Лейла Слимани

Адель

Посвящается моим родителям

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Я бы так не могла…

Анна Ахматова.

Реквием

Нет, головокружение нечто иное, чем страх падения. Головокружение – это глубокая пустота под нами, что влечет, манит, пробуждает в нас тягу к падению, которому мы в ужасе сопротивляемся. <…> Мы могли бы назвать головокружение опьянением слабостью. Человек осознает свою слабость и старается не противиться, а напротив, поддаться ей. Опьяненный своей слабостью, он хочет быть еще слабее, он хочет упасть посреди площади, передо всеми, хочет быть внизу и еще ниже, чем внизу.

Милан Кундера.

Невыносимая легкость бытия[1]

Leïla SlimAni

DANS LE JARDIN DE L'OGRE

© Editions Gallimard, 2014

Published in the Russian language by arrangement with Editions Gallimard

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

Иллюстрация на обложке: © Jeff Cottenden

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2020

* * *

Уже неделя. Адель держится уже неделю. Умничка. Хорошая девочка. За четыре дня пробежала тридцать два километра. От площади Пигаль до Елисейских Полей, от музея Орсе до Берси. По утрам бегала по безлюдным набережным, ночью – по бульвару Рошешуар и площади Клиши. В рот не брала спиртного и рано ложилась спать.

Но сегодня ночью ей опять снилось это. Влажный, нескончаемый сон, проникший в нее, как дуновение горячего воздуха. Проснувшись, Адель не могла думать ни о чем другом. Встала, выпила крепкий кофе. Весь дом еще спал. Постояла посреди кухни, покачиваясь с ноги на ногу. Выкурила сигарету. В душевой, под струями воды ей хотелось драть себя ногтями, разорвать свое тело на части. Она билась лбом о стекло кабины. Ей хотелось, чтобы кто-то грубо схватил ее и размозжил голову о стену. Стоило закрыть глаза – и она слышала звуки, вздохи, крики, удары. Тяжело дышит обнаженный мужчина, бурно кончает женщина. Ей хотелось стать просто вещью во власти буйной орды, хотелось, чтобы ее пожрали, высосали, проглотили целиком. Чтобы щипали за соски, кусали за живот. Она хотела быть безвольной куклой в саду у людоеда.

Она никого не стала будить. Оделась в темноте и ни с кем не попрощалась – была слишком взвинчена, чтобы кому-то улыбаться и вести утренние разговоры. Вышла из дома и зашагала по пустым улицам. Спустилась в метро на станции «Жюль Жоффрен». Шла, низко опустив голову, борясь с тошнотой. На платформе по носку ее сапога пробежала мышь. В поезде Адель огляделась по сторонам. На нее смотрел мужчина в дешевом костюме. Волосатые руки, плохо начищенные остроносые ботинки. Он бы сгодился. Как и тот студент, который сжимает в объятиях свою девушку и покрывает поцелуями ее шею. Как и мужчина лет пятидесяти, стоящий у двери, читающий книгу и не замечающий ее.

Она взяла с сиденья напротив вчерашнюю газету. Перелистала страницы. Заголовки путались, сосредоточиться не удавалось. С досадой положила газету на место. Здесь больше невозможно находиться. Сердце бешено колотилось в груди, Адель задыхалась. Она развязала шарф, провела им по мокрой от пота шее и положила на пустое сиденье. Встала, расстегнула пальто. Рука вцепилась в ручку двери, колени дрожали. Адель была готова выскочить из вагона.

Она обнаружила, что забыла дома телефон. Снова села, стала вытряхивать на сиденье сумку, уронила пудреницу, за лифчик зацепились наушники. Мелькнула мысль, что носить этот лифчик небезопасно. Не могла она забыть телефон. Если забыла, значит, придется возвращаться домой, находить объяснение, что-то придумывать. Да она и не забывала, вот он. И все время здесь лежал. Она стала убирать вещи обратно в сумку. Чувствовала, что все на нее смотрят. Что весь поезд насмехается над ее паникой и пылающими щеками. Адель открыла маленький телефон-раскладушку и рассмеялась, увидев первое имя.

Адам.

Как бы то ни было, терять ей нечего.

Хотеть – значит уже сдаться. Плотина рухнула. Что толку удерживаться? Жизнь лучше от этого не станет. Сейчас она рассуждала, как курильщица опиума или картежница. Она так радовалась, что несколько дней удавалось противиться искушению, что позабыла, как оно коварно. Она встала, приподняла засаленную задвижку, и дверь открылась.

Станция «Мадлен».

Адель проталкивалась через толпу, волной хлынувшую к поезду – искала выход в город. На бульваре Капуцинок она бросилась бежать. «Пусть он будет дома, пусть он будет дома». Проходя мимо универсальных магазинов, подумала, не бросить ли эту затею. Здесь можно сесть на метро и по девятой ветке по прямой добраться до офиса как раз к редакционному совещанию. Постояла у входа в метро, закурила. Прижала сумку к животу. Ее заметили стоявшие неподалеку цыганки и двинулись к ней, все замотанные в платки, с выпрашивающими денег плакатами в руках. Адель ускорила шаг. Плохо соображая, пошла по улице Лафайет не в ту сторону, затем вернулась назад. Улица Блё. Набрав код, она вошла в подъезд, взлетела по лестнице так, будто за ней гнались, и постучала в тяжелую дверь на третьем этаже.

– Адель… – Адам улыбнулся, глядя на нее припухшими со сна глазами. Он был голым.

– Ничего не говори. – Адель сняла пальто и набросилась на него. – Пожалуйста.

– Ты бы хоть позвонила… Еще и восьми нет…

Адель уже разделась догола. Она царапала ему шею, тянула за волосы. Дразня ее, он возбудился сам. Он сильно толкнул ее и закатил пощечину. Она схватила его член и ввела в себя. Прислонившись к стене, она чувствовала, как он входит в нее. Смятение рассеялось. К ней вернулись привычные ощущения. На душе стало легче, мозг был опустошен. Она вцепилась в ягодицы Адама, направляя в его тело собственные движения – сильные, грубые, все более быстрые. Она пыталась добиться какого-то результата, ей овладела адская ярость. «Еще, еще сильнее!» – кричала она.

То, что это тело было ей знакомо, мешало ей. Слишком просто, слишком механически. Она пришла неожиданно, без предупреждения, но этого не хватило, чтобы создать интригу, напряжение. Их объятия и недостаточно непристойны, и недостаточно нежны. Она положила руки Адама на свои груди и попыталась забыть, что это он. Закрыв глаза, она представляла, что он принуждает ее.

Сам он был уже где-то не здесь. Стиснул зубы. Перевернул ее. Как всегда, положил правую руку на голову Адель, пригнул ее к полу, левой рукой схватил за бедро. Он проникал в нее мощными толчками и кончил с победным ревом.

Адам склонен терять власть над собой.

Адель оделась и повернулась к нему спиной. Ей было стыдно, что он видит ее голой.

– Опаздываю на работу. Я тебе позвоню.

– Как хочешь, – ответил Адам.

Он курил, прислонившись к двери кухни. Свободной рукой коснулся свисавшего с члена презерватива. Адель старалась не смотреть на него.

– Не могу найти шарф. Ты не видел? Серый кашемировый, я очень его люблю.

– Поищу. Отдам в следующий раз.

* * *

Адель приняла непринужденный вид. Самое главное – не казаться виноватой. Она пересекла опенспейс, как будто просто возвращалась с перекура, улыбнулась коллегам и села на свое место. Сирил выглянул из своей стеклянной загородки. Стук клавиш, телефонные разговоры, жужжание принтеров, выплевывавших статьи, и болтовня у кофемашины заглушали его голос. Тогда он перешел на крик:

– Адель, уже почти десять.

– Я была на встрече.

– Ну да, конечно. Ты два текста задерживаешь, так что плевать мне на твои встречи. Чтоб через два часа они были у меня.

– Будут тебе твои тексты. Я почти закончила. После обеда тебя устроит?

– Адель, ты меня достала! Мы не будем всей редакцией тебя ждать. Нам номер сдавать, черт возьми!

Сирил рухнул в кресло, размахивая руками.

Адель включила компьютер и закрыла лицо ладонями. Она и близко не представляла, что писать. Не стоило вообще браться за эту статью о социальной напряженности в Тунисе. Она сама не понимала, что ее заставило поднять руку на совещании.

Надо снять телефонную трубку. Звонить контактным лицам на местах. Задавать вопросы, сопоставлять информацию, трясти источники. Ощущать воодушевление, верить в качественную работу и журналистскую точность, которой Сирил прожужжал им все уши, а сам за хороший тираж душу продаст. Обедать на рабочем месте, не снимая наушников и не убирая рук с клавиатуры, засыпанной крошками. Перекусывать сэндвичем, дожидаясь, пока, лопаясь от самодовольства, перезвонит очередная пресс-секретарь и потребует прислать ей статью на согласование перед публикацией.

Адель не любила свою работу. Ей была противна мысль, что она должна зарабатывать себе на жизнь. Она всегда хотела только одного – чтобы на нее смотрели. Да, стать актрисой она уже попыталась. Приехав в Париж, записалась на курсы и показала себя посредственной ученицей. Преподаватели говорили, что у нее красивые глаза и некоторая загадочность. «Но, мадемуазель, быть актером – значит уметь отступить». Она долго сидела дома и ждала, пока свершится ее судьба. Ничего не получилось так, как она задумывала.

Лучше всего было бы выйти замуж за кого-нибудь богатого и почти не бывающего дома. К величайшему негодованию обезумевших толп активных женщин, которые окружали ее, Адель мечтала бездельничать в большом доме, заботясь только о том, чтобы быть красивой к приходу мужа. Вот было бы чудесно, если бы ей платили за умение развлекать мужчин.

Ее муж хорошо зарабатывал. С тех пор, как он получил должность лечащего врача-гастроэнтеролога в больнице имени Жоржа Помпиду, дежурства и замены только множились. Они часто ездили в отпуск и снимали большую квартиру в «шикарном Восемнадцатом округе». Адель была избалованной, а муж гордился ее независимостью. Но она считала, что этого недостаточно. Что это мелкая, жалкая жизнь без всякого размаха. Их деньги пахли работой, потом и долгими ночами в больнице. У них был привкус упреков и дурного настроения. Они не позволяли ей ни праздности, ни пороков.

В газету Адель попала по блату. Ришар дружил с сыном главного редактора и попросил за нее. Это ее не смутило. Так у всех. Сначала она хотела быть на высоте. Ее воодушевляла мысль понравиться шефу и поразить его деловой хваткой и находчивостью. И она проявила увлеченность и нахальство, добилась интервью, о которых никто в редакции не смел и мечтать. Потом она поняла, что Сирил – тупица, который в жизни не прочел ни одной книги и неспособен оценить ее талант. Начала презирать коллег, топивших в рюмке напрасные амбиции. В конце концов она возненавидела свою профессию, этот офис, этот монитор, всю эту идиотскую показуху. Она больше не желала по десять раз звонить министрам, которые грубо перебивали ее, а потом цедили пару фраз, пустых, как сама скука. Ей было стыдно разливаться соловьем, чтобы завоевать расположение пресс-секретаря. Единственное, что имело значение, – свобода, которую давала ей профессия журналиста. Пусть она и мало зарабатывала, зато могла путешествовать. Могла исчезать, выдумывать тайные встречи и не нуждаться в оправданиях.

Адель никому не стала звонить. Она открыла новый документ и приготовилась писать. Сочиняла цитаты из источников, не пожелавших назвать себя, лучших, какие она только знала. «Источник, приближенный к правительству», «завсегдатай кулуаров власти». Она находила завлекательные формулировки, добавляла немного юмора, чтобы развлечь читателя, все еще верящего, что он обратился сюда за информацией. Читала статьи по теме, делала резюме, копировала и вставляла. Все это заняло меньше часа.

– Держи свой текст, Сирил! – крикнула она, надевая пальто. – Пойду пообедаю, вернусь – обсудим.

Улица посерела и словно застыла от холода. Лица прохожих осунулись, кожа приобрела землистый оттенок. Тянуло вернуться домой и лечь спать. Бездомный перед магазином «Монопри» выпил больше обычного. Он спал на вентиляционной решетке. Штаны были спущены, виднелась спина и покрытые коростой ягодицы. Адель и ее коллеги вошли в забегаловку с немытым полом, и, как всегда, Бертран чересчур громко произнес: «Обещали же, что больше сюда не пойдем, тут хозяин – активист Национального фронта».

И все же они продолжали туда ходить из-за камина и хорошего соотношения цены и качества. Чтобы не заскучать, Адель завела беседу. Она припоминала бесконечные байки, извлекала на свет старые сплетни, расспрашивала коллег, какие у них планы на Рождество. Пришел официант принимать заказ. Когда он спросил, что они будут пить, Адель предложила взять вина. Коллеги вяло замотали головами, заставили себя упрашивать, уверяя, что у них нет денег и вообще не стоит. «Я угощаю», – объявила Адель, хотя на ее банковском счете шаром покати, а ее саму коллеги не угостили ни разу в жизни. Плевать. Сейчас бал правит она. Она угощает, и теперь, после бокала «Сент-Эстефа», в запахе горящего камина, ей кажется, что они любят ее и обязаны ей.

Когда они ушли из ресторана, была половина четвертого. Они чувствовали себя немного сонными после вина, слишком обильной пищи и камина, от которого волосы и одежда пропахли дымом. Адель взяла под руку Лорана, работавшего в офисе напротив. Он высокий и худой, а когда улыбается, дешевые вставные зубы делают его похожим на лошадь.

В опен-спейсе никто не работал. Журналисты дремали за мониторами. Некоторые, сбившись в группки, спорили в глубине зала. Бертран поддразнивал молоденькую стажерку, имевшую неосторожность одеться как старлетка пятидесятых годов. На подоконниках охлаждались бутылки шампанского. Все ждали подходящего момента, чтобы напиться вдали от семьи и от близких друзей. Рождественская пьянка в газете – это традиция. Мгновение запланированного разгула, когда надо зайти так далеко, как только можешь, показать истинное лицо коллегам, с которыми с завтрашнего дня будешь поддерживать чисто деловые отношения.

Никто в редакции этого не знает, но в прошлом году рождественская вечеринка для Адель достигла апогея. За одну ночь она воплотила в жизнь свою эротическую фантазию и лишилась всех карьерных амбиций. Она переспала с Сирилом в зале заседаний редколлегии, на длинном черном лакированном столе. Они много выпили. Весь вечер она провела рядом с ним, смеялась над его шутками и пользовалась любым моментом, когда они оставались наедине, чтобы устремить на него робкий взгляд, полный бесконечной нежности. Она притворилась, что он одновременно ужасно впечатляет и ужасно притягивает ее. Он рассказал, что подумал о ней, когда впервые ее увидел:

– Ты мне показалась такой хрупкой, такой робкой и благовоспитанной…

– Ты хочешь сказать – слегка зажатой?

– Да, наверное.

Она быстро, как ящерка, высунула язык. Он был потрясен. Зал редакции опустел, и, пока остальные убирали разбросанные стаканчики и окурки, они скрылись в зале заседаний этажом выше. Они набросились друг на друга. Адель расстегнула рубашку Сирила, казавшегося ей таким красивым, пока он оставался лишь ее шефом и в некотором роде находился для нее под запретом. Но здесь, на черном лакированном столе, он оказался пузатым и неловким. «Я перебрал», – сказал он, извиняясь за вялый стояк. Повернулся на спину, запустил руку в волосы Адель и сунул ее голову себе между ног. Когда его член оказался у нее в глотке, она подавила желание блевануть и укусить его.

А ведь она хотела его. Рано просыпалась по утрам, чтобы привести себя в порядок, выбрать новое платье, надеясь, что Сирил посмотрит на нее, а если будет в настроении, скажет сдержанный комплимент. Сдавала статьи раньше срока, предлагала репортажи с конца света, приносила в его кабинет решения и никогда не приносила проблем, и все только для того, чтобы ему понравиться.

Ну и зачем работать, когда она его уже трахнула?

В этот вечер Адель держалась от Сирила подальше. Конечно, она подозревала, что он на что-то рассчитывает, но их отношения стали крайне прохладными. Ее взбесили идиотские сообщения, которые он слал ей в последующие дни. И она лишь пожала плечами, когда он робко предложил ей как-нибудь поужинать в ресторане. «Зачем? Я замужем, ты женат. Тебе не кажется, что мы будем только мучить друг друга?»

На этот раз Адель надеялась не промахнуться. Она шутила с Бертраном, который подливал ей вина и в энный раз подробно описывал свою коллекцию японской манги. Похоже, он только что выкурил косяк – глаза красные, изо рта пахнет еще резче и кислее, чем обычно. Адель держалась любезно. Она притворилась, что ей приятно общество жирной документалистки, которая сегодня позволила себе улыбнуться, хотя обычно из ее рта исходили только хрипы и вздохи. Адель чувствовала себя разгоряченной. Шампанское лилось рекой – спасибо тому политику, которому Сирил посвятил хвалебную статью на первой полосе. Адель не сиделось на месте. Она чувствовала себя красивой и не желала и думать, что ее красота окажется бессильной, что ее веселье ни к чему не приведет.

– Вы же не собираетесь уходить? Пойдем прогуляемся! Ну давайте… – умоляла она Лорана, глядя на него сияющими глазами, с таким воодушевлением, что отказывать ей было бы просто жестоко.

– Ребята, вы как? – спросил Лоран у трех журналистов, с которыми перед этим беседовал.

* * *

В утреннем полумраке за окном виднелись сиреневые облака. Адель смотрела на обнаженного мужчину. Зарывшись лицом в подушку, он спал глубоким сытым сном. С тем же успехом он мог быть мертв, как те насекомые, которых соитие убивает.

Адель выбралась из постели, скрестив руки на обнаженной груди. Поправила одеяло на спящей фигуре, свернувшейся клубком, чтобы согреться. Она не спросила, сколько ему лет. Судя по его гладкой жирной коже, комнатушке под самой крышей, куда он ее привел, меньше, чем он говорил. Коротконогий, с бабьей задницей.

Холодный рассвет озарял неубранную комнату. Адель оделась. Не стоило ей идти с ним. Еще когда он поцеловал ее, прильнув мягкими губами к ее рту, она поняла, что ошиблась. Ему ее не наполнить. Надо было сбежать. Найти оправдание, чтобы не подниматься в эту мансарду. Сказать: «Мы вроде и так неплохо провели время?» Молча уйти из бара, не поддаваться этим цепким рукам, остекленевшему взгляду и несвежему дыханию.

Ей не хватило смелости.

Нетвердым шагом они поднялись по лестнице. С каждой ступенькой волшебство рассеивалось, радостное опьянение уступало место тошноте. Он начал раздеваться. Оставшись один на один с банальностью застежки-молнии, прозой пары носков и неловкими движениями пьяного юнца, она почувствовала, как сжимается ее сердце. Хотелось сказать: «Перестань, замолчи, я уже ничего не хочу». Но отступать было поздно.

Лежа под его гладким телом, она могла только торопиться, симулировать, форсировать крики, чтобы он насытился и замолчал, покончить с этим. Он хоть заметил, что она закрывала глаза? Она зажмуривалась с яростью, словно ей было противно его видеть, словно она уже думала о следующих мужчинах, настоящих, правильных, других, которые наконец сумеют подчинить себе ее тело.

Она тихо закрыла за собой дверь квартиры. Во дворе она закурила. Еще три затяжки, и она позвонит мужу.

– Не разбудила?

Она сказала, что заночевала у своей подруги Лорен, которая живет в двух шагах от редакции. Спросила, как дела у сына. «Да, вечер прошел отлично», – заключила она. Перед пятнистым зеркалом в подъезде она заставила лицо разгладиться и наблюдала за своей же ложью.

Улица была пуста, и она слышала звук собственных шагов. Вскрикнула, когда какой-то мужчина толкнул ее, спеша догнать подъезжающий к остановке автобус. Она вернулась домой неспешным шагом, чтобы потянуть время, чтобы быть уверенной, что придет в пустую квартиру, где никто не будет задавать вопросов. Слушала музыку и растворялась в ледяном Париже.

Ришар убрал со стола после завтрака. В мойке стояли грязные чашки, к одной тарелке пристал недоеденный бутерброд. Адель села на кожаный диван. Она не сняла пальто и все так же прижимала сумку к животу. Она не шевелилась. День начнется только после того, как она примет душ. Постирает блузку, пропахшую холодным табаком. Скроет круги под глазами с помощью косметики. А пока она погрязала в нечистоте, на грани двух миров, ощущая себя полновластной хозяйкой настоящего времени. Опасность миновала. Бояться больше нечего.

* * *

Адель вошла в редакцию. Лицо у нее осунулось, во рту пересохло. Со вчерашнего дня она ничего не ела. Надо бы проглотить хоть что-нибудь, чтобы прогнать боль и тошноту. Она купила холодную черствую булочку с шоколадом, еще и в худшей булочной района. Откусила от нее, но жевать было трудно. Хотелось свернуться клубком в туалете и уснуть. Ее одолевали сонливость и стыд.

– Ну что, Адель? Не слишком устала?

Бертран наклонился над ее столом и заговорщически подмигнул. Она не отреагировала. Булочку с шоколадом она выбросила в мусорку. Хотелось пить.

– Вчера вечером ты была просто великолепна. Как голова, не болит?

– Спасибо, нормально. Мне просто нужен кофе.

– Ты как выпьешь, тебя и не узнать. Ты же у нас такая вся из себя принцесса, застегнута на все пуговицы, никого в свою жизнь не пускаешь. А на деле та еще зажигалка.

– Перестань.

– Ты нас здорово повеселила. И танцуешь ты отлично!

– Слушай, Бертран, мне надо работать.

– Мне тоже кучу всего надо переделать. Ночью почти не спал. Устал как собака.

– Ну, держись там.

– Я вчера не видел, как ты ушла. С тем парнишкой? Ты записала его имя или это так, на одну ночь?

– А ты что, записываешь, как зовут всех шлюх, которых водишь к себе в номер, когда ездишь в командировки в Киншасу?

– О, вот как мы заговорили! Уже шутим, это хорошо. А твой муж ничего не говорит, когда ты приходишь в четыре утра на бровях? Не задает вопросов? Да если бы моя жена такое учудила…

– Замолчи, – перебила его Адель. Она задыхалась, щеки пылали. Привстав, она оказалась с Бертраном лицом к лицу. – Никогда больше не говори про моего мужа, понял?

Бертран отошел, демонстративно подняв руки.

Адель была зла на себя за неосторожность. Ни в коем случае нельзя было танцевать и показывать себя такой доступной. Не следовало садиться на колени к Лорану и дрожащим, совершенно пьяным голосом рассказывать смутные детские воспоминания. Они видели, как она обжималась за барной стойкой с «тем парнишкой». Они это видели и не осуждают ее. И это еще хуже. Теперь они будут думать, что у них общие секреты, что можно вести себя фамильярно. Им захочется посмеяться над этим вместе с ней. Мужчины будут считать, что она игривая, нескромная, легкомысленная. Женщины назовут хищницей, а самые снисходительные скажут, что она слабая. И все они будут неправы.

* * *

В субботу Ришар предложил поехать на море. «Выедем пораньше, Люсьен поспит в машине». Адель проснулась с первыми лучами солнца, чтобы угодить мужу, который хотел избежать пробок. Собрала вещи, одела сына. День был холодным, но солнечным – из тех дней, которые пробуждают чувства и не позволяют впадать в летаргию. Адель радовалась. В машине, оживившись под стойким зимним солнцем, она даже поддерживала разговор.

Они приехали к обеду. Парижане захватили все отапливаемые веранды, но Ришар благоразумно забронировал столик заранее. Доктор Робенсон ничего не оставлял на волю случая. Ему незачем было читать меню, он и так знал, чего ему хочется. Он заказал белого вина, устриц, морских улиток. И три порции морского языка мёньер.

– Почему бы каждые выходные сюда не ездить? Люсьену – свежий воздух, нам – романтический ужин, чего еще желать? Мне здесь так хорошо. После этой сумасшедшей недели в больнице… Да, я тебе не говорил, Жан-Пьер, заведующий отделением, спросил, не хочу ли я выступить с докладом о случае Менье. Конечно, я согласился. Уж это он должен был для меня сделать. В любом случае, больница скоро станет пройденным этапом. Мне кажется, что я вообще вас не вижу, ни тебя, ни ребенка. Снова звонили по поводу клиники в Лизье, ждут от меня отмашки. Я договорился о встрече насчет дома в Вимутье. Посмотрим его, когда поедем в отпуск к моим родителям. Мама ходила взглянуть, сказала, что дом идеальный.

Адель выпила слишком много. Глаза у нее слипались. Она улыбалась Ришару. Кусала себе щеки, чтобы не перебить его и не сменить тему. Люсьену не сиделось на месте, он уже скучал. Принялся качаться на стуле, схватил нож, который Ришар у него тут же отобрал, потом запустил через стол солонку, предварительно открутив у нее крышку. «Люсьен, прекрати сейчас же!» – приказала Адель.

Мальчик сунул руку в тарелку и размял в пальцах морковку. Он смеялся.

Адель вытерла сыну руку.

– Может, попросим счет? Сам же видишь, ему надоело.

Ришар снова наполнил свой бокал.

– Так что насчет дома – ты так и не сказала, что ты об этом думаешь. Еще на год я в больнице не останусь. Париж не для меня. Да и ты, кстати, все время говоришь, что тебе до смерти скучно в газете.

Адель не сводила взгляда с Люсьена. Он набрал в рот мятной воды и плюнул на стол.

– Ришар, уйми его наконец! – заорала Адель.

– Что на тебя нашло? Ты в своем уме? На нас же все смотрят, – ответил Ришар, ошарашенно глядя на нее.

– Прости. Я устала.

– Ты можешь просто наслаждаться моментом? Вечно ты все портишь.

– Прости, – повторила Адель и принялась вытирать бумажную скатерть. – Ребенку скучно. Ему нужно куда-то деть энергию, вот и все. Ему бы братика или сестричку и большой сад, чтобы играть.

Ришар примирительно улыбнулся ей:

– Так что скажешь насчет этого объявления? Дом тебя заинтересовал? Я сразу подумал о тебе, как только его увидел. Хочу сменить образ жизни. У нас должна быть охренительная жизнь, понимаешь?

Ришар посадил сына к себе на колени и погладил по голове. Люсьен похож на отца. Те же тонкие светлые волосы, та же округлая линия губ. Оба часто смеются. Ришар без ума от сына. Иногда Адель задумывалась, нужна ли она им вообще. Не будут ли они вполне счастливы вдвоем.

Она смотрела на них и понимала, что теперь ее жизнь всегда будет однообразной. Она станет заниматься детьми, заботиться о том, что они едят. Ездить в отпуск в места, которые им нравятся, думать, как развлечь их по выходным. Как весь добропорядочный средний класс, будет забирать их после уроков игры на гитаре, водить в театр, в школу, искать для них любые возможности «пробиться». Адель надеялась, что ее дети не будут похожи на нее.

Они вернулись в гостиницу и разместились в тесной комнате, похожей формой на корабельную каюту. Адель здесь не нравилось. Ей казалось, что стены надвигаются и сжимаются, как будто собираются медленно раздавить ее во сне. Но ей хотелось спать. Она оставила за ставнями этот прекрасный день, которым следовало наслаждаться, уложила Люсьена и легла сама. Не успела она закрыть глаза, как услышала, что сын зовет ее. Она не двинулась с места. У нее больше терпения, рано или поздно ему надоест. Он принялся колотить в дверь, она догадалась, что он пошел в ванную. Он открыл кран.

– Пойди погуляй с ним. Бедный ребенок, мы всего-то на день приехали. Я двое суток дежурил.

Адель встала, снова одела Люсьена и пошла с ним на тесную детскую площадку рядом с пляжем. Он карабкался вверх и вниз по разноцветным лесенкам. Без устали съезжал с горки. Адель испугалась, что он упадет с высокой площадки, где толкались дети, и обошла вокруг горки, чтобы в случае чего его поймать.

– Люсьен, пошли домой?

– Нет, мам, попозже, – распорядился сын.

Площадка была крошечной. Люсьен отобрал машинку у какого-то малыша, тот заплакал. «Отдай ему игрушку. Ну давай, пойдем к папе в гостиницу», – умоляла она, держа его за руку. «Нет!» – крикнул сын, кинулся к качелям и едва не разбил о них подбородок. Адель села на скамейку, потом снова встала. «Пойдем на пляж?» – предложила она. На песке он не ушибется.

Адель села на ледяной песок. Усадила Люсьена себе между ног и принялась копать ямку.

– Смотри, сейчас мы выкопаем такую глубокую яму, что найдем воду.

– Хочу воду! – радостно откликнулся Люсьен, но через несколько минут вырвался и пустился бежать к большим лужам, которые оставил отступающий отлив. Мальчик упал на песок, поднялся на ноги и прыгнул в грязь. «Люсьен, вернись!» – пронзительно закричала Адель. Мальчик со смехом обернулся и посмотрел на нее. Он сел в лужу и окунул руки в воду. Адель осталась сидеть. Она была в бешенстве. На дворе декабрь, а он сейчас промокнет. Он простудится, и ей придется с ним возиться еще больше, чем сейчас. Она сердилась, что он такой глупый, несознательный и эгоистичный. Подумала, что стоило бы встать и насильно увести его в гостиницу, а там она попросит Ришара сделать ему горячую ванну. Но не сдвинулась с места. Ей не хотелось его нести – он стал таким тяжелым и больно пинает ее своими мускулистыми ногами, когда отбивается. «Люсьен, вернись немедленно!» – крикнула она. Какая-то пожилая женщина смотрела на нее в ступоре.

Растрепанная блондинка, не по сезону одетая в шорты, взяла Люсьена за руку и отвела его к матери. Его джинсы задрались, открыв пухлые колени, он смущенно улыбался. Адель все еще сидела на песке, когда женщина сказала ей с сильным английским акцентом:

– Похоже, малыш хочет купаться.

