу должен принять я. Именно поэтому он и привез тебя с детьми на этот пароход. Чтобы, если что-то пойдет не так, я бы не пустил бомбу в ход.

– Но ты ведь не имеешь к этому отношения?! – я вцепилась в его плечи так, будто боялась упасть. – Поклянись, что не имеешь!

– Клянусь. Меня не должно было быть здесь – и вас тем более! Милая, послушай, сейчас самое важное не спровоцировать Химика и этого второго, который должен выкупить бомбу. Они не самоубийцы и не станут соединять элементы раньше времени, если плавание пройдет гладко. Именно поэтому нам нужно вести себя аккуратно. Не выдать себя. А как только пароход остановится в порту Гельсингфорса – ты с детьми сойдешь.

– А ты?

– Я тоже, разумеется. Химик поручен Вальцу – не мне.

Сказанное пусть немного, но меня успокоило. Я сделала несколько глубоких судорожных вдохов, а после сама прильнула к мужу. Обняла так крепко, как только могла.

– Ты злишься? – спросил он.

– Злюсь, – ответила я честно и потребовала: – поцелуй меня.

Ненавижу поезда и пароходы.

* * *

5 июня, 17 часов 20 минут, Балтика, открытое море

Обед мы давно пропустили и даже в каюту ничего заказывать не стали, боясь быть разоблаченными. Только ближе к ужину, когда из гостиной послышались голоса няни и детей, спохватились и принялись одеваться.

Бланш вскоре ушла к себе, мы же с детьми принялись, наконец, за уборку. Растить маленьких барчуков, которым все сходит с рук, я не собиралась, и в вопросе этом была непреклонна! Мужу отлынуть тоже не удалось, хотя он пытался, сославшись на занятость…

– Нам непременно нужно успеть все убрать до ужина, Андре! – наставляла дочка брата, так знакомо грозя ему указательным пальцем.

– А что будет за ужином? – резонно поинтересовался муж.

Поглядел на меня – но я сама не понимала, о чем речь. Софи деловито объяснила:

– Нынче днем мы познакомились с Томасом и Катариной, папочка. Катарина такая задавака, просто ужас! А Томас хороший. Он немного говорит на французском и подарил мне камушек, настоящий янтарь.

– Матушку твоих новых друзей зовут фрау Кох? – догадалась я.

– Да, мамочка. Фрау Кох очень строгая, даже строже чем ты. Не разрешила нам поиграть в их гостиной. Зато она пригласила меня и Андре поужинать с ними. Так что нам обязательно нужно успеть к ужину…

Только теперь Софи нашла загвоздку в отличном своем плане и просяще поглядела на меня:

– Можно, мамочка? Фрау Кох обещала, что у них будут пирожные и лимонад.

Я смешалась. Бросила взгляд на мужа и быстро поняла, что он думает о том же.

В другой раз я непременно отпустила бы детей – но не в свете недавнего разговора с мужем. Господи, этим Химиком может оказаться кто угодно! Как господа, плывущие вторым или третьим классом, с которыми я лишь на прогулочной палубе могла мельком увидеться, так и наши соседи за ужином. Кто угодно! В том числе и респектабельный пожилой господин Кох. Аптекарь, к слову, который имеет доступ к любым химикатам.

– А отчего бы нам не поужинать пирожными с лимонадом здесь – в нашей каюте? – предложил дочке муж. – И твоего друга Томаса можем пригласить, ежели его матушка не будет против. – Заговорщически понизил голос и добавил: – А задаваку Катарину – не позовем.

Софи идея понравилась.

– Можно, мамочка? – тонким голосом, подражая дочке, спросил муж.

Наверное, он пытался отвлечь меня от тяжкого нашего настоящего – но мне легче не становилось.

– Можно, – вдумчиво ответила я дочери, – но без пирожных. Вашу с Андре порцию сладостей на сегодня вы уже восполнили шоколадом. А ежели позовешь Томаса, то не вздумай забыть и про Катарину: то, что предлагает твой отец – верх неприличия.

– Зачем Томасу идти к нам, ежели у них есть пирожные – а у нас нету… – чуть слышно молвила Софи и отвернулась к отцу.

От меня не укрылось, как при этом дочка недовольно надула губки – а любимый папочка, конечно, поддержал ее, состроив понимающую гримаску. Всегда так: папочка хороший, а мама строгая!

Надо поговорить с мужем: нельзя так баловать детей!

– Можешь дуться на меня сколько угодно, Софи, – прохладно сообщила я, – но игрушки тебе все равно придется собрать. Господи, откуда их столько? Неужто это все мы из дома взяли?! А чем вы, господа, умудрились испачкать ковер? Соком? Супом?

– Мы с папочкой обедали только шоколадом… – пристыжено молвила дочка и снова принялась складывать игрушки в ящик.

Я покачала головой. Потом бросила взгляд на часы и подскочила на месте:

– Мне пора собираться к ужину. Закончите с уборкой сами, юная мадемуазель – накажу Бланш, чтобы не вздумала вам с Андре помогать. – И уже у мужа спросила: – а тебе разве не пора?

– К ужину? Я не пойду, отсижусь в своей каюте, – супруг поморщился. – Эта актриса собирается устроить после некий спектакль: не желаю быть втянутым.

– Сеанс магии вуду, – вспомнила я и кивнула понимающе.

– Быть может, и ты останешься? Поддержишь своего якобы больного мужа?

Я поколебалась. Конечно, мне гораздо больше хотелось остаться с семьей, чем слушать сплетни богемных дамочек и расистские замечания невыносимого американца. Из всей компании только супруги Кох и потомок русских графов казались людьми приятными.

– Если я останусь, это не вызовет подозрений? – уводя мужа в сторону, усомнилась я. – Довольно и того, что весь день никто не видел месье Дюбуа. Мне до конца путешествия ссылаться на его морскую болезнь? Жанна Гроссо о чем-то, по-моему, уже догадывается.

– Жанна Гроссо? – усмехнулся муж. – Сомневаюсь. Она всего лишь актриса, все, что ее интересует – интрижки и сплетни. Поверь, слышал я ваши разговоры: «у вас прекрасный вкус, мадам Дюбуа»!

Последней репликой муж дословно воспроизвел опрометчивое замечание актрисы – и я, осознав, что он слышал (или ему донесли) весь тот отвратительный разговор, вспыхнула так, что, наверное, покраснела.

– Я лишь подыгрывала Жанне, – принялась оправдываться я – хотя муж вроде и не обвинял. И предпочла вообще сменить тему: – эта, как ты выразился, «всего лишь актриса» не так проста! Она умеет втираться в доверие, легко заводит знакомства, ее контакты ни у кого не вызывают вопросов. Нет, она не Химик, разумеется! Но ее данные – превосходные данные для агента. Она может быть той, кто покупает бомбу у Химика!

– Вздор… – отмахнулся муж. – То, что она разговорила пятилетнюю девочку, еще не делает ее агентом-диверсантом. Агенты всегда в тени, они сливаются с толпой. Их не видишь, даже если глядишь на них в упор.

– Как ты? – ехидно поинтересовалась я, оскорбившись за «вздор».

– По крайней мере, нынче я в тени великолепного лейтенанта Вальца – это уж точно!

Я прищурилась с подозрением: неужто он и правда ревнует? Сколько помню нас, всегда неуверенной в себе половиной, изводящей себя сомнениями, была я. Происходящее неожиданно меня развеселило.

Но трепать мужу нервы я не собиралась. Прильнула к нему, легко поцеловав в губы, и отозвалась.

– Хорошо, я не пойду на этот ужин – останусь с вами. – И, уже отвернувшись, вполголоса заметила: – не то ты с ума сойдешь от ревности.

Вернувшись к детям, мы застали Софи, примеряющую мою шляпку перед большим зеркалом над каминной полкой. Игрушки так и не были собраны с ковра.

– Показ мод закончен, юная мадемуазель, за работу, – скомандовала я, на ходу снимая с ее головы шляпку. Ту самую, которая минуту назад украшала бюст Бисмарка. – А вуаль ты куда подевала?

– Вуали я не брала, мамочка, – отозвалась Софи. С тоской посмотрела на шляпку и спросила: – когда мне исполнится восемнадцать лет, можно у меня будет такая же шляпка, как у мадам Гроссо?

У мадам Гроссо шляпки прекрасные, что и говорить. В отличие от них, эта была совсем простенькой, серой, ее я носила только с роскошной голубой вуалью газ-иллюзион, которую накидывала поверх и завязывала под подбородком, чтобы спастись от городской пыли или морских брызг.

От просьбы дочери меня сжалось сердце. Наверное, я слишком строга на этот раз. Присев к Софи на ковер, я поцеловала ее в макушку и пообещала:

– У тебя будут любые шляпки, гораздо лучше, чем у мадам Гроссо. Какие захочешь. И даже не придется ждать восемнадцати лет: едва сойдем в Гельсингфорсе – первым делом отправимся в модную лавку, и выберем тебе совершенно роскошную шляпку.

Софи обрадовалась. За три минуты убрала оставшиеся игрушки, но актрису и ее шляпку выбросить из головы так и не смогла.

– Мадам Гроссо почти такая же красивая, как ты, мамочка, – окончательно растопила она мое сердце. – А еще веселая и добрая: прогнала злую мадам.

Я насторожилась.

– Ты о мисс Аурелии? Отчего ты решила, что она злая?

Девочка промолчала, ниже склонив голову. А в ярких синих глаза мелькнул, ни мало ни много, испуг.

Мне это совсем не нравилось. Подсев еще ближе, я ласково заглянула дочке в лицо:

– Софи, когда мадам Гроссо позвала тебя нынче утром, а злая мадам наклонилась к ней – что она сказала?

Софи тогда стояла куда ближе к дамам, чем я, и, ежели Аурелия говорила на французском, могла разобрать ее реплику.

Но храбрости дочери как ни бывало.

– Она сказала что-то на французском? – спросила я прямо.

Дочка кивнула. Собралась с силами и молвила:

– Она говорила про кровь. Злая мадам посмотрела на меня и сказала, что у меня какая-то неправильная кровь. Рабская, кажется.

– Она сказала, что у тебя рабская кровь?! – вспылила я.

– Постой, милая, – разговор давно слушал и муж. Тоже приблизился. Настороженно спросил: – Соня, она сказала «d'esclave» – «рабская» или «slave» – «славянская»?

Подумав недолго, Софи просияла лицом и выпалила:

– «Slave»! Она сказала, что во мне славянская кровь, да! А что это значит, мамочка?

Глава 8

5 июня, 22 часа 15 минут, Балтика, открытое море

На ужин идти все-таки пришлось…

После разговора с Софи, у меня будто земля уплыла из-под ног. Мы переглянулись с мужем и без слов сошлись во мнении, что пускать дело на самотек нельзя.

Откуда компаньонка мадам Гроссо узнала о происхождении Софи? Магия вуду? Какие глупости! Разумеется, ей сказал об этом кто-то, кто нас раскусил! Эрих Шефер? Вальц? Этот таинственный агент, что должен купить бомбу? Все нужно было выяснить, да поскорее. До того, как мы прибудем в порт Гельсингфорса.

С трудом могу припомнить, что подавали в ресторане в тот вечер: все мое внимание занимала мадам Гроссо и ее свита. Опять недовольная чем-то Ева и беззаботный как всегда Мишель Муратов. Американец Макгроу припозднился, но ко второй перемене блюд присоединился и он.

Исподтишка рассматривая красивое, точеное лицо французской актрисы, я силилась разгадать, что она скрывает. Но дама была в превосходном настроении сегодня: много говорила и смеялась. Правда, на мой взгляд, излишне налегала на вино.

Пила она вино и позже, в гостиной, куда пригласила присутствующих поглядеть на магический ритуал вуду, который Аурелия все-таки взялась провести. Белого петуха, надеюсь, сыскали.

Присутствовать на сеансе, правда, наотрез отказались Кохи и господин Макгроу. Последний сослался на усталость, хотя ему мало кто поверил. Остальные же, в том числе и я, с комфортом расположились в гостиной мадам Гроссо. Месье Муратов занимал беседами Еву, хотя ее мрачности и это не развеяло, а я же решительно была настроена разговорить мадам Гроссо по-полной. Стюард месье Нойман, обносящий всех вином, был мне только в помощь.

Каюта мадам Гроссо оказалась даже просторней нашей. За неполных двое суток выхолощенную, по-немецки строгую комнату хозяйка умудрилась превратить в пропахший духами дамский будуар. Здесь была только одна спальня, зато в гостиной, меж умывальней и выходом на личную палубу, имелась ниша, вроде алькова, укрытая от посторонних глаз алыми газовыми шторами. Мой взгляд то и дело старался проникнуть за прозрачный шелк, поскольку темнокожая компаньонка Аурелия творила там нечто…

Она напевала что-то ритмичное на незнакомом мне языке, расставляла свечи и поджигала благовония. Благовония те смешивались с папиросным дымом, со сладкими духами, создавая какофонию, которая у человека здоровьем послабее непременно вызвала бы мигрень.

Я слышала, что шаманы Северной Америки и Дальнего Востока, дабы войти в транс перед ритуалом, непременно употребляют наркотические напитки… думаю, Аурелии хватило и запахов. Даже вне алькова мне приходилось то и дело встряхивать головой, чтобы прогнать туманное наваждение.

– Аурелия готовит алтарь и задабривает духов лоа. Через полчаса начнем, – небрежно объяснила мне мадам Гроссо.

– Духов лоа? – переспросила я, усаживаясь к ней на софу и всем видом демонстрируя интерес.

Жаль только, что к алькову мне пришлось сесть спиной.

– Ох это что-то вроде христианских святых, Лили, – отозвалась актриса. – Они посредничают между человеком и божеством. Прежде чем попросить что-то у африканского бога – нужно принести жертву духам лоа. А духи эти коварны. И больше всего любят, когда преподносят им живых существ. Птиц, домашний скот… человека. И не дай боже выказать неуважение духам лоа: накажут!

Она не вполне трезво рассмеялась.

– Вы в самом деле верите в это?

Мадам Гроссо пожала плечами, снимая с подноса стюарда еще один бокал:

– Яркие краски, песнопения, ритуалы, что будоражат кровь… это все по-мне. Зрелищно и эффектно. Так что почему бы и нет? К тому же, в отличие от христианства, вуду вполне поощряет прорицание. Аурелия, должна вам заметить, порой угадывает с поразительной точностью. Не так ли?

С последней фразой мадам Гроссо бросила в меня лукавый взгляд – будто знала мою тайну. Меня покоробило. О нет, эта дама совсем не так проста, как думает мой муж!

Странный это будет разговор. Я знаю, что она не искренна, и она знает, что не искренна я. И все же мы будем улыбаться друг дружке и вести беседу вполне благожелательную, о вещах посторонних, не интересных, в сущности, нам обеим.

– Расскажете об африканском прорицании? Аурелия станет гадать на картах?

– О нет, Таро оставим мадам Ленорман. Аурелия называет свое искусство прорицания Оби Абата. Она задает вопрос духам лоа и бросает ракушки на доску. А потом глядит на то, как они упали, и дает поразительно точные ответы… Хотите верьте, хотите нет, Лили. Вас действительно зовут Лили?

– Странный вопрос. Зачем кому-либо лгать об имени?

– Я не говорила о лжи. Однако обстоятельства часто заставляют нас играть роли. Ох сколько у меня их было… и имен, и ролей. Однако я помню их все.

– Вы о театре? – наивно осведомилась я.

Жанна загадочно улыбнулась. Отпила из бокала еще раз, но так и не ответила. Отвела затуманенный взгляд в сторону, туда где Муратов негромко рассказывал что-то Еве, и выдохнула с тоскою:

– Театр… Моя матушка служила актрисой. В нашей среде это означает, что и моя судьба была предопределена с рождения. Она сыскала богатого любовника, такого, который мог бы оплатить мое образование: языки, сольфеджио, фортепиано, скрипка. Светские манеры – непременно! Мать не хотела мне своей судьбы. Боялась ее повторения. Мечтала, чтоб я вышла замуж за человека состоятельного и вела бы приличную жизнь. Но такова уж судьба всех бедных девушек, Лили: на нас хотят и могут жениться лишь те, за кого мы сами никогда не пошли бы по доброй воле. Однако мне повезло. На приеме, что организовал любовник матери, меня заметил молодой, невообразимо красивый мужчина – превосходно образованный, к тому же, с блестящим будущим. Богатый словно Крез. А я была горда не по годам да не по статусу и долго ему не поддавалась… а потом полюбила его со всем пылом, на который только способна семнадцатилетняя неопытная девица. Мы были прекрасной парой. И жизнь наша могла стать сказкой… если бы он сам был хотя бы чуточку старше и тверже в характере, а семья его хотя бы немного менее влиятельной. Его родня конечно же не могла допустить, чтобы он женился на дочери актрисы. В два счета ему сыскали превосходную невесту с блестящей родословной. И теперь уж я их даже понимаю…

Жанна поманила стюарда, водрузила на его поднос пустой бокал и потребовала принести еще вина.

Она довольно выпила сегодня, даже Ева пару раз глянула на актрису с неодобрением. Но Ева смолчала – смолчала и я. Я знала эту женщину двое суток, кто я такая, чтобы делать замечания? Жанна даже не подруга мне. Еще и потому я до сих пор не понимала, зачем она мне рассказывает печальную историю своей жизни. Вино ли развязало ей язык – или все это спектакль, имеющий свою цель?

Ведь она догадывается о моем происхождении: Жанна ясно дала это понять! Или догадывается, или знает точно…

Но, какова бы ни была цель, наверное мне стоило подыграть.

– Жаль, что вам пришлось расстаться, – молвила я.

– Расстаться? – изумилась Жанна. – Да нет же, мы не расстались. Я просто-напросто сбежала от матери, разбила ее мечты и сделалась любовницей своего богатого – и теперь уже женатого – мальчика-красавца. Родила ему дочь, прелестную чернявую девочку. Представьте себе, когда я видела дочку в последний раз, ей было столько же, сколько вашей Софи теперь.

– О… – обронила я невольно. Но теперь хотя бы стал понятен столь явный интерес мадам Гроссо к моей дочери. – Что же случилось?

Я уже догадывалась, что ничего хорошего случиться просто не могло.

– Случилась жизнь, – поморщилась Жанна. – Мальчику своему я наскучила, а его родственники отобрали у меня дочь. Сказали, будто она умерла от чахотки – но я знаю, что они лгали, знаю! Конечно, у меня не было ни единого шанса ее вернуть… даже любовник матери не сумел ничего сделать. Я отчаялась тогда, поклялась им отомстить и уехала далеко-далеко. Благодаря связям матери поступила в драматический класс в Париже, выучилась, с отличием выдержала экзамен. Работала и в «Жимназ», и в «Порт-Сен-Мартен». После, наконец, и в «Комеди Франсез». То были прекрасные времена, Лили, весь Париж меня обожал! Даже матушка, которую я выписала к себе, признала, в конце концов, что нынче женщина может добиться успеха и без мужской поддержки. И замуж я выходила по любви, а не из расчета, кто бы что там ни говорил. Конечно, это была не та сжигающая любовь семнадцатилетней девочки… но все же я очень горевала, когда муж умер всего через полтора года. К слову, он оставил мне все свое состояние, благодаря которому я могу никогда более не выходить на сцену.

– Однако ж вы выходите на сцену, – заметила я.

– Выхожу, – невесело признала Жанна. – К обожанию зрителя быстро привыкаешь. И привыкаешь сильней, чем даже к опиуму или бокальчику вина после спектакля. Особенно, когда ничего кроме того обожания у тебя больше нет. Я смогла бы оставить театр, наверное бы смогла – появись в моей жизни достойный мужчина, семья, дом. Маленький тихий дом на берегу реки. У моего первого, у него был такой дом. С яблоневым садом и синими ставнями на окнах. Только там я и была счастлива. С ним и моей девочкой. Знаете, что такое Рай, Лили? К черту все религии мира: Рай – это место, где ты был счастлив. Говорят, если перед смертью мысленно перенестись в то место, очень-очень этого захотеть, то непременно попадешь в свой собственный Рай. Ах, как бы я этого хотела… Я была замужем еще дважды… или трижды, – она рассмеялась, – сама со счету сбилась! Но это все не то. Они хотели только моих денег – а я всякий раз принимала их лживые слова за чистую монету. Неужто я так плоха, что меня нельзя полюбить? Ева говорит, что мне нужно меньше пить да мечтать о глупостях и больше заниматься делом… но знаете что, Лили, я все равно думаю, что еще вернусь в свой Рай. Непременно вернусь!

Последние ее слова мне было слышать совсем уж неловко: очевидным стало, что Жанна просто пьяна. Неточным движением она потянулась за новым бокалом, но теперь уж я перехватила ее руку. Ненавязчиво, но твердо.

– Пожалуй, что Ева права, – столь же твердо заметила я.

Неожиданно сработало:

– Наверное. Эта чертовка Ева всегда права, – мадам Гроссо как будто даже устыдилась и жестом прогнала стюарда. Ровнее уселась на диване и поправила чуть растрепанную прическу.

Я не сразу обратила внимание, что компаньонка Аурелия уже прекратила свою песню. А через миг услышала и ее голос:

– Духи лоа готовы ответить на ваши вопросы. Входите!

Я повернула голову на Еву с месье Муратовым, но те желания погадать уж точно не имели. Мишель просто смолчал, а Ева закатила глаза.

Среди присутствующих знать будущее желала лишь мадам Гроссо. Она начала уж подниматься с дивана – когда неожиданно для всех, кроме меня самой, на ноги вскочила я.

– Позволите, Жанна, мне быть первой? – со всей любезностью попросила я.

Теперь уж Ева обернулась на меня недоуменно, даже захотела остановить как будто.

И мадам Гроссо тоже немало удивилась:

– Вот уж не думала, что вас это интересует… а впрочем, разумеется, – она сделала приглашающий жест рукой и снова улыбнулась не без лукавства. Предупредила: – формулируйте ваш вопрос точнее. Духи лоа не любят туманных изречений.

Духи лоа, похоже, вообще мало что любили, кроме песнопений и вязкой, отвратительно пахнущей металлом крови. Первое, что я увидела, проникнув за алые газовые шторы – петуха с отрубленной головой. Кровь под его тушкой уже напитала белые некогда перья и разливалась бесформенным бурым пятном, грозя тягучими каплями добраться до края импровизированного алтаря. Перемазанный кровью нож с рукояткой, раскрашенной желтым и красным, лежал здесь же. Кроме него алтарь был полон свечей, от дыма которых у меня немедленно закружилась голова.

Аурелия смотрела на меня сверху вниз черными блестящими в полутьме глазами.

– Сядь! – велела она. И тотчас властно положила раскрытую ладонь на мою макушку – таки заставляя подчиниться.

В узком вечернем туалете да туго затянутом корсете усесться прямо на пол было задачкой той еще. Но раз уж я сама в это ввязалась…

Ковер с пола был убран, а крепкие корабельные доски оказались разрисованы мелом и бурыми мазками, о происхождении которых мне даже думать не хотелось… Меловая линия очертила круг, внутри которого находилась и сидящая на полу я, и стоящая надо мной Аурелия, и алтарь с трупом петуха. Не сразу, но взгляд мой упал на чашу из мятого металла – тоже разрисованную символами.

Внутри чаша до середины была полна жидкостью мутно-сливового цвета.

– Пей! – надавив ладонью мне на голову, велела Аурелия.

Догадываясь, что там, и как сей напиток подействует на мой разум, я совершенно точно не собиралась этого делать.

От сильной руки на своей голове я извернулась, поймала взгляд женщины и, не без труда выдержав его, ответила:

– Не буду.

Аурелии это не понравилось. Вот уж не думала, что тяжелый ее взгляд может стать еще надменнее. Невесомым легким движением она опустилась на корточки, а потом и на колени. Сидя напротив, чуть подавшись ко мне, спросила:

– Зачем ты пришла?

– Задать вопрос.

Она выпрямилась, продолжая сидеть на коленях, и рука ее потянулась к ракушкам в глиняной яркой вазе. С глухим треском перекатывая ракушки из левой руки в праву и обратно, Аурелия смотрела на меня с прежней суровостью. Будто знала уже, что вопрос мой ей не понравится. Но не прогнала. Кивнула.

– Спрашивай.

– Зачем вы напугали мою дочь, сказав, будто у нее славянская кровь?

Мерный стук ракушек в ее ладонях оборвался. Совсем ненадолго. Аурелия чуть вскинула подбородок и произнесла с еще большим презрением, чем прежде:

– Плохой вопрос. Духи лоа могут ответить лишь «да» или «нет».

– Я спрашиваю не духов лоа, я спрашиваю вас.

– Я говорю то, что велят лоа. Лоа всюду. Лоа слышат тебя. Я призвала их не затем, чтоб вести с тобой пустые разговоры. Задай хороший вопрос – или уходи! Мы и так довольно оскорбили лоа сегодня!

Если прежде Аурелия выказывала своим видом лишь ледяное презрение к бренному нашему миру, то теперь в ней бурлило раздражение. Как минимум раздражение – а то и ярая ненависть. Пожалуй, я играла с огнем.

Но сдаваться не собиралась.

– Я не уйду, покуда не услышу ответ, – ровно сказала я. – Откуда эти глупости про славянскую кровь?

Ноздри и без того широкого носа Аурелии гневно раздулись. О да, это была ярость. Но держала себя она превосходно.

– Это не глупости, – выговорила она.

Потом словно опомнилась. Ракушки из правой своей руки ссыпала обратно в глиняную чашу и с прежней гордостью вскинула голову.

– Хорошо, я скажу тебе. Я спрашивала лоа о плавании до того, как земля сменилась морем. Спрашивала, чего ждать. Лоа предрекли, что я увижу здесь твою дочь. Невинную душу с черными кудрями и чистым сердцем. Ту, в чьих жилах течет славянская кровь.

Я прищурилась с сомнением. Она просто угадала? Может ли такое быть? Я силилась найти ответ в мимике Аурелии – но лицо ее было каменной маской и не выражало ровным счетом ничего.

Она чуть подалась ко мне, будто собиралась сказать главное.

– У лоа была причина сказать мне о твоей дочери. Лоа предупредили, что девочке с чистым сердцем и славянской кровью не суждено сойти на землю. Никогда!

Я невольно ахнула. Отпрянула. Старалась, конечно, держать себя в руках, но вышло плохо.

– Теперь уходи, – надменно произнесла Аурелия, вновь вставая на ноги. – Ты и так вошла без очереди.

Спорить я более не стала. Источников своих женщина выдавать не собиралась – да я от нее этого и не ждала. Не с первого вопроса, по крайней мере. Довольно и того, что теперь она знает, что дочка мне ее провокационную фразу передала, и что я не свела все к шутке, не спряталась, а пришла к ней для откровенного разговора, как и всякая оскорбленная подобными обвинениями женщина.

Все правильно.

Не думаю, что Аурелия хоть сколько-нибудь самостоятельная фигура: сведения о девочке со славянской кровью она получила от вполне конкретного человека. А значит, и о результатах своей провокации непременно поспешит доложить ему. И главное теперь сей момент не упустить.

Но это я, пожалуй, переложу на плечи мужа: ему это будет и сподручнее. Мне же теперь больше всего хотелось покинуть эту душную каюту и немедля побежать к дочке. Обнять ее покрепче и… не отпускать до конца плавания…

Но позволить я себе этого, конечно не могла. Это глупое, нерациональное желание. Этого Аурелия от меня и хочет. Что бы ни напевал ей ее источник, она, да простят меня духи лоа, обыкновенная шарлатанка, удачно пристроившаяся к скучающей и охочей до экзотики мадам Гроссо. И цель ее – заработать денег.

Она напугала меня последней фразой лишь затем, чтобы я поторопилась приползти к ней – с кошельком и горячей просьбой вымолить у духов лоа жизнь для моей дочери.

Да, так и есть, – уверила я себя.

Скорбно наклонив голову, делано нервно оглядываясь, я покинула альков каюты, уже зная, что Аурелию я постараюсь не разочаровать. Я уговорю ее на спасительный сеанс. А заодно постараюсь втереться к ней в доверие.

Глава 9

5 июня, 23 часа 35 минут, Балтика, открытое море

Жанна Гроссо уже торопилась занять мое место, когда я вышла в общую часть гостиной. Но, поравнявшись у газовых штор, она легко тронула меня за руку.

– Дождитесь меня, Лили. Я бы хотела вам кое-что сказать. Ведь вы не торопитесь?

– Нет, – отозвалась я, хотя мыслями была далеко.

– Вот и славно, – улыбнулась мадам Гроссо.

Без унизительных повелений она сама скинула туфли и устроилась на полу. С готовностью потянулась к чаше с мутной жидкостью, так и не тронутой мною.

Смотреть на это было и неприятно, и почти физически больно: по-моему я жалела Жанну. Рассказ ее казался правдивым и… невообразимо печальным. Счастья в прошлом ей выпало совсем не много, но и теперь она растрачивает свою жизнь и молодость на глупости. Хотя бы Еву послушала в самом-то деле!

Я же без сил опустилась на софу, где только что сидела Жанна. В пепельнице на столике рядом еще тлел окурок ее папиросы в алом костяном мундштуке, а на бокале, из которого она пила, остался след ее губ.

Надеюсь, гадание Жанны не затянется: я смертельно хотела спать. Помассировала виски, чтобы хоть немного привести себя в чувство – и не заметила как подсела Ева.

– С вами все хорошо, Лили? – она с живым беспокойством заглянула мне в глаза. – Что вам сказала эта ведьма? Она умеет напугать – но, поверьте, постоянно ошибается.

– Меня не ее пророчества испугали. Просто… немного устала.

Вслед за Евой, к нам немедленно присоединился Мишель Муратов, встав за спинкой софы. Хмыкнул:

– Так мисс Аурелия часто ошибается? Жаль. А я уж подумал, не спросить ли и мне кое-что у духов лоа.

– И вы туда же… – фыркнула с раздражением Ева. – Я была лучшего мнения о вас!

Муратов искренне рассмеялся:

– До чего же легко вас вывести из себя, мисс Райс! Но если вас это успокоит, то обещаю: я ни за что не буду гадать! Тем более что в этой гостиной лишь одна женщина сумеет ответить на важный для меня вопрос…

Столь многозначительно и интимно это было сказано, что мне, третьей лишней, тотчас стало неловко. Даже Ева не сразу нашлась, что ответить – и почти четверть минуты в каюте висела тяжелая тишина.

А впрочем, акустика и сейчас не позволила разобрать, о чем говорили две женщины в алькове за алыми шторами: я слышала лишь неясные голоса.

– Ох, делайте что угодно, мне все равно! – наконец, нарушила тишину Ева и поднялась на ноги, чтобы от Мишеля отойти.

Говорила она самоуверенно, но, конечно, ей было не все равно. Между этими двумя что-то происходило – без сомнений. Жаль, у меня уже не осталось сил, чтобы сопереживать. Я была смертельно вымотана за вечер.

И даже, когда за алыми шторами послышались звуки возни и сдавленные хрипы, я отреагировала не сразу. Ева спохватилась первой и бросилась в альков. За ней Мишель.

Я была третьей. И, вбежав, сначала увидела Аурелию: встав во весь свой рост, с надменной маской вместо лица, она молча и спокойно взирала на то, что творилось у ее ног. А там, возле алтаря с разлитой кровью, умирала Жанна Гроссо.

В том, что происходит, у меня не было ни малейших сомнений, и первыми моими осмысленными словами стали крики – я постаралась дозваться хоть кого-то за дверьми каюты. А потом, оттолкнув парализованную ужасом Еву, бросилась к Жанне на пол, приподняла ее голову и всеми силами пыталась привести в чувство.

Бестолку!

Мишель единственный, кто сумел сохранить самообладание. От меня не укрылось, что его сразу привлекла чаша – та самая, с наркотическим напитком. Нынче она была опрокинута, жидкость разлилась по полу. Мишель поднял ее, принюхался к остаткам содержимого на дне и поморщился.

– Пахнет жженым миндалем, – мрачно сказал он, совершенно точно понимая, что это значит…

А Жанну била крупная дрожь, ни одного внятного слова она произнести так и не могла и лишь цеплялась слабыми руками за мои плечи. Глаза безумно метались, и в них стояли слезы: ей было больно, ко всему прочему.

– Кто-нибудь, помогите, наконец! – крикнула я, понимая, что вот-вот сама впаду в истерику.

Помог стюард: подхватил Жанну на руки и вынес в общую часть гостиной, уложил на софу поближе к узкому пароходному окну. Ева, очнувшись, начала раскрывать створки – но толку от этого было мало. Это не поможет.

Жженым миндалем пахнут яды из группы цианидов. Самые сильные яды из тех, которые известны современной науке. Действуют они в считанные минуты, парализуя нервную систему и сковывая дыхание.

Жанне ничего уже не поможет…

Однако на миг ее взгляд как будто стал осмысленным. Мазанул по моему лицу, по лицу Мишеля. Задержался на Еве.

– Фотокарточка… – без голоса, одними губами произнесла мадам Гроссо. – В книге. Меж страницами. У моей постели. Забери.

А после она закатила глаза и впала в беспамятство.

Спустя четверть минуты, показавшиеся мне вечностью, все было кончено. Жанна Гроссо умерла.

Когда я осознала это, то подняла голову и мутным взглядом обвела лица тех, кто был теперь в гостиной. Помимо указанных, невесть как здесь оказался американец Макгроу, оба стюарда, обслуживающие первый класс, и двое мужчин, один из которых – тот, которого Ева назвала итальянским мафиози нынче утром. Он-то здесь откуда?

– Сердечный приступ? – первым нарушил тишину Макгроу.

– Не думаю… – без сил пробормотала я.

– Боюсь, что мадам Гроссо отравили, – с готовностью отозвался Мишель Муратов. Неловко указал американцу на чашу из алькова. – Я не уверен, но, кажется, в напиток кто-то подмешал цианид. Я знаю, потому что однажды писал рассказ, в котором… кхм… героиню убили так же. Цианиды пахнут жженым миндалем.

– Кто-то подмешал… – бездумно повторила Ева.

Она тоже обвела взглядом всех, кто был здесь, и остановилась на Аурелии.

Креолка теперь покинула альков, но по-прежнему взирала на происходящее надменно, недобро. Даже не пытаясь делать вид, что сочувствует. Разве что раздувающиеся ноздри и частое дыхание выдавали, что все идет не по ее плану.

Но владела собой она все еще превосходно. Даже не попятилась, когда Ева, набросилась на нее с градом упреков:

– Кто-то? Кто-то?! Да ведь это она, чернокожая стерва, она всегда ненавидела Жанну!

Голос Евы стал отвратительно-визгливым, а пальцы с острыми ногтями норовили впиться в лицо и волосы оппонентки, выдавая совсем не светские манеры. Ей даже удалось сорвать тюрбан с головы Аурелии и оставить царапину на шее, прежде чем Мишель ее оттащил.

– Мисс Райс! Умоляю, прекратите! Мы все должны сохранять самообладание!

На что мисс Райс выругалась совершенно не по-женски. Швырнула кусок ткани, из которой собран был тюрбан, в сторону, и бросилась вон из каюты, громко хлопнув дверью.

Только теперь Макгроу, возомнивший отчего-то себя главным, задал резонный вопрос:

– Мадам Гроссо пила из этой чаши? Отвечайте немедля!

Спрашивал он у Аурелии. Спрашивал грубо и резко, видимо, вполне солидарный с Евой. Признаться, я и сама не исключала их правоты…

Креолка же, оставшись без головного убора, озабочена, казалось, была лишь тем, чтобы прибрать жесткие черные волосы. Ответила небрежно:

– Пила.

