Кровь на черных тюльпанах

Василий Викторов

ПОГОДА НА ЗАВТРА

Туман надвигался на берег залива Сан-Франциско сплошной белой простыней. Какая-то предприимчивая фирма непостижимым образом загоняла его в консервные банки и продавала туристам в качестве сувенира. Но тумана от этого не убавлялось.

У окна на втором этаже гостиницы «Вагабонд» неподвижно стоял мужчина и пристально смотрел на улицу. Но там не было ничего, что могло бы привлечь его внимание: от бензоколонки «Тексако» отъехал старый «фольксваген», дребезжащий великим множеством составных частей, по противоположной стороне улицы начала неспешную прогулку проститутка: тридцать метров вверх по улице и тридцать метров вниз. У подъезда гостиницы стояли две машины такси. Серый полумрак, который потом уступит место черноте ночи, был Сан-Франциско не к лицу. Город красив солнечным днем и ночью, когда его освещает реклама. Но не в сумерках.

Мужчина отошел от окна и начал переодеваться. Пиджак, белую рубашку, галстук и брюки он повесил на спинку стула. Надел темно-синие вельветовые джинсы, черную майку без всяких надписей, но с маленьким крокодильчиком, разевавшим пасть с нагрудного кармана, темно-синюю, под цвет брюк, нейлоновую куртку. Потом пошарил в объемистом чемодане и достал пару новых черных сапог.

На столике в номере лежали бумажник, пачка сигарет «Бенсон енд Хеджез», зажигалка, стояли бутылка с апельсиновым соком и стакан. Бумажник он засунул в задний правый карман брюк, вытащил сигарету из пачки, закурил и после этого положил сигареты в карман на майке. Зажигалку — в карман куртки. Налил полстакана сока, быстро выпил и вышел из номера.

— Я буду через час. Станут звонить — так и передайте, — стряхнув пепел в девственно чистую пепельницу на конторке, сказал он портье.

— Извините, ваше имя Вирджил… — начал портье.

— Да, Вирджил Чип.

— Я передам.

Водители такси, официанты, бармены, клерки в гостиницах могут без дополнительной подготовки работать психологами. В «Вагабонде» плохих психологов не держали: клерк, час назад выдавший ключи новому постояльцу, увидел его и сразу понял, что гость из тех, кто не делает собой чести владельцам отелей, но принадлежит к числу людей, которые никогда не доставляют обслуживающему персоналу никаких неприятностей, умеют платить по счетам и давать чаевые. «Вирджил Чип», — повторил он про себя.

Из послужного списка Вирджила Чипа, кадровый состав. Массив ЦРУ.

Январь 1981 года. Вашингтон. Управление международных связей.

Член административного совета. Основание — базовая подготовка (журналист) и предыдущая работа в ЮСИА. Цель — разработка внешнеполитических операций. Задача — использование официального прикрытия для решения проблем Управления разведывательных операций.

Несколько дней назад неожиданно для Чипа его вызвали к координатору.

Заместитель директора ЦРУ по административным вопросам Джон Блейк[1], указав на кресло, сел напротив и подвинул к Чипу сигареты.

— Мне сообщили, что у вас имеется особое мнение. Готов выслушать вас, мистер Чип.

Блейк курировал дела, связанные с выдачей материалов разведки посторонним лицам на основе законов о свободе информации и неприкосновенности частной жизни. Люди получали документы, где, как правило, множество абзацев было вымарано, подчищено, а имена «любознательных» оказывались в массивах номер 21 и 22, где регистрировали всех, кто когда-либо проявлял допустимый законами интерес к материалам разведки в отношении собственной персоны. «Быстро же до него дошло», — подумал Вирджил, вспоминая свой вчерашний разговор с симпатичной Лиз, недавно появившейся в отделе обработки информационных массивов ЦРУ.

Дело в том, что на этот раз Блейк изменил своим правилам. По его указанию все документы, которые Чипу удалось найти по запросу Джека Андерсона, выдавались ему полностью, хотя на папке стоял гриф: материалы «крайне щепетильны и угрожают неприятностями в случае раскрытия».

— Речь идет о «Проекте Мадхен», сэр.

— Я в курсе, — заметил Блейк. — Так что же вас смущает?

Чип изложил, что, подчеркнув при этом: ныне, когда пресса пытается топтать разведку, давать в руки журналиста документы ЦРУ без соответствующих купюр — дело опасное. Тем более они вовсе не относятся к самому Андерсону, а содержат отчет об охранных мероприятиях, связанных с обеспечением безопасности директора ЦРУ Хелмса и его конспиративных встреч с агентурой.

— Мы имеем все основания не давать эти материалы журналисту, — уверенно сказал Чип.

— Конечно, имеем, — согласился Блейк. И попросил: — Дайте-ка полюбопытствовать.

Он взял папку с документами, надел очки в толстой оправе и, вернувшись за рабочий стол, стал читать.

«17 марта 1972 года. Ресторан «Монпелье рум». Отель «Мэдисон». Вашингтон. Встреча «Директора» с «Брэнди». Обеспечивают 16 сотрудников наблюдения.

Четверо предварительно заняли места за 4 столиками. Еще несколько сотрудников вели контрнаблюдение на подходах к отелю.

«Директор» и «Брэнди» вошли в зал ресторана в 12.25. Во время ланча они вели оживленный разговор. Оба вышли в 13.38, после чего «Брэнди» пешком вернулся в свой офис. Не было замечено каких-либо признаков контрнаблюдения. Никто из посетителей и обслуживающего персонала ресторана не проявил особого интереса ни к «Директору», ни к «Брэнди».

— Прекрасно, — изрек Блейк. — «Закройте» в тексте для пущей убедительности «Директора».

Он возвратил Чипу первый документ.

— А вот этот действительно Джеку не нужен, — сказал он, листая стенограмму беседы Ричарда Хелмса[2] с Андерсоном. Обсуждалось новое долгосрочное задание для «Брэнди», связанное с европейскими делами.

— Эта тема, вы правы, должна оставаться закрытой, — сказал Блейк, возвращая Чипу документ.

— Однако, сэр, а что же первый? — возразил Чип. — Андерсон наверняка использует его против нас. Есть данные, что он намерен обвинить ЦРУ в ущемлении его прав и требовать через суд двадцать два миллиона за возмещение нанесенного ему якобы морального ущерба.

— В добрый час, — усмехнулся Блейк. — Надо же как-то легализировать выплату наших гонораров.

— Простите, не понял, — растерянно отреагировал Чип.

— Послушайте, я давно присматриваюсь к вам. Вы мне казались сообразительнее, Чип. — Блейк смеялся.

— Есть полевые игроки, и есть тренеры, — нашелся Вирджил.

— Оставьте вашу скромность, — Блейк довольно сильно хлопнул Чипа по плечу. — А что касается «Брэнди», он свое дело знает. Так что, как говорят, следите за афишами.

В газетах вскоре появились сообщения о том, что Джек Андерсон, который пять лет тому назад опубликовал секретный документ Пентагона об эскалации войны во Вьетнаме, «на основании законов и при поддержке суда получил несколько документов о работе ЦРУ против него». Утверждалось: в течение трех месяцев за ним и его помощниками вели тайное наблюдение, чтобы найти того, кто устроил «утечку» материалов Пентагона. Говорилось: операция слежки за журналистом проходила под кодовым названием «Проект Мадхен», за ним «ходило» 16 сотрудников ЦРУ.

Первой об этом поведала «Интернэшнл геральд трибюн». «Разоблачением» руководил сам Джек Андерсон — «Брэнди».

Когда Чип вновь появился по делам у Блейка, тот наставил его на путь истинный:

— Совершенствуйтесь! В нашей работе и не такое бывает. Так что включайте вот эту машинку, — он постучал пальцем по своему виску, — на полную мощность. И мой вам совет — чаще уходите от стереотипов, от привычного и думайте о немыслимом!

К этой рекомендации Вирджил затем прибегал не раз. Особенно в те периоды, когда, казалось, его фантазия иссякает. Когда он слонялся без дела по кабинетам коллег, выслушивал их праздную болтовню и сам болтал о чем-то пустопорожнем. Но стоило кому-нибудь из сослуживцев намекнуть на творческое бесплодие, как Чип умолкал на несколько дней. Это были, пожалуй, самые неприятные моменты. Его мучили сомнения, растерянность, апатия. Тем не менее он старался «думать о немыслимом».

Как-то в Лондоне, проведя встречу с Робертом Моссом из «Экономиста», он вспоминал их разговор. Что-то существенное промелькнуло в беседе, но нить ускользала. Лишь через неделю, когда Чип уже снова был в Штатах и слушал по телевидению «братьев-разбойников», как называли журналистов Роуланда Эванса и Роберта Новака, он вдруг уловил потерянное было зерно: «Финляндия».

На составление докладной записки руководству Чипу потребовалось два дня. Его принял сам Роберт Инмэн, заместитель директора ЦРУ, грозный Инмэн, вездесущий Инмэн, который еще недавно руководил Агентством национальной безопасности. Принял лично, несмотря на выматывавшие его баталии с комиссиями сената и палаты представителей, готовившими новый законопроект по разведке.

— Я прочел ваш меморандум, — сказал Инмэн. — Несколько неожиданный ракурс. А вас не тревожит, что в Бонне — наши друзья и союзники?

— Я думаю, сэр, что в Мюнхене сидят люди, которые нам гораздо ближе, — ответил Чип.

— Вы вторгаетесь в сферу весьма деликатную. А если произойдет утечка информации или специалисты в Бонне просчитают ситуацию и поймут, откуда растут ноги?

— Применим четвертый способ защиты, сэр.

— Четвертый способ?

— Хорошо испытанное старое, сэр.

— Поделитесь.

— Это способ защиты известного адвоката Хейнса, который, если помните, вытащил с электрического стула миллионера Каллена Дэвиса. Он заключается в следующем. Вы подаете на меня в суд, утверждая, что вас покусала моя собака. Я защищаюсь так: во-первых, в тот вечер моя собака была на привязи; во-вторых, моя собака не кусается; в-третьих, я не верю, что вас вообще кто-то покусал; в-четвертых, у меня нет никакой собаки.

— Правдоподобное отрицание? Метод испытанный.

— К тому же, сэр, собака будет не наша. Пусть начнут журналисты. Лучше всего из Англии. Так сказать, пробный шар. В зависимости от результата можно будет проиллюстрировать документальными свидетельствами или вроде того. Скажем, подложить нашу идею под показания какого-нибудь диссидента с Востока. Источник, мол, вполне авторитетный. А показания, полученные якобы от него, могу подготовить я. Вы же не пустите к нему журналистов?

— Кого планируете привлечь?

— Мосса из «Экономиста», Эванса и Новака, Андерсона.

— Команда — «все звезды». Оставьте мне меморандум. Я должен посоветоваться.

Эванс и Новак съездили в Мюнхен, где провели консультации в «мозговом тресте» оппозиционного ХСС, встречались с Францем Иозефом Штраусом. А в это же время из Лондона Мосс первым заговорил в прессе о наличии тайного плана Москвы и социал-демократического Бонна, рассчитанного на «финляндизацию» ФРГ путем вывода ее из НАТО взамен на неопределенные гарантии «Советов». В подготовке этих планов обвинили видных функционеров Социал-демократической партии Германии. Пробный шар покатился.

Шокированное боннское правительство запросило у Белого дома объяснений. Администрация США молчала.

Во всех последующих выступлениях Бонна, в ответах на запросы оппозиции в бундестаге, в заявлениях для прессы члены правительства не уставали заверять избирателей, что НАТО — основа союза, что ФРГ не мыслит себя без американского щита, что в коридорах власти и мыслей не было об уклонении от обязательств перед НАТО…

Чип ходил героем, как в добрые старые времена. А вскоре его пригласил к себе Инмэн.

— Нам нужны толковые люди под крышей Управления по международным связям. Думаю, место для вас подойдет. Согласие Чарльза Уика имеется. Что скажете?

Все, что требовалось, Чип сказал. Контора на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне давала Чипу простор для творческого маневра и немалую прибавку в доходе.

Уик оказался приятным начальником. Он, правда, демонстрировал дальтонизм, различая лишь белое и черное, но зато горел желанием возродить «старое, крепкое управление». Кадровая политика Уика изрядно лихорадила сотрудников, вызывала приглушенное недовольство на «Голосе Америки», куда он сунул Николайдеса, взбалмошного администратора-маккартиста. Иногда недовольство выплескивалось наружу: многие журналисты противились возрождению «агрессивного тона», но Уик давил авторитетом и дружбой с президентом.

В дела же Чипа он почти не вмешивался. Он знал, кто такой Чип и что ему нужно. А Вирджил тоже у него кое-чему научился. Пробивая свои идеи, он многозначительно бросал: «С Чарли все согласовано». Или: «Уик в курсе. Более того, просит посодействовать». И многие люди в УМС порой недоумевали, но помалкивали и добросовестно выполняли поручения разведки, исходившие от «личного друга директора Чарльза».

Чип ухватил главное у своего шефа — напористость. Свои идеи тот согласовывает по телефону с сотрудниками Белого дома. Если те не реагируют, Уик запросто идет к президенту, благо все рядом.

«Единственный способ остановить Чарли — это пристрелить его», — пошутил кто-то в Белом доме.

Портье успел рассмотреть и новые ковбойские сапоги с квадратными носками, и маленького крокодильчика — знак фирмы «Изод Лакосте». Без крокодильчика майка стоила бы раза в четыре дешевле.

— Через час, мистер Чип, — повторил он вслед гостю, уже подходившему к двери.

Вирджил Чип повернулся, молча кивнул, вышел на улицу и пошел направо. Всякий раз, бывая в Сан-Франциско, а это случалось нечасто, — он обязательно ходил на Рыбачью пристань в ресторан «Фиш гротто». Чип остановился купить «Сан-Франциско кроникл», опустил деньги, нажал рычаг автомата и вытащил газету. Тут он почувствовал толчок в бок и выронил газету на асфальт.

— Извините, извините, — рыжий мальчишка лет пятнадцати смотрел на него испуганными глазами, и, как показалось Чипу, в уголках глаз блестели слезы.

— Я случайно, — мальчишка оглянулся назад.

Чип посмотрел вслед за ним и увидел трех парней постарше, стоявших на тротуаре. Все трое ржали, а один еще и грозил рыжему кулаком.

— Чем ты их обидел? — Чип догадывался, каким будет ответ.

— Я… Они… Десять долларов… — Рыжий не хотел смотреть Чипу в глаза и нагнулся за газетой, валявшейся на асфальте. — Извините, это ваша… Я побегу…

— Погоди. Конечно, не ты у них, а они у тебя отобрали деньги, так?

Рыжий кивнул головой.

Робин Гуд всегда нравился Вирджилу Чипу, хотя недостатков у благородного разбойника тоже хватало — с его точки зрения. Отнимать деньги у богатых, чтобы раздавать бедным, глупость. Но просто защищать обиженных — неплохо. Если есть такая возможность. Чип посмотрел на улицу — пусто. Те трое, рыжий и Чип. Проезжающие машины не в счет. Возможность есть.

— Пойдем, познакомимся, — Чип подтолкнул опешившего рыжего к трем его обидчикам. — Пойдем.

Вблизи Чип рассмотрел каждого. Номер один — сутулый парень под метр девяносто. Не он. Номер два — блондин с челкой, закрывающей лоб, в майке с короткими рукавами, не прикрывающими его зачаточных бицепсов. Слабак. Третий — он. Коротко подстриженный, шрам на лбу, обе руки в карманах кожаной куртки. Крепыш.

Все это Вирджил Чип просчитал за долю секунды и, подойдя к троице, смотрел только на «номер три».

— Ну как же это… — Чип специально произнес эти слова, произнес спокойно, зная, что они застанут врасплох, а затем «успокоят» группу. — Разве так можно?

«Номер три» вытащил руки из карманов. Без ножа. Ему все было понятно.

— Вот так. А это братишка твой?

— Братишка. — Чип начал игру, зная, чем она кончится. И тогда, когда он этого захочет. — Вот дал ему пятнадцать долларов и попросил принести виски и пива. Но ведь он у нас еще недотепа, хорошо, хоть вы помогли.

— Пятнадцать? — Тот, в черной коже, улыбнулся. — Твой брат — вор. Пятерку он пропил по дороге, а нам в кредит дал только десятку.

— Бывает, — тихо произнес Чип. — Теперь мне все понятно. Придется дать ему еще пятнадцать. Выпить-то надо. Душа горит.

— Лучше пятнадцать нам. — Крепыш засунул руки в карманы. — У нас сохраннее будет.

Чип быстро посмотрел влево: те двое стояли в метре от него. «Они не в счет». Чип теперь видел, крепыш вытащил руки из карманов — правую украшал блестящий кастет.

— Пора делать взносы.

— Пора, — произнес — Чип, не двигаясь с места, пока крепыш не сделал два шага к нему.

Прозевав удар ниже пояса, крепыш, не выпуская кастета, свалился на четвереньки.

Чип сделал шаг вправо и повернулся к тем двоим. Сутулый бросился на него, а длинноволосый рванулся, чтобы зайти к Чипу за спину.

Вирджил Чип, дожив до тридцати четырех лет, давно научился в нужный момент сохранять спокойствие.

Его руки уже «довернули» ногу, выброшенную сутулым ему в лицо, закрутили тело парня, и противник молча рухнул плашмя на тротуар.

Уход в сторону — поворот. Полусогнутая рука Чипа отвела зажатый в кулаке длинноволосого нож. Это — левая. А правая пошла в живот парню. Он охнул, выронил нож и согнулся. Все.

— Вкладчики хотят получить наличными, — голос Чипа был совершенно ровным. — Сюда!

Рыжий неуверенно подошел.

— Итак, у тебя были десять долларов. Где они?

— Эти отняли.

— Я знаю. Они возвратят. Мы люди честные и не станем требовать процентов, они не успели нарасти.

Чип повернулся к крепышу, который прислонился к фонарному столбу и держался руками за живот.

— Что, деньги под рубахой?

— С-сейчас… — Парень полез в карман и вытащил несколько купюр.

— Остальные можешь раздать тем, у кого ты взял взаймы раньше. — Чип снял с его руки две пятерки и вручил рыжему. — Ваше состояние спасено, господин Вандербильт!

— Вы полицейский? — вместо благодарности вдруг спросил рыжий.

— «Коп», а кто же еще, скотина, — неожиданно забормотал длинноволосый.

— Не надо. Не надо, хватит! — рыжий заметил взгляд Чипа.

«Да, хватит. Все кончено, — подумал Чип. — Робин Гуда сегодня больше не будет».

— Пойдем, — сказал он рыжему. — Я на Рыбачью пристань, а ты?

— Собрался к приятелю, хотел купить пива.

— Теперь купишь. Нам по пути?

— Ага. Можно, я угощу вас пивом? — Так, очень неуклюже, он пытался отблагодарить Чипа за спасение его капитала.

— Пивом — нет. Апельсиновым соком, да и то в следующий раз.

— Вы что, не пьете пива? Боитесь растолстеть?

— Может быть. Я совсем не пью алкогольных напитков. Но вступать в общество трезвости тоже не призываю.

Рыжий помолчал, а затем без всякого перехода опять спросил:

— Так, значит, вы полицейский?

— Ну да, — не сопротивлялся Чип. — Офицер.

В глазах рыжего только полицейские могли защищать попранную справедливость. Пусть верит. Чип никогда не сумел бы объяснить, почему он вдруг вступился за него. Сказать, что изредка такое накатывает, — подумает, псих.

— Лихо вы их. — Рыжий пытался хоть как-то отблагодарить Чипа.

— Лихо — это ты, — отрезал Чип. — Взял и отдал деньги. Чего же сплоховал?

— Жить хочется, — серьезно произнес рыжий.

— Жить всем хочется, — подтвердил Чип. — Только им хочется жить за чужой счет. Смотри, вот магазин.

Рыжий протянул ему руку:

— Спасибо вам. Меня зовут Джерри, может, и я вам когда-нибудь помогу.

— Меня зовут Вирджил Чип, и я впредь постараюсь обходить рыжих стороной. А где тебя искать в трудную минуту?

— На Рыбачьей пристани, я там после школы всегда крабов ловлю.

— Ну привет. До встречи!

— До свидания! — Рыжий повернулся и вошел в ярко освещенный магазин, торгующий круглые сутки.

«Жить всем хочется», — вспомнил Чип, расплачиваясь за съеденных устриц и «краба с расколотым панцирем», как значилось в меню. — Крабы всегда пытаются ухватить рыбака за палец, когда их вытаскивают на берег. А рыжий — как устрица. Сомкнул створки и думает, что находится в полной безопасности. Чушь!»

В гостиницу Чип возвратился через час десять минут — драка не была учтена.

— Вам звонили, мистер Чип, — портье подал ему листок. — Через полчаса после того, как вы ушли, ну а потом еще через полчаса — вы ведь немного задержались…

Чип кивнул, положил две долларовые бумажки на конторку, взял записку и поднялся в номер. В номере он снял новые сапоги, куртку и развернул записку. «Александр Ситон». Он едва протянул руку к телефону, как тот зазвонил.

— Слушаю вас.

— Вирджил?

— Да.

— Это Александр, здравствуй.

Чип налил свободной рукой сока в стакан, сделал глоток и поставил стакан обратно на столик.

— Здравствуй, Ал. Чем могу? Я ведь с сегодняшнего утра в отпуске. Ты-то знаешь об этом.

— Знаю. Но меня просили… Я звонил тебе два раза…

— Да, мне передали. Что-нибудь серьезное?

— Вирджил, понимаешь, меня просили… Извини. Меня просили как твоего друга… Сегодня утром в Канзас-Сити убита твоя сестра Джудит.

Как-то неловко повернувшись, Чип смахнул со столика стакан и пепельницу с окурками.

— Ты говоришь…

«А руки не трясутся», — вдруг подумал он, когда вытаскивал сигарету и прикуривал от зажигалки.

— Ал!

— Ее нашли утром на обочине шоссе возле Оверленд-парка, это маленький пригород Канзас-Сити. Ножевое ранение.

— У тебя есть свой человек в Канзас-Сити?

— Записывай: Гарольд О’Брайен, телефон…

— Сейчас, — Чип коряво вывел номер телефона на коробке от сигарет. — Я буду тебе звонить. Потом.