– Спасибо, – нервно отозвалась Адель, чувствуя себя униженной. Ей хотелось лечь на песок, натянуть на голову пальто и выйти из игры. Не было сил даже накричать на ребенка, дрожащего от холода и с улыбкой глядящего на нее.

* * *

Люсьен – груз, обуза, к которой Адель трудно приспособиться. Она так и не поняла, где гнездится любовь к сыну среди всех ее смятенных чувств: паники от необходимости доверять его кому-то другому, раздражения, когда она его одевала, изнеможения, когда поднималась по склону с его непослушной коляской. Любовь была, она в этом не сомневалась. Плохо обработанная любовь, ставшая жертвой повседневности. Любовь, которой не хватало на себя времени.

Адель завела ребенка по той же причине, по которой вышла замуж. Чтобы принадлежать к миру и защитить себя от всякого отличия от других. Став женой и матерью, она облекла себя в ауру респектабельности, которую у нее никому не отнять. Выстроила себе убежище от тревожных вечеров и удобное место отдыха от дней разгула.

Быть беременной ей понравилось.

Если не считать приступов бессонницы, тяжести в ногах, несильной боли в спине и кровоточащих десен, беременность Адель была идеальной. Она бросила курить, пила не больше бокала вина в месяц и была довольна таким здоровым образом жизни. Впервые в жизни у нее возникло впечатление, что она счастлива. Выпирающий живот придавал ее фигуре изящные изгибы. Ее кожа просто сияла, и она даже отпустила волосы и стала зачесывать их на косой пробор.

Шла тридцать седьмая неделя беременности, и лежать становилось очень неудобно. В тот вечер она сказала Ришару, чтобы он шел на праздник без нее. «Спиртного я не пью, погода жаркая. Я правда не понимаю, что мне там делать. Ступай развлекайся, а за меня не беспокойся».

Она легла. Ставни остались открытыми, и она видела толпу людей, идущих по улице. В конце концов она встала, устав от попыток уснуть. В ванной плеснула в лицо ледяной водой и долго изучала себя. Она то опускала глаза к своему животу, то возвращалась к лицу в зеркале: «Стану я когда-нибудь такой, как раньше?» Остро ощущала собственное преображение и не понимала, радовало оно ее или вызывало ностальгию. Но она знала, что что-то в ней умирает.

Тогда она сказала себе, что рождение ребенка ее исцелит. Убедила себя, что материнство – единственное спасение от ее неблагополучия, единственное решение, которое разом прекратит это бегство вперед. Она бросилась в него, как пациент, который в конце концов соглашается на необходимое лечение. Завела ребенка – или, точнее, этого ребенка ей сделали, и она не оказала сопротивления – в безумной надежде, что для нее это станет благом.

Ей не понадобилось делать тест на беременность. Она сразу все поняла, но никому не сказала. Она ревниво оберегала свою тайну. Ее живот все рос, а она продолжала вяло отрицать, что ждет ребенка. Боялась, что окружающие все испортят банальными реакциями и вульгарными жестами, когда будут тянуть руки к ее животу, чтобы взвесить его округлость. Она чувствовала себя одинокой, особенно в обществе мужчин, но это одиночество не тяготило ее.

Люсьен родился. Вскоре она снова начала курить. Пить стала почти сразу же. Ребенок мешал ее лени, впервые в жизни она обнаружила, что вынуждена заниматься кем-то еще, кроме себя самой. Она любила этого ребенка. Она испытывала к младенцу физическую любовь, сильную и все же недостаточную. Дни в четырех стенах казались ей нескончаемыми. Порой она оставляла сына плакать в детской и накрывала голову подушкой, пытаясь уснуть. Рыдала, сидя у высокого стульчика, заляпанного едой, перед грустным малышом, который не желал есть.

Ей нравилось прижимать его к себе, голенького, перед тем как посадить в ванну. Она обожала баюкать его и смотреть, пьянея от собственной нежности, как он погружается в сон. С тех пор как он сменил младенческую кроватку с бортиками на детскую кровать, она стала спать с ним. Бесшумно выходила из супружеской спальни и забиралась в постель к сыну, впускавшему ее с недовольным ворчанием. Утыкалась носом в его волосы, шею, ладонь и вдыхала его прогорклый запах. Как бы ей хотелось, чтобы это ее удовлетворило.

Беременность испортила ее. У нее возникло впечатление, что, родив ребенка, она подурнела, размякла, постарела. Она коротко подстриглась, и ей казалось, что морщины уже подтачивают ее лицо. И все же в тридцать пять лет Адель оставалась красивой женщиной. Возраст сделал ее даже сильнее, загадочнее, серьезнее. Ее лицо стало жестче, но притягательная сила светлых глаз только возросла. Она была уже не такой истеричной и взвинченной. Годы курения приглушили тонкий голос, над которым посмеивался ее отец. Она стала еще бледнее, и на ее щеках, словно на кальке, можно было бы нарисовать извивы вен.

* * *

Они вышли из номера. Ришар тянул за собой Адель. Несколько минут они стояли за дверью и слушали вопли Люсьена, умолявшего их вернуться. С тяжелым сердцем направились к ресторану, где Ришар забронировал столик. Адель хотела принарядиться, потом отказалась от этой мысли. С пляжа она пришла замерзшей. Ей не хватило духа снять одежду и надеть платье и туфли на каблуках, которые она привезла с собой. В конце концов, они все равно только вдвоем.

Они быстро шагали по улице, просто рядом. Они не касались друг друга. Мало целовались. Их телам нечего было сказать друг другу. Они никогда не испытывали друг к другу влечения и даже нежности, и в некотором роде такое отсутствие плотской близости успокаивало их. Как будто это доказывало, что их союз выше соприкосновения тел. Как будто они уже похоронили что-то, от чего другим парам предстоит избавляться лишь скрепя сердце, в криках и слезах.

Адель не помнила, когда последний раз занималась любовью со своим мужем. Кажется, это было летом. Однажды после обеда. Они привыкли к этим периодам пустоты, к ночам, когда они, пожелав сладких снов, поворачивались друг к другу спиной. Но в конце концов между ними всегда повисала неловкость, какая-то горечь. Тогда Адель ощущала странную потребность разорвать круг, вновь соприкоснувшись телами, чтобы дальше опять обходиться без него. Она думала об этом дни напролет, словно о самопожертвовании, на которое следовало согласиться.

В этот вечер сошлись все условия. Ришар смотрел масленым и чуть смущенным взглядом. Его движения были неловкими. Он сказал Адель, что она прекрасно выглядит. Она предложила заказать бутылку хорошего вина.

Едва они вошли в ресторан, Ришар продолжил разговор, прерванный за обедом. Между двумя глотками он напомнил Адель обещания, которыми они обменялись девять лет назад, когда поженились. Использовать возможности Парижа, пока позволяют годы и средства, а после рождения детей вернуться в провинцию. Когда родился Люсьен, Ришар дал ей отсрочку. Она сказала: «Через два года». Два года давно прошли, и теперь он не намерен отступать. Не она ли твердила десятки раз, что хочет уйти из редакции, посвятить себя чему-то другому – может быть, писательству, семье? Разве они не согласились, что оба устали от метро, пробок, дороговизны, вечной гонки со временем? Безразличие Адель, которая молчала и вяло ковырялась в своей тарелке, не охладило Ришара. Он выложил последний козырь:

– Я хочу второго ребенка. Вот было бы здорово, если бы у нас родилась дочка.

Вино перебило Адель аппетит, и теперь к горлу подкатила тошнота. Ей казалось, что живот у нее раздулся и того и гляди лопнет. Единственное, что могло бы облегчить ее страдания, – возможность лечь, не двигаться и дать себе погрузиться в сон.

– Хочешь, доедай и мою порцию. В меня больше ни кусочка не влезет.

Она пододвинула свою тарелку Ришару.

Он заказал кофе. «Ты точно ничего не хочешь?» Принял в подарок от заведения бокал арманьяка и продолжил говорить о детях. Адель пришла в ярость. Вечер казался бесконечным. Хоть бы он сменил тему.

Когда они возвращались в гостиницу, Ришар был немного пьян. Он рассмешил Адель, пустившись бежать по улице. Они на цыпочках вошли к себе в номер. Ришар отдал няне деньги. Адель села на кровать и стала медленно разуваться.

Он не посмеет.

Нет, посмеет.

Его движения не лгут. Всегда одни и те же.

Он встал за ее спиной.

Поцеловал в шею.

Положил руку ей на бедро.

Потом – этот шепот, похожий на стон, и умоляющая улыбка.

Она повернулась и раскрыла рот, чтобы язык ее мужа проник туда.

Никаких предварительных ласк.

Давай уже покончим с этим, думала она, пока раздевалась – сама, на своей половине кровати.

Продолжаем. Их тела сплелись. Не переставать целоваться, вести себя так, как будто все по-настоящему. Положить руку ему на талию, на член. Он вошел в нее. Она закрыла глаза.

Она не знала, что́ доставляет Ришару удовольствие. От чего ему хорошо. И не могла узнать. В их объятиях нет и намека на изыски. Годы не принесли с собой близости и не поколебали стыдливости. Движения механически точны. Прямо к цели. Она не осмеливалась медлить. Не решалась просить. Словно разочарование могло оказаться таким жестоким, что задушило бы ее.

Она старалась не шуметь. Ее приводила в ужас одна мысль, что они разбудят Люсьена и он застанет их в этом нелепом положении. И она лишь тихонько постанывала на ухо Ришару для очистки совести.

Вот и все.

Он сразу же оделся. Немедленно обрел спокойствие. Включил телевизор.

Его, похоже, никогда не заботило одиночество, в котором он оставлял жену. Она ничего не почувствовала, ровным счетом ничего. Просто услышала хлюпанье прилипших друг к другу тел и половых органов.

А потом настала мертвая тишина.

* * *

Подруги Адель все были красавицами. Ей хватило ума не окружать себя дурнушками. Она не хотела беспокоиться из-за того, что привлекает к себе внимание. С Лорен она познакомилась, когда ездила в пресс-тур в Африку. Тогда Адель только начала работать в газете, и ей впервые довелось сопровождать министра во время официального визита. Она нервничала. На взлетном поле Виллакубле, где их ждал самолет Французской республики, она сразу же заметила Лорен – рост метр восемьдесят, пышные светлые волосы, лицо, напоминающее мордочку египетской кошки. Лорен тогда уже была опытным фотографом и специалистом по Африке, она побывала во всех городах континента. В Париже она жила одна в квартире-студии.

В самолете их было семеро. Сам министр, не самый влиятельный тип, сделавшийся важной фигурой из-за многочисленных поворотов судьбы, коррупционных скандалов и интимных связей. Смешливый технический консультант, явный алкоголик, всегда готовый рассказать сальный анекдот. Сдержанный телохранитель, чересчур блондинистая и болтливая пресс-атташе. Тощий некрасивый журналист, куривший как паровоз, очень строгий, получивший несколько премий в своем ежедневном издании, где его материалы регулярно занимали первую полосу.

В первый вечер, в Бамако, она переспала с телохранителем, после того как он, пьяный и возбужденный от желания Адель, принялся танцевать без рубашки на дискотеке в гостинице, засунув свою «беретту» за пояс брюк. На второй вечер, в Дакаре, она отсосала в туалете у советника посла Франции, сбежав с неимоверно скучного фуршета, где придурочные французские экспаты терлись около министра, поглощая птифуры.

На третий день, сидя на террасе гостиницы на берегу моря в Прае, она заказала кайпиринью и принялась перешучиваться с министром. Она уже собиралась предложить искупаться ночью, но тут к ней подсела Лорен. «Завтра пойдем поснимать, ты как? Может пригодиться для твоей статьи. Ты ее уже начала? Придумала, как подать материал?» Когда Лорен предложила пойти к ней в номер, чтобы посмотреть кое-какие фотографии, Адель решила, что им предстоит переспать. Она сказала себе, что не хочет быть за мужчину, не будет лизать ей и просто отдастся на ее волю.

Груди. Она бы потрогала ее груди, они выглядели такими нежными и мягкими, такими сладкими. Пожалуй, она не постесняется и попробовать их на вкус. Но Лорен не стала раздеваться. Фотографии показывать она тоже не стала. Просто легла на кровать и начала говорить. Адель легла рядом с ней, и Лорен принялась гладить ее по голове. Положив голову на плечо женщины, которая в этот момент становилась ее подругой, Адель чувствовала себя обессиленной и полностью опустошенной. Перед тем как она заснула, ее посетило прозрение, что Лорен спасла ее от большой беды, и Адель почувствовала к ней глубокую признательность.

Вечером Адель ждала, стоя на бульваре Бомарше, перед галереей, где выставлялись фотографии ее подруги. Она предупредила Лорен: «Я не пойду домой, пока ты не придешь».

Она заставила себя прийти. Ей очень хотелось остаться дома, но она знала, что Лорен обижена на нее. Они не виделись несколько недель. Не раз Адель отменяла ужин в последний момент, находила предлоги, чтобы не идти в бар. Она чувствовала себя тем более виноватой, что не раз просила подругу прикрыть ее. Писала ей сообщения среди ночи и предупреждала: «Если позвонит Ришар, не бери трубку. Он думает, что я с тобой». Лорен никогда не отвечала, но Адель знала, что эта роль уже начала ее раздражать.

По правде говоря, Адель избегала ее. Хотя в прошлый раз, когда они встречались на дне рождения Лорен, она твердо решила держаться молодцом и быть идеальной и щедрой подругой. Она помогла подготовить праздник. Взяла на себя подборку музыки и даже купила несколько бутылок того самого шампанского, от которого Лорен без ума. В полночь Ришар ушел домой, сказав в свое оправдание: «Кто-то должен пожертвовать праздником, чтобы отпустить няню».

Адель скучала. Бродила из комнаты в комнату, оставляя собеседника на полуслове, не в силах ни на чем сосредоточиться. Принялась перешучиваться с каким-то мужчиной в элегантном костюме и, глядя на него горящими глазами, попросила налить ей вина. Он колебался. Нервно озирался вокруг. Адель поняла его замешательство, только когда явилась его жена, разъяренная и вульгарная. Она накинулась на Адель: «Эй ты, слышишь! Отвали от него! Он женат». Адель издевательски рассмеялась и ответила: «Так я тоже замужем. Вам совершенно не о чем беспокоиться». Она ушла, вся дрожа и покрывшись холодным потом. Попыталась скрыть за улыбкой смятение, в которое ее повергла эта сварливая женщина.

Она нашла укрытие на балконе, куда вышел покурить Матье. Матье, большая любовь Лорен и ее любовник, который кормит ее сказками уже десять лет, а она до сих пор верит, что в конце концов они поженятся и заведут детей. Адель рассказала ему о происшествии с ревнивой женой, а он ответил, что понимает, почему так испугалась эта женщина. Больше они не сводили друг с друга глаз. В два часа ночи он помог ей надеть пальто. Он предложил отвезти ее на машине, и Лорен с некоторым разочарованием сказала: «И правда, вы же соседи».

Через несколько метров Матье припарковался на углу бульвара Монпарнас и раздел ее. «Я всегда этого хотел». Он взялся за бедра Адель и приник губами к ее лону.

На следующий день Лорен позвонила ей. Она спросила, говорил ли Матье что-нибудь о ней и не сказал ли, почему не остался ночевать у нее. Адель ответила: «Он только о тебе и говорил. Ты же знаешь, он от тебя без ума».

Толпа, одетая в пуховики, выплеснулась со станции «Сен-Себастьян-Фруассар». Серые шапки, головы низко опущены, в руках женщин, годящихся в бабушки, болтаются пакеты. Елочные шары скромных размеров и расцветок выглядели промерзшими до смерти. Лорен помахала рукой. На ней было длинное белое кашемировое пальто, мягкое и теплое. «Пошли, я тебя познакомлю с кучей народа», – сказала она, взяв Адель за руку и увлекая за собой.

Галерея состояла из двух смежных залов, довольно тесных, между которыми на скорую руку устроили буфет с пластиковыми стаканчиками, чипсами и орешками на картонных тарелках. Выставка была посвящена Африке. Адель едва взглянула на снимки переполненных поездов, задыхающихся от пыли городов, смеющихся детей и полных достоинства старцев. Ей нравились фотографии Лорен, снятые в дебрях Абиджана и Либревиля. Там были сплетенные в объятиях потные пары, опьяненные танцем и банановым пивом. Мужчины в рубашках с коротким рукавом, бледно-желтых или цвета хаки, держали за руку томных девушек с длинными волосами, заплетенными в косы.

Лорен была занята. Адель выпила два бокала шампанского. Она нервничала. Ей казалось, все видят, что она одна. Она вынула из кармана мобильник и притворилась, что набирает сообщение. Когда Лорен окликнула ее, она покачала головой и показала сигарету, которую держала рукой в перчатке. Ей не хотелось отвечать людям, которые станут спрашивать, чем она занимается. Заранее было скучно при одной мысли об этих художниках без гроша в кармане, этих журналистах, переодетых бедняками, этих блогерах, у которых обо всем свое мнение. Необходимость поддерживать разговор казалась невыносимой. Просто быть здесь, слегка коснуться ночи, раствориться в банальностях. Вернуться домой.

На улице сырой ледяной ветер обжег ей лицо. Может быть, именно поэтому курить на улицу пошли только они двое. Курильщик был невысоким, но с мужественным разворотом плеч. Узкие серые глаза изучали Адель. Она взглянула на него уверенно, не опуская глаз. Глотнула шампанского, от которого пересохло во рту. Они пили и разговаривали. Банальности, понимающие улыбки, прозрачные намеки. Самый лучший вид беседы. Он говорил ей комплименты, она негромко смеялась. Он спросил, как ее зовут, она отказалась отвечать, и эта любовная игра, такая нежная и банальная, давала ей желание жить.

Все, что они говорили, служило единственной цели: дойти сюда. До этой узкой улочки, где Адель прижали к зеленому мусорному контейнеру. Он разорвал ее колготки. Она чуть постанывала, откинув голову назад. Он проник в нее пальцами, положил большой палец ей на клитор. Она закрыла глаза, чтобы не встретиться взглядом с прохожими. Схватила его кисть, тонкую и мягкую, и ввела в себя. Он тоже застонал, отдаваясь неожиданному желанию незнакомой женщины в этот декабрьский вечер четверга. Разгоряченный, он захотел большего. Укусил ее за шею, привлек к себе, положил руку на пояс брюк и начал расстегивать ширинку. Его волосы растрепались, глаза расширились, он смотрел голодным взглядом, как герои фотографий в галерее.

Она отступила и расправила юбку. Он провел рукой по волосам и перевел дыхание. Сказал, что живет недалеко, правда недалеко, «рядом с улицей Риволи». Она не могла. «И так хорошо».

Адель вернулась к галерее. Она боялась, что Лорен уже ушла, боялась, что ей придется возвращаться одной. Заметила белое пальто.

– А, вот ты где.

– Лорен, проводи меня домой. Ты же знаешь, я боюсь. Ты вот можешь ходить одна по ночам. Ты ничего не боишься.

– Ладно, пойдем. Поделись сигаретой.

Они шли, прижавшись друг к другу, по бульвару Бомарше.

– Почему ты с ним не пошла? – спросила Лорен.

– Мне надо домой. Ришар ждет, я обещала не задерживаться. Нет, здесь я идти не хочу, – вдруг сказала она, когда они вышли на площадь Республики. – В кустах крысы. Здоровенные, с собачку величиной, точно тебе говорю.

Они пошли по Большим бульварам. Темнело, и Адель терялась все больше. Алкоголь пробуждал в ней паранойю. Все мужчины смотрели на них. У киоска с кебабами какие-то три субъекта крикнули «Привет, девчонки!», она вздрогнула. Из клубов и ирландского паба выходили пьяные компании, веселые и слегка агрессивные. Адель стало страшно. Ей хотелось быть в постели с Ришаром. Закрыть двери и окна. Он бы такого не допустил. Он бы никому не дал причинить ей вред, он сумел бы ее защитить. Она ускорила шаг и потянула за собой Лорен. Поскорее оказаться дома, рядом с Ришаром, под его спокойным взглядом. Завтра она приготовит ужин. Приберет дом, купит цветов. Будет пить с ним вино и рассказывать, как прошел день. Будет строить планы на выходные. Будет покладистой, нежной, покорной. Согласится на все.

– Почему ты вышла замуж за Ришара? – спросила Лорен, словно прочитав ее мысли. – Ты была в него влюблена? Или думала, что влюблена? Не понимаю, как женщина вроде тебя попала в такое положение. Ты же могла оставаться свободной и жить своей жизнью, как ты сама ее понимаешь, без всей этой лжи. Мне это кажется каким-то… неправильным.

Адель изумленно взглянула на Лорен. Она не могла понять, что говорит ее подруга.

– Я вышла за него, потому что он попросил. Он был первым и пока что единственным. Ему было что мне предложить. И моя мать так обрадовалась. Он же врач, понимаешь?

– Ты серьезно?

– Что, лучше было остаться одной?

– Независимой – не значит одной.

– Вроде тебя, что ли?

– Адель, я тебя больше месяца не видела, а ты сегодня со мной и пяти минут не провела. Я для тебя просто алиби. Ты сама не понимаешь, что творишь.

– Не нужны мне алиби… Если не хочешь мне помогать, я что-нибудь придумаю.

– Так продолжаться не может. Рано или поздно ты попадешься. А у меня уже сил нет смотреть в глаза бедняге Ришару и врать ему.

– Такси! – Адель бросилась на проезжую часть и остановила машину. – Спасибо, что прошлась со мной. Я тебе позвоню.

Адель вошла в подъезд. Она села на ступеньки, вынула из сумки и надела новые колготки. Вытерла лицо, шею и руки детскими салфетками. Причесалась. Поднялась в квартиру.

В гостиной было темно. Она была признательна Ришару, что он не стал ее ждать. Сняла пальто и открыла дверь спальни. «Адель, это ты?» – «Да, я, спи». Ришар повернулся, протянул руку и стал шарить в пустоте, пытаясь коснуться ее. «Я сейчас».

Ришар не закрыл ставни, так что, забираясь в постель, Адель видела умиротворенное лицо мужа. Он доверяет ей. Так просто и так жестоко. Если он проснется – увидит ли он следы, которые оставила на ней эта ночь? Если откроет глаза, прижмется к ней – почувствует он подозрительный запах, заметит ее виноватый вид? Адель злилась на него за его наивность, которая преследовала ее, отягчала ее вину и делала ее еще более недостойной. Ей хотелось исцарапать это гладкое нежное лицо, выпотрошить этого успокоительного чурбана.

И все же она любила его. У нее больше никого нет.

Она убеждала себя, что это было в последний раз. Что больше она не поддастся соблазну. Что отныне будет спать в этой постели с чистой совестью. Сколько бы он на нее ни смотрел, он ничего не увидит.

* * *

Адель хорошо выспалась. Натянув одеяло до подбородка, она рассказывала Ришару, что ей приснилось море. Не старое зеленоватое море ее детства, а то самое море, настоящее, с лагунами, бухтами и пиниями на берегу. Она лежала на твердой горячей поверхности. Наверное, на скале. Она была одна и осторожно, стыдливо снимала бюстгальтер. Прикрыв глаза, повернулась к открытому морю, и тысячи звезд – блики солнца на воде – не позволяли ей разомкнуть веки.

– И во сне я сказала себе: запомни этот день. Запомни, как ты была счастлива.

Она услышала шаги сына по паркету. Дверь спальни медленно приоткрылась, возникло круглое припухшее лицо Люсьена. «Ма-ам», – простонал он, протирая глаза. Забрался в кровать и положил голову на плечо Адель – он, обычно так упрямо избегающий объятий, такой резкий. «Как тебе спалось, мой хороший?» – тихо спросила она с бесконечной осторожностью, словно опасаясь, что малейшая неловкость разобьет этот благословенный миг. «Хорошо, мама».

Она встала, держа сына на руках, и направилась на кухню. Она волновалась, как самозванцы, которых еще не разоблачили. Была полна благодарности за то, что ее любят, и парализована страхом все потерять. Сейчас ничто не казалось ей дороже, чем успокаивающее жужжание электробритвы на другом конце коридора. Ничто, казалось ей, не стоило того, чтобы подвергать опасности утренние объятия сына, эту нежность, эту его потребность в ней, которой не будет ни у кого другого. Она напекла блинов. Быстро заменила скатерть, которая лежала на столе уже неделю, несмотря на желтое пятно посередине. Приготовила Ришару кофе и села рядом с Люсьеном. Она смотрела, как он жует блин и обсасывает пальцы, перемазанные вареньем.

Дожидаясь, пока муж выйдет из ванной, она развернула листок бумаги и начала составлять список. Список дел, которые предстояло сделать, а точнее, наверстать. Голова была ясной. Сейчас она расчистит повседневную жизнь, один за другим отбросит свои страхи. Будет выполнять свой долг.

Когда она пришла в редакцию, опенспейс был почти пуст. На месте оказалась только Клеманс, которая все равно выглядит так, будто здесь живет. И одежда у нее, кстати, всегда одна и та же. Адель сделала себе кофе и навела порядок на столе. Выкинула пачки распечатанных статей и приглашения на мероприятия, которые уже прошли. Разложила в синие и зеленые папочки документы, казавшиеся ей интересными, но в которые она точно никогда уже не заглянет. Со свежей головой и спокойной совестью она принялась за работу. Сосчитала до трех, чтобы справиться с отвращением, которое у нее вызывали звонки, и взялась за телефон. «Перезвоните позже». «А, нет, такие запросы нужно направлять по электронной почте». «Что? Какая газета? Нет, мне нечего вам сказать». Она натыкалась на препятствия и смело преодолевала их. Снова и снова бросалась в бой, повторно задавала вопросы, на которые ей отказывались отвечать. Настаивала. Когда писать уже не получалось, она выходила в длинный коридор, ведущий во внутренний дворик. Доставала сигарету, закуривала, держа в руке свои заметки, и повторяла вслух заголовок и концовку.

К четырем часам дня статья была закончена. Она выкурила слишком много сигарет. Удовлетворенной она себя не чувствовала. В редакции все оживились. Сирил был взвинчен. «Такого в Тунисе еще не бывало. Говорю тебе, все покатится под откос. Эта история кончится большой кровью». Она собиралась отправить материал главному редактору, и тут ее телефон завибрировал. Тот, белый. Она поискала его в сумке. Открыла.

«Адель, я без конца думаю о тебе и об этой волшебной ночи. Давай снова увидимся. На следующей неделе я в Париже, можем выпить или поужинать вместе, как ты захочешь. Нельзя, чтобы все так и закончилось. Николя».

Она сразу же удалила сообщение. Ее трясло от злости. Этого субъекта она встретила на коллоквиуме в Мадриде месяц назад. Работать никому не хотелось. Журналисты только и думали, как насладиться бесплатным спиртным и люксами, оплаченными ученой комиссией с мутными источниками финансирования. Ближе к трем ночи она пошла с Николя к нему в номер. У него был нос с горбинкой и очень красивые волосы. Они тупо занимались сексом. Он то и дело щипал и покусывал ее. Она не попросила его надеть презерватив. Что правда, то правда, она была пьяна, но она позволила ему трахнуть ее в задницу без презерватива.

На следующее утро, при встрече в вестибюле гостиницы, она обдала его холодом. Не сказала ни слова, пока они ехали на машине в аэропорт. Он выглядел удивленным и сбитым с толку. Похоже, он так и не понял, что внушает ей отвращение.

Она дала ему свой номер. Сама не зная зачем, дала ему номер белого телефона, который обычно предназначался для тех, кого она хотела бы увидеть еще раз. Внезапно она вспомнила, что сказала ему, где живет. Они говорили о ее квартале, и он добавил: «Обожаю восемнадцатый округ».

* * *

Идти на этот ужин Адель не хотела. Она с трудом выбрала, что надеть, а это предвещало неудачный вечер. Волосы были тусклыми, а кожа бледнее обычного. Она заперлась в ванной и что-то вяло отвечала Ришару, который торопил ее. Сквозь дверь она слышала, как он беседует с няней. Люсьен уже спал.

В конце концов Адель оделась в черное – цвет, который она никогда не носила, когда была моложе. Ее гардероб был причудливым, необычных оттенков, от красного до ярко-оранжевого, от лимонно-желтых юбок до неоново-голубых туфель. С тех пор как она стала увядать, а ее блеск, как ей казалось, пропал, она предпочитала темные тона. Она добавляла крупные украшения к серым свитерам и черным водолазкам.

В этот вечер она выбрала мужские брюки и свитер с вырезом на спине. Слегка подчеркнула бирюзовым карандашом свои зеленые глаза цвета японского пруда. Накрасила губы, потом стерла помаду. Вокруг рта остался красноватый след, словно от жадного поцелуя. За дверью послышался голос Ришара, вежливо спрашивающий: «Ты скоро?» Она знала, что сейчас он улыбается няне, словно говоря: «Ох уж эти женщины, обожают наряжаться». Адель была готова, но хотела, чтобы он ее подождал. Она расстелила на полу ванной полотенце и прилегла. Закрыла глаза и замурлыкала песенку.

Ришар без конца говорил ей о Ксавье Рансоне, к которому они были приглашены. Ксавье – блестящий хирург, из семьи, насчитывающей много поколений известных ученых и врачей. «У него есть понятие об этике», – особо подчеркнул Ришар. И Адель ответила, чтобы сделать ему приятное: «С удовольствием с ним познакомлюсь».

Таксист высадил их перед решетчатыми воротами частной аллеи. «Класс!» – восторженно воскликнул Ришар. Адель тоже сочла, что места здесь великолепные, но она скорее удавилась бы, чем показала, что взволнована. Она пожала плечами. Они толкнули створку ворот и прошли по мощеной дорожке до двери узкой трехэтажной виллы. Новые хозяева сохранили архитектуру ар-деко, но добавили еще один этаж, где располагалась просторная терраса, засаженная деревьями.

Адель робко улыбнулась. Встречавший их мужчина склонился к ней. Коренастый, в слишком тесной белой рубашке, заправленной в джинсы.