– Кто наполнял этот бокал, ты?

– Я! – отозвалась женщина чуть более нервно.

– И какой же дрянью ты ее напоила?!

Аурелия бросила на него яростный взгляд, но ответила ровно:

– Не дрянь. Особый напиток из сухих трав. Травы я собирала и заваривала сама. Отвар хороший: я пила его!

– Из этого бокала? – прищурившись, уточнил американец.

– Нет. Заваривала в одной чаше. После разлила в две. Себе и тому, кто просит у духов лоа помощи.

– Один бокал для всех просящих? Кто еще пил из этого второго?

Аурелия ответила не сразу. Нашла черными глазищами мое лицо и отчетливо хмыкнула.

Вслед за ней и остальные с удивлением, а то и ужасом уставились на меня. Я невольно коснулась пальцами собственной шеи, будто проверяя, жива ли еще. Отыскала в толпе глаза мужа – безумные сейчас – и для него одного ответила:

– Я не пила отвар… Клянусь, не пила.

– Духи лоа милостивы, – отчетливо произнесла Аурелия. – Ты вошла вне очереди.

Голова шла кругом… Мне казалось, пассажиры всех трех классов уже столпились здесь, вокруг софы с несчастной Жанной Гроссо – когда двери отворились снова.

– Мадам Дюбуа! – На пороге оказался лейтенант Вальц. – Мне сказали, я могу найти вас здесь.

Немыслимо, но о произошедшем он как будто еще не знал. Наверное, единственный на пароходе. Его заботило что-то другое, и заботило сильно.

– Могу я просить вашей помощи? – с вежливой настойчивостью продолжил он. – На мостике понадобился переводчик с немецкого на английский…

Лишь к концу фразы господин Вальц сообразил, что что-то не так.

Предлог с переводчиком был условным знаком, и только. Вальц хотел переговорить со мною наедине. Но я ни о чем другом сейчас думать не могла.

– Жанну Гроссо отравили, – негромко сказала я ему.

Отошла от софы, где лежала теперь уже мертвая актриса, и не без труда посмотрела на ее лицо. Невероятно, но на щеке, под пышными ресницами, все еще блестела дорожка от слезы.

Этого я вынести не смогла.

Извинившись, мимо мужа, мимо Вальца, бросилась вон – через общий коридор, в нашу каюту. Прямиком в детскую спальню. Обняла прямо в постели спящую Софи, зарылась лицом в ее волосы, всей грудью вдохнула ее сладкий детский запах и – только теперь смогла расплакаться… Молча, конечно, чтобы не разбудить дочь.

Но Софи все равно проснулась и завозилась.

– Мамочка, ты плачешь? Тебе приснился дурной сон, мамочка?

– Да, дурной сон, хорошая моя… Но он уже кончился. Мне теперь не страшно. Спи, крошка.

– Хорошо, мамочка…

Дочка снова затихла и, покуда я баюкала ее в собственных объятьях, уснула.

Сама я очнулась только когда теплая ладонь – мужа, я знала – настойчиво сжала мое плечо. Он рывком опустился рядом и запрокинул мою голову, стараясь поймать взгляд.

– Напрасно ты здесь… – слабо, заученно произнесла я. – Ты ушел сразу после меня, это сочтут подозрительным…

– Плевать.

Ужас – вот что я увидела в его собственных глазах.

– Ты действительно не пила из того бокала? Клянись, что не пила?! – он сжал мои плечи сильнее.

– Клянусь. Если бы пила, верно, сейчас бы лежала на той софе вместо Жанны Гроссо.

От последней мысли мне стало по-настоящему дурно. Я осторожно уложила голову Софи обратно на подушку, поправило одеяло. Отошла на шаг. Лишь потом позволила себе снова дотронуться до собственной шеи.

Неужто я в самом деле жива?

А будь я сейчас мертва – Жанна бы выжила. И назвала бы это чудом. А жизни моих мужа и детей превратились бы в ад. Муж и сейчас смотрел на меня со смертельным страхом.

Едва я встала – он поднялся следом и снова обхватил меня за плечи. Я даже сумела вымученно улыбнуться, столько трогательной заботы было в любимых черных глазах. Я погладила его руку, с лаской коснулась темных волос на голове и все не могла взять в толк, почему он столь напряжен? Почему держит меня так, будто я все еще смертница, и могу упасть замертво в любой момент?

Пожалуй, это был не просто страх от пережитого.

Я редко видела мужа столь бледным. Но всякий раз, когда видела – это предвещало катастрофу…

– Меня не было в каюте Жанны, когда все случилось, – через силу, явно коря себя, выговорил он, – скажи, кто-то еще знал заранее, что ты пойдешь слушать прорицание первой? Может, ты кому-то случайно обмолвилась, или кто-то предполагал? Спрашивал тебя об этом?

– Кажется, нет… я сама решилась на это, лишь когда вошла в каюту после ужина – и совершенно точно не говорила ничего вслух.

А потом я осознала, чего он так боится. Спросила прямо:

– Ты допускаешь, что напиток предназначался мне? Не Жанне Гроссо?

Я снова улыбнулась рассеянно и не к месту: настолько нелепой казалась его догадка.

– Зачем меня кому-то убивать? Я в первый раз вижу всех этих людей на пароходе, никому не успела насолить. Разве что Шефер, мой фальшивый муж, наверняка поминает меня недобрым словом, но ведь он под замком…

– Уже нет, – через силу выговорил муж. – Эрих Шефер обезвредил охрану и сбежал. По-видимому, сегодня утром.

– Утром в половине одиннадцатого, если точнее, – негромко, будто тоже боялся разбудить детей, заметил лейтенант Вальц.

Он уже некоторое время незамеченным стоял у дверей и слушал наш разговор. Слава богу, разговор велся на французском.

Обнаруженный, Вальц любезно поклонился мне, потом мужу, и договорил:

– Кажется, вы были последним, кто навещал его под стражей, месье Дюбуа. Не считая юнги-охранника, конечно. Парнишка говорит, его ударили сзади, а после связали. Ну а Шефер сбежал.

Глава 10

6 июня, 04 часа 15 минут, Балтика, открытое море

Эриха Шефера на «Ундине» держали отдельно от трех его подельников. Большинство кают второго класса пустовали, так что в одной такой его и запрели, перевозя по Балтийскому морю с относительным комфортом. Не желаю злорадствовать, но его заточение вполне было похоже на мое. С тем, разве что, отличием, что он не жил в постоянном страхе за своих детей.

Прошлой ночью Шефера допросили, выяснили, что он начальник департамента берлинской полиции, и все прочее, что передал мне позже господин Вальц. Под утро оставили в покое. Лишь часам к десяти мой супруг, месье Дюбуа, навестил Шефера снова. Не чтобы задавать вопросы, а лишь принести завтрак и справиться, как тот провел ночь. Он рассчитывал, конечно, что Шефер скажет что-то еще – но тот на контакт не шел.

Покинув каюту, муж оставил заключенного под охраной юнги, и до полудня пребывал на палубе. Когда я получила ту записку от Вальца и оставила детей на попечение няни, муж перехватил Бланш, сказал ей, что займется малышами сам. Девушку он отпустил и увел Софи и Андре в нашу каюту – где, спустя полчаса, я их и нашла.

Что касается юнги, молодого немца шестнадцати лет, нынче тот рассказал, что около десяти тридцати услышал шум на лестнице, ведущей из коридора второго класса. Выглянул посмотреть. Последнее, что помнит – осторожные шаги за спиной и тупой удар по затылку.

Слава богу, парнишка был молод и полон сил: от удара он оправился быстро. Корил себя, что подвел капитана корабля и всячески отрицал, что ему нужен доктор. Которого, к слову, и не было на пароходе… Хорохорясь, юнга даже утверждал, что сознания не потерял. По его словам, все было как в тумане, но он видел, что его ударил прилично одетый мужчина. Лица не разглядел или же не помнил. Действовал мужчина как будто в одиночку. Снял с пояса юнги ключи от каюты, с полминуты препирался с Шефером – тот покинул место заточения не очень-то охотно. После они вдвоем затащили юнгу в каюту вместо заключенного, связали руки и ноги, в рот засунул кляп и заперли его в гардеробной.

Парнишку освободили только вечером этого же дня, когда явилась смена охраны. Поразительная безалаберность, особенно для немцев, но факт остается фактом.

– Вы видели Шефера последним, месье Дюбуа, но не думайте, что вас кто-то винит, – вкрадчиво, даже ласково толковал Вальц.

Будто утешал.

Я в разговоре не участвовала. Накануне, смертельно уставшую, муж уговорил меня – точнее, заставил – лечь спать. Подремать хотя бы, потому что в то, что кому-то удастся поспать этой ночью, он и сам не верил.

Не знаю, надолго ли мне удалось сомкнуть глаза, но проснулась я оттого, что судно наше слишком уж качало из стороны в сторону, а вместо легкого морского бриза в каюту врывался через иллюминатор сильный и холодный ветер. Пришлось встать и закрыть стекло на щеколду.

А после я услышала негромкие мужские голоса в гостиной. Германа Вальца и моего мужа.

Не в силах выдержать полную неизвестность, я накинула капот на плечи и, приоткрыв створку двери, стала слушать.

– Не думайте, что вас кто-то в чем-то подозревает, – раз за разом повторял Вальц – и чем чаще повторял, тем больше закрадывалось опасений, что именно моего мужа офицерский состав парохода и винит во всех бедах. – Я верю вам, месье Дюбуа, главным образом потому, что тот, кто помог Шеферу сбежать, на том не остановился: он попытался отравить мадам Дюбуа. Нелепая случайность, что бокал с цианидом выпила мадам Гроссо…

– Рано говорить о том, кому предназначался яд, – резонно заметил месье Дюбуа.

– Тоже верно. И все же со своей стороны я приложу все усилия, чтобы никакая опасность не грозила мадам Дюбуа.

– Поверьте, я приложу все усилия тем более, – холодно отозвался супруг.

Над их головами угрожающе раскачивалась люстра.

– Ветрено сегодня, – заметил Вальц. – Как бы в шторм не попали…

Оба мужчины сидели в профиль ко мне. Смуглые, черноглазые, чем-то неуловимо похожие. И, вместе с тем, разные, как день и ночь. Муж, горделиво вскинувший голову, хмурый, смертельно уставший и всеми силами старающийся это скрыть. Совершенно не походивший на того, кого я видела днем на палубе среди пассажиров. И обер-лейтенант Вальц, пышущий здоровьем и силами, с острым дерзким взглядом и сложенными в улыбке губами. Улыбка та была обманчивой, фальшиво вежливой, будто Вальц – выхолощенный официант в дорогом ресторане. И все же я предпочитала судить о человеке по поступкам, а не по словам и улыбкам – а поступки Вальца с первой минуты нашего знакомства были направлены лишь во благо мне и моим детям. Оттого мне отчаянно хотелось верить Вальцу.

И тотчас я себя одергивала, вспоминая слова мужа, что на этом пароходе верить нельзя никому.

Вальц, будто подслушав мои мысли, поднялся на ноги, чтобы пройтись по гостиной. Гостиную, как и весь пароход, качало, так что занятием это было не простым. Тем не менее, Вальц держался на ногах вполне твердо. Спросил с преувеличенной бодростью:

– Так у вас есть соображения, кто мог освободить господина Шефера? Кто его сообщник?

Вальц прохаживался и тем сильнее их деловой разговор теперь походил на допрос заключенного. Муж, без сомнений, это чувствовал и один Бог ведает, скольких сил ему стоило не вспылить, не наговорить в запале лишнего. Выдержка – не его сильная сторона, что ни говори.

Однако он ограничился тем, что откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ноги и взял со столика бокал, наполненный виски. Не чтобы выпить, а чтобы полюбоваться игрой света, что плескался в янтарном напитке. Теперь если это и был допрос, то допрос эстетствующего аристократа, полностью уверенного в том, что выйдет сухим из воды.

– Первый кто приходит на ум – господин Эспозито, итальянец, – не смущаясь, прямо сообщил муж. – Я имел удовольствие разговаривать с ним, так вот на итальянца он не особенно похож – скорее американец или даже англичанин. Он что-то недоговаривает, господин Вальц, это без сомнений.

– В его выездных документах указано, что в Российскую Империю он едет с целью путешествия, – заметил Вальц. – Путешественник – но морские виды его совершенно точно не интересуют, и к острову он никакого внимания не проявил. Похож, скорее, на дельца. Весь багаж состоит из небольшого чемодана да кейса для документов, который он даже в ресторан берет с собою. Одет всегда просто, но подчеркнуто аккуратно. И держится как военный. Эспозито… Вальц хмыкнул, – вы правы, месье Дюбуа, к этому итальянцу следует присмотреться, возможно, он и есть тот, кто освободил Шефера.

И тут муж даже меня удивил. Бесстрастно наблюдая за игрой света на хрустале с виски, он молвил:

– Вы все же допускаете ошибку, господин Вальц: говорите, что некто освободил Шефера в одиночку. Тем не менее кто-то отвлек юнгу, выманив его на лестницу – еще до удара по затылку. Сообщников у Шефера как минимум двое, выходит.

* * *

Я старалась вести себя тихо, однако, едва муж запер за Вальцем, обернулся точно на дверь спальной, приоткрытую на ширину пальца.

– Так и знал, что станешь подслушивать, неугомонная моя.

Я вышла наружу. Убедилась, что детская плотно закрыта и прильнула к мужу. Кажется, только когда он держал меня в своих объятьях, я чувствовала себя спокойно.

– Тебе удалось поспать хоть немного, – спросил он, перебирая пальцами мои волосы.

– Немного – удалось. – Подняла лицо, чтобы посмотреть в любимые черные глаза и молвила очень тихо, по-русски: – Женя…

Он тотчас приложил палец к моим губам. Поправил на французском:

– Нельзя, Лили, не теперь. Мы должны быть очень осторожны даже меж собою. Не могу поручиться, что Вальц не подслушивает нынче под дверью.

Я смешалась. А главное, муж не шутил – это точно.

– Прости… – выдохнула я. – Жан, милый, я лишь хотела сказать, что Вальц не прав – и ты не прав, ежели согласен с ним. Это не Шефер подсыпал цианид в бокал. Это глупость какая-то! Зачем ему убивать меня? Да еще и столь надуманным способом! Он с собою пронес на борт этот цианид, по-твоему?

Муж покачал головой:

– Как бы там ни было, исключать этого нельзя: мы ничего не знаем о Шефере.

Я отмахнулась:

– Но главное – я не стала говорить при Вальце, да и вовсе не знаю, как об этом сказать кому-то кроме тебя… Жан, перед смертью мадам Гроссо обратилась ко мне. Она кое-что сказала именно мне, не кому-то другому. Она говорила о книге, которую я должна забрать из ее спальной. Якобы там спрятана фотокарточка.

Муж изумленно приподнял брови. А я набрала в легкие больше воздуха, хоть и не знала, как сказать следующее – еще более важное. Ибо сама в суматохе осознала это не так давно и до сих пор не была уверена, что мне не почудилось.

Нет, не почудилось. Голос Жанны, я слышала до сих пор.

– Милый, она сказала мне это по-русски. На отличном правильном русском, на таком, как говорят в Петербурге. Пожалуй, на столь чистом языке, я и сама уж говорить не могу… Женя, не посчитай меня обезумевшей, но я думаю, что мадам Гроссо родилась в России.

Глава 11

6 июня, 07 часов 05 минут, Балтика, открытое море

В следующий раз я проснулась гораздо позже и даже смогла бы назвать себя отдохнувшей – если бы не чувство неясной тревоги. Что-то было не так. Да, пароход по-прежнему качало со страшной силой, но к этому я привыкнуть успела, и даже желудок меня не подводил. И все-таки что-то было не так.

С полминуты я вслушивалась лязг и скрежет парохода, в порывы ветра, атакующие иллюминатор. Из-за стенки доносились бодрые голоса Софи и Андре, моих ранних пташек… а потом меня осенило – паровая машина. Она больше не шумела, не работала.

И тогда уж паника охватила меня по-полной, ибо я точно знала, что никаких остановок вплоть до самого Гельсингфорса не намечено. Вскочила, накинула первое что под руку подвернулось и принялась искать мужа. Нашла, слава Богу, быстро, в гостиной – я даже не была уверена, что он ложился этой ночью.

– Что случилось? – спросила я, плотнее кутаясь в капот.

– Приказ командира корабля, – неохотно ответил муж, разбивая кочергой угли в горящем камине. – Впереди буря и шведский Готланд: можем сесть на мель, если не переждем. Экипаж остановил машину, пароход на якоре.

Я похолодела.

– Но… здесь же бомба! Что если этот Химик решит, будто остановка из-за него, и…

Муж, будто сражался с невидимым врагом, ударил кочергой особенно сильно. Искры фейерверком полетели вверх. Он швырнул кочергу и тяжело оперся на каминную полку.

– Жан… – позвала я, беспокоясь все сильней.

– Я все думаю, где же я так нагрешил, – ответил он чуть слышно. – Все вокруг сыпется, рушится с такой скоростью, что порой мне страшно просыпаться по утрам, Лили. Будто однажды, открыв глаза, я и тебя не увижу.

– Эй! – я легонько тронула его за руку. – Это же моя фраза. Это я всего боюсь и переживаю, как бы чего не случилось. Забыл? А ты над всем потешаешься и отвратительно шутишь. И лишь твоя самоуверенность порой позволяет и мне окончательно не сойти с ума от страха.

– Теперь еще получается, что мы идеальная пара? – хмыкнул он.

– Идеальная. А ты сомневался?

– Сомневался. Ты бы могла найти себе и кого получше.

– Могла бы, – пожала я плечами, и впрямь раздумывая. – Но, кажется, это твоя матушка говорила: лучшее – враг хорошего. Ну вот, ты хотя бы улыбнулся – всегда улыбаешься, когда я говорю о твоей матушке.

Я обняла его за талию и тотчас почувствовала теплые губы на своем виске.

– Улыбаюсь… поулыбался бы я, если б ты тогда ушла от меня.

– Но ведь я не ушла. И ни разу о том не пожалела.

– Я каждый день молюсь, чтобы ты о том не пожалела. Потому как если уйдешь… я даже обвинить тебя не посмею. Сколько раз ты меня терпела, и спасала, и прощала. На две жизни вперед хватит. А теперь еще все это… Пароход, Химик, Жанна Гроссо. Я не могу тебя больше подвести. Не имею права. Думаешь, я не вижу, как ты все время смотришь на восток, как ты хочешь туда вернуться, и как винишь меня за то, что нам пришлось уехать. Из-за меня пришлось – из-за моего упрямства, глупости, той самой напускной бравады!

– Мы вернемся, – неожиданно уверенно ответила я. – Рано или поздно ты найдешь выход – а я тебе помогу.

Но мужа это не удовлетворило. Он посмотрел на меня очень серьезно:

– Ты можешь помочь прямо сейчас.

Я с готовностью кивнула, вся превратившись в слух – так мне хотелось быть полезной. Но муж договорил:

– …если пообещаешь мне, что не станешь очертя голову лезть в расследование. Я справляюсь со всем, лишь зная, что ты в безопасности. Потому прошу, оставайся в каюте – никуда не выходи, никому не открывай. Даже Вальцу, мисс Райс и другим твоим новым друзьям. Даже Бланш – я сам объяснюсь с нашей няней.

Просьба эта меня расстроила, не скрою: я была способна на большее, и муж это знал. Однако в свете недавних событий… стоило мне прислушаться. Я кивнула.

И муж даже предупредил мой следующий опрос:

– О последней просьбе Жанны Гроссо я помню, но не стоит тебе и туда ходить. Мадам Гроссо… словом, пока ее оставили там. Ее каюта заперта, но я добуду ключ и принесу книгу из спальной тебе – ежели она и впрямь там.

Что я могла ответить на такую предупредительность? Кивнула и пообещала, что запрусь в каюте изнутри. С тем и расстались.

Жан ушел.

В гостиной я обнаружила сервированный столик с еще горячим кофе, омлетом, бутербродами и тремя видами джема для детей – все же муж чересчур их балует! Да и меня. Кофе и тот был с жирными сливками. Вообще, традиционный немецкий завтрак мало чем отличался от немецкого же обеда или ужина: разве что жирного, копченого и квашенного во второй половине дня подавали еще больше. Но мужу нравилось. Иногда он шутил, мол, хорошо, что нас не отправились в Британию, ибо на постной овсянке он бы долго не протянул…

Вопреки моим опасениям, никто особенно меня не разыскивал и не стучал поминутно в дверь. Лишь Софи разок спросила, где Бланш, но ответом моим вполне удовлетворилась и согласилась тихонько порисовать с младшим братом. Я же, подкрепившись, кажется, на день вперед, почувствовала себя способной мыслить трезво и разложить, наконец, все по полочкам.

Что же все-таки вчера произошло?

Я и теперь не верила, что цианид в чашу с отваром – для меня ли или мадам Гроссо – подсыпал Шефер. Это не метод полиции, определенно. И в вину Аурелии я не верила: никто не будет кусать руку, которая кормит. Хоть я и знала уже, что креолку посадили под замок – это было решение Вальца.

Но кто-то ведь добавил в чашу цианид! Не магическим же образом он там оказался! Знать бы точно, кто входил в альков, покуда я вела бесполезную – как теперь уж мне казалось – беседу с мадам Гроссо. Как же я кляла себя теперь, что глядела не туда, куда следовало бы!

К алькову, покуда Аурелия разливала отвар по чашам, я сидела спиной…

Зато лицом к нему сидели Ева и господин Муратов. Они, конечно вели оживленную беседу и едва ли видели что-то, кроме друг друга (взаимный их интерес не заметить невозможно), но все же. Непременно нужно с ними поговорить! Позже, покамест я обещала мужу не покидать каюты.

И еще я совершенно точно помнила, что ни Ева, ни Муратов с мест не вставали. Стало быть, они единственные, кто физически не могли проникнуть в альков и подсыпать яд. Хотя бы двое невиновных у меня есть.

* * *

6 июня, 11 часов 20 минут, Балтика, открытое море

Время взаперти тянулось неимоверно долго… Когда за дверью послышались шаги, а после ключ начал поворачиваться в замочной скважине – кажется, я была бы рада любому гостю, пусть бы это был и злодей.

Но, слава Богу, всего лишь вернулся муж.

– Тебя никто не видел? – обеспокоилась я и сама выглянула в коридор – пусто.

– Никто. Большинство пассажиров сидят по каютам и даже в ресторан не выходят – все обеспокоены случившимся, не только мы. Да и качка к прогулкам не располагает.

– А Бланш? Ты видел ее?

– Видел, – помрачнел муж. – Бедняжка вся в слезах, боится оставаться одна.

Я покачала головой:

– Хочешь или нет, я позову ее к нам! Поверь, Бланш благоразумна и не станет открывать дверь кому ни попадя!

– Как знаешь, – не стал спорить муж.

Он прошел вглубь гостиной, выдвинул ящик секретера, так и не заполненный мною, и оставил там большой изящный ключ на брелоке.

– От каюты Жанны Гроссо, – пояснил он. – Второй есть лишь у Вальца, а этот оставлю здесь от греха подальше. Если пассажиры случайно увидят его у меня, будут вопросы…

Но о главном молчал. Мне пришлось спросить самой:

– Ты был в каюте мадам Гроссо? Достал книгу?

Муж повел бровями:

– Я обыскал всю комнату и гостиную тоже. И пришел к выводу, что книгою мадам Гроссо назвала дамский журнал. А впрочем, это вполне в ее духе, ибо другой литературы в ее каюте нет.

Он охотно протянул мне брошюрку журнала, что прятал за полой сюртука.

– Ты ужасный мизогон… – вяло упрекнула я, но моим вниманием уже всецело завладел журнал. – Жанна сказала о книге по-русски и, возможно, просто ошиблась, употребив не то слово.

Это был номер «Le Moniteur de la Mode» от третьего июня 1891 года – популярный женский журнал. Здесь были гравюры, демонстрирующие новинки парижской моды, выкройки, театральные афиши, светские сплетни и коротенькие фривольные рассказы. Прелестное чтиво для беззаботных парижанок. Не буду строить из себя интеллектуалку, читающую лишь Кьеркегора и Ницше: да, я и в Берлине выписывала пару-тройку модных парижских журналов, подобных этому. А уж моднице Жанне Гроссо читать подобное тем более не зазорно.

Вытряхивать все содержимое, спрятанное меж страниц, я не спешила. Пролистнула, отмечая, что и где Жанна выделяла карандашом – но записей было не много. К карандашным отметкам я решила вернуться позже, а пока все-таки не терпелось добыть фотокарточку. А она действительно была вложена рядом с выкройкой экстравагантного наряда.

– Нашла? – муж встал за моим плечом.

Фотокарточка была старой, сильно пожелтевшей, с заломами и мятыми краями. Неважного качества, каким выходили карточки, сделанные очень старыми первыми фотографическими аппаратами. И все же на ней можно было узнать Жанну Гроссо. Совсем еще юную, смеющуюся, одетую в простое светлое платье. Она счастливо обнимала девчушку лет пяти – чернявую, с темными глазами-вишенками и тоже смеющуюся. Девочка протягивала пухлую ручку к объективу фотокамеры: фотограф, судя по всему, был ей не чужим.

– Кто это девочка? – спросил муж. – Дочь Жанны?

– Не знаю… вероятно. Она ведь говорила, что у нее была дочь. Есть дочь.

Взяв у меня из рук карточку, Жан перевернул ее: на обороте чернилами было выведено: «Черниговка, 1877 годъ».

– Она и впрямь была русской… – пораженно произнес Жан. – Никогда бы не подумал.

Он снова развернул карточку лицом, и теперь уж в глаза бросилась обстановка: фото было сделано во дворе, летом. На лавке рядом с девочкой корзина, полная яблок, за спинами отчетливо виднелась бревенчатая стена дома, и от всего вокруг веяло чем-то до того знакомым, родным, что у меня от тоски защемило сердце.

Я непроизвольно приложила пальцы к губам. Прошептала:

– Мы должны найти, кто это сделал. Мы должны, Женя.

Он тепло сжал мое плечо. Вздохнул только:

– Спрячь куда-нибудь, ради Бога. Мы и так по лезвию ходим: если у нас найдут фото, подписанное по-русски…

– На фото не ты, и не я. Я всегда могу сказать, что журнал одолжила Жанна: очевидно, что карточка ее.

Журнал я небрежно оставила рядом с туристическим проспектом, что просматривала время от времени, а мужу, собрав все свою твердость, сказала:

– Нужно выяснить, кто что видел в тот вечер. Кто-то входил в альков к Аурелии, покуда я сидела спиной и все прозевала! Ты что-то видел?

Жан вздохнул, пытаясь припомнить. Покачал головой, в конце концов:

– Совершенно точно я не видел, чтобы кто-то туда входил. А я наблюдал нарочно, ибо причины были.

– Нужно спросить Еву: она сидела напротив газовых штор.

– Едва ли это имеет смысл. Даже эта креолка Аурелия отрицает, что в альков тем вечером входил кто-то, кроме тебя и мадам Гроссо.

– Вы говорили с ней? – заинтересовалась я.

Муж кивнул:

– Вальц сам допросил креолку: разумеется, она отрицает, что добавила в чашу цианид. Говорит, в ее отваре был миндаль – мол, отсюда запах. Право, не знаю, насколько ей можно верить. Но Вальц приказал арестовать креолку: ее заперли в каюте и никого к ней не подпускают.

– Напрасно, – покачала я головой, – она ни в чем не виновата. Ты же согласен со мной, что ей не за чем убивать хозяйку?!

Жан ушел от ответа:

– Согласен или нет, но этой женщине и впрямь лучше пока быть отдельно. Некоторые пассажиры, видишь ли, настроены агрессивно, и считают отравительницей именно ее. Не учинили бы расправу…

* * *

6 июня, 18 часов 45 минут, Балтика, открытое море

В существенности этих опасений я убедилась и сама довольно скоро: пришла Бланш. Заплаканная, вздрагивающая от каждого шороха, она сходу поделилась своими переживаниями, что каюта креолки Аурелии, где ту и заперли, едва ли не по соседству с ее собственной.

– Представляете, мадам Дюбуа, каково мне было уснуть, зная, что она там?! Мне было очень, очень страшно! Не понимаю, почему эту женщину не изолируют от всех!

– Мы на пароходе, Бланш, ее при всем желании не выйдет изолировать.

– Я понимаю… ах, простите, мадам, я совсем потеряла разум здесь, взаперти. Как же мне хочется, наконец, ступить на твердую землю. Сколько еще этот пароход может стоять на якоре!

Я терпеливо успокаивала Бланш, превратившись в тот вечер в няню не только для детей, но и для нее самой. Я все еще чувствовала свою вину, за то, что девушка оказалась здесь, на этом пароходе, так что не роптала.

Ужинали мы тоже вчетвером, и спать Бланш осталась с нами – тем более что муж так и не пришел, а одной мне было все же не по себе. Правда, Бланш отказывалась, косилась на входную дверь и, наконец, призналась в опасениях:

– Там ведь… покойница в каюте напротив, – Бланш быстро по-католически перекрестилась. – Нет-нет, я не усну здесь, мадам Дюбуа, не просите…

– Но напротив твоей каюты – комната той, кого ты считаешь убийцей, – вздохнула я. – Здесь все же безопасней, милая.

Но девушка качала головой и совершенно точно намеревалась уйти. Поддалась на уговоры, лишь когда я отдала ей свою спальную, а себе постелила в гостиной.

Все стихло. В гостиной иллюминаторов не было, так что ночь наступала тотчас, как выключат электрические светильники. Но и в темноте сон не шел: укутавшись до подбородка, подмяв под голову подушку, я долго еще лежала, прислушиваясь к малейшим шорохам. И смотрела на полоску света под тяжелой входной дверью.

Некстати пришли мысли о Жанне Гроссо. Нет, я не суеверна, и беспокоилась не о том, о чем Бланш. Мадам Гроссо и впрямь до сих пор был там: тело обложили льдом, насколько я знала. Но поможет ли это? И сколько еще простоит этот пароход на якоре?..

Мне было жаль Жанну, безумно жаль. Нелепая жизнь, нелепая смерть. И даже после смерти покоя нет.

А сон все не шел и не шел… когда же полоска света под дверью прервалась чьей-то – определенно человеческой – тенью, сон пропал тем более.

Кто там? Все-таки муж пришел?

Я замерла, прислушиваясь изо всех сил – но шаги за дверью были не мужские. Легкие, женские. И глухой стук каблуков по дощатому полу.

Цок. Цок. Цок.

Женщина за дверью не торопилась, шагала медленно.

Наверное, это госпожа Кох припозднилась, – успокоила я себя. Их каюта наискось от нашей. Других женщин близь кают первого класса вроде бы быть не должно.

Я долго еще убеждала себя, что это госпожа Кох – но прерывающаяся полоска света под моей дверью подсказывала, что дама стоит совсем рядом. Не возле каюты Кохов. Та к кому она пришла? К нам? Или к мадам Гроссо?..

По спине пробежал ледяной холод. Непроизвольно я села, потом встала на ноги. Тяжело сглотнула и босыми ногами, чтобы не шуметь, приблизилась к двери. Прижалась к ней ухом.

Цок. Цок. Цок.

И скрежет метала: попытка повернуть ручку двери. Не моей двери – двери Жанны Гроссо, теперь уж без сомнений. Но замок был заперт, и у женщины пока что ничего не вышло.

Страх, как ни странно, отступил. Во мне было сейчас больше возмущения, злости на того, кто явился нарушить покой той спальной. И еще любопытство: кто же это все-таки?!

Наверное, я повела себя очень самонадеянно, даже глупо. Муж меня совершенно точно не похвалит. Но все-таки я повернула ключ, и распахнула дверь.

Глава 12

6 июня, 22 часов 15 минут, Балтика, открытое море

– Господи! Лили, это вы? – вскрикнула, переходя на фальцет, Ева Райс. – Как вы меня напугали!

Ева ко сну еще не переодевалась. Темное платье – траурное, темные волосы, убранные в небрежную прическу. Лицо ее было бледным, осунувшимся, но, в отличие от Бланш, Ева день провела точно не в слезах.

А впрочем, каждый горюет, как умеет.

– Вы меня напугали не меньше, Ева, – упрекнула я. – Отчего вы еще не спите?

– Не привыкла укладываться так рано… – хрипло отозвалась она. – Хотела вернуть книгу, что Жанна давала прочесть, а там заперто. Позволите войти?

– Да, конечно.

Я сделала приглашающий жест, скорее включила освещение в гостиной и предложила сесть. Муж просил всего этого не делать – но моим вниманием уже завладела книга в руках Евы. Настоящая книга, не журнал. Увесистый томик в жесткой обложке. Ни о чем другом я думать теперь просто не могла.

– Вы ужинали? – спросила я. – У нас осталось кое-что.

– Ох нет, эта безумная качка… не могу и куска проглотить. Даже если и поужинаю, меня тотчас вывернет наизнанку. Я бы выпила чего-нибудь – шампанское, виски, все равно.

Извиняясь, я развела руками:

– К сожалению, есть только яблочный сок и немного какао. Остывшего.

Ева снова отмахнулась:

– Не нужно. Иногда я вам завидую, Лили. Спать ложитесь в десять часов вечера, ни капли спиртного не держите, при обсуждении мужчин краснеете, как дитя. В окружении Жанны не было ни одной такой, как вы… Как я теперь буду жить без нее, не представляю…

Я подсела к Еве, участливо погладила ее плечо. Жадно проследила, как она оставила книгу на кофейном столике, прежде чем закрыть ладонями лицо. Но Ева и теперь не плакала: глубоко вдохнув, выпрямившись, она возразила себе же самой:

– Но жить надо. Каким-то образом надо… Простите, что разбудила, Лили: лучше мне поискать компанию в другом месте.

И поднялась на ноги.

– Ева, постойте, – удержала я ее. – Вчера, рядом с мадам Гроссо вы так горячо обвиняли Аурелию… вы действительно думаете, будто компаньонка мадам Гроссо подсыпала яд?

На миловидном лицо тотчас проступила гримаса ненависти:

– Ничуть в этом не сомневаюсь! Эта креолка злопамятлива, как сам черт! И, потом, кто кроме нее мог сотворить такое?

– Быть может, в альков входил кто-то, пока Аурелия смешивала зелье? – осторожно спросила я. – Вы сидели лицом к занавескам, могли что-то видеть.

Ева как будто задумалась, покусала губу. Потом решительно покачала головой:

– Никто не входил – это точно. Только вы, а до вас стюард спросил что-то у этой ведьмы.

– Стюард? – я насторожилась.

– Да, но не помню кто, Коль или Нойман. Кто-то из них заглянул, мол, нужна ли помощь.

Я хмыкнула своим мыслям, понимая, что этой ночью уже не усну. А Ева о разговоре сразу забыла, теперь торопилась уйти. И… мне почти что повезло. Но, стоя в дверях, Ева все-таки вспомнила о книге. Пришлось импровизировать:

– Как же я соскучилась по чтению, Ева: представьте, не догадалась взять в дорогу ни одной книги. О чем эта?

– Роман о любви. Признаться, питаю слабость к ним. И Жанна их обожала… глупо, конечно, в них ни слова правды. Но, порой, так устаешь от той унылой бесчеловечной правды, что хочется хоть на пару часов погрузиться в мир, где единственная проблема в том, что он слишком гордый, а у нее полно предубеждений. Оставьте книгу себе, если желаете. Жанне теперь уж все равно.