— Я понимаю. Прими мои…

Чип повесил трубку, сжал виски и уставился на темно-зеленый ковер, на котором рядом с осколками стакана валялись окурки и пепел.

«И пепел, — подумал он. — Все, что остается от людей после того, как они уходят из жизни. Или после того, как их убивают. Пепел одинаковый».

Он снял трубку и позвонил портье.

— Мне нужно такси до аэропорта. И счет. Я уезжаю.

— Да, все будет готово через десять минут, мистер Чип.

Джудит работала в Сан-Франциско. Но он знал, что не увидит ее: по телефону ему ответили, что она улетела на несколько дней в Канзас-Сити. Однако он не знал, что он не увидит ее больше живой. Никогда.

Он опять переоделся, побросал свои прогулочные принадлежности в чемодан и спустился вниз.

— Такси ждет. Счет, пожалуйста, — Портье понимал: что-то произошло. — Мы будем рады видеть вас снова, мистер Чип.

Чип взглянул на портье, и тот увидел: у гостя дергается веко левого глаза.

Чип положил деньги на конторку.

— До свидания.

Через сорок минут он был в аэропорту. Еще через двадцать минут сидел в «Боинге-727», отлетавшем на Канзас-Сити. Билетов в отделение для курящих уже не было, и он согласился на место в салоне, где сидят люди, не выносящие запах сигаретного дыма.

Он пристегнулся ремнем, как только занял свое место, не дожидаясь напоминания на световом табло, и отвернулся к иллюминатору. Бетонные плиты, аэродромные служащие, неспешно разгуливающие вокруг самолета…

— Ваше место вот здесь, — стюардесса показала толстой женщине средних лет на кресло в ряду, где уже сидел Вирджил Чип.

Та уселась у прохода, оставив между собой и Чипом незанятое место. Поставила на колени сумочку, вытащила пузырек с таблетками и проглотила одну из них. Потом проделала все в обратной последовательности: закрыла пузырек, положила в сумку. И только после этого повернулась к Чипу:

— Сан-Франциско — это так прекрасно!

Вирджил успел разглядеть у нее на блузке значок-жетон с надписью: «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско» — и сразу оценил ситуацию: «Отпуск в Калифорнии впервые, если заговорить, то уже беседовать до Канзаса».

— Вы правы. Извините, но мне нужно поработать.

Демонстративно достал атташе-кейс, вытащил папку с бумагой и авторучку.

В «прекрасном Сан-Франциско» по телефону говорили о Вирджиле Чипе. Как только тот заказал такси до аэродрома, портье вызвал машину и позвонил еще раз.

— Билл, это я.

— Новости?

В этот момент в холл «Вагабонда» ввалилась группа итальянских туристов — номера были заказаны, отель был готов их принять, и портье уже ничего не мог сказать своему собеседнику.

— Я перезвоню. Синьорины и синьоры, мы рады видеть вас, пожалуйста, располагайтесь. — Он указал на кресла в холле и раздал карточки, которые гости принялись усердно заполнять. Быстро раздал ключи и опять взялся за телефон.

На лестнице послышались шаги. Лицо портье излучало благодушие, пока Вирджил Чип расплачивался и отдавал ключ от номера.

Снова Билл услышал голос портье в телефонной трубке только через двадцать минут.

— Да, новости. Он собрал вещички и уехал.

— Давно?!

— Минут пять.

— Будем считать, что в этом месяце ты не получишь доплаты за вредность работы.

— Послушай, Билл…

Когда человек на другом конце провода бросил трубку, то можно в сердцах швырнуть и трубку своего телефона. Но портье положил ее аккуратно.

— Билл? Это Джейк.

— Звонишь из самолета? Там поставили таксофон? Что в конце концов происходит, может, мне кто-нибудь объяснит?

— Билл, пьяный идиот влетел в мою машину, а моя машина…

— А машина ФБР не может доехать до аэродрома с разбитым багажником?

— …моя машина от удара воткнулась в грузовик. Радиатор потек, полиция будет минут через пять, у них дальше на шоссе большой «завал». Я не могу бросить нашу «тачку» на дороге вместе с ее начинкой.

— Гордон, это Билл. У тебя в аэропорту есть человек, который может улететь ближайшим рейсом в Канзас-Сити и подержать на короткой привязи одного отпускника?

— Спрашиваешь! Имя, фамилия, приметы.

— Ты мне лучше скажи, когда ближайший рейс на Канзас-Сити. Любой авиакомпании!

— Так, посмотрим. Вот, через полчаса. «Рисуй» человека.

— А когда улетел предыдущий?

— Смотрим, погоди. Взлетел минуту и сорок секунд назад.

— До свидания, Гордон. Отбой.

Билл откинулся в кресле и выпил давно остывший в пластмассовом стаканчике кофе.

Завтра он услышит любимую фразу своего шефа: «Надо либо работать, либо работать, но в другом месте: вышибалой в заведении «Живой секс».

Вышибалой там работать неплохо, подумал Билл, да только пойди устройся после Федерального бюро расследований. Он все время порывался сказать об этом своему начальнику, но вовремя себя сдерживал.

Билл развернул кресло к столику с пишущей машинкой и принялся печатать:

«Согласно полученному приказанию, за Вирджилом Чипом, сотрудником Управления по международным связям, прибывшим в Сан-Франциско, с момента прилета и до появления в гостинице «Вагабонд» было установлено наблюдение. После получения багажа В. Ч. никому не звонил и ни с кем в аэропорту не беседовал».

Поставив здесь точку, Билл призадумался. Глупо. Кому он мог звонить и с кем беседовать по душам, когда он в городе знает только сестру, но она в данный момент отсутствует. Да бог с ним. Они хотят бумагу «по всей форме», они получат ее. Кто «они», Билл знал. «Бумага» от его непосредственного начальника сразу же пойдет еще выше, а потом к коллегам в Вашингтоне. Этот «В. Ч.» ФБР, собственно, не интересует…

«Наблюдение было снято после его прибытия в гостиницу. Как и предполагалось, В. Ч. отправился на Рыбачью пристань. Согласно полученным указаниям, на него надавили неподалеку от «Вагабонда».

И кто мог знать, размышлял Билл, что он заступится за этого рыжего? Все равно ребята бы с ним заговорили и провели работу. Каждому по пятьдесят долларов — они в восторге были. Только ведь не подозревали, что таких, как они, Вирджил Чип может положить с десяток. Ну, конечно, они-то думали попугать, «пощекотать» и поставить пару синяков до того, как из-за угла выйдет полицейский. Если по смете пятьдесят, то они и получат по полсотни, хотя вмазали им долларов на сто.

«В ресторане «Фиш гротто» к нему подсел наш сотрудник, выдававший себя за агента похоронного бюро, подвыпившего после работы, и стал предлагать услуги фирмы».

— А он и вправду был пьян, — вслух сказал Билл. — В этот образ вжиться нетрудно.

«После этого В. Ч. вернулся в гостиницу, о чем нас известил «Утконос». Я позвонил в Вашингтон, и через минуту В. Ч. получил известие. Вопреки предполагавшейся схеме, согласно которой В. Ч. ночует в гостинице, а полиция входит к нему с обыском по доносу — торговля наркотиками, — объект вызвал такси и сразу уехал в аэропорт».

Отчет застопорился. Билл покрутился в кресле и схватился за телефон.

— Гордон?

— Да что случилось, Билл, в конце-то концов? Не делай из меня идиота, оставь это моей жене!

— Извини. — Билл редко говорил это подчиненным и знал, что на них это слово действует. — Проверь, нет ли среди экипажа того самолета, который мы упустили, какой-нибудь знакомой тебе стюардессы? Только не говори «сейчас посмотрим», должен же ты что-нибудь просто помнить.

— Помню. Есть — Гордон сказал это довольно развязно, и Билл, отрядивший когда-то этого мускулистого красавца на аэродром, сразу все понял.

— Вот и хорошо. Она ведь наш человек?

— Мой, наш — все равно, не так ли?

— Тогда немедленно сделай так, чтобы на борт самолета отбили РД. На ее имя. «Рисую» приметы…

Положив трубку, Билл повернулся к машинке и набросился на клавиатуру:

«В связи с тем что рейс В. Ч. на Канзас-Сити отправлялся полупустым, я решил поручить наблюдение в самолете нашему внештатному агенту…»

Он снова повернулся в кресле.

«…по кличке «Реактивная», месяц назад давшей подписку о добровольном сотрудничестве с нами. Ее отчет будет представлен мною завтра».

…— Гордон?

— Все прекрасно, он летит, она уже смотрит.

— Ты прекрасен, только вот когда она вернется, пусть подпишет.

— Что?

— Нет, я тебя переоценил. Пусть в письменном виде поклянется в любви к директору ФБР. Дату ставить не надо. Еще надо отчет.

Не дожидаясь ответа, Билл положил трубку и подписался под машинописной страницей.

«Да и места вышибал в салонах все заняты», — подумал он.

Стюардесса уже раздала пассажирам напитки, соответствующие их вкусам и желаниям. Поклонница «прекрасного Сан-Франциско» выпила немного виски с содовой и теперь еще возбужденнее доказывала тупо кивавшему соседу, что другого такого города нет во всем мире.

— Я, правда, побывала еще только в Канаде, но все равно скажу вам…

— Извините, мэм, — сосед невежливо прервал ее, встал со своего места и торопливо зашагал по направлению к хвосту самолета.

«Не иначе как пошел просить парашют», — прикинул Чип и тут же закрыл глаза.

И вовремя, потому как неугомонная туристка сделала глоток из стаканчика и повернулась к нему. Чип почувствовал ее взгляд и старательно изображал человека, погруженного в сон.

Неожиданно он почувствовал на себе другой взгляд. Чип на мгновение приоткрыл глаза и увидел стюардессу. Она стояла у входа в салон и пристально его изучала.

«Не просто так», — решил Чип, потому что стюардесса, застигнутая врасплох, не улыбнулась, не стала, как поступил бы, скажем, он на ее месте, заботливо изучать и других пассажиров, а резко повернулась и ушла.

«Открытое наблюдение для оказания психологического давления на объект». Чип знал, как это делается. Теперь события всего дня выстроились в одну цепочку. «Хвост» от аэропорта Сан-Франциско до гостиницы. Чип не хотел в это верить, но теперь не верить было просто глупо. А драка? Не вписывается. Похоронное бюро? Если да, то неплохо. Пустое место рядом? Стюардесса?

Папка с чистыми листами бумаги, которую он все еще держал на коленях, выскользнула на пол. Он подобрал ее и увидел на первом листе имя: «Джудит».

…Он заканчивал университет, а Джудит только перешла на второй курс, когда погибли их родители. Смерть отца и матери была нелепой. А впрочем, какая смерть родителей может быть логически оправдана детьми, если они по-настоящему их любят?

Они поехали на рыбалку и разбились на машине, возвращаясь в город.

У Джудит остался в жизни любимый брат, у Вирджила — любимая сестра. Они знали, что такое встречается редко, что после окончания школы сестры и братья «разбегаются» по жизни, по всей Америке. Бегут, не задумываясь, друг от друга и потом лишь изредка поздравляют родственников по почте. Смерть родителей заставила брата и сестру держаться вместе. Но радости особой это им не доставляло.

Джудит принадлежала к числу тех людей, которые не станут при людях пробовать на зуб серебряный доллар, чтобы проверить, фальшивый он или нет. 99 процентов всех остальных «всеамериканских ценностей» она воспринимала недоверчиво и скептически. Джудит искала ответы.

Война во Вьетнаме — почему?

Почему во Вьетнаме гибнут ее сверстники, а ее друзья по университету идут на демонстрации протеста и сжигают призывные повестки?

В богатой стране не хватает денег на всех — почему?

Почему есть голодные дети и ограничивающие себя в еде пожилые миллионеры?

Вопросы, которые она пыталась задавать Вирджилу, были самые примитивные. Брат всегда уходил от этих бесед, и дело кончалось тем, что они шли в гости к кому-либо из друзей или ужинать в недорогой ресторан.

Но беда была в том, что, не получая ответов от брата, Джудит пыталась «докопаться до истины» сама. К концу первого курса Джек Питерсон, которому она долго хотела объясниться в любви, но так и не решилась, посоветовал ей:

— Ты «покраснела». Не нужно, Джудит, на тебя уже косятся. Лучше расспрашивай всех своих приятелей об успехах бейсбольной университетской команды.

Она все поняла.

Джудит слово в слово пересказала брату советы Питерсона. Тогда и состоялся их первый и последний в жизни серьезный разговор.

— Чего ты хочешь? — спрашивал брат. — Не знаешь. Ты хочешь быть умнее других? А они, значит, глупцы? Тебе плохо живется? Другим ведь родители не оставили наследства. Что в конце концов тебя мучает? Желаешь переписать конституцию? Чтобы бедные были богатыми, а богатые бедными? Или все были богатыми?

Вирджил помнил, как она начала плакать. Но он хотел довести разговор до конца.

— В чем истина, сестренка? В том, что мы живем, учимся, будем работать. Так поступят наши дети и внуки. На все вопросы уже есть ответы. Не спрашивай меня какие, ты сама знаешь. Не ищи новых.

Джудит вытерла слезы и ушла к себе в комнату. Вирджил крикнул ей вслед:

— Я уехал на секцию каратэ, потом зайду к приятелям. Может, сегодня не вернусь.

Вернулся он действительно только на следующий день вечером. Дома никого не было. У телефона в холле лежала записка:

«Дорогой брат! Конечно, ты прав. Ты всегда прав. Именно поэтому я уехала из дому. Поступлю в другой университет и не буду задавать вопросов. Или не поступлю, не знаю. Когда устроюсь и все для себя решу, напишу письмо и приглашу в гости.

Целую тебя, Джудит.

P. S. Всегда помни: на все вопросы уже есть ответы!»

…Вирджил Чип встал с кресла, извинился перед соседкой и направился прямо к блондинке-стюардессе, вновь появившейся в салоне.

— Извините, — обратился он к ней, — мне не досталось билета в салон для курящих, посмотрите, нет ли там свободного местечка.

— Да, сэр, подождите. — Она повернулась и ушла. Через минуту вернулась сияющая:

— Пожалуйста!

Вирджил пошел за ней.

— Вы знаете, я сама курю, когда разволнуюсь, поэтому так хорошо понимаю ваши страдания. — Она остановилась и повернулась к нему лицом.

Чип налетел на нее.

— Извините, пожалуйста, — пробормотал он.

Она вновь улыбнулась.

— Как раз этот салон обслуживаю я, так что, если хотите выпить, я вам сейчас принесу.

— Не хочу, — Чип тоже умел профессионально улыбаться, той самой улыбкой, которая давно уже именуется «улыбкой работника по связям с общественностью». А зубы у него были идеальные.

— Сюда, пожалуйста. — Она указала ему на свободное кресло. — У вас остались вещи в том салоне?

— Атташе-кейс.

— Сейчас принесу. — И она удалилась, попутно забрав у кого-то из пассажиров пустой стакан.

— Ваш?

— Очень любезно с вашей стороны. — Чип поставил кейс на пол и полез в нагрудный карман рубашки за сигаретами. Он почему-то долго не мог вытащить пачку и все это время демонстрировал стюардессе запястье правой руки с браслетом, на пластинке которого было выдавлено: «Вирджил Чип».

— Отдыхайте, господин Чип, — произнесла она, опять улыбнулась и ушла.

Чип улыбнулся ей вслед. Она была — впрочем, как и большинство стюардесс компании «Транс уорлд эйрлайнс» — очень и очень симпатичной. И даже в своей форменной белой рубашке без единого, разумеется, пятнышка и черной форменной юбке она выглядела так, будто только что привела себя в порядок и готова встретить поклонника. Единственный ее недостаток, подумал Чип, — это то, что следила она совершенно непрофессионально. Ей лет двадцать пять — двадцать шесть, прикинул Чип. Научат. Было бы желание, а оно у нее, видимо, есть.

…Джудит прислала письмо через два месяца. Из Сан-Франциско. В университет она решила поступать на следующий год, а пока устроилась секретаршей к Кевину Розендейлу, журналисту — «свободному художнику», который был старше ее на три года. И писала, что произошло это случайно, а что значил этот случай — сообщать не стала. Пригласила в гости. Чип, конечно же, ответил ей и, конечно же, пообещал приехать. Но они так и не встретились. Прошел год.

За этот год Кевин Розендейл сделал себе имя. Он писал лаконично и изящно ставил в своих статьях много риторических вопросов. О Вьетнаме, о тех, кто гибнет вдалеке от родины, и кто протестует на родине, о голодных детях и богатых стариках, стремящихся похудеть.

За этот год Чип тоже неожиданно для себя стал журналистом. И тоже «свободным художником». Но он никогда не размазывал слезы по бумаге, как это делал Розендейл. Писал мало, но все, что он писал, печатали две главные газеты штата: одна — опора республиканцев, другая — гордость местных демократов. Вирджил Чип не ставил риторических вопросов. Он давал ответы.

Среди своих Кевин Розендейл через год получил репутацию «умеренного либерала». И иногда в статьях он даже упоминал имя Джудит — как помощницы, собравшей очень ценный и очень нужный для него материал. За то же время Вирджил Чип стал «своим» во всех мало-мальски значащих государственных учреждениях штата.

Розендейл размышлял в своих статьях или делал вид, что размышляет.

Чип получал «стерильную» информацию от Федерального бюро расследований и Центрального разведывательного управления, завербовавшего его на четвертом курсе университета. Об этом он в своих статьях, конечно же, не писал.

За весь тот год Чип получил от сестры четыре поздравительные открытки. Джудит отправил пять.

Четыре поздравительных. В пятой сообщал, что он обязательно нагрянет к ней в Сан-Франциско. Когда — известит особо. Но выбрался он туда нескоро…

…Вирджил Чип достал толстый желтый фломастер и под именем своей сестры крупными буквами вывел: «Кевин Розендейл». Сложил лист пополам и убрал в кейс, не забыв защелкнуть замки и набрать цифровой код.

— А вы любите острые блюда, ведь выбрали в меню гуляш по-венгерски, наверно, и острые ощущения. — Какое-то поддразнивание почудилось Чипу в голосе стюардессы.

— Вы знаете, — делая вид, что он размышляет вслух, произнес Чип, — что бы я отнес к острым ощущениям? Один мой друг прочитал в газете объявление похоронного бюро, предлагавшего свои услуги по торжественному погребению любимых домашних животных. Он позвонил туда и спросил: «А сколько стоит похоронить моего любимого африканского слона, который скончался у меня на руках сегодня утром?» Его немедленно соединили с управляющим похоронным бюро, который был воплощением любезности и сообщил: гроб для слона влетит ему в десять тысяч долларов. Но поскольку мой приятель был для похоронного бюро выгодным клиентом, они тут же посулили ему скидку: если слон скончался вместе со слонихой и нужно готовить гробы для обоих, то это будет стоить не двадцать тысяч, а всего лишь восемнадцать.

— А где он держал этого слона? — изумленно спросила стюардесса.

— У него вообще не было слона. У него не было ни одного домашнего животного. А когда он узнал, что погребение слона стоит так дорого, то пошел наниматься землекопом в то самое похоронное бюро.

Стюардессу окликнули: нетерпеливые пассажиры, жаждавшие получить свою порцию гуляша, сосисок, мороженого, яблочного пирога, напомнили ей, что Чип не единственный пассажир в самолете. Однако он был единственным пассажиром в самолете, за которым стюардесса обязана была вести наблюдение.

Управившись с гуляшом, Вирджил Чип снова взялся за «Вашингтон пост» и нашел страницу объявлений о продаже автомашин. Чип, как и множество американцев, любил хорошие машины. Хорошей машиной в его понимании был «Де лорен», который он купил совсем недавно за 30 тысяч долларов. Двухместная машина спортивного типа из нержавеющей стали не годилась для семьи, но семьи у Вирджила Чипа не было, а на второе сиденье он всегда находил, кого посадить. «Де лорен» был престижен, олицетворял скорость и силу.

Раньше, когда Вирджил Чип считал, что марка автомобиля не имеет никакого значения, лишь бы под капотом находился работающий двигатель, он никогда не читал объявлений о продаже машин. Обладание машиной высокого класса приучило его регулярно их читать и откладывать деньги на банковский счет. Не в страхе за «черный день». Чип считал, что все черные дни в его биографии позади. Во всяком случае с тех пор, как он начал работать в ЦРУ, у него в худшем случае выпадали дни серые.

— Уже пора пристегиваться ремнем, мистер Чип, — послышался голос над ним.

Стюардесса стояла, слегка склонившись над ним.

— Через десять минут мы будем в Канзас-Сити.

— Конечно же, в Канзас-Сити, — среагировал Чип. — А где же еще? Во всяком случае, у меня билет именно туда. А у вас?

Она пожала плечами.

— Летаю по всей Америке, и нигде не встречают с оркестром и почетным караулом.

«У меня оркестра и караула не будет, — подумал Чип. — Но могут обеспечить почетным эскортом».

Через 15 минут после приземления самолета Вирджил Чип уже вставлял ключи в замок зажигания красного «файрберда», который взял напрокат в фирме «Авис». Он направлялся в огромную гостиницу «Краун-сентр», красиво вписавшуюся в архитектуру Першинг-роуд. Впрочем, Чип мало что понимал в архитектуре. Просто эта гостиница всегда нравилась ему своим уютом точно так же, как она отпугивала многих туристов своей дороговизной и множеством магазинов на первом этаже, где столь легко было потратить деньги.

Отъехав метров пятьсот от аэропорта, он заметил за собой серый «мустанг». В нем сидели двое.

Чип точно рассчитал время и дистанцию: он подъехал к светофору, когда зеленый свет уже сменился желтым, и резко придавил акселератор.

«Файрберд» пролетел светофор на красный свет, серый «мустанг» выскочил на перекресток вслед за ним и с трудом увернулся от огромного трейлера, тащившего в двухъярусном прицепе новые автомобили.

Чип вытащил сигарету, зажег ее и включил приемник. «…и преступник был задержан полицией. Расследование началось. А сейчас, дорогие слушатели, вспомним Элвиса Пресли. Вспомним его незабываемый «Рок круглые сутки»!»

Чип прибавил громкость и увидел впереди в правом ряду движущуюся со скоростью 30 миль машину. Он замедлил ход и пристроился за сиявшей массой хромированных деталей «тоётой» «Новичок, — определил Чип, после того, как они около километра двигались стройной колонной по шоссе: впереди — желтая «тоёта», за ней — Чип «в красном» и двое «в сером».