– Привет, я Ксавье.

– Привет. Я Софи, – представилась хозяйка дома.

Адель молча подставила щеку.

– Прости, не расслышала, как тебя зовут, – сказала Софи тоном школьной учительницы.

– Адель.

– Моя жена. Добрый вечер, – сказал Ришар.

По лестнице из светлого дерева они поднялись в огромную гостиную, где стояли два дивана цвета тауп и винтажный датский стол пятидесятых годов. Все было овальным и ухоженным. Огромная черно-белая фотография с изображением заброшенного кубинского театра украшала дальнюю стену. На стеллаже горела свеча, распространяя успокаивающий аромат роскошного бутика.

Ришар присоединился к мужчинам, сидевшим у барной стойки. Они громко разговаривали и смеялись над избитыми шутками. Потирали руки, глядя, как Ксавье наливает им японский виски.

– Не хотите ли выпить? – предложила Софи обступившим ее женщинам.

Адель протянула свой бокал. Она поглядывала в сторону мужчин и искала выход, путь к бегству, чтобы присоединиться к ним и спастись из курятника, среди которого она оказалась. Эти женщины – просто пустышки. Ей даже не доставило бы удовольствия впечатлить их. Она изнывала от тоски, стоя здесь и слушая их.

– И я говорю Ксавье: послушай, дорогой, если мы хотим еще один этаж, давай его построим! Конечно, работы заняли три месяца, но зато сейчас у нас не гостиная, а целый собор – и все это в самом центре Парижа… Ремонт? О, это был просто ужас! Отнимал все время. Хорошо еще, я не работаю. Но все же мы так рады, что купили дом… Так глупо выбрасывать тысячи евро на съемное жилье. Здесь? Здесь квадратный метр стоит десять-одиннадцать тысяч. Кошмар…

Что, прости? Дети? О, они давно спят. Мы довольно строго соблюдаем режим, так что они вас не дождались. Но я хотела бы, чтобы вы их повидали, они так выросли… Мари-Лу играет на скрипке, Арсену мы уже вводим прикорм. Мы нашли замечательную девушку, которая за ними присматривает. Она из Африки, очень милая. Хорошо говорит по-французски… Конечно, у нее есть документы. Я бы еще закрыла глаза на документы, если бы речь шла об уборке или мелком ремонте, но с детьми – ни за что. По-моему, это безответственно, разве нет? Правда, она соблюдает рамадан, вот этого мне не понять. Как можно присматривать за детьми, когда в животе бурчит? Нет, ты совершенно права, это неразумно. Думаю, она сама все поймет и бросит эти глупости. Адель, а ты чем занимаешься?

– Я журналистка.

– О, как интересно! – воскликнула Софи, снова наполняя пустой бокал, который протянула Адель. Она смотрела на нее с улыбкой, словно на застенчивого ребенка, не решающегося заговорить. Прошу к столу.

Адель налила себе вина. Ксавье, усадивший ее справа от себя, взял у нее бутылку и извинился, что не поухаживал за ней. Все смеялись над шутками Ришара. Адель не видела в них ничего смешного. Она не понимала, как ему удается привлекать к себе внимание.

В любом случае, она уже не слышала этих шуток. Ей было муторно и горько. Этим вечером у нее не получалось быть живой. Никто ее не видел и не слушал. Она даже не пыталась отогнать мгновенные видения, которые разрывали ей мозг и жгли веки. Она нервно покачивала ногой под столом. Ей хотелось оказаться голой и чтобы кто-то коснулся ее грудей. Хотелось почувствовать чужие губы на своих губах, нащупать чье-то безмолвное, животное присутствие. Ей было нужно только одно – чтобы ее хотели.

Ксавье встал. Адель пошла за ним до туалета, который находился в конце узкого коридора. Когда он вышел, она стояла у него на пути, так что ему пришлось прижаться к ней, и ощутила его неловкость. Она зашла в туалет, встала перед зеркалом и с улыбкой стала шевелить губами, изображая вежливую беседу с самой собой. Ее губы пересохли и стали лиловыми от вина.

Она вернулась, села на свое место и положила руку на колено Ксавье. Тот быстро убрал ногу. Она ясно ощущала, какое усилие ему нужно, чтобы не встречаться с ней взглядом. Выпила еще для храбрости.

– Адель, у вас ведь мальчик? – спросила Софи.

– Да. Через месяц ему три года.

– Прелесть! А когда второго планируете?

– Не знаю. Наверное, никогда.

– Нет, нет! Быть единственным ребенком так грустно. Я же вижу, какое это счастье – иметь брата или сестру, и никогда не лишила бы этого моих детей.

– Адель считает, что дети отнимают слишком много времени, – фыркнул Ришар. – Ничего, стоит нам переехать в наш большой дом с садом, и ей захочется одного – смотреть, как резвятся дети, – правда, дорогая? В следующем году мы переезжаем в Лизье. Я получил блестящее предложение, буду работать в клинике!

Она думала только об одном. Остаться наедине с Ксавье, хотя бы на пять минут, там, в конце коридора, куда доносятся разговоры из гостиной. Он не казался ей ни красивым, ни даже соблазнительным. Она не знала, какого цвета у него глаза, но была уверена, что ей станет легче, если он запустит руку ей под свитер, а потом под лифчик. Если он прижмет ее к стене, потрется об нее членом, если она почувствует, что он желает ее так же, как она желает его. Дальше этого они не пойдут, придется все делать быстро. Она успеет потрогать его член, может быть, даже встать на колени и отсосать у него. Они засмеются и вернутся в гостиную. Они не пойдут дальше, и это будет прекрасно.

Софи – женщина без изюминки, думала Адель, разглядывая кошмарное авторское украшение на шее хозяйки дома. Ожерелье из голубых и желтых пластиковых бусин, нанизанных на шелковую ленту. Бесцветная женщина, убеждала себя Адель, безмозглая курица. Она задавалась вопросом, как такие женщины – самые обычные – занимаются любовью. А еще – умеют ли они получать и доставлять удовольствие и говорят ли они «заниматься любовью» или «трахаться».

* * *

В такси по дороге домой Ришар выглядел напряженным. Адель знала, что он недоволен. Что она слишком пьяна и выставила себя напоказ. Но Ришар молчал. Он откинул голову назад, снял очки и закрыл глаза.

– Почему ты всем рассказываешь, что мы переезжаем в провинцию? Я никогда тебе не говорила, что согласна, а ты ведешь себя так, словно это дело решенное, – подстрекнула его Адель.

– А что, ты не согласна?

– Этого я тоже не говорила.

– То есть ты ничего не говоришь. Ты вообще никогда ничего не говоришь, – заметил он ровным голосом. – Свое мнение ты не высказываешь – тогда не упрекай меня за то, что я принимаю решения. И, честно говоря, я не понимаю, зачем тебе нужно так себя вести. Напиваться, разговаривать с людьми свысока, как будто ты все в жизни понимаешь, а мы для тебя просто стадо баранов. Знаешь, Адель, ты совершенно такой же обычный человек, как мы. И когда ты с этим смиришься, тебе станет гораздо легче жить.

* * *

Впервые Адель оказалась в Париже в десять лет. Были осенние каникулы, и Симона сняла номер в маленькой гостинице на бульваре Осман. В первые дни она оставляла Адель в номере одну. Заставила ее поклясться, что она никому не откроет дверь, ни под каким предлогом. «Гостиница – опасное место. Особенно для маленькой девочки». Адель хотела сказать ей: «Тогда не оставляй меня». Но промолчала.

На третий день Адель устроилась под толстым одеялом на большой гостиничной кровати и включила телевизор. Она видела, как гаснет день, сквозь маленькое окно, выходившее на серый мрачный двор. Темнота заполнила комнату, а матери все еще не было. Адель попыталась заснуть под смех и музыку, сопровождавшие телерекламу. У нее болела голова. Она утратила чувство времени.

Она проголодалась, но не осмелилась взять что-нибудь из мини-бара, который мать назвала «ловушкой для туристов». Порылась в рюкзаке, ища шоколадный батончик или недоеденный сэндвич с ветчиной. Но нашла только две грязных конфетки с налипшими обрывками бумажной салфетки.

Она уже засыпала, когда в дверь постучали. Настойчиво. Все сильнее и сильнее. Адель подошла к двери, на которой не было глазка. Она не видела, кто стоит за ней, и не решалась открыть. «Кто там?» – спросила она дрожащим голосом. Ответа не последовало. Удары в дверь раздавались с удвоенной силой, она слышала шаги в коридоре. Ей показалось, что до нее доносится долгий хриплый раздраженный выдох, от которого дверь в конце концов слетит с петель.

Она так испугалась, что спряталась под кроватью, вся в поту, не сомневаясь, что в номер сейчас ворвутся и найдут ее здесь, плачущую, уткнувшуюся лицом в бежевый ковролин. Подумала, что надо бы вызвать полицию, поднять тревогу, кричать, пока ей не придут на помощь. Но сил сдвинуться с места не было – она почти лишилась чувств, оцепенела от ужаса.

Когда Симона около десяти вечера открыла дверь, Адель спала. Ее нога высунулась из-под кровати, и Симона схватила ее за щиколотку.

– И что ты здесь делаешь? Какую еще глупость учудила?

– Мама! Ты пришла! – Адель поднялась с пола и кинулась матери на шею. – Кто-то хотел войти! Я спряталась. Я так испугалась.

Симона взяла ее за плечи, внимательно посмотрела ей в лицо и ледяным голосом сказала:

– Ты правильно сделала, что спряталась. Так и надо.

Накануне отъезда Симона сдержала обещание и показала Адель город. Их сопровождал какой-то мужчина – ни его лица, ни даже имени Адель не запомнила. Она помнила только, что от него пахло мускусом и табаком и что Симона, нервная и напряженная, сказала ей: «Поздоровайся с дядей».

«Дядя» повел их обедать в кафе рядом с бульваром Сен-Мишель и впервые дал Адель попробовать глоток пива. Они перешли на другой берег Сены и дошли пешком до Больших бульваров. Адель медлила у витрин с игрушками в пассажах Вердо, Жуффруа, в галерее Вивьен и не слушала Симону, которая все больше теряла терпение. А потом они отправились на Монмартр. «Девочке понравится», – повторял «дядя». На площади Пигаль они сели в поезд для туристов, и Адель, стиснутая между матерью и этим мужчиной, с ужасом открыла для себя «Мулен Руж».

От этого визита на площадь Пигаль у нее осталось темное, пугающее воспоминание, одновременно мутное и ужасающе живое. Она помнила, как увидела – или ей показалось, что увидела, – на бульваре Клиши десятки проституток, полураздетых, несмотря на ледяную ноябрьскую морось. Помнила компании панков, наркоманов с нетвердой походкой, напомаженных сутенеров, транссексуалов с торчащими грудями и членами, обтянутыми леопардовыми юбками. Под защитой трясущегося поезда, похожего на гигантскую игрушку, стиснутая между матерью и этим мужчиной, которые обменивались похотливыми взглядами, Адель впервые ощутила эту смесь страха и желания, отвращения и эротического волнения. Это грязное желание узнать, что происходит за дверями почасовых гостиниц, в глубине дворов многоэтажек, на креслах кинотеатра «Атлас», в задней комнате секс-шопов, пронзавших сумерки розовыми и голубыми неоновыми вывесками. Никогда с тех пор, ни в объятиях мужчин, ни на прогулках по тому же бульвару многие годы спустя, она не переживала вновь это волшебное ощущение – прикоснуться к чему-то гнусному и непристойному, к буржуазной извращенности и человеческой низости.

* * *

Рождественские каникулы для Адель – темная и холодная дыра, сущее наказание. Ришар добрый и щедрый, Ришар ставит семью превыше всего, поэтому он пообещал, что все устроит. Он купил всем подарки, отвез машину на техосмотр и в очередной раз нашел прекрасный подарок для Адель.

Ей нужны каникулы. Она на пределе. Дня не проходило без того, чтобы ей не указали на ее худобу, осунувшееся лицо и перепады настроения. «Свежий воздух пойдет тебе на пользу». Как будто в Париже воздух менее свежий, чем где-то еще.

Каждый год на Рождество они ездили в Кан, к Робенсонам, а на Новый год – к родителям Адель. Это стало традицией, как любил повторять Ришар. Она не раз пыталась убедить его, что незачем тащиться аж в Булонь-сюр-Мер, чтобы повидать ее родителей, которые легко без них обойдутся. Но Ришар настаивал – ради Люсьена, «которому нужно знать бабушку и дедушку», и ради нее, «потому что семья – это важно».

Дом родителей Ришара пахнет чаем и хозяйственным мылом. Одиль, свекровь Адель, редко высовывается из своей огромной кухни. Иногда она приходит посидеть в гостиной, улыбается гостям, пьющим аперитив, обменивается с ними парой фраз и снова идет к плите. «Ну мам, побудь с нами, – канючит Клеманс, сестра Ришара. – Мы же не есть пришли, а с тобой повидаться», – вечно повторяет она, набивая рот тартинками с фуа-гра или печеньем с корицей. Она всегда предлагает помочь матери и клянется, что в следующий раз сама приготовит ужин. И, к большому облегчению Одиль, погружается в бесконечный сон, зачастую слишком пьяная, чтобы различить, из чего сделана закуска.

Робенсоны умеют принимать гостей. Ришара и Адель встретили смехом и хлопками пробок шампанского. В углу гостиной стояла огромная елка – такая высокая, что верхушка уперлась в потолок и согнулась, отчего казалось, что елка вот-вот рухнет.

– Вот дурацкая елка, правда? – фыркнула Одиль. – Я говорила Анри, что она слишком высокая, но он не захотел ее подпилить.

Анри пожал плечами и развел руки в знак бессилия. «Старею…» Взгляд его голубых глаз встретился со взглядом Адель, словно выражение признательности, словно они одной крови, одного племени. Она склонилась к нему и поцеловала – в нос ударил запах ветивера и пены для бритья.

– Прошу к столу!

Робенсоны ели и за едой говорили о еде. Делились рецептами и адресами ресторанов. Прежде чем сесть за стол, Анри отправлялся в погреб за вином, которое вызывало громкие вздохи восхищения. Все смотрели, как он открывает долгожданную бутылку, переливает нектар в графин, комментирует его цвет. Разговоры смолкали. Анри наливал немного вина в бокал, оценивал аромат. Пробовал. «Ах, дети мои…»

За завтраком, пока малыши ели, сидя на коленях у родителей, Одиль принимала серьезный вид. «А теперь скажите-ка мне, чего вы хотите на обед?» – с расстановкой произносила она. «Что приготовишь», – обычно отвечали Клеманс и Ришар, привычные к повадкам матери. За обедом, когда Анри, не успев еще вытереть губы после череды паштетов и сыров, открывал третью бутылку «того испанского винца, которое так хорошо идет», Одиль вставала и, взяв свою тетрадку, принималась жаловаться: «Совсем никаких идей на вечер. Чего бы вам хотелось?» Никто не отвечал, или отвечали вяло. Анри, растрепанный и отяжелевший от неодолимого желания вздремнуть, иногда огрызался: «Мы еще обедать не закончили, а ты опять нас достаешь!» Одиль замолкала и дулась, как молоденькая девушка.

Эти церемонии одновременно смешили и раздражали Адель. Она не понимала этого благовоспитанного гедонизма, этой всеобщей навязчивой тяги к «вкусной еде» и «хорошей выпивке». Ей всегда нравилось быть голодной. Чувствовать, как она сникает, пошатывается, как вваливается ее живот, – и побеждать, больше не хотеть есть, быть выше этого. Она взрастила худобу как искусство жизни.

В этот вечер ужин опять затянулся на целую вечность. Никто не заметил, что Адель едва притронулась к еде. Одиль больше не предлагала ей добавки. Ришар немного опьянел. Он говорил о политике с Анри. Они обзывали друг друга фашистами и буржуазными реакционерами. Лоран попытался вклиниться в разговор:

– Зато…

– «С другой стороны», – перебил его Ришар. – Надо говорить не «зато», а «с другой стороны».

Адель тронула Лорана за плечо, встала и поднялась в спальню.

Одиль всегда помещала их в желтой спальне, самой большой и тихой. Это была мрачноватая комната с ледяным полом. Адель забралась в постель, потерла ступни одну о другую, чтобы согреть, и погрузилась в болезненный сон. Ночью ей иногда казалось, что она просыпается, но не до конца. Ее ум бодрствовал, но тело сковывало мертвенное оцепенение. Она чувствовала присутствие Ришара рядом с собой. Ее охватывало тревожное ощущение, что ей никогда уже не вырваться из этой летаргии. Никогда не пробудиться от этих слишком глубоких снов.

Она слышала, как Ришар принимает душ. Ощущала, как проходит время. Догадывалась, что наступило утро. До нее доносился голос Люсьена и лязг кастрюль вдалеке, на кухне у Одиль. Время было позднее, но сил подняться у нее не было. Еще пять минут, решила она. Еще пять минут – и день может начинаться.

Когда она вышла из спальни с мокрой головой и припухшими глазами, посуду после завтрака уже убрали. Ришар оставил ей тарелку с едой на кухне. Адель села выпить кофе. Улыбнулась Одиль, та вздохнула:

– Столько дел сегодня. Даже не знаю, как со всем управиться.

Адель смотрела на сад за панорамным окном. Рослые яблони, ледяная морось, дети, укутанные в пуховики, катаются с мокрой горки. Ришар играл с детьми. Он надел резиновые сапоги и жестом звал Адель присоединиться к ним. Слишком холодно. Ей не хотелось выходить.

– Ты очень бледная. Плохо выглядишь, – сказал Ришар, вернувшись в дом. И протянул руки к ее лицу.

* * *

Анри и Клеманс настояли, что тоже поедут смотреть дом. «Я хочу это видеть. Представляешь, местные называют его замком!» Одиль почти что вытолкала их за дверь, радуясь, что никто не будет мешать ей готовить рождественский ужин. Лоран остался присматривать за детьми.

Ришар нервничал. Он отчитывал Клеманс, которая все никак не могла усесться в машину. Взял с отца слово молчать во время осмотра. «Вопросы буду задавать я, понятно? А ты не встревай». Адель сидела сзади, благоразумная и безразличная. Она смотрела на толстые ляжки Клеманс, растекшиеся по сиденью. И на ее руки с обгрызенными ногтями.

Ришар без конца оборачивался. Как она ни твердила ему, чтобы смотрел вперед, он смотрел только на нее, словно протоколируя, какое впечатление на нее производит эта загородная дорога. Как ей эти мокрые холмы, этот подъем, эти мостки внизу? Как ей въезд в поселок? А церковь – только она и пережила бомбардировки в войну? Может она представить, как день за днем будет бродить среди этих склонов, засаженных кривыми яблонями? Среди этих долин, изрезанных ручьями, по тропинке, ведущей к дому? Нравится ли ей эта стена, заросшая плющом? Адель сидела с непроницаемым лицом, почти уткнувшись в стекло, и не желала ничего комментировать. Она контролировала малейший взмах своих ресниц.

Ришар припарковался перед деревянными воротами. Месье Рифуль ждал их, заложив руки за спину, словно застывший во времени хозяин замка. Настоящий гигант, тучный и краснолицый. Ладони у него размером с детское лицо, а ноги того и гляди уйдут в землю. Седая шевелюра, густая и курчавая, отдавала желтизной. Издали он выглядел впечатляюще. Но, подойдя, чтобы поздороваться, Адель заметила нестриженые ногти. Оторванную пуговицу посередине рубашки. Подозрительное пятно между ног.

Владелец жестом указал на входную дверь, и они вошли в дом. Ришар скакал по ступенькам крыльца, как щенок. Его «о да» и «отлично» отмечали осмотр гостиной, кухни и веранды. Он поинтересовался отоплением и состоянием проводки. Сверился с блокнотом и спросил: «А что с гидроизоляцией?» По пути между гостиной, где широкие застекленные двери вели в очаровательный сад, и старой кухней месье Рифуль провел их в маленькую комнату, обустроенную под кабинет. Дверь он открыл неохотно. Комнату не убирали, и в луче света, пробивавшемся сквозь синие занавески, висела густая завеса пыли.

– Жена много читала. Книги я заберу. Но письменный стол оставлю, если хотите. – Адель не сводила взгляда с больничной кровати, придвинутой к стене, с аккуратно сложенными белыми простынями. Под креслом пряталась кошка. – Под конец она уже не могла подниматься наверх.

Они прошли по деревянной лестнице. По всем стенам висели фото покойной, красивой и улыбающейся. В большой спальне, за окнами которой рос столетний каштан, на тумбочке лежала щетка. Месье Рифуль наклонился и разгладил своей огромной ладонью покрывало в розовый цветочек.

Дом, чтобы стареть, думала Адель. Дом для любящих сердец. Он создан для воспоминаний, для приятелей, которые заходят ненадолго, и для тех, кто уходит навсегда. Ковчег. Диспансер. Укрытие. Саркофаг. Прибежище приведений. Театральная декорация.

Неужели они настолько постарели? Неужели их мечты могут остановиться здесь?

Неужели настало время умирать?

Выйдя наружу, они вчетвером осмотрели фасад. Ришар повернулся в сторону парка и указал на него:

– Докуда он доходит?

– Далеко, очень далеко. Видите весь этот сад? Все ваше.

– Будет из чего печь пироги и варить варенье Люсьену! – рассмеялась Клеманс.

Адель взглянула на свои ноги. Ее лакированные мокасины промокли в сырой траве. Неподходящая обувь для загородной поездки.

– Дай мне ключи, – попросила она Ришара.

Она села в машину, разулась и принялась греть ступни в руках.

* * *

– Ксавье? Откуда у тебя мой номер?

– Я позвонил тебе на работу. Мне сказали, что ты в отпуске, но я объяснил, что дело срочное…

Ей следовало бы ответить, что она рада его слышать, но пусть он не строит иллюзий. Она очень сожалеет о своем поведении в тот вечер, ей не стоило так поступать. Она выпила лишнего, ей взгрустнулось, она сама не знает, что на нее нашло. Это не в ее привычках. Она никогда такого не делала. Надо забыть и вести себя так, как будто ничего этого не было. Ей так стыдно. И вообще, она любит Ришара, она ни за что не нанесла бы ему такого оскорбления, тем более с ним, Ксавье, которым Ришар так восхищается и дружбой с которым так гордится.

Ничего этого она не сказала.

– Не помешал? Ты можешь говорить?

– Я у свекрови. Но говорить могу, да.

– Как твои дела? – спросил он совершенно другим голосом.

Он сказал, что хотел бы увидеть ее еще раз. Она так взволновала его, что в тот вечер он не сомкнул глаз. И если он повел себя так холодно, то лишь потому, что его застало врасплох ее отношение к нему и его собственное желание. Он вполне отдает себе отчет, что ему не стоило так поступать, он пытался сопротивляться желанию позвонить ей. Он сделал все, чтобы выбросить ее из головы. Но ему нужно ее увидеть.

Адель на другом конце провода не отвечала. Она улыбалась. Ее молчание смущало Ксавье, он говорил без остановки и в конце концов предложил ей встретиться и чего-нибудь выпить.

– Где хочешь и когда хочешь.

– Лучше бы нас не видели вместе. Подумай сам, как мне объяснить Ришару?

Она пожалела, что сказала это. Он поймет, что она к такому привыкла, что эти предосторожности – ее обыденная жизнь.

Но он, напротив, принял это за снисхождение, за пугливое, но твердое желание.

– Ты права. Может быть, когда вернешься? Позвони мне, пожалуйста.

* * *

Она выбрала платье гранатового цвета. Кружевное платье с короткими рукавами, из-под которого на животе и бедрах проглядывала кожа. Медленно разложила платье на кровати. Оторвала этикетку, сделав при этом затяжку. Надо было не лениться и найти ножницы.

Она надела на Люсьена рубашку и маленькие кожаные мокасины, которые ему купила бабушка. Сын сидел на полу, держа между ног игрушечный грузовик, и выглядел очень бледным. Он не высыпался уже два дня. Вставал на рассвете и отказывался спать днем. Вытаращив глаза, он слушал обещания взрослых про рождественскую ночь. Он переносил всеобщий шантаж в свой адрес сначала весело, потом устало. Его уже не обмануть вечными угрозами: «Будешь плохо себя вести…» Пусть Дед Мороз уже придет. Пусть все это кончится.

Стоя наверху лестницы и держа сына за руку, она знала, что Лоран на нее смотрит. Пока она спускалась, он готовился заговорить, сделать ей комплимент по поводу этого вызывающего платья, пробормотал что-то, чего она не расслышала. Весь вечер он фотографировал ее под тем предлогом, что Клеманс одержима памятными снимками. Она притворялась, что не замечает, как он пялится на нее, укрывшись за фотоаппаратом. Воображает, что случайно запечатлел холодную и невинную красоту. Он имеет право только на тщательно продуманные позы.

Одиль поставила кресло рядом с елкой. Анри наполнил бокалы шампанским. Клеманс нарезала бумажки, и в этом году, впервые в жизни, Люсьен будет объявлять, чья очередь получать подарки. Адель чувствовала себя неуютно. Ей хотелось уйти к детям в столовую и улечься среди лего и игрушечных колясок. Она поймала себя на том, что молится, чтобы не вытянули ее имя.

Но его все же вытянули. «Адель, ага!» – закричали они. Они потирали руки, они пустились в лихорадочный танец вокруг ее места. «Ты не видел, где пакет для Адель? Анри, такой маленький красный пакет, ты не видел?» – беспокоилась Одиль.

Ришар молчал.

Он до поры приберегал свой эффект, сидя на подлокотнике дивана. Как только Адель оказалась завалена шарфами и варежками, которые она никогда не наденет, и кулинарными книгами, которые она не откроет, Ришар двинулся к ней. Он протянул ей коробочку. Клеманс бросила на мужа взгляд, полный упрека.

Адель разорвала обертку, и когда на оранжевой коробочке показался логотип «Эрмес», Одиль и Клеманс испустили вздох удовлетворения.

– Ты с ума сошел. Не надо было. – В прошлом году Адель говорила то же самое.

Она потянула за ленту и открыла коробочку. Сначала она не поняла, что это. Золотое колесо, украшенное розовыми камнями и увенчанное тремя рельефными пшеничными колосьями. Она смотрела на украшение, не касаясь его, не поднимая головы, чтобы только не встретиться с Ришаром взглядом.

– Это брошь, – объяснил он.

Брошь.

Ей стало очень жарко. Ее бросило в пот.

– Вот это красота, – прошептала Одиль.

– Тебе нравится, дорогая? Старинная модель, я был уверен, что тебе пойдет. Я сразу подумал о тебе, как только ее увидел. По-моему, очень элегантная, тебе не кажется?

– Да, да. Мне очень нравится.

– Тогда примерь! Хотя бы достань из коробки. Тебе помочь?

– Она растрогана, – вставила Одиль, прикрывая рот рукой.

Брошь.

Ришар достал украшение из коробки и нажал на булавку, чтобы она раскрылась.

– Встань, так будет проще.

Адель встала, и Ришар осторожно приколол брошь ей на платье, точно над левой грудью.

– Конечно, с такими платьями ее не носят, но правда ведь красиво?

Нет, конечно, с такими платьями ее не носят. Ей следовало бы одолжить у Одиль костюм, а еще шейный платок. Следовало бы отпустить волосы, собрать их в пучок, носить туфли-лодочки с квадратным каблуком.

– Очень красиво, милый. У моего сына отличный вкус, – радостно сказала Одиль.

* * *

Адель не пошла с Робенсонами на полуночную мессу. Пылая от лихорадки, она заснула в своем гранатовом платье, скрючившись под одеялами. «Говорил же я тебе, что ты заболеваешь», – переживал Ришар. Как он ни растирал ей спину, как ни добавлял одеял, она коченела от холода. Ее плечи дрожали, зубы стучали. Ришар лег рядом с ней, обнял ее. Он гладил ее по голове. Кормил лекарствами, как Люсьена, слегка присюсюкивая.

Он часто рассказывал ей, что раковые больные в агонии принимаются просить прощения. За мгновение до последнего вздоха они извиняются перед живыми за проступки, которые им некогда объяснять. «Простите меня, простите меня». В бреду Адель боялась заговорить. Она опасалась своей слабости. Боялась излить душу тому, кто ухаживает за ней, и потратила остатки энергии на то, чтобы зарыться лицом в мокрую от пота подушку. Молчать. Главное – молчать.

* * *

Симона открыла дверь, держа сигарету в уголке рта. Плохо затянутое платье с запа́хом открывало высохшую загорелую грудь. Тощие ноги, жирный живот. На зубах остались пятна от помады, и Адель при виде матери невольно провела языком по собственным зубам. Она разглядывала горы дешевой туши, налипшие на ее ресницах, отметила подведенные синим карандашом морщинистые веки.

– Ришар, дорогуша, как я рада вас видеть. Жаль, что Рождество вы встречаете не с нами. Хотя у ваших родителей, я знаю, все по высшему разряду. Нам с нашими скромными средствами за ними не угнаться.

– Добрый день, Симона. Нам всегда приятно побывать у вас, – воодушевленно заверил Ришар, проходя в квартиру.

– Как это мило! Вставай, Кадер, видишь, Ришар пришел, – крикнула она мужу, утонувшему в кожаном кресле.

Адель стояла на пороге, держа на руках спящего Люсьена. Она смотрела на диванчик, обтянутый голубым вощеным ситцем, и ее пробирал озноб. Гостиная показалась ей еще меньше и уродливее, чем раньше. Книжный шкаф напротив дивана заставлен безделушками и фотографиями ее самой, Ришара и матери в молодости. В большом блюдце пылилась коллекция спичечных коробков. В вазе с китайскими узорами стояли искусственные цветы.

– Симона, опять с сигаретой! – пожурил ее Ришар, слегка погрозив пальцем.

Симона потушила сигарету и прижалась к стене, пропуская Адель.

– Я тебя не целую. У тебя малыш на руках, не хочу его будить.

– Конечно. Привет, мама.