Я горячо поблагодарила Еву, а та опять отмахнулась и ушла. На дверь каюты мадам Гроссо она взглянула с тяжким вздохом – но останавливаться на сей раз не стала.

С трудом дождавшись, когда она скроется из виду, я снова запрела дверь на все замки и тогда лишь взяла в руки роман. Нетерпеливо пролистнула.

Увы, ни фотокарточек, ни чего-то похожего меж страницами не оказалось.

* * *

7 июня, 07 часов 30 минут, Балтика, открытое море

С мужем я поделилась переживаниями на утро, но поддержал меня он лишь отчасти.

– Мы ведь отыскали в том журнале фотокарточку, которая уже перевернула все с ног на голову. Милая, ты рассчитывала найти что-то более сенсационное?

Я сделала ему знак говорить тише: дети спали, и Бланш до сих пор была здесь. Сама ответила негромко:

– Фотокарточка подсказала о прошлом мадам Гроссо – но ничуть не намекнула на то, кто мог желать ее смерти. Я уверена, что Жанна хотела дать подсказку, а не только рассказать о своих корнях.

– Знай мадам Гроссо имя убийцы, она его бы и назвала, – скептически ответил на это муж. – Она умирала – не время говорить загадками. Полагаю, то, что у мисс Райс так вовремя оказалась другая книга, это лишь совпадение.

– Я не очень-то верю в совпадения.

– И все же они бывают такими, что нарочно не придумаешь! Ты знаешь это не хуже меня!

Я вымученно пожала плечами:

– Может быть, ты прав…

– Может быть… – зло хмыкнул муж. – Хоть в чем-то ты со мною согласна. Ведь мою просьбу не впускать никого в каюту ты снова проигнорировала.

Жан говорил очень тихо – и тем страшнее мне было встретиться с ним взглядом. Однако оправдываться я не собиралась и виноватой себя не чувствовала:

– Я не игнорировала. Я была уверена, что за дверью женщина, что она одна, и я наверняка с ней справлюсь. Ведь не открой я – мы бы сейчас мучились в догадках, кто приходил и зачем! И никогда бы не узнали, что в вечер убийства мадам Гроссо в альков Аурелии заглядывал один из стюардов!

Но муж и эту новость принял со скепсисом:

– Доступ в первый класс имеют лишь двое стюардов, а разносил вино и закуски в тот вечер и вовсе только один. Предполагаешь, что бедный парень – источник всех бед на пароходе?

– Предполагаю, что ты невероятно умен и во всем разберешься, – отозвалась я значительно мягче.

Сама поймала его взгляд, подошла ближе и закинула руки Жану на плечи. С облегчением отметила, что он смотрит на меня уже не так убийственно-холодно.

– Подлиза, – покачал он головой, с удовольствием меня обнимая. – Ты из меня веревки вьешь.

– Ничуть! Я расчетлива, но объективна, – потянувшись, я легко поцеловала губы мужа. – И за глупца, который не может приструнить жену, никогда бы не вышла. – Потянулась и поцеловала снова. – А впрочем, ты и сам это знаешь.

Поцеловав его еще раз, я чуть отстранилась и куда серьезней спросила:

– Так ты выяснишь, кто из стюардов мог заглянуть в альков тем вечером? Кого-то ведь Ева видела!

– Выясню, – вздохнул тот. Но заметил веско: – если она говорила правду, разумеется.

Замечание было не лишним, хотя я отчего-то Еве верила. И, видя, что муж вот-вот уйдет, едва успела сказать главное:

– Мне нужно увидеться с Аурелией.

– Это исключено, – отрезал муж. – Она или убийца, или сообщница убийцы. – Чуть смягчился: – если это так необходимо, то я сам задам ей вопросы.

– С тобой она говорить не станет… я даже не уверена, что со мною она будет говорить. – Нехотя я призналась: – в тот вечер она нагадала кое-что плохое. О Софи.

В глазах мужа мелькнуло сомнение, а после он спросил недоверчиво:

– С каких пор тебя беспокоят гадания?

– Не буду лгать тебе: меня не гадание беспокоит. Разве что отчасти…

Муж вздохнул еще раз и сдался:

– Хорошо, я отведу тебя к ней. Но непременно дождусь снаружи.

О большем я и мечтать не смела.

Откладывать визит в долгий ящик не стали. Я наскоро собралась, но, уже выходя и упершись взглядом в дверь каюты Жанны Гроссо, замешкалось. Кольнуло неясное чувство тревоги. А что если Ева не книгу хотела вернуть, а именно попасть в покои Жанны?..

* * *

7 июня, 08 часов 10 минут, Балтика, открытое море

Чтобы добраться в комнату креолки Аурелии, требовалось преодолеть коридор меж каютами первого класса, минуть салон, слава Богу совершенно пустой в ранний утренний час, спуститься по крутой узкой лестнице на этаж ниже и снова пройти по коридору. Все перекрытия меж классами были заперты на совесть: мужу пришлось отпирать их ключами, которые имелись разве что у стюардов и членов экипажа. Выходы на верхнюю палубу заперты тем более: помимо облицовочных дубовых дверей подстраховались еще и металлическими почти что сейфовыми люками.

На лестнице было особенно хорошо слышно, как море бушует и бьется о них снаружи…

– Что же будет, если мы и впрямь попадем в бурю… – впервые озаботилась я, осторожно спускаясь по лестнице. Качало с нечеловеческой силой.

– Ты не видела, что ночью творилось, – мрачно хмыкнул муж, подавая мне руку. – Сейчас-то уж все стихло; Вальц обещает, что к вечеру, должно быть, мы продолжим плаванье.

– Хорошо бы…

Говорили мы мало и осторожно, а шагали быстро, порой переходя на бег: ежели попадемся кому-то на глаза – непременно станем героями сплетен. Я-то ни на минуту не забывала, что среди пассажиров «Ундины» моим мужем считается совершенно другой тип. «Официальный» месье Дюбуа якобы все еще хворал в нашей каюте, и буря было моей легенде только на пользу.

Но нам везло. Ни в коридоре первого класса, ни на лестнице не встретилось ни одной живой души. Зато, едва вышли в коридор второго – далеко впереди мелькнул женский силуэт в черном платье. Темные волосы не просто растрепаны, а распущены по плечам.

Я обмерла на месте, отпрянула от мужа и ахнула.

Поклясться готова, что это была Ева Райс…

Видела она нас или нет – расстояние было все же порядочным – женщина быстро скрылась за дверью одной из кают, и мы услышали, как щелкнул замок.

Уже пройдя мимо той двери и взглянув на номер, я убедилась, что это и впрямь каюта Евы. Занятно…

Но останавливаться и размышлять было некогда: муж уже отпирал каюту Аурелии, и я, глубоко вдохнув, пытаясь унять волнительную дрожь, вошла внутрь.

* * *

Беспокоило меня гадание или нет – и я сама определиться не могла. Но одно то, что я до сих пор о нем думала, помнила каждое слово креолки, и так и эдак старалась это слово трактовать… говорило, что все же беспокоило.

Аурелия сидела на полу, разрисованном мелом, бросала на те рисунки ракушки диковиной формы и бормотала себе под нос. На меня она бросила единственный взгляд: черный, тяжелый, совершенно осмысленный. В тусклом освещении каюты ее глаза казались двумя опалами – столь же холодными и бесстрастными.

– Гадаете, кто отравил мадам Гроссо? – спросила я, когда убедилась, что первой креолка не заговорит.

Та и теперь не ответила. Но вновь бросила ракушки и хотя бы дала знать, что слышит меня:

– Зачем ты пришла?

Я села, посчитав это приглашением к разговору. Не на пол, а на стул, который подтянула ближе к разрисованным доскам.

– Из-за дочери, разумеется. Вы столь много наговорили тем вечером, что разве я могла не прийти?

– Лже-е-ешь… Ты ведь не веришь в гадания.

Она хмыкнула отчетливо и снова поглядела на меня. Задумчиво, будто прикидывала что-то. Как ни храбрилась я, но почувствовала себя неуютно.

– И правда – не верю, – не стала лукавить. – Но я мать. Если есть хотя бы мизерная вероятность, что вы правы, разве могу я отнестись к этому равнодушно? Вы не думайте, что я от капитана и буду что-то требовать от вас: я заплачу!

Как ни казалось это фальшивым, я немедленно вынула ридикюль и, опускаясь ниже к Аурелии, положила перед ней пару немецких марок. Креолка не возражала. Даже, безразлично скользнув взглядом по золотым монетам, изволила ответить:

– Тебе бояться нечего, дочке твоей тоже. Я ошиблась. Другая чистая душа со славянской кровью никогда не ступит на землю.

– Мадам Гроссо? – чуть слышно, едва шевеля губами, спросила я. – Вы знали, что она русская?

Креолка не ответила. Неловко, торопясь, я положила перед нею еще пару монет, потом еще одну. Но говорить более она, кажется, не собиралась.

Неужто на этом все?..

Признавать поражения я ужасно не любила, тотчас начинала злиться – злилась и теперь. Но то ли слова креолки относительно Софи заставили меня смягчиться, то ли я еще надеялась на что-то. Договорила вполне мирно:

– Я отчего-то думаю, Аурелия, что обер-лейтенант Вальц не прав – вы не убивали мадам Гроссо. Вы недолюбливали ее – хотя и служили ей – но не убивали. Однако наверняка догадываетесь, кто убил. Тот же, кто солгал вам о происхождении моей дочери.

В ответ Аурелия, не стесняясь, громко усмехнулась.

– Отчего же вы смеетесь? – оскорбилась я. – Разве теперь не очевидно, что ни я, ни моя дочь не имеем ни капли славянской крови? Или вам действительно кто-то солгал о нас?

– Это не ложь. Духи лоа не лгут, – с холодной недоброй улыбкою возразила креолка. – Лгут люди, ибо слабы и падки на соблазны.

– Вот как? – невольно улыбнулась и я. Снова раскрыла ридикюль, набрала пригоршню монет и по одной начала выкладывать их на дощатый пол. – Пусть будут духи лоа. С каким акцентом говорили с вами духи, Аурелия? Не с немецким. И не с английским. С итальянским, не так ли?

Широкие брови креолки невольно взлетели вверх. Она была удивлена, но скрыть этого особенно не старалась. Чуть-чуть, едва заметно, она кивнула мне.

О большем я не смела и просить. Добавила три монеты сверху и поторопилась встать на ноги. Уже у двери предупредила:

– Вам нужно быть осторожней, Аурелия. Не встречайтесь больше с тем итальянцем – а ежели почуете опасность, то позовите за мной. Вы свидетель – а свидетели никому не нужны.

Не став дожидаться ответа, я стукнула в дверь. Однако прежде чем ключ успел повернуться в замочной скважине, креолка все-таки ответила:

– Благодарю премного за советы, мадам Дюбуа, – не без улыбки выговорила она. – Посоветую и я вам не спешить с выводами. Вы это любите – ох как любите! А что касается мадам Гроссо… ее убил самый близкий ей человек. Тот, кому она верила. Тот, кого любила.

* * *

7 июня, 09 часов 25 минут, Балтика, открытое море

Покинув тесную, пропитавшуюся благовониями каюту Аурелии, мне особенно сильно захотелось выйти на палубу. Вдохнуть соленый морской воздух и прочистить голову.

Непозволительная роскошь, увы.

Пароход представлялся мне сейчас огромным металлическим ящиком, запертым снаружи каким-то злодеем. Вымершим и душным, давящим своей угрюмой тяжестью так, что мне сделалось по-настоящему дурно, когда мы поднимались по очередной лестнице. Меня не мучила морская болезнь, слава Богу, но накатил вдруг столь острый приступ паники, что я испугалась, будто сойду с ума, если сейчас же не сделаю хотя бы глоток свежего воздуха.

Пришлось задержаться в закутке меж перекрытиями, где Жан открыл для меня иллюминатор.

А буря и правда разыгралась нешуточная. Черное мутное море будто кипело у борта парохода, а небо – и того страшней – висело совсем низко и стреляло искрами молний чуть поодаль от нашего курса.

– Лучше?

– Да, намного, – цепляясь за его плечо, я как могла глубже дышала ветром вперемешку с солеными брызгами и чувствовала, что сознание понемногу проясняется.

Я не любила чувствовать себя слабой и уязвимой. Всегда, сколько себя помню, даже во время болезни хорохорилась из каких-то соображений, неясных до конца даже мне самой. Наверное, из-за родителей. Когда становишься сиротой в девять лет, очень быстро приходит понимание, что кроме родителей никто и никогда тебя не пожалеет по-настоящему. Так зачем жаловаться? Только после замужества это навязчивое желание быть сильной и держать себя в руках во что бы то ни стало, начало понемногу отступать.

Быть слабой хотя бы изредка мне было уже не страшно, если рядом муж.

Глядишь, еще лет через двадцать я доверюсь ему настолько, что и в самом деле буду слушаться каждого слова…

– Надо корсет ослабить, задохнешься, – Жан действительно собирался сделать это здесь, на лестнице.

Я, конечно, не позволила:

– Ты что, запросто может кто-то выйти!

Впрочем, если выйдут, достаточно будет и того, что мы стоим вот так и разговариваем.

– Ты хотя бы порозовела слегка, – Жан коснулся моей щеки. Но голос звучал напряженно: – она что-то сказала тебе, эта креолка? Ты из-за этого сама не своя?

– Она мало что сказала, – я снова отвернулась к иллюминатору. – Но подтвердила твои догадки по поводу Эспозито. Кажется, итальянец и правда что-то узнал о нас. Понятия не имею, откуда…

Жан оперся спиной на стенку рядом и не ответил ничего, думал о чем-то. Помедлив, я добавила:

– А еще она сказала, что актрису отравил кто-то, кого она любила и кому доверяла. Жан, милый, – я тронула руку мужа, – ты допускаешь хоть на миг, что к гаданиям Аурелии стоит прислушаться?

– Довелось мне слышать про одного ловкача, – охотно ответил муж, – который предсказывал за большие деньги пол будущего ребенка. Предсказывал с невероятной точностью, а ежели и ошибался – то честно возвращал гонорар. Надо ли говорить, что примерно в пятидесяти процентах случаев он был совершенно прав? И, представь себе, сколотил приличное состояние.

Я невольно улыбнулась.

– Аурелия делает примерно то же, – договорил муж, – озвучивает наиболее вероятное развитие событий. Ты, милая, не хуже меня знаешь, что убийцы обычно – супруги убитых или любовники.

– Жанна была не замужем, – возразила я. – И за столь короткое время, проведенное на пароходе, едва ли успела обзавестись любовником, который мог бы захотеть убить ее столь изощренным способом.

– Тоже верно. Потому побуду и я в роли гадалки и предреку, что мадам Гроссо либо случайная жертва, и навредить хотели вовсе не ей; либо – и это наиболее вероятно – ее отравление напрямую связано с бомбою, что перевозят на пароходе.

Улыбка окончательно сошла с моего лица: умел Жан вернуть в суровую реальность. Да и говорил складно: куда правдоподобнее, чем Аурелия.

– Ты ведь прежде отрицал, что Жанна – шпионка. Отчего решил иначе?

– Не решил, по-прежнему уверен, что от шпионажа она далека. Однако мадам Гроссо, как и все женщины, любопытна сверх меры и сумеет разговорить даже бесчувственное бревно. Она могла случайно узнать о бомбе. И поплатилась за это жизнью.

– Яд – излюбленное оружие не только женщин, но и спецслужб… – чуть слышно проговорила я. – Как бы там ни было, мы только одно знаем точно: убийца отчего-то разбирается в ядах столь хорошо, будто он медик или аптекарь.

А аптекарь на пароходе был лишь один.

Глава 13

7 июня, 14 часов 40 минут, Балтика, открытое море

Во второй половине дня буря как будто начала стихать. Стюарды любезно позволили отпереть иллюминаторы, и в нашу каюту, наконец, проник свежий дневной бриз. Распахнули и люки на верхнюю палубу: кто-то, я слышала, даже рискнул выбраться из душных салонов на прогулку. Вставал резонный вопрос, отчего «Ундина» до сих пор не возобновила плаванье? Но никто ничего внятного сказать не мог. То ли с винтами что-то приключилось, то ли якорь зацепился за морские камни.

Я не могла себе позволить выйти из каюты: Бланш запропастилась Бог знает куда, и пару часов к ряду я занималась Софи и Андре, совершенно невыносимыми сегодня. Дети с ума сходили от скуки, замурованные в четырех стенах, и я их прекрасно понимала…

Когда, ближе к ужину, раздался несмелый стук в дверь, дети мне и шанса не дали притвориться, будто здесь никого нет. На пороге, к моему удивлению, оказался сын Кохов, юный господин Томас.

– Доброго дня, фрау Дюбуа, – на нижненемецком диалекте заговорил со мною мальчик после скромного поклона, – матушка велели справиться о здоровье господина Дюбуа а еще спросить, не согласитесь ли вы поужинать нынче с нами?

Покуда говорил, проказник так и стрелял взглядом по нашей гостиной: увидал Софи и немедленно просветлел лицом. Не хотелось разочаровывать этих Ромео и Джульетту, но я была вынуждена ответить отказом:

– Сожалею, господин Кох, но месье Дюбуа все еще нездоровится, а оставить супруга одного я не могу. Передайте матушке мою глубочайшую благодарность за беспокойство и приглашение.

Четвертью часа позже муж полностью поддержал меня в жестком решении. Он бы меня и в кладовке запер, будь его воля… А вот господин обер-лейтенант, навестивший меня вместе с супругом, искренне не понял опасений:

– Лучше уж мадам Дюбуа быть на виду да под присмотром, нежели оставаться здесь одной. Вечером все будут в ресторане – и вы тоже, месье Дюбуа. Злоумышленник же все еще на пароходе и может попытаться пройти в коридор первого класса, а ваших супругу и детей даже защитить некому будет.

Позитива те слова никому не прибавили. Но я, пожалуй, была согласна с Вальцем, о чем робко намекнула мужу. Воодушевленный, Вальц выступил уже более решительно:

– Ежели угодно, месье Дюбуа, я и сам отужинаю в ресторане, даже сопровожу мадам Дюбуа, чтобы вы были спокойны.

Жан глядел на него из-под бровей хмуро и тяжело – но господин Вальц либо не замечал того взгляда, либо делал вид, что не замечал. Я молчала, не собиралась подливать масла в огонь. Боюсь, теперь уж, даже если муж и позволит мне пойти на ужин, то я сама откажусь.

Вальц это как будто почувствовал и сейчас же отступил:

– А впрочем, не буду настаивать и пойму любое ваше решение.

Он собирался уж откланяться, но в дверях задержался снова:

– Не хочу вас пугать, но вы слышали, по какой причине мы все еще стоим на месте? Когда пытались запустить паровую машину и осматривали пароход, кто-то из матросов увидал, что на винт намотан женский газовый шарф.

Отчего-то я разом похолодела.

– Экипаж беспокоится, что одна из дам могла упасть за борт… надеюсь, этого не случилось, конечно. Всего доброго.

Вальц ушел, а я без сил опустилась в кресло. Если бы я была суеверной, то непременно бы решила, что этот рейс проклят.

Я подумала о Еве первым делом, едва Вальц упомянул шарф…

На ней лица не было нынче утром, когда мы случайно застали ее в коридоре. И ведь на плечах она носила как раз подобный шарф из черного газа – она куталась в него и утром, и накануне вечером, когда пыталась занести книгу в каюту Жанны Гроссо.

Хотя… такой шарф есть не только у Евы. Любая дама вне зависимости от возраста и достатка имеет в своем гардеробе что-то подобное.

– Ты видел сегодня мисс Райс? – нервно спросила я мужа. – Хотя бы мельком?

И все внутри оборвалось, когда он с заминкой мотнул головой:

– Учитывай, что была буря, да и общее настроение на пароходе… вчера и сегодня я совсем мало пассажиров видел. Разве что на ужин выбираются из кают – да и то не все.

Жан подсел ко мне и заставил посмотреть ему в глаза. Сказал веско – так, что я почти поверила:

– Это лишь опасения экипажа – обычные опасения. Мало ли какой мусор может намотать на винт? Тот шарф, может, еще во времена корсаров сорвало с женских плеч и унесло в море.

– Тогда уж викингов – в этих водах они появились раньше, – мрачно заметила я.

– Пусть будут викинги. Не сомневаюсь, что жены викингов непременно имели в своем гардеробе хотя бы один газовый шарф, – хмыкнул муж. И когда я все-таки улыбнулась, поцеловал меня в щеку. – Так ты действительно хочешь пойти на этот ужин?

Я снова помрачнела.

– Совсем нет… Но если бы я пошла и увидела в ресторане Еву, мне стало бы гораздо спокойней. К тому же это отличный шанс ближе познакомиться с господином и фрау Кох.

Муж тяжело вздохнул: я чувствовала, что он вот-вот уступит.

– К тому же ты будешь рядом и не дашь случиться ничему дурному, – я положила руки ему на плечи и заглянула в глаза. – Когда ты рядом, я совсем ничего не боюсь!

Ура или увы, но своего я добилась.

* * *

7 июня, 18 часов 40 минут, Балтика, открытое море

А после пришлось спешно собираться на ужин: обер-лейтенант Вальц не отказался от своего предложения сопровождать меня.

Он встретил меня у входа в ресторан и одет был исключительно. В парадный мундир, который сидел на нем еще лучше, чем повседневный. Был чисто выбрит, причесан со светским и шиком и держался до того легко и галантно, что единственное, что напоминало в нем военного – подтянутая фигура с широкими плечами и узкой талией.

В руках он нес живую алую розу.

Такие же стояли в вазах на столах, но я все равно не могла не признать сей жест милым. И, искренне смутившись, приняла цветок.

– Право, это совершенно лишнее, господин Вальц…

– Могу я надеться, что вы станете называть меня просто Герман?

– Полагаете, это уместно? – удивилась я.

– Почему бы и нет? Я даже надеюсь, что однажды и я смогу называть вас просто Лили.

Я хмыкнула:

– Если бы вы не были так милы, то я бы с удовольствием назвала вас наглецом!

– Пусть так, – некстати рассмеялся тот, – все же это звучит теплее из ваших уст, чем формальное «господин Вальц».

Мне определенно не нравился сей разговор. И не только потому, что месье Дюбуа был где-то поблизости. Однако ж опыт флирта в моей жизни был так ничтожно мал, что я понятия не имела, как его прервать. И, может быть, самую малость я любопытствовала, чем сей разговор кончится.

Весь флирт с будущим мужем, моей первой и единственной любовью, заключался в том, что мы ссорились из-за мелочей, а потом пылко мирились…

– И как бы отнеслась фрау Вальц к тому, что посторонние дамы называют вас по имени? – прохладно спросила я. Но не устояла перед тем, чтобы не приблизить розу к лицу и вдохнуть свежий аромат.

– Единственная фрау Вальц – это моя матушка. И она бы только обрадовалась.

– Вот как? – я приуныла, ибо в этом случае флирт мне определенно не мерещился. – Вы так обходительны, с трудом верится, что не сумели покорить ни одной девушки.

Вальц улыбнулся с чуть наигранной печалью:

– Я женат на море. Или просто еще не встретил такой девушки, ради которой мне захотелось бы оставить службу.

– Да вы романтик, господин Вальц.

– Виноват. Но хотя бы я заставил вас улыбнуться – это уже победа.

Малышом Андре занялась гувернантка Кохов, а трое детей – Софи и юные Кохи ужинали за низким столиком в углу ресторанной залы. Я поглядывала на них то и дело, но дети, хоть и хихикали каждую минуту, в целом, вели себя прилично.

За столом на четверых разместились господа Кох, обер-лейтенант Вальц и я; рядом ужинали на пару американец Макгроу и синьор Эспозито, негромко переговариваясь на английском. Ничуть не удивлена, что эти двое подружились.

Но до чего же непривычно было не слышать звучного голоса мадам Гроссо… После ее смерти я ужинала в этом ресторане впервые.

Евы Райс тоже не было, что вызвало у меня новую волну паники и заставило расспрашивать о ней Кохов. Но те утверждали, что весь день провели в каюте и никого не видели.

Чуть позже, уже ко второму блюду появился месье Муратов – встревоженный и тихий. Тоже первым делом справился о Еве. Ни к мужчинам, ни к нам он не присоединился, а ограничился скромным ужином у барной стойки.

– Неужто вашему супругу до сих пор нездоровится, госпожа Дюбуа? – с искренней, казалось бы, заботой вдруг спросил господин Кох. – Мы так надеялись увидеть его хотя бы сегодня.

Вопрос застал меня врасплох – я даже замешкалась и суетливо взглянула на Вальца. Ответила тоже невпопад:

– О да… господин Дюбуа так плохо переносит море… еще и буря, и вся эта история с госпожой Гроссо. У вас какое-то дело к моему супругу, господин Кох?

– Не то чтобы что-то конкретное, но господин Дюбуа, нужно думать, превосходно осведомлен о состоянии дел во Франции. С удовольствием обсудил бы с ним пару вопросов.

Я поглядела на супружескую чету с недоверием. Они в самом деле хотят поговорить с моим мнимым мужем о политике?

Кохи все эти дни были самыми близкими моими соседями, но знала я о них – да и не только я – ничтожно мало. Аптекарь и его жена были порядком старше меня и моего мужа. Обоим хорошо за сорок, я думаю. Тихие, любезные, совершенно непримечательные люди. Господин Кох еще иногда горячился, особенно когда разговор касался политики – фрау Кох неизменно его унимала коротким взглядом или прикосновением.

И родителями они были хорошими: еще до всех этих ужасов я не раз замечала Кохов на прогулке с детьми по палубе. Все четверо держались особняком, но были, кажется, вполне, счастливы. Обыкновенная дружная семья.

Хотя на мадам Гроссо аптекарь Кох засматривался – это было…

– Господин Дюбуа в любом случае не очень любит говорить о политике, – вежливо улыбнулась я в ответ. – И не думаю, что в ближайшие дни ему станет лучше.

– Вот как? – изумилась даже фрау Кох. – Очень прискорбно, очень.

– Да. Если бы на пароходе был доктор, думаю, он пошел бы на поправку скорее – но увы, – я развела руками.

У меня не очень хорошо получалось разыгрывать сочувствие к своему ненастоящему мужу. Неудивительно, учитывая, что тот меня похитил и, возможно, пытался отравить. Но добропорядочные бюргеры Кохи могли Бог знает что обо мне подумать… Хорошо, что на выручку пришел господин Вальц и увел разговор в сторону.

– Рейс на Санкт-Петербург не самый популярный в Ростоке, – объяснил он. – В этот раз набралась всего сотня пассажиров при вместимости семьсот! Его вот-вот отменят окончательно: чудо, что этот пустили. Оттого «Ундина» укомплектована не самым лучшим образом. Надеюсь, наши пассажиры простят нам отсутствие доктора.

– Право слово, лучше б и этот рейс не пускали! – в сердцах заметил аптекарь.

Наткнулся на тяжелый взгляд своей супруги и хмуро уставился в тарелку со свиной рулькой.

– Не горячись, Кальвин, – заметила фрау Кох, – ты прекрасно знаешь, что все беды на этом пароходе вовсе не из-за экипажа и уж точно не из-за отсутствия доктора.

Ободряюще она похлопала мужа по руке.

Фрау Кох замолчала, но ощущение возникло, будто они с аптекарем и правда знают, отчего на пароходе те самые беды.

Я насторожилась еще больше.

– Господин Кох, вы ведь продали аптекарское дело в Гамбурге и решили отправиться с семьей в путешествие, насколько я помню? – спросила я. – Давно хотела сказать, что восхищаюсь вашей отвагой: путешественники обычно стремятся на юг – Италия, Франция. Вы же выбрали холодную Россию. Смелый шаг.

– Дело в том, моя дорогая, что мы с Гретой уже бывали и в Италии, и во Франции, – охотно ответил Кох. – Ничего хорошего не могу сказать об этих землях. Распущенность там невероятная! Никакого порядка! К вам-то это не относится, милочка, а вот госпожа Гроссо, хоть о покойниках худо не говорят, ярчайший тому пример.

Всем тотчас стало не по себе от оценочных суждений аптекаря, но супруга снова ненавязчиво тронула его руку, улыбнулась, и тот стих.

Но не унималась я.

– В России, если не ошибаюсь, вы тоже бывали? Помню, вы упоминали это в разговоре. Так что же, нравы русских вам более по душе?

Аптекарь теперь уже опасливо глянул на супругу, будто спрашивая разрешения, и ограничился невнятным кивком:

– Да… пожалуй, да, русские мне более по душе.

– Русские?! – услышал за соседним столиком Макгроу. И перешел на французский, так как немецкого не знал, – никак вы снова о политике, господа? О, русские славные ребята! Их мужчины – отчаянные безумцы, ну а женщины так вообще сказка! Не в обиду присутствующим здесь дамам, очаровательная мадам Дюбуа!

Он громогласно рассмеялся.

– Какие уж тут обиды… – пожала я плечами, поражаясь, насколько еще низко этот человек может пасть в своем бесстыдстве.

– Мистер Макгроу, не забывайтесь, – тотчас отреагировал Вальц тоже по-французски. Твердо – но с вежливой улыбкой.

Макгроу повел плечом, пробормотал себе под нос:

– Уже и пошутить нельзя… – и смелее продолжил: – но ведь она права, и это действительно выглядит чертовски подозрительно, что вы, господин аптекарь, – он вилкой ткнул в сторону Коха, – ни с того ни с сего отправились в эту снежную Россию! Что вы там потеряли, а?!

Кох, судя по всему, французский понимал сносно: он даже красными пятнами пошел от такого отсутствия такта.

– Да как вы… вас это уж точно не касается, мистер! Ох, право слово, был бы я помоложе – научил бы вас манерам!

Макгроу, запрокинув голову, рассмеялся напоказ:

– Неужто б на дуэль меня вызвали?!

Бедный господин Кох, совершенно пунцовый теперь, в страшном гневе вытаращив глаза, сжал руки в кулаки и начал подниматься. Что-то произошло бы непременно. Полагаю, ему ни возраст, ни отсутствие пистолетов не помешало б сейчас «научить манерам» потерявшего всякий стыд американца.

– Кальвин, Кальвин! – дергала его за локоть супруга и горячо умоляла на немецком. – Держи себя в руках, Кальвин, подумай о нашем мальчике! Этот глупец того не стоит!

И, на удивление, господин Кох успокоился столь же быстро, как и разошелся. Снова сел, поглядел на супругу, совершенно бледную теперь. Сжал ее руку и пробормотал:

– Да, не стоит. Томасу незачем видеть такое.

А я мельком глянула на детский столик: наши отпрыски суматохи за столом и не заметили, занятые вкусным ужином и своим баловством. К слову, странно, что фрау Кох первым делом подумала о чувствах сына, а не дочери, например…

* * *

После Макгроу даже извинился перед господином Кохом – уж как сумел – но настроение ни у кого не стало лучше.

Но, перед тем как покинуть ресторан, хотя бы господин Вальц успел задать вопросы, о которых мы сговорились заранее.

– Господа, пока все здесь… – заговорил он на французском, так как этот язык более или менее понимали все (даже итальянец Эспозито, я уверена). – Я вынужден спросить по поручению командира парохода о том вечере, когда погибла мадам Гроссо. Быть может, кто-то заметил нечто странное? Необычное? Господин Муратов, мадам Дюбуа, вы ведь были в салоне мадам Гроссо, перед тем, как все случилось? Не замечали ли что-то? Быть может, кто-то посторонний заглядывал за занавески к гадалке?

Я кашлянула и заговорила первой – хотя все это Вальц уже и так знал.

– Сожалею, я сидела спиной к алькову и разговаривала с мадам Гроссо. Увы, ничего не видела.

– И мы с Гретой сожалеем, – участливо покивал Кох, поглаживая руку супруги. – Мы привыкли ложиться совсем рано, в тот час давно уж были в нашей каюте и только наутро узнали, что приключилось с этой актрисой. Жаль, очень жаль…

Следующим был Макгроу:

– Я не спал, конечно: тогда ведь что-то около десяти было – я так рано не ложусь. Мы с Эспозито засиделись здесь, в ресторане, помнится. У бара. Пили виски да говорили о разном. Ровным счетом ничего подозрительного не припомню: тихо все было. Это уже потом, когда женщины завизжали, и стюарды заметались туда-сюда, то сообразили, что случилось что-то. Явились в каюту актрисы, а там… красивая была женщина. С характером. Очень жаль.

– Кого именно из стюардов вы видели? – зацепился Вальц.

Макгроу прищурился, вспоминая:

– Ноймана… – он вопросительно поглядел на Эспозито, и тот важно кивнул, – да, Ноймана! Он сперва нам прислуживал, но то и дело таскал подносы в салон к Жанне, так что мы просто взяли бутыль, а его отпустили, беднягу. Он еще раз пять в кухню сбегал. Когда женский крик раздался, Нойман как раз там был – как подорванный бросился на голос. Ну и мы с Эспозито следом.

– Господина Коля, второго стюарда, вы не видели в тот вечер?

– Второго – нет. Один Нойман был.

– Благодарю, мистер Макгроу, вы очень помогли, – степенно поклонился Вальц.

– Всегда рад, обращайтесь! – отсалютовал ему американец.

Месье Муратов был последний, к кому Вальц обратился с расспросами. Тот отвечал через силу, неохотно, будто и правда был измучен. Неужто из-за Евы?

Наверняка из-за Евы. Все на пароходе видели, что меж ними что-то происходит.

– Да, вы правы, я сидел лицом к алькову, где та женщина завела свои песнопения, но я мало слушал и видел. Простите, я был занят беседой с мисс Райс, – вяло признался Мишель. – К слову, вы не знаете, господин Вальц, отчего мисс Райс сегодня нет за ужином? Странно это… я очень беспокоюсь, признаться.

Присутствующие переглянулась, и, похоже, дурные предчувствия мои сбывались: Еву действительно никто сегодня не видел.

– В последний раз мы говорили вчера, еще до ужина, – вздохнул Муратов, – а после она как в воду канула… простите, неважный из меня сегодня собеседник.

– Я непременно справлюсь о мисс Райс, – участливо пообещал Вальц.

– Должно быть, мы виделись с мисс Райс уже после вас, – мягко заметила и я, заговорив с Муратовым. – Она заглядывала ко мне в каюту. К слову, мы ведь как раз упоминали мадам Гроссо в разговоре. Ева якобы видела, как кто-то заглядывает в альков к Аурелии. Однако она не была уверена… может быть, и вы что-то видели, месье Муратов?

– Нет, не думаю… – Мишель с заминкой мотнул головой. – А впрочем, повторюсь, я был занят беседой с мисс Райс, мог просто не заметить.

* * *

Покидая в тот день зал ресторана, я бросила первый и единственный прямой взгляд на итальянца Эспозито. Совсем короткий – но он его сейчас же заметил и встретил смело и недружелюбно. Он словно бы насквозь меня видел…

Я только об этом и могла думать, покуда Вальц провожал нас с детьми до дверей каюты. Вальц говорил что-то, пытался пошутить – я ничего не слышала.

Если итальянец сказал Аурелии, что я и мои дети – русские (а она фактически подтвердила, что он это сказал), то Эспозито действительно все о нас знает. Откуда? Как? В чем мы прокололись?

А если он скажет об этом Вальцу? Или еще кому-то…

Глава 14

7 июня, 21 часов 30 минут, Балтика, открытое море

Бланш в каюте снова не оказалось. Конечно, я могла понять ее: я и сама каждый день благодарю небеса, что мне не приходится работать гувернанткой. Но как же я измучилась, укладывая детей для сна! Помнится, когда я сама была ребенком, то чрезвычайно гордилась, что засыпаю поздно, как взрослые – и надо же было моим детям унаследовать именно эту черту!