Отстав от «тоёты» метра на три, Чип, не включая указателя левого поворота, резко обогнал ее и снова перестроился в правый ряд. Он снизил скорость до тридцати миль, и колонна, в которой машины поменялись местами, продолжала двигаться дальше. Красная, желтая, серая. Чип выбросил окурок прямо на дорогу, закрыл ветровое стекло и резко нажал на тормоз. Покрышки взвизгнули. И сразу же взвизгнули еще раз, прокручиваясь на месте, потому что Чип мгновенно отпустил тормоз и столь же резко нажал педаль акселератора.

Все вышло так, как он и рассчитывал: новичок испуганно затормозил, и «мустанг» уверенно врезался в «тоёту». Чип даже не стал смотреть в зеркало заднего вида. Чрезвычайно довольный собой, под звуки рок-н-рола он следовал в гостиницу «Краун-сентр». Он собирался принять душ после дороги и тут же позвонить Гарольду О’Брайену.

Чарльз Уик во второй раз за этот день отправился к президенту. Заместитель директора Уилбур Робинсон пользовался этими частыми отлучками своего шефа для того, чтобы спокойно решать самые срочные дела. В центре стола лежала папка, на которой было выведено: «Фред Уорнер Нил (Вирджил Чип)».

Робинсон знал детали этой истории, и теперь ему лишь оставалось принять решение. Профессор из калифорнийского города Клермонт Фред Нил собирался в Югославию на научный симпозиум, когда ему позвонил сотрудник УМС. Нил неоднократно откликался на просьбы УМС и охотно их выполнял. Просьбы эти обычно заключались в публичных выступлениях на темы об американском образе жизни.

Перед отъездом в Югославию профессор Нил сообщил о своей предстоящей поездке в УМС и вежливо задал вопрос: «Чем могу быть полезен?» Его поблагодарили, а через некоторое время позвонили из Вашингтона. Сотрудник УМС спросил: «Не прочтет ли профессор Нил лекции в поддержку внешней политики администрации?»

Профессор был возмущен. Он пытался объяснить сотруднику УМС, что до сих пор не знает, в чем заключается она, эта политика. А сотрудник УМС, выслушав его страстную речь, сухо сообщил ему: «В настоящее время действует правило не посылать за границу людей, которые не поддерживают внешнюю политику администрации».

И все было бы хорошо, думал Робинсон, если бы словоохотливый профессор не сообщил подробности этой беседы «Нью-Йорк таймс». В своей короткой статье он живописал и свое возмущение «внешней политикой администрации» и заодно действиями УМС. Неуклюжим сотрудником управления оказался Вирджил Чип, предусмотрительно посланный в отпуск тем же Робинсоном. Робинсон мог бы и не выталкивать его в отпуск, но он ценил Вирджила Чипа как исполнительного, энергичного, хотя и не самого гибкого сотрудника УМС. Теперь он должен был решать его судьбу.

Ему лучше было не подворачиваться под горячую руку директора: «дело Нил-Чип» как-никак касалось самого президента. «Дам ему еще два дня, — подумал Робинсон, — потом командировка, смотришь — все забудется. Хэппи-энд».

Он снял телефонную трубку.

— Нам нужен был человек для командировки в Москву? Он есть. Будет в Вашингтоне через два дня. На третий готов будет вылететь. Вирджил Чип. Да-да, Вирджил Чип.

Гарольд О’Брайен сидел в кресле и держал в руках свою любимую игрушку, с которой он практически никогда не расставался. Большую часть свободного времени отдавал «автоматическому покеру». Вот и сегодня, ожидая приезда Вирджила Чипа в Канзас-Сити, он увлеченно нажимал на кнопки и прислушивался к жужжанию механизма. Похоже, что ему начинало везти: он уже «поймал» на крутящихся дисках трех тузов и «джокера» и теперь во что бы то ни стало хотел нажать кнопку именно в тот момент, когда в окошечке выскочит пиковый туз. Жужжание машинки заглушил телефонный звонок. О’Брайен нажал левую кнопку, и в окошечке появилась фигурка — червовая тройка. Он дотянулся до телефона и снял трубку.

— Ну как, выиграл? — узнал он голос.

— Почти, Уильям, — беззлобно ответил в микрофон трубки О’Брайен. — Ну уж, во всяком случае, не проиграл.

— Гарольд, он уже прилетел.

— Я знаю, Билл. Ребята, как и положено, пытались проводить его до гостиницы. А он, как и положено, пытался от них оторваться.

— Вышло?

— Билл, мой рассказ займет всего две минуты, только ты не перебивай. Будет что вспомнить. За ним ехали Джек и Майкл. Майкл за рулем. Они, как и положено, вели машину, а потом «отпустили» ее. Наш друг спрятался за новую «тоёту» и тупо дал по тормозам. В общем, все, как мы и рассчитывали. Нам-то как раз нужно было списывать свой старый «мустанг», и ребята аккуратно врезались в японскую финтифлюшку. Только вот Майкл переиграл и вмазался в машину весьма прилично. А кто бы, ты думал, сидел за рулем этого новехонького автомобиля? Ну-ну, думай! Все равно не угадаешь. Его бывшая жена, с которой он развелся всего две недели назад. А машину ей купил ее новый ухажер: он всегда с собой носит пачку наличных толщиной с подушку. И проездила-то она на «тоёте» всего два дня. Так вот, они преспокойно в нее врезались, а она вышла, и тут началось такое… Бедняга Майкл вынужден был бросить Джека и разбитый рыдван и бежать через все шоссе, хорошо, что его не сбила встречная машина.

В громкоговорителе трубки раздалось тихое хрюканье. Потом голос:

— Постарайся, чтобы остальная часть программы обошлась без каких бы то ни было свар и потасовок, а теперь привет, а то наш друг, видимо, никак не может тебе дозвониться. Жду вестей.

Гарольд О’Брайен повесил трубку только для того, чтобы телефон снова издал звонок.

— Алло!

— Могу я поговорить с мистером Гарольдом О’Брайеном? Это Вирджил Чип из Вашингтона.

— Вирджил, ты с ним уже говоришь. Где ты устроился?

— Конечно, в «Краун-сентре», ведь у вас здесь даже приличной гостиницы другой нет. В июле прошлого года в гостинице «Хиятт Ридженси» свалились два балкона на танцующих. Ты помнишь, Гарольд, почти сто человек погибло?

— Я редко хожу на танцы. Где мы встречаемся с тобой, Вирджил?

— Где тебе удобно.

— Я буду в гостинице через полчаса. В каком номере ты остановился?

У Вирджила Чипа оставалось полчаса свободного времени. Через 30 минут в его гостиничном номере появится Гарольд О’Брайен, и они сразу же поедут в морг: опознавать тело его убитой сестры. Чип открыл портфель, достал пузырек, на котором было написано «Валиум», вытащил одну таблетку и проглотил.

Вирджил Чип закурил и не мигая смотрел на синеватый дымок, идущий от сигареты. Он даже не заметил, как О’Брайен тихонько приспустил ветровое стекло.

— Поехали в участок, Вирджил, ты поговоришь с полицейским, который обнаружил ее тело.

Не дожидаясь ответа, Гарольд О’Брайен завел машину и очень плавно, так, что даже пепел не осыпался с сигареты Чипа, тронул ее с места.

— Я предупредил сержанта, чтобы он был на месте. — О’Брайен кивком указал на стоявший у дверей полицейского участка автомобиль, выкрашенный в черную и белую краску.

— Гарри, познакомься. Это мистер Вирджил Чип.

Из-за стола, заваленного бумагами, вскочил высокий сутулый парень лет тридцати. Он быстро подошел к Вирджилу Чипу и негромко произнес:

— Примите мои соболезнования, мистер Чип. Мне очень жаль, что…

— Гарри, я хотел бы тебя кое о чем спросить. — Вирджил Чип повернул голову в сторону О’Брайена.

— Я ухожу, Вирджил. Буду ждать в машине, — поспешно произнес тот и, не дождавшись ответа, выскочил из полицейского участка. Второй экземпляр «автоматического покера» Гарольд О’Брайен держал в перчаточном отделении служебной машины.

— Гарри, я просто хочу спросить. Не думай, что я хотел бы заняться каким-то частным расследованием, потому что не верю в полицию. Я верю вам, и у меня нет способностей следователя. Всего несколько вопросов, потому что я действительно не могу ничего понять.

Чип, не спрашивая разрешения хозяина комнаты, закурил.

— Сейчас многие занимаются частным расследованием, мистер Чип, все мнят себя умнее полицейских, потому что начитались книг о частных детективах. А мы делаем свою работу. Хорошо ли, плохо ли, а делаем. В общем… Я нашел вашу сестру мертвой неподалеку от спортивного комплекса Трумэна. Это очень близко от гостиницы «Краун-сентр» — наверное, вы остановились именно там? Посмотрел: удар ножом сзади. Ну, дальше все, как полагается: сообщил своим, те врачам… А через полчаса возле того же спортивного комплекса встретил знакомого парнишку. Совсем еще сопливый, в этом году только восемнадцать исполнилось. Месяц назад мои ребята сказали, что купил парнишка нож. Большой такой, автоматический, ходит и лезвием щелкает. Нет, чтобы дома щелкать да консервные банки открывать. Так ведь на улице же, средь бела дня… Встретился я с ним, поговорили по душам. Только ножа у него уже не было. Да и сам он после нашей беседы куда-то сгинул. Ну, думаю, и то хорошо. А вот два дня назад встретил. Гляжу, бредет малый и не знает, куда бредет. Подошел к нему, а он и меня не видит: сейчас они в Канзасе по дешевке себя накачивают, знаете, мистер Чип, этими, которые называются «Т и голубые». Две таблетки — всего десять долларов за полное счастье. Действует, как героин, сам, конечно, не пробовал, но те, кто пробовал, говорят, хорошо. «Документы», — спрашиваю его. Он чуть соображать начал, полез в задний карман, оттуда нож и вывалился. Я его сгреб, в машину и сюда. Сейчас уже в себя пришел, немного подожду и возьмусь за него. Знаете, мистер Чип, судя по всему, у нее ничего не взяли. Абсолютно ничего. В сумке не рылись — за это я ручаюсь. А на руке не тронули даже золотые часы, знаете, такие, «Корум», из золотого доллара?

— Знаю. Это я подарил ей на день рождения, когда мы жили в доме родителей.

На столе Гарри зажужжал интерком. Сержант нажал кнопку, и раздался ленивый мужской голос:

— Слушай, Гарри, твой слюнтяй решил больше не жить. С этими наркоманами всегда так: дашь ему приличную камеру, а у него ум за разум зайдет, когда он очухается… Он себя бритвой по венам… Кровью всю камеру забрызгал. Пока, служи!

Гарри повернулся к Вирджилу Чипу, который не знал, что ему делать с окурком, поскольку пепельница на столе сержанта была погребена под ворохом бумаг.

— Мистер Чип, Джефф Эрнен покончил с собой.

— Джефф Эрнен — кто?

— Тот самый, которого я поймал с ножом неподалеку от места убийства. — Сержант вытащил на свет божий пепельницу и протянул Вирджилу.

Чип посмотрел на пепельницу, потом поднял глаза на Гарри и выронил окурок на пол.

— Мистер Чип, — даже не пытаясь скрыть виноватых ноток в голосе, проговорил Гарри, — они же сумасшедшие…

Чип встал со стула и медленно, очень медленно, как он еще никогда в жизни не ходил, направился к выходу из комнаты.

— Мистер Чип, — крикнул ему вслед Гарри, — это не то, что квалифицируется как убийство с целью ограбления, здесь что-то другое, она ведь была журналисткой, знала много людей…

Чип даже не обернулся. Тогда Гарри поднял окурок с пола и аккуратно положил его в пепельницу. Сам он не курил. Он твердо усвоил предупреждение министерства здравоохранения США, напечатанное на каждой пачке сигарет: «Курение может быть опасно для вашего здоровья».

После этого он подошел к столу и вновь ткнул пальцем в одну из кнопок интеркома.

— Да, это я, Гарри. От меня только что ушел брат убитой. Ну той самой, из-за которой я арестовал Джеффа. Как это у него получилось, недоглядели?

— Вот именно, проворонили! — раздался из интеркома все тот же голос, произносивший слова очень и очень лениво. — Кто-то сумел сунуть ему его любимую дозу, эти две паршивые таблетки, а потом подарил лезвие безопасной бритвы. Ну, наверное, сказал, зачем сопляку эта бритва нужна.

— Но кто?!

— Ну уж, только не я, — ответил голос — Ты ведь знаешь, я бреюсь электрической бритвой!

Затем в интеркоме раздался тихий смех. Гарри нажал кнопку, и смех прекратился.

На следующий день Вирджил Чип хоронил свою сестру. На похороны пришли десять человек: журналисты, работающие в «Канзас-Сити таймс», «Канзас-Сити стар» и других газетах помельче. Вирджил Чип их совершенно не знал. Зато, видимо, они были очень хорошо знакомы с его сестрой. Все заботы по устройству похорон взял на себя Гарольд О’Брайен, который тоже был на кладбище.

У выхода с кладбища Вирджил Чип остался один. Еще раз выразив свои соболезнования, журналисты пошли к стоянке машин. Туда же направился и Гарольд О’Брайен.

— Господин Чип?

Вирджил Чип обернулся и увидел перед собой мужчину в сером плаще и такой же неприметной серой шляпе, с коротко подстриженными усиками и ухоженной бородкой.

— Я.

— Я не буду называть своего имени, не буду говорить вам, в какой газете я работаю. Видимо, это вас не очень интересует. Дело в том, мистер Чип, что я был близким другом вашей покойной сестры, хотя и не осмелился появиться сегодня на похоронах. Для этого у меня есть особые причины. Вам их знать не обязательно. Зато вам обязательно нужно прочесть вот это.

Мужчина вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшой белый конверт и быстро протянул Чипу.

— Берите, берите быстрее. И сразу же спрячьте. Никому не говорите, что вы получили письмо от своей покойной сестры, написанное еще при жизни, за три часа до смерти.

Мужчина увидел выезжающую со стоянки машину Гарольда О’Брайена, спокойно повернулся к Чипу спиной и так же спокойно зашагал прочь. Когда Вирджил Чип влез в «фольксваген», О’Брайен тут же спросил:

— Это кто, из газеты?

— Да, из газеты, — ответил Вирджил Чип. — Он опоздал на похороны и все-таки успел пожать мне руку.

Вирджил Чип расстался с О’Брайеном у гостиницы. На прощание О’Брайен пригласил Чипа вечером к себе в гости, дал адрес, и они расстались.

Первое, что сделал Чип, войдя в номер, это достал письмо, уселся на стул и принялся читать.

«Дорогой брат! Мне кажется — а предчувствия никогда меня не обманывают, — что это мое предсмертное письмо. Мы не виделись с тобой очень давно, но я примерно представляю себе твои взгляды. Сильно сомневаюсь, чтобы ты знал о моих взглядах на жизнь, о моем мнении об американской журналистике. Если тебя это интересует, дочитай мое краткое письмо до конца.

Я никогда не была коммунисткой или «левой». Если, конечно, не включать в термин «левая» такое понятие, как «здравомыслящая». То, что я узнала о нашей журналистике, лишь продолжение истории, о которой сообщили читателям несколько лет назад. Ты, наверное, догадался, Вирджил: после скандала, когда ЦРУ признало, что оно использовало журналистов в разведывательных целях, ничего не изменилось. Журналисты-агенты остались. Появились новые. Я не буду называть имен, поставлю только инициалы. Р. Д., В. Л., К. А., Дж. Б. Достаточно? Все они из породы «разоблачителей». Все они через год или через два, если их не остановить, будут нашими ведущими журналистами в ведущих газетах. Я этого не хочу.

Пойми меня правильно: что случилось с нашей нацией, если ныне общественное мнение формируют на деньги ЦРУ и согласно планам, разработанным в штаб-квартире этого управления? ЦРУ создало питомник, в котором выращивает журналистов так же старательно, как заботливый фермер выращивает кукурузу на своем собственном поле. Те завоевывают наше доверие на «разоблачительных историях», написанных штатными работниками ЦРУ, а потом, когда мы им начинаем доверять, внушают нам, чего мы хотим и как мы думаем.

Может быть, хватит? Твердо решила, что да. Только вот не хочу скандала в «благородном семействе». Иначе, дорогой братец, пострадает твоя блестящая карьера. Хотя бы это останавливает меня от того, чтобы пойти в любую «большую газету» и выложить им все то, что я собрала, работая у Кевина Розендейла. Поэтому-то я и приехала в Канзас-Сити: посоветоваться со своим очень хорошим другом, имени которого ты не знаешь и, видимо, не узнаешь никогда. Я полностью ему доверяю. Еще я доверяла Кевину Розендейлу. Но, очевидно, напрасно: в Канзас-Сити за мной установили наблюдение, и мне с трудом удалось «уйти». Собранные мною документы не исчезнут, но я не знаю, где и в каком виде они появятся. Твое имя останется чистым, потому что говорить правду буду не я. Я только узнала ее. У меня встреча с еще одним человеком. Он может помочь. До свидания. Твоя сестра Джудит.

P. S. Мои мысли всегда были сумбурными, но очень лаконичными, не так ли?

Д.»

В номере Вирджила Чипа раздался телефонный звонок. Один… два… три… Чип поднял глаза на телефон. Четвертый звонок… Чип снял трубку.

Придя домой, Гарольд О’Брайен поцеловал жену, переоделся и уселся у телевизора. Все три действия именно в этой последовательности уже давно стали укладом жизни.

— Дорогой, тебя к телефону. Звонит какой-то мистер Чип, — выпалив все это с порога комнаты, супруга О’Брайена помчалась на кухню.

— Да, Вирджил. Да? Так срочно в Вашингтон? Они даже не дали тебе прийти в себя, что это им вздумалось… Да, жаль, что ты не придешь в гости. Тебя подбросить до аэродрома? Уже уезжаешь? Извини, Вирджил, мы с тобой даже поговорить толком не смогли. Привет столице!

Жена вновь вошла в комнату.

— Дорогой, у нас должны были быть гости, а ты даже не предупредил. Ты опять так орал в телефон, что я все услышала из кухни…

— Да не должно было быть у нас гостей.

— Но ведь если бы мистера Чипа не вызвали срочно в Вашингтон, то…

— У твоего мужа сильно развита интуиция, и он знал, что мистера Чипа вызовут, и вызовут именно в Вашингтон… Не звал я гостей!

В прихожей раздался звонок.

— Ну вот видишь, — вскипела супруга, — он все-таки нашел время прийти.

— Дорогая, — не слушая ее, произнес Гарольд, — иди открой Джеку дверь. Он не гость. Он коллега. Давай, давай!

Если бы Вирджил Чип увидел этого человека с аккуратно подстриженной бородкой, то сразу узнал бы в нем загадочного друга Джудит, который передал ее письмо. Но Чип уже ехал в аэропорт.

— Что, Джек?

— Да ничего, — ответил тот, сел в кресло и взял на руки рыжую кошку О’Брайенов. — У нас в Америке, кстати, по последним данным, тридцать четыре миллиона домашних кошек.

— Да что ты? Так много? Но они не исцарапали тебя, когда ты подсовывал письмо «клиенту»?

— Там кошек и в помине не было. Письмо он у меня просто выхватил, чуть конверт не разорвал. А дружка Джудит мы вернули из гостиницы домой. Все чисто.

— Но в гостинице…

— Номер «люкс», кроме него, там поместились еще двое. Один спускал за него воду в унитазе, а другой все время изрекал, что подходить к окну вредно: можно схватить воспаление легких. Кормились мы, конечно, в номере, только вот администратор удивился, почему мы сразу потребовали снять телефон.

— Он что, не знал, кто должен у них погостить?

— Тот, кто знал, заболел, а другому не передали нашу просьбу. Какая разница, все равно телефон тут же утащили и еще говорили: «Извините, извините».

— Все хорошо, Джек. Письмо он прочел сразу, в гостинице?

— Не сняв плаща.

— Когда позвонили из его конюшни?

— Только он успел запихнуть письмо в бумажник.

Подтянутый пограничник вернул ему паспорт и козырнул на прощание. Чип стоял в растерянности, оглядывая просторный зал аэропорта «Шереметьево», но не видел ни одного знакомого лица.

Откуда-то выпорхнул Дик Маккормик. Лавируя с изяществом испанского тореро в толпе пассажиров, он наконец повис на Чипе.

— Старина, старина, — бормотал Дик, тиская Чипа своими крепкими лапищами. Затем схватил атташе-кейс, чемодан и направился сквозь толпу.

— Куда мы, Дик? — спросил Чип, поглядывая на указатель выхода, что белел в стороне.

— Вперед, Вирджил! Быть на аэродроме и не выпить водки за встречу… Так не бывает…

— Я не пью, Дик. То есть не пью спиртного.

— Как, а за встречу старых друзей?

Чип усмехнулся. Многие годы ничуть не изменили Дика Маккормика. Пройдя по чистой, словно вылизанной эстакаде, устланной мягкой ковровой дорожкой, они прошли в ресторан.

— С чем пожаловал, старина? Тебя ведь по мелочам по свету не гоняют. Слыхал, будто ты сейчас в УМС?

— Со мной еще несколько парней. Так решили в нашей конторе. «Проект «Истина». Вот и мотаемся. Надеюсь на твою помощь.

— «Истина»? — переспросил Дик. — И надолго к нам?

— На две недели.

Маккормик усмехнулся.

— Шикарно устроились, сэр! Две недели в Москве для сущей безделицы. Выходишь в тираж?

— Ты заблуждаешься. Программа весьма серьезна.

— Брось! Мы же свои люди. Скажи, что твоему Уику позарез нужны ассигнования, вот вы и наводняете конгресс своими глобальными проектами. А там верят и отсчитывают купюры. Как говорил наш покойный Донован, неважно, что бумажно, важно — денежно[3].

— Ну об этом потом.

— О’кей. А где наша старая гвардия? Где Джоунс из «оперативного»?

— Лазит на Фудзияму.

— А Сэнди? Мэнгл? Ройс?