Адель пересекла крошечную квартирку и вошла в детскую. Она не поднимала глаз от пола. Не спеша раздела Люсьена, он открыл глаза и в кои-то веки не вырывался. Уложила его в постель. Рассказала ему больше сказок, чем обычно. Он крепко спал, когда она открыла последний том. Она продолжала тихонько читать сказку про кролика и лису. Малыш зашевелился и столкнул ее с кровати.

Адель прошла по темному коридору, пахнущему затхлым бельем. Она нашла Ришара на кухне. Он сидел за желтым пластиковым столом и заговорщически улыбался жене.

– Долго же твой сын засыпает, – сказала ей Симона. – Разбаловала ты его. Я с тобой так не возилась.

– Просто он любит сказки.

Адель стянула сигарету, которую мать держала между пальцами.

– Поздновато вы приехали. Так мы раньше десяти за стол не сядем. Хорошо еще, Ришар составил мне компанию. – Она улыбнулась, приподняв языком мост на пожелтевшем резце. – Как же нам повезло найти вас, милый Ришар. Просто чудо. Адель всегда была недотепой. Уж такая недотрога! Ни слова не скажет, ни улыбнется. Мы думали, она так и останется старой девой. Я-то ей говорила, что надо уметь завлекать, распалять, чего уж там! Но она до того была упрямая, до того скрытная. Ничего из нее не вытянешь. А были ведь парни, которые на нее западали, да-да, моя Адель имела успех. Правда же, ты имела успех? Видите, не отвечает. Все гордячку из себя строит. А я ей говорила: «Адель, пора тебе взять себя в руки, нравиться тебе вести себя как принцесса, так найди себе принца, нам не по карману всю дорогу тебя содержать. Отец болен, я всю жизнь вкалывала, тоже имею право пожить в свое удовольствие. Не будь дурой, как я, – так я ей говорила. – Не выскакивай за первого встречного, а то будешь потом плакать кровавыми слезами». Я ведь была красоткой, Ришар, вы знаете? Я вам показывала эту фотку? Это желтая «Рено». Первая у нас в поселке. А вы заметили? У меня туфли были в цвет сумки. Всегда! Элегантней меня в поселке никого не было, хоть кого спросите, все вам скажут. Нет, здорово, что она нашла такого человека, как вы. И правда нам повезло.

Отец смотрел телевизор. Он так и не вставал с того момента, как они приехали, поглощенный новогодним представлением в «Лидо». Набрякшие мешки делали его взгляд тяжелым, но зеленые глаза сохранили блеск и некоторую надменность. Волосы не по годам густые и темные, лишь легкая седина посеребрила виски. Лоб, его огромный лоб, был все таким же гладким.

Адель подошла и устроилась рядом с ним. Приткнулась на краешке дивана и положила руки на колени.

– Нравится тебе телевизор? Знаешь, это Ришар его выбрал. Последний писк, – объясняла Адель бесконечно нежным голосом.

– Просто отлично, дочка. Зря ты меня так балуешь. Не стоило тебе тратиться.

– Хочешь что-нибудь выпить? Они там на кухне без нас начали аперитив.

Кадер протянул руку к Адель и медленно похлопал ее по колену. Ногти у него блестящие и гладкие, очень белые на фоне длинных смуглых пальцев.

– Оставь их, мы им не нужны, – шепнул он, наклонившись к ней, и с понимающей улыбкой вытащил из-под стола бутылку виски. Налил два бокала. – Она обожает ломать комедию, когда приезжает твой муж. Ты же знаешь свою мать. Всю жизнь устраивает ужины, чтобы пустить соседям пыль в глаза. Если бы она меня так не доставала и не сидела у меня на шее, я бы прожил настоящую жизнь. Поступил бы, как ты. Перебрался в Париж. Уверен, журналистика мне бы понравилась.

– Кадер, мы тебя слышим, – фыркнула Симона.

Он повернулся к экрану телевизора и стиснул хрупкое колено дочери.

Настоящего обеденного стола у Симоны не было. Адель помогла ей расставить тарелки на двух круглых низких столиках, составленных из бронзового подноса и деревянных козел. Они ели в гостиной, Кадер и Адель на диване, Ришар и Симона на маленьких пуфиках, обтянутых голубым атласом. Ришар с трудом скрывал, как ему неудобно. Ему некуда было девать свои метр девяносто, и он ел, подпирая коленями подбородок.

– Пойду к Люсьену, – извинилась Адель.

Она вошла в свою детскую комнату. Люсьен спал, наполовину свесив голову с кровати. Адель отодвинула сына к стене и легла рядом с ним. Она слышала музыку «Лидо» и закрыла глаза, чтобы не слышать голос матери. Сжала кулаки. Теперь она воспринимала только завораживающую музыку кабаре, и под ее веками заплясали звезды и стразы. Она мягко пошевелила руками, ухватилась за обнаженные плечи танцовщиц. Она танцует – да, и она тоже, томная, прекрасная и смешная в этом наряде циркового животного. Ей больше не страшно. Она всего лишь тело, выставленное на радость туристам и пенсионерам.

Праздники закончились, ее ждет Париж, одиночество, Ксавье. Она наконец сможет пропускать обед, молчать, оставлять Люсьена с кем получится. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один – с Новым годом, Адель!

* * *

Все пошло не так, как планировалось. Сначала они не нашли машину. Адель было пятнадцать лет, Луи – семнадцать, но он клялся, что его друг, вечный второгодник, который слонялся перед лицеем вместо уроков, отвезет их на пляж на отцовской машине. Утром в воскресенье друг не подавал признаков жизни. «Ну и ладно, поедем на автобусе». Адель промолчала. Она не призналась, что мать запрещает ей пользоваться общественным транспортом, тем более загородным, тем более с мальчиками. Они прождали автобус больше двадцати минут. Адель надела слишком тесные джинсы, черную футболку и материн лифчик. Побрила ноги – ночью, в их тесной ванной. Купила в бакалейном магазине мужскую бритву и кое-как взялась за дело. Все ноги у нее были в царапинах. Она надеялась, что будет не видно.

В автобусе Луи сел рядом с ней. Обнял ее за плечи. Он предпочел болтать с ней, а не со своими друзьями. Она подумала, что он обращается с ней, как со своей женой, как будто она ему принадлежит, и ей это нравилось.

Они ехали больше получаса, и им еще пришлось пройти от конечной станции к дому приятеля Луи, тому самому пляжному домику, от которого он дал им ключи. Но ключи не входили в скважину. Они не открывали дверь. Как Луи в нее ни ломился, ни пробовал вставить ключ повыше, пониже, в заднюю и главную дверь, ничего не получилось. Они проделали весь этот путь, Адель солгала родителям, и вот она здесь, единственная девчонка с четырьмя парнями, с косяками, со спиртным – а ключ не подходит.

– Пройдем через гараж, – предложил Фредерик, который знал этот дом и был уверен, что так им удастся в него попасть. – Машины там нет, – уточнил он.

Фредерик первым забрался в окошко, которое без труда выставили, но оно размещалось в двух метрах над полом. Луи подставил Адель руки, она прикинулась крутой и спрыгнула в сырой гараж, приземлившись на ноги. Доехать до моря и сидеть взаперти в неосвещенном гараже на затхлых полотенцах, расстеленных на бетонном полу! Но у них была выпивка, трава и даже гитара. Для их маленьких желудков и хрупких грудных клеток все эти чудесные вещи вполне могли заменить море.

Адель выпила, чтобы набраться храбрости. Час настал. Увиливать она не собиралась. Слишком мало было удобных случаев, слишком мало безлюдных мест, слишком мало пляжных домиков, чтобы Луи отступил. А она еще и приврала. Наговорила ему, что кое-что смыслит в этих делах и не боится. Что парни у нее уже были. Сидя на ледяном полу и чувствуя легкое опьянение, она задавалась вопросом, поймет ли он, что это вранье. Можно ли такое распознать или у нее получится притвориться?

Атмосфера нарушилась. Словно потускнела. От тоски по детству перехватило горло. Последний всплеск невинности едва не заставил ее отказаться. День проходил быстрее, чем планировалось, и ребята нашли предлог, чтобы уйти из гаража. Она слышала, как они скребутся снаружи, словно крысы. Луи раздел ее, лег на спину и усадил ее сверху.

Она не представляла, что это будет так. Неловкость, натужные движения, нелепые позы. Что его члену будет так трудно проникнуть в нее. Непохоже, что она особенно осчастливила Луи, он действовал яростно и механически. Вроде бы хотел чего-то добиться, но она не знала чего. Он взял ее за бедра и принялся двигаться туда-сюда. Она показалась ему неуклюжей и зажатой. «Наверное, я перекурила», – сказала Адель. Он положил ее на бок, но так вышло еще хуже. Тогда он свернул ее калачиком и дрожащими от нетерпения руками схватился за член, чтобы проникнуть в нее. Она не знала, надо ли двигаться или нет, молчать ей или постанывать.

В автобусе на обратном пути Луи сел рядом с ней. Обвил рукой ее плечи. «Вот это и есть быть его женой?» – подумала Адель. Она чувствовала себя одновременно грязной и гордой, униженной и торжествующей. Крадучись вошла домой. Симона смотрела телевизор, и Адель проскользнула в ванную.

– Нашла время мыться! Кем ты себя возомнила? Восточной принцессой? – крикнула ей мать.

Адель легла в обжигающе горячую ванну и сунула палец себе во влагалище, надеясь найти там что-нибудь. Какое-нибудь доказательство, знак. Но влагалище было пустым. Жаль, что у них не было кровати. Что в гараже не было посветлее. Она даже не знала, шла ли у нее кровь.

* * *

Шесть евро девяносто центов. Каждый день она набирала шесть девяносто мелочью и покупала тест на беременность. Это стало навязчивой идеей. Утром, едва проснувшись, она шла в ванную, копалась в косметичке, где была спрятана бело-розовая упаковка, и писала на полоску. Ждала пять минут. Пять минут настоящего, хотя и совершенно иррационального, страха. Тест отрицательный. Она успокаивалась на несколько часов, но в тот же вечер, убедившись, что месячные так и не начались, снова шла в аптеку и покупала очередной тест. Наверное, именно этого она боялась больше всего. Что забеременеет от другого. Что не сумеет объяснить Ришару, когда она забеременела, или, хуже того, что придется переспать с мужем и внушить ему, что ребенок от него. А потом словно разбивалось яйцо – наступали месячные. Живот становился тяжелым и твердым, и ей даже нравились спазмы, из-за которых приходилось весь вечер лежать в постели, прижав колени к груди.

Было время, когда она раз в неделю сдавала анализы на СПИД. В ожидании результата каменела от ужаса. По утрам курила косяки, морила себя голодом и, наконец, не причесавшись и накинув пальто прямо на пижаму, тащилась по дорожкам больницы Сальпетриер, чтобы получить желтую карточку с надписью «отрицательно».

Адель боялась умереть. Этот всепоглощающий страх сжимал горло и туманил разум. Тогда она принималась ощупывать свой живот, грудь, затылок, находила там узелки и не сомневалась, что они предвещают молниеносный и чудовищно болезненный рак. Она клялась, что бросит курить. Держалась час, полдня, день. Выбрасывала все сигареты, покупала несколько пачек жвачки. Часами бегала вокруг ротонды в парке Монсо. Потом решала, что незачем жить во власти такого желания, столь очевидного и неодолимого. Что надо сойти с ума или быть полным придурком, чтобы подвергать себя таким лишениям и смотреть на собственные страдания в надежде обмануть смерть. Она открывала все ящики, выворачивала карманы пальто. Перетряхивала сумки. Отчаявшись найти забытую пачку, подбирала на балконе окурок с черным фильтром, обрезала край и жадно затягивалась.

Навязчивые идеи пожирали ее. Она ничего не могла с этим поделать. Ее жизнь требовала лжи – и потому ей была нужна изматывающая организованность, полностью занимающая ее мозг. Гложущая ее. Выдумать командировку, изобрести предлог, снять номер в гостинице. Найти подходящую гостиницу. Десять раз перезвонить администратору и получить подтверждение, что «да, конечно, есть ванна. Нет, в номере не шумно, не волнуйтесь». Лгать, но не слишком оправдываться. Оправдания питают подозрения.

Выбрать наряд для свидания, непрерывно думать об этом, открывать шкаф посреди ужина, отвечать на вопрос Ришара «Что ты там делаешь?» – «Ой, прости, никак не найду одно платье, не знаю, куда его дела».

Двадцать раз проверять счета. Снимать наличные, не оставлять следов. Разоряться на изысканное белье, на такси и на коктейли в гостиничных барах по заоблачной цене.

Быть красивой, быть готовой. Неизбежно ошибаться с расстановкой приоритетов.

Пропустить визит к педиатру из-за затянувшегося поцелуя. Стыдиться снова обратиться к этому педиатру, хотя он вполне компетентен. Полениться найти другого. Решить, что Люсьену не так уж нужен педиатр, раз его отец – врач.

Она купила телефон-раскладушку, который никогда не вынимала из сумки, так что Ришар не знал о его существовании. Завела второй ноутбук и прятала его под кроватью, со своей стороны, у окна. Не сохраняла никаких следов, никаких счетов, никаких доказательств. Избегала женатых, сентиментальных, истеричных, старых холостяков, юных романтиков, любовников по интернету и приятелей их с мужем друзей.

* * *

В четыре часа дня позвонил Ришар. Извинился и сказал, что сегодня дежурит. Да, вторую ночь подряд, надо было предупредить. Но ему пришлось согласиться, он задолжал дежурство коллеге.

– Ксавье, помнишь его?

– Ах да. Мы у них ужинали. Не могу долго говорить, жду ребенка из садика. Я тогда, наверное, пойду в кино. В любом случае я уже попросила Марию посидеть с Люсьеном.

– Да, отлично. Иди, потом расскажешь.

К счастью, он никогда не просил ее рассказать.

Сегодня вечером у Адель свидание с Ксавье. Вернувшись в Париж, она заперлась в ванной и послала ему сообщение: «Я здесь». Они решили встретиться сегодня вечером. Адель купила строгое белое платье и пару чулок в черный горошек. Она наденет туфли без каблука. Ксавье невысокий.

Стоя перед садиком, Адель смотрела на других матерей, которые чему-то смеялись, болтая друг с другом. Они держали детей за плечи, обещая по дороге зайти в булочную, а потом на карусель. Вышел Люсьен, волоча пальто по земле.

– Люсьен, оденься. Сегодня холодно, иди сюда, я тебя застегну. – Адель присела перед сыном на корточки, а он толкал ее, выводя из равновесия.

– Не хочу пальто!

– Люсьен, я не собираюсь с тобой драться. Не сейчас и не на улице. Надень пальто.

Она запустила руку ему под свитер и больно ущипнула за спину. Почувствовала, как сминается под ее пальцами нежная плоть.

– Надень пальто, Люсьен. Не спорь.

Идя по улице к дому и держа мальчика за руку, она чувствовала себя виноватой. Живот свело. Она тянула за собой сына, который останавливался перед каждой машиной и комментировал ее форму и цвет. Твердила «быстрее», изо всех сил тащила упиравшегося ребенка, не желавшего продвигаться вперед. Все глазели на нее.

Хотела бы она уметь не торопиться. Быть терпеливой, наслаждаться каждым мгновением, проведенным с сыном. Но сегодня она думала об одном – побыстрее спровадить его. Много времени это не займет, она освободится через пару часов, он успеет искупаться, поесть, они подерутся, она накричит на него. Придет Мария, и Люсьен расплачется.

Она вышла из квартиры. Остановилась перед кинотеатром, купила билет и убрала его в карман пальто. Поймала такси.

* * *

Адель сидела в темном подъезде дома на улице Кардиналь-Лемуан. Устроилась на лестнице между вторым и третьим этажом. Пока никто не приходил. Она ждала.

Он скоро придет.

Ей было страшно. Вдруг войдет кто-то другой – кто-то, кого она не знает и кто может желать ей зла. Она заставляла себя не смотреть на часы. Не доставала мобильник из кармана. Все равно, когда ждешь, время всегда тянется слишком долго. Она откинулась назад, подложила под голову сумку и задрала подол платья, доходившего ей до колен. Это было легкое платье – слишком легкое для зимы. Зато, если покрутиться на месте, юбка у него раздувалась, как у маленькой девочки. Адель провела по бедру кончиками ногтей. Медленно поднялась выше, сдвинула трусы и положила руку куда надо. Твердо. Почувствовала, как набухают половые губы, как приливает кровь под ее пальцами. Зажала все в кулак, стиснула пальцы. Расцарапала себя от ануса до клитора. Отвернулась к стене, согнула ноги и смочила пальцы слюной. Однажды мужчина плюнул ей туда. Ей понравилось.

Большой и указательный пальцы. Только это. Живое, горячее движение, как танец. Размеренная ласка, такая естественная и бесконечно унизительная. Не получается. Она остановилась, потом продолжила. Помотала головой, как лошадь, отгоняющая мух, которые лезут ей в ноздри. Надо быть животным, чтобы такие вещи получались. Может быть, если она покричит, застонет, то скорее ощутит наступление спазма, освобождения, боли, гнева. Она тихонько поахала. Нет, стоны должны исходить не изо рта, а из утробы. Надо было совсем озвереть, чтобы настолько забыться. Нужно вообще не иметь достоинства, думала Адель, когда открылась дверь подъезда. Кто-то вызвал лифт. Она не двигалась. Жаль, что он не пошел по лестнице.

Ксавье вышел из лифта, вынул из кармана связку ключей. Когда он открывал дверь, Адель, уже без туфель, положила руки ему на пояс. Он вздрогнул и вскрикнул.

– Это ты? Ты меня напугала. Странноватое начало, тебе не кажется?

Она пожала плечами и вошла в холостяцкую квартирку.

Ксавье много говорил. Адель надеялась, что он наконец откроет ту бутылку вина, которую держал в руке уже пятнадцать минут. Она встала и подала ему штопор.

Ее любимый момент.

Тот, что перед первым поцелуем, перед наготой, перед интимными ласками. Зыбкий момент, когда еще все возможно, когда она повелевает магией. Она жадно отпила глоток. Капля вина скользнула по ее губе, скатилась по подбородку и упала на воротник белого платья, прежде чем она успела ее остановить. Это тоже деталь истории, и эту историю пишет она. Ксавье был возбужден и робок. Но он не проявлял нетерпения, и она была благодарна ему за то, что он сел далеко от нее, на этот неудобный стул. Адель устроилась на диванчике, подобрав под себя ноги. Она устремила на Ксавье свой взгляд болотного цвета, вязкий и непроницаемый.

Его губы приблизились, и живот Адель пронзил электрический импульс. Разряд прошел у нее между ног и заставил ее лоно взорваться, открыв мясистую и сочную мякоть, словно плод без кожуры. У губ мужчины был вкус вина и сигарилл. Вкус русских лесов и полей. Она желала его, и такое желание было почти чудом. Она хотела его – и его, и его жену, и эту историю, и все это вранье, и будущие сообщения, и тайны, и слезы, и даже прощание – неизбежное. Он стянул с нее платье. Его длинные костистые пальцы хирурга едва касались ее кожи. Движения были уверенными, ловкими, восхитительными. Он выглядел рассеянным, а в следующую секунду – яростным и неуправляемым. У него определенно есть чувство драмы, радовалась Адель. Теперь он был так близко, что у нее кружилась голова. Его дыхание мешало ей думать. Она стала мягкой, пустой, отдалась в его власть.

* * *

Он проводил ее до стоянки такси, прильнул губами к шее. Адель забилась в машину – плоть все еще переполнена любовью, волосы спутаны. Ее кожа, насыщенная запахами, ласками и слюной, приняла новый оттенок. Каждая пора выдавала ее. Взгляд увлажнился. Она походила на кошку, беспечную и лукавую. Она напрягла мышцы таза, и дрожь пробежала по всему ее телу, как будто удовольствие еще не было полностью поглощено, как будто тело хранило такие живые воспоминания, что она могла в любой момент призвать их и насладиться.

Париж был оранжевым и пустынным. Ледяной ветер обмел мосты, освободил город от прохожих, возвратил мостовые самим себе. Завернувшись в толстый плащ тумана, город дарил Адель идеальное место для мечтаний. Она чувствовала себя почти самозванкой в этом пейзаже, смотрела в окно, как подглядывают в замочную скважину. Город казался ей бесконечным, и она чувствовала себя безымянной. Не верилось, что она связана с кем бы то ни было. Что кто-то ее ждет. Что на нее могут рассчитывать.

Она вернулась домой, заплатила Марии, а та, как всегда, сочла нужным сказать: «Малыш звал вас вечером. Он долго не засыпал». Адель разделась, зарылась носом в свою грязную одежду, скомкала ее и спрятала в шкафу. Завтра она будет искать там запах Ксавье.

Она уже легла, когда зазвонил телефон.

– Мадам Робенсон? Вы супруга доктора Ришара Робенсона? Мадам, простите, что звоню в такое время, вы только не пугайтесь, но час назад на бульваре Генриха IV ваш муж попал в аварию на скутере. Он в сознании, его жизни ничего не угрожает, но он получил серьезные травмы ног. Его привезли сюда, в Сальпетриер, сейчас идет осмотр. Пока больше нечего сказать, но, разумеется, вы можете навестить его в любой момент. Ваша поддержка будет ему очень полезна.

Адель хотелось спать. Она не вполне понимала. Не осознавала масштаба случившегося. Можно было бы соснуть, сказать, что не слышала звонка. Но теперь уже поздно. Ночь испорчена. Она вошла в комнату Люсьена. «Маленький мой, хороший мой, нам надо в машину». Она завернула его в одеяло и взяла на руки. Он не проснулся, когда они садились в такси. По пути она звонила Лорен и раз десять попадала на автоответчик. В раздражении перезванивала снова и снова, с каждым разом все больше нервничая.

У дома Лорен она попросила таксиста подождать.

– Я оставлю ребенка и вернусь.

Водитель с сильным китайским акцентом потребовал оставить залог.

– Да пошел ты, – ответила Адель, бросая ему купюру в двадцать евро.

Вошла в подъезд – Люсьен спал у нее на плече – и позвонила в дверь Лорен.

– Почему ты не отвечала? Ты злишься?

– Да нет, – ответила Лорен. Ее голос был вялым, лицо – помятым со сна. Она была одета в кимоно не по размеру, едва прикрывавшее ягодицы. – Я просто спала. Что случилось?

– Я думала, что ты сердишься. За тот вечер. Решила, что ты меня больше не любишь, что я тебе надоела, что ты отдаляешься…

– Что ты несешь? Адель, что случилось?

– Ришар попал в аварию на скутере.

– Ох ты черт.

– Вроде бы ничего серьезного. Будут делать операцию на ноге, но все в порядке. Мне надо ехать в больницу, я не могу тащить туда Люсьена. И больше некого попросить.

– Да, конечно, давай его сюда. – Лорен протянула руки, Адель наклонилась к ней и осторожно перекатила малыша на грудь Лорен, та подхватила сверток из одеяла. – Держи меня в курсе. А за него не беспокойся.

– Говорю же, там вряд ли что-то серьезное.

– Я про твоего сына, – шепнула Лорен, закрывая дверь.

Адель вызвала такси. Ей сообщили, что ждать придется десять минут. Она стояла в темном вестибюле за большой застекленной дверью. В безопасности. Ждать на улице в такое время она побоялась, на нее могли напасть, изнасиловать. Увидела, как прибыло такси, проехало дом и остановилось через двести метров, на углу улицы. «Вот кретин!» Адель открыла дверь и побежала к машине.

* * *

Она сидела в приемной на седьмом этаже. «Интерн подойдет к вам, как только освободится». Адель робко улыбнулась. Полистала журнал, переплела ноги так, что по икрам побежали мурашки. Уже час она сидела здесь, смотрела, как провозят каталки, и слушала, как молодые интерны шутят с санитарами. Она позвонила Одиль, та решила приехать завтра с первым поездом, чтобы навестить сына. «Адель, милая, вам будет тяжело. Я заберу Люсьена к нам, вы сможете спокойно ухаживать за Ришаром».

Адель не была огорчена или раздосадована. Хотя эта авария – отчасти ее вина. Если бы Ксавье не поменялся сменами с Ришаром, если бы она не подала ему эту нелепую идею, если бы им так не хотелось увидеться, ее муж был бы дома, целый и невредимый. И сейчас она спокойно спала бы рядом с ним, и ей не пришлось бы столкнуться со всеми осложнениями, которые неизбежно породит эта авария.

Но, возможно, эта авария – удача. Знак свыше, освобождение. По крайней мере несколько дней дом будет принадлежать ей одной. Люсьен поедет к бабушке. Никто не увидит, когда она уходит и приходит. Она даже додумалась до того, что все могло обернуться еще лучше.

Ришар мог бы погибнуть.

Она стала бы вдовой.

Вдове прощают многое. Горе – это великолепный предлог. Она до конца дней множила бы ошибки и победы, и о ней бы говорили: «Смерть мужа надломила ее. Она так и не оправилась». Нет, этот сценарий не подходит. В этой приемной, где ее попросили заполнить какие-то бумаги и анкеты, приходилось признать, что Ришар ей совершенно необходим. Без него ей не обойтись. Она была бы как без рук, ей пришлось бы столкнуться с жизнью – настоящей, ужасной, конкретной. Пришлось бы всему учиться заново, все делать самой, а значит, терять на бумажки время, которое она сейчас посвящала любви.

Нет, Ришар никогда не должен умирать. Не раньше ее.

– Мадам Робенсон? Я доктор Ковач.

Адель неловко встала, ей было трудно стоять – так затекли у нее ноги.

– Это я недавно разговаривал с вами. Мы только что получили результаты томографии, травмы серьезные. К счастью, на правой ноге повреждения поверхностные. Но на левой множественные переломы, раздроблена суставная поверхность большеберцовой кости и порваны связки.

– Понятно. А если конкретнее?

– Если конкретнее, то в ближайшие часы его направят в операционную. Затем мы наложим гипс, и надо готовиться к длительной реабилитации.

– Он долго здесь пробудет?

– Неделю, может быть, десять дней. Не беспокойтесь, ваш муж обязательно вернется домой. Сейчас мы готовим его к операции. Я попрошу санитара позвонить вам, когда его переведут в палату.

– Я подожду здесь.

Через час она пересела. Ей не нравилось сидеть перед этими лифтами, откуда открывались все беды мира. Она нашла свободный стул в глубине коридора, рядом с комнатой, где отдыхали санитары. Смотрела, как они убирают истории болезни, готовят процедуры, обходят палаты. Слышала мягкий шорох их тапок по линолеуму. Вслушивалась в их разговоры. Помощница медсестры уронила стакан с тележки, которую толкала слишком резко. В палате 6095 пациентка упорно отказывалась от лечебных процедур. Адель не видела ее, но догадывалась, что она стара, а медсестра, которая обращалась к ней, уже привыкла к ее капризам. Потом голоса смолкли. Коридор погрузился во тьму. Болезнь уступила место сну.

Три часа назад рука Ксавье лежала у нее между ног.

Адель встала. У нее ужасно болела шея. Она пошла искать туалет, заблудилась в пустых коридорах, вернулась назад, походила по кругу. Наконец она толкнула фанерную дверь и вошла в обшарпанный туалет. Задвижка не работала. Горячей воды не было, и она спрыснула лицо и волосы, дрожа от холода. Прополоскала рот, собираясь с силами перед наступающим днем. В коридоре она услышала свою фамилию. Да, действительно произнесли: «Робенсон». Ее ищут. Нет, обращаются к ее мужу. К Ришару, который лежит на этой каталке. Вот он, перед палатой 6090, бледный, потный, такой щуплый в своем синем халате. Глаза у него были открыты, но Адель не сразу поверила, что он пришел в себя. Его взгляд ничего не выражал. Только руки, вцепившиеся в простыню, чтобы подтянуть ее повыше, руки, защищающие его стыдливость, – только они доказывали, что он в сознании.

Медсестра втолкнула каталку в палату. Закрыла дверь за Адель, ждавшей, когда ей позволят войти. Она не знала, куда девать руки. Подыскивала какие-нибудь слова, что-нибудь успокаивающее, слова утешения.

– Вы можете подойти.

Адель села справа от кровати. Ришар едва повернул голову в ее сторону. Он открыл рот, и на его губах остались нити загустевшей слюны. От него дурно пахло. Запах пота и страха. Она положила голову на подушку, и они заснули одновременно. Лицом к лицу.

* * *

Она ушла от Ришара в одиннадцать. «Надо забрать Люсьена. Бедная Лорен меня уже ждет». В лифте она встретила хирурга, который оперировал ее мужа. На нем были джинсы и кожаная куртка. Он молод. Только что из интернатуры, а может быть, еще интерн. Она представляла, как он разрезает тела, составляет кости, пилит, переворачивает, разнимает. Она смотрела на его руки, на длинные пальцы, которые всю ночь копались в крови и слизи.

Она опустила глаза. Притворилась, что не узнает его. Но, как только они оказались на улице, не смогла пересилить желание пойти за ним. Он шел быстро, она ускорила шаг. Следила за ним с противоположного тротуара. Он достал сигарету из кармана куртки, она перешла улицу и встала перед ним.

– У вас не будет огонька?

– Ах да, подождите, – вздрогнув от неожиданности, ответил он, ощупывая карманы куртки. – Вы жена доктора Робенсона. Вам не о чем беспокоиться. Перелом неприятный, но он молод и быстро оправится.

– Да-да, вы мне только что это говорили, когда заходили в палату. Я не беспокоюсь.

Он щелкнул зажигалкой. Пламя погасло. Он прикрыл огонек правой рукой, но его опять задуло порывом ветра. Адель отобрала у него зажигалку.

– Вы идете домой?

– Э… да.

– Вас кто-то ждет?

– Да. Но почему вы спрашиваете? Я могу вам чем-то помочь?

– Хотите выпить?

Врач уставился на нее и разразился громким, веселым, мальчишеским смехом. Лицо Адель расслабилось. Она улыбалась, она была красива. Этот парень любит жизнь. У него зубы белого колдуна и хищный взгляд.