Сошлись на том, что Софи и Андре сделали вид, что спят, а я сделал вид, что им поверила. Прикрыла дверь детской и притворилась, что не замечаю их возни и хихиканья.

Одно хорошо – господин Эспозито беспокоил меня уже не так сильно. В конце концов, пускай им и дальше занимается муж, а я сосредоточусь на проблемах, которые решить в состоянии.

Я отыскала номер журнала из каюты Жанны и снова принялась рассматривать фотокарточку, где та запечатлена с дочерью.

Должно быть, это фото делал тот самый возлюбленный Жанны, о котором она говорила мне в роковой вечер. Знатный, чрезвычайно богатый человек, который любил ее, но предал самым обычным для мужчин образом. Которого и она любила. Судя по горьким ее словам, любила, возможно, и до последнего вздоха…

Но о нем ли говорила Аурелия? Он ли тот близкий ей человек, которому Жанна верила, которого любила?

И возможно ли, чтобы тот знатный господин, которого она так любила – русский, судя по всему, – пробрался бы на пароход и ее отравил? Сомнительно. И, главное, ему вроде как не за чем это делать. Нет, это определенно глупость!

Только зачем тогда Жанна так настаивала, чтобы я увидела это фото? Что она хотела мне сказать?..

* * *

8 июня, 07 часов 10 минут, Балтика, открытое море

С рассветом я проснулась оттого, что дети совсем уж расшумелись. За стеклом иллюминатора ярко светило солнце, пароход легко покачивался на волнах, но буря, без сомнений, прошла стороной.

Отчего же мы все еще стояли на якоре?

Я нехотя поднялась, оделась и умылась оставшейся с вечера водой. Привела себя в порядок и вышла в гостиную. И только теперь вдруг сообразила, что шум и голоса доносится вовсе не из детской, а из-за входной двери в каюту.

Теперь я определенно слышала взволнованный голос фрау Кох из коридора и мужской баритон, ее успокаивающий.

– Мамочка, что-то случилось? – Даже заспанная Софи выглянула, почуяв неладное.

– Ничего не случилось. Вернись в комнату, Софи!

Дочка скрылась, а я разволновалась уже не на шутку. Не выдержала и все-таки отворила входную дверь. И тут же наткнулась на стюарда, господина Коля:

– Прошу, оставайтесь в каюте, мадам Дюбуа! – пытаясь быть твердым, парнишка немедленно мне воспрепятствовал.

– Что-то случилось?

– Простите, мадам, мне не велено говорить. Оставайтесь в каюте.

Стюард разрывался между мною и Кохами, которые тоже пытались выйти. А со стороны лестницы слышались шум, беготня и взволнованные голоса членов экипажа.

Не став пока спорить, я захлопнула дверь и первым делом бросилась в спальню, а оттуда – к иллюминатору. Отворила и, насколько смогла, высунулась из узкого окошка. Ветер немедленно растрепал прическу, но это меня не волновало, потому что взгляд тотчас застал картину, от которой я в голос ахнула и закрыла руками рот.

Безумными глазами я следила, как из шлюпки, спущенной на воду, канатами поднимают на борт нечто тяжелое и вытянутое, укутанное тканью, но все равно напоминающее очертания человеческого тела…

Опасения экипажа оправдались: кто-то и впрямь упал за борт.

– Ева… – пробормотала я и, не помня себя, бросилась сначала в гостиную, а потом к двери.

Стюард как раз толковал что-то господам Кох, и путь мой к лестнице был свободен – чем я, не сомневаясь, и воспользовалась. Не слыша окриков, взбежала по лестнице, потом выбралась на палубу и, держась за ограждения, отчаянно принялась высматривать мужа или хоть кого-то, кого знаю.

И тотчас увидела, к полной своей неожиданности Еву Райс!

Живую и невредимую.

Ева, взволнованная не меньше меня, с тем самым газовым шарфом на плечах, завязанным на груди, тоже увидела меня и взмахнула рукой. А подле нее был господин Муратов, козырьком приложивший ладонь ко лбу и разглядывающий тех, кто поднимал ужасную находку на палубу.

– Боже мой, Ева, как же я рада вас видеть! – в порыве я крепко обняла девушку, благодаря Небо, что погибла не она.

Быть может, и вовсе зря я навела панику, и там вовсе не человеческое тело.

Но сомнения развеял месье Муратов:

– Я говорил с экипажем только что, – сообщил он нервно и возбужденно, – в море нашли труп. Всплывший уж, неподалеку от парохода. Должно быть, в бурю кто-то поднялся таки на палубу, его и смыло волной…

– Кто это, известно? – спросила я.

– Пока нет. Экипаж озабочен страшно, никто не желает говорить.

– Думаю, это женщина, – неожиданно и для меня, и для Муратова заявила Ева. – Я слышала, кто-то говорил, что на винт намотало женский то ли шарф, то ли вуаль. Серого или синего цвета, кажется.

– Или голубого? – пробормотала я.

– Или голубого, – пожала плечами Ева.

Мои собеседники ничего не заметили, а у меня едва ноги не подкосились. Именно сейчас я отчетливо вспомнила, что у меня пропала голубая газовая вуаль, моя любимая. Пару дней назад. Бланш никогда не брала мои вещи, она исключительно порядочная девушка. Но ведь и Бланш я не видела весь вчерашний день…

– Лили, вам бы расспросить вашего приятеля Вальца, – подсказал Муратов, кивая куда-то за мое плечо. – Вот, к слову, и он – легок на помине.

Я искренне обрадовалась ему – однако и слова не сумела сказать, наткнувшись на неожиданно жесткий, какой-то чужой взгляд господина Вальца.

– Мадам Дюбуа! – из всех троих он выбрал меня, – прошу вас немедля пройти со мной!

Вальц глядел так, что мне тотчас стало не по себе. Неужто он слышал слова Муратова и оскорбился? Пока он быстро и под локоть, как преступницу, вел меня назад в каюту, я успела обо всем на свете передумать. А в каюте растерялась и того больше.

В ней проходил обыск.

Мои дети, перепуганные, в нижних рубашках, сидели в креслах, а члены экипажа, совершенно не церемонясь, выдвигали ящики, выворачивали содержимое чемоданов, искали что-то на ковре, диванах и в спальнях.

Я тотчас бросилась к детям: слава Богу, мне не препятствовали.

– Где мой муж? – собрав самообладание, спросила я.

А вместо ответа один из тех, кто с лупой высматривал что-то на ковре, громко заявил:

– Есть бурые следы! Очень похожи на кровь!

– Это… это шоколад, должно быть, – заявила я – теперь уж не очень уверенно. И повторила вопрос жестче: – где мой муж?

– Я о том и хотел поговорить с вами, мадам Дюбуа, – степенно отозвался Вальц. – Пускай Софи и Андре побудут с вашей гувернанткой, покуда мы разговариваем.

– С нашей гувернанткой? Так Бланш…

Заставив меня спокойно выдохнуть, в каюту сейчас же вошла Бланш, снова заплаканная и испуганная. Вальц сам поручил ей заняться детьми и девушка, не споря, повела их одеваться.

– Вас что-то беспокоит, мадам Дюбуа? – настойчиво спросил Вальц, когда я провожала их взглядом.

– Да… – я мотнула головой и усилием воли заставила себя собраться, говорить четко и ясно. – Я слышала, будто в море нашли женский труп, это правда?

– Почему вы решили, что женский? – не скрыл удивления Вальц, – кто вам это сказал?

– Мисс Райс так предположила, – не стала лукавить я. – Из-за вуали, что была намотана на винт парохода. Вы сами об этом говорили вчера.

Вальц кивнул, чуть успокоившись. А я решилась довериться ему и рассказать остальное:

– Я вспомнила, господин Вальц, что пару дней назад у меня пропала газовая вуаль. Голубого цвета. По-правде сказать, я страшно испугалась, что погибшая – наша гувернантка Бланш Перье.

Вальц снова кивнул. Прошелся по гостиной и сделал знак остальным покинуть каюту. В считанные минуты мы остались наедине. И только теперь, видя, что по отношению ко мне Вальц чуть оттаял, я решилась спросить главное:

– Кого нашли в море? Скажите, прошу, я ничего уже не понимаю…

– Эриха Шефера, – через силу признался тот. – Начальника департамента берлинской полиции.

Час от часу не легче…

Я устало опустилась в кресло, и Вальц без приглашения устроился напротив.

– Так вот отчего вы столь странно ведете себя со мной, – поняла я. – Вероятно, думаете, что я или мой муж убили Шефера из мести за все, что он сделал. А после сбросили труп за борт…

Вальц не стал отрицать, что именно так и думал. Хотя надежда, что ему самому не очень-то нравилось так думать, еще теплилась.

– Труп пробыл в море уже несколько суток. Прибило к прибрежным камням возле Готланда, – поделился он, внимательно следя за моей реакцией. – На шее – следы удушения. Уж простите, но, вероятно, следы те оставила ваша вуаль. На ладонях порезы – что свидетельствует о том, что Шефер защищался от ножа. А на груди несколько колотых ран. На ковре же в вашей гостиной, тем временем – следы, очень похожие на кровь.

Я снова поднялась, подошла и нетерпеливо вгляделась в те самые следы. На светлом ворсе и правда отчетливо виднелось несколько бурых мазков и пятен. Я даже помнила, когда они появились: в тот день, когда муж играл с детьми в пиратов и угощал их шоколадом. Господи, я все это время была уверена, что это следы шоколада или какой-то другой еды…

– У аптекаря Коха есть реактивы, – будто подслушал мои мысли Вальц, – если это кровь – Кох подтвердит.

Да, подтвердит… Из главного подозреваемого Кох внезапно превратился в мою последнюю надежду. Но что если это и правда кровь? Это что же – Эриха Шефера убили в нашей каюте?..

Кто убил?! И где мой муж?

Я приложила не мало усилий, чтобы не впасть в панику. Но заставила себя говорить только четко и по делу.

– Вы помните слова юнги, который охранял Шефера? – спросила я. – Тот утверждал, будто Шефер не хотел уходить со своим освободителем. Что если он не зря опасался? Ведь, судя по всему, Шефера убили вскорости после того, как освободили.

– Я тоже так думаю, – согласился Вальц. – Осмелюсь предположить, что этот освободитель, кем бы он ни был, привел Шефера в вашу каюту. Попытался заколоть – но Шефер сопротивлялся. Он был достаточно силен. Тогда убийца накинул ему, раненному, на шею вашу вуаль и удушил. А после сбросил тело за борт.

– В нашу каюту убийца привел Шефера по понятной причине, – веско заявила я. – Не забывайте, что это была и каюта Шефера.

Вальц кивнул:

– Я не отрицаю, что Шефер мог сам пригласить своего убийцу в вашу каюту – для разговора, к примеру.

– Так и было! – более нервно, чем следовало, заявила я. – Юнга утверждал, что Шефера освободили в половине одиннадцатого: вспомните, в это самое время я беседовала с вами на корме парохода. Мой супруг же был где-то на палубе, его наверняка видели. Дети были с няней. Каюта как раз пустовала!

– В половине одиннадцатого я еще только дожидался вас, – нехотя поправил Вальц. – Но вы правы в том, что Шефера убили и сбросили тело в море именно в тот день, последний перед бурей. Когда начался шторм, я лично проследил, чтобы все люки задраили, и никто бы не проник на палубу. А иллюминаторы слишком малы, чтобы выбросить тело через них.

– Шторм начался ночью… – попыталась вспомнить я.

– Да, ночью. А люки запирали примерно с двух до трех часов ночи.

– И вы совершенно точно уверены, что после трех ночи никто не мог подняться на палубу?

– Совершенно уверен, – однозначно подтвердил Вальц. – Экипаж проследил, чтобы на палубе никого не было уже после полуночи, когда стало известно о несчастье с мадам Гроссо. Ну а после трех часов – если кто-то и проскользнул бы на палубу, то просто не смог бы вернуться обратно.

Я кивнула. И вдруг четко осознала:

– Но в тот вечер – сразу после убийства мадам Гроссо и до трех часов ночи – кто-то все же мог улучить момент и выбраться на палубу, чтобы сбросить тело за борт. Все были внизу, и убийцу никто бы его не заметил даже с человеческим телом на плече.

Но Вальц не согласился:

– На палубе – да, возможно, не заметил бы. Но тело нужно еще и вынести на палубу каким-то образом. А по коридорам меж каютами метались и пассажиры, и члены экипажа – шагу нельзя было ступить, чтобы ни на кого не наткнуться.

– Значит, до вечера тело спрятали где-то на палубе, – настаивала я. – Возможно, в подсобном помещении. Утром и днем того дня об исчезновении Шефера еще никто не знал, его даже не думали искать.

– Да, это возможно.

На сей раз Вальц согласился, однако по его настороженному взгляду и осторожным словам было очевидно – все сказанное ничуть не говорило о моей невиновности.

Я подошла ближе и снова села в кресло напротив.

– Так вы действительно подозреваете в убийстве меня? – спросила я без сил. – Или моего мужа? Полагаете, мы напали на этого человека в собственной гостиной, удушили и избавились от тела?

Вальц пожал плечами:

– Это очень похоже на правду. Вас в тот день видели только утром за завтраком, покуда проплывали остров Борнхольм. Да, чуть позже я сам говорил с вами наедине – но это длилось не более получаса. А позже ни вы, ни месье Дюбуа не были замечены на палубе. Ваши дети и гувернантка прогуливались и общались с другими – но у вас алиби нет.

– Так вы уже интересовались нашим алиби…

– Не мог этого не сделать. Мне отчаянно не хочется подозревать вас, Лили, но ваш супруг… вы уверены, что он не мог захотеть отомстить Шеферу за вас?

– Мой муж весь день был со мной!

– День – да, – помолчав, согласился Вальц. – Я верю вам, Лили, что вы видели мужа днем. Но утром, когда месье Дюбуа принес Шеферу завтрак и целый час после – вы видеть его не могли. Вы были на палубе в то время, и вместе с мадам Гроссо любовались островом.

Повисла пауза. Весьма неловкая для меня, ибо аргументы мои закончились. Все было так, как говорил Вальц, отрицать бессмысленно. Алиби у нас действительно нет.

И это Вальц еще не знал, что однажды мой муж уже убивал из-за меня…

Не сдержав эмоций, я резко встала и отвернулась, чтобы он те эмоции не разглядел:

– Да, утром я мужа не видела, – подтвердила я – хотя, может и напрасно. – Но когда я вошла в каюту, то застала мужа резвящегося с детьми. Он играл с ними на ковре – они строили крепость из подушек. На том самом ковре, где пару часов назад, возможно, был убит Шефер. Господин Вальц…

Я обернулась к нему и через силу все же назвала по имени, как он хотел:

– Герман… быть может, какой-то другой отец и способен так обойтись со своими детьми – но не мой муж. Жан понятия не имел, что на этом ковре кого-то убили, я могу поклясться в этом!

Он тоже встал. Вздохнул глубоко и, мне показалось, даже сочувствующе:

– Дело не только в том, что я думаю. Видите ли, мадам Дюбуа, все пассажиры и весь экипаж скоро узнает, что, пока вы весьма легкомысленно утверждали, будто ваш муж в вашей каюте мается морской болезнью – на самом деле он был давно уж мертв. И смею снова напомнить вам, что Шефер – не просто ваш обидчик, какой-то уличный хулиган. Он начальник полиции и имел законные основания вас арестовать, – Вальц подошел ближе и взял мои руки в свои. – Право, я не представляю, как вам помочь, мадам Дюбуа – даже если б хотел этого.

Я сдержалась и не отпрянула. Договорила.

– Шефера убили утром того дня, когда все любовались проплывающим мимо островом Борнхольмом. Именно в это время убийца вынес тело на палубу и спрятал там. Он вынес тело, понимаете? Кто-то да должен был видеть, как он это делает! Если вы действительно хотите помочь, то опросите пассажиров и экипаж еще раз. Умоляю, Герман.

Глава 15

8 июня, 09 часов 40 минут

Балтика, открытое море, побережье острова Готланд, королевство Швеция

Когда господин Вальц ушел, я осталась в полном смятении – и в каюте устроили кавардак, и в мыслях моих творилось черте что. Шефера убили в моей гостиной. В этой самой гостиной! Мы с мужем первые подозреваемые – и это только половина беды…

Не менее первого меня беспокоило, что намеки Вальца были вполне однозначными. В мире Жанны Гроссо и Евы Райс, возможно, то считалось ни к чему не обязывающим флиртом – но для меня это значило много, очень много. Мне казалось теперь уж, что и я позволила себе больше, чем следовало, и что муж непременно обо всем узнает. А что он сделает, когда узнает – я и вообразить себе не могла.

Ведь он в самом деле вспыльчив сверх всякой меры. И в самом деле застрелил человека, который имел глупость меня шантажировать.

Жан явился вскорости и застал меня нервно раскладывающую вещи по своим местам. Смятения моего как будто не заметил, но дал понять, что уже все знает. Знает – о гибели Шефера и подозрениях Вальца, а не о состоявшемся в сей гостиной разговоре между мной и обер-лейтенантом.

Наверняка не знает, потому как был он уж очень беспечен. Даже в приподнятом настроении, как будто.

– Безотносительно бедняги Шефера, – признался, наконец, муж, – но у меня будто камень с души упал, как стало известно, что он мертв. Тебе ведь более ничего не угрожает. Кроме Шефера никто на этом пароходе не имеет к тебе претензий, даже надуманных.

– Я и раньше знала, что это не Шефер подсыпал цианид, – заметила я и озвучила теперь уж очевидное: – выходит, мадам Гроссо отравили намеренно – это не случайность.

– Пожалуй, что так, – согласился Жан.

– Но стюарды, разумеется, отрицают, что кто-то входил в альков, и алиби у них есть…

– Да, есть. Коль спал в общей каюте и тому свидетелей четверо человек. Если кто и мог из стюардов войти в альков хотя бы теоретически, так это второй, Нойман, который прислуживал тем вечером в каюте Жанны. И он, конечно, подозрительный тип, не спорю…

– Расскажи о первом, о Коле, – перебила я.

Муж пожал плечами:

– Обыкновенный, в общем-то парнишка. Клаус Коль, двадцати лет, немец. По-видимому, из бедняцкой семьи, потому как до смерти боится потерять место. Если бы было что сказать, он бы сказал.

Может быть. Стюардов, имеющих доступ в первый класс, действительно было всего двое, и с господином Колем я имела удовольствие разговаривать ни раз за эти дни. Худощавый, высокий, чуть сутулый. Говорил Коль на чистом берлинском диалекте, всегда подчеркнуто правильно и вежливо. Нет, ему определенно не за чем убивать мадам Гроссо. Однако его могли заставить это сделать – обманом или угрозами.

– Давно он на пароходе?

– Давно, больше года. И, по словам Вальца, зарекомендовал себя прекрасно, – Жан вдруг отмахнулся и взял меня за плечи, заставив посмотреть ему в лицо: – милая, боюсь, ты вовсе не о том думаешь – стюарды здесь не при чем.

И тут муж сказал нечто такое, что прежде мне в голову действительно не приходило:

– Ведь, ежели кто-то и заглядывал в альков к Аурелии, лица Ева Райс не видела. Лишь спину в белом жакете и, возможно, фуражку стюарда. А достать сей наряд не так уж сложно.

Поверить не могу, что об этом догадалась не я, а мой муж! Наверное, оттого я расстроилась еще больше.

– И мы снова пришли к тому, с чего начали, – скептически отозвалась я. – Кто угодно мог подсыпать в чашу цианид.

– Не кто угодно – а лишь пассажиры первого класса или их гости, которых было не так уж много. Перекрытия заперты на совесть, ты сама видела.

– Да, пассажиры первого класса. И члены экипажа: они могут достать ключи от всех перекрытий.

Муж пожал плечами: на этот раз согласился. Но снова без должной доли серьезности. Меня это начинало даже злить.

– Ты говорил нынче с Вальцем? – спросила я.

– Говорил, – Жан криво улыбнулся, – по-видимому, Шефера убили в нашей гостиной – и он не исключает, что я причастен.

– И тебя это ничуть не беспокоит?

– Если ты о гостиной – для вас с детьми уже готовят новую каюту здесь же, в первом классе. Ну а что касается подозрений Вальца… для меня это не новость, Лили. Сей господин с первой минуты нашего знакомства мне не верит – явно что-то чувствует и ищет подвох. Это с тобой он прежде был мягок. Распустил хвост, что павлин в брачный период, и обхаживал, надеясь, что ты растаешь. И ты, к слову, изумительно разыграла свою благосклонность, – он криво улыбнулся и с явным упреком выговорил: – я надеюсь, что разыграла, по крайней мере. Так вот, а теперь твой милый Вальц показал истинное лицо, всего-то. Так каково оно тебе?

Под конец речи веселости в голосе Жана не осталось – ни напускной, никакой. Он смотрел серьезно и въедливо. И в самом деле, ждал ответа.

– Он вовсе не мой и не милый… – я невольно отвела взгляд. Слова не шли, но я посчитала нужным заступиться за того, кто обещал мне помощь. – И все же Вальц, хоть и высказал вполне обоснованные подозрения, вел себя порядочно и ни в чем меня не обвинял.

– Тебя – нет, и слава Богу! Но, ручаюсь, он уверен, что ты покрываешь меня, злостного убийцу и французского шпиона – и всячески уговаривал сдать меня с потрохами! Не так ли?

Я вскинула голову:

– Если и так, то, разумеется, я ничего ему не скажу! Неужто ты смеешь сомневаться во мне после всего, что мы пережили?!

– Неверный ответ! – гаркнул Жан так, что мне усилий стоило не отшатнуться. А впрочем, полушепот, на который он перешел тотчас, приблизив свое лицо к моему, пугал куда сильней. – Мы с тобой об этом говорили, Лили. Если я пойду ко дну – то пойду один. А ты скажешь Вальцу все, что он пожелает услышать, чтобы спасти себя и детей. Ведь так?

– Так!.. – невесело признала я.

В коридоре послышались шаги: вернулась Бланш с Андре Софи. Разговор, слава Богу, пришлось свернуть, но я догадывалась, что к сей теме еще придется вернуться.

* * *

8 июня, 11 часов 15 минут

Балтика, открытое море, побережье острова Готланд, королевство Швеция

На часах же еще и полудня не было: поразительно, учитывая, сколько всего произошло за утро. А вскорости нас и правда переселили в соседнюю каюту, похожую на нашу прежнюю, как близнец, и, в общем-то, ничем не примечательную.

Старую намеревались обыскать более тщательно и найти новые улики.

Господи, что еще они хотят здесь найти? И что будет, если найдут?! А ведь они постараются, очень постараются. Этот самый ковер с засохшими бурыми пятнами должно быть по волокнам разберут!

Выпроводив няню с детьми, я в последний раз оглядела наше временное и оказавшееся столь страшным местом жилище. Задержала взгляд на бюро для письма. В верхний его ящик мой муж намедни положил ключ от каюты Жанны Гроссо. Нынче содержимое ящика, конечно, вынули, но ключ не тронули. Он был идентичен ключу от нашей собственной каюты, разве что номерок на брелоке отличался одной цифрой. Видимо, подручные Вальца не обратили на то внимание. Не раздумывая, я вынула ключ и спрятала на дно ридикюля.

А после взяла с сервировочного столика графин с остатками томатного сока и медленно вышла с ним в центр ковра.

Я в самом деле раздумывала, не устроить ли напоследок небольшую диверсию?.. Томатный сок наверняка скроет все следы.

Однако сделай я это – тотчас лишусь доверия Вальца. Впрочем, на Вальца мне наплевать, а вот Жан наверняка поймет, что я снова в нем сомневаюсь. Даже смешно: у меня двое детей от этого человека – и я все еще в нем сомневаюсь! Это безумие какое-то, это нужно прекратить!

Практически усилием воли я заставила себя сделать шаг к сервировочному столику и опустила на него графин. Но все еще сжимала в ладони ручку и тяжело дышала, не в силах унять волнение.

Было и еще кое-что, что меня останавливало. Кто бы ни задушил Шефера на этом самом ковре – пролив сок, я уничтожу следы убийцы. Нет, я не могу так поступить, просто не могу…

В страхе, что сумасшедшая идея посетит меня снова, я оставила графин, отошла от столика, схватила свой ридикюль и бросилась из каюты вон.

Но уже в дверях столкнулась с Вальцем. Ахнула практически в голос.

Он видел что-то? Понял что-то? Ну разумеется, он догадался о моей безумной попытке уничтожить следы!

Или все же не догадался?!

– Простите, мадам Дюбуа, не хотел вас напугать, – он легко и галантно поклонился, не сводя с меня въедливого взгляда.

Возможно, в его взгляде было еще что-то, но мне он казался прилипчивым, излишне любопытным и желающим прочесть все мои потаенные мысли. Я дернулась в сторону:

– Вы меня не напугали, господин Вальц. Простите, я хочу увидеть детей.

– Бланш поднялась с Софи и Андре на палубу – я только что видел их, – степенно объяснился Вальц. – Думаю, подышать свежим морским воздухом не откажитесь и вы. Тем более что пароход снова тронулся в путь, и нам вот-вот откроются красивейшие виды.

Этот человек снова сбивал меня с толку.

– Мне позволено подниматься на палубу? – недоверчиво уточнила я. – Право, думала, я под домашним арестом, раз вы меня подозреваете в страшном преступлении.

Вальц обезоруживающе улыбнулся:

– Я не ваш похититель Шефер, и не ваш муж – чтоб держать вас взаперти. Разумеется, вы можете бывать где заблагорассудится. Позволите проводить вас на палубу прямо сейчас?

Он выставил локоть, и я, нервно оглянувшись, не нашла причин отказать. Мы вместе поднялись на открытый воздух.

Пароход и правда двинулся в путь, и я искренне этому радовалась, хоть глаза с непривычки до боли слепило ярким полуденным солнцем. Мы проплывали вдоль побережья шведского острова Готланд с его белыми песчаными пляжами, живописными дюнами и грозными скалами, на которые в бурю и правда могла напороться наша «Ундина». В глубину острова уходили поросшие зеленью рыбацкие деревушки и старинные каменные церкви.

– Готланд… – произнесла я, и меня осенило, – неужто эта земля названа в честь племен готов?

– Совершенно верно, – согласился Вальц, – частичка средневековья, чудом дожившая до наших лет. Висбю, главный город острова, основали древние языческие племена готов. Земля готов – так его звали исстари, и даже славяне в свое время нарекли Готским берегом.

– Здесь бывали славяне?

– Несомненно. Висбю был крупным центром торговли в средние века. Тогда же немецкие народы торговли ради ходили на Новгород под готландским флагом.

– Последний оплот Европы в Балтийском море, – выговорила я с легкой улыбкой и не без интереса посмотрела на восток.

– Можно сказать так, – согласился Вальц, тоже улыбаясь и не сводя взора с моего лица. – Следующим островом, что нам встретится, будет уже Эзель, который русский полагают своим.

– А вы не полагаете? – наивно изумилась я.

Вальц пожал плечами:

– Много крови было пролито за этот остров. Сейчас уж не допытаться, кому он принадлежит по праву.

Я тоже повела плечами и легкомысленно отмахнулась:

– Никогда не была сильна в истории.

Про себя же решила, что муж мой прав, господин Вальц нам не друг и никогда им не станет. К сожалению. Хотя и записывать обер-лейтенанта во враги я не собиралась, что бы там месье Дюбуа ни говорил.

Рука Вальца под форменным мундиром была крепкой, мускулистой и надежной. Не скрою, даже беспокойство мое как будто отступило, когда он вел меня по палубе среди редких прогуливающихся пассажиров.

Против воли, я улыбнулась Вальцу вполне искренне.

Вальц, ту улыбку поймав, вдруг сбавил шаг, и мы остановились у борта, там, где шум волн скрывал наши голоса от посторонних ушей. Взгляд его задержался на моем лице, сделавшись особенно теплым, а я, улыбаясь в ответ, все не могла понять, отчего не чувствую неловкости.

– Знаете, Лили, – сказал тогда Вальц, – должен признать, я понимаю месье Дюбуа: будь я на его месте, тоже прятал бы вас от посторонних взоров и сходил бы с ума от ревности.

Мою руку он все еще держал в своей, будто бы случайно.

– Мой муж достаточно уверен в себе, чтоб не изводиться глупой ревностью, – легко отозвалась я.

– Да? Что ж, я полагал, месье Дюбуа умнее. Опять же – на его месте – я бы ревновал вас к каждому столбу.

– И держали бы меня взаперти?

Вальц сжал мою руку чуть сильнее и, не спеша поднес ее к своим губам. Коснулся моей кожи тепло и невесомо, взглядом встретился с моими глазами.

– Возможно, – ответил он. – Но я ведь не на его месте. Вовсе не на его, Лили.

Я вытянула свои пальцы и нервно оглянулась: нас не видел никто, слава Богу.

– Мне нужно идти, господин Вальц, – с нажимом произнесла я, – я вышла сюда ради детей.

– Разумеется, – согласился Вальц, но меня не отпустил, – поверьте, и я вышел сюда не для того, чтоб целовать ваши руки – хотя мог бы заниматься этим до вечера. Я дожидаюсь здесь, пока господин Кох с семейством закончат обед. Мне необходимо встретиться с аптекарем. Точнее, накануне я просил его об одолжении, и сейчас собираюсь узнать о результатах. Был бы признателен, мадам Дюбуа, если б вы в это время заняли его супругу с детьми и, может быть, понаблюдали бы за аптекарем со стороны. Женщины гораздо чувствительней к переменам эмоций: надеюсь, вы сможете заметить что-то, чего не замечаю я.

Пока он говорил, я смотрела на Вальца искоса и искала подвох. Но отказаться, разумеется, мне и в голову не пришло.

Глава 16

8 июня, 13 часов 50 минут

Балтика, открытое море, побережье острова Готланд, королевство Швеция

Дружба Софи с Томасом Кохом сыграла мне сейчас на руку: фрау Кох впустила нас с дочкой в свою каюту охотней, чем я смела предположить. Супруга ее пока что не было – он на палубе беседовал с Вальцем – но в самом ближайшем будущем оба они должны были спуститься сюда.

– Весьма рада вашему визиту, фрау Дюбуа, на этом пароходе и парой слов не с кем перекинуться, – встретила нас Грета Кох. – Проходите и присаживайтесь, я прикажу Ханни приготовить кофе. Ханни, милая, будь любезна!

Гостиная Кохов была точь-в-точь как наша, разве что оформлена в других цветах. Но или обжиться в ней семейство аптекаря не успело, или же просто вело себя куда скромней нас – каюта эта до сих пор выглядела нежилой. Казалось, они даже стулья ни разу не сдвигали. А впрочем, я шесть лет прожила среди немцев и успела убедиться, что беспорядка у них в домах не бывает в принципе.

Хозяйка усадила меня на софу, сама устроилась в кресле рядом и методично отдавала распоряжения горничной. Фрау Кох на вид было около сорока, носила она шерстяные платья практичных расцветок – даже сейчас, в летний зной; шляпкам предпочитала чепцы, и весьма-весьма редко строгое ее лицо озаряла вежливая улыбка.

Я уже знала, что вызову следующими словами бурю эмоций с ее стороны, но все-таки произнесла весьма легкомысленно:

– Подумать только, мисс Ева Райс намедни тоже жаловалась на недостаток общения. Надо нам, пожалуй, организовать клуб сплетниц в одном из салонов и делиться меж собой свежими новостями. Благодарю, Ханни, – улыбнулась я горничной, подавшей мне превосходный ароматный кофе.

О да, буря эмоций со стороны фрау Кох была, и скрывать ее она не собиралась.

– Мисс Ева Райс – не та женщина, с которой дамам нашего круга следует сближаться! – наставительно произнесла фрау. Глянула на наших девочек и перешла на звенящий шепот: – подумайте, какой пример вы подаете дочери!

Однако…

Впрочем, было бы странно, если б и правда фрау Кох и Ева Райс нашли общий язык. В ответ я лишь пожала плечами и даже сделала вид, что пристыжена: ссориться с женой аптекаря я не собиралась.

Что касается детей, на большом ковре у камина они тоже устроили импровизированное чаепитие. Точнее, чаем угощались куклы, фройляйн Катарина Кох разливала его из детского фарфорового чайничка в фарфоровые же чашки изумительно тонкой работы и важничала, невольно копируя матушку; Томас и Софи хихикали и переглядывались.

Ханни крутилась подле, исполняя поручения то госпожи, то ее дочки. Это была молоденькая чуть полноватая, румяная и пышущая здоровьем немка с двумя черными блестящими косами на плечах и будто сошедшая с идеалистических пасторальных картинок. Детьми по большей части занималась именно она, а темы фрау Кох вились вокруг домашнего порядка, дороговизны цен, нерадивой – по ее словам – обслуги на пароходе, из-за которой она и вынуждена везти с собой Ханни.

– Местные горничные страшно ленивы и нерасторопны, – запальчиво говорила она, – за каждую мелочь требуют вознаграждение – подумать только! Да и вовсе не следовало брать каюту в первом классе: разницы со вторым классом совершенно никакой нет, а цена чуть ли не втрое больше!

Я вымученно кивала и пожимала плечами, отлично зная, что если возрожу хотя бы взглядом – тотчас попаду в разряд «женщин, с которыми дамам ее круга не следует сближаться». А мне нужно было хотя бы дождаться Вальца перед этим.

– Конечно, здесь каюты побольше, – нашла все же плюсы фрау Кох, – есть личная палуба, где не ходит весь этот сброд… и в нашем распоряжении ресторан с действительно неплохой, сытной кухней. Но и в ресторане цены задраны сверх всяких мер! Тот же айсбайн с квашеной капустой, что подавали нынче на обед, в ресторанах Гамбурга можно заказать за тридцать пфеннигов! А здесь?!

– Тридцать пфеннигов? – невольно изумилась я. – Я бывала в Гамбурге… нигде не видела айсбайн за тридцать пфеннигов…

– Я расскажу вам, в каким ресторанах следует обедать в Гамбурге, – отмахнулась фрау Кох, – поживете с мое, милая, научитесь экономить.

Не дай Боже…

У меня даже голова разболелась от такого количества нравоучений. Но я продолжала кивать и делать робкие замечания.

– Вы правы, фрау Кох, но, пожалуй, следует быть готовыми к тому, что путешествие – удовольствие не из дешевых. Где вы планируете остановиться в Санкт-Петербурге? И надолго ли?

Взгляд фрау Кох сделался задумчивым и еще более серьезным:

– Не знаю, право, не знаю… Добраться бы до суши, а там видно будет.

Грета быстро отвела взгляд и даже поспешила встать. Подошла ко второму креслу, поправила и без того идеальную салфетку на изголовье. Лицо у нее было такое, будто она намеревалась еще что-то сказать. Но вдруг передумала.

Не зря Вальц обратил свое внимание на чету Кох, совсем не зря. Что-то они недоговаривают. Ехать в чужую страну, в путешествие с малыми детьми и даже приблизительно не знать, где остановятся? На это способна легкомысленная Жанна Гроссо, но никак не придирчивая к мелочам фрау Кох.

И прежде у нее оговорки были странные.

Припомнив их, я снова решилась на небольшую провокацию.

– Я тоже не очень хорошо переношу путешествие… а вот наши дети, кажется, отлично проводят время, фрау Кох. Я так рада, что Софи подружилась с вашим страшим сыном!