— Сэнди — в Сальвадоре, Мэнгл — в ЮАР. Ройс куда-то запропал…

Чип отвечал неохотно, механически. Его раздражала беспардонность Дика, который чувствовал себя здесь как дома, а может быть, и нелестная оценка дела, которому Чип отдал немало сил. Он поглядывал по сторонам: бесшумно передвигались официанты, за соседним столиком летчики вяло сосали пиво, старая леди в экстравагантном декольтированном блузоне пила кофе…

Чип уставился в крохотное пятнышко на скатерти и медленно двигал по столу рюмку…

— Ты устал, наверное. И ничего не выпил, — услыхал он снова голос Дика.

— Сок. Только сок. Поедем?

Маккормик огорченно кивнул и молча опрокинул в рот рюмку Чипа.

— Посошок — как здесь говорят! — извиняющимся тоном произнес он.

— А ничего? — спросил Вирджил.

— Ха! Нам здесь можно, — захохотал Дик. — Нас здесь знают и уважают.

…Машина вышла на прямую, обгоняя «Волги», «Жигули», грузовики и автобусы. Чип рассеянно смотрел по сторонам, удобно устроившись сзади.

— Чуть было не забыл, — сказал он, достав из кейса книгу, специально прихваченную из Вашингтона для старого приятеля.

— Мемуаразмы шефа? — спросил Дик, принимая ее.

— Нет, это не сам Кейси. Это Джозеф Персико. «Проникновение в третий рейх». Но о Кейси. О том, как наш шеф провел сто три операции в гитлеровском тылу. О книге упоминал сам президент.

— А это действительно было? Проникновение?

— Ты стал циником, Дик?

— Скорее прагматиком. Ты говорил, что надеешься на мою помощь. Так хочешь чуть-чуть истины? По старой дружбе и, конечно, между нами?

— Валяй!

— Так вот, старина. Ваши проекты и те брошюрки, которые мы здесь получаем, хороши только для простаков. Или для Овальных кабинетов[4]. Там можно сколько угодно теоретизировать об этой стране, но так и не попасть в точку. Нужно пожить здесь, чтобы понять: эти люди хотят жить. И хотят жить хорошо. Почти в каждой семье здесь помнят об убитых в годы войны родственниках. Конечно, можно говорить об агрессивности русских…

— Тебе здорово здесь достается? Много работы? Неприятности?

— Жить можно. Если бы не дурацкие поручения. И все срочно. Там думают, что мы живем в Гондурасе! Бюстами тех, кто здесь погорел, можно уставить весь холл фирмы.

— Много желчи, Дик, или мало водки?

Маккормик помолчал. Вирджил видел в зеркале только его глаза. Уставшие, тусклые.

— Ты хотел моей помощи. Никто тебе правды не скажет, кроме старого боевого друга. А я хочу вдолбить тебе, раз уж стал ты такой шишкой у Уика и можешь, наверное, влиять на принятие решений: не рубите сук, на котором мы все сидим! Не будьте полными идиотами.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что, принимаясь за свой «Проект «Истина», надо было удосужиться хотя бы полистать учебник русской истории и понять русский характер: ничто так не сплачивает этот народ, как наскоки извне. Все эти разговоры о советской угрозе, о якобы наращивании ядерной мощи, все эти санкции и эмбарго — все это не то. Здесь это не проходит. Можно подумать, что в Белом доме сидит их «крот», который здорово копает и никогда не впадает в спячку.

— Дик, перебор.

— Вовсе нет. Здесь знают и помнят свою историю. И трехвековое иго, и белокурых бестий на танках с крестами. Угрозами их не напугать. И крестовым походом не пронять. Они привыкли к лишениям, закалились в войнах. Надо не топать на них ногами, а топать ногами к ним по дорожкам, которые они нам открывают.

— Пробовали. Не выходит. Но ведь есть же у них недовольные.

— Их здесь зовут отщепенцы. Щепки в огромном лесу. И чем больше мы будем с ними возиться, тем быстрее очистят лес.

— Но ведь это наш огород. Нам сеять, нам и жать, как говорили нам в штаб-квартире. Иногда удается. Наши корреспонденты в Москве…

— Уморил! — перебил его Дик. — Вы там в Лэнгли упивались описанием злоключений «умирающих с голода», а здесь все мы хохотали над тем, как эти «несчастные» напивались французским коньяком из «Березки» и обжирались красной икрой, как только ваши корреспонденты покидали их на «смертном ложе», кидаясь к своим телетайпам. Посмотрел бы ты, что было у этих голодающих в холодильниках — Эльдорадо!

— Ты стал красным? Стал смотреть на мир их глазами?

— Нет, старина. Я тот же парень, что служил в «зеленых беретах», но с годами, как у многих, развивается дальнозоркость. Я стал дальше видеть, старина. Лучше видеть. И думать.

Маккормик замолчал. Машина уверенно давала сто двадцать, мягко покачиваясь на впадинах шоссе.

— Ты со всеми так откровенен, Дик? — спросил Вирджил.

— Только с тобой. Нас слишком многое связывает. Хочется выговориться. Послу, а тем более резиденту, я такого сказать не смогу. Я — не Анабелла Бюкар[5]. Мигом очутишься за воротами. Им нужны мнения «на потребу». Пусть даже это будет откровенная ахинея.

После небольшой паузы Дик вновь заговорил.

— Ты не вспоминаешь ту вьетнамскую деревушку, где свирепствовал наш Дикий Рэй?

— Жестокая необходимость, Дик. Закон войны.

— Необходимость? Может быть, может быть… Но потеряли мы неизмеримо больше, чем обрели, старина. Куда нас ведут сегодня? Назад, к обезьянам? К Маккарти? Вверх по лестнице, ведущей вниз?

— Не назад, а в сторону. Снова на дорогу мощи и величия.

— Прыжки в ширину с разбега, — усмехнулся Маккормик.

— Давай сменим пластинку, Дик, — раздраженно сказал Чип.

— О’кей! Ты знаешь, мне иногда кажется, что в чехарде президентов мы потеряли свой национальный ум. Скажем, ранее пропаганда была призвана обеспечивать наши внешнеполитические проекты. Что с успехом и делалось. Наконец ее грохот стал так велик, что здравый смысл стал не слышен. Служанка политики стала хозяйкой. И теперь она, вопреки здравому смыслу, сама диктует решения политике. Вот в чем сегодня заключается истина! И вовсе не в том, что вы с такой помпой изложили в своем первом номере «Истины».

— Своеобразный взгляд, Дик. Так сказать, со стороны. Но ведь ты же не посторонний.

— Черт побери! Вот потому я и хочу, чтобы в ваших или наших проектах было меньше идиотизма! Ты только посмотри, какие неуклюжие эссе выдают наши парни из Управления анализа разведданных! Скажем, по энергетической проблеме. Доклад ЦРУ! Растрезвонили на весь мир. И что? Наши же журналисты побывали в Тюмени, а после камня на камне не оставили от доклада.

— Зато мы хорошо половили рыбку в этой мутной воде.

— А-а! — Маккормик вяло махнул рукой. — Что с тобой говорить! Ты каким был, таким и останешься. Ночная стража! Рыцарь ЦРУ! Тебе должны ставить памятник в первую очередь.

— Если бы я меньше тебя любил, старина, я мог бы обидеться, — сказал Чип.

— Ты лучше слушай, что тебе говорит верный друг, да включи кое-что в свою оценку проекта, так сказать, изнутри. Я это лучше понял и прочувствовал. Продолжать?

— Валяй! — отмахнулся Вирджил, хотя понимал, что в словах Дика есть рациональное зерно. Устав в дороге, он не пытался вникать — успеется.

— Все дело в нашем невежестве, — продолжал Маккормик. — Помню, перед направлением сюда, в Москву, изучал анализ штаб-квартиры о способности русских к научным изысканиям. Словно эти русские — только что открытое племя дикарей, умственные способности которых должна определять разведка. Там было названо четыре имени. Они известны каждому советскому школьнику. Как Франклин и Эдисон известны нашим. Так вот, наши парни умудрились даже тут переврать две фамилии. Менделеев — о нем даже в словаре Вебстера сказано, что он открыл периодический закон, — стал Менделевичем, а великий ученый Ломоносов — Ломоносовским.

— Это анекдот?

— Хорошо бы. Я сам держал в руках этот анализ. Было бы не так дико, если бы его писали в сороковых-пятидесятых годах. Но он подготовлен нашими экспертами в семьдесят третьем. Прошло почти десять лет, а наши аналитики остались на том же пещерном уровне. Обидно, Вирджил. За державу обидно. Вот вы в своем бюллетене обрушились на русских, дескать, международный терроризм поддерживает Москва. Это страшный, это убийственный бумеранг! Не нам с тобой об этом говорить. Ладно, если бы они здесь были беспомощны. Они же вывернут ваш проект наизнанку. Фактами, документами. И все это обрушится на наши головы. Один из аргументов уже прозвучал здесь на конгрессе МОЖ. Представитель Франции напомнил, что во времена войны фашисты называли участников Сопротивления террористами. Так вот, я и думаю, зачем мы подхватили этот термин?

— Ты сомневаешься в том, что русские поддерживают все эти изменения в мире?

— Они и сами того не скрывают. У них же на знамени написано: самоопределение народам! А вы изобретаете велосипед и называете его мотоциклом. Чистоты нет, чистоты. Одна трепотня! А как мы влопались с этим «террористом из Никарагуа»? Выставили его перед журналистами. Он заявил, что никакого касательства к Никарагуа не имеет и вообще это провокация госдепартамента США и ЦРУ. Его вынудили клеветать. И все это ушло в прессу.

Чип молча слушал Маккормика. Что он мог ответить? На самом деле, думал Чип, почему так много у нас просчетов?..

Из послужного списка Вирджила Чипа, сотрудника Управления политической координации. Кадровый состав. Массив ЦРУ.

1982 год. Никарагуа. Манагуа. «Шварц». Координация и пропагандистское освещение повстанческих действий. Цель — операция «Фоундлинг» («Подкидыш»). Задача — дестабилизация сандинистского режима.

Уже двенадцать дней он жил в Манагуа по паспорту австрийского журналиста. Казалось, все шло по плану, который за месяц до этого они кропотливо обсуждали на конспиративной вилле в Майами с помощником госсекретаря по межамериканским делам Томасом Эндерсом. Был, помнится, и посредник, который поддерживал их связь с «команданте Ромуло».

Состоялись уже встречи с советниками посольства Венесуэлы в Манагуа Хосе Анибалем Паласиосом, Эдгаром Эскобаром Муньосом и военным атташе Сальвадора Эдуардо Авилой. Участь руководителя Сандинистских комитетов защиты революции Летисии Эрреры была предрешена: план ее убийства был разработан детально.

Наконец, 1 января с фальшивыми документами, полученными через капитана гондурасской армии Эрнандеса, в Манагуа прибыл и сам «команданте Ромуло» — Уильям Бальтодано, один из руководителей заговора, тщательно скоординированного в Лэнгли.

Как и предполагалось, вместе с военным атташе посольства Венесуэлы полковником Педро Санчесом Риверо и его агентом в Никарагуа испанцем Хулио Гонсалесом Ферроном он укрылся в здании венесуэльского дипломатического представительства. Все трое окончательно скорректировали план взрыва цементного и нефтеперерабатывающего заводов. Эта акция, как особо подчеркивалось в инструкции ЦРУ и на чем настаивал Том, призвана была нанести ощутимый удар по позициям сандинистов.

Казалось, все было готово. Люди Чипа ждали только сигнала, чтобы начать мощную акцию в прессе против сандинистов, как вдруг Бальтодано был арестован сотрудниками службы государственной безопасности Никарагуа.

Самое неприятное случилось 16 января. Конференц-зал был полон. Усиленная охрана, свет юпитеров. Включенные магнитофоны журналистов. В президиуме — министр внутренних дел Никарагуа Борхе и начальник Управления госбезопасности Серна. Они прямо заявили, что ряд дипломатов и военных из стран Центральной и Латинской Америки замешаны в подготовке саботажа на стратегических предприятиях Никарагуа и это лишь часть крупного международного заговора против революции.

Сначала, помнится, все воспринималось как обычный пропагандистский прием сандинистов. Но вскоре ситуация взорвалась: ввели «команданте Ромуло», самого Уильяма Бальтодано. А на него была сделана, пожалуй, самая крупная ставка во всей серии тайных операций ЦРУ.

Вирджил болезненно поморщился, потер лоб. Что он должен теперь писать в отчете и для УМС и для Лэнгли? Какие еще «выводы» и «рекомендации»! Он откинулся в кресле, цедя сквозь зубы кисловатый сок с крошками льда. Что он может теперь написать?

«Великий заговорщик» в притихшем зале перечислял имена, адреса, суммы. Среди руководителей заговора он назвал и лидера Никарагуанского демократического движения Альфонсо Робело, и главу социал-демократической партии Вильфредо Монтальвана, и Висенте Раппаччиолли, и братьев Фернандо и Эдмундо Чаморро, руководивших «Никарагуанским демократическим союзом» и «Революционными вооруженными силами Никарагуа». Он рассказывал, как и откуда получал деньги и оружие, как ездил в Штаты, Венесуэлу, Аргентину, Колумбию, Чили и Гондурас. Рассказывал о встречах в генштабе вооруженных сил Аргентины с генералом Бали и его адъютантом полковником Марио Давинко, просившим «сдвинуть дело с места» и передавшим доллары на нужды «общего дела». Сообщал о получении оружия, принадлежавшего специальным силам безопасности Гондураса, о создании на юге этой страны тренировочных лагерей для бывших гвардейцев Сомосы и об американских инструкторах. Он признался во всем, этот «команданте Ромуло»: и в подготовке покушений, и в организации диверсий на предприятиях стратегического значения. Не забыл ничего. В том числе и встречи в Майами с сотрудниками Белого дома.

Вирджил вспомнил, как он втянул голову в плечи и, словно нашкодивший ребенок, пытался спрятаться за чью-то широкую спину, когда Бальтодано стал всматриваться в зал, ожидая вопросов журналистов. Чипу показалось, что «команданте» вот-вот поманит его пальцем и брякнет в микрофон: «А вот и мистер Чип из ЦРУ. Он тоже был в Майами. Здравствуйте, мистер Чип!»

Оказывается, Бальтодано засекли уже на въезде в страну сотрудники никарагуанской службы иммиграции. С этого момента за ним велось постоянное наблюдение. Значит, им все известно. Даже то, в чем пока не признался «команданте». А следовательно, и обо мне, подумал тревожно Чип. Надо убираться. Как там сказал их министр внутренних дел? Трое из четверых разоблаченных дипломатов будут выдворены из страны, а четвертый будет отбывать тюремное заключение в Никарагуа.

…Из колонок стереомагнитофона откуда-то сзади плыли завывания незнакомого ансамбля.

— Что за музыка? — спросил Чип.

— А-а, проснулся? «Машина времени», — ответил Маккормик, — русский ансамбль. Кстати, весьма восприимчивый к нашей моде. Вот где их надо брать, Вирджил. Это моя истина.

Машина проскочила на красный свет, едва не задев затормозившие «Жигули». Милиционер на перекрестке тактично отвернулся, а водитель многозначительно покрутил пальцем у своего виска.

— Спустись на дорогу, Дик, — усмехнулся Чип. — Иначе вдвоем будем искать истину в кювете.

Показались многоэтажные дома, множество пешеходов.

— Москва, — сказал Дик и сбавил скорость.

Вирджил смотрел. Вот она, думал он, страна, которую он практически не знал и с которой косвенно, а порой и непосредственно было связано его существование, его работа и жизнь. Теперь уже совсем одинокого человека, подумал он, без Джудит. Без этого взбалмошного, вечно искавшего какую-то свою правду, спорившего с ним и все же самого дорогого и любимого человека.

Чип остановился в гостинице. Он вовсе не нуждался в чьих-то советах. Как, собственно, и в контроле за его действиями.

Никакого неудобства не испытывал он и перед старым приятелем, который старательно пытался затащить его к себе. Бог его знает, насколько Маккормик известен русской контрразведке. Что касается Чипа, он не хотел здесь «светиться». Особенно если учесть, что под занавес своего пребывания в Москве ему надлежало выполнить ряд поручений оперативного управления ЦРУ. Ни к чему было Дику знать о деталях давно готовившейся поездки.

Чип вовсе не кривил душой перед Маккормиком, когда говорил о главной цели приезда. Как напутствовал его Уик, надо было посмотреть, каков старт у «Истины», что нужно подправить. Чарльз был крайне заинтересован в том, чтобы выяснить, насколько плотно или, скорее, почему так вовсе не плотно задействованы на проект УМС возможности всех американских ведомств, собранных под крышами посольства, представительств, банков и фирм, корреспондентских и прочих бюро. Как постоянно повторял Уик, нужно мыслить широко. На одних и тех же тезисах далеко не уедешь, сколько ни перелицовывай их. Нужны новые инъекции идей, замыслов, соображений. Как и в любом бизнесе, впрочем.

Заочно Чипу состав его будущих собеседников был, пожалуй, известен. Еще в штаб-квартире он пролистал немало досье, встречая иногда с удовлетворением знакомые лица. На них-то, собственно, он и рассчитывал. Особенно, впрочем, на журналистов. Уже сам статус делал их осведомленными и позволял без особых трудностей участвовать в акциях вовсе не журналистских. Поди докажи, что они интересуются тем или иным не для профессиональных корреспондентских нужд! К тому же у этих парней, наверное, весьма солидные к компетентные источники информации. Решив на первый случай ограничиться ими, Вирджил после легкого ланча и душа взялся за телефон. О его приезде, оказывается, уже знали.

— Нам сообщили о вас коллеги из Ай-эй-кей, — ответили ему в конторе Эй-ай-си.

— Конкурирующая фирма оказалась более осведомленной?

— Редкий и прискорбный случай, мистер Чип. Оставьте ваш телефон. Я передам его Лиз, как только она появится.

Чип подошел к окну и застыл от неожиданности и изумления. Перед ним раскинулась щемящая душу красота. Лучи солнца заливали золотые купола соборов, играла мозаика храма Василия Блаженного, рдел темно-красный кирпич древних стен, искрились рубиновые звезды на башнях.

От созерцания его отвлек звонок.

— Вирджил? Неужели? Какими судьбами? Это Лиз Уолкотт. Ха! Ты в каком номере? Я сейчас буду!

Она ворвалась, словно вихрь. Кинулась ему на шею.

— В свои тридцать ты вполне энергична, — пошутил Чип, слегка отстраняя ее.

Уолкотт закатила глаза и захлопала ресницами. Растерянная застенчивая девушка.

Чип обнял ее за талию и, слегка толкнув, усадил в кресло. Лиз закинула ногу на ногу и стала раскачивать плохо почищенной туфлей-«лодочкой».

«Действительно не меняется, — подумал Чип. — Модна, эффектна, но неряшлива, как в Нью-Йорке».

Короткая стрижка, чуть припухшие веки, нос картошкой плюс обезоруживающая улыбка, пропорциональные формы и неплохие актерские данные — все это делало Лиз «своим парнем». С ней всегда было просто. Даже тогда, в первый раз, когда перед ее поездкой в СССР по долгу службы Чип обучал журналистку азам разведывательной работы.

Знала ли она, что это он, Вирджил, сначала не советовал посылать ее в Москву: как журналист легковесна, на серьезный анализ не способна. Своим назначением сюда Уолкотт была обязана лишь сносному знанию русского языка да, пожалуй, заступничеству вице-президента Эй-ай-си Боба Кюстина, на чье особое покровительство Лиз намекали многие. По крайней мере после встречи шефа с Кюстином тот пробурчал Чипу: «Пусть оформляют…»

А вскоре ему сообщили, что Лиз делает неплохую карьеру в Москве, заменив Джима Нимауэра. Как узнал позднее Чип, Джим ради нее бросил жену и детей. А кончилось тем, что с расстроенным здоровьем и растрепанными нервами Джим возвратился в Штаты и был уволен из Эй-ай-си.

Доходили до Вашингтона глухие слухи о бурных романах Лиз с респектабельными отцами семейств из посольства, из-за чего над ее головой не раз собирались тучи. Но ее прикрывала «фирма», с которой ссориться никто не хотел. Сам Маккормик, к удивлению Чипа, отозвался о ней, по его меркам, вполне прилично: «У этой торпеды при мягких бедрах жесткие локти и медный лоб». Звучало как комплимент. Вирджил знал, что Лиз в своих статьях безбожно перевирает фельетоны из советских газет, выдает мешанину неточностей, примитивизма и грубых преувеличений, дополняя все это пересказом глав из книги «Русские» Хедрика Смита.

Эта сторона жизни Лиз мало беспокоила Чипа. В его департаменте ей отводилась другая роль. Как говорили там, «игра под дурочку» отлично прикрывает дела поважнее. А здесь Лиз была, по отзывам ее местных кураторов, незаменима. «Свой парень», этакая хохотушка с белозубой улыбкой, любящая «настоящее веселье», она, как и Ширли Смит, которую послали секретаршей политического отдела американского посольства в Рим, числилась в досье Управления разведывательных операций достаточно способным специалистом по части «сексуальных провокаций».

— Тебе привет от Майкла Фоуни, — сказал Чип.

— Ха! Помнит еще! Пусть приезжает сюда туристом, если его пустят, — громко захохотала Уолкотт. — А может и не приезжать. Без него проживем.

— С кем? — полюбопытствовал на правах старого друга Чип.

— Есть тут один славный парень! Да и в командировку кое-кто приезжает.

Лиз, как всегда, была откровенна.

— А как с замужеством? Что с бизнесменом?

Она нахмурилась.

— А-а… Ну его! — махнула рукой и взяла из пачки сигарету.

Чип промолчал. Он знал, что у Лиз такая репутация, что на серьезный брачный контракт ей рассчитывать не приходится. А поскольку и сам он и его департамент играли в этом не последнюю роль, Чип предпочел переменить тему.

— Говорят, у тебя трудности с источниками информации?

— Ерунда! Все, что нужно для Эй-ай-си, дают Центральный и Черемушкинский рынки, где меня знают почти все продавцы капусты. Там принимают меня за свою и очень любят.

— Не густо.

— Тебя, наверное, интересуют другие источники? — спросила серьезно Уолкотт. Хохотушки больше не было. Взгляд Лиз был холоден. — Пойдем отсюда, поболтаем. Ты угощаешь.

Машина с корреспондентским номером лихо развернулась, влилась в поток машин, и вскоре они выехали на Кутузовский.