– Почему бы и нет? Как скажете.

* * *

Адель навещала Ришара каждый день. Прежде чем войти в палату, она заглядывала в приоткрытую дверь. Если муж не спал, она посылала ему неловкую сочувственную улыбку. Она приносила журналы, шоколад, горячий багет или свежие фрукты. Но ничего, казалось, не доставляло ему удовольствия. Багет черствел. В палате стоял запах подгнивших бананов.

Ему ничего не хотелось. Даже болтать с ней – а она, сидя на неудобном голубом табурете справа от кровати, изо всех сил пыталась занять его разговором. Она листала журналы, комментировала последние слухи, но Ришар едва удостаивал ее ответом. Наконец она замолкала. Смотрела в окно на больницу величиной с город, на надземную линию метро и на Аустерлицкий вокзал.

Ришар не брился уже неделю, и черная неровная щетина делала его черты жестче. Он сильно похудел. Лежа с ногой в гипсе, он уставился в стену перед собой, угнетенный мыслью о предстоящих неделях.

Каждый раз она убеждала себя, что проведет с ним день, развлечет его, дождется обхода врача, чтобы задать ему вопросы. Но никто не приходил. Время шло еще медленнее из-за ощущения, что про них забыли, словно никто ими не занимался, словно эта палата существовала вне времени и пространства, и день тянулся вечно. Через полчаса она неизменно начинала скучать. Она уходила, невольно испытывая облегчение.

Она ненавидела эту больницу. Эти коридоры, где заново учились ходить искалеченные, закованные в корсеты, загипсованные, ободранные заживо. Эти приемные, где невежественные пациенты ждали, когда им будет ниспослана благая весть. Ночью во сне ей чудились крики соседки Ришара, восьмидесятилетней старухи в маразме, которая сломала бедро, а теперь орала: «Оставьте меня, умоляю, уйдите!»

Однажды днем она уже собиралась уходить, когда в палату вошла пухленькая и болтливая медсестра. «О, прекрасно, ваша супруга пришла вас навестить. Она поможет вас помыть. Вдвоем мы отлично справимся». Ришар и Адель переглянулись в ужасном смущении. Адель засучила рукава свитера и взяла рукавицу-мочалку у медсестры.

– Я его поддержу, а вы потрите ему спину. Да, вот так.

Адель медленно прошлась рукавицей по спине Ришара, под волосатыми подмышками, по плечам. Спустилась к ягодицам. Она вкладывала в эти движения все старание и всю нежность, на которые была способна. Ришар опустил голову, и она знала, что он плачет. «Я закончу сама, если вы не против», – сказала она медсестре. Та хотела что-то ответить, но передумала, заметив, что Ришар тихо всхлипывает. Адель села на кровать. Взяла руку Ришара, потерла ее, задержалась на длинных пальцах. Она не знала, что сказать. Ей никогда не приходилось ухаживать за мужем, и эта роль обескураживала и удручала ее. Разбитое или здоровое, тело Ришара ничего для нее не значило. Оно не вызывало в ней никаких эмоций.

К счастью, ее ждал Ксавье.

– Я вижу, как ты расстроена, – вдруг прошептал Ришар. – Мне жаль, что я так замкнулся в себе и так груб с тобой. Я знаю, что для тебя все это тоже очень тяжело, я сам на себя зол. Адель, я видел собственную смерть. Я так хотел спать, у меня слипались глаза, и тут я потерял управление скутером. Все произошло очень медленно, я все видел: и машину, которая ехала мне навстречу, и уличный фонарь справа. Меня протащило несколько метров, казалось, это никогда не кончится. Я думал, это конец, я так тут и подохну, и все из-за лишнего дежурства. У меня глаза открылись. Сегодня утром я написал заведующему отделением письмо с заявлением об увольнении. Я ухожу из больницы, с меня хватит. Я сделал предложение о покупке дома и планирую подписать соглашение с клиникой в Лизье. Тебе надо будет предупредить там, в газете. Не жди до последнего, жаль было бы расставаться на плохой ноте. Мы все начнем сначала, любимая. В конце концов, в этой аварии есть не только плохое.

Он поднял на нее покрасневшие глаза, улыбнулся, и Адель увидела того старика, с которым ей предстоит доживать свой век. Это серьезное лицо, желтая кожа, сухие губы – вот ее будущее.

– Я позову санитарку, она сможет закончить без меня. Главное, чтобы тебе было хорошо. Не думай обо всем этом, отдыхай. Поговорим завтра.

Она яростно выжала рукавицу, положила ее на тумбочку и вышла, помахав ему на прощание.

* * *

Оно резко разбудило ее. Она едва успела осознать, что она голая, что ей холодно и что она заснула носом в переполненной пепельнице. Оно сотрясало ей грудь и выворачивало внутренности. Она попыталась закрыть глаза, перевернуться на другой бок, умоляла сон поглотить ее, вырвать из этого кошмара. Не открывая глаз, она зарылась в постель, ходившую под ней ходуном. Язык свело так, что она взвыла от боли. В мозгу мелькали зеленоватые вспышки. Сердце билось все быстрее. Тошнота раздирала ей живот. Шею дергало, желудок скрутило, он как будто разверзся, прежде чем извергнуться. Она попыталась приподнять ноги, чтобы кровь прилила к мозгу. Сил не было. На четвереньках она еле успела доползти до туалета. Сунула голову в унитаз, и ее вырвало серой кислой жидкостью. Жесточайшие позывы рвоты выворачивали ее наизнанку, она блевала ртом, носом, она чувствовала, что умирает. Думала, что это прекратилось, – но потом оно начиналось снова. Рвота сопровождалась судорожными движениями, она выгибалась, как серпантин, и падала без сил.

Теперь она уже не двигалась. Лежа на кафельном полу, медленно восстанавливала дыхание. Затылок был мокрым, она начинала замерзать, и от этого ей становилось лучше. Она подтянула колени к груди. Тихо заплакала. Слезы искажали ее желтое лицо, оставляли борозды на коже, высушенной косметикой. Она раскачивалась взад-вперед всем телом, которое подвело ее и стало ей противно. Провела языком по зубам и нащупала кусочек пищи, прилипший к нёбу.

Она не знала, сколько прошло времени. Не знала, заснула ли она. Поползла по кафелю, чтобы добраться до душа. Встала – потихоньку, постепенно. Боялась, что упадет в обморок, размозжит себе голову о ванну, что ее опять будет тошнить. На корточки, на колени, на ноги. Она едва могла стоять. Ей хотелось впиться ногтями в стены, она глубоко вдохнула и попыталась идти прямо. Нос заложило, он был забит корками и болел. Встав под душ, она заметила, что по ляжкам стекает кровь. Она не решалась заглянуть себе между ног. И так чувствовала, что там все ободрано, порвано и распухло, словно разбитое в кровь лицо.

Она мало что помнила. Ее тело было единственным указателем. Она не хотела оставаться вечером одна – это она еще припоминала. Ужасно испугалась, что проходит час за часом, а она так и не знает, что будет делать ночью, одна в квартире. Через час Мехди ответил на письмо, которое она написала на его сайте. Он пришел в девять вечера, и, как они и договаривались, с ним был приятель и пять граммов кокаина. Адель нарядилась. Даже если ты за все платишь, это не повод выглядеть небрежно. Они сели в гостиной. Мехди сразу ей понравился. Коротко остриженные волосы, хулиганская физиономия, бурые десны и зубы хищника. Он носил браслет-цепочку и грыз ногти. Он был восхитительно вульгарен. Приятель был светловолосым и скромным. Молодой худенький парнишка по имени Антуан, который только через час решился снять куртку.

Кажется, их несколько удивила квартира, ее современная и утонченная обстановка. Сидя на диване, они походили на двух маленьких мальчиков, которые немного стесняются пить чай в гостях у взрослой дамы. Адель открыла бутылку шампанского, и Мехди, который сразу же перешел с ней на «ты», спросил:

– А ты кем работаешь?

– Я журналистка.

– Журналистка? Твою мать, вот это круто!

Он вынул из кармана пакетик и помахал им перед Адель. «Ах да, подожди». Она обернулась и вынула из книжного шкафа футляр с диском – какой-то мультфильм Люсьена. Мехди рассмеялся и насыпал на диск шесть дорожек. «Ты первая. Забористая дурь», – твердил Мехди и был прав.

Зубы у Адель почти совсем онемели. В носу защипало, ее охватило радостное и непреодолимое желание выпить. Она схватила бутылку шампанского, запрокинула голову, и, когда оно потекло по щекам, по шее, когда намочило одежду, она сказала себе, что это знак. Антуан присел сзади нее. Начал расстегивать блузку. Они прекрасно знали, что им делать, – словно безупречно срежиссированный балет. Мехди лизал ей соски и просовывал руку между бедер, а Антуан в это время держал ее за волосы.

Адель сползла по стене. Присела на корточки под обжигающей струей воды. Хотелось писать, но низ живота был твердым, словно за ночь там выросла кость. Она напрягла ноги, стиснула зубы, и, когда наконец зараженная моча потекла по ее бедрам, у нее вырвался крик боли. Ее половые органы превратились в кусок разбитого стекла, в лабиринт борозд и трещин. В тонкую ледяную перегородку, за которой плавали окоченевшие трупы. Лобок, который она тщательно подстригала каждый день, был лиловым.

Она сама попросила. Его ей не в чем винить. Она сама попросила Мехди – после часа кувырканий, после часа, когда он был в ней, когда в ней был Антуан, часа игр и смены поз, – она сама не сдержалась. Сама сказала «этого мало», сама захотела почувствовать и думала, что выдержит. Пять, а может быть, десять раз он поднимал ногу, и его острое костлявое колено врезалось ей между ног. Сначала он был осторожен. Бросил на Антуана недоумевающий и слегка насмешливый взгляд. Поднял ногу и пожал плечами. Он не понимал. А потом вошел во вкус, видя, как она извивается, и слыша ее крики, которые уже не были человеческими.

Потом – потом уже ничего было нельзя. Потом она, возможно, потеряла сознание. Может, они еще поговорили. Как бы то ни было, она проснулась здесь, голая, в пустой квартире. Она медленно вышла из душа, цепляясь за каждый предмет мебели, за каждый простенок. Просто взяла полотенце, завернулась в него и аккуратно, очень аккуратно села на край кровати. Посмотрелась в большое ростовое зеркало. Она была бледной и старой. От малейшего движения сердце выскакивало из груди, даже от попытки думать стены пускались в пляс.

Ей нужно что-нибудь съесть. Выпить что-нибудь прохладное и сладкое. Она знала, что первый глоток будет восхитителен, она утолит жажду, но как только жидкость попадет в пустой желудок, она ощутит сильную тошноту и жестокую головную боль. Нужно продержаться. Снова лечь. Немного попить и много поспать.

Все равно в холодильнике у нее пусто. С тех пор как Ришар попал в больницу, Адель не ходила за покупками. Квартира заросла грязью. В спальне повсюду разбросана одежда, на полу валялись трусы. На подлокотнике дивана в гостиной повисло платье. В кухне громоздилась стопка нераспечатанных писем. В конце концов она их потеряет или выбросит. Скажет Ришару, что писем не было. Всю неделю Адель не ходила на работу. Она обещала статью, но была не в состоянии ее написать. Не отвечала Сирилу, забросавшему ее письмами, потом среди ночи отправила жалобное послание, объясняя, что дни напролет сидит в больнице у постели мужа. И обязательно появится в понедельник.

Она спала не раздеваясь, ела в постели. Постоянно мерзла. Тумбочка у кровати была завалена полупустыми упаковками йогурта, ложками и кусками засохшего хлеба. При каждой возможности она встречалась с Ксавье в квартире на улице Кардиналь Лемуан. Когда он звонил, она выбиралась из постели, долго стояла под обжигающим душем, сбрасывала одежду на пол и перерывала шкаф. У нее кончались деньги, но она все равно брала такси. Каждый день нужно было чуть больше косметики, чтобы скрыть мешки под глазами и оживить поблекший цвет лица.

Зазвонил телефон. Она пошарила по одеялу, неловко приподняла подушки. Она слышала его. Но не могла найти. Он оказался у нее под ногами. Она посмотрела на экран. Шесть пропущенных звонков. Шесть звонков от Ришара с промежутком в несколько минут. Шесть лихорадочных, яростных звонков.

Пятнадцатое января.

Ришар сегодня выписывается и ждет ее. Сегодня пятнадцатое января, а она все забыла. Она принялась одеваться. Натянула удобные джинсы и мужской кашемировый свитер.

Села.

Причесалась и накрасилась.

Опять села.

Прибралась в гостиной, скомкала одежду и прислонилась к кухонному шкафу. На лбу у нее выступил холодный пот. Она принялась искать сумку. Сумка оказалась на полу, вывернутая и пустая.

Надо ехать за Ришаром.

* * *

Летом родители Адель снимали квартирку в окрестностях Ле-Туке. Кадер целыми днями сидел в баре с компанией приятелей. Симона играла в бридж и загорала на террасе, обернув шею полоской фольги.

Адель любила оставаться одна в пустой квартире. Курила на балконе ментоловые сигареты. Танцевала посреди гостиной и рылась в ящиках. Однажды ей попалась «Невыносимая легкость бытия», должно быть принадлежавшая хозяевам. Ее родители таких книг не читали. Ее родители вообще не читали книг. Она принялась наобум листать страницы и наткнулась на сцену, взволновавшую ее до слез. Слова отдавались эхом где-то глубоко в животе, электрический разряд пронизывал ее с каждой фразой. Она сжимала зубы, напрягала влагалище. Впервые в жизни ей захотелось потрогать себя. Она взяла трусы за бока и подтянула так высоко, что ткань больно впилась ей между ног.

«Он раздевал ее, и она была почти неподвижна. Когда он поцеловал ее, губы ее не ответили на его прикосновение. Но вскоре она вдруг почувствовала, что лоно ее увлажнилось; она испугалась».

Она убирала книгу на место, в маленький комод в гостиной, а ночью думала о ней. Пыталась вспомнить все слово в слово, вернуть эту музыку и потом уже не могла удержаться. Вставала, открывала ящик, смотрела на желтую обложку и чувствовала, как под легким платьем в ее теле пробуждаются неведомые ощущения. Она едва решалась взять книгу. Страницу она не заложила, не оставила никаких следов своего появления в середине этой истории. Но каждый раз все-таки находила главу, которая так ее взволновала.

«Возбуждение, которое она испытывала, было тем сильнее, что возникло против ее желания. Душа уже тайно согласилась со всем происходящим, но сознавала и то, что это сильное возбуждение продлится лишь в том случае, если ее согласие останется невысказанным. Скажи она вслух свое «да», захоти добровольно участвовать в любовной игре, возбуждение ослабнет. Ибо душу возбуждало как раз то, что тело действует вопреки ее желанию, предает ее, и она смотрит на это предательство со стороны.

Потом он стянул с нее трусы, и Тереза осталась совершенно голой».

Она повторяла эти фразы, как мантру. Перекатывала их на языке. Укладывала в глубине черепной коробки. Очень быстро она поняла, что желание не важно. Она не хотела мужчин, с которыми сближалась. Жаждала не их плоти, а самой ситуации. Чтобы ее взяли. Наблюдать гримасу мужчины, который кончает. Наполниться. Ощутить вкус чужой слюны. Изображать судорожный оргазм, похотливое наслаждение, животное удовольствие. Смотреть, как мужчина уходит со следами крови и спермы на ногтях.

Эротизм прикрывал все. Он маскировал бесцветность и тщету вещей. Он раскрашивал ее школьные дни, полдники в день рождения и даже семейные посиделки, где всегда найдется старый дядюшка, который пялится на вашу грудь. Эти поиски уничтожали все правила, все законы. Они исключали дружбу, амбиции, распорядок дня.

Адель не гордилась своими победами и не стыдилась их. Она не вела учета, не запоминала имен и тем более обстоятельств. Она очень быстро забывала – тем лучше. Да и как не забыть столько прикосновений, столько запахов? Как удержать в памяти вес каждого тела на ней, ширину бедер, размер члена? Она не помнила ничего конкретного, но мужчины были единственными вехами ее существования. Каждому времени года, каждой годовщине, каждому событию в ее жизни соответствовал любовник с неясными чертами лица. В ее амнезии обитало успокаивающее ощущение, что благодаря чужому желанию она существовала тысячу раз. И когда, годы спустя, ей случалось вновь встретиться с мужчиной, который с легким волнением серьезно признавался: «Я долго не мог тебя забыть», она чувствовала огромное удовлетворение. Как будто все это было не напрасно. Как будто помимо ее воли в это вечное повторение затесалось немного смысла.

Некоторые становились ей близки и затрагивали ее больше других. Например, Адам, которого она любила называть своим другом. Хотя она и нашла его на сайте знакомств, но чувствовала, что близка ему. Иногда она заглядывала на улицу Блё и, не раздеваясь, выкуривала с ним косяк в постели, заменявшей ему кабинет и гостиную. Она клала голову ему на руку, и ей нравилось это откровенное товарищество. Адам никогда не делал ей замечаний, не задавал вопросов о ее жизни. Он не обладал ни умом, ни глубиной чувств, и это ей нравилось.

К некоторым она привязывалась, ей было трудно их терять. Сейчас, когда она вспоминала о них, эта привязанность казалась ей смутной, она уже не могла разобраться в своих чувствах. Но тогда ничто другое не имело значения. Так было с Венсаном, а до него – с Оливье, которого она встретила во время репортажа в Южной Африке. Она ждала вестей от них, как сейчас ждала сообщений от Ксавье. Хотела, чтобы они сгорали от любви к ней, дорожили ей, никогда ничего не терявшей, так, что были бы готовы все потерять.

Теперь она могла бы сойти со сцены. Отдохнуть. Вверить себя судьбе и выбору Ришара. Наверное, в ее интересах остановиться сейчас, пока все не рухнуло, пока возраст и силы не изменили ей. Пока она не стала жалкой, не утратила магии и достоинства.

А дом и правда красивый.

Особенно терраска, где надо бы посадить липу и поставить скамейку, и пусть она подгниет и зарастет мхом. Вдали от Парижа, в домике в провинции, она откажется от того, что, по ее мнению, действительно определяет ее, от своей истинной сущности. Той самой, о которой никто не знает, и поэтому она – ее главный вызов окружающим. Оставив эту часть себя, она будет только тем, что они видят. Поверхностью без объема и без оборотной стороны. Телом без тени. Она уже не скажет себе: «Пусть думают что хотят. Все равно они не знают».

Там, в красивом доме под сенью липы, ей уже не сбежать. День за днем она будет натыкаться на саму себя. И пока она будет ходить за покупками, стирать, помогать Люсьену с уроками, ей придется найти причину жить. Что-то выходящее за пределы той прозаичности, которая еще в детстве душила ее, заставляя говорить, что нет наказания ужасней семейной жизни. Ее бы тошнило от этих бесконечных дней – просто быть вместе, кормить друг друга, смотреть друг на друга даже во сне, ссориться из-за ванны, искать себе занятия. Мужчины вытащили ее из детства. Они вырвали ее из этого вязкого возраста, и она променяла детскую пассивность на сладострастие гейши.

* * *

– Умела бы ты водить, сама бы забрала своего мужа. Так у тебя было бы больше свободы, разве нет?

Лорен была раздражена. В машине Адель рассказала ей, как провела ночь. Она не стала говорить все. Под конец она смущенно призналась, что ей нужно занять денег.

– Я знала, что Ришар хранит дома какие-то деньги, но тратить их мне не положено, понимаешь? Я очень быстро все верну, обещаю.

Лорен вздохнула, нервно барабаня пальцами по рулю.

– Ладно, ладно, дам я тебе денег.

Ришар ждал их в палате, держа сумку на коленях. Он терял терпение. Административными процедурами занималась Лорен, Адель просто ходила за ней по коридорам больницы, безмолвная и усталая. В руке она держала талон, который дают на входе в приемный покой. Она сказала: «Это наш», но обращалась не к блондинке за стойкой.

Когда они вошли в квартиру, Адель понурила голову. Она могла бы поставить букет цветов на низкий секретер. Загрузить посудомойку. Купить вина или пива. Или плитку того шоколада, который Ришар так любит. Могла бы повесить на вешалку пальто, которые валялись на стульях в гостиной, пройтись губкой по умывальнику в ванной. Проявить внимание. Преподнести сюрприз. Быть готовой.

– Так, давайте я пойду куплю что-нибудь на обед, – предложила Лорен.

– Я не успела сходить в магазин. Вообще как-то ни с чем не управилась. Я схожу, пока ты будешь отдыхать. Куплю все, что ты захочешь, все, что тебе нравится. Только скажи, ладно? – обратилась Адель к Ришару.

– Мне без разницы. Все равно я не голоден.

Адель помогла Ришару устроиться на диване. Взялась за гипс на уровне икры, осторожно приподняла его ногу и положила ее на подушку. На пол поставила костыли.

Дни шли, а Ришар не двигался.

* * *

Жизнь возвращалась на круги своя. Люсьен приехал домой. Адель вернулась в офис. Она хотела погрузиться в работу, но почувствовала, что ее отстраняют. Сирил принял ее холодно:

– Ты в курсе, что Бен Али свергли, пока ты играла в медсестру? Я оставлял тебе сообщения, не знаю, получила ты их или нет, но в итоге мы послали Бертрана.

Она тем сильнее чувствовала себя в стороне оттого, что в редакции царила очень эмоциональная атмосфера. Проходили дни, и ей казалось, что коллеги вообще не отрывались от экрана телевизора, стоящего посреди опен-спейса. День за днем мелькали кадры наводненного людьми проспекта Бургибы. Молодая, шумная толпа праздновала победу. Женщины плакали в объятиях солдат.

Адель повернулась к экрану. Она узнавала все. Проспект, по которому она ходила столько раз. Вход в гостиницу «Карлтон», где она курила на балконе последнего этажа. Трамвай, такси, кафе, где она подбирала мужчин, пахнущих куревом и кофе с молоком. Тогда ей нечего было делать, кроме как слушать тоску народа, щупать вялый пульс страны Бен Али. Она писала совершенно одинаковые материалы, до смерти унылые. Проникнутые смирением с судьбой.

Коллеги в ошеломлении закрывали рот рукой. Они затаили дыхание. Теперь пылала площадь Тахрир. «С дороги, с дороги». Там сжигали тряпичные чучела. Декламировали стихи и говорили о революции. Одиннадцатого февраля, в семнадцать часов три минуты, вице-президент Сулейман объявил об отставке Хосни Мубарака. Журналисты вопили и кидались друг другу на шею. Лоран обернулся к Адель. Он плакал.

– Потрясающе, правда? Подумать только, ты ведь могла быть там. До чего некстати эта авария. Не повезло.

Адель пожала плечами. Она встала и надела пальто.

– Ты сегодня не останешься? Мы будем следить за событиями в прямом эфире. Такое в жизни журналиста случается только раз!

– Нет, я пойду. Мне надо домой.

Ришар нуждается в ней. После обеда он звонил три раза. «Не забудь мои лекарства». «Купи мешки для мусора». «Когда придешь?» Он ждет ее с нетерпением. Без нее он ничего не может сделать.

Утром Адель раздевала его. Стягивала трусы через гипс, а он возводил глаза к небу, бормоча молитву или ругательство, по-разному. Накрывала гипс мешком для мусора, воняющим нефтью, обматывала его на бедре скотчем и устраивала Ришара в душе. Он садился на пластмассовый стул, и она помогала ему вытянуть ногу на табурете, специально купленном в «Монопри». Через десять минут он кричал: «Я помылся!» – и она протягивала ему полотенце. Отводила его в постель, и он укладывался, тяжело переводя дыхание. Она срезала скотч, снимала целлофановый мешок и помогала ему надеть трусы, штаны и носки. Перед уходом на работу она оставляла на журнальном столике бутылку воды, хлеб, обезболивающие таблетки и телефон.

В будни она так уставала, что иногда засыпала в десять вечера, не раздеваясь. Она притворялась, что не видит, как в гостиной и прихожей громоздятся коробки. Вела себя так, словно отъезд не приближался. Как будто не слышала вопросов мужа: «Ты поговорила с Сирилом? Помни, тебе нужно предварительно уведомить их об уходе».

В выходные они оказывались втроем в квартире. Адель предлагала пригласить друзей, чтобы отвлечься. Ришар не желал никого звать. «Не хочу, чтобы меня видели в таком состоянии». Он стал раздражительным и агрессивным. С ним, таким сдержанным, теперь случались приступы дикого гнева. Она подумала, что авария, должно быть, потрясла его больше, чем ей казалось.

* * *

Однажды в воскресенье Адель повела Люсьена в парк на вершине Монмартра. Они сели на краю большой песочницы, полной заледеневшего песка. У них замерзли руки. Люсьен забавлялся, давя куличики, которые старательно выстраивал в ряд какой-то светловолосый мальчик. Его мать, держа телефон у уха, подошла к Люсьену и, не прерывая разговора, оттолкнула его.

– Ты что творишь? А ну отстань от моего сына! Не смей трогать его игрушки.

Люсьен вернулся к матери, не сводя глаз с белобрысого малыша, который ревел, распустив сопли.

– Пошли, Люсьен. Мы идем домой.

Адель встала и взяла сына на руки, он плакал и не желал уходить. Она прошла вдоль песочницы, раздавила носком сапога песочный замок белобрысого, пинком послала его ведерки на другой конец парка. И не обернулась, когда его мать в истерике заорала: «Эй вы!»

– Пойдем домой, Люсьен. Слишком холодно.

Когда она открыла дверь, в квартире царила тишина. Ришар заснул на диване в гостиной, и Адель раздевала сына не спеша, приложив палец к губам. Уложила его в кровать. Оставила записку на журнальном столике: «Ушла в магазин».

Бульвар Клиши. Перед витриной секс-шопа старик в грязном плаще указывал пальцем на костюм субретки из красного винила. Продавщица, негритянка с огромными грудями, кивнула и позвала его внутрь. Адель обогнала туристов, хихикавших у эротических витрин. Посмотрела, как пожилая немецкая пара выбирает диск.

Перед залом пип-шоу толстая блондинка расхаживала взад-вперед под дождем.

– Всего один коротенький танец. Тебе понравится!

– Вы же видите, я гуляю с сыном, – отвечал возмущенный мужчина лет тридцати.

– Нет проблем, оставь коляску у входа. Я за ним присмотрю, пока ты будешь там.

На центральной насыпи вышибалы ждали поручений, попивая пиво в больших банках или дрянную водку. Слышались разговоры на арабском, сербском, волофе, китайском. Семейные пары гуляли с детьми посреди пьяных компаний и строили радостную мину, завидев на велосипедной дорожке полицейские патрули.

Адель вошла в длинный, обитый розовым бархатом коридор, где на стенах висели фото женщин, сплетенных в объятиях, с высунутыми языками, с ягодицами, выставленными на всеобщее обозрение. Поздоровалась с охранником на входе. Они знакомы. Она несколько раз покупала ему марихуану и дала номер Ришара, когда его сестра заболела раком желудка. С тех пор он стал пускать ее бесплатно. Он знал, что она все равно только смотрит.

По субботам вечером здесь иногда бывало не протолкнуться из-за мальчишников или подписания контракта между пьяными коллегами. Но сегодня днем перед маленькой убогой сценой сидело только три посетителя. Очень худой немолодой негр. Мужчина лет пятидесяти, видимо из провинции, который поглядывал на часы, проверяя, успеет ли на поезд. В глубине зала – сильно пожилой магрибец, бросивший на нее брезгливый взгляд, когда она вошла.

Адель подошла к африканцу. Склонилась над ним. Он взглянул в ее сторону, блеснув белками желтых остекленевших глаз, и робко улыбнулся. У него были порченые зубы. Она осталась стоять. Не сводя взгляда с его мозолистых рук, расстегнутой ширинки, влажного члена с выступающими венами.

Она услышала, как его сосед что-то проворчал. Почувствовала, как он вздыхает за ее спиной.

– Hchouma[2].

– Что ты сказал?

Старик-арабраб не поднял головы. Он продолжал искоса смотреть на танцовщицу, которая облизывала себе пальцы и, постанывая, касалась своих сосков.

– Hchouma.

– Знаешь, я тебя слышу. Я понимаю, что ты говоришь.

Он не отреагировал.

Африканец ухватил Адель за локоть. Он пытался успокоить ее.

– Эй ты, отпусти меня.

Старик встал. Его взгляд был недобрым. Отвислые щеки скрыты трехдневной щетиной. Он долго рассматривал ее. Изучал ее дорогие туфли, мужскую куртку, светлую кожу. Обручальное кольцо.

– Тьфу, – сплюнул он.

И вышел.

Адель в отупении стояла на улице. Ее трясло от бешенства. Уже стемнело, и она воткнула в уши наушники. Зашла в супермаркет и бродила из отдела в отдел с пустой корзиной в руках. Сама мысль о еде вызывала у нее отвращение. Она набрала чего попало и встала в очередь. Наушники она не снимала. Когда пробивали ее покупки, прибавила громкость. Она смотрела на молодую кассиршу, ее потертые перчатки без пальцев, ногти с облупившимся лаком. «Если она со мной заговорит, я разревусь». Но кассирша ничего не сказала, она привыкла к покупателям, которые с ней даже не здороваются.

Адель переклинило. В ней поселилась жесточайшая тревога. Она страшно исхудала, в буквальном смысле кожа да кости. Ей казалось, что по улицам бродит армия любовников. Она постоянно сбивалась с пути. Забывала посмотреть по сторонам, переходя дорогу, и вздрагивала от автомобильных гудков. Однажды утром, когда она выходила из дома, ей померещился один из бывших любовников. Сердце замерло, и она схватила Люсьена на руки, чтобы скрыть свое лицо. Она быстро зашагала не в ту сторону. Не сомневаясь, что за ней идут, она постоянно оглядывалась.