Но Грета, если что-то и скрывала, себя не выдала. Вдумчиво кивнула, поглядела сперва на детей, потом на меня – и вдруг спросила, куда мягче, чем говорила прежде:

– Фрау Дюбуа, как вы полагаете, смогу ли я поговорить с господином Дюбуа сегодня. Или завтра? Быть может, ему станет лучше завтра?

Поверить не могу, но в ее взгляде сейчас была самая настоящая мольба. А я растерялась, понятия не имея, что сказать.

Вальц обещал, что сделает все возможное, чтобы весть о гибели Эриха Шефера дошла до пассажиров слишком быстро. Право, я думала, пообещал он это для красного словца – и удивилась, поняв, что обещание он сдержал. Чета Кохов об этом совершенно точно не знала пока что. Но сколько еще это удастся скрывать? День, два? А после все равно станет очевидно, что эти дни я лгала им в лицо, утверждая, что мой фальшивый муж болен и отлеживается в каюте.

А может их предположения пойдут и дальше…

Поэтому я решила не лгать больше о болезни. Не очень решительно встала, поравнявшись с Гретой, и искренне призналась:

– Мне жаль, но у вас не выйдет поговорить с моим мужем ни сегодня, ни завтра. Месье Дюбуа… с ним все не очень хорошо. Я не могу сказать большего – обещала господину Вальцу. – Но тотчас я поторопилась добавить: – ежели вы хотели сказать что-то моему мужу – вы можете сказать это господину Вальцу. Обещаю, он выслушает вас!

Но взгляд Греты будто потух. Она отрицательно качнула головой и поджала губы. А больше мы ничего сказать друг другу не успели: снаружи постучали в дверь, и Ханни бросилась открывать. Вернулись Вальц и аптекарь Кох.

* * *

О поручении обер-лейтенанта к господину Коху я знала: Вальц просил его исследовать чашу с остатками ядовитого напитка, что пила мадам Гроссо в роковой вечер, на предмет наличия цианида калия. Исследование это – чистая формальность, никто не сомневался. Думаю даже, чаша была предлогом ближе познакомиться с аптекарем, и только.

В каюте, кроме гостиной, имелось лишь две спальни, и уединиться для разговора мужчинам было совершенно негде. Они отошли в дальний угол гостиной, где располагалось бюро для письма, и аптекарь Кох, миниатюрным ключом отперев чемодан, вынул ту самую чашу. Деловито, с поклоном передал ее Вальцу.

Я наблюдала за ними искоса, а вот фрау Кох разговор мужчин как будто совсем не интересовал. Или она удачно это скрывала. Как бы там ни было, она продолжила беседу о дороговизне цен и предложила мне еще чашку кофе. Я согласилась и даже что-то отвечала Грете, слухом полностью обратившись к негромким голосам возле бюро.

Вальц, уложив чашу в деревянный ящичек, обратил немалое внимание на чемоданчик Коха, в котором тот хранил лекарства, реактивы и прочие аптекарские приспособления. Чемоданчик был немалым и довольно тяжелым, судя по всему.

– Вы всегда возите с собой полный комплект служебных принадлежностей? – хмыкнув, кивнул Вальц на чемоданчик.

Коху вопрос и тон, которым он задан, точно не понравились. Кустистые брови сурово сошлись над переносицей, и он ответил резковато:

– А вы всегда носите с собой револьвер?

– Забавно, что вы сравнили свой чемодан с оружием.

– Это мой хлеб, – отрезал Кох. – Мое пропитание и мое главное богатство. Мне с глазом проще расстаться, чем с этим чемоданом.

Вальц вдумчиво кивнул, ответом, судя по всему, удовлетворившись. Спросил, меняя тему:

– Так что с чашей? В ней действительно был цианид?

Аптекарь Кох в этот момент деловито запирал на все замки объемный свой чемодан. А на вопрос Вальца он мотнул головой:

– Следов цианида калия, ровно как и других известных мне ядов, в исследуемом объекте не обнаружено. В чаше были опиаты, но не в столь большой дозе, чтобы причинить смерть.

Не донеся чашку с кофе до губ, я невольно замерла, изумленно, никого уже не таясь, воззрилась на Коха.

– Вы уверены? – с нажимом переспросил его Вальц. – Цианида в этой чаше не было?

– Ровно как и других известных мне ядов.

Он глядел на обер-лейтенанта бесстрастно и равнодушно, подчеркнуто вежливо поклонился ему.

А Вальц новостью был обескуражен не меньше меня. Если в чаше не было ни цианида, ни других ядов – то как была отравлена Жанна Гроссо?

– Со всем уважением, господин Кох, – Вальц нервно дернул шеей, – вы могли допустить ошибку при анализе?

– С той или иной частотой все ошибаются, – не моргнул глазом Кох. – Однако подобный анализ не составляет большой сложности. Ошибка сведена к минимуму, я могу за это поручиться.

Вальц не удовлетворился:

– Могу я просить вас повторить анализ?

– Как вам будет угодно, – поклонился Кох, так и не изменившись в лице.

Чего не скажешь о Вальце. Отступив на полшага, он отточенным жестом, поправил манжеты, искоса взглянул на меня. Встретившись глазами, мы лишь оба дали понять друг другу, что понятия не имеем, что делать со вновь открывшейся информацией.

– В таком случае, – снова спросил Вальц Коха, – возможно, что смерть фрау Гроссо вызвана естественными причинами?

– Исключено, – мотнул головой тот. – На губах фрау Гроссо обнаружены остатки именно что цианида. Она была отравлена – это без сомнений.

Кох помолчал и добавил:

– Если вас, господин обер-лейтенант, интересует мое мнение, то я полагаю, что цианид попал в тело фрау Гроссо иным путем. Вместе с едой или питьем – но посуда была другая.

Вальц кивнул, это и впрямь было самое очевидное объяснение. Спросил:

– Насколько я знаю, цианид калия действует мгновенно?

– Это зависит от дозировки. Достаточно половины грамма, чтобы признаки отравления проявились мгновенно – судороги, затрудненное дыхание, паралич. Смерть в течение минуты. Ежели дозировка меньше, то симптомы проявляются не столь явно, но смерть также неотвратима. Самое большее – полчаса. Цианид калия беспощаден ко всем.

– На момент ее смерти ужин кончился больше часа назад: выходит, актриса приняла яд не в зале ресторана. В любом случае это произошло в ее салоне – или во время беседы с гостями, или во время гадания у креолки.

– Вероятно, – согласился Кох. – Рекомендовал бы вам найти посуду, из которой пила мадам Гроссо.

* * *

Вальц ушел. Я же всячески тянула время, желая как можно дольше остаться с семейством Кохов. Односложно отвечала на вопросы Греты, а мыслями была далеко: продумывала, что скажу Вальцу.

Однако к допросу Вальц приступил не тотчас. Сперва поинтересовался моим мнением относительно семейства аптекаря.

– Господин Кох излишне эмоционален в повседневной жизни, однако, когда дело касается работы, превосходно умеет собраться. Он профессионал своего дела, как мне показалось.

– А что думаете о его супруге? Кажется, вы успели подружиться? – Вальц с обманчивой мягкостью улыбнулся.

Сказать о фрау Кох я могла куда больше, чем об аптекаре. Он что-то скрывает, без сомнений. Что-то, что мучает ее. Однако поделиться своей тайной фрау Кох жаждала с моим супругом – но отнюдь не с обер-лейтенантом. Я отлично помнила, как она поджала губы и ушла от разговора, едва я произнесла его имя.

Оттого я своих соображений насчет супруги аптекаря высказывать и не стала, отделавшись общими фразами.

А после наступило и время допроса:

– Вы не припомните, мадам Дюбуа, – любезно поинтересовался Вальц, – как долго пробыла Жанна Гроссо с Аурелией?

– Меньше минуты, – признала я и в отчаянии прикусила губу.

Это было правдой. И солги я – виновной в убийстве, несомненно, признали бы Аурелию.

– Перед тем, как остаться с креолкой наедине, мадам Гроссо беседовал с вами, не так ли?

– Да… но совсем недолго, мы и четверти минуты не разговаривали. Я вышла от Аурелии – и столкнулась с мадам Гроссо возле штор. Там же мы и перекинулись парой фраз. Отравить ее цианидом калия в этот момент я бы просто не успела!

– Мамочка, что такое цианид калия? – дернула меня за юбку моя любознательная дочь, и я опомнилась.

– Позже расскажу, крошка… Простите, господин Вальц, я должна отвести ребенка в каюту.

Тот меня задерживать более не стал.

После, отдав Софи в распоряжение Бланш, я заперла дверь на все замки и нервно мерила шагами гостиную своей каюты. Пыталась припомнить, что именно делала Жанна в тот момент, когда мы столкнулись с ней у штор.

Был ли у нее в руках бокал? Нет. Совершенно точно нет: в одной она держала закрытый веер, а другой цеплялась за шторы, потому как вина выпила уже достаточно, а пароход как всегда качало.

Значит, яд она приняла не во время гадания, а будучи в своей гостиной. Покуда беседовала со мной. Или чуть позже, когда я уединилась с Аурелией, а Жанна осталась наедине с Евой и месье Муратовым…

Могли ли они что-то ей дать? Вынуждена признать, что могли.

А вина тем вечером Жанна и впрямь пила много. Вино подносил стюард Нойман на небольших медных подносах – на каждом по три-четыре бокала. Те бокалы, без разбору брала и Ева, и месье Муратов, да и я сама выпила один или два.

Нет-нет, не думаю, что цианид был в бокале на подносе Ноймана. Убийца же в смертельную рулетку играл! Я на это надеялась, по крайней мере…

Кроме того, развалилась и столь ладная версия моего мужа – будто некто переоделся стюардом, чтобы проникнуть в альков и подсыпать цианид калия в чашу Аурелии.

Хотя… теперь во весь рост вставал вопрос: кого же видела Ева Райс, входящим в альков? И, ежели этот некто был не стюард, зачем он стюардом переоделся?

Глава 17

8 июня, 16 часов 45 минут, Балтика, открытое море

После гибели мадам Гроссо мы с Евой Райс практически не виделись. Увы, собственные проблемы, страх за детей, сбивающее с толку внимание господина Вальца заставили забыть о горестях тех, кого я еще недавно называла приятелями. А Ева горевала о смерти подруги, это несомненно. В зале ресторана она появлялась редко, предпочитая обедать в каюте, в салон выходила и того реже. Лишь после того, как открыли люки на палубу, я видела ее однажды прогуливающуюся в компании Мишеля Муратова. Оттого и решила, что этим двоим неплохо вместе, и что Ева, по крайней мере, не одна.

Сейчас же, покинув каюту Кохов и желая тотчас отыскать Еву для разговора, я вдруг испытала острый укол совести. Во-первых, оттого что и теперь целью моей было отнюдь не выразить участие ее горю, а во-вторых, потому что я застала весьма неловкую сцену.

– Оставьте меня, наконец, в покое! – тихо, но резко выговаривала Ева Мишелю. – Меж нами все кончено! Останемся друзьями, по крайней мере.

– Друзьями?! – вспылил Муратов. – Ну уж нет!

Они говорили на палубе, снова прогуливаясь вдоль куполообразного витража над машинным отделением. Здесь разговор их скрывал от посторонних ушей шум механизмов, но до меня, «вовремя» подошедшей сзади, долетали обрывки фраз.

– Ева… – рассеянно пробормотал Муратов и попытался объяснить что-то, коснуться ее руки.

Удивлен резкой переменой, судя по всему, он был не меньше меня. Но Ева лишь отмахнула и, кутаясь в накидку, ушла прочь.

А Мишель, досадливо всплеснув руками, оглянулся – и тотчас увидел меня.

– Простите, – пробормотала я. – Я лишь хотела поговорить с мисс Райс.

Но тот не смутился совершенно, полагая, что отношения их уж давно не тайна. Прокомментировал, покачав головой:

– Я бы на вашем месте не рисковал, мадам Дюбуа. Ева сегодня не в духе. Вероятно, в каюту спустилась.

– Мисс Райс несколько вспыльчива, – я осторожно подбирала слова, – но, думаю, она вскорости простит вас, что бы вы ни натворили.

– Знать бы еще, что я натворил…

Мишель хмурился и разговаривать был не расположен. Ушел вскорости – в противоположную от кают сторону. Ну а я все-таки попыталась Еву догнать, на свой страх и риск.

Мисс Райс путешествовала вторым классом, каюта ее соседствовала с каютой Аурелии и, как я уже знала, достаточным местом для разговора хотя бы двух человек похвастаться не могла. Узкая койка – в некоторых каютах двухъярусная – приколоченная к полу тумба, отсек для багажа и пара грубо сколоченных стульев. Унылое место. Оттого для бесед и дневного времяпрепровождения пассажиры второго класса выбирали курительные комнаты и салоны с мягкой мебелью. Салон мы и предпочли.

С палубы сюда доносились звуки музыкального квартета, сквозь стеклянный купол крыши проникал задорный солнечный свет, смех и разговоры. Разве что второй класс оказался куда многолюдней первого, однако мы сумели найти уютное местечко в углу дивана и здесь, скинув с плеч накидку, Ева с укоризной заметила:

– Они играют мазурку. – То относилось к музыкальному квартету. – Подумать только, Жанна лежит мертвая, а они играют мазурку!

Я сочувственно склонила голову:

– Квартету велено развлекать гостей. Как бы там ни было, большинство из них даже не знает, какое несчастье случилось на этом пароходе. И, даст Бог, не узнает… Командование боится паники, оттого ни за что не допустит траура.

– Чем хуже обстоят дела, тем громче играет музыка, – нахмурилась Ева. – А впрочем, Жанна любила мазурку. И терпеть не могла трауры. Так о чем вы хотели поговорить, Лили?

– Об Аурелии, – нашлась я. Понизила голос и придвинулась чуть ближе, как это делают сплетницы. – Мне стало известно кое-что и, думаю, вам это тоже будет интересно. Аптекарь Кох провел исследование, и, представьте себе, мадам Гроссо отравили вовсе не напитком Аурелии. Она невиновна.

Я ждала реакции, но на лице Евы, пожалуй, ни один мускул не дрогнул. Тогда я продолжила:

– Мне показалось это странным, ведь вы видели, как некий стюард входил в альков до сеанса. Я полагала, он и подлил цианид калия в чашу с напитком.

Ева повела плечом:

– Я и впрямь его видела. Могу поклясться в этом собственной жизнью!

Даже так?..

Право, я ждала, что Ева скажет, мол, могла и ошибиться. Ведь было душно, накурено, а она, наблюдая загадочного стюарда, беседовала с Мишелем. Я бы, пожалуй, даже поверила Еве, скажи она, что ошиблась. Но Ева от слов открещиваться не собиралась.

– Вы видели его лицо? – прямо спросила я.

– Нет, лица не видела. Но ведь нам прислуживал в тот вечер стюард Нойман, так? Значит, это был Нойман, без сомнений!

– Вероятно… – согласилась я. – И долго ли стюард пробыл с Аурелией?

– Этого я не знаю. Согласитесь, если б я заметила, как он выходит, то увидела б и его лицо! Несомненно! Но я помню только спину в белом жакете.

– Да, пожалуй, что так, – рассеянно признала я.

И вдруг ощутила холодок на коже – оттого, что меня поразила догадка. Что, если он так и не вышел из алькова Аурелии? Что, если он был там, покуда я беседовала с креолкой, и слышал все? Каждое мое слово…

– Лили, – снова заговорила Ева, взглянув на меня искоса и со странноватым прищуром, – могу я спросить, откуда вы столь много знаете о делах расследования?

– Я просто слышала кое-что…

Ева отмахнулась, не дав даже договорить:

– Терпеть не могу, когда ходят вокруг да около! Ведь вы знаете все от Вальца, бравого красавца обер-лейтенанта. Это он вас подослал? Спелись вы с ним, как я погляжу! Особенно хорошо спелись после смерти вашего муженька!

Ну вот и все. Новость уже разлетелась.

Я нервно оглянулась по сторонам, но Ева, хоть и выговаривала резко, голос значительно понизила. Вряд ли нас кто-то слышал.

– Месье Муратов тоже знает о гибели мсье Дюбуа? – спросила я.

– Нет. Не имею привычки посвящать мужчин в наши женские дела. Они все понимают превратно.

Куда уж еще превратнее… Я сейчас и впрямь жалела, что завела с Евой сей разговор.

– Господи, мне никогда не наскучит смотреть, как вы смущаетесь, Лили, – недобро хмыкнула Ева. – Не беспокойтесь, я вовсе не думаю, что вы, на пару с обер-лейтенантом, задушили вашего муженька. – Она глянула на меня искоса. – Да даже если б и задушили, не стала б вас осуждать. Просто так, знаете, воспитанная леди, вроде вас, мужа душить не станет. Если задушили – значит, было за что. Так что Вальц вам поручил выпытать у меня?

Мисс Райс умела обезоруживать, этого не отнять. Я ни в чем не была виновата, и то мне было до ужаса неловко вести этот разговор.

А впрочем… ведь рано или поздно на этом пароходе узнают о гибели мнимого месье Дюбуа. И тотчас в мою сторону посыпятся вопросы: отчего я лгала о его морской болезни все эти дни, и отчего даже не пытаюсь быть похожей на убитую горем вдову. И излишне тесное знакомство с господином Вальцем мне припомнят, непременно припомнят!

Лишь одно успокаивало: всех этих людей на пароходе я не увижу, скорее всего, больше никогда. И сами имена месье и мадам Дюбуа, даст Бог, скоро останутся в прошлом…

Так что ж, пускай думают обо мне что хотят? Мы случайные, вынужденные попутчики и, едва ступим на сушу, все случившееся на «Ундине» останется на «Ундине».

И я решила Еве подыграть.

– Эти вопросы хотел задать не столько Вальц, сколько я сама… – склоняя голову, признала я. – Мы ведь говорили в тот вечер с мадам Гроссо, много говорили. Мне по сей день не дает покоя все то, что она рассказала. О своем прошлом, о том мужчине, что дурно с ней обошелся. О ее дочери.

Ева хмыкнула:

– Жанна и это вам сказала? Много ж она выпила.

– Так у мадам Гроссо действительно была дочь? Признаться, я не знала, верить ли…

– Была, – вкрадчиво кивнула Ева. – А Жанна изводила себя навязчивой идеей найти ее. Девице сейчас должно быть восемнадцать или девятнадцать. Да только она, скорее всего, и правда умерла в детстве, как и сказали Жанне родственники.

– Но Жанна так не считала. Отчего же вы уверены?

– Потому что иначе бы девочка давно нашлась, – доходчиво объяснила Ева. – Ведь Жанна и детективов нанимала – и в Париже, и в Лондоне, и в Нью-Йорке. Ни-че-го!

Я задумалась. Ежели верить словам мадам Гроссо, ее дочь отобрали у нее, чтобы воспитать как русскую аристократку – под фамилией ее отца. Я пока что не знала этой фамилии и даже имени девочки – но Жанна-то знала! В таком случае, найти дочь для нее и правда бы не составило сложности, будь та девочка жива.

И еще я зацепилась за другое:

– Видимо, мадам Гроссо располагала достаточными средствами, чтобы нанять лучших детективов – да еще и в Нью-Йорке. Выходит, она действительно получила большое наследство от первого мужа?

– Действительно. Хотя порядочную его часть прогуляла и прокутила, растратила на альфонсов и последующих своих мужей – тоже в общем-то альфонсов. Ее мужчины обдирали ее как липку, совершенно не стесняясь. С последним мужем Жанна до сих пор судится: тот требует пожизненное содержание от нее, представьте только!

– Но ведь оставшаяся сумма это все еще большой улов, не так ли?

Ева, не задумываясь, кивнула:

– Пожалуй. Так Вальц думает, Жанну убили из-за ее денег?

– Понятия не имею, что думает Вальц… – честно призналась я. Спросила снова: – Ева, вы ведь секретарь Жанны, занимались всеми ее делами. Кто ей наследует?

Ева отмахнулась:

– Я секретарь – занималась ее бесконечными счетами, письмами да улаживала ссоры с театром. Но в делах наследства я ничего не смыслю, это к нотариусу. Я дам вам адрес, разумеется: контора находится в Париже.

На том и расстались. Не знаю, насколько искренна со мной была Ева Райс, но то, что она чрезмерно самоуверенна – это факт.

Уже поднявшись с дивана, я услышала, что она усмехнулась каким-то своим мыслям. А вслух произнесла:

– Забавно… если дочь Жанны и правда жива, то, получается, она первая наследница?

Глава 18

8 июня, 21 час 05 минут

Балтика, открытое море близь берегов Шведского королевства

Детей я нашла с няней на палубе. Неспешно клонилось к закату солнце, ярко окрашивая в оранжевый набережные шведского Стокгольма, в широтах которого мы нынче плыли. Глядя на этот город, у меня на миг болезненно сжалось сердце – до того шведская столица была похожа на Петербург. Казалось, вот-вот я услышу залп петропавловской пушки… И до Гельсингфорса осталось меньше трети пути.

Неужто мы и правда однажды туда доберемся? Право, мне уж не верилось…

Софи, Томас и даже воображала-Катарина резвились у палубных заграждений – няня Кохов, фройляйн Ханни, зорко за ними присматривала. А вот моя Бланш, ровно держа спину, сидела в шезлонге поодаль. Поглядывала временами на детей, но беседу вела с мистером Макгроу. Он сидел рядом и держал на коленях моего сына. Андре, судя по всему, отлично себя там чувствовал!

– Очаровательные у вас детишки, мадам Дюбуа! – воскликнул американец, едва меня заметил.

Он даже изволил подняться, тотчас поставив Андре на ноги. Бланш тоже вскочила, излишне суетливо, как мне показалось. Взяла мальчика за руку и увела к другим детям.

Рядом с Ханни она так и не встала. Я и раньше отмечала, что Бланш сторонится гувернантки Кохов, а вслух так и вовсе именовала девушку «деревенской простушкой, с которой и поговорить не о чем». Бланш была парижанкой до мозга костей и, по правде сказать, всех, кто родился не в Париже, считала людьми простоватыми.

Да и Ханни с нею завести дружбу не особенно стремилась.

– У меня, представьте себе, тоже сын и дочка, – заметил вдруг оставшийся зачем-то со мною мистер Макгроу.

Принуждая меня к диалогу, он повозился в бумажнике и не без гордости показал фотокарточку с очаровательными детьми.

Я вежливо улыбнулась:

– У вас прелестные дети. – Дети и правда такими были, я не лукавила. – Вот уж не думала, что вы женаты. Думаю, и никто на пароходе не думал.

– Женат! Давно и прочно! – Макгроу продолжал довольно улыбаться и предъявил мне на сей раз фото не менее прелестной жены. – Соскучился по ним невероятно! Фотокарточки всегда с собой ношу, у сердца.

– Это довольно мило.

– Да я весь из себя довольно мил! – громогласно рассмеялся в ответ Макгроу. – Ежели чем и обидел, нижайше прошу простить, очаровательная мадам Дюбуа. Знаю, я бываю несносен, каюсь, но в душе я невероятно мил!

– Не сомневаюсь.

Я снова не сдержала улыбки. Американец приподнял шляпу и откланялся:

– Что ж, не буду смущать вас более. Всего доброго!

Я задумчиво обернулась ему вслед, все еще улыбаясь. Внешность бывает обманчива, уж точно.

Меж тем начинало холодать, и надо было возвращаться в каюту. Андре неплохо проводил время с игрушечным паровозиком, а отрывать Софи от новых друзей мне было по-настоящему жаль. Дочка легко сходилась с другими детьми и быстро к ним привязывалась. Но вот жили мы в Берлине довольно замкнуто, особо не привечая ни соседей, ни сослуживцев мужа. Едва ли Софи понимает, что и с новыми ее друзьями ей придется скоро расстаться.

До чего же я боялась, что в отсутствии друзей моя любимая дочь вот-вот начнет винить меня. Как же это непросто – быть матерью…

Невольно вспомнилась Жанна Гроссо и ее несчастная девочка. Жанна тоже любила дочь, самозабвенно любила. Наверное, любила больше чем всякого из своих мужей…

Как там говорила Аурелия? Мадам Гроссо отравил тот, кого она любила более всего на свете, и кому верила. Могла ли это быть ее дочь? Невыносимо признавать, но да, могла. Хотя с распределением наследства Жанны могут быть сюрпризы, ее дочь вполне способна оказаться в числе претендентов – а то и их возглавить. А значит, она имеет определенный интерес в случае смерти Жанны Гроссо.

Да только разве может ее дочь оказаться здесь, на пароходе? Глупости…

Но, если б смогла, то кто бы это был?

Я медленно обвела взглядом малолюдную нашу палубу первого класса. Палубу второго, где было множество девушек девятнадцати лет – именно столько сейчас должно быть дочери Жанны. Что еще? На старом снимке лица девочки было почти не разобрать, но она определенно должна быть брюнеткой, как мать, и скорее всего иметь карие глаза. Девочка на фото явно была темноглазой – хотя, цвет глаз мог исказиться при съемке…

И первым делом память услужливо подсунула мне образ Евы Райс. Темноволосая, кареглазая. Даже чем-то неуловимо похожая на Жанну. Конечно, скорее всего она просто переняла привычки старшей подруги и ее манеру себя вести – но что если это наследственные черты? А впрочем, Еве уж давно не девятнадцать, она была, пожалуй, моего возраста и совсем не годилась тридцатисемилетней Жанне в дочери.

Нет, это не Ева, не думаю. Не думаю даже, что дочь Жанны вообще плывет на этом пароходе.

Я вздрогнула, потому что услышала за спиной знакомые шаги. А после и приглушенный голос мужа:

– Милая, позабыл спросить, ты ведь захватила из твоей прежней каюты ключ от покоев Жанны Гроссо?

Он стоял за моей спиной, чуть поодаль, и, пользуясь тем, что на палубе почти никого не было, осмелился на этот разговор.

– Разумеется, – нервно оглянувшись по сторонам, ответила я. – Ты собираешься пойти туда?

– Вальц просил принести бокалы, из которых Жанна могла пить тем вечером – передадим нашему аптекарю для нового исследования.

Стараясь вести себя естественно, я поискала на дне ридикюля, сжала ключ в ладони и, будто невзначай, оставила его на подлокотнике шезлонга. Отошла на два шага, дабы позволить мужу встать на мое место и забрать ключ.

Кашлянула и спросила, не оборачиваясь:

– Могу я пойти с тобой?

Услышала за спиной тяжкий вздох. Обреченный вздох давно смирившегося человека.

– Выжди хотя бы минуту, – ответил Жан тем не менее. – И можешь спуститься следом. Дверь я оставлю открытой.

Воодушевленная, я сунула ридикюль под мышку и тотчас подошла к Бланш – задержала и Ханни, именно теперь собравшуюся увести детей своих господ.

– Ханни, милая, вы с детьми ведь не ужинали еще?

– Нет, фрау, но прошу не беспокоиться…

– Отлично, буду очень рада, если вы присоединитесь к Бланш в ресторане: счет будет открыть на имя месье Дюбуа. Заодно и познакомитесь получше!

– Мадам Дюбуа! – едва ли ни с мольбой удержала меня за руку Бланш, разумеется, на родном языке, – я почти не говорю по-немецки, а эта… мадемуазель ни слова не может произнести по-французски. Не сумеем мы с нею познакомиться!

– Не лукавьте, Бланш, вы столько лет прожили в Берлине и говорите по-немецки более чем сносно, – наклонилась ближе к ее уху и взмолилась тоже: – задержите девушку покамест, не позвольте войти в коридор первого класса.

Бланш ответила мне пылким взглядом, но, поджав губы, молвила:

– Хорошо…

А я, стараясь не вызвать подозрений, прогулочным шагом направилась к каютам.

* * *

8 июня, 21 час 25 минут

Балтика, открытое море близь берегов Шведского королевства

Внутри каюты Жанны Гроссо отчего-то казалось чуть прохладней, чем снаружи, хотя лето 1891 года выдалось достаточно холодным, и за это Жанна наверняка была бы ему благодарна.

А еще здесь пахло розами – тяжелый, терпкий запах, к которому, совершенно не примешивалось ничего лишнего. Темно-красные чуть повядшие розы в тяжелых медных вазах действительно стояли здесь всюду, делая каюту похожей на гримерку любимой всеми актрисы…

– Вальц распорядился, – коротко пояснил муж, отметив мое внимание к букетам.

Он собирал со столиков бокалы и осторожно ставил их на поднос, дабы потом отнести аптекарю. В покоях Жанны запрещено было делать уборку – и это тоже распоряжением обер-лейтенанта.

– У господина Вальца много власти на пароходе, – скептически заметила я, осматриваясь. – Я командира «Ундины» видела от силы пару раз и, признаться, не помню, как его зовут. Зато имя обер-лейтенанта на слуху у каждого.

– Командира зовут Эрвин Гербер. И он ходит на «Ундине» уже более десяти лет – именно этим маршрутом Росток-Кронштадт. А что касается Вальца, – муж недобро хмыкнул, – это его второй рейс на «Ундине», всего-то. По виду Вальц бывалый моряк – или пытается таковым казаться – однако, я очень удивлюсь, ежели пассажирские перевозки – дело всей его жизни.

В каюте, кроме нас двоих, не было ни одной живой души, оттого подобные разговоры можно было вести без опаски.

– Чем же, ты полагаешь, он занимается на самом деле? – спросила я, понизив голос.

– Военно-морской флот. А быть может, и разведка.

Я поежилась.

– Я не шутил, говоря, что Вальца следует опасаться, – предупредил Жан. – О бомбе на борту стало известно за несколько часов до отправки парохода, но, вероятно, немецкое командование догадывалось о неблагонадежности рейса заранее.

– И все равно они пустили пароход в плавание…

– Чтобы не спугнуть Химика!

– Я понимаю, но это… слишком.

– Не спорю. Не хочешь помочь, милая? Вдвоем управимся быстрей.

Он говорил о бокалах.

Мне помогать не хотелось – даже более: я тронула мужа за руку, отвлекая от дела, и заставила посмотреть мне в глаза.

– Что с нами будет, Женя? Когда доберемся до Гельсингфорса. Ты думал об этом?

Он мой взгляд выдержал. Совершенно точно знал, какой ответ я хочу услышать и, должно быть, имел большое искушение солгать.

– Если все пройдет гладко – а я все сделаю, чтобы так и было – то мы дождемся парохода в другой конец и вернемся в Берлин. Иных распоряжений не было.

Коснулся моего подбородка, когда я попыталась отвести разочарованный взгляд:

– Ты хочешь остаться?

И снова он знал ответ. Жан спрашивал у меня это уже не впервые и, словно бы, каждый раз надеялся, что я скажу правду.

– Я хочу быть с тобой, – я взяла его за руку и сжала в своих ладонях. – Все равно где.

После, уже не разговаривая, мы снова занялись бокалами. Их оказалось немало, около дюжины, и почти в каждом на дне остатки засохшего вина. Аптекарю Коху будет, с чем работать – хоть я и не верила, что он найдет в них яд. Убийца не мог подсыпать цианид в каждый из бокалов! Возможно, он предвидел, что Жанна выпьет этим вечером не мало, но угадать точно, какой именно она возьмет бокал – просто невозможно!

И все же мы поставили отдельно те бокалы, что нашли у софы, где я весь вечер разговаривала с мадам Гроссо. И здесь же мой взгляд наткнулся на хрустальную пепельницу, доверху полную окурков… Жанна много курила тем вечером. А курила она всегда только с помощью мундштука – изящной эбонитовой трубки с резьбой и инкрустацией янтарем. Сколько помню, Жанна никогда с ним не расставалась.

Я нервно поискала взглядом – и вдруг сообразила, что мундштука нигде нет.

Бросилась в альков, где гадала Аурелия – но здесь и спрятать что-то было негде. Хотя… пройдя чуть дальше, я одернула тяжелую бархатную завесу в углу и обнаружила там немало места, где, пожалуй, мог спрятаться и взрослый мужчина.

Но мундштука здесь не было определенно.

– Что-то случилось? – напряженно спросил муж.

– Мундштук Жанны… – рассеянно проговорила я. – Его нигде нет. А ведь… трубку могли смазать ядом – это самый верный способ отравить мадам Гроссо. Куда вернее, чем подсыпать яд в бокал!

Муж согласился. Кивнул мне:

– Быть может, в спальной – останься здесь, а я посмотрю.

Идти в спальню, где оставили тело Жанны, мне совершенно точно не хотелось. Но и здесь, в алькове, было не по себе – особенно, глядя на этот закуток за шторой и вспоминая слова Евы о том, что она видел входящего сюда «стюарда» – и не видела выходящего.

Неужто, пока мы говорили с Аурелией тем вечером, кто-то и правда был здесь?

Жан вернулся скоро, развел руками:

– Спальня совсем небольшая, и там ничего нет.

Удержал меня за плечи, когда я попыталась пойти сама и, по мерзкой своей привычке, перепроверить:

– Там ничего нет! – повторил он жестче. – Поверь мне хоть раз в жизни!

Я смирилась. Кивнула. Нельзя быть столь несправедливой: мужа во многом можно было упрекнуть – но не в безалаберности. Тогда я сделала немудреный вывод:

– Если его там нет, то мундштук кто-то забрал.

– Ева Райс? – предположил Жан. – Недаром она пыталась проникнуть сюда.

– Пыталась – но у нее не вышло.

Обвинять во всех бедах Еву мне отчаянно не хотелось.

– В тот раз не вышло, так вышло в следующий. Ключ от каюты Жанны, что я оставил – она могла его взять?

Я ответила не очень уверенно:

– Едва ли… ключ лежал там же, где ты его оставил. При мне Ева его не брала точно. Если только позже ее Бланш впустила… но Бланш на редкость исполнительна, не думаю, что она поступила бы так.

– Вообще-то мундштук могли забрать и в вечер убийства, – предположил тогда муж. – Ты ушла, а все столпились вокруг Жанны: в суматохе кто угодно мог незаметно прихватить мундштук, откровенно говоря.

– Возможно, убийца пытался скрыть сам факт отравления. Ведь доктора на борту нет, и смерть Жанны вполне могли бы счесть последствием сердечного приступа.

– Но потом месье Муратов учуял запах цианида из чаши с напитком, и отрицать отравление стало бессмысленно. И убийца наверняка попытался бы вернуть мундштук в каюту. Не припомнишь, было ли что-то у Евы в руках, в тот вечер, когда она заглянула к тебе?

– Совершенно точно она был без ридикюля. Только книгу держала, и все, – ответила я уверенно.

– Это ничего не доказывает: мундштук мал, его можно спрятать хоть в карман, хоть за корсаж платья.

Я покачала головой и еще раз бросила взгляд на закуток за шторой:

– Если тебя интересует мое мнение, – выговорила я не без язвительности, – то куда больше внимания, чем Еве, следовало бы уделить господину Эспозито. Путешественнику из Италии, который так любит путешествовать без багажа!

– Мне тоже не хотелось бы подозревать мисс Райс, она славная девушка, – примирительно сообщил супруг. – И, разумеется, Эспозито похож на убийцу гораздо больше. Но он осторожен до крайности. Кроме подозрений – весьма субъективных, должен тебе сказать – на него ничего нет. С ним – главное проявить выдержку. И, прошу тебя, не вздумай пытаться вывести этого господина на чистую воду. Только спугнешь и загубишь все дело.

Проявить выдержку, пожалуй, могла и я. Оттого, скрепя сердце, кивнула и, не столько мужу, сколько себе пообещала, что итальянца буду по-прежнему сторониться.