— Слушай, Вирджил, — резко обернулась Уолкотт, отчего пепел сигареты упал на юбку. Лиз смахнула его, оставив густой серый след. — Мне не нравится, что мне начинают навязывать чужой бизнес.

— Не понял…

— Ты, а позднее и Майкл говорили, что моя миссия состоит прежде всего в передаче литературы. Она исправно поступает из «ящика «М» нашего посольства, а я ее неплохо здесь реализую по своим каналам. Но меня стали гонять по каким-то новостройкам. Заставляют делать снимки: ориентиры, подходы, бетонные столбики, туалеты, кирпичи и прочую дребедень. Это может плохо кончиться. Ты гарантировал мне абсолютную безопасность, когда мы беседовали в Нью-Йорке. А тайники и прочее — разве я должна этим заниматься?

— Я поговорю с парнями, — успокоил Чип.

— Думаю, мой русский язык — уже находка для них, — не унималась Лиз. — Меня здесь принимают за прибалтийку, и я растворяюсь в толпе.

— Все уладится, — повторил Чип.

Машина подкатила к гастроному под «Украиной». Лиз сунула Чипу мягкую кожаную сумку. Тот непонимающе посмотрел на нее. Лиз подмигнула.

— Возьмем выпить и заглянем ко мне. Там обсудим.

Сопротивляться бессмысленно, подумал Чип. К тому же впереди оставались целые две недели на его в общем-то несложные дела.

…Жизнь, однако, внесла коррективы. И весьма существенные. На другой день вечером Уолкотт, превысив разрешенную в Москве скорость, совершила наезд со смертельным исходом на молодую пару.

Началось дело, стоившее немало нервов. Власти заявили Уолкотт и официальным американским представителям, что до суда она покинуть Москву не может.

Неизвестность удручала. По мнению юрисконсульта ЦРУ, с которым в экстренном порядке связался Чип, власти вправе были возбудить против Лиз уголовное дело и привлечь ее к ответственности в соответствии со статьями Уголовного кодекса РСФСР. «Думаю, волноваться, впрочем, особенно не стоит, — сказал юрист. — Дело обычное, житейское, и при некоторых дипломатических усилиях можно было бы ограничиться, скажем, выплатой родственникам солидной компенсации».

Однако, как сознавал Чип, из Лэнгли все это виделось не совсем так, как из Москвы. Лиз закатывала истерики.

Приставленный к Уолкотт врач и «друзья» управления пытались снять негативные эмоции, однако вскоре расписались в собственном бессилии. По их мнению, Лиз находилась на грани саморазоблачения. Она порывалась пойти в милицию и признаться «во всем», чтобы спастись от судебного преследования, которое, по ее мнению, поставило бы крест на журналистской карьере.

После консультации и обмена мнениями на достаточно высоком уровне приняли решение попытаться под каким-либо предлогом вывезти Уолкотт в Штаты. К операции резидентуры привлекли трех надежных дипломатов с женами. Купили несколько авиабилетов, и вскоре Лиз с эскортом соотечественников поехала в «Шереметьево».

Но все приготовления оказались напрасными: в аэропорту, на регистрации, Лиз предложили сдать билет, поскольку решением властей выезд из страны ей временно не рекомендован. Остальным ее спутникам Аэрофлот любезно предлагал свои услуги, от которых они отказались. Ситуация была не из приятных.

По решению Центра программу Чипа пришлось менять. Вопросник но советской Продовольственной программе, над которым немало потрудилось несколько «светлых» голов в Управлении разведывательных оценок, пришлось раздергивать по частям, перепоручая задание Чипа ряду журналистов. Ему Центр поручил Лиз. Изменение заданий Вирджил воспринял без огорчений, решив, что за многие годы напряженной и честной службы в ЦРУ он вполне заслужил небольшой отдых и теперь-то сможет посмотреть Москву по-настоящему. Однако и эти надежды полностью не сбылись. Еще одно происшествие доставило новые хлопоты: за грубое нарушение статуса иностранного журналиста был лишен аккредитации при отделе печати корреспондент журнала «Старуик» Косовски. А он был одним из тех, на кого в департаменте Чипа возлагалось немало надежд.

Русские получили неопровержимые доказательства, что Косовски во время поездки в Вологду, обменявшись визитными карточками с редактором газеты «Северный край», в дальнейшем при сборе информации выдавал себя за советского журналиста, предъявляя чужую карточку.

Вирджил мог не скрывать свое раздражение:

— Это же головотяпство! Чему его только учили?

— Ничего страшного, — успокаивал Чипа Маккормик. — Подумаешь, Косовски! Свет на нем клином сошелся, что ли? Не он, так другой. Сейчас от них отбоя нет.

— Но ведь придется искать нового человека польского происхождения, со знанием русского языка.

Маккормик прекрасно все это знал. Его не надо было учить. Он недавно ездил из Москвы в ПНР по указанию из Лэнгли. Как говорилось в задании центра, им предстояло оказать помощь местной резидентуре ЦРУ в событиях, инспирированных разведкой.

— Лиз, ты великий знаток русского языка, просвети полного невежду, — паясничал Чип. — Есть какая-то русская пословица, где упоминается Киев. Как она звучит и что означает?

— «В огороде бузина, а в Киеве дядька». Что значит две разные вещи, которые не имеют никакого отношения друг к другу, но которые твой собеседник упорно пытается склеить. Улавливаешь? «В Сан-Франциско Тихий океан, а в Вашингтоне директор Уик».

— Ты меня расстроила. Я хотел использовать пословицу в ином контексте.

— Только не плачь, мы уже подъехали к пресс-центру, а милиционеры не пускают людей с заплаканными лицами.

— Ты меня проведешь.

Лиз за два метра до входа заготовила обворожительную улыбку, и, когда Вирджил, пропуская ее вперед, с подчеркнутой галантностью распахнул стеклянную дверь, она кокетливо покрутила своим аккредитационным удостоверением перед лицом молоденького милиционера. Тот подождал, пока вращение прекратится, и, как показалось Чипу, внимательно и не торопясь, стал разглядывать удостоверение. Вернув его, вопросительно посмотрел на спутника Лиз.

— Это мой гость из Америки, — еще раз улыбнулась Уолкотт. Страж порядка кивнул и потерял к ним интерес.

Сняв плащи в холле, они прошли мимо доски объявлений. Чип скользнул по ней взглядом. Никаких объявлений о предстоящих брифингах или встречах не было. «Уик-энд, — подумал он. — Надо было выбрать другой день, когда здесь все кипит».

Поднявшись по небольшой мраморной лестнице, он зашагал к лифту.

— О нет! — остановила его Лиз. — Там служебные кабинеты.

Вирджил осмотрелся вокруг. Еще одна мраморная лестница. Слева в просторной нише скучала сотрудница «Интуриста». У входа в зал молча стояли закрытые крышками телетайпы.

— Там конференц-зал, — Лиз показала пальцем себе за спину. — Пресс-конференции, брифинги, просмотры фильмов.

Чип еще раз оглядел холл, прошел к столикам, где лежали брошюры, взял одну, другую, полистал и положил на место.

По светлому мрамору они прошагали пару лестничных пролетов наверх и очутились в длинном полутемном коридоре, в конце которого находился бар. Элегантные официанты, один постарше, другой помоложе, чистые, ухоженные, молодая женщина-бармен с мягкой улыбкой и теплым взглядом, казалось, давно их ожидали. Гости еще не успели выбрать один из многих пустующих столиков, как рядом оказался официант. Слегка склонив голову, он ждал.

Объяснения с ним Лиз взяла на себя, и вскоре апельсиновый сок, кофе и орешки — для Чипа, запотевший бокал водки с лимонным соком — для Лиз уже стояли на низком столике. Официант исчез.

— Хорошая школа, — отметил Чип, разглядывая бар. Что-то показывали по цветному телевизору, но звука не было слышно: в полумраке бара среди горящих и оплывших невообразимыми стеариновыми сталактитами свечей торжествовал «легкий рок».

— Здесь уютно. Можно поговорить. Никто не станет к тебе приставать с комплиментами, как в Доме журналистов. Мы туда почти не ходим.

— Официальная установка?

— Считай, что так.

— Выходит, вы сами избегаете общения, а затем жалуетесь на недостаток информации?

— Я, с учетом московских рынков, на это не жалуюсь… Скажи-ка лучше, что будет дальше? Какова погода на завтра?

— А что с тобой может быть? Времена меняются. Уже изменились. Раньше твой вынужденный отъезд из Москвы стоил бы тебе много хлопот. А теперь ты можешь смело утверждать, будто это не ты совершила наезд, а тебе учинили провокацию, послав под колеса твоей машины тех несчастных. Сейчас, — Чип сделал ударение на этом слове, — сейчас тебе поверят и будут жалеть. Потому что хотят верить всему, что говорится «про этих русских».

— А наши дела? — уточнила Лиз.

— Тебя ведь за руку не поймали, — успокоил Чип. — Раньше они с вами не церемонились. Вспомни старых «боевых слонов», которые провалились здесь на шпионаже.

— Ну да, — возразила Лиз. — Они теперь просто вычисляют, «кто есть кто», и человек сам собирает чемоданы.

— Ваше счастье! Все тихо, спокойно. А мы в УМС можем «отмывать» вас и обвинять русских в провокациях. Вам же лучше.

— Наверное, — согласилась Лиз, но тут же возразила: — А Пайпер и Уитни, которых повели здесь на суд за клевету? Это же крах карьеры. Кто возьмет к себе на работу профессионала с клеймом клеветника?

— Эти двое сами вляпались в историю. Это их проблемы.

— Как будто не ваши!

— Наши проблемы, дорогая, в прошлом. Когда вы на всех углах трезвонили о нашей «редакции»…

— Ты имеешь в виду «общую редакцию»? — перебила Лиз.

— Ее. Президентские директивы по ней и закон об ответственности за «утечку» информации в прессу немного вас обуздали. Теперь вы сами будете бегать к нам за материалами, девочка. И с удовольствием и благодарностью печатать все, что нам заблагорассудится. Мы теперь прочно уселись в одну лодку. Нам вместе плыть.

— Считай, что я уже приплыла. Ты ведь знаешь, с каким трудом я прорывалась в Москву на место шефа бюро. Правда, не без вашей помощи, как и многие другие здесь, которые корчат из себя гениев, а тоже становятся на четвереньки и лают, стоит вам щелкнуть пальцами.

— Много колкостей, Лиз. Тебе не идет.

— Как я вписываюсь в ваши планы, Вирджил?

— Все так же, моя дорогая. Все так же. Но оставим… — Чип кивнул на трех молодых парней, что сели за соседний столик.

— Это сотрудники отдела печати, — показала она глазами в потолок. — Скроемся от них в ресторан.

Незадолго до закрытия ресторана они покинули пресс-центр. Накинув плащи на плечи, прошли мимо милиционера, постояли немного во внутреннем дворике.

— Хорошо здесь, — сказал Чип. — Тихо, уютно, сытно…

Уже в машине его осенило: надо будет включить в отчет иск против Пайпера и Уитни за клевету, о чем говорила Лиз. Не значит ли это, что русские намерены активно использовать свои законы? А что, если они применят к кому-нибудь из наших людей свой закон, запрещающий пропаганду войны?

Чип поежился. Он знал, что по ряду тайных операций ЦРУ, которые он должен проталкивать под прикрытием УМС, не один и не два «журналиста» призваны заниматься тем, чтобы в воздухе все гуще пахло «советской угрозой». Эти люди проходили у них как «ночная стража».

«Додумаем завтра», — сказал себе Чип, узнав огни Калининского проспекта и огромный светящийся глобус.

— Лиз, давай в «Россию», — сказал он решительно. — Мне надо еще поработать. А в аэропорт я тебя провожу. О’кей?

Приватная встреча друзей, как назвал ее Дик, началась где-то в четвертом часу пополудни на квартире одного из американских корреспондентов, на днях уезжавшего в отпуск в Штаты.

Считалось, что будут просто проводы коллеги, хотя приглашенные уже знали, что состоится нечто вроде инструктивного совещания или своего рода закрытого брифинга с участием высокопоставленного сотрудника УМС. Такие встречи «только в своем кругу» нередко проводятся в посольстве. На этот раз, однако, решили, что будет гораздо удобнее придать ей видимость частной встречи, поскольку приглашались два западных немца, два француза и скандинавы.

Как и предполагалось, приехали все, кого хотел видеть Чип. Ему представили и еще несколько человек, фамилии которых он так и не запомнил.

Подали аперитив, сдобные домашние пирожки и кофе. Обстановка была непринужденной. Чип присматривался, прислушиваясь к комментариям хозяйки дома.

Она знала многое и, судя по мимолетным фразам, не очень-то жаловала тех, кто собрался под ее крышей.

Компания бурлила, взрываясь хохотом.

— Господа, — повысил голос Маккормик, и все на мгновение смолкли. — Я представляю вам мистера Вирджила Чипа из УМС, близкого друга Чарльза Уика. Он любезно согласился уделить нам некоторое время, а если потребуется, то и ответить на ваши вопросы. Хочу при этом напомнить, что наша встреча носит частный характер, поэтому прошу не делать никаких ссылок на мистера Чипа. Он очень будет вам признателен за ваши критические замечания и конструктивные предложения по проекту УМС.

— Начнем с того, что меня зовут просто Вирджил. Мы в своем кругу. Я, правда, несколько робею среди корифеев нашей журналистики, но рассчитываю на снисходительность и заинтересованное участие.

Все одобрительно зашумели.

— Ну! — воскликнул малый в очках. — Значит, можно ожидать, что мы не будем прибегать к оговоркам и умолчаниям, которые так любит пресс-секретарь Белого дома? Сначала — в чем суть проекта. Меня зовут Том.

— Браво, Том! Можно подумать, что Дик Маккормик специально просил вас задать именно этот вопрос, поскольку совершенно случайный ответ у меня заранее готов, как на брифингах президента!

Раздался хохот. Все прекрасно понимали, о чем речь: президенту во время пресс-конференций успевают задать вопросы только те журналисты, ответы для которых уже подготовлены пресс-службой Белого дома или другими ведомствами.

— О проекте многое уже известно. Но это всего лишь часть работы УМС. Мы пропускаем всю советскую пропаганду сквозь сито и пытаемся выделить самое существенное и потенциально взрывоопасное для нас, о чем своевременно предупреждаем всех и даем этому свою официальную оценку.

— Говорят, ваши предупреждения устаревают, — вмешался рыжеватый.

— То есть?

— Прошу понять меня правильно. Я вовсе не хочу сказать, что вы делаете пустое дело, — поправился он. — Я подумал о другом: о замкнутом круге.

— Простите?

— Мы готовим регулярные обзоры — о чем пишет советская печать. У нас их обычно забирают Дик и его команда из посольства. Они там делают сводную выжимку из наших обзоров и отправляют ее вам в Штаты. Там вы вставляете свои вводные слова и обороты типа «по мнению «Известий», ставите эмблему УМС на титульном листе и рассылаете. Да и нам в Москву тоже. Мы, конечно, все это аккуратно подтираем у себя. Спору нет, когда-нибудь пригодится. Но все это стоит, видимо, немалых денег? Согласно последним данным, ваш годовой бюджет исчисляется в сотнях миллионов долларов. Это из кармана налогоплательщиков. Только не вычисляйте, чтобы их не расстроить, ваш КПД.

— Сумма, о которой вы говорите, идет не только на «Истину». У нас больше двухсот культурных и информационных центров в ста двадцати шести странах плюс «Голос Америки». Плюс ежегодные семинары для третьих стран. Плюс стажировки для молодых иностранных ученых, которые в будущем могут занять высокие посты в своих государствах. Только фонд Хэмфри съедает четыре с половиной миллиона. Три миллиона уходит на распространение книг. Надо к тому же подкармливать и тех, кто несет наши идеи в свои средства массовой информации. А готовые материалы, очерки, программы телевидения и радио, которые мы направляем тем, кто формирует общественное мнение у себя? В одной из стран, например, мы проводим еженедельную программу с участием политологов. Бесплатно они делать это не станут. Приходится каждого из них по окончании передачи снабжать конвертом со стодолларовой купюрой. Так сказать, на транспортные расходы. Однако основную сумму пожирает информация, направленная на кризисные районы…

— Кстати, Вирджил, — перебил его англичанин, — о передачах на кризисные районы тоже не мешало бы подумать. От этого зависит репутация и престиж вашего радио.

— Думать о чем?

— В феврале восьмидесятого мой коллега Роберт Фикс из «Таймс» был в Кабуле. Он слушал в гостинице «Голос Америки», когда директор сообщил, что в тот самый момент в центре города ведутся ожесточенные бои. Боб с балкона прекрасно видел это место. Не было ни дыма, ни огня, ни автоматной трескотни, ни взрывов. В форте Бела Хиссар было абсолютно спокойно. Единственный афганский солдат сидел и пил чай. Боб Фикс тогда позвонил в Лондон и сказал, что «Голос Америки» передает чепуху, если не сказать большего.

— А в июне того же года, — подал голос молчавший до сих пор западный немец, — ваше радио, а за ним и Би-би-си передали, будто один из афганских лидеров убит в перестрелке на заседании революционного совета. Наш парень из гамбургского «Конкрет» через три дня брал у него интервью. У живого и невредимого.

— Это случается не только с нами, — парировал Чип. — Вспомните недавнюю историю в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Она опубликовала заведомую фальшивку своего стрингера[6], который будто бы участвовал в одном из боевых рейдов «красных кхмеров». Оказалось, что он все это выдумал, не выезжая из Испании.

«Лучше бы он об этом молчал», — подумал Маккормик, но ничего сказать не успел, ибо вмешался корреспондент.

— А мне казалось, что это тоже ваша работа на кризисные районы. По крайней мере стрингер, которому наши ребята устроили допрос с пристрастием, упорно молчит о том, кто его надоумил состряпать этот материал.

— Не будем считаться, — сказал Чип, — но если говорить честно, доверие к прессе падает повсеместно. Уж, конечно, вовсе не мы заставляли Джанет Кук из «Вашингтон пост» придумывать ее «эмоциональный репортаж» о восьмилетием наркомане, за что она получила премию Пулитцера. Наркомана не было, премия была.

— Что и говорить, — поддержал Вирджила рыжеватый. — Если в фильме «Вся президентская рать» нас показывали героями, то недавно я посмотрел другую ленту — «Без злого «умысла». Нас уже выставляют людьми беспощадными и безответственными.

— Наверное, в этом тоже был злой умысел русских, проникших и в Голливуд, — с нескрываемой насмешкой буркнул француз. — Но об этом в ваших предупреждениях о советской пропаганде ничего не говорится.

Чип чувствовал себя не в своей тарелке. Он видел, что люди, вроде бы с интересом воспринявшие его появление, почему-то встретили его слова в штыки. Многие уже вовсе не участвовали в беседе, сгрудившись возле бара. Чип вышел на кухню попросить у хозяйки еще чашечку кофе. В коридоре его поймал парень в очках.

— Не обижайтесь, мистер Чип, — тихо сказал он ему. — Критическое восприятие любого проекта — это прерогатива свободной прессы. Парни не очень любят, когда на них так явно давит одно из правительственных ведомств. Они сопротивляются, хотя будут делать все так, как от них требуется. Уж мы-то с вами это знаем.

— Насколько я понял, Вирджил, вашему проекту более всего необходима информация не столько официальная, доступная всем, сколько приватные сведения, в том числе слухи, просто сплетни и анекдоты? — спросил Чипа один из американцев, когда тот вернулся в комнату.

— Это симптомы, по которым можно судить о назревающих тенденциях и прогнозировать их развитие, — ответил за него Дик, — ведь дыма без огня не бывает. Особенно важны сведения тех, кто сам тянется к вам как к представителям свободной прессы.

— Конечно, — подхватил Чип. — Скажем, внезапный звонок, просьба о встрече…

Все мгновенно оживились.

— Звонят, просят… К нам в «Нью-Йорк таймс» бывает, что звонят, особенно те, кто в конфликте с властями или желает эмигрировать. И попробуй им отказать, объяснив, что это не входит в миссию корреспондента.

— Я уже знаю всех зверушек в часах на театре кукол. И они меня тоже. Звонящие к нам предпочитают почему-то встречаться только там. Словно мы тоже марионетки из этого театра, — перебил немец.

— А главное, — продолжал американец, — мы здорово рискуем. Не раз случалось, что вызывал на встречу какой-нибудь сумасшедший, одержимый навязчивой идеей. Однажды меня буквально терроризировала одна мисс, научная сотрудница. Она изобрела способ забеременеть по телефону. А поскольку ее научное открытие в Союзе не патентуют, конечно же, из-за интриг, она хотела во что бы то ни стало передать через меня свою работу на Запад. За существенное, естественно, вознаграждение. Я старался скорее кончить разговор, чтобы она не забеременела от меня…

Смех остановил рассказчика. Когда снова стихло, кто-то спросил:

— И как вы выкрутились, мистер гинеколог?

— Единственно, что я мог сделать, так это адресовать ее к моим коллегам в Ассошиэйтед пресс. Она поверила, что идея их обязательно заинтересует…

В новой волне хохота он закончил:

— Сейчас я с удовольствием наблюдаю, как она терроризирует моих конкурентов.

Чип понял, что серьезного разговора не получится. Каждый, как сказал Дик, выпендривался перед коллегами.

Два-три часа они еще оставались здесь, хотя Чип понимал, что попусту теряет время.

Когда они с Маккормиком спускались в лифте, Чип спросил Дика, где он мог видеть того малого в очках. Лицо было знакомо.

— Наверное, на «ферме»…

— В Кэмп-Пири? — переспросил Чип.

Он вспомнил фразу, которую ему шепнул в коридоре этот малый. О прерогативе свободной прессы, ее сопротивлении давлению правительственных ведомств и готовности тем не менее сделать все так, как от нее требуют.

Этот малый, подумал Чип, слово в слово повторил его ключевую мысль из лекции, которую он три года тому назад читал оперативным сотрудникам ЦРУ в школе переподготовки близ Уильямсбурга в штате Вирджиния, известной под кодовым названием «ферма».

Быстро же он освоился, этот теленок, подумал Вирджил.

Маккормик с удивлением перечитал краткий и пока непонятный ему текст телеграммы из штаб-квартиры. Она пришла почему-то за подписью Роберта Гамбино, начальника Управления безопасности ЦРУ.

«Майклу. Лично.