Дома боялась звонка в дверь, вслушивалась в шаги на лестничной клетке. Следила за почтой. Неделю собиралась расторгнуть контракт на белый телефон, неизвестно куда запропастившийся. И едва на это решилась, с удивлением обнаружив, что ей присуща сентиментальность. Она уже воображала, как они шантажируют ее, разбирают по косточкам ее жизнь, изучают малейшие детали. Неподвижный и медлительный Ришар – легкая добыча. Они найдут его и скажут ему. Каждый раз, когда она выходила из квартиры, у нее сосало под ложечкой. Она возвращалась назад, боясь что-то забыть, оставить улику.

* * *

– Все хорошо, тебе ничего не нужно?

Она переодела мужа и сына в пижамы. Накормила их. И бросилась наружу с чувством выполненного долга и острой потребностью в сексе. Она не знала, зачем Ксавье настоял на ужине в ресторане. Она бы предпочла отправиться на улицу Кардиналь Лемуан, сразу же раздеться и довести его до изнеможения. И ни о чем не говорить.

– Тайский или русский?

– Русский, выпьем водки, – ответила Адель.

Ксавье не бронировал столик, но он был знаком с владельцем этого ресторана в Восьмом округе, прибежища бизнесменов и проституток, кинозвезд и модных журналистов. Их усадили за столик у окна, и Ксавье заказал бутылку водки. Они впервые ужинали вместе. Адель всегда избегала есть перед ним. Вместе с ним.

Она не стала открывать меню и предоставила выбор ему. «Я тебе доверяю». Едва притронулась к салату с раками, предпочитая морозить пальцы бутылкой водки, обложенной льдом. Во рту горело, алкоголь плескался в пустом желудке.

– Позвольте, мадам, я налью вам.

Смущенный официант приблизился к их столику.

– Тогда присаживайтесь к нам.

Адель рассмеялась, а Ксавье потупил взгляд. Она смущала его.

Им почти нечего было сказать друг другу. Адель кусала щеки, подыскивая тему для разговора. Ксавье впервые заговорил о Софи. Произнес ее имя и имена детей. Сказал, что ему стыдно, что он не понимает, куда все это ведет. Что больше не может лгать, что у него нет сил выдумывать оправдания.

– Почему ты говоришь о ней?

– А ты предпочитаешь, чтобы я думал об этом и ничего не говорил?

Ксавье вызывал у нее отвращение. С ним было скучно. Их роман уже умер. Это просто лоскут вытертой ткани, за который они продолжают тянуть, как дети. Он истрепался.

На ней были серые джинсы в обтяжку и туфли на высоких каблуках, которые она надела впервые. Вырез на блузке слишком велик. Она была вульгарна. Когда они вышли из ресторана, Адель едва могла идти. Колени подгибались, как у новорожденного жирафа. Подошвы скользили, а тут еще и водка, от которой ее шатало на каблуках. Она крепко держала Ксавье под руку и все-таки при сходе с тротуара оступилась и упала. Какой-то прохожий кинулся ее поднимать. Ксавье жестом отстранил его. Он сам справится.

Ей было больно и немного стыдно, но она смеялась, рассыпая смех, как фонтан, плюющийся ледяными брызгами. Она увлекла Ксавье в вестибюль какого-то здания. Не слышала, как он говорит: «Нет, прекрати, ты с ума сошла». Прижалась к нему, покрыла его лицо влажными и отчаянными поцелуями. Он попытался убрать ее руку со своей ширинки. Попытался не дать ей спустить с него брюки, но она уже опустилась на колени, и он с блуждающим взглядом разрывался между удовольствием и страхом, что кто-то войдет в подъезд. Она встала, прислонилась к стене и, извиваясь, спустила свои слишком тесные джинсы. Он вошел в нее, в ее тело, такое текучее, доступное, щедрое. Она устремила на него увлажнившиеся глаза и, играя в стыдливость, изображая волнение, сказала: «Я люблю тебя. Люблю, ты же знаешь». Обхватила ладонями его лицо и почувствовала, что под ее прикосновением он сдается. Что она одержала верх над его совестью. Что он, словно крыса, одурманенная звуками флейты, готов идти за ней на край света.

– У нас может быть другая жизнь, – шептала она. – Увези меня отсюда.

Он оделся. Его глаза затянулись поволокой, лицо посвежело.

– До пятницы. Любовь моя.

В пятницу она скажет ему, что все кончено. Все – и с ним, и с остальными. Она найдет какой-нибудь радикальный предлог, что-то такое, против чего они будут бессильны. Скажет, что беременна, что больна, что Ришар разоблачил ее.

Скажет ему, что начинает новую жизнь.

* * *

– Здравствуй, Ришар.

– Софи? Здравствуй.

На пороге стояла жена Ксавье. Сильно накрашенная, тщательно одетая, она нервно сжимала ремешок сумки.

– Надо было тебе позвонить, но тогда пришлось бы объяснять зачем, а мне не хотелось обрушивать это на тебя по телефону. Если хочешь, я зайду попозже, я…

– Нет, нет, входи, пожалуйста, садись.

Софи вошла. Помогла Ришару снова лечь. Прислонила костыли к стене и села напротив него в синее кресло.

– Я насчет Ксавье.

– Так?

– И Адель.

– Адель.

– Вчера вечером мы пригласили друзей на ужин. Они задерживались, и я решила просмотреть сообщения, вдруг у них какая-то проблема. – Она сглотнула. – У меня такой же телефон, как у Ксавье. Он оставил его на столике в прихожей, и я его взяла. Просто ошиблась, я не нарочно, клянусь тебе. Я бы никогда не стала… В общем, я прочла. Сообщение от женщины. Очень откровенное. Тогда я ничего не сказала. Дождалась гостей, накрыла на стол. Вообще, вечер прошел хорошо, думаю, никто ничего не заподозрил. А когда они ушли, я приперла Ксавье к стенке. Десять минут он все отрицал. Говорил, что его преследует пациентка, какая-то сумасшедшая, он даже имени ее не знает. А потом он во всем признался. Мне кажется, ему даже полегчало, я уже не могла его остановить. Он говорит, что не владел собой, что это страсть. Говорит, что влюблен в нее.

– Влюблен в Адель? – Ришар разразился сардоническим смехом.

– Ты мне не веришь? Хочешь прочитать то сообщение? Оно у меня с собой.

Ришар медленно склонился над телефоном, который протянула ему Софи, и по слогам, как ребенок, прочел сообщение: «Как же мне не терпится сбежать! Я задыхаюсь без тебя. Скорее бы среда».

– Они договорились встретиться в среду. Это он рассказал мне об Адель. Он сам сказал, что это она. Знал бы ты, как он о ней говорит, это…

Софи разрыдалась. Ришару хотелось, чтобы она ушла. Сейчас же. Она мешала ему думать. Мешала чувствовать боль.

– Он знает, что ты здесь?

– Нет-нет, я ничего ему не говорила. Он бы взбесился. Сама не знаю, зачем я пришла. Сомневалась до последнего, чуть не повернула обратно. Все это так глупо и унизительно.

– Ничего ему не говори. Главное, ничего ему не говори. Пожалуйста.

– Но…

– Скажи ему, что он должен все уладить, порвать с ней, но не сразу. Она не должна знать, что я в курсе. Не должна.

– Хорошо.

– Обещай мне.

– Обещаю, Ришар. Клянусь.

– А теперь иди.

– Конечно. Ох, Ришар, что же мы будем делать? Что с нами будет?

– «С нами»? С нами ничего не будет. Мы больше не увидимся, Софи.

Он открыл дверь.

– Знаешь, жалеть здесь надо Ксавье. Прости его, ладно уж. А впрочем, делай что хочешь, меня это не касается.

* * *

С точки зрения ребенка, телефоны-раскладушки очень забавные. Они светятся, когда их открывают. Ими можно хлопать и прищемлять себе пальцы. Так что белый телефон нашел именно Люсьен. Адель пошла покупать табуретку, чтобы Ришар мог принимать душ. Она позвонила из «Касторамы»: «У них нет, посмотрю в „Монопри“». Люсьен играл в гостиной, держа в руке телефон-раскладушку.

– Малыш, это чей телефон? Ты где его нашел?

– Где? – повторил мальчик.

Ришар взял у него телефон.

– Алло? Алло? Позвоним маме?

Люсьен засмеялся.

Ришар посмотрел на телефон. Старый. Наверное, кто-то его забыл. Кто-то из друзей, заходивших в гости. Лорен или даже Мария, няня. Он открыл телефон. На заставке стояла фотография Люсьена. Новорожденный Люсьен спит на диване, укрытый жилетом Адель. Ришар уже собирался закрыть телефон.

Он никогда не рылся в вещах жены. Адель рассказывала ему, что, когда она была подростком, Симона имела обыкновение вскрывать ее почту и читать письма от ухажеров. Пока дочь была на занятиях, мать рылась в ящиках ее стола, а однажды нашла под матрасом дурацкий личный дневник, который вела Адель. Она взломала замок кончиком ножа и вечером за ужином прочитала дневник вслух. Ржала как лошадь. Рыдала в три ручья от безумного хохота. «Ну разве не смешно? Скажи, Кадер, ведь правда смешно?» Кадер ничего не сказал. Но и не смеялся.

Для Ришара этот эпизод отчасти объяснял характер Адель. Ее стремление все убирать, навязчивую страсть к замкам. Ее паранойю. Он говорил себе, что именно поэтому она спит, прислонив сумку к кровати со своей стороны и упрятав под подушку черную записную книжку.

Он посмотрел на телефон. На фотографии Люсьена появилось уведомление о новом сообщении. Замигал желтый конвертик. Ришар поднял руку с телефоном, уворачиваясь от Люсьена, который хотел схватить игрушку.

– Хочу телефон! – вопил Люсьен. – Хочу алло!

Ришар прочел сообщение. И следующие тоже. Вернулся в контакты. Прокрутил ошеломляющий список мужских имен.

Адель скоро придет. Вот все, о чем он думал. Она вот-вот вернется, и он не хотел, чтобы она знала.

– Люсьен, где ты нашел телефон?

– Где?

– Где, сынок, где был телефон?

– Где? – повторил мальчик.

Ришар схватил его за плечи, встряхнул и закричал:

– Где он был, Лулу? Где был этот телефон?

Мальчик ошеломленно посмотрел на отца, скривил рот и, низко опустив голову, указал пухлым пальчиком на диван:

– Там. Под.

– Под диваном?

Люсьен кивнул. Ришар оперся на руки и рухнул на пол. Гипс стукнул по паркету. Он лег, повернул голову и увидел под диваном несколько конвертов, розовую кожаную перчатку и оранжевую коробочку.

Брошь.

Схватив костыль, он подтянул украшение к себе. Его бросило в пот. Было больно.

– Люсьен, иди сюда, давай поиграем. Видишь, папа на полу, давай играть в грузовик. Хочешь? Поиграешь со мной?

* * *

Он спал рядом с ней. Смотрел, как она ест. Слушал шум воды, когда она принимала душ. Звонил ей на работу. Делал замечания насчет ее одежды или запаха. Каждый вечер спрашивал подчеркнуто противным голосом: «С кем ты встречалась? Где была? Что-то ты поздно». Отказался подождать со сбором вещей до выходных, зная, что ее это сводит с ума. Что изо дня в день она боится, как бы он, несмотря на все ее предосторожности, не наткнулся на доказательство, улику, оплошность. Он подписал предварительный договор на покупку дома, и Адель завизировала документы. Нанял грузчиков и внес задаток. Записал Люсьена в новый садик.

Он ничего не говорил о своем открытии.

Заходил в спальню, когда она одевалась, и замечал царапины у основания ее шеи. Синяк в форме большого пальца чуть повыше локтя, как будто кто-то держал ее слишком долго. Он стоял в проеме двери, бледный, сжимая костыль. Смотрел, как она прячется за большим серым полотенцем и торопливо натягивает трусы, как девочка.

Ночью, лежа рядом с ней, он думал о компромиссах. О сделках. О соглашении своих родителей, о котором никто никогда не говорил, но все знали. Об Анри, который снимал в городе квартирку и каждую пятницу во второй половине дня встречался там с тридцатилетней женщиной. Одиль об этом узнала. Они объяснялись на кухне. Это было откровенное, почти трогательное объяснение, Ришар слышал его обрывки из своей детской комнаты. Они заключили сделку – ради счастья детей, ради сохранения лица. Анри в конце концов покинул свое холостяцкое убежище, и Одиль, торжествующая и достойная, приняла его обратно в лоно семьи.

Ришар ничего не говорил. Ему некому было довериться. Не нашлось никого, пред кем он решился бы предстать рогоносцем, доверчивым мужем. Он не хотел слушать ничьих советов. И прежде всего не хотел внушать жалость.

Адель разорвала мир на куски. Она подпилила ножки мебели, исцарапала зеркала. Она испортила вкус вещей. Воспоминания, обещания – все это ничего не стоило. Вся их жизнь была пустой оболочкой. Он чувствовал к самому себе глубокое отвращение – даже большее, чем к ней. Теперь он видел все в новом свете, безрадостном и грязном. Если ничего не говорить, то, может, все как-нибудь и удержится. В конце концов, так ли важен фундамент, ради которого он пролил столько пота? Так ли важны прочность жизни, святая откровенность и омерзительная ясность? Может, если промолчать, оно как-нибудь устоит. Наверное, достаточно будет закрыть глаза. И уснуть.

Но наступила среда, и ему не сиделось на месте. В пять часов вечера пришло сообщение от Адель. Она писала, что номер все еще не подписан в печать, и она задержится допоздна. Не раздумывая, он написал ей: «Возвращайся. Мне очень плохо. Ты мне нужна». Она не ответила.

В семь часов она открыла дверь. Глаза у нее были красными, она избегала смотреть на Ришара и раздраженно спросила:

– Что случилось? Тебе очень больно?

– Да.

– Ты ведь принял лекарства? Чем еще я могу помочь?

– Ничем. Больше ничем. Я просто хотел, чтобы ты была дома. Не хотелось оставаться одному.

Он раскрыл объятия и знаком показал, чтобы она села рядом с ним на диван. Она подошла, неподатливая, ледяная, и он обхватил ее руками, готовый удушить. Он чувствовал, как она дрожит, уставившись в пустоту, и прижимал ее к себе, кипя от ненависти. Держа друг друга в объятиях, оба они мечтали оказаться в другом месте. Их взаимное неприятие смешалось, и притворная нежность обернулась враждебностью. Она попыталась высвободиться, он крепче сжал руки. И сказал ей на ухо:

– Адель, ты никогда не носишь свою брошь.

– Какую брошь?

– Которую я тебе подарил. Ты ни разу ее не надела.

– После этой аварии случая не было.

– Надень ее, Адель. Мне будет очень приятно, если ты будешь ее носить.

– Надену, как только мы в следующий раз куда-нибудь пойдем, обещаю. Или даже завтра на работу, если хочешь. Пусти, Ришар. Пойду приготовлю ужин.

– Нет, останься тут. Сиди, – приказал он.

Он взял ее руку выше локтя и стиснул пальцы.

– Ты делаешь мне больно.

– Тебе это не нравится?

– Что на тебя нашло?

– Ксавье с тобой такого не делает? Вы не играете в такие игры?

– Да что ты несешь?

– Ох, да перестань уже. Ты мне противна. Адель, если бы я мог, я бы тебя убил. Задушил бы прямо сейчас.

– Ришар.

– Молчи. Только молчи. Меня тошнит от твоего голоса. От твоего запаха. Ты животное, настоящее чудовище. Я все знаю. Я все прочитал. Эти гнусные сообщения. Я нашел письма, я все восстановил. Теперь это крутится у меня в голове, уже не осталось ни одного воспоминания, не испоганенного твоей ложью.

– Ришар.

– Хватит! Хватит твердить мое имя, как идиотка! – крикнул он. – Ну почему, Адель? Почему? У тебя нет ни капли уважения ко мне, к нашей жизни, к нашему сыну…

Ришар разрыдался. Закрыл глаза дрожащими руками. Адель встала. Его слезы приводили ее в ужас.

– Не знаю, поймешь ли ты меня. Можешь ли мне поверить. Это не назло тебе, Ришар, и никогда не было назло. Уверяю тебя. Я ничего не могу с этим поделать. Это сильнее меня.

– Сильнее тебя. Вот уж чего не думал услышать. Кто об этом знает?

– Никто, уверяю тебя.

– Хватит врать! Ты не находишь, что уже достаточно напортачила? Не ври.

– Лорен, – прошептала она. – Только Лорен.

– Больше никогда тебе не поверю. Никогда. – Он попытался взять костыли и приподняться, но от волнения нога дрогнула, и он бессильно рухнул на диван. – Знаешь, что мне противнее всего? Что я завишу от тебя. Я даже не могу тебя прогнать, встать, чтобы ударить тебя, швырнуть тебе в морду твое барахло, выкинуть тебя за дверь, как сучку – да ты и есть сучка. Плачешь? Плачь сколько хочешь, мне плевать. Раньше я не выносил твоих слез, а теперь мне хочется вырвать тебе глаза. Кем ты меня выставила? Во что я из-за тебя превратился? В дурака, рогоносца, ничтожество. А знаешь, что хуже всего? Эта твоя черная записная книжка. Да, та, что у тебя в столе. Я прочел, как ты там жалуешься на скуку, на свою жалкую буржуазную жизнь. Мало того, что тебя трахает целая армия, так ты еще и презираешь все то, что мы построили. Все то, что я построил, я сам, вкалывая, как проклятый, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Чтобы тебе не о чем было беспокоиться. Думаешь, я сам не мечтаю о чем-то лучшем, чем эта жизнь? Думаешь, у меня нет желаний, я не стремлюсь убежать отсюда? Что во мне нет никакой романтики, как ты говоришь? Давай, плачь. Плачь, пока не сдохнешь. Что ни говори, а каких бы ты ни находила себе оправданий, ты шлюха, Адель. Просто тварь.

Адель сползла по стене. Она рыдала.

– А ты что думала? Что сумеешь выпутаться? Что я никогда ничего не замечу? Знаешь, за ложь всегда приходится расплачиваться. И ты расплатишься. Я найму лучшего адвоката в Париже, я все у тебя заберу. Тебе ничего не останется. И если ты думаешь, что получишь опеку над Люсьеном, то глубоко ошибаешься. Ты больше не увидишь сына, Адель. Уж поверь, я буду держать его от тебя подальше.

* * *

Мужчины, занимаясь любовью, смотрят на свой член. Они опираются на руки, наклоняют голову и наблюдают, как их жезл проникает в женщину. Хотят убедиться, что он работает. Несколько секунд они оценивают движения и, наверное, радуются этой механике, такой простой и такой эффективной. Адель прекрасно знала, что в этом самосозерцании, в этом обращении к себе есть и некое возбуждение. И что они смотрят не только на свои, но и на ее половые органы.

Адель чаще всего смотрела вверх. Она разглядывала десятки потолков, следила взглядом за завитками лепнины, наблюдала за качающимися люстрами. Лежа на спине, на боку, закидывая ноги на плечи мужчины, Адель поднимала глаза. Она исследовала трещины на облупившейся краске, отмечала следы протечек, считала пластмассовые звезды – один раз, в гостиной, которая также служила детской. Часами всматривалась в пустоту потолков. Иногда промелькнувшая тень или отсвет вывески отвлекали ее взгляд, давали ему передышку.

С тех пор как у Люсьена начались каникулы, Адель расстилала пенку в липовой аллее. Она устраивала пикник, а потом они дремали в тени деревьев. Люсьен ложился рядом с ней и засыпал, взяв с нее обещание, что завтра они так же будут отдыхать на свежем воздухе. Адель обещала, и в ее глазах отражалось небо, а зрачки дрожали от легкого колебания листвы.

* * *

– Кристина! Кристина, вы меня слышите? – заорал Ришар.

Секретарша, блондинка с лицом совы-альбиноски, вошла в кабинет.

– Простите, доктор, я искала карточку мадам Венсле.

– Не могли бы вы позвонить моей жене? Никак до нее не дозвонюсь.

– Позвонить на ваш домашний, доктор?

– Да, пожалуйста, Кристина. И на ее мобильный тоже.

– Может быть, она ушла гулять. Такая замечательная погода…

– Позвоните ей, Кристина, пожалуйста.

Кабинет Ришара находился на втором этаже клиники, в самом центре города. За два-три месяца доктор Робенсон приобрел постоянных пациентов, оценивших его преданность делу и компетентность. Три дня в неделю он принимал больных, а в четверг и пятницу утром оперировал.

Было одиннадцать часов, и утро оказалось на редкость тяжелым. Ришар не стал говорить матери маленького Мансо, что у ее сына очень тревожные симптомы. У него чутье на такие вещи. А потом к нему пристал месье Грамон. Сколько Ришар ни твердил, что он не дерматолог, тот непременно хотел показать ему свои родинки, авторитетно заявляя, что все врачи жулики и что его не проведешь.

– Доктор, ваша жена не отвечает. Я оставила сообщение и попросила ее вам перезвонить.

– Как это не отвечает? Да быть того не может! Чтоб вас!

Сова вращала круглыми глазами:

– Я не знала, вы мне не сказали…

– Простите меня, Кристина. Я не выспался. Месье Грамон меня довел. Я сам не знаю, что несу. Позовите следующего пациента, я пока вымою руки.

Он склонился над умывальником и подставил руки под холодную воду. Кожа была сухой и шелушилась от постоянного мытья. Он взбил мыльную пену и принялся лихорадочно тереть одну руку о другую.

Ришар сел, положив руки на подлокотники кресла и вытянув ноги. Медленно согнул колени – через полгода после аварии они все еще казались ему заржавевшими. Он знал, что до сих пор прихрамывает, хотя все говорили, что это совсем незаметно. Походка у него была медленной и неровной. По ночам ему снилось, что он бежит. Собачьи сны.

Он вполуха слушал пациентку, сидевшую напротив него. Пятидесятилетняя женщина, встревоженная, волосы собраны в пучок, чтобы скрыть проплешины. Ришар попросил ее лечь на кушетку и положил руки ей на живот. «Здесь больно?» Он не заметил, что ее разочаровали его слова: «У вас все в порядке, по крайней мере, ничего серьезного».

В три часа дня он ушел из клиники. Он гнал машину по извилистой дороге. Возле дома машину занесло на гравиевой дорожке. Пришлось сделать вторую попытку. Он сдал назад, разогнался и прибавил газу, чтобы въехать в парк.

Адель лежала на траве. Люсьен играл рядом.

– Я тебе обзвонился. Почему ты не отвечаешь?

– Мы заснули.

– Я думал, с тобой что-то случилось.

– Да нет же.

Он протянул руку и помог ей встать.

– Они приедут сегодня вечером.

– Ох, а может, ты отменишь ужин? Втроем нам будет гораздо лучше.

– Нет, нельзя все отменять в последний момент. Так не делают.

– Тогда отвези меня в магазин. Не идти же пешком в такую даль.

Она вошла в дом. Он услышал, как она хлопнула дверью.

Ришар подошел к сыну. Погладил его кудрявые волосы, подхватил за пояс.

– Ты сегодня был с мамой? Что вы делали, расскажи!

Люсьен пытался вырваться и не отвечал, но Ришар настаивал. Умильно глядя на маленького шпиона, он повторял:

– Вы играли? Рисовали? Люсьен, расскажи мне, что вы делали.

* * *

Адель накрыла стол в саду, в тени сливового дерева. Два раза сменила скатерть, поставила в середину садовые цветы. Окна на кухне были открыты, но воздух казался раскаленным. Люсьен сидел на земле, у ног матери. Она дала ему маленькую доску и пластмассовый нож, и он мелко резал вареный кабачок.

– Ты так и останешься?

Адель надела синее платье с цветочным принтом. Тонкие бретельки перекрещивались на спине, открывая худые плечи и руки.

– Ты не забыл про мои сигареты?

Ришар вынул пачку из кармана. Открыл ее и протянул Адель одну сигарету.

– Они здесь, – сказал он, похлопав по брюкам. – Так ты будешь меньше курить.

– Спасибо.

Они сели на скамейку, которую Ришар велел установить у внешней стены кухни. Адель молча курила. Люсьен прилежно сажал в землю вареный кабачок. Они смотрели на дом Вердонов.

Ранней весной с их стороны холма поселилась супружеская пара. Сначала несколько раз приезжал муж, чтобы осмотреть дом. Из окна маленького кабинета Адель видела, как он разговаривает с садовником Эмилем, с месье Годе, агентом по недвижимости, а потом с подрядчиками, которым он собирался поручить ремонт. Это был мужчина лет пятидесяти, очень загорелый, атлетического сложения. Он носил яркий свитер и, видимо, специально для загородных поездок купил новые резиновые сапоги.

Однажды в субботу на узкой покатой дороге, по которой до сих пор ездили только Робенсоны, припарковался грузовик. Сидя на скамейке, Адель и Ришар наблюдали, как супруги устраиваются в доме.

– Парижане. Приезжают только на выходные, – пояснил Ришар.

Как-то в воскресенье после обеда он надумал с ними познакомиться. Ведя за руку Люсьена, перешел на другую сторону и представился. Предложил помочь. Приглядывать время от времени за домом. Звонить им, если будут проблемы. И, уходя, пригласил их поужинать: «Предупредите меня, когда точно будете знать, что на выходных вы здесь, мы с женой будем рады вас видеть».

– А чем они занимаются?

– Он, кажется, оптик.

Вердоны перешли дорогу. Жена держала в руке бутылку шампанского. Ришар поднялся, обвил рукой талию Адель и поздоровался с ними. Люсьен уцепился за ногу матери и уткнулся носом ей в бедро.

– И ты здравствуй. – Женщина склонилась к мальчику. – Ты не хочешь со мной поздороваться? Меня зовут Изабель. А тебя как зовут?

– Он стесняется, – извинилась за сына Адель.

– О, не беспокойтесь. Я вырастила троих, знаю, что это такое. Так что удачи вам! Мои ни за что не хотят уезжать из Парижа. Проводить выходные с престарелыми родителями им уже неинтересно.

Адель отправилась на кухню. Изабель пошла было за ней, но Ришар удержал ее: «Садитесь. Она не любит, чтобы к ней на кухню входили».

Адель слышала, как они говорят о Париже, о магазине Николя Вердона в семнадцатом округе и о работе Изабель в рекламном агентстве. Она выглядела старше мужа. Говорила громко и много смеялась. Даже за городом, в разгар лета, она была в элегантной блузке из черного шелка. И серьги надела. Когда Ришар хотел налить ей розового вина, она изящно накрыла бокал рукой: «Мне хватит. Боюсь, меня развезет».

Адель вернулась к ним, ведя за собой Люсьена.

– Ришар рассказывал нам, что вы бросили Париж, чтобы жить за городом, – с воодушевлением сказал Николя. – Хорошо тут у вас. Земля, камни, деревья – только стоящие вещи. Предел моих мечтаний, когда выйду на пенсию.

– Да. Чудесный дом.

Все посмотрели в сторону липовой аллеи, которую велел посадить Ришар, – деревья росли попарно, одно против другого. Солнце пронизывало листву, заливая сад фосфоресцирующим бледно-зеленым светом.

Ришар говорил о своей работе, о том, что он называл «своим виденьем медицины». Рассказывал истории о пациентах, смешные и трогательные, которые никогда не рассказывал Адель, и сейчас она слушала их, опустив глаза. Ей хотелось, чтобы гости ушли, а они остались бы вдвоем в вечерней прохладе. Допили бы – пусть молча, пусть все еще в ссоре – стоявшую на столе бутылку. И следом друг за другом отправились бы спать.

– Вы работаете, Адель?

– Нет. Но в Париже я была журналисткой.

– Не жалеете?

– Работать сорок часов в неделю и зарабатывать ровно на оплату няни – не вижу, чему тут завидовать, – перебил Ришар.

– Ты не дашь мне сигарету?

Ришар вынул пачку из кармана и положил на стол. Он сильно опьянел.

Ели они без аппетита. Готовила Адель плохо. Сколько бы гости ее ни хвалили, она знала, что мясо пережарено, а овощи безвкусные. Изабель медленно жевала с напряженным лицом, словно боялась подавиться.

Адель безостановочно курила. От табака у нее посинели губы. Она вздернула брови, когда Николя спросил:

– Скажите, Адель, вот вы вращаетесь в журналистских кругах, и как вам ситуация в Египте?

Она не стала говорить ему, что больше не читает газет. Не включает телевизор. Даже фильмы не смотрит. Слишком боится романтических историй, любви, постельных сцен, обнаженных тел. Слишком она нервная, чтобы вынести житейскую суету.

– Я не специалист по Египту. Зато…

– С другой стороны, – поправил Ришар.

– Да, с другой стороны, я много работала в Тунисе.

Разговор стал общим, затем увял, замедлился. Когда были исчерпаны все темы, которые без риска могут затронуть незнакомые люди, им оказалось почти нечего сказать друг другу. Слышен был лишь стук вилок и звук жующих ртов. Адель встала, зажав в губах сигарету, держа в каждой руке по блюду.

– На свежем воздухе быстро устаешь. – Вердоны трижды повторили эту шутку и наконец ушли, вернее, их почти вытолкал Ришар, который энергично махал им вслед, стоя на гравийной дорожке. Смотрел, как они возвращаются домой, и думал, какие секреты и ошибки скрывает эта скучная пара.

– Как они тебе? – спросил он у Адель.

– Не знаю. Милые.

– А Николя? Как он тебе?

Адель не отрывала взгляда от мойки.

– Я тебе уже сказала. Они мне показались милыми.

Адель поднялась в спальню. В окно она видела, как Вердоны закрывают ставни. Она вытянулась на постели и уже не двигалась. Ждала его.

Они ни разу не спали раздельно. По ночам Адель прислушивалась к его дыханию, храпу – всем этим хриплым звукам, из которых состоит совместная жизнь. Она закрывала глаза, стараясь занимать как можно меньше места. Обратившись лицом к краю кровати, свесив руку, она боялась повернуться. Можно было бы распрямить колено, протянуть руку, притвориться спящей и прикоснуться к нему. Но она не шевелилась. Вдруг она до него дотронется, пусть даже нечаянно, а он разозлится, передумает, вышвырнет ее вон?