Глава 19

9 июня, 7 часов 30 минут, Балтика, открытое море

День не задался с самого начала…

Весть, что мой фальшивый муж найден мертвым в океане, к завтраку успела облететь пассажиров всех трех классов «Ундины», и, еще до того, как стюард принес кофе, я сполна «насладилась» шепотками за спиной и настороженными взглядами искоса.

Даже Грета Кох, поздоровавшись со мною предельно вежливо, усадила свою семью через столик от нас.

Неужто меня и впрямь боятся и подозревают в убийстве? Наверное… По версии Евы Райс, я сделала это в сговоре с обер-лейтенантом Вальцем, который, разумеется, является моим любовником. Не удивлюсь, если милые наши соседи прямо сейчас размышляют, как дальше сложатся мои отношения с Вальцем, и как скоро мы вместе с ним сбежим в закат…

Господин же Вальц, легок на помине, будто нарочно подливал масла в огонь. За завтраком он невзначай подошел к нашему с детьми столику, чтобы поднять плюшевого медведя, оброненного сыном. Поклонился мне с обманчиво вежливой своей улыбкой:

– Я подумал, вы должны об этом знать, мадам Дюбуа. Мои подручные провели обыск в каюте мисс Райс и нашли в ее багаже, припрятанным меж дамских юбок и чулок, мундштук, из которого курила Жанна Гроссо. Его нынче передали господину Коху. Велики подозрения, что цианидом калия был смазан как раз мундштук.

От неожиданности, право, я чуть не поперхнулась…

– Как… ведь вы полагали, будто мадам Гроссо отравили вином!

– Я мог ошибиться – все ошибаются. – Вальц наклонился чуть ближе и доверительно сообщил: – некий доброжелатель, пожелавший остаться неизвестным, давеча подкинул записку, в которой сообщалось, что мисс Райс может быть замешана в убийстве, поскольку он видел, как она похитила мундштук в роковую ночь.

Аппетит окончательно пропал. Я отодвинула тарелку и оставила салфетку на столе.

– Ваш «доброжелатель» неспроста не подписался: это провокация. Разумеется, он подбросил мундштук мисс Райс, чтобы отвести от себя подозрения.

– Или же он просто свидетель, который весьма справедливо опасается за свою жизнь – учитывая, что творится на борту.

Но я этому однозначно не верила! Гнула свое:

– Почерк в записке мужской или женский?

– Не берусь определить. Однако написано весьма неловко – и в плане почерка, и в плане владения языком. Текст на очень посредственном немецком.

– Это может быть разыграно нарочно.

– Вполне может, – наконец-то согласился Вальц. – Потому следует обращать внимание на факты, а не на домыслы. Факт же заключается в том, что у мисс Райс действительно каким-то образом оказался этот мундштук.

Не дав мне более ничего сказать, он снова обезоруживающе улыбнулся и откланялся:

– Приятного аппетита, мадам Дюбуа, мадемуазель Софи. Андре, не теряй больше своего медведя.

Какой уж тут аппетит…

Не думаю, что записку подбросил мой муж: Жан клялся, что не станет покамест посвящать никого в наши открытия – да он и не успел бы, потому как ночь провел со мной.

– Мамочка, – потянула за рукав Софи, – ты обещала рассказать, что такое цианид калия!

Действительно обещала. А обещания нужно выполнять.

Наши с мужем подходы к воспитанию детей отличались разительно. Чудо, что нам по этому поводу до сих пор не приходилось ссориться… Муж беспрестанно баловал детей, полагал их несмышлеными крошками, а на все хоть сколько-нибудь серьезные вопросы (Софи такие вопросы обожала) отшучивался.

Я же каждый раз отвечала всерьез. Велик был соблазн защитить детей, продлить их детство, оградить от всех этих ужасов, которыми полон мир. Однако я слишком хорошо помнила, что мое детство кончилось рано и внезапно. И я вовсе не могла пообещать своим детям, что на их долю бед выпадет меньше – учитывая наш с мужем безумный образ жизни.

Помнится, мой отец, которого я потеряла в девять лет, тоже редко делал скидку на мой возраст. Разговаривал со мною, будто с равной – что очень мне льстило. Я любила и обожала маму, преклонялась перед ней и даже дочь назвала в ее честь – но характером, кажется, пошла в отца.

Оттого я повернулась к Софи и сколь могла доходчиво стала объяснять своей пятилетней дочери, что такое цианид калия…

– Это яд, Софи, очень сильный яд. Он белый как сахар и как сахар же хорошо растворяется в воде – да в чем угодно. И он очень, очень опасен. От него умерла мадам Гроссо.

Лицо дочки немедленно стало печальным. Удивительно, что Софи так быстро успела привязаться к этой женщине.

– Мне жаль мадам Гроссо, мамочка. Она была добрая и красивая.

– Мне тоже ее жаль, малышка, – я поцеловала дочку в лоб.

На этой бы ноте нам и покинуть кафе, но мы не успели. Закончив завтрак, с нашим столиком поравнялся мистер Макгроу и в обычной своей беспардонной манере заговорил со мной на плохом французском:

– Мадам Дюбуа! И где же вновь ваш дражайший супруг? Неужто месье Дюбуа все еще мается морской болезнью?

Довольный шуткой, он смотрел мне точно в глаза и, казалось, вот-вот зальется хохотом.

А я вконец растерялась. Да, я не особенно скорбела по поводу смерти Эриха Шефера, но и шутить на эту тему была не готова. Столь явная провокация просто застала меня врасплох. Ища поддержки, я окинула взглядом другие столики – но посетителей кафе интересовало только, что я отвечу.

– Простите, нам пора… – невнятно пробормотала я, поленившись даже взглядом выразить неуместность его вопроса.

Подхватила на руки сына, велела Софи идти следом, и мы скорее покинули кафе. Сбежали, иначе не назовешь. Поймав в коридоре стюарда, я велела немедля разыскать Бланш – довольно ей прохлаждаться; а уже у самых дверей в каюту, к полной моей неожиданности, нас догнала фрау Кох.

– Этот американец! – звенел возмущением ее голос, – я не понимаю французского, но он был груб с вами, это очевидно. Он говорил о господине Дюбуа, не так ли? Просто бесчувственный, бессердечный тип!

– Да… благодарю за поддержку, – я нервно отпирала дверь ключом, торопясь избавиться от соседки.

– Фрау Дюбуа, – голос Греты стал неожиданно мягким, и она вдруг коснулась моего плеча, – вам нужно отдохнуть. Вы позволите моей Ханни заняться вашими детьми?

Расторопная Ханни, не чета Бланш, всюду была с подопечными, она и сейчас поправляла платьице Катарины. А мне и впрямь хотелось побыть одной и хоть немного собраться с мыслями.

– Вы бы меня очень выручили, Ханни, – благодарно улыбнулась я девушке.

– Мне в радость, я люблю детишек! – добродушно отмахнулась та.

Славная девушка. Я подумала, что нужно непременно поблагодарить ее деньгами.

Ханни увела детей прогуляться на палубе, а я, отперев дверь, пригласила фрау Кох на чашку кофе. Разумеется, она оказала мне услугу не просто так…

– Эти сплетники болтают о вас ужасные вещи! – горячилась фрау Кох, осматриваясь в моей гостиной. – Мне, право, даже пересказывать неловко все-то, что я слышала!

Но фрау Кох все-таки пересказала – хотя я того и не просила. Подробно, с интонациями и выражением. И, когда я уж совсем пала духом, вынесла вердикт:

– Я не поддерживаю этих сплетников и не верю ни одному слову! Разумеется, вы не убивали вашего несчастного мужа – что за глупости!

Это было уже хоть что-то…

– …это сделал тот же, кто и отравил эту французскую актрису. Очевидно ведь!

И снова я поспорить не могла.

Как бы там ни было, фрау Кох, кажется, и впрямь настроена была доброжелательно, а оттого я постаралась быть искренней.

– Спасибо вам, фрау Кох, – я любезно пожала ее руки. – Я не знала, конечно же, все эти дни, что… месье Дюбуа мертв. Я и предположить этого не могла. Не спрашивайте меня о большем, прошу.

Та торопливо кивнула – и с затаенным вниманием продолжала смотреть на меня. Фрау Кох явно не терпелось спросить еще что-то, но она не могла решиться.

Вспомнилось, как ни раз и Грета, и ее муж исподволь выпытывали у меня, где нынче месье Дюбуа, и когда с ним можно будет поговорить. О чем поговорить? Прежде я не придавала значения, но, учитывая, что и после его мнимой смерти немецкая чета явно жаждет что-то сообщить… это может быть важным.

Мой супруг – француз, более того – французский дипломат. Если бы Кохи владели некой компрометирующей их родину информацией и искали бы политической защиты, то к кому же еще им обратиться, как не к французам? Франция и Германия уже не одну сотню лет враги, это все знают.

Так что я твердо решила свести Жана и фрау Кох для приватного разговора. Даже если это касается не бомбы на борту «Ундины», а чего-то еще… нам эта дружба, без сомнений, пойдет на пользу.

В ответ же на затянувшуюся паузу я тяжело вздохнула и посетовала:

– Разумеется, вы правы: в убийствах месье Дюбуа и фрау Гроссо виновен один человек. Если бы мы знали кто… господин Вальц делает все возможное, чтобы найти преступника.

Фрау Кох поджала губы. Поерзала на месте, борясь с собой, и вдруг заявила:

– Кажется, я знаю, кто убил фрау Гроссо.

Признаюсь, я отнеслась к тем словам не слишком серьезно, но все-таки постаралась не спугнуть.

– Вы что-то видели?

– Слышала! Разговор на французском – очень нервный и короткий, я ни слова не разобрала. – Фрау Кох снова поерзала на месте, придвинулась ко мне ближе и полушепотом продолжала: – Это случилось в самую первую ночь – здесь, на пароходе. Все спали, а я читала роман в гостиной и вдруг услышала стук в дверь. Не в свою, в соседнюю. В каюту фрау Гроссо! Я много чего слышала об этой женщине, много дурного… оттого не утерпела, отложила роман и подошла к двери. Стала прислушиваться. Голос фрау Гроссо я узнала сразу – звучный громкий. Такая бесстыдница – ее совершенно не волновало, что все спят! Она была не рада визитеру, готова поклясться.

– А второй голос? – не дыша, спросила я.

– А второй принадлежал мужчине. – Такой густой, знаете ли, хрипловатый баритон. Уверенный голос, хоть и почти неслышный.

– Вы узнали его?

– Нет, увы нет. На тот момент не узнала – узнала позже.

– Когда же?! – поторопила я.

– Когда фрау Гроссо, выкрикнув «Va-t'en![7]», что даже я сумела понять, захлопнула дверь! Я тогда выждала добрых минуты три, убедилась, что все стихло, и он, этот мужчина, ушел. Точнее, я думала, что ушел. И тихонько приоткрыла дверь. Как же ошибалась…

– Он был там?..

Грета кивнула.

– Он стоял и смотрел точно на меня. Он знал, что я слышала весь разговор! – Она молитвенно сложила руки на груди.

– Но ведь вы не знаете французского? И ничего не поняли, так?

– Ни слова. Думаю, только это меня и спасло от участи фрау Гроссо. Он лишь посмотрел на меня – тяжело, очень тяжело. Выждал, когда я ахну и запрусь изнутри и… право, я даже не знаю, сколько он там простоял. Я немедля разбудила мужа и все ему рассказала. Когда мой дорогой Кальвин выглянул в коридор – никого не было.

– Но об увиденном вы решили умолчать… – сама догадалась я.

– Да. Когда стало известно, что фрау Гроссо убили, я хотела рассказать… вам или господину Дюбуа. Но Кальвин отговорил меня.

– Отчего вы хотели поделиться этим с господином Дюбуа, а не с обер-лейтенантом или командиром парохода? – настороженно уточнила я.

Грета снова поджала губы. Выдавила через силу:

– Я не слишком доверяю немецким подданным. На то есть причины, поверьте.

Я задумалась: господин Кох продал аптекарский бизнес, бросил родную Германию – будто бежал. Неужто и впрямь дело в политике?

Но я пока что решила сосредоточиться на главном.

– Фрау Кох, вы ведь так и не сказали, кого вы увидели? Я знаю этого мужчину?

Грета снова сложила руки на груди и на одном дыхании произнесла:

– Это был господин Эспозито.

– Вы уверены?..

– Вполне! Я видела его так же, как сейчас вас!

– Вы можете припомнить, о чем они говорили? Хотя бы приблизительно? Они были друзьями, по-вашему, или, напротив, спорили?

– Да уж не друзьями точно! Конечно, фрау Гроссо делает честь, что она не впустила этого возмутительного человека в свои апартаменты – но ведь к приличным женщинам мужчины никогда не стучатся среди ночи. Тем более, к незнакомым женщинам. В мою дверь ни один мужчина за всю мою жизнь не стучал ночью, и я горжусь этим! Право слово, даже господин Кох понимает, что это неприемлемо! – вконец разволновалась Грета.

Выбросив из головы вопросы о непростой личной жизни супругов Кох, я уточнила:

– Полагаете, фрау Гроссо и господина Эспозито что-то связывает?

– Несомненно!

* * *

Разговор оставил меня в легком недоумении, ибо я понятия не имела, какие у Жанны могли быть дела с итальянским путешественником. Неужто Ева тогда не ошиблась, и он действительно один из ее поклонников? Быть может, и старинных поклонников.

Синьора Эспозито я видела лишь издали или мельком и пока что мало могла о нем сказать. Возраста он был солидного – немногим за пятьдесят, я думаю; лицо загорелое, с острыми скулами и правильным, хоть и немного хищным, профилем. Глаза темные и темные же волосы с благородной проседью.

Конечно, всплыла в памяти и сцена, что я застала во вторую ночь на пароходе. В ту самую ночь, когда мой муж так ловко обезвредил Шефера, и мы имели долгий и пылкий разговор в закутке на палубе. После я вышла и увидела Жанну с неким мужчиной, которого разглядела очень плохо. Однако по росту и манере себя держать он, пожалуй, походил на Эмилио Эспозито…

* * *

9 июня, 10 часов 20 минут, Балтика, открытое море

Уходя, Грета взяла с меня обещание, что вечером я с детьми загляну в их каюту – на том и расстались. А я, пользуясь тем, что дети все еще с Ханни, решилась спуститься во второй класс и разыскать Еву.

Ее не держали взаперти, как выяснилось: похоже, Вальц и сам не доверял результатам обыска. И все же Еву я застала злой и раздраженной: скрестив на груди руки, она выхаживала по пустому в этот час салону второго класса и, едва завидев меня, без приветствий вскричала:

– Мне подбросили этот клятый мундштук, разумеется подбросили! Уймите вашего любезного Вальца, Лили, не то… клянусь, я скорее брошусь в волны Балтики, чем позволю себя арестовать!

– Вы шантажируете меня самоубийством? – с холодом уточнила я. – Напрасно, поскольку никакого влияния на господина Вальца я не имею.

Вряд ли Ева поверила, но будто обессилила в этот момент. Опустилась в первое же попавшееся кресло и закрыла ладонями лицо.

Ева реагировала бурно, как всегда. Она такая же эмоциональная и вспыльчивая, как Жанна – а то и превосходит ее. И мне не давала покоя мысль, что она и актерским талантом походила на Жанну.

Что если Ева и впрямь ее дочь? И отравила матушку из-за наследства или же других причин. А о возрасте солгала. Да, Ева не слишком походила на девятнадцатилетнюю девицу – но все может быть.

Но и версия с наследством не была гладкой. Во Франции, подданной которой была Жанна Гроссо, действует Кодекс Наполеона. Согласно же ему, незаконнорожденные дети наследуют отцу или матери, только если родитель признал их в законном порядке. Едва ли Жанна сделала это по отношению к Еве, даже если она и правда дочь ей. Могут быть нюансы, конечно, но, право, какой-нибудь из бывших мужей Жанны и то имеет больше шансов заполучить наследство…

Нет, не могла я поверить в виновность Евы.

Я подсела к ней и с нажимом спросила:

– Мог ли кто посторонний войти в вашу каюту в эти дни?

Ева, громко всхлипнув – она и правда плакала – кивнула несколько раз:

– Да-да, господин Эспозито уже спрашивал об этом: велел припомнить, кто входил и кто мог спрятать мундштук в моих вещах. Я все эти дни почти не выбиралась наружу, но, когда выходила, и впрямь не запирала дверь. Так что да – войти мог кто угодно!

С большим усилием выждав, когда Ева договорит, я недоверчиво уточнила:

– Вы говорили с синьором Эспозито?

– Да! Он сам меня нашел сразу после обыска. Я сперва не верила ему, считала мафиози, но напрасно. Он не мафиози, он частный детектив из Нью-Йорка.

– Кто?..

– Я еще думала, почему Жанна глядит на него так, будто они знакомы – а они, оказывается, и были знакомы. Жанна наняла его, чтобы он нашел ее дочку!

– Эспозито сам заговорил о дочери Жанны, или вы рассказали ему прежде?

– Не считайте меня дурой: я не выдаю тайн Жанны кому попало! Он сам о ней заговорил. И знал некоторые подробности, так что, уверена, не врал.

Я откинулась на подушки. До чего безумный день!

Ежели предположить, что Эспозито – и правда частный детектив, то многое становится на свои места…

– И что же он – нашел дочь Жанны? – уже не зная чего ждать, спросила я.

– Нет, не успел. Но утверждает, что найдет. И убийцу Жанны пообещал найти, потому как для него это теперь дело чести. Слава Богу, он поверил, что я этого не делала. И даже согласен со мною, что это сделала Аурелия. Ведь ее каюта совсем рядом с моею! И с тех пор как ее освободили из-под ареста, она бродит, где ей вздумается. Запросто могла выследить, что я ухожу, и проникнуть внутрь!

Я смотрела на Еву с крайним подозрением. Уже готова была поверить, что Эспозито и правда частный детектив, но его вывод, будто убийца – Аурелия, снова заставил сомневаться. Кажется, этот тип всего лишь говорил то, что желала услышать Ева. Зачем? Не верю, что он просто желал утешить расстроенную девушку.

– Ева, помните ту ночь, когда вы заглядывали ко мне с книгой? Вы ведь после отправились не к себе. Вы были у месье Муратова?

Не ожидала я такой реакции, но Ева вспыхнула как спичка:

– Я ведь не спрашиваю, с кем вы были в то раннее-раннее утро, когда застали меня, растрепанную, в коридоре! А ведь тот красавчик явно не ваш муж и даже не господин Вальц! – Она вскочила на ноги. – Вы уж простите, Лили, может, я и не отличаюсь большим тактом, но, по крайней мере, не сую свой нос в чужие дела. И всего лишь прошу отплатить мне тем же!

Не слушая меня более, Ева в раздражении хлопнула дверью своей каюты…

В салоне уже стали появляться пассажиры, так что сделала она это даже своевременно. Могу лишь надеяться, что Ева простит мне мои бестактные вопросы. Хотя… с Мишелем Муратовым она рассорилась, кажется, всерьез, а дружба их была куда прочней, чем наша с нею: пылкие возражения Евы лишь сильнее убедили меня, что ту ночь она провела в обществе потомка графского рода.

* * *

Когда я вернулась в каюту, как раз застала у дверей Ханни с детьми. Томас, Катарина и Софи, разумеется, тотчас выпросили разрешение поиграть, а мы с Ханни уединились возле гардероба и сумели немного поболтать.

– Ваше настоящее имя – Ханна? – спросила я, примеряя раскрасневшейся девушке милую летнюю шляпку с шелковыми лентами и искусственными цветами.

– Да, госпожа, в честь матушки имечко дали. Матушка-то в родах померла, сиротка я. Спасибо фрау Грете, приютила.

Ленты струились по плечам, переплетаясь с черными блестящими косами, а желтые цветы оттеняли ее карие глаза куда лучше, чем мои синие. Ханни была девушкой до того добродушной и славной, что я с легким сердцем подарила ей эту шляпку. А вскоре и отпустила к хозяйке, ибо нашлась Бланш.

Моя няня плохо переносила море. Страдала от духоты, тошноты и неизвестности, на которую мы ее обрекли. Бланш и сейчас была измученной настолько, что у меня язык не поворачивался ее упрекнуть. Пришла, и слава Богу.

А я отыскала журнал из каюты Жанны и в который уже раз принялась пролистывать странницы в поисках сама не знаю чего…

Эспозито немало знает о Жанне Гроссо. Что если они действительно были знакомы?

И все же тот разговор на палубе… ночной визит итальянца в комнаты Жанны. Странно представить, чтобы женщина наняла детектива найти ее дочь – а после столь эмоционально не впустила в каюту для разговора. Я не могла отделаться от ощущения, что это у Эспозито был некий интерес к Жанне, а не наоборот. Ему что-то было от нее нужно.

Что же касается дочери Жанны – пожалуй, узнать те подробности Эспозито мог лишь одним способом. Подумав так, я отложила журнал и отыскала ключ от каюты Жанны. Осторожно вышла в коридор и отворила дверь ее апартаментов.

Глава 20

9 июня, 12 часов 45 минут, Балтика, открытое море

Невероятно, но альков, укрытый газовыми шторами, до сих пор душно пах травами и маслами. И кровью. Бурые потеки, оставленные тушкой петуха, навсегда, кажется, впитались в дощатый пол…

Приподнимая юбки, стараясь не задеть ничего, я осторожно прошла вглубь алькова – туда, где, укрытая в полумраке, была еще одна завеса. Самодельная, состоящая лишь из бархатного полотна, перекинутого через какую-то балку под потолком. Завеса устроена была, очевидно, самой Аурелией – но вот зачем? За нею совершенно ничего не было. Лишь немного места на полу, как раз чтобы поместился взрослый человек. Кто-то прятался здесь все то время, покуда шел обряд гадания. И, кажется, я догадывалась кто.

Я провела здесь не меньше четверти часа, осмотрев закуток с электрической лампой, обследовав и стены, и пол, и саму бархатную завесу. То и дело замирала и прислушивалась – будто духи лоа, к которым взывала Аурелия, и впрямь наблюдали за мной…

Жуткое место.

Конечно, я не рискнула бы идти сюда одна: успела передать Жану просьбу найти меня, как только освободится. Поэтому, когда услышала щелчок входной двери, вздохнула с облегчением.

– Был у Вальца, говорили об анализе, что успел провести Кох, – сообщил муж, без должного трепета оглядываясь во владениях креолки.

По-видимому, он считал эти комнаты отличным местом для приватных бесед, и только. Хотя результаты анализа и меня интересовали немало.

– Он исследовал мундштук Жанны? – воодушевилась я.

– Да. Но мы были правы лишь отчасти. Актрису и впрямь отравили с помощью мундштука, только следы цианида найдены не снаружи, а внутри трубки.

Я не сразу поняла, к чему он клонит.

– Жанна выкурила отравленную папиросу. Не фабричную, а самодельную, табак в которой щедро был приправлен кристаллами цианида калия.

– Она выкурила отравленную папиросу в гостиной, покуда я была здесь, с Аурелией… – проговорила я и сделала элементарный вывод. – В гостиной оставались только Ева Райс и Мишель Муратов. Кто-то из них дал ей эту папиросу!

И, скорее всего, Мишель… – решила я для себя. – И даже внезапный холод к нему Евы стал понятен.

Однако Жан резко мотнул головой:

– Я сам изъял портсигар Жанны, он всегда был при ней. Там найдена еще одна папироса с цианидом: Кох подтвердил. Боюсь, обе папиросы положили в портсигар заранее, намного раньше. И тому, кто это сделал, не обязательно было находиться рядом: он лишь терпеливо ждал, пока Жанна закурит отравленную.

– И снова – это мог сделать кто угодно, – вздохнула я.

– Раз за разом приходим к этому выводу… мне это начинает надоедать, – Жан взглянул на меня и нехотя признался в другом:

– К слову, Кох подтвердил, что на ковре в твоей бывшей каюте – кровь, и не что иное. Кровь Шефера: его действительно убили там.

Призналась и я в своих открытиях. Рассказала о ночных бдениях Греты Кох, о собственной своей встрече с Жанной и ее визави в самый первый вечер на пароходе и закончила признанием, якобы сделанным Эспозито Еве Райс.

– Ты ведь ближе меня познакомился с Эспозито. Неужто он и впрямь частный детектив? – спросила я у мужа с немалым сомнением.

А для него особенно удивительным сей факт не был, оказывается.

– В его вещах – право, не спрашивай, как я это выяснил – имеются бумаги, выписанные на пять разных имен. Не исключено, что и Эмилио Эспозито – имя вымышленное.

Я не сразу нашлась, что ответить.

– На этом пароходе есть хотя бы один человек, который плывет под собственным именем, данным при рождении?.. Ты сказал об этом Вальцу?

Муж отрицательно качнул головой, поглядел на меня без слов, дожидаясь, что пойму сама.

– Полагаешь, и он… имеет отношение к разведке? – чуть слышно спросила я. – Эспозито тоже?

И по едва заметному движению бровями поняла – муж вполне допускает и это. Не так много причин, на самом деле, человеку менять свое имя. Вызывало лишь вопросы, отчего Эспозито позволил заглянуть в те документы и пошел на диалог с Евой Райс. Не водит ли он всех за нос? И какова все же его цель?

Я снова сделала несколько шагов к бархатной портьере. Призналась в догадках:

– Здесь прятался кто-то, пока я, а после и Жанна делились своими тайнами с Аурелией. Он сидел здесь и слушал. Не думаю, что целью его была я – ведь я вошла сюда внезапно. А вот Жанна готовилась к сеансу, и все это знали.

– Ты нашла следы? – скептически уточнил Жан.

– Нет. Я искала, специально пришла сюда, чтобы найти хоть что-то: волосы, нитки от одежды, отпечатки подошв на полу. Хотя бы запах одеколона. Ничего! Он как призрак.

– Но ты все равно думаешь, будто здесь был Эспозито?

Я уверенно кивнула.

– Ева видела, как некто под личиной стюарда входил сюда и не видела, чтоб выходил. А еще – Эспозито откуда-то знал о дочери Жанны. В версии с частным детективом слишком много пробелов, я не верю в нее. Думаю, о дочери Жанны он слышал собственными ушами, когда Жанна спрашивала креолку. А она наверняка спрашивала! Ему зачем-то нужно было знать о Жанне как можно больше. Все ее тайны. Возможно, он хотел завербовать ее для работы на разведку – а она этого не хотела.

– Человек ее круга, с ее связями – лакомый кусок для разведки, – согласился муж. – Все бы ничего, но алиби Эспозито на тот вечер подтвердил твой новый друг мистер Макгроу, помнишь? Во время гадания, Макгроу и Эспозито беседовали в зале ресторана.

– Ох, не говори о нем! – я поморщилась. – Отвратительный тип!

Муж улыбнулся, ему все еще нравилось дразнить меня, как проказливому гимназисту!

– Макгроу резковат и грубоват – зато с ним не соскучишься. Уверен, и ты так думаешь!

– Вот уж поверь – не думаю! А по поводу алиби: разве ты можешь утверждать на сто процентов, что весь вечер Эспозито был в ресторане?

Подумав недолго, муж признал:

– До половины одиннадцатого Эспозито точно был там, но после… А впрочем, если он и правда прятался здесь во время гадания, Аурелия не могла об этом не знать.

– Вероятно, он подкупил ее. Эта дама весьма падка на деньги.

Муж не возражал. И, судя по тому, что тотчас не запретил мне приближаться к ней, даже не возражал против еще одной моей встречи с Аурелией.

– Только не скажи ей лишнего, умоляю, – предупредил все-таки Жан. – Если предположения наши верны, она немедленно передаст каждое твое слово Эспозито, а он… право, я не знаю, чего от него ждать.

– Лишнего! – в сердцах воскликнула я, – он и так знает о нашем происхождении. Или догадывается, или знает точно! Ведь не духи лоа нашептали о том креолке, в самом-то деле! Ей сказал об этом Эспозито! Но я не понимаю, как он раскусил меня, мы даже не говорили ни разу! Это не дает мне покоя…

– В том-то и дело, что вы ни разу не говорили: это не твоя вина уж точно, – возразил муж. – Та беседа возле острова Борнхольм – между Жанной Гроссо и Софи – она была весьма провокационной. Должно быть, Эспозито слышал что-то и догадался именно тогда – из-за Софи. Из-за меня, точнее. Это я называл нашу дочь Соней. А этот тип, судя по всему, неплохо знаком с русским языком и культурой.

Прав мой муж или нет, но итальянский путешественник синьор Эспозито беспокоил меня все больше. Он ведь и правда знал о нашем происхождении. И в любой момент мог поделиться мыслями с Вальцем. Не сделал этого лишь потому, что ведет свою игру.

Да и сомнений в том, что покупатель взрывчатки именно он, не оставалось.

Жан следил за ним, практически не упускал из виду. И я надеялась, что момент передачи бомбы незамеченным не останется.

А лучше всего, конечно, вычислить Химика самим… Хотя времени оставалось всего ничего: пароход скоро поравняется с островом Эзель, а там и до Гельсингфорса рукой подать.

* * *

9 июня, 17 часов 20 минут

Балтика, открытое море близь островов Эзель и Даго, Российская империя

Эзель, ровно как и соседствующий с ним остров Даго[8], встретили изрезанным скалистым берегом и множеством небольших островков, которые и составляли Моондзунский архипелаг. «Ундина» шла здесь медленно, осторожно, старательно обходя те островки и делая большой плавный разворот вправо – в воды Финского залива.

Пассажиры, уставшие от затянутого путешествия, отобедав, снова высыпали на палубу и долго любовались прекрасным видом, открывшимся с правого борта парохода. Присоединилась ко всем и я. Хотя держалась поодаль, прекрасно помня неловкую сцену нынче за завтраком…

Уже вторую сотню лет Эзель был островом русским – а впрочем, историю имел богатую, принадлежал в прошлом и немцам, и скандинавам. Оплотом викингов в стародавние времена был именно он. Ныне же боевое и кровавое его прошлое, несомненно, осталось позади: тихая, деревенская, невероятно живописная местность с заливными лугами и холмами на юго-востоке. Российские облагородили остров, а столица его, крепость Аренсбург, уже больше века считалась первоклассным курортом для петербургской знати и позиций своих не сдавала.

Сюда обещал вывезти меня, еще юную дебютантку, дядюшка; и здесь же мы подумывали провести медовый месяц с мужем. Не сложилось.

– «Аренсбург» на языке шведов означает «орлиный замок», а сам же остров зовут Землей ветряных мельниц и аистов, – живо повествовал Мишель Муратов, делая широкие жесты руками в сторону острова и стараясь воодушевить своих слушателей.

Евы среди тех слушателей теперь не было. Ближайшее подле Муратова место занимала другая молоденькая дама, тоже француженка, и тоже брюнетка в ярком модном наряде.

– Мельниц здесь и правда довольно, – отозвалась она, внимая каждому слову потомка русских князей, – но отчего же – аистов? Не вижу в небе ни одного!

Мишель снисходительно улыбнулся:

– Аисты – птицы перелетные, однако в это время года не выбираются так далеко в море. Они живут поближе к людям, а селяне так вовсе почитают их как символ уюта. Местное население острова, я читал, укрепляет на крышах старые колоса от телег да повозок – чтобы аист непременно свил гнездо над их домом. Аистов здесь, в прибалтийских землях, много. Да и сам остров на языке местных означает, представьте себе, «Остров аистов[9]» – «курессааре».

– Как романтично! – умилилась его собеседница и послала Мишелю пылкий взгляд.

Тот сдержано улыбался, особенно не привечая девицу, но и не отталкивая.

Право, жаль, что так сложилось: мне казалось, Мишель и Ева – отличная пара. Молодой писатель и девушка, приближенная к богеме – это почти классический союз. Что меж ними встало?..

А впрочем, знакомства в столь долгих и изнурительных путешествиях заводятся обычно лишь с целью скрасить скуку. Весьма редко они перерастают во что-то путное. Так что все к лучшему.

Сверившись с часами, я решила, что уже поздно и пора забирать Софи (дочка гостила у супругов Кох), так что, никем не удерживаемая, я покинула палубу.

Зато фрау и господин Кох, как выяснилось, в собственной каюте отсутствовали. Меня встретила Ханни и принялась выспрашивать, к какой юбке больше подходит ее новая шляпка. Дети же мирно играли в чаепитие: Томас и Софи пытались, было, вырваться, но властная Катарина их не отпускала из-за стола.

С юбками Ханни мы провозились добрые четверть часа, а после я твердо настроилась увести Софи. Однако, уже подсев к детям, помедлила. Та оговорка фрау Кох о старшем сыне до сих пор живо волновала меня. Значит ли она хоть что-то? И не о том ли фрау Кох так хотела поговорить с моим мужем?

Если же – теоретически – в семье Кохов и правда имеет старший сын, то младшие дети не могут о нем не знать: Томас даже старше моей Софи и явно мальчик очень смышленый. Совсем не много чести в том, чтобы выпытывать что-то исподволь у ребенка… но уж слишком высоки были ставки. На пароходе перевозили взрывчатку, и с этим немедленно нужно было что-то делать.

Я воровато оглянулась на двери – родители все еще отсутствовали; на Ханни – она отвлекалась на свой гардероб. И решилась.

– До чего же повезло вам с Катариной, что вы погодки, – заговорила я с Томасом. – Жаль, что у Софи совсем нет друзей – Андре еще слишком мал для таких игр.

Софи украдкой поглядела на меня и не без горечи вздохнула, ибо сказанное было чистой правдой. Живо отреагировал и Томас, истинный рыцарь:

– Я буду твоим другом, Софи! Можешь играть со мной, когда вздумается!

– Я согласна быть твоим другом, Томас, – кротко выговорила моя дочь и ненавязчиво придвинулась ближе к мальчику.

Катарине это не понравилось.

– Томас, у тебя и так полно друзей! Твой лучший друг – Клаус, между прочим. А Софи будет дружить со мной!

– С тобой я тоже согласна дружить, Катарина! – примирительно заверила дочка. – Научишь меня так красиво сервировать стол?

Сердечко Катарины растаяло, и она благосклонно кивнула.

– У тебя есть друг по имени Клаус, Томас? – чуть слышно, спросила я. – Он остался в Гамбурге?

И от меня не укрылось, как брат с сестрой мгновенно притихли. Поняли, что сболтнули лишнее. Томас ниже наклонил голову, но мотнул ею отрицательно. И все-таки ответил:

– Клаус – мой брат. Только мне нельзя о нем говорить.

– Я никому не скажу о Клаусе, – заверила я и опустилась к детям на ковер. – Это только наш секрет, обещаю. Ты скучаешь по брату, Томас?

На сей раз мальчик кивнул утвердительно и куда более живо. Стрельнул взглядом на двери каюты, а мне доверительно сообщил:

– Клаус хороший, он мой лучший друг. Мама ругает его за то, что так редко приезжает к нам – но когда приезжает, то всегда привозит конфеты и новые игрушки. Клаус добрый и веселый.

Клаус добрый и веселый… и редко приезжает домой, за что его ругает мама.

Я потерла виски и, сохраняя внешнее спокойствие, пыталась сопоставить факты, чтобы решить, что к чему.

А Катарина оказалась куда смелее в разговоре, чем брат. Она подала мне миниатюрную фарфоровую чайную пару для кукол и гордо оповестила:

– Этот прекрасный сервиз с васильками привез мне Клаус на Рождество.

– Как это мило с его стороны… – пробормотала я.

И уже потом, покрутив чашечку в руках, увидала на донце клеймо с до боли знакомым двуглавым орлом… Ниже орла зеленой краской было напечатано вполне разборчиво и на русском: «Товарищество производства фарфоровыхъ и фаянсовыхъ издѣлій М. С. Кузнецова».