Обеспечьте непременный вылет из Москвы Вирджила Чипа с той же миссией по линии прикрытия непосредственно в Дели. Об исполнении доложите лично мне. О дате его вылета ориентируем нашу точку в Дели».

Дик покрутил телеграмму в руках, словно от этого на обратной стороне мог появиться какой-то скрытый текст, недоуменно фыркнул и вложил ее в папку неотложных дел.

Первое, о чем подумалось, так это о планах Чипа, который хотел по окончании срочной командировки в Москве взять хотя бы недельный отпуск и побывать в Сан-Франциско у журналиста, на которого работала Джудит. А теперь вместо этого ему предстоит забираться в Индию. Приказ будет ему не по душе. Значит, недовольство затронет и его, думал Дик. А ему не хотелось, чтобы старая дружба омрачалась пусть даже такими мелочами. Но объявлять о принятом решении все-таки придется, поморщился Маккормик.

Но почему Чипом интересуется Гамбино? Дику внезапно стало не по себе. Управление безопасности не было в особой чести у зарубежных сотрудников разведки, но его откровенно побаивались. Стоит тому вдруг заподозрить кого-то, и можно ставить крест на карьере. Хребет, правда, не переломают, но нервы потреплют. Сам не будешь ведать, откуда вдруг навалилось столько несчастий и неприятностей. Бедняга Вирджил, и помочь-то ему нечем.

Дик вдруг насторожился. Снова достал телеграмму, перечитал. Все это слишком конфиденциально, подумал Маккормик. Он понимал, что между строк скрыто нечто серьезное. Шеф не стал бы выходить напрямую. Все бы шло обычным общим каналом.

Эта странная гибель Джудит. И вообще, как он не понял, что Чип порядком изменился. Из распахнутого парня, каким его знал Дик, получилось нечто застегнутое на все пуговицы. Даже в общении с ним. И не пьет. Как теперь представлялось Дику, в высказываниях Чипа здесь тоже была какая-то раздвоенность, если не двусмысленность.

Сам тоже хорош, разозлился он на себя. «Старый приятель», «дружище», «старина». Растрепался, разоткровенничался… Некому, видите ли, душу излить. Вот и вылил. Ушат на себя. Начнут теперь его таскать, меня не пожалеет. Первым назовет, чтобы отмыться. Да еще прибавит кое-что от себя. Так сказать, по старой дружбе…

Надо что-то придумать, решил Маккормик.

Два дня у него ушло на оформление документов. И когда уже билет на имя Чипа был у него в руках, Маккормик позвонил Вирджилу в гостиницу.

— Слушай, — расстроенным голосом произнес он, — есть указание тебе срочно вылететь в Дели.

— Куда?

— В Дели, говорю.

— Что я там потерял?

— С той же миссией от УМС. Остальное на месте.

— Ты это серьезно?

— Вполне. Билет уже у меня. Все формальности согласованы. Можешь зайти в консульство, поставят визу. Что-нибудь тебе в дорогу купить? Сувениры, матрешку?

— Можешь сам залезть в свою матрешку.

— Все верно, за дурную весть всегда наказывали гонца.

— Извини, дружище, я не хотел.

— Чего уж там, я понимаю.

Положив трубку, Дик открыл сейфы, достал личный шифрблокнот и, немного повертев в руках авторучку, стал писать:

«Джеймсу. Лично!

Человек улетает сегодня.

Конфиденциально для вашего сведения: относительно известного вам проекта по линии прикрытия настроен весьма скептически. Имеет и высказывает идеи, которые могут негативно сказаться на его реализации. Краткую стенограмму его высказываний на этот счет вышлю почтой. Майкл».

Дик внимательно перечитал написанное. Хотел было вычеркнуть последнюю фразу, но передумал. Ничего, стенограмму он подготовит. Игра стоит свеч.

В тот день, когда он провожал Чипа в аэропорт, дружески балагурил, всучив ему все же коробку с матрешками, телеграмма ушла в Лэнгли.

Чип открыл глаза, когда самолет уже начал заходить на посадку. Состояние, в котором он пребывал, было трудно назвать сном, скорее всего — забытье. Пребывая в дремоте, подсознательно он продолжал фиксировать движения пассажиров и стюардессы по салону, отдельные обрывки фраз, чей-то смех. Равнодушно отметил, как ему показалось, неестественный восторг канадца, изумленного видом гималайских вершин. Он впал в дремоту, из которой его вывел глубокий вираж самолета.

Трудно было вообразить, глядя сверху на скопление одноэтажных, казалось, глинобитных строений, что это столица древней, сказочной Индии… Легкий толчок, в реверсивном режиме взревели двигатели, притормаживая лайнер.

Вчера, прощаясь с ним в «Шереметьеве», Дик заметил:

— В Дели о твоем приезде знают и в посольстве и в представительстве УМС Встретят тебя как турецкого пашу или как самого Дж. Ф. К.[7]

— Не возражаю, — отреагировал Чип, — только без Ли Харви Освальда.

Дик имел в виду сердечность, с которой встречали за границей Джона Кеннеди, а получился мрачный каламбур. И позже, вплоть до сухого, почти официального рукопожатия у стойки таможни, оба хранили неловкое молчание. Чип полагал, что он брякнул какую-то бестактность, обидев Дика, который, видимо, немало сделал, чтобы его миссия в Индии была яркой и, главное, недолгой. Дик был смущен и поставлен в тупик этой репликой. У него возникло подозрение, что Чип начинает догадываться об операции, которую какой-то зубоскал в Лэнгли окрестил «Челночный веер». Так они и расстались.

У стойки иммиграционной службы Чип сразу выделил американца, который явно кого-то ожидал. Его глаза бегло переходили с одного входившего пассажира на другого. Можно было держать пари один против тысячи, что встречают его. Действительно: их глаза встретились, лицо американца у стойки дрогнуло то ли в кивке, то ли в поклоне, губы сжались в подобие улыбки, и он быстрым, уверенным шагом пошел навстречу Чипу. «Профессионал!» — отметил уважительно Вирджил и тоже улыбнулся встречавшему.

Роберт Маклафлин, советник представительства УМС по связи с общественностью, перспективный сотрудник делийской резидентуры ЦРУ, плохо спал в ту ночь. Не помогало и снотворное. Не потому, что он боялся проспать и не успеть к самолету, которым прибывала важная птица из штаб-квартиры УМС. Его беспокоило другое: он так и не решил, как вести себя с этой «птицей». Когда телетайпистка принесла телеграмму, извещающую о приезде некоего Вирджила Чипа, Роберту все было понятно: руководство из Вашингтона инспектирует работу периферии. Но затем началось непонятное.

Утром срочно вызвали в посольство. Посол Бэрнс убеждал Маклафлина в «чрезвычайной важности миссии мистера Чипа», необходимости не только показать работу, но и «условия, в которых мы здесь живем», страну целиком. И закончил монолог фразой: «Чем дольше у нас пробудет мистер Чип, тем лучше для нас и для Вашингтона, вам понятно?» Роберт сделал вид, что ему все понятно.

«Второй звонок» был от резидента ЦРУ Бертрама Данна, который без околичностей сообщил Маклафлину: на него возложена ответственность за успех «миссии мистера Чипа». Эта миссия имеет не только (Роберт понял, что не столько) пропагандистский характер, сколько контрразведывательный. Речь, мол, идет о разоблачении «крота» — глубоко законспирированного агента противника в штаб-квартире ЦРУ.

Анализируя эти две беседы, Роберт понял, что, с одной стороны, посол, видимо, не в курсе истинных целей «миссии мистера Чипа», но догадывается о ее исключительном характере. С другой стороны, шеф намекнул о выявлении внедренного агента русских. Интересно, то ли Чип приедет, чтобы внести ясность и извлечь «крота» из норы, то ли мистера Чипа сослали подальше от Вашингтона, в Индию, чтобы и здесь и в округе Колумбия одновременно провести оперативно-следственные мероприятия, которые поставили бы на «мистере Чипе» крест?

Он так и не решил эту головоломку, когда быстрым и уверенным шагом пошел навстречу Чипу.

После кратких формальностей «шевроле» с американцами покинул пределы аэропорта и покатил в город. После суеты и гама аэровокзала Чип, откинувшись на заднем сиденье, отдыхал. Роберт молча вел машину. «Изысканный костюм, крепкая шея, уверенность в себе, коммуникабельность-типичный парень из Вест-Пойнта»[8], — подумал Вирджил.

— Ты из-за меня так рано поднялся? — спросил он, чтобы нарушить молчание.

— Я нередко бываю здесь по утрам, чтобы выдать звонок своим людям из автомата. В городе мало телефонов: лишь на заправочных станциях, в ресторанах да отелях. Начинаешь звонить, обязательно подходит «бой», официант либо швейцар с длинными ушами. Вот и поработай в этой стране.

— Да, это не старая добрая Европа, одно слово — Азия.

— Что и говорить. С агентами встречаться и то негде: пяток отелей с приличными ресторанами, пара клубов и все. Тут своя специфика — приходится больше работать в открытую: на приемах, в культурных центрах, в Американской библиотеке. Или уезжаем за город, там есть хорошие гостиницы. А ночью поедешь тайник изымать, лезешь рукой в какую-нибудь щель и думаешь, а вдруг там змея, скорпион или еще какая-либо гадость, не дай бог!

— Слышал я эти байки, — оборвал его Чип, — лихорадка, проказа, змеи, которые плюют ядом на 50 метров. Стоит нам уехать за границу, как мы начинаем плакаться, преувеличивать трудности бытия, чтобы подчеркнуть свою собственную значимость. Не так ли?

Роберт хмыкнул вместо ответа, не решившись, видно, отвечать на резкость резкостью. Промолчал, но потом не вы-держал:

— Посмотри на это движение: тут и велосипеды, и моторикши, и пешеходы с замедленной реакцией, а в старом Дели еще и священные коровы, которые почему-то любят отдыхать именно на проезжей части. Попробуй тут оторваться от наблюдения.

— А индийцы работают за вами?

— Весьма недурно. Выезжаешь ночью — за тобой пристраивается авто, сделал два-три круга — не отстают, тогда сходишь с маршрута, заезжаешь к кому-либо из коллег или в «Оберой». Только облюбуешь тихую улочку для встреч, смотришь — через неделю там уже сидит какой-то индиец — торговец тремя бананами. Только найдешь удобный проезд, на котором легко выявить наблюдение, как в следующий раз наткнешься там на глубокий ров либо вкопанные столбы — не проехать. В общем, не дают скучать.

— Куда мы едем?

В голосе Чипа Маклафлин почувствовал официальные нотки и сухо ответил:

— Господин посол ждет вас, сэр.

И «шевроле» бесшумно вкатил на территорию посольства.

Посол Бэрнс был чрезвычайно любезен. Крепкое рукопожатие, широкий жест, приглашающий к столу, подчеркнутое внимание и готовность выслушать гостя из Вашингтона.

— Мистер Чип, я приветствую вас на этом островке американской территории. Располагайтесь. Мы в общих чертах извещены о вашей миссии и готовы оказать вам полное содействие. Надеюсь, пребывание в этой стране оставит у вас хорошие впечатления. Сейчас приятный период года, не жарко, на рынке обилие восточных плодов.

«Его распирает любопытство, — подумал Вирджил, — с чем и зачем я прибыл в Дели, но он не знает, как к этому подступиться. Что ж, не будем играть в прятки».

— Господин посол, насколько я понял в Вашингтоне, цель моей поездки — ознакомиться на местах с тем, как реализуются мероприятия известного вам «Проекта «Истина», насколько в этом плане эффективна деятельность представительства УМС, какие имеются проблемы, если они имеются. Падают ли материалы нашего агентства на благодатную почву, что следует предпринять для более глубокого проникновения в сердца и умы индийцев.

— Понятно, мистер Чип. Вопрос безусловно важный, в наш ядерный век Америка не может позволить кому-то господствовать и в области идеологии. Наступательный характер данного проекта весьма актуален, и можете передать в Вашингтон: мы понимаем ответственность задач, возложенных на нас президентом. Сделаем все, что будет в наших силах. Эту битву с русскими в области идеологии мы должны выиграть. Мы полагаем…

«Если его не перебить, он так и не остановится», — подумал Вирджил.

— Господин посол, насколько обстановка в стране способствует нашей деятельности?

— Видите ли, обстановка меняется в благоприятную сторону. Страна берет заем у Международного валютного фонда, что накладывает на нее определенные обязательства и, если хотите, ограничения. Наши позиции, несомненно, укрепляются. Теперь, прежде чем что-то предпринять против нас, власти должны трижды подумать, чтобы не усугублять свое и без того сложное финансовое положение. Так что ваша миссия проходит в благоприятной обстановке.

— Я полагаю… — Вирджил чуть помедлил, — что пяти дней будет достаточно для ознакомления с обстановкой в Американском центре.

— Мистер Чип, вы меня обижаете, Быть моим гостем и в день приезда думать об отъезде? Нет, мы вас так просто не отпустим. Во-первых, знакомство с Дели, затем поездка в Бомбей, Мадрас и Калькутту. Когда еще доведется там побывать? К тому же вы должны уехать отсюда с большим багажом, ведь это экзотическая страна…

— О покупках я как-то не думал.

— Я имел в виду другой багаж: идеи, предложения, оценки и мнения, которые будут по достоинству оценены в Вашингтоне. Давайте вопрос о дате вашего отъезда оставим открытым. А когда вы скажете, как Фауст: «Остановись, мгновенье!» — так мы тотчас доставим вас к ближайшему самолету. Идет?

— Согласен. — Чип не видел альтернативы.

— Вот и хорошо, — посол встал. — Все вопросы решайте с Робертом Маклафлином. Умная голова. И не забудьте: сегодня вечером я даю прием в вашу честь.

Бэрнс какое-то время смотрел на закрывшуюся за Чипом дверь, потом вызвал помощника и продиктовал короткую телеграмму, которую просил зашифровать личным кодом: «Человек здесь. Все в порядке. Бэрнс».

Бертрам Данн, резидент ЦРУ в Дели и по совместительству атташе политического отдела посольства, смотрел на лежащие перед ним шифротелеграммы. За тридцать лет работы в ЦРУ он многое повидал и ко многому привык. В разведку он попал сразу же после окончания университета в Западной Вирджинии. Мало что он понимал о сложных интригах и перипетиях заграничной службы, когда получил первое назначение в Пакистан как сотрудник «Тренировочного центра армии США». Затем Непал, операции по переброске оружия в Тибет, вербовка китайцев. Все шло как нельзя лучше, но вдруг непальцы попросили, чтобы он покинул пределы горного королевства. Работал в Афганистане, Индии, Эфиопии. Становился мудрее, хитрее, увереннее в себе. И вот теперь он уже резидент в Дели. В переездах как-то незаметно подросли дочь и сыновья, сам уже отпраздновал пятидесятилетие.

Кто-то из сверстников процветает в бизнесе, другие подались в политику, а примерно треть сошла с дистанции, ушла, как говорится, в мир иной, а он, как вечный странник, верен своей тропе. Бертрам поймал себя на мысли, что говорит о себе в третьем лице. «Первые признаки старости», — подумал он.

Данн еще раз пробежал глазами телеграммы с грифом «Космик» — высшая степень секретности, не полагаясь по привычке на то, что написано в них, а постигая смысл между строк. То, что телеграммы были подписаны шефом внешней контрразведки ЦРУ, уже настораживало, хотя тексты депеш на первый взгляд казались обычными. В первой шеф извещал о прибытии своего доверенного лица — Вирджила Чипа, сотрудника УМС по прикрытию, и просил оказать содействие его миссии. Во второй — Данн понимающе усмехнулся — содержались призывы беречь жизнь В. Чипа, которой угрожало, казалось, все: от климатических условий до экстремистов, от автомобильных катастроф до несчастного случая на охоте. Поэтому Данну предписывалось лично контролировать все шаги, действия, намерения Чипа и держать в курсе Вашингтон. В третьей указывалось: после успешного завершения «миссии мистера Чипа» ему надлежало вылететь в Пакистан, а Бертраму лично проследить за отбытием высокого гостя. Но Чип должен был узнать об этом в день отлета.

— Берт, — голос Маклафлина в трубке звучал очень громко, — мистер Чип ждет аудиенции.

— Хорошо, заходите оба минут через пять.

Данн собрал телеграммы в папку и расчистил стол.

— Мистер Чип, — начал он, медленно подбирая слова, — я разделяю мнение посла Бэрнса о важности вашей миссии. Здесь мы с пониманием встретили новый проект президента и уже кое-что сделали, может быть, мало, но судить не нам, а вам. «Проект «Истина», как мы здесь понимаем, это атака на русских на фронте, где они успешно сражаются. Пропагандистская шумиха меня интересует меньше всего. От вас я жду рекомендаций, советов и предложений — естественно, после того, как вы ознакомитесь с состоянием дел. В битве за умы людей, в частности индийцев, мы пока в обороне. Русские нас переигрывают.

Другая сторона дела, — Данн выдержал короткую паузу, подчеркивая важность того, что он намерен изложить. — Нам нужна помощь в реализации некоторых разработок. И вообще, хорошо бы посмотреть свежим взглядом на механику наших действий. Если надо, поправьте нас, подскажите лучшие варианты исполнения. С вашим опытом работы…

— Послушайте, Данн, — вырвалось у Вирджила, — об этом в Вашингтоне не было и речи. Нет у меня полномочий лезть в вашу кухню. Советы, предложения — вы сами здесь спецы. Что может посоветовать человек, впервые прибывший в страну, да и то всего на неделю? Спасибо на добром слове, но, откровенно говоря, у меня нет желания копаться в грязном белье или судить ваших подопечных. И не просите.

— Это не моя просьба, — спокойно ответил Бертрам.

Данн открыл папку и протянул Вирджилу первую телеграмму:

— Убедитесь сами.

Чип, пробегая глазами текст депеши, машинально спросил:

— А что в остальных?

— Разное, — сухо ответил резидент и захлопнул папку.

— Хорошо. Считайте меня в своем распоряжении.

— Ну нет. Я не могу вам приказывать. Скажем так, мы — коллеги. И вместе будем разгребать авгиевы конюшни. Идет?

— С чего начнем?

— Об этом мы еще успеем поговорить. Вам сейчас надо отдохнуть с дороги, а вечером прошу ко мне. Андрэ сгорает от нетерпения увидеть важного гостя из Вашингтона и немного посплетничать.

— Бэрнс уже ангажировал мистера Чипа на вечер, — заметил Маклафлин.

— Разве? — Данн очень натурально изумился. — Ну что ж, тогда встретимся у этого важного и болтливого павиана. А вообще, Чип, мы считаем своим долгом показать вам Индию. Интересная страна. А ведь когда-то Черчилль предлагал марокканскому королю обменять ее на один только город Маракеш. Я не был в Маракеше, но, зная Индию, посоветовал бы никогда не менять ее даже на рай небесный. Прав был Джавахарлал Неру, когда на реплику, что Индия, мол, бедная страна, ответил: «Индия — богатая страна, это индийский народ беден». И не спешите вы в этот заваленный официальными бумажками Вашингтон. Успеете. После Индии я работал в Эфиопии и, знаете, скучал по Дели. Посмотрите Дели, побывайте в Бомбее…

— Потом в Мадрасе и Калькутте, — прервал монолог Данна Вирджил.

— Бэрнс уже советовал Чипу побывать там, — среагировал Маклафлин.

— Да-да, хорошо, я не прощаюсь, до вечера. До вечера, Чип, — повторил Данн. — Вы останетесь довольны этой поездкой. Да и в Вашингтоне тоже, — закончил он фразу, когда собеседники были уже за дверью.

Потом вызвал главного шифровальщика и продиктовал короткую телеграмму:

«Операция «Челночный веер».

Человек здесь. Все хорошо Данн».

Чипа поселили в отеле «Оберой». «Чудесная кухня, отличный бассейн, — рассказывал ему Маклафлин — номера с кондиционерами, фешенебельный район, отличное обслуживание, прекрасные магазины». Два дня назад, обсуждая с резидентом варианты, куда поселить Вирджила, они перебрали все приличные отели и остановились на «Оберое». Роберт предложил «Ашоку» или «Маурию», поближе к посольству. «А кто нам обеспечит контроль его номера?» — спросил резидент. Возразить было нечего. Установить подслушивающие устройства мог только один человек. Им был менеджер отеля «Оберой» Рей. Ранее он служил в Бюро но регистрации иностранцев, тогда-то на него и вышли американцы. Рей считался ценным агентом и обычно был на связи у резидентов. Потом индийцы, видимо, что-то узнали (об этом в Лэнгли докладывать не стали), и Рей лишился тепленького местечка в бюро.

Номер, как и весь отель, Чипу понравился: чисто, прохладно, уютно и роскошно. Вирджил подошел к окну. Внизу голубой чашей плескался бассейн. Постояльцы лежали в шезлонгах, плавали в изумрудной воде, потягивали прохладительные напитки под тентом. «Клуб здоровья», — прочитал Вирджил на стеклянных дверях.

«Хорошие парни, — подумал он о Роберте и Бертраме, — устроить такой рай, чем не Багамы? Поработаю с ними в одной упряжке, дней десять, пожалуй, это займет. Тем более что Лэнгли просит».

За спиной Чипа раздалось легкое покашливание. Чип обернулся.

— Мистер Чип, от имени администрации отеля позвольте приветствовать вас. Каждый наш гость — это не просто клиент, а друг «Обероя», мы стараемся предупредить каждый его шаг, угадать и удовлетворить даже его капризы. Моя фамилия Рей, я здешний управляющий.

Худощавая фигура, уверенность в себе, деловитость, открытое лицо, тонкие ухоженные усики — все выдавало военного.

— Генерал в отставке?

— О нет, что вы, сэр. Выше майора не поднялся. Проклятая язва.

— Штабист?

— Почти, сэр. Интендантская служба. Это, сэр, как каста. Интендантом родился, интендантом и помрешь. Дети и внуки — все по одной тропе… Доволен ли сэр номером, обстановкой, видом из окна, может быть, сменить цвет покрывала или принести дополнительное одеяло, плед? Ночью, сэр, весьма прохладно.

— Благодарю вас, все хорошо. Хотел бы поплескаться в вашем изумрудном озере.