Убедившись, что он спит, Адель поворачивалась. Смотрела на него, лежащего в зыбкой постели, в этой спальне, где все казалось ей хрупким. Ни одно движение больше не будет безобидным. И это вызывало у нее безмерный ужас и безмерную радость.

* * *

Интерном Ришар проходил стажировку в неотложной помощи больницы Питье-Сальпетриер. Одна из тех стажировок, где вам постоянно твердят, что «здесь вы многое узнаете о медицине и о человеческой природе». В основном Ришар занимался больными гриппом, пострадавшими в дорожных авариях, жертвами нападений, недомоганиями из-за гиперактивности блуждающего нерва. Он думал, что увидит неординарные случаи. Но стажировка оказалась смертельно скучной.

Он прекрасно помнил мужчину, поступившего в ту ночь. Бездомный в загаженных дерьмом штанах. У него закатились глаза, на губах выступила пена, тело сотрясала дрожь.

– У него судороги? – спросил Ришар заведующего отделением.

– Нет. Его ломает. Delirium tremens. Белая горячка.

Перестав пить, запойные алкоголики погружаются в жесточайший приступ синдрома отмены. «Через 3–5 дней после прекращения употребления алкоголя у больного начинаются интенсивные галлюцинации, обычно зрительные, ему мерещатся ползающие животные, чаще всего змеи или крысы. Больной крайне дезориентирован, страдает от параноидального бреда, сильно возбужден. Некоторые слышат голоса, у других случаются приступы эпилепсии. При отсутствии необходимой терапии возможна внезапная смерть. Ночью приступы протекают тяжелее, и пациента нельзя оставлять одного».

Ришар сидел с бездомным, который бился головой о стены и размахивал руками, что-то прогоняя. Не давал ему причинить себе вред, применял успокоительные. Он бесстрастно разрезал испачканные штаны, растер бездомному тело. Очистил лицо, подстриг бороду, в которой засохли рвотные массы. Даже искупал его в ванне.

Наутро, когда к пациенту вернулись остатки разума, Ришар попытался объяснить: «Так бросать пить нельзя. Сами видите, как это опасно. Я знаю, у вас, вероятно, не было выбора, но существуют методы, протоколы лечения для людей в вашем положении». Мужчина не смотрел на него. Опухшее, посиневшее лицо, глаза желтые от гепатита. Время от времени его трясло, словно по спине у него пробежала крыса.

После пятнадцати лет практики доктор Робенсон мог сказать, что знает человеческое тело. Ничто не вызывало у него отторжения и не пугало. Он умел распознавать симптомы, сопоставлять признаки. Находить решения. Умел даже измерять боль, спрашивая у пациентов: «Как вы оценили бы по десятибалльной шкале, насколько вам больно?»

Но с Адель он почувствовал, что жил рядом с больной, чей недуг протекал бессимптомно, что бок о бок с ним дремала раковая опухоль, которая грызет изнутри и не называет своего имени. Когда они въехали в новый дом, он ожидал, что она рухнет на пол. Будет метаться. Был убежден, что она потеряет рассудок, как любая токсикоманка, лишенная наркотика, и приготовился к этому. Он знал бы, что делать, если она станет агрессивной, если примется бить его, кричать по ночам. Будет наносить себе раны, загонять нож под ногти. Он отреагировал бы как ученый, прописал бы ей лекарства. Спас бы ее.

В тот вечер, когда он накинулся на нее, он был безоружен. Он не принял решения об их будущем. Просто хотел избавиться от бремени, увидеть, как она сломается у него на глазах. Он был шокирован, ошеломлен, и пассивность Адель привела его в ярость. Она не стала оправдываться. Ни разу не попыталась что-то отрицать. Выглядела девочкой, с облегчением узнавшей, что ее тайна раскрыта, и готовой понести наказание.

Она налила себе вина. Закурила и сказала: «Я сделаю все, что ты скажешь». Потом пробормотала: «В субботу у Люсьена день рождения». И он вспомнил. Одиль и Анри собирались приехать в Париж. Клеманс, кузены и еще целая куча друзей были приглашены за несколько недель. Ему не хватило духа все отменить. Он прекрасно понимал, что это смешно. Когда рушится жизнь, все эти светские условности ничего не значат. Но он цеплялся за них, как за спасательный круг.

«Отпразднуем день рождения, а там посмотрим». Он проинструктировал ее. Он не желал видеть, как она дуется или плачет. Ей следовало быть улыбчивой, веселой, безупречной. «Ты ведь отлично умеешь притворяться». От одной мысли, что кто-то узнает, что это станет известно, на него накатывала паника. Если уж Адель должна покинуть лоно семьи, нужно найти объяснение, пустить в ход какой-нибудь банальный сценарий. Да просто сказать, что они не сошлись характерами. Он заставил ее поклясться, что она ни с кем не будет откровенничать. И больше никогда в его присутствии не заговорит о Лорен.

В субботу они молча надули шарики. Украсили квартиру, и Ришар сделал нечеловеческое усилие, чтобы не накричать на Люсьена, который сломя голову носился по комнатам. Он не ответил Одиль, когда она удивилась, что он столько пьет днем: «Это же детский праздник, верно?»

Люсьен был счастлив. В семь вечера он заснул, не раздеваясь, посреди новых игрушек. Они остались вдвоем. Адель подошла к нему улыбаясь, с сияющими глазами. «Правда, все прошло хорошо?» Лежа на диване, он смотрел, как она убирается в гостиной, и ее спокойствие казалось ему чудовищным. Он больше не мог ее выносить. Его раздражало все, что она делала. Ее манера заправлять прядь волос за ухо. Привычка касаться языком нижней губы, эта ее мания швырять посуду в мойку, беспрерывно курить. Он не находил в ней никакого очарования, никакого интереса. Ему хотелось избить ее, сделать так, чтобы она исчезла.

Он подошел к ней и твердо сказал:

– Собирай вещи. Уходи.

– Как? Сейчас? А Люсьен? Я даже не попрощалась с ним.

– Убирайся! – крикнул он.

Он несколько раз ударил ее костылями и потащил в спальню. Как попало бросал вещи в сумку, не говоря ни слова, с непреклонным взглядом. Пошел в ванную и одним махом смел в пакет всю ее косметику и духи. Впервые она принялась умолять его. Бросилась ему в ноги. С опухшим от слез лицом, прерывающимся от рыданий голосом клялась, что умрет без них. Что не переживет потерю сына. Сказала, что готова на все, лишь бы он простил ее. Что хочет излечиться, что отдаст все что угодно, чтобы он дал ей второй шанс. «Та, другая, жизнь ничего для меня не значила. Ничего». Она сказала, что любит его. Что ни один мужчина никогда не имел для нее значения. Что он единственный, с кем она видит свою жизнь.

Он полагал, что ему хватит решимости выкинуть ее на улицу – без денег, без работы, без всяких перспектив, кроме возвращения к матери в унылую квартиру в Булонь-сюр-Мер. На минуту даже почувствовал, что вполне способен сказать Люсьену, когда тот его спросит: «Мама заболела. Ей лучше жить отдельно от нас, чтобы поправиться». Но у него не получилось. Он не сумел открыть дверь, выдворить ее из своей жизни. Смириться с мыслью, что она может существовать где-то еще. Как будто его гнева было недостаточно. Как будто он хотел понять, что довело их обоих до этого безумия.

Он бросил сумку на пол. Вгляделся в ее умоляющие глаза, глаза загнанного зверя, и потряс ногой, чтобы не дать ей за него уцепиться. Она упала мертвым грузом, и он вышел. Стоял жгучий холод, но он ничего не чувствовал. Повиснув на костылях, побрел по улице к стоянке такси. Водитель помог ему вытянуть загипсованную ногу на заднем сиденье. Ришар протянул ему купюру и попросил ехать, не важно куда. «И, пожалуйста, выключите музыку». Они катались по набережным, бесконечным зигзагом по мостам пересекали реку. Он ехал, а боль следовала за ним по пятам. Не было сил ни пошевелиться, ни вздохнуть; казалось, что, если он остановится хоть на миг, горе уничтожит его. Наконец водитель высадил его у вокзала Сен-Лазар. Ришар зашел в пивную. Зал был полон – пожилые супруги, вышедшие из театра, шумные туристы, разведенные женщины в поисках новой жизни.

Он мог бы позвонить кому-нибудь, выплакаться на плече друга. Но как рассказать о таком? Да и что бы он сказал? Адель, верно, думает, что он никому не говорит из стыда. Что он предпочитает сохранить лицо, чем искать поддержки в дружеском участии. Воображает, что он боится прослыть рогоносцем, униженным мужчиной. Но ему плевать, как на него посмотрят. Он боялся того, что будут говорить о ней, в какие рамки ее загонят, к чему сведут. Как высмеют его горе. Больше всего он боялся, что ему навяжут решение, скажут непререкаемым тоном: «При этих условиях, Ришар, тебе остается только расстаться с ней». Заговорив, он сделает такой исход необратимым.

Он не стал никому звонить. Несколько часов в одиночестве разглядывал свой бокал. Так долго, что даже не заметил, что зал опустел, что уже два часа ночи и старый официант в белом фартуке ждет не дождется, когда он расплатится и уйдет восвояси.

Он вернулся домой. Адель спала в кровати Люсьена. Все было нормально. Ужасающе нормально. Он не понимал, как ему удается жить.

На следующий день диагноз был поставлен. Адель больна и будет лечиться. «Мы найдем специалиста. Он займется тобой». Через два дня он потащил ее в медицинскую лабораторию и заставил сдать десятки анализов крови. Получив результаты, оказавшиеся чистыми, он заключил: «Тебе здорово повезло».

Он задавал ей вопросы. Сотни вопросов. Не давал ни минуты передышки. Будил ее среди ночи, чтобы подтвердить подозрение, выяснить подробности. Он был одержим датами, совпадениями, сопоставлениями. Она повторяла: «Уверяю тебя, я не помню. Мне это никогда не было важно». Но он хотел знать об этих мужчинах все. Имя, возраст, профессию, место, где она их встретила. Он хотел знать, как долго длились ее связи, где они встречались, что пережили.

В конце концов она уступила ему и рассказала – в темноте, повернувшись к нему спиной. Ее рассудок был ясным, она выражалась четко и без эмоций. Иногда она углублялась в сексуальные подробности, но тогда он сам ее останавливал. Она говорила: «И все же речь только об этом». Она пыталась рассказать ему про ненасытное желание, про позыв, который нельзя сдержать, про отчаяние из-за невозможности положить этому конец. Но ему не давало покоя, что она могла оставить Люсьена на целый день, чтобы встретиться с любовником. Что выдумывала срочную работу, чтобы отменить семейный отдых и два дня напролет трахаться в паршивой пригородной гостинице. Его и возмущала, и завораживала легкость, с которой она лгала и вела эту двойную жизнь. Его поимели. Она манипулировала им, как банальной марионеткой. Может быть, иногда она даже смеялась, возвращаясь домой с утробой, полной спермы, с кожей, пропитанной чужим потом. А может, насмехалась над ним, передразнивала его перед своими любовниками. Наверняка говорила: «Мой муж? Не волнуйся, он ничего не подозревает».

Он ворошил воспоминания, пока его не начинало тошнить. Пытался вспомнить, как она вела себя, когда возвращалась поздно вечером, когда исчезала. Как от нее пахло? И когда говорила с ним – было ли ее дыхание смешано с дыханием других мужчин? Он искал какой-нибудь знак, возможно, прямую улику, которую раньше не желал замечать. Но нет, ничего существенного не приходило ему на ум. Его жена была непревзойденной обманщицей.

Когда он познакомил Адель с родителями, Одиль очень сдержанно отнеслась к его выбору. Ему она ничего не сказала, но от Клеманс он узнал, что она употребила слово «расчетливая». «Эта девица не для него. Слишком много из себя строит». Одиль никогда не доверяла этой скрытной женщине. Ее тревожила холодность Адель, отсутствие у нее материнского инстинкта.

А он, провинциальный студент, застенчивый, не способный поддержать разговор, умирал от желания держать в объятиях эту женщину. Ришара околдовала не только ее красота, но и то, как она держалась. Глядя на нее, он старался дышать глубже. Ее присутствие наполняло его до такой степени, что становилось болезненным. Он любил наблюдать за ней, знал наизусть малейшие ее жесты. Она мало говорила. В отличие от его приятельниц, студенток-медиков, она не предавалась сплетням и пустой болтовне. Он водил ее в шикарные рестораны. Устраивал поездки в города, которые она мечтала увидеть. Очень быстро познакомил со своими родителями. Попросил переехать к нему и сам занялся поисками квартиры. Она часто говорила: «Со мной такое впервые». И он этим гордился. Обещал, что ей ничем не придется заниматься, а он позаботится о ней, как никто прежде не заботился. Она была его неврозом, его безумием, его мечтой об идеале. Его другой жизнью.

* * *

– Давай попробуем еще раз.

Сначала она закрывала глаза. Это был абсолютный тупик. Ее скованность и заторможенность доводили его до белого каления. Хотелось ударить ее, остановиться, бросить ее посреди дороги. Они занимались по субботам после обеда и иногда по воскресеньям. Ришар заставлял себя быть терпеливым. Старался глубже дышать, когда она по сто раз переспрашивала одно и то же своим тонким девчачьим голосом. Она сгибала руки, горбилась, уставившись прямо перед собой. И ничего не понимала.

– Да расслабься ты уже. Не скрючивайся так, выпрямись хоть немного. Это должно быть радостью, а не мукой, – раздражался Ришар.

Он брал руки Адель и клал их на руль. Регулировал зеркало.

Как-то раз в июле они катались по сельским дорогам. Люсьен сидел сзади. Адель, в платье выше колен, поставила на педали босые ноги. Было жарко, дороги опустели.

– Видишь, никого нет, бояться нечего. Можешь даже немного разогнаться.

Адель обернулась и посмотрела на заснувшего Люсьена. Поколебалась и резко нажала на газ. Машину рвануло вперед. Адель запаниковала.

– Включай уже четвертую! Угробишь машину! Ты что, не слышишь рев? Да что ты творишь?

Адель резко затормозила и сконфуженно взглянула на Ришара.

– Просто не верится, но ты, похоже, не в состоянии пользоваться руками и ногами одновременно. Ты хоть понимаешь, что ты – полная бездарь?

Она пожала плечами и расхохоталась. Ришар смотрел на нее, утратив дар речи. Он совершенно забыл, как она смеется. Так журчит родниковая вода, так шумит горный поток. Она смеялась горлом, запрокидывая голову и открывая свою длинную шею. Он уже не помнил ее странную привычку подносить ладони ко рту и закрывать глаза в гримасе, придававшей ее смеху что-то издевательское, почти злое. Ему захотелось прижать ее к груди, припасть к этой внезапной радости, к этому веселью, которого им так не хватало.

– Обратно я сам поведу. И знаешь что? Наверное, лучше тебе брать настоящие уроки. В смысле, с профессиональным инструктором. Так будет больше толку.

Училась Адель медленно, но он пообещал купить ей машину, если она сдаст экзамен. Наверное, он не утерпит и будет проверять пробег, ограничит бюджет на бензин, но съездить куда-нибудь неподалеку она сможет. Когда они переехали, он постоянно наблюдал за ней. Он не мог сдержаться. Даже следил за ней, как за преступницей. Несколько раз в день звонил ей на домашний телефон. Иногда вдруг срывался из клиники, чтобы съездить домой между консультациями, и заставал ее на месте – она сидела в синем кресле и не сводила глаз с сада.

Бывало, он вел себя жестоко. Пользовался своей властью, чтобы принизить ее. Однажды утром она попросила отвезти ее в город по пути в клинику. Ей хотелось пройтись по магазинам, погулять. Она даже предложила пообедать вместе в ресторане, про который он ей говорил. «Подождешь меня? Две минуты». Она поднялась, чтобы собраться. Как только она щелкнула задвижкой в ванной, он уехал. Конечно, она слышала, как машина сорвалась с места, пока она одевалась. Наверное, посмотрела на нее в окно. Вечером он даже не упомянул об этом случае. Спросил ее, как прошел день. Она ответила с улыбкой: «Отлично».

На людях он вел себя так, что потом раскаивался. Сжимал ей локоть, щипал за спину, наблюдал за ней так пристально, что всем становилось неловко. Следил за малейшим ее движением. Читал по губам. Они редко куда-либо ходили, но он был доволен, что пригласил Вердонов. Может быть, осенью он устроит праздник. Что-то совсем простое, с коллегами и родителями друзей Люсьена.

Он устал от этих постоянных подозрений. Ему надоело думать, что ее присутствием он обязан лишь отсутствию у нее независимости. Он обещал себе, что будет оставлять дома больше денег. Предлагал ей сесть на поезд и отвезти Люсьена в гости к бабушке с дедушкой в Кан или в Булонь-сюр-Мер. И даже сказал, что пора подумать, чем бы ей хотелось заниматься в жизни.

Иногда он поддавался иррациональному воодушевлению, оптимизму, которого должен опасаться любой врач. Убеждал себя, что может ее вылечить, что она цепляется за него, потому что видит в нем свое спасение. Накануне она встала в хорошем настроении. Погода была лучезарной. Ришар повез ее в город вместе с Люсьеном, чтобы кое-что купить ребенку. В машине она заговорила о платье, которое видела на витрине. Бормотала что-то невнятное о деньгах, которые у нее остаются, и о том, сколько ей надо еще сэкономить, чтобы купить это платье. Ришар перебил ее: «Потрать эти деньги как хочешь. Хватит передо мной отчитываться». Она выглядела признательной и в то же время сбитой с толку, словно успела привыкнуть к этой нездоровой игре.

«Сделать ее счастливой». Как все казалось легко, когда Анри говорил это об Одиль, когда повторял, что в этом весь смысл жизни! Создать семью и сделать ее счастливой. Каким простым это представлялось на площади перед мэрией, в вестибюле роддома, в день новоселья, когда все, похоже, верили, что у Ришара в руках ключи от счастливой жизни.

Одиль постоянно твердила, что они должны завести второго ребенка. Что такой красивый дом создан для большой семьи. Каждый раз, приезжая в гости, она многозначительно поглядывала на живот Адель, а та отрицательно качала головой. Ришару было так неловко, что он притворялся, будто не понимает, о чем речь.

* * *

Он придумал для нее новую жизнь, где она будет под защитой от самой себя и своих порывов. Жизнь, состоящую из принуждений и привычек. Каждое утро он будил ее. Не хотел, чтобы она валялась в постели и предавалась черным мыслям. Избыток сна ей вреден. Он не трогался с места, пока не убеждался, что она надела кроссовки и отправилась бегать по грунтовой дороге. У изгороди она оборачивалась, махала ему рукой, и он отъезжал.

Симона выросла в деревне и, наверное, поэтому всегда ее ненавидела. Она описывала ее дочери как место безысходности, и природа казалась Адель диким зверем, который, как его ни приручай, так и норовит без предупреждения вцепиться в горло. Не решаясь сказать об этом Ришару, она боялась бегать по деревенским дорогам, углубляться в пустынный лес. В Париже ей нравилось бегать среди прохожих. Город запечатлевал в ней свой темп и ритм. Здесь она бежала быстрее, как будто за ней гнались. Ришару бы хотелось, чтобы она наслаждалась пейзажем, чтобы ее очаровали тихие долины и гармония рощ. Но она никогда не останавливалась. Бежала так, что легкие разрывались от боли, и возвращалась без сил, чувствуя, как стучит в висках, каждый раз удивляясь, что не заблудилась. Не успевала она снять кроссовки, как звонил телефон, и она переводила дыхание, чтобы ответить Ришару.

«Надо изнурять тело». Она повторяла это, чтобы придать себе мужества. Ей случалось в это поверить по утрам, хорошо выспавшись. Случалось быть оптимисткой и строить планы. Но часы шли, пожирая остатки ее решимости. Психиатр посоветовал ей кричать. Это рассмешило Адель. «Я совершенно серьезно. Надо орать, вопить так громко, как только можете». Он сказал, что ей станет легче. Но даже одной, даже в полной пустоте ей не удалось извергнуть свою ярость. Издать крик.

После обеда она сама забирала Люсьена. Пешком добиралась до поселка и ни с кем не разговаривала. Кивком здоровалась с прохожими. Фамильярность сельских жителей наводила на нее оторопь. Она старалась не ждать перед воротами садика, боясь, что другие матери заговорят с ней. Объяснила сыну, что надо пройти совсем немного, чтобы найти ее: «Знаешь, там, где статуя коровы. Я буду ждать тебя там».

Она всегда приходила заранее. Садилась на скамейку напротив большого холла. Если скамейка была занята, она стояла рядом с бесстрастным видом, пока сидящему не становилось неловко и он не уступал ей место. Ришар рассказывал ей, что американцы в 1944 году по ошибке сбросили бомбы на этот поселок. Меньше чем за двадцать минут он был стерт с лица земли. Архитекторы попытались восстановить первозданный облик домов, воспроизвести нормандские фахверковые стены, но их очарование было поддельным. Адель спросила, не по религиозным ли причинам американцы пощадили церковь. «Нет, – ответил Ришар. – Просто она оказалась прочнее».

Когда пришла весна, врач настоял, чтобы Адель проводила весь день на свежем воздухе. Он посоветовал ей заняться садоводством, сажать цветы и смотреть, как они растут. Эмиль помог ей разбить огород в глубине сада. Она проводила там много времени вместе с Люсьеном. Сын обожал копаться в грязи, поливать рассаду бобов, жевать листья, перепачканные землей. Июль только начался, но Адель не могла избавиться от мысли, что дни становятся короче. Она с тревогой смотрела на небо, которое темнело все раньше и раньше, и со страхом ждала возвращения зимы. Непрерывной череды дождливых дней. Лип, которые придется обрезать, и они выставят черные обрубки, словно гигантские трупы. Уезжая из Парижа, она освободилась от всего. У нее больше не было работы, друзей, денег. Ничего, кроме этого дома, где зима держит ее в плену, а лето – только иллюзия. Иногда она походила на испуганную птицу, бьющуюся клювом в застекленные двери и ломающую крылья о дверные ручки. Ей становилось все труднее скрывать приступы нетерпения, контролировать свою раздражительность. Хотя она старалась. Она кусала щеки, делала дыхательные упражнения, чтобы справиться с тревогой. Ришар запретил ей позволять Люсьену весь вечер торчать перед телевизором, и она заставляла себя придумывать, чем его занять. Однажды вечером Ришар нашел ее сидящей на ковре в гостиной с опухшими глазами и покрасневшим лицом. Весь вечер она пыталась отчистить краску, которой Люсьен испачкал ее синее кресло. «Он меня не слушал. Он не умеет играть», – в ярости повторяла она, судорожно сжимая кулаки.

* * *

– В прошлый раз вы сказали мне, что чувствуете себя здоровой. Что вы имели в виду?

– Не знаю, – ответила она, пожимая плечами.

Врач молчал. Повисла тишина. Он благожелательно смотрел на Адель. Когда она пришла к нему впервые, он сказал, что для ее случая у него ничего нет. Что обычно рекомендуют поведенческую терапию, лечение спортом и разговорную психотерапию в группах. Она ответила твердым ледяным голосом: «Тут и говорить не о чем. Мне это противно. Есть все-таки что-то низкое в том, чтобы выставлять свой позор напоказ».

Она настояла, что будет ходить именно к нему. Говорила, что он внушает ей доверие. Он неохотно согласился, немного тронутый этой худой бледной женщиной, на которой синяя рубашка висела как на вешалке.

– Скажем так, я спокойна.

– Вы так понимаете выздоровление? Оставаться спокойной?

– Да. Вероятно. Но выздороветь – это еще и страшно. Это значит что-то потерять. Вы понимаете?

– Конечно.

– Под конец мне все время было страшно. Мне казалось, что я потеряла контроль. Я устала, это должно было кончиться. Но я и не думала, что он может меня простить.

Адель машинально скребла ногтями тканевый подлокотник кресла. На улице черные тучи выставили наружу свои заостренные сосцы. Скоро разразится гроза. Из окна она видела боковую аллею и машину, где ее ждал Ришар.

– В ту ночь, когда он все узнал, я очень хорошо спала. Глубоким, целительным сном. Когда проснулась, в доме был разгром, Ришар ненавидел меня, но я чувствовала странную радость, даже какое-то возбуждение.

– Вы испытали облегчение.

Адель молчала. На мостовую обрушился яростный ливень. Словно среди дня наступила ночь.

– Мой отец умер.

– О, Адель, мне очень жаль. Он болел?

– Нет. Он умер от инсульта, вчера вечером, во сне.

– Вам грустно?

– Не знаю. Вообще-то жить ему не особенно нравилось.

Она подперла правой рукой щеку и села поглубже.

– Я поеду на его похороны. Поеду одна. Ришар не может отлучиться из клиники, к тому же он считает, что Люсьен слишком мал, чтобы сталкиваться со смертью. Вообще-то он даже не предложил поехать со мной. А я поеду. Одна.

– Вы сердитесь на Ришара за то, что он бросает вас в такой момент?

– О нет, – тихо ответила она. – Я рада.

* * *

Ришар никогда не придавал значения сексу. Даже в юности не получал от него особого удовольствия. Всегда немного скучал во время этих упражнений. Находил их долгими. Он считал себя неспособным разыгрывать комедию страсти и наивно полагал, что его сдержанность приносит Адель облегчение. Как любой умной и утонченной женщине. Он думал, по сравнению с тем, что он мог предложить ей, секс ничего не стоит. На людях он иногда притворялся, чтобы сохранить лицо и придать себе уверенности. Отпускал вульгарную шуточку о чьей-нибудь попке. Намекал приятелям на любовную интрижку. Он этим не гордился. И никогда об этом не думал.

Ему всегда хотелось стать отцом, иметь семью, которая будет на него рассчитывать, а он даст ей все, что получил сам. Он больше всего на свете хотел Люсьена и с тревогой ждал его зачатия. Но Адель забеременела очень быстро, прямо с первой попытки. Он сделал вид, что очень горд, что видит в этом доказательство своей мужественности. На самом деле, он чувствовал облегчение, что ему не придется терзать тело той, кого он любит.

Ришар ни разу не думал о мести. Даже о том, чтобы сравнять счет в битве, которую заранее считал проигранной. Один раз подвернулся случай пойти с девушкой, и он ухватился за него, не слишком задумываясь. Не зная, зачем ему это нужно.

Через три месяца после перехода в клинику его познакомили с Матильдой, проходившей стажировку в аптеке своего отца. Пухленькая, с оливковыми глазами, прятавшая угри под длинными рыжими прядями, она чуть-чуть не дотягивала до хорошенькой.

Однажды вечером Ришар пил пиво рядом с клиникой и увидел ее за столом с двумя ровесницами. Она помахала ему. Улыбнулась. Он не понял, приглашает она его подсесть к ним или просто считает нужным поздороваться, потому что он приятель ее отца. Ришар помахал ей в ответ.

Больше он не обращал на нее внимания, заторможенный алкоголем и жарой. Он совершенно забыл о ней, когда она подошла к столу и сказала:

– Вы ведь Ришар, верно?

По его спине заструился пот.

– Да, Ришар Робенсон. – Он неловко встал и пожал ей руку.

Она села, не спрашивая разрешения, совсем не такая робкая, как ему показалось, когда она краснела за стойкой в аптеке. Стала рассказывать про свой факультет, про Руан, где она жила, про то, что хотела бы учиться медицине, но не чувствует в себе достаточно мужества. Говорила она очень быстро, тонким певучим голосом. Ришар вяло кивал, обливаясь потом. Он старался держать глаза открытыми и смотреть на нее, улыбаться в нужный момент и даже иногда поддерживать разговор.

Они пошли по улице, сами не зная куда. Он попросил у нее сигарету и с трудом ее выкурил. Ему хотелось спросить: «Ну и что теперь?» – но он промолчал. Они дошли до клиники. У входа они не проявили ни сомнений, ни спешки. Ришар вынул связку ключей, и они прошли через гараж.

В кабинете Ришар закрыл ставни.

– Извини, выпить нечего. Хочешь воды?

– Можно закурить?

Ее кожа. Ее молочно-белая кожа была такой невыразительной. Он касался ее губами. Чуть приоткрывал рот, проводил языком по ямке над ключицами, за ухом. Ее плоть совершенно лишена вкуса и рельефа. Даже у пота не было запаха. Только пальцы чуть пахли табаком.

Она сама расстегнула тонкую белую блузку, и Ришар ошеломленно уставился на этот округлый живот, на следы от юбки, на тонкие бороздки от лямок бюстгальтера. Его преследовали мысли о костлявом теле Адель.

Матильда играла роковую женщину и выглядела немного смешной, когда с высоты своих двадцати пяти лет, прислонившись к письменному столу, изображала порочность. В комнате не раздавалось ни звука. Даже стол, на который они опирались, не скрипел. Ее дыхание было едва заметно. Она пыталась проделывать всякие штуки, но, похоже, запретная связь с мужчиной старше ее, к тому же женатым, не оправдала ее ожиданий и не привела к вспышке. Даже не так занятно, как с однокурсниками. Ришар оказался совсем не занятным.

Она склонила голову на одну, потом на другую сторону. Закрыла глаза. Ее пышные бедра обхватили Ришара. Как он ни сжимал ее ягодицы, ни созерцал ее белые груди, расстегнув бюстгальтер, кончить не мог. Он медленно вышел из нее. На улице она не захотела, чтобы он ее провожал.

– Все равно мне недалеко.

Он сел в машину. Теперь он чувствовал себя вполне трезвым. По пути он то и дело подносил руки к носу, нюхал их, даже пробовал на вкус, но они не пахли ничем, кроме антисептического мыла.

Матильда не оставила никаких следов.

* * *

Ришар отвез ее на станцию. В машине Адель смотрела в окно. Едва занимался рассвет. Солнце сквозь дымку ласкало холмы. Никто не упомянул о странности ситуации. Она не решалась успокоить его, проявить нежность, пообещать, что не вынашивает никаких планов побега. Ришар с облегчением думал, что настал момент отпустить ее, хотя бы на несколько часов дать ей почувствовать вкус свободы.