Глава 21

9 июня, 19 часов 40 минут

Балтика, открытое море близь островов Эзель и Даго, Российская империя

Я не знала, поставляют ли кузнецовский фарфор, столь знаменитый в Российской империи, за границу. Едва ли. Гораздо более похоже, что брат Томаса и Катарины привез им игрушки, купленные непосредственно в России. Он проживает нынче в Российской империи? А скорее, просто там бывает… И зовут парнишку Клаус.

Когда через пять минут господин и госпожа Кох все-таки вернулись, я уже знала, кто их старший сын, и по какой причине он навещает Российскую империю. И даже догадывалась, отчего супруги так трепетно охраняют свою тайну: тайна и впрямь была опасной. Пожалуй, окажись я в их ситуации – поседела бы за считанные дни. Уравновешенные же господа Кох нервозности своей практически не выдавали.

Я не бросилась тотчас вызывать Кохов на откровенный разговор, напротив, постаралась вести себя, как ни в чем не бывало. Покинув их гостиную, скорее отдала Софи в распоряжение Бланш и отправила няню с детьми на прогулку. Сама же принялась разыскивать мужа: кому с Кохами следует поговорить, так это ему!

Не буду описывать, сколь непростым стал разговор с Гретой и господином Кохом. Однако ставки были высоки, и нам с мужем пришлось открыть им правду. Правду о том, что настоящий месье Дюбуа, французский дипломат, с которым они так жаждали поговорить, жив и здоров, и что им следует ему открыться, дабы получить помощь.

Они поверили, слава Богу.

А после я увела Томаса и Катарину, пообещав, что ими займется Бланш, ибо Кохам и моему мужу предстоял разговор еще более непростой – не следовало им мешать.

И вернулась в свою каюту – дожидаться Жана и молиться, чтобы мои догадки оказались верны…

Клаус – не самое редкое из немецких имен. И все же, здесь, на пароходе, я знала лишь одного парнишку с таким именем. Клаус Коль, стюард первого класса. Молодой немец лет двадцати, всегда вежливый и, как мне казалось, напуганный. Он вполне годился Кохам в сыновья и даже лицом немного походил на повзрослевшего Томаса Коха.

А еще я готова была спорить на любые деньги, что своего старшего сына аптекарь Кох прочил себе в преемники и отправил изучать химию в университет кого-нибудь большого города, например, в Берлин. В столицах же молодых людей часто подстерегает опасность и искушения. Право, не буду гадать, что именно приключилось с юным Клаусом, но, думаю, именно он приготовил состав той взрывчатки, мысли о которой не дают мне спокойно спать ночами.

Я очень надеялась, что сделал он ее не по собственному желанию, а под чьим-либо давлением…

* * *

И вот уже четверть часа я нервно выхаживала по гостиной, не в силах найти себе место и занятие – когда в дверь вдруг постучали. Разговор Жана с Кохами не мог кончиться так быстро, оттого я решила, что это Бланш вернулась.

Но нет.

На пороге стоял господин Вальц.

– Простите, что беспокою, кажется, уже поздновато для визитов. Я разыскиваю вашего супруга, мадам Дюбуа, – он сделал шаг в каюту и, обведя ее взглядом, наверняка понял, что Жана здесь нет. И все-таки договорил: – месье Дюбуа сообщил, что будет у вас, ежели мне понадобится.

Очень стараясь не бросить случайный взгляд на дверь каюты Кохов, я развела руками в искреннем изумлении:

– Его здесь нет, как видите. Должно быть, дела задержали.

– Странно… – хмыкнул Вальц и, хотя я его не приглашала, сделал еще пару шагов.

Дверь мне пришлось закрыть и предложить ему устроиться в кресле.

Вальц этого, однако, не сделал. Он прошелся по гостиной, будто еще надеясь найти здесь моего мужа, и куда пытливей уточнил:

– Вы и впрямь не знаете, где месье Дюбуа?

– Нет… зачем же мне лгать?!

Признаться ему, где мой муж на самом деле, и позволить немцам из-под носа увести таких свидетелей, как Кохи, я, конечно, не могла. Кохи наверняка знают, кто заказчик взрыва, – и выйти на них, чтобы раскрутить всю цепочку до конца, должны русские. Это даже не обсуждается!

В попытках избежать разговора, я даже сделала вид, что оскорбилась, но номер не прошел. Вальц окончательно потерял терпение:

– Я не знаю, зачем вам лгать, мадам Дюбуа, но отчего-то у меня зреет стойкое убеждение, будто вы водите меня за нос! Ваш муж наверняка рассказал, что я не простой моряк пассажирского парохода, меня направили на «Ундину», сочтя сей рейс неблагонадежным – и не прогадали, ибо вскоре стало известно, что здесь хотят перевезти бомбу, дабы взорвать русского царя. И тут на моем пути встречаетесь вы, месье и мадам Дюбуа! Не буду лукавить, я полагаю, вы не просто дипломаты! Вы выполняете более щекотливые поручения от Парижа, не так ли?!

– Право, я не понимаю, о чем вы говорите…

– Не понимаете? Что ж, когда мы вернемся в Берлин, вы и ваш супруг будете арестованы по подозрению в шпионаже. Так доходчивей?!

Я не нашлась, что ответить, только упрямо качала головой, не желая принимать обвинения.

Но Вальц и не слушал.

– Ваш муж еще не знает, что мною были отдельно допрошены помощники начальника полиции Шефера, – сообщил он в запале. – Те самые, что доставили вас на пароход! И эти трое поведали, что с месяц назад некая молодая француженка-брюнетка пыталась подкупить чиновника-паспортиста, чтобы заполучить фальшивые документы. Точнее, не пыталась – у нее это вполне получилось.

Вальц и прежде говорил, будто Шефер подозревал меня в подкупе должностного лица – это новостью не было. Однако услышав подробности о молодой француженке-брюнетке, я в самом деле почувствовала себя нехорошо…

– Чиновник, разумеется, еще получит свое, от него-то и вызнали имена француженки и мужчины, на чье имя она заполучила документы. К сожалению, Шефер не был до конца откровенен с подручными: эти трое лишь знали, что на имя мужчины был куплен билет на «Ундину», на этот самый рейс. Но он раскрыл им имя женщины – Лили Дюбуа!

Я упрямо качала головой:

– Это ложь. Провокация. У вас нет доказательств, господин обер-лейтенант!

– Действительно нет, – признал тот. – Но они будут, едва вернемся в Берлин. Там отыщутся записи Шефера, и, в крайнем случае, можно будет снова допросить чиновника. – Вальц вдруг усмехнулся. – Подручные Шефера утверждают, что в его вещах был портфель с документами, в которых, вероятно, имелось кое-что любопытное. Однако портфель пропал вместе с хозяином. И с ними же пропал именной револьвер Шефера. Вероятно, покоятся теперь на дне Балтики.

Я насторожилась. Тот, кто избавлялся от документов и тела, вполне мог захотеть оставить револьвер себе, а не бросить в волны. И это зацепка.

– Вас арестуют, Лили, – невесело продолжал Вальц. – Как минимум за подкуп должностного лица, и как максимум за шпионаж в пользу Франции. Все мы понимаем, для чего и для кого вы приобретали фальшивые документы. Только ваш муж в тени – а вы на виду.

– Что ж, если все так очевидно, то у вас и правда нет другого выхода, кроме как арестовать меня.

Вальц тяжко вздохнул.

– Мне не хочется вас арестовывать. Вы и так много вынесли, чтобы снова вас мучить. И ведь вашего мужа вы все равно не выдадите? Знаю, что не выдадите, можете не отвечать.

Вальц резко отвернулся, заложил руки за спину и снова прошелся, будто в этом был смысл.

А я и впрямь не знала, что сказать. Это было ужасно – то, что мне приходилось лгать в глаза человеку. Хорошему человеку, что бы там ни говорил о Вальце мой муж. Эгоистично пользоваться добрым его ко мне отношением – иначе не скажешь.

В этот миг я как никогда ясно осознала, что это не для меня – такие приключения. Не для меня – лгать каждый день и час, манипулировать другими и кем-то притворяться.

Даже если окажется, что муж мой прав относительно Вальца – лгать мне ему не хотелось.

– Мне нечего вам сказать, господин Вальц… – ответила, наконец, я. – Я не делала ничего, в чем меня обвиняете вы и господин Шефер.

По крайней мере, в последнем я была искренна как никогда. И все же видела, что Вальц мне не верит.

– У месье Дюбуа нет ни одного качества присущего дипломатам, – насмешливо произнес он. Его отправили в Берлин для иных задач, и вы прекрасно знаете, для каких.

– Желаете сказать, что мой муж некомпетентен? Так скажите это ему, а не мне…

И тут в дверь снова постучали, оборвав наш диалог на полуслове.

Правда, в этот раз утруждать себя ожиданием не стали: после короткого стука Жан сам отворил дверь.

– Легки на помине, месье Дюбуа! – не обрадовался ему обер-лейтенант. – Позвольте спросить, где вы пропадали?

Жан бросил короткий взгляд на Вальца, на меня, потом снова на Вальца. И не нашел ничего лучше, чем озвучить то, что я так старательно скрывала:

– Беседовал с господином и госпожой Кох. Они признались, что на пароходе плывет их старший сын, Клаус. И что он и есть Химик, которого мы разыскиваем.

Я смела лишь надеяться, что Жан знает, что делает…

* * *

Догадка моя относительно Кохов оказалась верна. Жан рассказал, что в возрасте восемнадцати лет Клаус, старший и подающий большие надежды сын состоятельного аптекаря, был отправлен учиться в Берлин. Как бывает, увы, нередко, связался с дурной компанией и начал жить на широкую ногу, совершенно не по средствам. Играть в карты; точнее – проигрывать.

Деньги, что присылали родители, разлетались мгновенно, и Клаус начал влезать в долги. А чтобы отыграться – в еще большие долги. Родителям он и тогда не решился открыться: предпочел бросить учебу (хоть и слыл одним из лучших на курсе), и устроиться стюардом на пароход. Клаус умел вести себя в обществе, знал французский и немного английский, потому довольно быстро его поставили прислуживать в первый класс. А после он попал на «Ундину».

Клаус понимал, что загоняет себя в угол, но привычке своей тратить больше, чем зарабатывает, и теперь изменить не смог. И вот тогда-то, Клауса разыскал некий человек – немец, как сказал господину Вальцу мой муж. Немец сообщил юному стюарду, что выкупил его долги и простит их все, ежели тот возьмется за одно щекотливое «дельце», требующее от него знаний и навыков, полученных на химическом факультете.

Всю глубину отчаянного своего положения Клаус осознал не сразу и за «дельце» взялся. Щекотливые поручения он выполнял и прежде, что уж говорить. Понимание, – что изготовил он взрывчатое вещество для самого настоящего террористического акта, что пострадают люди, да и сам он едва ли останется цел после всего, – настигло юношу за неделю до отправки рейса. К финалу этого рейса он должен был встретиться с покупателем, передать взрывчатку и, вероятно, погибнуть… Клаус испугался. И лишь теперь огорошил родителей бедственным своим положением. А те, разумеется, пошли на все, чтобы спасти сына.

Господин Кох заложил прибыльный свой бизнес, через сына вышел на немцев-заказчиков, умолял их принять деньги и тем закрыть долг. Заказчики, разумеется, от сделки отказались. Более того, шантажом заставили все семейство Кохов, включая малых детей, присоединиться к рейсу в качестве пассажиров – чтобы Клаус не выкинул вдруг что-то еще…

– Эти люди здесь, на пароходе, – исподлобья глядя на Вальца, вкрадчиво говорил ему Жан. – И они от самого Ростока следят за каждым шагом Клауса и его семьи. Вы имеете большую власть, господин Вальц, и в ваших силах изолировать этих людей, чтобы они не навредили Кохам.

Я стояла чуть в стороне от мужчин. Молчала и даже боялась вздохнуть, только переводила нервный взгляд с одного лица на другое да пыталась унять эмоции, вцепившись для того пальцами в спинку кресла.

Вальц не верил Жану, это было очевидно. Последнюю просьбу проигнорировал, ровно не слышал, только холодно уточнил:

– Отчего же Кохи решили открыться вам? Вам – французу!

– Как раз потому, что я француз. Это немцы запугали Кохов, угрожали расправой малолетним детям. Немудрено, что Кохи вам не верят. Более того, они вас боятся – и вас лично, господин обер-лейтенант, в том числе.

Вальц моего мужа все же недооценивает. Едва ли Жана мучили те мысли – о лжи и притворстве – что меня. Нет, его совесть молчала. Или он отлично скрывал эти свои муки.

Покуда Жан говорил, ни один мускул на лице его не дрогнул, а голос был до того спокоен и уверен, что заподозрить во лжи его было невозможно. Ложь можно было лишь почуять, как дикие звери чуют опасность.

И Вальц, безусловно, что-то чуял…

А меж тем, Жан стоял, обращенный ко мне, видел мое смятение и то, как напряжены мои нервы. Не укрылось от него и то, как я, им поддавшись, подняла брошенный в кресло ридикюль и осторожно втянула из него уложенный за подкладку миниатюрный револьвер. Сжала в ладони рукоять и спрятала в складках юбки.

Жан моргнул и чуточку приподнял брови, но более никак своих чувств не проявил.

– Кохи рассчитывают, – неспешно продолжал он, – что я один из немногих влиятельных людей на пароходе, кто никоим образом не связан с немцами. И что передам информацию о взрывчатке и ее заказчиках во французское посольство, где примут необходимые меры и помогут Клаусу. Как-никак с помощью взрыва планируют сорвать именно встречу французской делегации с российским императором: я и мое начальство лично заинтересованы, чтобы все прошло гладко.

– Когда Клаус должен передать взрывчатку? – напряженно спросил Вальц.

– Во время остановки в Гельсингфорсе, когда пассажиры сойдут на берег для прогулки, а на пароходе останется лишь немногочисленный персонал.

До Гельсингфорса, ежели снова не случится эксцессов, осталось меньше суток в пути…

– Кто покупатель?

Вальц даже приблизился на полшага, столь сильно волновал его ответ. Но муж бесстрастно отозвался:

– Этого Кохи не знают. Их сын тоже. Покупатель сам выйдет на связь во время стоянки.

– Но это один из пассажиров?

– Полагаю, что да.

Вальц снова не поверил – или поверил не всему:

– Сдается мне, Кохи лукавят. Или вы недоговариваете, месье Дюбуа! Придется самому с ними потолковать.

– Они будут все отрицать, разумеется, – Жан чуть повысил голос, потому что Вальц уже шагнул к двери. – А если те, кто за ними следит, почуют опасность, мальчишку могут и убрать. Вы же не хотите потерять ключевого свидетеля, господин обер-лейтенант?

Вальц замешкался.

– Кровопролития я не хочу, – ответил он твердо.

У меня чуточку отлегло от сердца после его слов. На крайние меры Вальц идти был не готов, и слава Богу. Жан бесстрастно скользнул взглядом по моему лицу, а Вальцу протянул неровно оборванный лист бумаги:

– Это список тех, кто следит за Кохами. Их приметы – все записано со слов Кохов. Плывут вторым классом, все немцы. На вашем месте, я бы аккуратно изолировал их всех и допросил. Потому как они-то наверняка знают, кто из пассажиров собирается купить взрывчатку у Клауса. А уж потом можно взяться и за мальчишку.

Покуда Вальц бегло просматривал список, Жан снова бросил на меня взгляд – я молчала, сжимая в опущенной руке револьвер.

– Это ничего не значит! – Вальц заметно нервничал, изучая список, – это могут быть простые наемники, это не доказывает, что взрыв в Кронштадте планирует немецкая сторона!

– Я тоже так думал, – кивнул мой муж, – но факты говорят об обратном. Допросите их всех и узнаете точно: к чему гадать?

– Не учите меня проводить розыскные мероприятия, – огрызнулся Вальц. И, прежде чем выйти из каюты, озвучил главное. – Так что же, Эспозито, этот итальянец, не при чем?

– Он не итальянец, – пожал плечами муж, – это уже очевидно. Он частный детектив, которого наняла Жанна Гроссо, чтобы решить личные проблемы. Но ко взрывчатке он и впрямь отношения не имеет.

Я не видела лица Вальца: он стоял спиной ко мне. Только когда, поравнявшись с моим мужем, он повернулся в профиль, я отметила его холодный и крайне недружелюбный взгляд, обращенный к Жану. Жан, впрочем, отвечал тем же. Уже в дверях Вальц все-таки обернулся ко мне, и опять я убедилась, что на меня он смотрит куда теплее.

Хотя это в моей руке был сжат револьвер и, пойди сей разговор по иному сценарию – не сумей Жан убедить Вальца, я бы выстрелила. Клянусь! Я бы ненавидела себя за это и никогда бы не простила, но позволить ему арестовать нас, лишить своих детей детства я не могла. Им и так не очень повезло с родителями…

Но Вальц все-таки ушел невредимым. Те немцы, наемники они или нет, к утру будут допрошены и наверняка даже появится новая информация. Но не о том я думала, когда муж на ключ запер дверь за Вальцем.

Всхлипнув чуть ли не со слезами, я бросила Жану на грудь. Обессилила, прижавшись к нему, и решила, что хотя бы на пару минут могу дать волю чувствам – а уж потом возьму себя в руки.

– Ведь Кохи указали на Эспозито? – нервно спросила я. – Зачем ты его покрываешь? Зачем солгал Вальцу?!

Вместо ответа Жан мягко вытянул из моих рук револьвер, который я все еще зачем-то сжимала:

– Отдай-ка мне его, милая. Я научил тебя пользоваться этой игрушкой, но, должно быть, позабыл сказать главное: брать его в руки следует лишь в крайнем случае.

– Разве это был не крайний случай?!

– Пока нет, – Жан как ребенка гладил меня по голове, пытаясь успокоить. – Осталось немного потерпеть. Завтра, ближе к полудню, у входа в порт Гельсингфорса, к «Ундине» приблизится лодка с берега. Нас заберут – и все закончится.

– Ближе к полудню? Но пароход прибывает в Гельсингфорс только в три – и тогда состоится передача взрывчатки! Ты все-таки солгал Вальцу?!

Мужу упрек не понравился. В обычной своей манере он даже попытался отшутиться:

– Не солгал – лишь не сказал всей правды. Не забывай, что он Вальц друг нам и не приятель, чтобы быть с ним откровенными.

– А Эспозито что же?.. – запальчиво начала я и вдруг почти с удивлением осознала: – …друг?

– Сомневаюсь. Маловато у нас друзей на свете, увы. Однако, – он ласково погладил меня по щеке, – начальство у нас с господином Эспозито общее. И Клаус, разумеется, должен попасть к русским, а не к немцам. Он ведь и впрямь ключевой свидетель.

– Значит, когда Вальц допросит этих наемников и попытается найти Клауса – его на пароходе уже не будет?

– Если все пройдет гладко.

– Как много «если»… и что будет с Клаусом?

Жан невесело вздохнул:

– Все же ничего непоправимого он сделать не успел, думаю, отделается испугом. Попади он к немцам, все кончилось бы для него куда хуже – тем более что взрыв в Кронштадте и впрямь пыталась организовать немецкая сторона. Русские к награде юного Клауса, конечно, не представят, но Эспозито обещал, что с мальчишкой потолкуют мягко.

– Мягко… – повторила я и с нажимом высказала: – я не доверяю Эспозито! Грета Кох его боится и, уверена, не зря! Он назвал свое настоящее имя?

– Разве имя имеет значение? При нашем-то образе жизни.

И правда. Если бы не редкие сны, в которых мама и отец все еще зовут меня по имени, я бы давно позабыла, каково оно на слух.

– Грета Кох боится собственной тени: не относись к ее эмоциям всерьез. Ну а ты… прости, милая, но и ты не очень-то хорошо разбираешься в людях. И друзей выбираешь сомнительных, и мужа могла бы найти получше.

Он снова улыбался. А я вспылила:

– Снова ты за свое? Пока что ни друзья, ни муж меня не подводили! Так что не учи меня жизни!

Жан улыбнулся снова и, дождавшись моей улыбки, наклонился, чтобы меня поцеловать.

– Дети с няней? – с корыстным интересом уточнил он, чтобы прижать меня к себе еще теснее.

– Да… – шепнула я – и, пожалуй, только теперь задумалась, что прогулка их порядком затянулась.

Шел уже десятый час.

Ругая себя, глупую мать-кукушку, я вывернулась из объятий мужа, накинула на плечи палантин и бросилась прочь из каюты. Дай Бог, чтобы и правда Бланш всего лишь припозднилась с возвращением…

Однако с каждой минутой поисков – на палубе, в гостиных, в ресторане и кафе – все сильнее разрасталось понимание. Что-то случилось.

Глава 22

Имя и впрямь ничего не значит, именем можно назваться любым.

Особенно ярко это проявлялось здесь, в изоляции от всего белого света. Где не было свидетелей, способных подтвердилось твои слова или опровергнуть. Однако и на суше мало что мешает человеку притвориться другой личностью. Я никогда не обращалась к немецким чиновникам за фальшивыми документами. Однако кто-то это сделал, назвавшись Лили Дюбуа. Некая молодая француженка-брюнетка. Но цвет волос можно изменить, воспользовавшись париком, а вот возраст и французский акцент подделать не так-то просто.

И сейчас, разыскивая по всему пароходу нашу гувернантку Бланш, я все сильней убеждалась, что мало кто мог это сделать, кроме нее.

Вероятно, и Шефер понял это – ведь он уже знал фамилию моей гувернантки при первой встрече! Значит, интересовался ею и изучал ее прошлое. Но решил, что Бланш лишь выполняет наши с мужем поручения. Кто будет считать молоденькую гувернантку самостоятельной фигурой, когда она служит у французских дипломатов?

Зачем Бланш это делала и для кого купила билет на «Ундину» я судить пока не бралась. Верила, что Бланш расскажет сама.

Ежели мы найдем ее…

Спустя полчаса поисков, слава Богу, отыскались Софи и Андре: вместе с детьми Кохов Ханни отвела их смотреть представление фокусника, что давалось во втором классе. Я так обрадовалась, что они целы, что мне не до чего прочего, кажется, не было теперь дела!

Ханни, меж тем, охотно рассказала, что с час назад Бланш разыскала ее и на ломаном немецком попросила присмотреть за детьми. Бланш очень волновалась при этом, и очень торопилась.

…а еще через четверть часа нашлась и Бланш – в собственной ее каюте. Бланш проводила здесь так мало времени, что прежде ее искать в этом месте никто не догадался.

В тесной своей комнате Бланш сидела на единственном стуле, а голову уронила на бюро для письма. Здесь же покоилась ее левая рука, чернильница и длинное, испещренное рукописным текстом послание, сплошь покрытое бурыми брызгами крови.

Бланш была мертва.

Под ее стулом, выпавший из правой руки, лежал револьвер, на котором получилось разобрать выгравированную надпись: «Für Herrn E.R.Schäfer, von Deinen Kollegen»[10].

* * *

10 июня, 02 часа 50 минут

Балтика, Финский залив близь берегов Эстляндской губернии, Российская империя

Ночь была длинной и безумной. Я уложила детей, с трудом сумела подобрать слова, чтобы объяснить, отчего Бланш не пожелала им спокойной ночи – и не пожелает уже никогда.

Коридор близь каюты Бланш оцепили матросы. В крохотной ее каюте толкались сейчас человек пять или больше – по слогам разбирали ее послание и пытались понять, что произошло. Не в силах глядеть на это и не в силах уйти, я без сил оперлась спиною на стенку в коридоре и почти без мыслей смотрела в потолок.

Меня изводило острейшее чувство вины – что не уберегла свою гувернантку, молоденькую неопытную девушку, что шесть лет назад я уговорила уехать с нами из родного ей Парижа. Да, теперь уж даже господину Вальцу было очевидно, что фальшивые документы приобретала не я, а Бланш. И все же я отказывалась верить, что сделала она это с дурным умыслом.

Хотя предсмертная записка, оставленная ею, говорила – буквально кричала – об обратном.

Записка была сделана, без сомнений, рукой Бланш, я узнала ее почерк. И в ней, в первых же строках, она призналась, что мадам Жанна Гроссо приходится ей родной матерью. Что Бланш выросла в сиротском приюте, в крайней нужде и всю жизнь пыталась найти мать. Когда же выяснила, что ею является известная актриса и пришла к ней – мадам Гроссо ее отвергла. Что окончательно разбило сердце Бланш. Она пообещала отомстить.

Узнав, что мадам Гроссо пароходом отправилась на очередные гастроли, Бланш всеми правдами и неправдами достала билет на «Ундину» – на чужое имя, дабы скрыть свою причастность. Приготовила яд и замыслила убить свою собственную мать.

Однако в последний момент испугалась… передумала это делать и билетом не воспользовалась. Но тут явилось провидение в лице Эриха Шефера, который разбудил ее среди ночи и силою доставил на тот самый пароход. Причин, по которым он это сделал, Бланш не знала. И теперь уж их не узнает никто, потому как в записке Бланш признавалась и в убийстве Шефера. После убийства же убийства она забрала из его вещей револьвер – тот самый, из которого застрелилась.

Признавалась Бланш и в убийстве Жанны Гроссо. Писала, что сперва не хотела этого делать, но, увидев, как беспечна и весела женщина, что лишила ее детства, Бланш потеряла покой и довела свой первоначальный план до конца.

* * *

Это была странная записка, очень странная. Да, фактически она давала имя убийцы и мотив. Револьвер с гравировкой, в свою очередь, давал неоспоримые доказательства. Но, ежели вдуматься – Боже, сколько здесь было несоответствий с имеющимися уже фактами!

Записку я увидела первой. Брать бумагу в руки, чтобы до конца прочесть послание, я не решилась – потому как и без учета текста обнаружила немало зацепок.

Во-первых, мельчайшие брызги крови, оросившие всю поверхность стола, кое-где – рядом с бумагой – были смазаны. Совсем чуть-чуть: тот, кто не хотел бы найти эти мазки, не нашел бы их. Но они были.

Во-вторых, на столешнице, сразу над листом с запиской, имелся совершенно ровный прямоугольник – чистый и свободный от брызг. Можно было бы, пожалуй, предположить, что Бланш, падая, задела и чуть сдвинула лист. Но пятью минутами позже, когда я указала на не состыковку господину Вальцу, и мы аккуратно подняли лист, чтобы сравнить его величину с другими листами из альбома Бланш (а бумага была взята именно оттуда), лист с запиской оказался короче. Короче на ширину примерно двух пальцев.

И лишь тогда все обратили внимание, что сама записка начиналась сразу с признаний – без обращения, без какой-либо подводки и даже без подписи.

– Все это было написано вверху листа, – уже сам сделал вывод господин обер-лейтенант. – И если не Бланш Перье оторвала эту часть, то это сделал кто-то другой… Мадам Дюбуа, вы уверены, что не вы случайно смазали брызги крови на столе?

– Уверена более чем! – постаралась ответить я учтиво, но все же не скрыв бушующих во мне эмоций. – И на сей раз могу доказать свою невиновность: брызги на столешнице давно засохли. Смазать их возможно было лишь сразу после смерти Бланш. Час назад, ежели верить словам Ханни – именно тогда она в последний раз видела Бланш живой. А в это самое время вы, я и мой муж имели весьма неоднозначную беседу в гостиной моей каюты!

Господин Вальц чуть заметно кивнул, признавая мою правоту. Отозвался вынужденно:

– Я не обвиняю вас или месье Дюбуа в убийстве мадемуазель Перье. Мне жаль, если я невольно заставил вас так думать.

Вальц лукавил, конечно. Он именно что подозревал нас с мужем – по крайней мере, прежде. Чтобы не наговорить лишнего, тогда-то я и покинула каюту Бланш, встав у стены в коридоре. Тем более что в каюту для поиска скрытых следов, пригласили господина Коха с его чемоданчиком, и здесь стало совсем тесно.

Утешало меня лишь одно: Вальц сказал «убийство мадемуазель Перье». Убийство, а не самоубийство. И я была с ним полностью согласна.

Несомненно, у Бланш был подельник. Точнее, тот, кто и втянул ее в эту историю. Тот, для кого она готовила фальшивые документы. Тот, кто сел на пароход с целью убийства Жанны Гроссо; кто вынужден был избавиться и от Шефера, так как он слишком много знал; кто спрятал мундштук Жанны в каюте Евы Райс; и кто шантажом, угрозами или же добровольно вынудил Бланш написать письмо с нелепыми признаниями. И кто хладнокровно застрелил ее исподтишка, как трус – с той лишь целью, чтобы выставить виновницей ее одну.

Склоняюсь к тому, что подельник ее – мужчина. Именно на мужское имя оформляла документы Бланш – об этом однозначно говорили подручные Шефера. Кроме того, весьма непросто было бы женщине управиться с начальником полиции Шефером, весьма крупным мужчиной: сперва серьезно ранить его, затем удушить, перенести тело на палубу и сбросить за борт. Не говоря уж об обезвреженном до этого парнишке-юнге.

Само собой напрашивалось, что мужчина этот небезразличен Бланш. Но, увы, я не была особенно близка с гувернанткой моих детей. Мы были в хороших отношениях, но свои сердечные тайны девушка мне не поверяла. Я знала лишь, что шесть лет назад у нее был жених в Париже, и, кажется, они все еще поддерживали отношения. Но, увы, я ни разу не видела этого жениха, не знала даже его имени.

Никаких фотокарточек, дневниковых записей и писем в вещах Бланш, тоже не было. Однако спустя час обыска в каюте Бланш, господин Вальц вдруг настойчиво попросил меня присоединиться. Оказалось, что Кох все-таки нашел кое-что – и меня это касалось напрямую…

Листы из альбома, на которых писала Бланш, были неважного качества – тонкими. Чернила пропитывали их насквозь и даже оставляли след на столешнице. Невидимый глазу след – но подвластный реактивам господина Коха.

Конечно, весь недостающий текст (а там было, кажется, три строчки) господину Коху проявить не удалось. Лишь первую, потому как вывела ее Бланш с особенно сильным нажимом.

«От мадам Лилиан Дюбуа господину фрегатен-капитану Эрвину Герберу…»

– Вы напрасно вините себя в смерти девушки, мадам Дюбуа… – теперь уж заметно смягчившись, сказал мне Вальц. – Подельник Бланш Перье уговорил ее написать записку от вашего имени, с тем, чтобы вас сочли незаконной дочерью Жанны Гроссо и обвинили во всех убийствах.

– Вы хотите сказать, он пообещал ей, что записку от моего имени отправят фрегатен-капитану? Или даже меня вот так же застрелят над запиской Бланш… – догадалась я сама, потеряв дар речи.

– Разумеется, подельник Бланш не собирался воплощать этот план в жизнь – это нелепо. В это никто бы не поверил. Но ей он сказал, будто воплотит. А девушка, видимо, в отчаянной попытке себя спасти, на это согласилась.

Согласилась.

Мой муж прав, я совсем не разбираюсь в людях…

Я не смогла больше ничего сказать. В последний раз, уже без мыслей вовсе, поглядела на мертвое тело Бланш и снова вышла в коридор.

А минутой позже, разозлившись и на Бланш, и на себя, и на весь белый свет, решительно сорвалась с места и постучала в дверь соседней каюты – к бывшей компаньонке Жанны, Аурелии. Кажется, мне ее гаданиям следует доверять больше, чем себе!

* * *

Креолка, как и все на этом ярусе, уже знала, что произошло. Она спешно, даже с некоторой суетливостью, собирала свои вещи в старый потрепанный чемодан. И это был первый раз, когда я застала ее не в надменной меланхолии с ритуальными ракушками в руках.

Впрочем, Аурелии и теперь было все равно, что я о ней думаю.

Духи лоа велели ей оставить покамест тонкие материи и позаботиться о бренном теле – не иначе.

– Собираетесь? – прокомментировала я. – Желаете сойти в Гельсингфорсе, так и не посетив Санкт-Петербурга? Напрасно. Прекрасный город!

– Поверю на слово, – отозвалась та равнодушно, не прекращая своего занятия. – Я наслышана о русском климате и, боюсь, он не придется мне по душе. Вернусь в Париж, едва найду деньги на обратный билет.

– Что же, господин Эспозито вам даже билет не купит?

Креолку замечание не смутило:

– Итальянец желает, чтобы я служила ему – а мне это нравится еще меньше, чем русский климат. Я сама выбираю себе хозяев.

– Не боитесь, что с вами случится то же, что и с мадам Гроссо? Кажется, она тоже полагала себя вольной птицей и не хотела служить Эспозито.

– Итальянец не убивал Жанну, – отмахнула креолка с уверенностью, которая меня покоробила.

– Знаете это, потому что он был в алькове за бархатной портьерой, покуда Жанна умирала?

– Да, – отозвалась она, снова не смутившись. – Тот, кто ее отравил, был снаружи алькова, не внутри.

– Да-да, тот, кого она любила и кому верила… – повторила я набившую оскомину присказку Аурелии.

– Все верно.

Односложные ее ответы и загадки в каждой фразе выводили меня из себя. И все-таки, полагаю, Аурелии и впрямь не все равно, кто лишил жизни прежнюю ее хозяйку – иначе бы она вовсе не стала со мной говорить.

– Это ее дочь? – спросила я, решив дознаться до ответа во что бы то ни стало.

– Ее дочь мертва, – сказала, как отрезала креолка. – И, разумеется, эта не та несчастная, моя соседка. Ее дочь мертва давно. Я говорила Жанне – она не слушала. Она никого никогда не слушала.

– Если не дочь, то кто – подруга, любовник, бывший муж?

Губы Аурелии тронула легкая совершенно неуместная улыбка:

– Я сказала все, что знала. Все, чем сочли нужным поделиться со мной духи. Но ты поймешь все сама. Лишь бы не было поздно.

Ответ меня не удовлетворил, разумеется. Но, поняв, что большего я от этой женщины не добьюсь, оставила ее в покое – вышла вон, крайне раздраженная бесполезным разговором.

Хотя, в то, что дочь Жанны мертва, я, пожалуй, верила… И умерла, видимо, в детстве, много лет назад, как сказали родственники. Потому как, если бы она была жива, Жанна, с ее нынешним положением и связями, давно бы разыскала девочку. Отказ в это верить – обычное желание убитой горем матери, и не более…

И все же версия о дочери, столь надуманная, была соблазнительной. И, по крайней мере, называла наследника – а значит, и давала объяснение убийству.

А если дочери нет и нет завещания… кто наследует немалое состояние Жанны Гроссо?

Ответа на сей вопрос я не знала. Помнится, во время последней нашей беседы Жанна сделала странную оговорку, будто сама не помнит, сколько раз была замужем – дважды или трижды. Но не думаю, что это что-то значит… Будь Жанна действительно замужем, об этом как минимум знала бы Ева Райс, а как максимум – весь светский Париж. И даже, если сделать безумное предположение, что брак был тайным – действующий муж Жанны не посмел бы явиться на этот пароход и подложить в ее портсигар папиросу с цианидом. Просто потому, что в этом случае стал бы первым подозреваемым!

Если только… он не путешествует под вымышленным именем. Например, под тем, на которое оформила ему документы Бланш!

Жених моей Бланш и бывший муж Жанны – одно лицо! Может ли такое быть? Думаю, что вполне!

И ноги уже сами несли меня обратно, в нашу с детьми каюту, потому как я вспомнила об одной немаловажной детали.

В каюте я первым делом удостоверилась, что Софи и Андре мирно спят, а после, притворив дверь детской, я отыскала журнал с вложенной в него старой фотокарточкой.