— Сэр, это в основном привилегия членов «Клуба здоровья». Взнос всего две тысячи рупий, зато бассейн, сауна, эвкалиптовые ванны, массаж, занятия йогой. Но для гостя из Вашингтона сделаем исключение. Бассейном можете пользоваться по разовым билетам, а за другие услуги придется платить отдельно. Получается несколько накладно, но в этой жизни за все приходится платить. — Менеджер уже двигался к выходу. — Мистер Чип, я оставлю на столе свою визитную карточку. Если что нужно, звоните прямо мне. Надеюсь, вы останетесь довольны днями, проведенными у нас — И он так же бесшумно, как вошел, выскользнул из номера.

У себя в офисе Рей достал маленькое зеркальце, ножницы и начал подправлять усики. Телефонный звонок оторвал его от любимого дела.

— Да, Лал?

— «Бэби» занял шезлонг и нырнул в бассейн.

— Хорошо, Лал, продолжай наблюдение. — Рей опустил и вновь поднял телефонную трубку. — Бертрам? «Бэби» плещется, как дельфин. Часа два у нас есть. Может быть, посмотрим вещички?

— Не надо, Рей. Это мы оставим на вечер, когда он будет на приеме у посла. Сейчас меня интересует его записная книжка. Постарайся ее найти. Минут через двадцать буду в «Оберое». У тебя в офисе быстро переснимем все его адреса и телефоны.

— Я жду тебя.

Рей с сожалением спрятал в стол зеркальце и поднялся в номер Чипа.

Смеркалось, когда Маклафлин подвез Чипа к резиденции посла. Среди гостей выделялись индийцы в причудливых дхоти, степенные матроны в сари. Гости переходили от одной группы к другой, пытаясь уловить суть беседы и вставить в разговор что-то свое.

— Чип, вы заставляете себя ждать. — Бэрнс был в прекрасном настроении. Подхватив Вирджила под руку, посол устремился к собравшимся. — Господа, позвольте представить вам нашего дорогого и высокого гостя и моего личного друга мистера Вирджила Чипа, ответственного сотрудника УМС.

Улей на минуту прервал жужжание, все повернулись в сторону приезжего — скорее всего из вежливости, затем жужжание продолжилось.

— Чип, — Бэрнс доверительно наклонился к Вирджилу, — здесь вы можете получить первые отзывы на «Проект «Истина». Я вас представлю сейчас нашим индийским друзьям.

— Мистер Чип — мистер Сабхарвал.

— Пран Сабхарвал, корреспондент «Балтимор сан». Я так рад встрече с вами, сэр.

— Приятно познакомиться.

— А вот наш старый, верный друг. Мистер Моди — мистер Чип.

— Мистер Чип, — Моди дожевывал ломтик цыпленка, — если ваша пропагандистская машина так мощно работает во всем мире, представляю, какой мощный заряд вы обрушиваете на бедных американцев.

— УМС не занимается пропагандой внутри США, сэр.

— А-а-а… — Моди склонился над блюдом, выбирая лакомый кусочек.

— Мистер Чип — мистер Саркар.

— Чанчал Саркар, Институт прессы. Приятно с вами познакомиться.

— Рад этой возможности.

Мелькали имена, рукопожатия, лица. Вирджилу надоела церемония «посвящения».

— Господин посол позволит гостю не умереть от жажды? — Чип увлек Бэрнса к краю лужайки, где стоял Маклафлин в компании двух мужчин.

— Послушайте, Маклафлин, — посол изобразил на лице недоумение, — что-то я не вижу вашего шефа. Где Бертрам задерживается? Это ведь проявление неуважения не только ко мне, но и к мистеру Чипу.

— Сэр, он должен прибыть с минуты на минуту. Служебные дела.

— Знаю я ваши дела. Все вы ловеласы во главе со своим шефом. Чип, оставляю вас в компании этих приятнейших джентльменов. — И Бэрнс, ловко лавируя между гостями, вернулся к своей жене.

— Какая кошка пробежала между Бэрнсом и Данном? — спросил Чип.

— У Бертрама в Эфиопии был большой роман с одной американкой. Джудит Чизхольм, — ответил Роберт. — Посол узнал и не преминул упомянуть об этом в какой-то беседе. Бертрам с тех пор терпеть не может «этого болтливого павиана». — Последние слова Маклафлин произнес, подражая голосу Данна, и все дружно расхохотались.

— Вирджил, я тебе не представил наших коллег. Роберт Стема, советник по научно-техническим вопросам, Теодор Риккарди, советник по культуре. Мы с Робертом ведем работу среди индийских журналистов в комитете по поддержанию связей с журналистами северо-восточных районов Индии, а Теодор работает на будущее — изучает студентов университета, которые потом станут журналистами. В таком тандеме…

— Давайте о работе поговорим завтра. Побеседовать мне хотелось бы с каждым в отдельности. А сейчас есть хочется!

Теодор остановил проходившего мимо слугу с большим подносом, на котором горкой возвышались румяные пирожки и кебабы.

— Ты знаешь, Вирджил, — Риккарди ел пирожок, другой лежал на тарелке, — мы находимся в изумительной стране. Индусы напрочь отказываются есть говядину: корова священное животное, а мусульмане даже под дулом пистолета не станут есть свинину — грязное животное. Вот и приходится нам, грешным, заполнять этот вакуум.

— Да еще так усердно.

— А что, приготовлено недурно.

— Кажется, Бертрам прикатил.

Действительно, к лужайке приближался Данн с женой. За ними шел управляющий отеля «Оберой». «Вот как, — отметил про себя Чип, — значит, этот «интендант» — агент Данна, как я об этом раньше не подумал. Любопытно, что же их могло так долго задержать?» Дани выглядел хмурым и недовольным. Полчаса назад он отправил телеграмму в Лэнгли:

«Операция «Челночный веер».

Записей у человека нет. Фотокопию записной книжки высылаю почтой. Данн».

— Андрэ — это наш гость, мистер Чип, — сказал Бертрам.

— Рад познакомиться с вами, миссис Данн.

— Для меня это большая честь. Бертрам так много о вас рассказывал. Как там Вашингтон, что нового? Просто сгораю от любопытства.

— Я уже месяц, как из столицы. То отпуск, то вдруг эта поездка. Сначала Москва, теперь Дели.

— Бертрам, дорогой, — Андрэ взяла Чипа под руку, — я хотела бы увести гостя из этого стада топчущихся слонов к нам в особняк. Вирджил, вы не против?

— Успеешь, дорогая. Ты же знаешь, болтливый павиан может обидеться. Кстати, Чип, он тебя уже, наверное, со всеми перезнакомил?

— Да, десяток журналистов, и все они мне кажутся на одно лицо.

— Это поначалу. Сейчас я тебя познакомлю с Джагат Мехтой. — Данн повел Чипа в дальний угол лужайки. — Бывший секретарь по иностранным делам индийского МИД. Второе лицо после министра иностранных дел! Удобно иметь на связи такого человека? А?

— Высший пилотаж, Данн.

— Вот именно. Сколько лет мы не только знали, что замышляли в Дели, но и могли через него как-то влиять на внешнюю политику страны. С этим человеком стоит поговорить о вашем «Проекте «Истина». К его мнению прислушивались даже в Вашингтоне.

— Почему же он оставил свой пост?

— Интриги, мой друг. Но мы его не бросили в беде. Наградили премией Вудро Вильсона, пригласили в США выступить с лекциями, писал он там какой-то реферат: «Взаимозависимость в расколотом мире: роль Индии». Что-то вроде этого. Сейчас он в Дели. Приехал сюда по моей просьбе. Поможет нам установить контакты со своими друзьями. Они, как правило, люди, занимающие ключевые посты. Вот и он.

— Мистер Мехта, позвольте вам представить моего друга и нашего дорогого гостя мистера Чипа.

— Джагат Мехта. Как поживаете, сэр?

— Спасибо. Как вы?

— Представляю, сэр, как вам все кажется здесь странным после Вашингтона.

— Дорогие друзья, я вас оставлю, а то Андрэ уже сердится. — Бертрам похлопал Чипа по плечу и ушел.

— Мистер Мехта, цель моей миссии — «Проект «Истина». Хотелось бы услышать мнение компетентных людей об идее в целом, о сильных и слабых сторонах проекта.

— Мистер Чип, постараюсь быть с вами откровенным. Насчет замысла не берусь судить: это прерогатива вашего президента. Видимо, есть необходимость. Но что касается исполнения — тут я могу кое-что сказать. Я имел шанс ознакомиться с первыми выпусками бюллетеня «Внимание, советская пропаганда». В них слово в слово излагаются тезисы пропаганды русских, а ваши вводные слова «как они считают», «как они полагают», «по их мнению» совсем не меняют смысла изложенного. Если раньше русские распространяли свои изделия за рубежом через АПН, то теперь им в этом помогает УМС. Не так ли?

Чип поперхнулся пирожком и закашлялся.

— Посмотрите завтра утром эти бюллетени, и вы, я думаю, согласитесь со мной. Всего доброго.

Чип долго еще откашливался.

В особняк УМС на Кастурба Ганди марг Чипа доставил Маклафлин. Роберт приехал в отель к восьми, разбудил Вирджила, и они вместе позавтракали. По дороге Чип рассеянно смотрел в окно автомобиля и молчал. Во дворе Американского центра их встречали Роберт Стема и Теодор Риккарди. Заняв кресло Маклафлина, Вирджил спросил как можно беззаботнее:

— Так чем вы здесь занимаетесь? Введите меня в курс дела, пожалуйста.

— Работа под крышей УМС дает нам хорошую возможность заводить связи среди индийских политических деятелей и местных журналистов, — начал Маклафлин. — Я возглавляю созданный нами комитет по поддержанию связей с журналистами северо-восточных районов страны. В состав комитета входят и наши надежные агенты, такие, как Пран Сабхарвал. Каждому из них мы ежемесячно выплачиваем по четыре тысячи рупий, и они добросовестно отрабатывают эти деньги: поставляют информацию и посещают редакции газет, дают наводки на перспективных журналистов и сами публикуют статьи с выпадами против русских. В общем, надежные ребята.

— Мы с Маклафлином, — подхватил Риккарди, — бываем в университетах, на факультетах журналистики, где пытаемся заводить контакты в студенческой среде, работаем «на перспективу». Что касается оплаты услуг индийских журналистов, то практикуем и более скрытые формы поощрения: финансируем через местных бизнесменов, партнеров американских фирм. А иногда скупаем часть тиража или берем на себя бесплатную рассылку изданий.

— Сейчас мы сократили число приглашений индийским журналистам на поездки в США и тщательно отбираем возможных кандидатов, — воспользовался паузой Роберт Стема. — Хватит с нас случая с Наиром.

— Что за случай?

— Мы пригласили главного редактора «Мат рубхуми» Васудивана Наира приехать в Америку по программе международных визитов. И этот журналист вместо благодарности тиснул в своем еженедельнике серию очерков с критикой американского образа жизни. Да потом еще издал очерки отдельной книгой. Сейчас мы делаем ставку на закрепление старых, проверенных контактов и каналов влияния в индийской прессе. С некоторыми вы уже встречались на приеме, например с Чанчалом Саркаром из Института прессы. С ним приятно работать.

— Можно прямо сказать, Чип, — не без гордости заметил Маклафлин, — у нас есть определенное влияние в газетах «Амрита базар патрика», «Стейтсмен», «Хинду», «Экономик таймс» и «Хиндустан стандард». Это мощные рычаги. Такие люди, как Редди и Бхатачария, — наш передовой отряд, рейнджеры в индийской печати.

— Ну куда тебя понесло, Роберт, — Вирджил рассмеялся, — опять гонишь рекламу? На кого же больше работают эти умники: на фирму или на УМС?

— Не будь щепетильным, Чип. Мы и так и эдак входим в разведывательное сообщество США, а этим журналистам все равно, на кого работать, лишь бы платили исправно. Наши частые гости в УМС, поверь, никогда не спрашивают, чьи это рупии: УМС или ЦРУ? Их даже успокаивает это неведение.

— Мистер Чип, — подхватил Риккарди, — вот вам маленький пример. Мы боролись с влиянием левой прессы в стране. Маклафлин по своей скромности об этом умалчивает, но это была действительно битва. Люди из Национального союза журналистов Индии сделали по нашей просьбе все возможное, чтобы на выборах президента федерации левый журналист Рагхаван из «Блитца» провалился. Президентом Индийской федерации журналистов стал Рао.

— Да, Вирджил, это были беспокойные дни, — изрек Маклафлин. — Близок к нам президент Национального союза журналистов Капил Варма. Кстати, его старшего брата Пракаш Чандру активно используют наши делийские коллеги из английской разведки. Но Пракаш не брезгует перехватить сотню рупий и у нас. В общем, братья стригут купоны.

— Расширяем контакты и в ученом мире, — заметил Стема.

— Сейчас мы пытаемся усилить финансовую поддержку ряда газет и журналов, — заметил Риккарди, — помогаем начинать новые издания, пропагандирующие наши идеалы и образ жизни. Уже есть договоренность с Силверой об издании при содействии УМС журнала «Ньюс мэг», который будет выходить раз в две недели…

— Это все хорошо, но не забывайте о конспирации. Ведь УМС по статусу категорически запрещено заниматься финансированием пропагандистских акций других стран, — Чип покрутил на столе пепельницу. — А как поставлен учет всех контактов? Нет ли дубляжа? Известны ли все те, кто пытается доить и нас и англичан?

— В посольстве налажена система учета «чистых» дипломатов и сотрудников нашей фирмы. Учету подлежат как личные контакты, так и переписка с ними, факты посещения ими протокольных мероприятий нашего посольства, регистрируются также местные граждане, которым мы направляем информационные бюллетени, книги и различные поздравления.

— Это правда, мистер Чип, — Риккарди чуть подался вперед, — что там, в Вашингтоне, вновь собираются нашу «крышу» назвать ЮСИА?

— Да, — Вирджил закурил. — Уж слишком часто путают УМС с ЦРУ — так схожи аббревиатуры, а в ряде стран УМС считают компанией по продаже телефонов. Уже в этом году мы должны сменить вывеску, заменить бланки. Теперь о «Проекте «Истина», — Чип встал из-за стола, подошел к окну. — Задачи по прикрытию вам, я думаю, понятны. «Истина» — это эффективное противоядие, как сказал шеф УМС Чарльз Уик, против нападок русских на США, на нашу политику. Все вы, я полагаю, хорошо изучили ориентировку УМС «Американо-советские отношения в глобальном контексте». Это наша программа действий. Но для нас, сотрудников фирмы, этого недостаточно. Мы должны предугадывать ходы русских, выявлять их специальные акции и оказывать противодействие. Именно на это вы должны ориентировать своих «рейнджеров» в индийской печати. Надо поссорить индийцев с русскими, добиться того, чтобы Индия почувствовала себя щепкой в Мировом океане, единственное спасение для которой — прибиться к берегу, где ее встретит статуя Свободы.

Чип отошел от окна, хотел сесть за стол, но передумал.

— На этом мы закончим. Больше настойчивости и изобретательности. У меня еще будет время познакомиться с вашими друзьями, вместе обидим наши дальнейшие шаги. Маклафлин, у тебя должны быть последние бюллетени «Внимание, советская пропаганда». Я хотел бы почитать их в отеле. Спасибо, завтра верну. Поедем в отель, Роберт, выпьем по чашечке кофе.

— Я доброшу тебя до «Обероя», Чип, и поеду в посольство. Бертрам просил заглянуть.

В номере Чип принял душ и, завернувшись в простыню, прилег на кровать. Разбросал по полу бюллетени УМС и наугад взял один из них. «Неужели этот индиец прав?»-подумал он, вспоминая разговор с Джагат Мехтой, и начал читать все подряд. «Иронический тон действительно не спасает положения, это же тезисы пропаганды русских. Черт знает что. Будет тема для разговора в Вашингтоне».

В дверь вкрадчиво постучали.

— Входите, черт побери, если вам так уж необходимо.

Высокий индиец робко протиснулся в дверь и нерешительно остановился у входа.

— Сэр, меня зовут Свами Харинам Сингх, я хиромант, мой офис на втором этаже гостиницы. Предсказываю будущее, раскрываю тайны настоящего и обозреваю прошлое. Каждый гость «Обероя» считает за честь побывать у меня. Триста рупий — это совсем не дорого. Вот смотрите, сэр, я пишу на листочке и положу его под подушку. Дайте вашу руку. Так, теперь назовите любую цифру от одного до десяти. Семь? Хорошо. Посмотрите, что там, под подушкой.

— Семь.

— Ну вот видите, сэр.

— Ладно, уговорили, — Чипа начинал забавлять этот посетитель. — Только одно условие: я запишу твои предсказания на магнитофон. Если лет через сто не сбудется, найду на втором этаже и дам прослушать, чтобы ты вспомнил, как дурачил голову за триста рупий.

— Сэр не верит, — грустно констатировал Свами Сингх, — давайте я еще раз запишу другую цифру на листочке и…

— Хватит с меня твоих фокусов. Ты получишь свои триста рупий. — Вирджил включил портативный кассетный магнитофон. — Я готов, рассказывай свои сказки.

— Сэр, я не привык работать с магнитофоном. Он мне мешает. Пятьсот рупий, пожалуй, помогут мне преодолеть страх перед современной техникой.

— Согласен.

— Хорошо, сэр. Дайте вашу правую руку.

— А почему не левую?

— Линии левой руки показывают, сэр, что вам дано от рождения, говоря научным языком, что заложено в генах, то есть ваши возможности и способности. А линии правой руки отражают, как вы в бренной жизни реализуете эти способности и возможности. Сэр, у вас прекрасная рука. Линии жизни и ума исходят из одной точки, значит, вы человек уравновешенный, мудрый, вам не грозят нервные болезни, посмотрите, какая четкая линия здоровья, бог вас не обделил им. Согните кисть, вот так, прекрасно, бог вам гарантирует 90 лет пребывания на этом свете. Бугорок Венеры свидетельствует, что сэр неравнодушен к слабому полу, но линия сердца не заканчивается вилкой, значит, сэр холост или вдовец. Давайте посмотрим ребро ладони. Так и есть. Сэр не женат, детей не имеет, и, боюсь, ему так и не предстоит создать свой семейный очаг. Кисть у вас широкая, лопаткой, значит, сэр весьма трудолюбив, отдает всего себя любимому делу. Разрешите ваш большой палец? Так, верхняя фаланга длиннее нижней, значит, сэр человек волевой, в поступках им руководит разум, а не сердце, не так ли?

— Пожалуй.

— Линия судьбы, сэр, у вас неровная, видимо, нелегко было идти по жизни. Сэр часто переезжал, бывал в других странах, подвергался риску, не жалел себя. Но что это? Скорпион терзает ваше сердце. У вас на сердце боль, большие переживания, хотя вы и сбываете их. То, чего вы не можете понять, к чему не можете найти ключ, не знаете с чего начать. И эти мысли, подобно скорпиону, терзают ваше сердце.

— Этот рисунок похож скорее на паука, чем на скорпиона.

— Как видите, паук опутал не только ваше сердце, но и затронул линию судьбы. Видимо, это какая-то личная трагедия. Что же это может быть?

— Гибель сестры, единственного близкого мне человека. Убийство нелепое, загадочное. Что об этом говорят линии, господин ясновидец?

— Теперь мне все понятно. Вы поссорились или повздорили со своей сестрой. Потом ее вдруг не стало, и вы клянете себя за то, что, быть может, явились причиной ее гибели. Ваше сердце полно сострадания, и оно в поиске, пытается найти тех, кто оборвал жизнь близкого вам человека. Но кто-то вам мешает.

— Это правда, я хотел бы найти. Кого — не знаю пока. Но мой служебный долг пока не позволяет…

— Сэр, я могу сказать, кто вам мешает и кто вам поможет в этом нелегком деле. На этой ладони я вижу буквы «Ц», «Ф». Они работают против вас, а вот буквы «М» и «Т» — ваши союзники. Однако сейчас не лучшее время что-либо предпринимать. Видите линию, вырастающую из линии судьбы? Значит, будьте осторожны, ваш поиск может погубить карьеру, а то и жизнь. И еще обратите внимание на этот разрыв на линии жизни. Он означает смерть.

— Мистика какая-то. Я не вижу на ладони никаких букв. Откуда вы взяли? Разрыв есть…

— Давайте оставим этот вопрос, я и так сказал вам больше, чем хотел.

— Хорошо, а когда наступит благоприятный момент для моих поисков?

— Сэр, я мысленно провожу дугу от линии, которая вырастает из линии судьбы к линии жизни. Одну минуточку. Так, эта ваша поездка, видимо, связана с высокими обязанностями: видите, линия приближается к развилке, что означает… Только после окончания вашей служебной миссии небо открывает для вас широкие возможности ответить на зов крови и покарать преступника. Только после этого. Чтобы, сняв бремя ответственности, спокойно и рассудительно сосредоточиться на поисках.

Когда за хиромантом закрылась дверь, Чип еще долго рассматривал свою ладонь. Сплошная мистика. Он перемотал кассету и включил магнитофон. «Сэр, я не привык работать с магнитофоном. Он мне мешает», — раздался бархатный голос хироманта. «Завтра утром послушаю на свежую голову все до конца», — решил Чип и нажал клавишу «стоп».

Свами Сингх, спустившись по лестнице в вестибюль отеля, направился в телефонную будку:

— Бертрам? Это я Все прошло нормально. «Бэби» спел свою историю как соловей. Я скоро лопну от избытка информации.

— Ты скорее лопнешь, старый шарлатан, от избытка пива. Возьми сейчас же такси. Через двадцать минут я буду в отеле «Кларидж». Там поговорим.

— Послушай, этот тип записал нашу беседу на магнитофон. Невозможно было отвертеться. Я бы не хотел, чтоб в случае чего…

— Надеюсь, ты наказал его за это рупий на двести?

— За кого ты меня принимаешь?

— Ладно. Быстрее лети в «Кларидж», а то действительно лопнешь по дороге от избытка информации.

Дани положил трубку, поморщился, как будто выпил английской соли. Свами Харинам Сингха он получил «в наследство» от Муллигана, тот — от своего предшественника Вильяма Гримсли, а тот — от своего… Уже больше десяти лет Сингх был агентом делийской резидентуры ЦРУ. Хиромант ловко входил в доверие ко многим людям, вытягивая из них те или иные сведения: биографические данные, материальное положение, сильные и слабые стороны, увлечения, что давало американцам ключ к человеку, который их интересовал. Данн считал его шарлатаном, проходимцем, но хиромант приносил пользу, и с ним приходилось считаться.