Она обязательно вернется.

На перроне он смотрел, как она курила сигарету – прекрасная и грустная. Он достал бумажник и протянул ей пачку купюр.

– Двести евро. Хватит?

– Да, не волнуйся.

– Если надо больше, скажи.

– Нет, спасибо. Вполне достаточно.

– Убери прямо сейчас, а то потеряешь.

Адель открыла сумку и убрала деньги во внутренний карман.

– Тогда до завтра.

– Да, до завтра.

Адель села на свое место – у окна, против хода. Поезд тронулся. В сидячем купе царила вежливая тишина. Пассажиры избегали резких движений, прикрывали рот рукой, говоря по телефону. Дети спали, плотно закрыв уши наушниками. Адель клонило ко сну. Пейзажи за окном стали просто красками, выплеснувшимися из кадра, растекшимися рисунками, струями серого, потеками зеленого и черного. Она надела черное платье и немного старомодную куртку. Напротив нее сел мужчина и поздоровался с ней. Тот тип мужчины, с которым было бы совсем не трудно заговорить. Она нервничала, чувствовала себя сбитой с толку. Боялась она не мужчин, а одиночества. Боялась не находиться ни под чьим взглядом, быть незнакомой, безымянной, пешкой в толпе. Быть в движении и думать, что побег возможен. Конечно, немыслим, но возможен.

У входа в купе за застекленной дверью стояла юная девушка. Ей было не больше семнадцати. Длинные тонкие ноги подростка, чуть сутулая спина. Парень, целующий ее, не снял рюкзак и навис над ней, едва не придавив своим весом. Их глаза были закрыты, рты открыты, языки непрерывно вращались один вокруг другого.

Симона спросила, не скажет ли она несколько слов в память об отце. Адель сказала, что лучше не надо. На самом деле она не представляла, что могла бы сказать об этом человеке, которого знала так мало.

Сама эта тайна питала ее обожание. Она находила его декадентским, необычным, неподражаемым. Красивым. Он с пылом говорил о свободе и революции. Когда она была маленькой, он показывал ей голливудские фильмы шестидесятых, твердя, что лишь этот стиль жизни достоин существования. Танцевал с ней, и Адель едва не плакала от радости и удивления, когда он поднимал ногу, вращал носком и исполнял пируэт под Нэта Кинга Коула. Он говорил по-итальянски – по крайней мере, она так думала – и рассказывал, что когда-то ел чайной ложкой икру с балеринами Большого театра в Москве, куда его отправило учиться алжирское государство.

Иногда, когда на него накатывал приступ меланхолии, он пел по-арабски песню, смысла которой он им так и не раскрыл. Набрасывался на Симону, обвиняя ее в том, что она оторвала его от корней. Приходил в ярость, становился несправедливым, кричал, что все это ему не нужно, что он прекрасно мог бы послать все к черту и жить один в каком-нибудь скромном месте, питаясь хлебом и маслинами. Говорил, что хотел бы научиться пахать, сеять, работать на земле. Что ему понравилась бы мирная жизнь крестьян его детства. И что ему даже случается завидовать им, как птица, устав от долгого полета, завидует муравью. Симона смеялась жестоким смехом, бросавшим ему вызов. И он не уходил. Никогда.

Убаюканная стуком колес, Адель погрузилась в полудрему. Вот она открывает дверь родительской спальни и видит большую кровать. Тело отца лежит как мумия. Окоченевшие ступни, прикрытые саваном, смотрят вверх. Она подходит к нему, ищет оставшиеся открытыми островки кожи. Руки, шея, лицо. Большой гладкий лоб, глубокие морщины в уголках рта. Она узнает знакомые черты, путь, проложенный улыбкой, полную карту отцовских чувств.

Она ложится на кровать, всего в нескольких сантиметрах от тела. Он весь принадлежит ей. В кои-то веки ему не сбежать, не уклониться от разговора. Закинув руку за голову и скрестив ноги, она закуривает. Потом раздевается. Лежа голая рядом с трупом, она гладит его, прижимает к себе. Покрывает поцелуями веки и впалые щеки. Вспоминает о стыдливости отца, о его полном неприятии наготы, своей или чужой. И вот он лежит здесь, мертвый, в полной ее власти, и больше не может противиться ее непристойному любопытству. Она склоняется над ним и медленно развязывает саван.

Вокзал Сен-Лазар. Она вышла из поезда и быстрым шагом пошла по улице Амстердам.

* * *

Они обрубили связи с прежней жизнью. Резко и начисто. Оставили позади десятки коробок, наполненных одеждой Адель, сувенирами из поездок и даже фотоальбомами. Продали мебель, раздарили картины. В день отъезда они взглянули на квартиру без всякой ностальгии. Передали ключи хозяйке и тронулись в путь под проливным дождем.

Адель так и не вернулась в газету. Она не нашла в себе смелости сообщить об уходе и в итоге получила письмо, которым Ришар размахивал у нее перед носом: «Уволена в связи с совершением серьезного проступка. Самовольный уход с работы». Они не интересовались новостями друзей, однокурсников, бывших коллег. Находили предлоги, чтобы их не навещали. Многие удивлялись их внезапному отъезду. Но никто не пытался узнать, что с ними сталось. Словно Париж забыл о них.

Адель нервничала. Она ждала, пока освободится столик на террасе, и курила стоя, разглядывая посетителей. Пара туристов встала, и Адель пробралась на их место. На другой стороне улицы она увидела Лорен, та помахала ей и опустила глаза, словно не была уверена, что может улыбнуться или показать свою радость.

Они поговорили об отце Адель, о времени похорон. Лорен сказала: «Если бы ты предупредила меня раньше, я поехала бы с тобой». Поинтересовалась, как дела у Ришара, у Люсьена, расспросила о поселке и о доме. «Да что вообще делать в этой дыре?» – с нотками истерики рассмеялась она.

Они вспоминали о прошлом, но без души. Как Адель ни искала, ее память была пуста. Ей нечего было рассказывать. Она посмотрела на часы. Сказала, что не может задерживаться, что ей пора на поезд. Лорен возвела глаза к небу.

– Что такое? – спросила Адель.

– Ты совершаешь самую большую ошибку в жизни. Зачем тебе хоронить себя там заживо? Ты что, счастлива в роли домохозяйки в этом твоем загородном поместье?

Адель выводила из себя настойчивость Лорен и ее манера твердить, что ее брак с Ришаром – ошибка. Она подозревала, что Лорен дает ей советы не из дружбы, а под влиянием совсем других чувств. «Признайся, ты не счастлива! Это не для такой женщины, как ты! Непохоже, чтобы ты вышла замуж по любви!»

Адель ждала, пока поток ее красноречия иссякнет. Заказала еще один бокал вина и пила его понемногу. Курила и молча кивала в ответ на упреки Лорен. Когда подруга исчерпала аргументы, Адель перешла в холодную четкую контратаку. К собственному удивлению, она подражала интонациям Ришара, в точности повторяла слова, которыми он привык выражаться. Она развивала ясные мысли, выражала простые чувства, против которых подруге нечего было возразить. Говорила о счастье владеть собственностью, о том, как важно для Люсьена жить в контакте с природой. Восхваляла скромные удовольствия и повседневные радости. Она даже произнесла ту самую фразу, глупую и несправедливую: «Знаешь, этого не понять, если у тебя нет детей. Надеюсь, однажды ты узнаешь, каково это». Жестокость тех, кто знает, что любим.

* * *

Адель опаздывала, но от станции Булонь-сюр-Мер до квартиры родителей она шла медленно. Шагала по серым, пустынным, уродливым улицам. На церемонию в крематории она не успела. Долго добиралась до Северного вокзала и опоздала на поезд.

Когда она позвонила в квартиру, никто не ответил. Она села на ступеньку перед подъездом и стала ждать. Подъехала машина, оттуда вышла Симона в сопровождении двух мужчин. На ней было облегающее черное платье, маленькая шляпка, приколотая к пучку булавкой, и вуалетка. И кошмарные атласные перчатки, собиравшиеся в складки на ее морщинистых руках. Она не боялась показаться смешной в таком одеянии. Играла в скорбящую вдову.

Они вошли в квартиру. Официант расставил на столе птифуры, и гости на них набросились. Симона накрывала ладонью руки, которые касались ее. Заливалась безудержными рыданиями, выкрикивала имя Кадера. Стенала в объятиях стариков, которым траур и алкоголь придали похоти.

Она закрыла ставни, стояла удушающая жара. Адель расстелила куртку на старом черном кресле и заметила, что стеллажи опустели. Диски отца исчезли, в воздухе еще чувствовался сладкий запах средства от пыли, которым Симона протерла полки. Вся квартира казалась чище обычного. Как будто мать провела все утро, отдраивая полы и начищая фоторамки.

Адель ни с кем не общалась. Некоторые гости пытались привлечь ее внимание. Говорили громко, надеясь втянуть ее в общую беседу. Похоже было, что им до смерти скучно, что они уже все сказали друг другу и, наверное, воображают, что она может их развлечь. Ей были противны их морщинистые лица и стук изношенных челюстей. Хотелось заткнуть уши и закрыть глаза, словно рассерженному ребенку.

Сосед с девятого этажа пристально смотрел на нее. Глаза у него были затянуты слизью. Словно он вот-вот пустит слезу. Тот самый сосед, такой тучный, что Адель с трудом находила в складках живота его член. Член, превший под слоями жира, горевший от трения его огромных ляжек. Она заходила к нему днем, после школы. У него была гостиная и две спальни. Еще большой балкон, где он поставил стол и стулья. И вид, от которого захватывало дух. Он садился за кухонный стол, спустив штаны до щиколоток, а она смотрела на море. «Видишь берега Англии? Кажется, до них можно дотянуться». Горизонт был ровным. Голым.

– Ришар не поехал с тобой? – спросила Симона, увлекая дочь в кухню. Она была пьяна.

– Он не мог оставить Люсьена одного и бросить клинику посреди недели. Он же говорил тебе по телефону.

– Просто я расстроилась, только и всего. Думала, он поймет, как обидно, что он не приехал. Я много с кем хотела его познакомить, раз уж представился случай. Но, как видно…

– Что как видно?

– С этой его клиникой и большим домом мы, похоже, уже недостаточно хороши для него. В этом году он приехал всего раз, и то говорил сквозь зубы. Можно было догадаться, чего уж там.

– Мама, перестань. Он много работает. Вот и все.

Рядом с коллекцией спичек из баров разных гостиниц Симона поставила погребальную урну из бело-розового фарфора. Она походила на большую коробку печенья или на старинный английский заварочный чайник. За одну ночь отец переместился из черного кресла на стеллаж в гостиной.

– Никогда бы не подумала, что папа хотел, чтобы его кремировали.

Симона пожала плечами.

– Пусть он и не был верующим, все-таки его культура… Не стоило тебе так поступать. Могла бы обсудить со мной… – Адель закончила фразу неразборчивым шепотом.

– Ты вообще зачем сюда явилась? Меня отчитывать? Заступаться за отца даже после смерти? И так все только с ним и считались. С его идиотскими мечтами и выдумками. «Большая жизнь!» Ему-то любой жизни было мало. Знаешь, я тебе сейчас кое-что скажу. – Симона отхлебнула джина, прищелкнув языком о передние зубы. – Когда человек не удовлетворен, он рушит все вокруг себя.

Алюминиевые подносы опустели, и гости стали прощаться с Адель. «Вашей матери нужно отдохнуть». «Хорошие вышли похороны». И все, выходя, искоса поглядывали на прах ее отца.

Симона рухнула на диван. Она тихо всхлипывала, косметика у нее растеклась. Она разулась, и Адель смотрела на ее морщинистую кожу, покрытую бурыми пятнами. Черное платье с разрезом на боку было заколото большой английской булавкой. Она плакала, бормоча невнятные жалобы. Казалось, что она охвачена ужасом.

– Вы-то с ним были заодно. Всегда против меня. Если бы не он, ты бы годами сюда не приезжала, разве не так? Восьмое чудо света! Адель то, Адель се. А он и рад был думать, что ты так и осталась его милой маленькой девочкой. Защищал тебя. У него духу не хватало тебя наказывать, смотреть тебе в глаза. Он говорил: «Симона, разберись со своей дочерью» – и отводил взгляд. Но меня-то не обманешь. Ришар, бедолага, ничего не видит. Совсем как твой отец, такой же слепой и наивный. Мужчины плохо нас знают. Да и не хотят знать. Но я-то твоя мать, я все помню. Помню, как ты виляла задом, а тебе и восьми лет не было. Ты мужчин с ума сводила. Взрослые говорили о тебе, а ведь тебе и на глаза им попадаться не следовало. Хотя ничего хорошего они не говорили. Ты из тех детей, которых взрослые не любят. Уже тогда была с гнильцой. Этакая недотрога, еще та притворщица. Знаешь что? Можешь уходить. Я от тебя ничего не жду. А бедняга Ришар такой славный. Ты его не стоишь.

Адель тронула запястье Симоны. Ей хотелось сказать ей правду. Довериться ей и положиться на ее милость. Хотелось погладить ее лоб с прилипшими тонкими кудряшками, похожими на детские локоны. В детстве она была для матери обузой, потом стала соперницей, а времени на нежность, на мягкость, на объяснения так и не нашлось. Она не знала, с чего начать. Боялась повести себя неловко, чтобы не прорвались тридцать лет досады и горечи. Не хотела наблюдать один из тех истерических припадков, которыми было отмечено ее детство, когда ее мать с расцарапанным лицом и растрепанными волосами выкрикивала упреки всему миру. Она молчала, в горле стоял комок.

Симона заснула с открытым ртом, одурманенная успокоительными. Адель выпила то, что оставалось в бутылке джина. Прикончила остатки белого вина, которое мать оставила у плиты. Открыла ставни и посмотрела в окно на пустую парковку, на садик с выгоревшей травой. В мерзкой квартире, где прошло ее детство, она шаталась и натыкалась на стены. Руки у нее дрожали. Хорошо бы поспать, усыпить овладевшую ей ярость. Но было еще светло. Вечер только начинался, и она нетвердым шагом вышла из квартиры. На буфете в прихожей она оставила конверт и оранжевую коробочку с брошью.

Она села на автобус, идущий в центр. Стояла хорошая погода, на улицах было много народу. Туристы фотографировались. Молодые люди пили пиво, сидя на мостовой. Адель считала шаги, чтобы не упасть. Она села на солнечной террасе. Маленький мальчик, сидя на коленях у матери, дул в соломинку и пускал пузыри в стакане кока-колы. Официант спросил, ждет ли она кого-нибудь. Она покачала головой. Здесь нельзя было оставаться. Она встала из-за столика и вошла в бар.

Она уже бывала здесь. Столики на верхнем ярусе, засаленная стойка, маленькая сцена в глубине зала – все казалось ей знакомым. Если только дело не в том, что этот бар ужасно банален. Он был полон студентов, шумных и совершенно обыкновенных, радостно отмечавших сдачу экзамена и начало каникул. Ей нечего было здесь делать, и она ясно чувствовала, что бармен смотрит на нее подозрительно, что он заметил ее дрожащие руки и потухший взгляд.

Она выпила свой стакан пива. Хотелось есть. Рядом с ней сел какой-то мальчик. Худой юноша с мягкими чертами лица. Виски выбриты, на макушке – гладко зачесанные длинные волосы. Он много говорил, но она едва различала его слова. Она поняла, что он музыкант. Работает охранником в маленькой гостинице. Еще он говорил о своем ребенке. Малыш нескольких месяцев от роду, живет со своей матерью в городе, названия которого Адель не запомнила. Она улыбалась, а тем временем думала: разложите меня прямо здесь, у кассы, голую. Держите за руки, не давайте пошевелиться, прижмите лицом к барной стойке. Она представляла, что мужчины сменяют друг друга, вонзают члены внутрь ее живота, поворачивают ее то лицом, то спиной, пока не вытолкнут горе, пока не заставят замолчать страх, забившийся в глубину ее существа. Ей хотелось никому ничего не говорить, предлагать себя, как те девушки, которых она видела в Париже, глядящие коровьими глазами из-за витрин секс-баров. Хотелось, чтобы весь зал пил на ней, чтобы они плевали на нее, достали до ее внутренностей и вырвали их, чтобы от нее остался лишь клочок мертвой плоти.

Они вышли из бара через служебный вход. Мальчик свернул косяк и протянул ей. Она испытывала эйфорию и отчаяние. Начинала фразы и не заканчивала их. Повторяла: «Я забыла, что хотела сказать». Он спросил, есть ли у нее дети. Она подумала о своей куртке, которую оставила на кресле в гостиной. Ей было холодно. Надо бы вернуться, но было уже так поздно, квартира казалась так далеко. Она ни за что не осмелится идти туда одна. Надо набраться духу, взвесить все за и против, быть благоразумной.

Когда Ришар обо всем узнал, она сказала себе, что теперь ей не избежать возвращения сюда, в этот город, в квартиру родителей. Униженной, беспомощной, без денег. Ее пробирала дрожь при мысли, что снова придется спать в конце коридора и час за часом слышать хриплый голос матери, осыпающей ее упреками и требующей объяснений. Она представляла себя в петле, свисающей с подвесного потолка ее комнаты, – туфли едва держатся на кончиках пальцев ног, в глазах отражаются те самые бело-голубые обои, которые до сих пор снятся ей в кошмарах. Она покачивалась бы над своей детской кроватью, легкая как перышко, с посиневшими губами, и наконец задушила бы свой позор.

– Что?

Мальчик отчаянно нуждался в общении. Она подошла к нему, поцеловала, прижалась грудью, но стоять на ногах было трудно. Он со смехом подхватил ее. Она закрыла глаза. От травы ее начало тошнить, пол закачался.

– Я сейчас.

Она прошла через зал, глубоко дыша. В туалете несколько девочек-подростков, затянутых в нейлоновые мини-юбки, поправляли макияж. Они хихикали. Адель легла и подняла ноги. Ей хотелось найти в себе силы добраться до станции, сесть на поезд или броситься под него. Больше всего на свете она хотела вернуться к холмам, к дому с черными фахверковыми стенами, к бесконечному одиночеству, к Люсьену и Ришару. Она плакала, прижавшись щекой к кафелю, пахнущему мочой. Плакала оттого, что не могла этого сделать.

Она встала. Сунула голову под холодную воду. В зеркале она походила на утопленницу. Мертвенно-бледное лицо, выпученные глаза, бескровные губы. Она вернулась в зал – никто не замечал ее. Ей казалось, что она плывет в густом тумане. Группа подвыпивших подростков скакала, обнявшись за плечи и выкрикивая слова какой-то песни.

Мальчик похлопал ее по плечу. Она вздрогнула.

– Ты где была? Все в порядке? Ты совсем бледная. – Он мягко коснулся рукой ее холодной щеки.

Адель улыбнулась. Мудрой и нежной улыбкой. Ей нравилась эта песня. «You give your hand to me»[3]. Она упала в его объятия, отдаваясь ритму музыки. Он сжал пальцами ее выступающие ребра. Крепко держал ее и гладил ее обнаженные руки, чтобы согреть. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Их ноги медленно двигались, они покачивались из стороны в сторону. Он взял ее руку, и она открыла глаза, когда он заставил ее сделать поворот и вновь мягко привлек к себе. Она улыбнулась ему и стала напевать, уткнувшись ему в шею:

– «Well, you don’t know me»[4]…

Песня закончилась. Толпа издала радостный возглас, заслышав звуки зажигательной мелодии. Затопила танцпол и разделила их. Сцепив пальцы за головой, Адель танцевала, прикрыв глаза. Развела руки, погладила свои груди, сложила ладони в паху. Вскинула руки вверх – нарастающий темп музыки захватил ее. Она двигала бедрами, плечами, качала головой то в одну, то в другую сторону. Ее накрыла волна покоя. Она чувствовала, что скрылась от мира, что на нее снизошел миг благодати. К ней вернулось удовольствие, которое она получала еще подростком, танцуя часами напролет, даже если была на танцполе одна. Невинная и прекрасная. Тогда она не знала стеснения. Не измеряла опасность. Она с головой уходила в то, что делала, открытая для будущего, которое представлялось ей великолепным, более возвышенным, величественным, увлекательным. Теперь Ришар и Люсьен были лишь смутными, невозможными воспоминаниями, и она наблюдала, как они медленно растворяются и исчезают.

Она крутилась на месте, не обращая внимания на головокружение. Сквозь полуопущенные веки различала в темном зале проблески света, которые помогали ей сохранять равновесие. Она хотела бы нырнуть в самую глубину этого одиночества, но они вырывали ее оттуда, тянули к себе, не позволяли этого сделать. Кто-то обхватил ее сзади, и она потерлась ягодицами о его член. Она не слышала сальных смешков. Не видела взглядов, которыми обменивались мужчины, передавая ее друг другу, прижимая к себе, слегка насмехаясь над ней. Она тоже смеялась.

Когда она открыла глаза, милый мальчик исчез.

* * *

Он ждал на перроне. Ее не было в поезде, прибывшем в 15:25. И в том, что прибыл в 17:12. Он позвонил ей на мобильный. Она не ответила. Он выпил три кофе, купил газету. Улыбнулся двум пациентам, которые садились в поезд и спросили, кого он встречает. В семь вечера Ришар ушел со станции. Он задыхался, отсутствие Адель сводило его с ума, и ничто не могло отвлечь его от тревоги.

Он вернулся в клинику, но приемная была пуста. Ничего срочного, чем он мог бы занять мысли. Пролистал несколько историй болезни, но был слишком взвинчен, чтобы работать. Он не представлял, как проведет эту ночь без нее. Не мог поверить, что она не вернется. Позвонил соседке. Солгал, что у него срочная работа и ей придется посидеть с Люсьеном подольше.

Он пошел к ресторану, где его ждали приятели. Робер, стоматолог, и Бертран, поверенный в делах. И еще Дени, про которого никто точно не знал, чем он занимается. До сих пор Ришар избегал дружеских компаний. У него никогда не было стадного инстинкта. Еще на медицинском факультете он держался несколько в стороне от других студентов. Не получал удовольствия от соленых шуток на дежурствах. Не любил слушать бахвальство коллег, переспавших с медсестрой. Он избегал этого легковесного и пустого товарищества мужчин, которое всегда вращалось вокруг обольщения женщин.

Было очень жарко, и приятели ждали его на террасе. Они уже выпили несколько бутылок розового вина, и Ришар заказал виски, чтобы их догнать. Он чувствовал себя взвинченным, нетерпеливым, готовым взорваться. Хотелось придраться к кому-нибудь, разозлиться. Но приятели не давали ни малейшего повода. Отяжелевшие, скучные, бесполезные. Робер говорил о налогах, которые должен был платить его кабинет, и призывал его в свидетели: «Нас просто душат. Правда, Ришар?» Бертран спокойно и снисходительно вещал о необходимой солидарности, без которой наша модель общества покатится под откос. А Дени, который очень мил, да-да, Дени повторял: «Но вы же говорите об одном и том же. Вы оба правы».

К концу ужина у Ришара дрожал подбородок. Подвыпив, он стал грустным и чувственным. Хотелось плакать и оборвать все разговоры. Телефон лежал перед ним, и он вздрагивал каждый раз, когда загорался экран. Она не звонила. Он ушел, не дожидаясь дижестива. Робер что-то сказал о красоте Адель и о том, как Ришару не терпится вернуться домой. Ришар улыбнулся, многозначительно подмигнул и вышел. Он предпочел бы от души врезать по физиономии этому увальню с сальными губами. Можно подумать, есть какое-то геройство в том, чтобы вернуться домой и оседлать жену.

Он мчался по скользкой дороге. Ночь была жаркой, вдали ржали лошади, чуя грозу. Он запарковался. Сидя в машине, смотрел на дом. На изъеденные временем оконные рамы. На деревянную скамейку и стол для завтраков. На холмы, образовывавшие гнездо, где прятался дом. Он выбрал этот дом для нее. Адель не о чем беспокоиться. Он нанял мастера, чтобы тот починил хлопающий ставень, он посадил липовую аллею на маленькой террасе.

Как в детстве, он стал заключать пари сам с собой. Он обещал. Клялся, что, если она вернется, все будет иначе. Он больше не оставит ее одну. Разрушит тишину, которая царит в этом доме. Привлечет ее к себе, расскажет ей все, а потом будет слушать ее. Не будет таить ни обид, ни сожалений. Будет вести себя так, словно ничего не заметил. Скажет с улыбкой: «Что, опоздала на поезд?» – потом заговорит о другом, и все забудется.

Хотя теперь Ришар остерегался иллюзий, он не сомневался, что еще никогда Адель не была такой красивой. С тех пор как они уехали из Парижа, на ее лице поселилось это ошеломленное выражение, это выражение изумления, увлажнявшее ее взгляд. Круги под глазами исчезли, и глаза казались больше. Ее ресницы распахивались широко, как танцплощадка. Ночью она спала безмятежным сном. Сном без приключений и тайн. Она говорила, что ей снится кукурузное поле, маленькие домики, детская площадка. Он не решался спросить: «А море тебе все еще снится?»

Он не прикасался к ней, но знал ее тело наизусть. Каждый день он пристально рассматривал ее. Колени, локти, лодыжки. Синяки у Адель пропали. Сколько ни ищи, ее кожа выглядела гладкой и бледной, как стены в поселке. Ей нечего было рассказать. Адель больше не ударялась о спинки кроватей. Ее спина не была стерта дешевым ковролином. Она не скрывала шишек под прядями волос. Адель пополнена. Под летними платьями он видел, что ее ягодицы округлились, живот отяжелел, кожа стала мягче и доступнее.

Ришар хотел ее. Постоянно. Яростным и эгоистичным желанием. Часто он готов был сделать шаг, протянуть к ней руку, но оставался на месте в тупой неподвижности. Он наложил руку на свой член, как закрывают ладонью рот ребенка, который собирается завопить.

Между тем он мечтал разрыдаться у нее на груди. Припасть к ее коже. Положить голову ей на колени, чтобы она утешила его в горе, которое причинила, предав его великую любовь. Он желал ее – но он слышал. Слышал шаги мужчин, которые прошли по ней. Его терзало отвращение – и наваждение. Шаги, которые не стихают и никуда не ведут, шлепки кожи о кожу, дряблые бедра, закатившиеся глаза. Шаги, непрерывные как удары, как безнадежные поиски, как желание вырвать крик, рыдание, спящее внутри нее и сотрясающее любой ландшафт. Шаги, которые никогда не сводятся только к самим себе, которые всегда обещают другую жизнь, обещают красоту и возможную нежность.

Он вышел из машины и направился к дому. Сел на скамейку. Он был пьян и чувствовал легкую тошноту. Поискал по карманам сигареты. Их не было. Он всегда курил ее сигареты. Она не могла уехать. Не могла их бросить. Нельзя предавать того, кто тебя простил. Он шмыгнул носом при мысли, что вернется в этот дом один, что ему придется отвечать на вопросы Люсьена: «А где мама? Когда она придет?»

Он отправится искать ее, где бы она ни пряталась. Привезет домой. Больше не спустит с нее глаз. У них будет еще один ребенок, девочка, которая унаследует глаза матери и его надежное сердце. Девочка, которая займет ее, которую она будет любить до безумия. Может быть, однажды она даже научится довольствоваться самыми обычными занятиями, и он будет счастлив, до смерти счастлив, когда ей захочется сменить обстановку в гостиной, когда она часами будет выбирать новые обои в комнату дочери. Когда станет слишком много болтать и капризничать.

Адель состарится. Ее волосы поседеют. Ресницы выпадут. Ее больше никто не увидит. А он будет держать ее за руку. Макнет ее лицом в повседневность. Будет волочить ее по своим следам и никогда не отпустит, когда она будет бояться пустоты и стремиться упасть. И однажды он запечатлеет поцелуй на ее пергаментной коже, на изборожденной морщинами щеке. Обнажит ее. И больше не услышит в лоне своей жены никаких отзвуков, кроме пульсирующей крови.

И она отдастся. Положит трепещущую голову на его плечо, и он почувствует всю тяжесть тела, бросившего якорь в гавани. Она осыплет его ростками кладбищенских цветов, и на пороге смерти возрастет ее нежность. Завтра Адель обретет покой. Она будет заниматься любовью, а ее кости будут изъедены червями, и изгибы тела истлеют. Она будет заниматься любовью, как бедная старуха, которая все еще верит в нее, закрывает глаза и больше не говорит ни слова.

Ничего не кончается, Адель. Нет, не кончается. Любовь – это только терпение. Преданное, исступленное, тираническое. Безрассудно ждущее лучшего.

Мы не закончили.

Об авторе

Russian Edition Copyright © 2016 by Sindbad Publishers Publisher and Editor-in-Chief Alexander Andryushchenko

Лейла Слимани родилась в 1981 году в Рабате, Марокко, где окончила французскую школу. В 17 лет переехала в Париж. Изучала политологию и журналистику, работала в журнале «Молодая Африка».

Первая книга Лейлы, «Адель» (оригинальное название «В саду у людоеда»), вышла в 2014 году и была удостоена марокканской литературной премии «Мамуния». Вторая книга, «Идеальная няня» (оригинальное название «Колыбельная», 2016), сделала ее лауреатом самой престижной литературной награды Франции – Гонкуровской премии. После всемирного успеха «Идеальной няни», переведенной на 37 языков, в 2017 году Слимани была назначена представителем президента Франции по распространению французского языка и культуры в мире. В 2018 году избрана председателем комитета литературной премии Livre Inter. Живет в Париже с мужем и детьми – сыном и дочерью.

Примечания

1

Здесь и далее цитируется в переводе Н. М. Шульгиной.

2

Стыд, позор (араб.).

3

Ты протягиваешь мне руку (англ.).

4

Что ж, ты меня не знаешь (англ.).

Content

Лейла Слимани
Адель

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Об авторе

Примечания