И, пожалуй, теперь со всей ясностью поняла, кто виновен в гибели Жанны, полицейского Шефера и моей гувернантки Бланш.

Глава 23

10 июня, 09 часа 05 минут

Балтика, Финский залив близь берегов Великого княжества Финляндского, Российская империя

Остаток ночи и следующее утро, я знала, господин Вальц и его подручные были заняты тем, что осторожно, без лишнего шума, отлавливали наемников, которые угрожали семье аптекаря и Клаусу Колю.

Что любопытно, настоящая фамилия аптекаря и была Коль – Кальвин Коль. Его вынудили назваться другим именем, чтобы скрыть явную связь с сыном-стюардом. В ту ночь, последнюю перед Гельсингфорсом, и я, и семья аптекаря не спала: мы много чего обсудили, а главное, до мелочей просчитали, что и как будем делать, когда придет время…

Господин Вальц в наши планы, конечно, был не посвящен. Увы, он не знал, что, когда арестуют всех наемников, когда «Ундина» причалит в Гельсингфорс, а пассажиры сойдут на берег, чтобы обеспечить ему плацдарм для задержания и Химика и загадочного немца-покупателя, то никого из них он на пароходе уже не застанет. Ни Клауса, ни его семьи, ни даже меня с детьми и мужем. К этому мы будем уже на суше, под покровительством русских.

Если все пройдет гладко, разумеется…

Мучила ли меня совесть за столь жестокую ложь Вальцу? Да, сотню раз да! И я никуда не могла от этого чувства деться.

Господин Вальц не был плохим человеком. Он был добр ко мне и не только ко мне, умен, честен, предан Родине. Меня убивало, что мне приходилось считать его врагом на том лишь основании, что родины у нас с ним разные.

И если уж не в допросе Химика, так, по крайней мере, в поимке убийцы Жанны Гроссо я намерена была ему помочь.

* * *

Рано утром, еще до завтрака, в обществе своего мужа я поделилась с Вальцем соображениями о том, кто убил актрису. Упомянула и мотив, и способ. И снова Вальц порадовал меня, так как доводы счел разумными.

– Жаль, что доказать его вину здесь, на пароходе, не удастся, – упомянул, однако, Вальц. – Придется вернуться в Берлин и дождаться, пока он предъявит права на наследство. А вам, мадам Дюбуа, придется в таком случае выступить в качестве свидетеля, без этого никуда.

Я слабо, неуверенно кивнула, отлично понимая, что этого не будет. Сомневаюсь, что кураторы моего мужа позволят нам вернуться в Берлин под прежними именами, с прежней легендой. И лишь теперь осознала, что убийца вполне может остаться безнаказанным…

Наверное, Жан тоже это понял. И тогда-то, возможно только из желания меня порадовать, вдруг озвучил некий план. Попытку спровоцировать убийцу и заставить его сознаться самому.

А впрочем, я тогда еще не знала, что в этом его плане, прекрасном со всех сторон, моей роли не подразумевалось.

* * *

10 июня, 11 часов 45 минут

Балтика, Финский залив близь порта Гельсингфорс, Российская империя

Около одиннадцати утра пароход наш заметно сбросил скорость, а потом и вовсе встал на якорь: в порту Гельсингфорса имелась небольшая очередь из судов. Причалить пароход должен был в три по полудни, как и планировалось.

Мы плыли теперь совсем рядом с городом, но, к сожалению, мало что удавалось рассмотреть, потому как температура еще ночью понизилась, и над водой стелился туман, плотный настолько, что, стоя на корме парохода, невозможно было рассмотреть в белой дымке даже его нос.

Однако Жан, разыскав меня с детьми прогуливающуюся по палубе, сказал, что туман нам на руку. И велел немедля идти за ним.

Сердце мое гулко забилось: вот он, час «х». К пароходу незамеченной должна была приблизилась шлюпка, о чем Жан договорился, посредством телеграфа, еще в порту Ростока. По сей договоренности в шлюпке ждали лишь меня, мужа и детей – наличия там семьи аптекаря не подразумевалось. Однако, в связи с новыми обстоятельствами, доставить в распоряжение русских Клауса и его родных было даже важнее. По правде сказать, мне и детям теперь вовсе не было нужны покидать пароход – взрывчатки здесь больше нет, и пароход не опасен.

Но опасен Вальц. Боюсь, что смертельно опасен.

Узнав, что Жан обвел его вокруг пальца и помог Клаусу скрыться, он может выкинуть что угодно…

А потому покинуть пароход нужно было нам всем. Быстро и тихо.

Жан нес на руках Софи, а я малыша Андре, неожиданно притихшего. Мы спустились на нижний ярус, туда, где были купальни и баки с запасами питьевой воды. Минуя шлюзы, которые муж отпирал и запирал невесть где добытым ключом, добрались до кают третьего класса: по правде сказать, это были, скорее, разграниченные дощатыми стенками отсеки с рядами спальных мест, а не каюты. Да и они не были заполнены даже на треть. Здесь-то, поднявшись по шаткой лестнице на технический этаж, запертый на десять замков, Жан отпер их все, а после распахнул аварийный шлюз – выход в открытое море.

Нас тотчас закрутил ветер с солеными брызгами, но думать об удобствах было не время: внизу и правда мерно покачивалась на волнах шлюпка, окрашенная серой краской. Грета Кох, причитающая и взволнованная, раскладывала юбки, пытаясь устроиться на узкой скамейке, притихшие Томас и Катарина жались к своей гувернантке, а аптекарь дотошно выспрашивал что-то у гребца на веслах. Второй гребец, вместе с юным Клаусом, держались за крайне опасную на вид вертикальную лестницу, что крепилась к борту парохода. Пытались помочь нам с детьми.

Туман съедал лишние звуки, и тихо было настолько, что я слышала каждое их слово, каждый вздох, каждый гулкий низкий звук, исходящий от железной утробы огромного парохода, который мне так не терпелось покинуть.

Малыш Андре будто почувствовал что-то: завозился и жалобно всхлипнул.

– Мамочка, мы будем кататься на лодке? – поинтересовалась Софи куда спокойней, в отличие от брата.

Я же старалась, чтобы голос мой звучал как можно обыденней:

– Да, малышка, покатаемся немного… Гляди, Томас уже в лодке, спускайся скорее…

– Хорошо! – тотчас согласилась дочка.

И ступила на лестницу скорее, чем я успела ее подбодрить. Господи, я боялась куда сильнее нее! Высота, по правде сказать, здесь была небольшая – не выше моего роста. Жан ступил на лестницу вслед за дочкой, преодолел пару ступенек и протянул руку, принимая у меня сына. Спустился и передал его Ханни, которую малыш тут же обвил ручонками за шею и, слава Богу, успокоился.

После Жан помог преодолеть страшную лестницу и мне.

Сойдя в лодку, отпустив железную скользкую перекладину лестницы, я едва смела поверить, что все теперь позади. Мы спасены! Мы среди своих! И до берега всего ничего!

Не сдержав эмоций, я широко, искренне улыбнулась мужу – а он мне. И даже, притянув меня к себе, Жан поцеловал, хоть были мы и на людях. Поцеловал, пожалуй, излишне крепко, будто…

Я догадалась, что он собирается сделать, еще до того как Жан отпустил меня и с мольбой заглянул в глаза.

– Я должен вернуться, милая, прости.

– Зачем?..

– Я обещал Вальцу, что помогу с задержанием убийцы. И, если я исчезну теперь, боюсь, он насторожится и пустит погоню. Я спущу на воду одну из спасательных шлюпок и догоню вас самое большее через два часа, клянусь!

Поцеловав меня еще раз, он оглянулся на детей и снова начал взбираться по лестнице. Мне не верилось в происходящее…

– Мамочка! – пискнул Андре на руках у Ханни. Малыш все еще очень неважно говорил, но сейчас будто тоже угадал, что я собираюсь сделать.

Софи же была неожиданно спокойна. Глядела на меня расширенными от испуга глазами, такими же синими, как у меня, но ни слез, ни паники в них определенно не было.

– Андре, мамочка и папа должны остаться, – Софи взяла брата за руку, – но они потом вернутся. Ведь вы вернетесь, мамочка?

– Конечно, Софи, обещаю! – пылко заверила я.

– Лили, не вздумай! – грозно окрикнул муж, уже забравшись по лестнице назад, но я никогда его не слушала – уж буду откровенной. Разумеется, не послушала и в этот раз.

Я наскоро открепила от цепочки свои часы и сунула их в руки дочери:

– Помнишь, я учила тебя различать часовую и минутную стрелки? – Дочка кивнула. – Так вот, мы вернемся самое большее через два часа, запомнила? Делай все, что велит фрау Кох и приглядывай за братом.

– Хорошо, мамочка!

Господи… когда моя собственная мать говорила мне едва ли не те же самые слова – в тот последний раз, когда я видела ее живой – я плакала навзрыд и до последнего цеплялась за ее руки. Но Софи нынче была спокойна. На удивление. Осмысленно кивала, сжимала ладошку брата и вообще держала себя молодцом.

Глядя на нее я даже устыдилась. Софи – не я, а я – не моя мать. Если у мамы с отцом не получилось выбраться, живыми – это не значит, что не получится у нас с Жаном! И я действительно намерена была вернуться к детям через два часа – хоть с того света!

Жан наверху злился и велел гребцам уплывать – те и правда тронулись, хоть и крайне нерешительно. Но я вполне успела обнять обоих детей и ухватиться за треклятую лестницу, чтобы подняться обратно.

Взобраться через аварийный шлюз на «Ундину» Жан мне помог молча и без лишних слов. Только глаза его на всех известных мне языках кричали все, что он обо мне и моем несносном поведении думает. Но его взглядов я давно уже научилась не бояться.

Проводив глазами уходящую в туман лодку, я погладила мужа по щеке и ласково поцеловала. Объяснилась:

– Вальц не верит тебе, ты же знаешь. И, если не увидит меня рядом с тобой, обо всем догадается. Я не могу тебя бросить… Ты же помнишь: все равно куда – главное, что вместе.

И глаза его потеплели, как теплели всегда, когда он на меня смотрел. Жан коснулся сухими губами моего виска и шепнул:

– Идем.

* * *

Тревогу – по крайней мере, к нашему возвращению – Вальц не забил, и это внушало надежду.

Мы едва успели: только закончился обед в зале ресторана, и Вальц попросил всех пассажиров задержаться «для выяснения некоторых деталей, касающихся смерти мадам Гроссо». Он вел себя в соответствии с нашим планом и зорко, въедливо следил, чтобы мы вели себя так же.

Вальц определенно ждал моего появления в ресторане. Лишь завидев меня, чуть успокоился. Определенно не зря я осталась с мужем.

– Стюардов я тоже попрошу остаться! – оповестил Вальц, когда один из них собрался выйти. – Это займет самое большее час, господа. Разговор будет непростым, зато к концу его, уверен, мы выясним, кто виновен в смерти мадам Гроссо.

По залу прошел неодобрительный гул, но все подчинились.

Устроившись за крайним от дверей столиком, я попросила стюарда подать мне чашку кофе и оглядела присутствующих. Тот, ради кого господин Вальц начал это собрание, был на месте, к счастью.

Ева Райс, случайно или намеренно, сидела за столиком вместе с месье Муратовым, и он, наклонившись к ее уху, рассказывал что-то. Кажется, эти двое сумели примириться.

Нашла я взглядом и господина Эспозито, неприметно устроившегося в дальнем углу, и даже креолку Аурелию, что в ярких своих одеждах подпирала стену дверей.

Американец мистер Макгроу, вальяжно устроившись в кресле, неподалеку от моего столика, раскуривал пахучую сигару и пускал к потолку аккуратные колечки дыма. Дамы поблизости морщили носики, но были слишком хорошо воспитаны, чтобы сделать замечание.

Дамам пришел на помощь мой муж, предельно вежливо попросив американца прекратить свое занятие. Макгроу, поворчав, подчинился.

Глава 24

10 июня, 13 часов 10 минут

Балтика, Финский залив близь порта Гельсингфорс, Российская империя

– Я вижу, господин Кох все еще не подошел? – Вальц чуть насторожился, въедливо осматривая столики и, в конце концов, остановившись взглядом на моем муже.

– Грета и господин Кох будут через минуту, – как могла беззаботнее сообщила я. – Я говорила с ними только что.

Вальц с неудовольствием повел шеей, но поверил.

– Хорошо, начнем без аптекаря. Тем более что результаты его анализа мне и так известны и, уверен, они помогут разоблачить преступника. Мистер Макгроу!

От меня не укрылось, что слушал его американец излишне напряженно: не был он так уверен в себе, как хотел казаться.

– Мистер Макгроу, в прошлый раз вы утверждали, что в ночь убийства мадам Гроссо находились здесь, в ресторане, и беседовали с господином Эспозито наедине. И были здесь вплоть до половины двенадцатого, когда услышали крики из коридора первого класса. Вы подтверждаете свои слова и алиби господина Эспозито?

Макгроу непроизвольно дернул плечами, стрельнул взглядом в сторону итальянца. Но кивнул:

– Разумеется! Где же нам еще было беседовать?

Не знаю, какого ответа ждал Вальц, но тоже кивнул, принимая на веру.

– Господин Нойман! – обратился он тогда к стюарду. – Ведь вы прислуживали в ту ночь в каюте Жанны Гроссо, не так ли?

– Все так, господин обер-лейтенант, – степенно поклонился тот.

– И несколько раз возвращались в кухню, проходя мимо ресторана?

– Да, за напитками.

– Вы действительно видели Макгроу и Эспозито здесь после одиннадцати?

Разумеется, он видеть их здесь не мог – по крайней мере, Эспозито уж точно. Эспозито тогда скрывался за балдахином в каюте Жанны. У меня не было доказательств, но я могла поклясться в этом собственной жизнью!

Однако стюард Нойман и на этот вопрос ответил утвердительно:

– Да, господин обер-лейтенант, я видел обоих.

– Хорошо, – не стал спорить Вальц. И перешел к следующему свидетелю. – Мисс Райс, вам известно, сколько раз была замужем мадам Гроссо?

Ева пожала плечами:

– Дважды.

– И вы были знакомы с ее мужьями?

– Только со вторым… – с заминкой ответила Ева. – Это был ужасный человек, его интересовали лишь деньги Жанны.

– Однако на сегодняшний день мадам Гроссо в разводе с ним, не так ли?

– Да, разумеется. Уже несколько лет как.

– Что ж, хорошо. Однако есть некоторые подозрения, что мадам Гроссо вышла замуж в третий раз – но факт брака не афишировала. Вам известно что-то об этом, мисс Райс?

– Нет… – рассеянно произнесла Ева. Помедлила, чтобы сказать следующее, но, видимо, сочла, что это важно: – по правде сказать, я знала, что у Жанны был кто-то, но она не распространялась об этом. Видите ли, Жанна была уверена, что второй ее брак распался не потому, что муж ее – отвратительный человек, а из-за пристального внимания прессы. Пожалуй, я могу допустить, что нового возлюбленного она скрывала бы до последнего. Но неужто она и впрямь снова вышла замуж?

– Это объяснило бы многое, мисс Райс. Еще один вопрос к вам: постарайтесь припомнить, что происходило в гостиной Жанны Гроссо, пока мадам Дюбуа укрылась с Аурелией в алькове?

Вопрос, кажется, был совсем простым, но Ева отреагировал бурно и гневно:

– Намекаете, что мы с Мишелем отравили Жанну? Ну, разумеется! Ведь больше там никого не было!

– Мисс Райс, прошу вас, я ни на что не намекаю. Просто ответьте, что делала мадам Гроссо все это время?

– Ничего! Откинулась на подушки и курила. Она даже разговаривала неохотно!

– А вы или месье Муратов пытались завести с мадам Гроссо разговор?

– Нет! Хотя разок Мишель подошел. Вы ведь знаете Жанну: она курит днем и ночью, но никогда не имеет при себе спичек. Он подошел, чтобы поднести ей огня.

– Мисс Райс, вы, должно быть, видели: месье Муратов лишь поднес спичку – или предложил мадам Гроссо папиросу из своего портсигара?

– Он всего лишь поднес спичку! – четко и надменно выговорила Ева.

Мишель сидел подле, чуть вздернув брови и с удивлением смотрел то на Ева, то на Вальца. Все-таки вмешался:

– Позвольте, месье Вальц, отчего вы заостряете внимание на папиросах? Разве мадам Гроссо отравили не из чаши в алькове мадемуазель Аурелии?

Но вопрос сей Вальц оставил без ответа.

– Господа, – вновь заговорил он, – теперь я обращусь ко всем и попрошу каждого припомнить даже самые несущественные, на его взгляд, детали. Это касается убийства месье Дюбуа. Установлено, что он погиб в тот же день, что и мадам Гроссо, но двенадцатью часами ранее. Днем – покуда пассажиры любовались островом Борнхольм, мимо которого проплывала «Ундина». И вскорости после убийства злоумышленник должен был перенести тело – из каюты первого класса предположительно на прогулочную палубу, чтобы оставить в одном из хозяйственных помещений. Быть может, кто-то из присутствующих видел что-то необычное в это время?

По залу ресторана вновь прошел неодобрительный гул. Подозреваю, Вальц спрашивал это уже не в первый раз, и ничего путного никто ему сказать не смог. Сомнительно было то, что в этот раз что-то изменится.

И все-таки неожиданный свидетель появился.

– Господин обер-лейтенант…

Пассажиры обернулись на голос стюарда Ноймана, решившего вдруг чем-то поделиться.

– Право, не уверен, смогу ли помочь… но в тот самый день, около двенадцати сорока, я действительно видел кое-что. Один из господ, присутствующих здесь, именно в указанный вами час помогал месье Дюбуа спуститься по лестнице, ведущей из первого класса на палубу. Практически нес на себе, взвалив на плечо. Я хотел, было, помочь, да господин отшутился, что месье Дюбуа пьян, и он сам справится. Сожалею, но я не видел, куда они отправились потом. Я не придавал этому значения раньше, но, раз вы говорите, что к двенадцати сорока месье Дюбуа был уже мертв…

Пассажиры прекрасно понимали, что это значит. Оставался лишь последний и самый главный вопрос – и Вальц сделал всем одолжение, его озвучив:

– Кто именно нес пьяного месье Дюбуа? Вы сказали, этот человек присутствует здесь и теперь?

– Да, господин обер-лейтенант. Это был месье Муратов, – ответил Нойман недрогнувшим голосом.

– Вы уверены? – переспросил Вальц.

Но ответ Ноймана утонул в возмущенном возгласе самого Муратова:

– Это ложь! Совершенно наглая ложь! Этому человеку вообще нельзя верить – он аферист!

Заставив присутствующих ахнуть и обернуть головы в свою сторону, Муратов замолчал. Для того, чтобы с важностью подняться, одернуть полы сюртука и продолжить куда более спокойно.

Ева, совершенно бледная, с каким-то потухшим взглядом, сидела подле Муратова и не издавала ни звука.

– Месье Вальц, – степенно заговорил Муратов, – прошу обратить внимание, что верить этому человеку, господину Нойману, нельзя. Подозреваю, что сам он и виновен в смерти месье Дюбуа! Более того, сделал это в сговоре с мадам Дюбуа! Я лично стал невольным свидетелем их свидания в ночь накануне убийства мадам Гроссо! Они тайком встретились на корме парохода, а потом и вовсе укрылись в служебном помещении! Неужто станете отрицать это, мадам Дюбуа?

Вопрос был обращен ко мне и, хотя я прежде не рассчитывала вмешиваться, все же ответила:

– Не буду, – пожала я плечами, невольно смутившись. – Свидание и правда имело место быть.

Ненадолго повисло неловкое молчание, которое нарушил господин Вальц:

– Месье Муратов, господа, вы не знали, разумеется, но господин Нойман, который в этот раз исполнял обязанности стюарда на пароходе, приходится мадам Дюбуа никем иным, как законным супругом. Обстоятельства вынудили нас пойти на этот подлог. Господина же, которого вы все знали как месье Дюбуа – ныне покойного – зовут Эрих Шефер, и он исполнял обязанности начальника Берлинской полиции. Или вы все-таки это знали, месье Муратов? И, хотя сказанное только что господином Нойманом действительно ложь – разумеется, он не видел, кто нес труп на палубу, – важнее другое. Месье Муратов, вы только что признались, что были свидетелем свидания мадам Дюбуа и ее супруга в ночь накануне убийства. А значит, велика вероятность, что застали и операцию, предшествую тому: задержание господина Шефера и его подручных. А потом и проследили, в какой именно каюте его заперли. Более того, вы не просто стали случайным свидетелем – вы следили за передвижениями Шефера, ведь он был для вас опасен. Шефер знал, на чье имя оформляла документы Бланш Перье, ваша подельница. Та самая, которую вы хладнокровно застрелили вчера около девяти вечера.

– Боже мой, неужто это правда?.. – Ева Райс ладонями закрыла свое бледное лицо.

Муратов, бросив на нее короткий взгляд, одернул ворот сорочки, будто ему трудно было дышать и очень неискренне стал оправдываться:

– Это все какое-то безумство! Это ложь! Я даже не заговорил ни разу с этой девушкой – Бланш!..

– Теперь я вас попрошу не лгать! – перебил его мой муж.

Жан, оттолкнувшись от стены, расправляя плечи, которые привык чуть сутулить, изображая стюарда, вышел вперед, к Вальцу.

– Уверяю, нам все известно про вас и ваше прошлое, месье Клод Бедар.

– Что?.. Откуда вы знаете? – не сдержался наш обвиняемый.

И только теперь я вздохнула с облегчением, ибо догадка моя – относительно настоящего имени князя Муратова – была «пальцем в небо», как заметил мой муж. Но все же он рискнул положиться на мою интуицию.

– Вас давно ищут, месье Бедар, – продолжал Жан. Он снова лгал, но лгал весьма уверенно. – Вы ведь не думаете, что Шефер не поделился с нами соображениями относительно вас? Нет смысла отпираться!

Обведя взглядом присутствующих в поисках поддержки и не найдя ее, Клод Бедар остановился взглядом на Еве:

– Милая… любовь моя…

– Ты убил Жанну… – уже без вопроса в голосе произнесла та. А бледные щеки ее стремительно розовели. – И ты лгал мне – все это время! И я ведь знала, знала, что ты лжешь!

А после, как дикая ирландская кошка, Ева бросилась на него, стараясь ногтями впиться в лицо…

* * *

Догадка моя была смелой, даже безумной – и помогла мне к ней прийти подсказка мадам Гроссо. Только не фотокарточка, а сам журнал. Не зря Жанна назвала его «книгой», оговорившись. Фотокарточка послужила закладкой для рассказа, напечатанного в «Le Moniteur de la Mode». Рассказ был простеньким, романтичным и пошловатым, повествовал о семейной паре, решившей разжечь угасающие чувства, встретившись на курорте в качестве «незнакомцев» и начав тайный роман. Автором же рассказа значился некий Клод Бедар – молодой драматург родом из Парижа, как было указано под сноской.

Я предположила, что Бедар познакомился с Жанной Гроссо чуть меньше года назад. Меж ними вспыхнул роман, и в самое ближайшее время они обвенчались. Жанна хотела думать, что брак будет счастливым и не желала обращать внимание на то, что муж на десяток лет моложе, что беден как церковная мышь, что она совсем ничего о нем не знает. А главное – что она для него отличный способ обрести популярность, не более. Наученная опытом прошлых отношений, Жанна не спешила предъявлять нового мужа свету – и ему это не нравилось. Отношения начали портиться. Поняв, что дело идет к разводу – столь же стремительному, какой и была свадьба, Бедар решился на отчаянный поступок. Ведь если Жанна погибнет, не имея ни наследников, ни завещания, то он, все еще законный муж, получит ее состояние в свое полное распоряжение. Проблема ему виделась лишь в одном: Клод Бедар, в случае убийства жены, станет и первым подозреваемым. Другое дело, если Жанна погибнет, допустим, на пароходе, и имени ее супруга среди пассажиров не найдут, как бы тщательно не искали.

Поддельные документы на имя Михаила Муратова добыла Бланш, моя гувернантка и его прежняя невеста. Бедар нравился девушкам – те легко попадали под его чары. Попала и Бланш, на которой, видимо, он обещал жениться, как только заполучит состояние. Бланш добыла документы – и на этом ее роль должны была завершиться. Однако ее выследили и, по независящим обстоятельствам, все же доставили на «Ундину». Более того, ее доставил сыщик, который знал, что фальшивые документы сделаны на имя Михаила Муратова – и никого иного. Шефер угрожал всему плану, и когда того посадили под арест, Клод Бедар решил что это его счастливый шанс. Бланш снова помогла: отвлекла мальчишку-юнгу, а Бедар напал на него и связал. Уговорил Шефера выбраться из заточения – хотя тот не слишком ему верил. Должно быть, Бедар пообещал объяснить все и напал исподтишка.

Как Клод Бедар вынес тело на палубу, действительно никто не видел. Но он спрятал труп где-то в подсобном помещении до самого вечера. Тем более что жребий был брошен, и две папиросы с цианидом уже вложены в портсигар Жанны.

Отчего Жанна не удивилась, найдя действующего мужа на пароходе под именем русского князя? Должно быть, Бедар объяснился и солгал, что хочет таким образом восстановить их отношения – как в рассказе собственного его сочинения. Вот только романтики в его плане не предусматривалось.

Бедар даже втянул в свою аферу Еву Райс: разыграл романтический интерес именно к ней, чтобы никто не заподозрил, будто его больше интересует актриса, чем ее компаньонка. А впрочем, интуиция Евы работала чуть лучше, чем у Жанны Гроссо: в какой-то момент Ева начала догадываться, что за интересом к ней русского князя кроется что-то иное – оттого и попыталась та отношения прекратить… Зато, бывая в обществе мисс Райс, он беспрепятственно мог видеться и с супругой. Очевидно, в один из таких визитов в ее каюту, Бедар вложил отравленные папиросы в ее портсигар. Нелепая случайность, что прикурила одну из них Жанна в тот самый миг, когда Бедар был поблизости.

Факт отравления папиросой он попытался скрыть, для чего обратил всеобщее внимание на напиток, что готовила Аурелия – но это была всего лишь уловка.

Последней жертвой Клода Бедара стала Бланш, его помощница. Бланш вовсе не была так хладнокровна, как сам Бедар: испугавшись, она запросто могла его выдать. А значит, мешала.

* * *

10 июня, 14 часов 23 минуты

Балтика, Финский залив близь берегов Великого княжества Финляндского, Российская империя

– Нам нужно идти. Сейчас, – шепнул мне муж.

Покуда Вальц бросился разнимать Еву и Клода Бедара, покуда в ресторане начались шум и неразбериха, всеобщий хаос – самое время было нам с мужем бежать. Теперь уж точно ничего нас на этом пароходе не держало.

Не оглядываясь, шагая уверенно, но тихо, мы покинули зал ресторана. Однако отправились на сей раз не вниз, к аварийному шлюзу, а на верхнюю палубу – изрядно опустевшую в связи с собранием в ресторане. В средней части палубы, у самого борта, подвешенные на канатах и шлюпбалках, крепились спасательные шлюпки.

Огромные – здесь могли уместиться человек десять как минимум. И я пришла в ужас, не понимая, как мы будем спускать эту махину на воду. Жан, тем не менее, как будто знал, что делать…

Берег тонул в плотном тумане – я не могла разглядеть и намеков на него. Лишь знала, что он где-то там, совсем рядом. В тумане же пропадало и море, которое я силилась разглядеть, перегнувшись через металлическое ограждение. До чего же здесь высоко! И речи не могло идти о том, чтобы прыгнуть с палубы в воду!

– На всякий случай… – объяснил Жан, перекидывая через борт длинную веревочную лестницу. Второй конец ее звучно плюхнулся в море.

Пока я на всех известных мне языках молилась, чтобы этот «крайний случай» не наступил, Жан успел освободить шлюпку от крепежа и теперь поочередно дергал рычаги, приводящие в движения шлюпбалки у носа и кормы лодки.

Не зря шлюпбалок была пара: для равномерного их движения требовалось как минимум два человека, иначе лодка ужасно кренилась, скрипела, и тали[11], ее удерживающие, грозили оборваться в любой момент. Тем не менее шлюпбалки все же сдвинули лодку с места, заставили ее зависнуть в над морем, вровень с палубой, а после даже опустили, дабы в нее было легче забраться.

– Карета подана! – залихватски сообщил Жан, будто не с него сошло семь потов, прежде чем он справился.

Он убрал ограждение палубы, съемное рядом со шлюпкой, и заученным во время своей службы стюардом движением, изысканно поклонился. Шут гороховый! В некотором оцепенении я ступила на шаткое дно лодки и тотчас поймала спасательный жилет, брошенный мне мужем.

«Тоже на крайний случай», – догадалась я уже без подсказок.

Сам он скинул жакет, рванул верхние пуговицы сорочки, дабы она не стесняла движений, и снова бросился к рычагам. Теперь лодку следовало спустить на воду – и для этого был только один шанс. Если лодка перевернется, упадет в море, то наделает столько шуму, что нас немедленно обнаружат!

Надев жилет, уцепившись обеими руками за борт, я с замиранием сердце глядела вверх, на мужа. Как мог осторожно он отодвинул рычаг правой шлюпбалки – и меня с такой силой швырнуло в сторону, туда, где нос моей шлюпки устремился вниз, что я уж, было, подумала, что крайний случай все-таки наступил…

Но еще пока нет.

Ни жива ни мертва, я нашла ступнями более или менее устойчивое положение, уцепилась теперь за канат лебедки и вновь посмотрела вверх. А Жан оттуда на меня – с ужасом.

– В одиночку не получится… – поняла я. – Я… я сейчас поднимусь и помогу!

– Ты не сможешь потом спуститься в лодку!

– Смогу! – смело заявила я.

Хоть и правда слабо представляла, как я сделаю это в узком платье и туфлях. «Ундина» стояла на якоре, слава Богу, но все же качалась на волнах довольно ощутимо. И все-таки я решительно поймала веревочную лестницу, болтающуюся вдоль борта парохода.

И вдруг, не сдержавшись, вскрикнула впервые за всю нашу вылазку: со спины к мужу приближался человек. Да не кто-то, а мнимый итальянец Эспозито, которому муж точно доверял больше, чем следовало.

– Жан! – истошно закричала я, готовая ко всему.

Но итальянец удивил. Деловито, без лишних разговоров он бросился ко второй шлюпбалке и, дернув рычаг, быстро выровнял нос и корму моей лодки. А после они с Жаном, переглянувшись, опустили шлюпку на воду довольно плавно и осторожно.

Выходит, Жан в нем все-таки не ошибся…

И все же человек сей оставался для меня тайной за семью печатями: я даже имени его не знала. И вряд ли узнаю впредь.

Опустив лодку, Жан коротко кивнул ему, и начал спускаться по веревочной лестнице. Уже внизу, когда я вцепилась в его плечо и смогла перевести дыхание, Жан крикнул вверх, едва видимому в тумане Эспозито:

– Спускайтесь же! Скорее!

– Не сегодня! – было ему ответом – на неожиданно чистом русском.

Мы с мужем переглянулись, но больше медлить было нельзя. Жан снял оба крюка, что крепили лодку к талям, отвязал весла и – оттолкнулся ими от борта «Ундины». В считанные мгновения оказались в свободном плаванье.

Жан изо всех сил греб одним веслом, а через минуту, опомнившись, я схватила второе – не очень-то у меня получалось, но все же лодка прибавила ходу. Нужно было добраться до берега как можно скорее.

Силуэт Эспозито, темнеющий в дымке белого тумана, так и остался на верхней палубе – пока не растворился окончательно. А повернув голову, мне, наконец, удалось рассмотреть причал, стройные ряды домиков вдоль него, а еще ближе – отмель, с которой нам сигналили люди в форме морского флота Российской империи…

Там, под устроенным неподалеку навесом, я даже сумела разглядеть Ханни с малышом на руках и голубое платьице моей дочери, которая рвалась к берегу и махала нам рукой. Мы все-таки доплыли.

Эпилог

Ровно через месяц, в июле, в Кронштадт прибыла с дружественным визитом французская эскадра. Состоялось торжественное посещение Их величества Александра Третьего флагмана «Маренго», где государя встретил адмирал французского флота Жервэ. Прозвучали гимны двух стран: «Боже, царя храни» и, что было немыслимо, но все-таки случилось – революционная французская «La Marseillaise».

Начало русско-французскому союзу было положено. А еще через месяц, в августе 1891, вступит в силу знаменитое политическое соглашение «Entente Cordiale» – «Сердечное согласие», к которому позже присоединится Великобритания.

Но это будет гораздо, гораздо позже.

Пока что, в июле 1891 года, мы с детьми и мужем занимали несколько комнат в доме генерал-губернатора – в Кронштадте. Под его защитой, ибо положение наше было шатко и неясно. Дни тянулись долго и безрадостно: торжественная встреча французской эскадры, на которой мы с детьми, как и весь городок, все-таки побывали – единственное, что разнообразило будни.

Два дня назад, я знала, Кронштадт посетил с государственными делами граф Шувалов, Платон Алексеевич. Желания увидеть меня он не изъявил, хоть и приходилась я ему родной племянницей. А сама я явиться незваной не посмела…

Нынче же утром мой муж был вызван в Морское собрание – без сомнения для аудиенции у графа, и аудиенция эта должна была решить нашу судьбу. Велят ли нам плыть во Францию в составе французской делегации, или же позволят вернуться в Санкт-Петербург? Вопросом этим я изводилась все утро, исходив свою маленькую гостиную вдоль и поперек.

Будь я в Берлине сейчас, села бы за свои переводы, которые всегда помогали мне отвлечься от дурных мыслей. Чем же заняться здесь я просто не представляла!

Устав метаться, в какой-то момент я все же заставила себя сесть к бюро, вынула чистый лист бумаги и открыла чернильницу. Глубоко вздохнув, обмакнула перо и стала выводить совсем уже позабытые русские буквы, которые сами собой стали вдруг складываться во вполне осмысленные фразы:

«Наверное, мне стоило бежать из негостеприимной усадьбы господ Эйвазовых еще после того памятного завтрака, когда Людмила Петровна заявила, что недурно было бы просватать меня за Васеньку, братца моей дорогой Натали. И уж точно следовало убираться восвояси, когда папенька Натали упал замертво на глазах у домочадцев – собственными руками едва не задушив перед тем законную свою жену…»

август 2021 г.

В оформлении обложки использована фотография автора Grischa Georgiew «attractive brunette woman in an elegant black dress» с сайта https://www.shutterstock.com.

Примечания

1

Дословный перевод «старший лейтенант на море» (прим.)

2

Прежнее название города Хельсинки, столица Великого княжества Финляндского, входившего в Российскую империю до 1918 г.

3

Популярный театр во Франции, Париж

4

Гимн Французской Республики. «Марсельеза» олицетворяет борьбу с тиранией, стремление к свободе, в 19 веке становится песней революционеров всего мира

5

Есть версия, что прототипом острова Буян из «Сказки о царе Салтане» А.С.Пушкина, был именно датский остров Борнхольм

6

Президент Франции (1887-1894 гг.)

7

«Убирайтесь!» (фр.)

8

Прежнее название остров Сааремаа и Хийумаа, Эстония

9

По другой версии «Остров журавлей» – переводы разнятся

10

«Господину Э.Р.Шеферу в подарок от сослуживцев» (нем.)

11

Тали – подвесное грузоподъёмное устройство с ручным или механическим приводом (прим.)

Content

Анастасия Логинова
Тайны мадам Дюбуа

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Примечания