Он снова взялся за телефон:

— Рей? Данн. У «Бэби» есть магнитофон.

— Дешевый кассетник и одна пленка. И диктофон «Филипс».

— Надо, чтобы кассета с пленкой исчезла навсегда. «Филипс» не трогай.

— Подозрительно будет. «Бэби» не дурак. Лучше, если пропадут магнитофон с пленкой. Администрация принесет извинения, возместим стоимость, уволим дежурную по этажу или горничную — и инцидент исчерпан.

— Пленка должна завтра лежать у меня на столе. Понял?

— А что делать с кассетником? Один мой знакомый из Панты…

— Ладно, сделай приятное себе и «знакомому из Панты», но пленка чтоб была.

— Понял, Бертрам. Ты щедр, как кувейтский шейх. До завтра.

Вечером Данн отправил очередную телеграмму:

«Операция «Челночный веер».

Человек намерен докопаться до истины. Данн».

Бертрам пригласил на коктейль только своих. Здесь Чип познакомился с заместителем резидента Уильямом Дугласом и ведущими «полевыми игроками»: Джоном Бендером, Фрэнсисом Шафером и Абдулах Салемом. Энергичная Андрэ каждому нашла дело.

Вскоре каждый почувствовал себя раскованно и завязалась беседа.

— Бертрам, — начал Чип, — почему ты не пригласил сюда «этого болтливого павиана»?

Публика дружно загоготала.

— Обойдется, хватит ему протокольных мероприятий.

— Парни, а все-таки мы здесь плохо работаем с фирмами и дельцами, — заметил Роберт Стема, — хотя работы непочатый край.

— Ты так считаешь? — Данна задели за живое. — Ты забываешь, приятель, про офисы «Транс уорлд эйрлайнс», «Пан Америкэн», «Ферст нэшнл сити бэнк»,«Бэнк оф Америка»… Да мало ли еще солидных контор, где сидят наши ребята из «глубокого прикрытия». Кто мало работает, так это ты.

— Бертрам прав, — Бендер вновь наполнил свой стакан. — Возьмем, к примеру, местные филиалы фирмы Ай-би-эм. Многие индийские служащие имеют либо родственников, либо друзей в политических или правительственных кругах. Других, собственно, в Ай-би-эм и не берем.

Чип понимал: разговор проигрывается специально для него, чтобы при случае доложил, как ребята потеют в тропиках.

— Что ни говорите, а такого расторопного малого, как Клаус Шурман, еще надо поискать. Немцы работают основательно, педантично и легко. Я бы рекомендовал нашим начинающим сотрудникам учиться у него — высший класс, не так ли? — последние слова Бертрам адресовал Стеме.

— Это что, местный Джеймс Бонд? — Вирджил отложил в сторону сочный плод манго.

— Наши коллеги из западногерманской БНД дали нам в аренду этого шустряка, — Бертрам, видимо, не очень хотел откровенничать. — «Крыша» у него железная — председатель индо-западногерманской торговой палаты. Связей — миллион. Мы пытаемся использовать его против русских. Изворотлив, умен, пронырлив, любому в душу залезет. Но с русскими пока у него ничего не получается. Боюсь, они его раскусили и избегают встреч.

— Мы здесь стараемся их «достать» с другой стороны, — вновь оживился Салем, — пытаемся натравить на них местных афганских эмигрантов. Лидер афганской колонии в Дели Таркундер — наш человек. Создали его с помощью конторы — «Друзья Афганистана» и «Граждане за демократию». То, смотришь, листовки расклеят, то демонстрацию у посольства русских устроят. Беспокойные ребята.

— Парни, пока Андрэ вышла… — Бендер с видом заговорщика придвинулся к Чипу. — Поражают меня святоши эти. На публике — просто ангелы, а встретишься с ними тет-а-тет, хлебнет виски и требует — подавай ему девочку. «Бы все можете, вы богатые, неужто для верного друга нельзя купить девочку на ночь?» Приходится, чтобы не испортить отношений, посылать ему «подружку» в постель. Да помоложе, да погорячее! Наутро каждый из них утверждает, что у него и в мыслях дурного не было.

Маклафлин тоже хотел добавить что-то пикантное, но тут вошла Андрэ.

— Приумолкли? Понятно. Прямо как мальчишки. Посмотрели бы на свои лысины да смерили бы талию, если удастся…

— Андрэ, милая, это у меня комок нервов, — Бертрам провел рукой по животу.

— Скажи об этом посольскому врачу.

Все дружно рассмеялись и начали прощаться.

— Я провожу тебя, — сказала Андрэ Чипу.

Во дворике она на секунду прильнула к Чипу. Данн у ворот прощался с гостями.

— Бертрам, милый, дай мне ключи от машины, я подброшу нашего дорогого гостя к «Оберою». И не спорь, тебе нельзя. Ты сильно нагрузился. А мне после вашей прокуренной комнаты пара галлонов кислорода просто необходима. Вот так. Через час вернусь, хорошо, милый?

— Только нигде не задерживайся. Уже поздно, — без особого энтузиазма ответил Данн и поплелся к дому.

Машина недолго ехала по ночным улицам. Андрэ притормозила и обняла Чипа.

— Вирджил, вспомни студенческие годы. Посмотри, какое широкое заднее сиденье и вокруг никого, совсем никого.

Чип поцеловал ее.

— Я давно уже не студент, а владелец шикарного номера в «Оберое», и в номере никого, совсем никого, — передразнил он ее. — Поедем!

«Оберой» встречал их огнями. В ресторане продолжалось веселье, стоял гомон, играл оркестр, на Чипа и Андрэ никто не обратил внимания. Чип взял у бармена бутылку джина, банку сока, пачку сигарет, и они с Андрэ поднялись в номер…

Телефон оторвал Рея от любимого занятия. Он со вздохом отложил зеркальце и поднял трубку.

— Да, Лал. Ты еще не спишь?

— Сэр, «Бэби» пришел к себе с какой-то девочкой.

— Ты не ошибся?

— Нет, сэр, пять минут назад. Леди бывала здесь раньше, кажется, в обществе мистера Данна.

— Это очень интересно. Хорошо, Лал, отбой до утра. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, сэр.

Рей включил подслушивающее устройство номера Чипа и нажал кнопку магнитофона. В динамике послышался голос Андрэ:

— Милый…

Рей узнал голос. Он прошелся по кабинету, потирая руки. «Прекрасно, эта запись будет стоить Бертраму не одну тысячу рупий».

— Бертрам? Доброе утро. Это Рей. Не правда ли, прекрасное утро?

— Доброе утро, Рей. Что это тебя на лирику потянуло?

— Как там наш «Бэби»?

— Вчера «Бэби» хватил лишнего. Андрэ повезла его в «Оберой», так он, представляешь, умудрился заснуть в машине, и бедной девочке ничего не оставалось, как утюжить улицы ночного города, пока этот тип не проснулся…

— И долго она его так катала?

— Андрэ вернулась где-то после трех и сейчас отсыпается. А что у тебя нового?

— Есть одна интересная запись… Весьма интересная, касается нашего «Бэби».

— Хорошо, лети в «Кларидж», я захвачу с собой магнитофон.

— Я бы предпочел отель «Амбассадор» — для разнообразия.

— До встречи.

В душном номере, окнами выходящем на Кхан-маркет, они пробыли уже час. Данн второй раз прокручивал пленку. Рей с отсутствующим видом смотрел в окно. После того как включили магнитофон, они не произнесли ни слова… Бертрам, сгорбившись, уставился в пол. Ведь Рей смеется над ним. Андрэ, конечно, отплатила за его любовную интрижку в Эфиопии с Чизхольм. Эту пленку можно уничтожить, а как быть с центральным контрольным подслушивающим постом в посольстве? Операторы наверняка записали шепот любовников. Дойдет до «болтливого павиана». Тому только дай за что зацепиться. Нет, Чип, тебе придется дорого заплатить.

— Итак, Рей, сколько ты хочешь за эту пленку и молчание?

— Всего пять тысяч, сэр. Это сущий мизер.

— И чтоб ни одна душа… Ты понял? Ни одного намека, особенно в присутствии Андрэ.

— А что с «Бэби»? Шалунишку стоило бы наказать…

— Накажем, Рей. Гордость и достоинство…

— Что?

— Это я так.

В посольстве Данн позвонил дежурному центрального подслушивающего пункта и потребовал принести ему кассету ночной смены. Спустившись вниз, в отдел оперативной техники, Бертрам включил мощный магнит переменного тока и, вращая в его поле кассету, стер все записи. Через полчаса он уже отчитывал дежурного смены за то, что операторы, видимо, забыли ночью включить магнитофоны в режим записи и на кассете нет ни слова. «Вы понимаете, что это значит? — распекал он бледного дежурного. — Саботаж, срыв задания Вы будете строго наказаны. Сегодня же я доложу в Лэнгли. Вы мне в Дели больше не нужны. Идите».

Убитый горем дежурный ушел.

Чип проснулся в хорошем настроении. Бодрящее купание в бассейне, великолепный кофе, залитое солнцем утро — день обещал быть удачным. «Самое время заняться изучением города, — подумал он. — Часа за три можно исколесить всю столицу на машине, приглядеть проверочный маршрут. Раз уж Данн решил его привлечь к работе с ценными источниками, надо готовиться всерьез. Попросить у него машину? Опять начнутся нравоучения о конспирации, не нужно, мол, афишировать свою связь с посольством».

Взгляд его упал на лежащую на столе визитную карточку управляющего отеля.

— Мистер Рей?

— Да, мистер Чип, отель «Оберой» и лично Рей в вашем распоряжении. Что могу сделать для вас?

— Сегодня чудесный день, я бы хотел пару часов поездить по городу на автомашине. Это возможно?

— К сожалению, мистер Чип, все мои водители в разгоне. Сами понимаете, хлопотное это дело: содержать отель высшей категории. А без водителя… Не забывайте, сэр, ведь у нас левостороннее движение.

— Мне нужна машина, Рей, на два-три часа. У меня есть права, и в услугах шофера я не нуждаюсь. Так как?

— Если сэра устроит японская «тоёта де люкс седан» модели 1974 года, то через полчаса машина будет стоять у главного входа в отель. Желаю вам приятной поездки.

— Спасибо, Рей, я вам весьма благодарен.

— Администрация отеля всегда к вашим услугам, сэр, — Положив трубку, Рей взглянул в зеркальце, прошелся пальцами по усикам и вызвал Лала:

— Лал, твой лимузин уже готов? «Бэби» решил совершить турне по городу.

— Да, сэр, машина в порядке. Обычный набор: винты на дисках передних колес держатся на двух витках, гидроусилитель тормозов течет и еще пара подарков.

— Гони ее тихонько к главному входу. Поедешь следом на мотороллере, не прячься. С места будущего происшествия — сразу звони мне. Действуй.

Рей достал из стола ножницы и расческу, затем повесил на входной ручке табличку «Не беспокоить» — предстояло долгое ожидание.

Поколебавшись, снял телефонную трубку:

— Бертрам? «Бэби» выехал в город. Да, один. Все, как договорились. Лал следует за ним. Конечно, сразу же позвоню.

Чип выехал на Матхура-роуд. Он решил для начала повторить путь, которым они с Маклафлином добирались от посольства к отелю. Зрительная память его никогда не подводила. Правда, сказывалось правостороннее расположение руля, и рычаг переключения передач был на рулевой колонке, но Вирджил надеялся, что быстро освоится. «Где-то здесь должен быть поворот налево. Видимо, я его проскочил, ладно, поеду до ближайшего разворота». Впереди показалась железнодорожная эстакада, за ней справа виднелись здания газетных издательств.

«Индийский Флит-стрит, — подумал он. — Кстати, этот индиец в черной чалме и на мотороллере увязался за мной где-то возле отеля. Проверим».

Чип свернул в ближайший переулок. Зеленый мотороллер не отставал. «Зря стараешься, парень», — подумал Чип и повернул налево. Движение здесь было интенсивнее: грузовые и легковые машины, велосипедисты, те же мотороллеры. Он подъехал к зданию страховой компании, вновь повернул направо. Тут скопились подводы с бананами, и проехать было просто невозможно. «Видимо, я попал в старый город». — подумал Вирджил.

«Отель «Президент» — замаячила впереди реклама. Поток машин вновь вынес его на «Флит-стрит». Широкая магистраль позволила прибавить скорость.

Все остальное произошло мгновенно, хотя Чипу показалось кадрами рапидной съемки. Вот он смотрит в зеркало заднего вида, не преследует ли его индиец в черной чалме. Переводит взгляд вперед на перекресток. Там громадный зеленый автобус, кажется, слишком медленно поворачивает налево, а Чип уже у перекрестка. Он резко бьет ногой по тормозной педали, и она легко проваливается до пола. Вирджил вновь нажимает на тормозную педаль — машина не останавливается. Чип замечает, как с задней подножки автобуса лихо соскакивает молодой индиец, видимо, студент. Вот его лицо с широко раскрытыми глазами у самого радиатора, такое бледное на зеленом фоне автобуса. Крик, глухой удар, хруст стекла — и ночь.

— Сэр, это Лал.

— Ну?

— «Бэби» врезался в автобус, бампером сшиб какого-то студента, машина в гармошку…

— Где это? Как «Бэби»? Говори быстрей!

— Здесь, рядом. «Бэби» не шевелится, народ пытается через заднюю дверцу вытащить его из машины. Боюсь, «Бэби» ушел от нас. Что делать, сэр?

— Проследи, в какой госпиталь доставят его и студента. Полиция уже там?

— Да, сэр, инспектор Шарма.

— Хорошо. Узнаешь — и сразу в отель.

Рей постучал костяшками пальцев по столу, повертел в руках магнитофон, совсем недавно принадлежавший Чипу. Управляющий спрятал его в стол и только тогда позвонил Данну:

— Я выезжаю в «Кларидж».

— Как «Бэби»?

— При встрече.

Вечером Данн отправил телеграмму в Лэнгли. Пять вариантов текста он забраковал. Шестой, на котором он остановился, выглядел так:

«Операция «Челночный веер».

Дорожный инцидент. Человек в тяжелом состоянии.

Сбил местного гражданина. Последствия непредсказуемы для человека. Ситуацию контролируем. Данн».

В последний момент Чип инстинктивно съехал вниз по сиденью автомашины, и это спасло ему жизнь. Его два раза тряхнуло. Первый раз, когда «тоёта» врезалась в автобус, и второй — когда машину развернуло и хвост автобуса ударил в задний бампер.

Очнулся Чип от резкого неприятного запаха карболки. Серые стены, потолок, люди, капельница, чья-то нога, подвешенная на растяжку, кажется, его нога. За окном вечер. Слабость, головокружение, жажда.

— Пить, — прошептал Чип.

Над ним склонилось белое пятно, которое вскоре обрело четкие очертания. Врач.

— Док, — прошептал Вирджил, — пить.

— Вы меня слышите, видите, мистер Чип? Я — доктор Сахней. Слава богу, кризис миновал. Вам немножко не по себе, тяжело, подташнивает? Ничего, все пройдет, считайте, что выкарабкались, убежали от старухи с косой.

— Где я?

— Отделение скорой помощи. Я сейчас же сообщу в ваше посольство, его превосходительство Бэрнс и мистер Данн меня просто замучили звонками. Пойду их обрадую.

— Док, уже вечер?

— Для вас, мой друг, четырнадцатый вечер в этих стенах. Сравнительно легко отделались. А теперь — покой, отдых и никаких «пить». Строгий режим. До завтра. Обход у меня в десять. Спите.

Чип закрыл глаза и погрузился в сон.

Через неделю к нему пустили первых посетителей.

— Выздоравливайте, поправляйтесь. Все будет хорошо, — Бэрнс без всякой на то надобности поправил край простыни, — и помните, что вы находитесь под защитой американского флага.

— Привет, Вирджил, — Бертрам присел на стул. — Чертовски сожалеем. Нелепый случай. Но ты выглядишь просто превосходно. Ни о чем не думай, я все улажу. Мы с тобой еще махнем на охоту на озера в Хариану, уток там не счесть, места дикие. И Андрэ поедет с нами. Да, милая?

— Конечно, Вирджил, — Андрэ заметно нервничала, — Док говорит, что через две недели ты сможешь танцевать. Приглашаю на первый танец, идет?

— Как жизнь. Бертрам?

— Парни бегают, работают. Спрашивают о тебе, переживают. «Редакция» просит докладывать о твоем здоровье. У «заместителей главного» на контроле. Так что ты сейчас знаменитость.

— Я не об этом. Как там студент? Что с ним? Обошлось?

— Не волнуйся, все в порядке. Отделался синяками.

Вечером заглянул Роберт Маклафлин.

— Старикашка, рад за тебя, все позади. Выкарабкивайся. Главное — жить, и к черту все остальное. Остальное утрясется.

— Рекламируешь жизнь? Ты прав.

— Я не об этом. Там, за дверью, сидит полицейский. Ты понимаешь, что находишься под арестом? Тот студент… Он был убит на месте. Ты размазал его по автобусу, Вирджил.

— Как! Бертрам сказал…

— Бертрам многого тебе не сказал, да и не скажет. Вирджил, я верю в тебя и доверяю тебе. Хотел бы сказать тебе кое-что. Прости меня, Чип, но лучше, чтобы дальше ты шел с открытыми глазами, ибо это будут, видимо, самые трудные годы твоей жизни…

— Не понимаю, Боб, о чем ты?

— Дай мне слово, что никогда, никому… Это я хочу сказать только потому…

— Я не торговец, Боб.

— Вирджил, кто-то в штаб-квартире считает тебя «кротом», или кому-то там выгодно представить тебя в этом качестве… Ты свой и вроде бы чужой, ты — один и все против тебя. Один, представляешь? И Бэрнс и Данн пытаются скрыть от тебя это. Вокруг тебя пустота. Иллюзии… Не верь людям, которые вдруг оказываются рядом с тобой…

— И даже тебе?

— И даже мне. Я — винтик в этой махине и должен жить и действовать, как предписано.

— А я? Спасибо, Роберт. Можешь быть спокойным, эта информация умрет во мне. Видимо, господь бог избрал для меня столь тяжкий крест, который я пронесу до конца своей жизни. Доказывать кому-то, что я не «крот», глупо. Роберт, оставь меня одного, я должен подумать. Спасибо, дружище. Никакого разговора между нами не было, ты ничего не говорил, и я ничего не слышал. На этом и стой, даже если тебя будут проверять на детекторе лжи.

Чип остался один.

«Итак, одно убийство потянуло за собой другое. Не зря предупреждает нас Библия: не убий ближнего своего. Как все в мире шатко. Прилетаю в Дели ответственным чиновником УМС с широкими полномочиями, а вот теперь-убийца, арестант, обвиняемый. Здесь уже встречали «крота» и относились как к «кроту», а все остальное — спектакль. Бэрнс, Данн, Маклафлин, Риккарди, Стема, Рей — это статисты, уже сыгравшие свою партию. Интересно, кто в Вашингтоне пустил слух про «крота»? В УМС или в ЦРУ? УМС против Чипа или ЦРУ против Чипа? Тот хиромант сказал, что против меня работают буквы «Ф» и «Ц», значит, ФБР и ЦРУ против одного Чипа. Слишком много против одного. А помогут Чипу, дай вспомнить, ага, буквы «М» и «Т». Это, пожалуй, Маклафлин, а «Т» — надо подумать и найти».

Через неделю Чипа привезли в посольство. Бэрнс, сославшись на занятость, не принял его. Данн сухо объяснил ситуацию: студент погиб, идет следствие, Чипу надо срочно покинуть страну. Лэнгли предлагает поездку в Исламабад, есть возможность отдохнуть в курортном местечке Марри, а затем продолжить свою миссию по линии УМС. Специальные инструкции для Чипа уже были направлены штаб-квартирой в исламабадскую резидентуру ЦРУ.

— Жаль, мистер Чип, что так все получилось, — Данн смотрел куда-то в сторону. — Хотелось, чтобы вы не забывали дней, проведенных в Дели, и нас, ваших самых искренних друзей.

— Конечно, Бертрам, это были весьма приятные дни. Я мог бы попрощаться с коллегами?

— Нет времени, Вирджил, самолет уже ждет вас в аэропорту. Я провожу вас.

По дороге они не проронили ни слова.

Бертрам сразу вернулся в посольство. Дежурный клерк сообщил, что его срочно вызывает к себе посол.

— Заходите, мистер Данн. Ну как, проводили? — Бэрнс был подчеркнуто официален. — Опять у вас прокол. Нельзя же так топорно работать. Вы же знаете, насколько деликатны отношения между Дели и Вашингтоном. Не представляю как вам удастся на этот раз выкрутиться.

— Что случилось, господин посол, могу я знать?

— Меня вызывали в МИД. Попросили потихоньку, без шума убрать из Дели вашего Бендера, Шафера и Салема, обещали не предавать этот случай огласке в печати. Я вам не завидую, мистер Данн. Идите.

В своем кабинете Данн понял, что судьба посылает ему хорошую возможность. Раз в Лэнгли верят в существование «крота», значит, «крот» и послужил причиной выдворения сотрудников резидентуры ЦРУ. Отличная идея.

Телеграмму он писал, взвешивая каждое слово:

«Операция «Челночный веер».

Человек отбыл в Пакистан. Проводил лично.

Обращаю внимание, что только после отъезда человека индийцы пошли на выдворение наших парней. Видимо, человек дал утечку. Это почерк «крота». Возможные нежелательные последствия локализуем. Данн».

Две недели, проведенные Чипом в горном курортном городишке, пошли на пользу. Он загорел, прошла меланхолия, случившееся с ним в Дели казалось таким далеким, как будто это был сон. Дурной сон, наваждение. В воскресенье с утра появился Леон Каан из резидентуры.

— Привет баловням судьбы! — закричал он еще из машины. — Шеф ждет вас, мистер Чип. Завтра предстоит поездка в Пешавар. Харт будет лично сопровождать вас, заодно и решит сам кое-какие свои проблемы.

За поворотом, когда скрылись крыши коттеджей Марри, Чип спросил:

— А как там, в Пешаваре, бои, перестрелки, ночные патрули?

— Пешавар — город тыловой. Не зря там отсиживаются моуланы, лидеры муджахиддинов, а те, кто для них таскает каштаны из огня, торчат на горных перевалах Северо-Западной пограничной провинции и Белуджистана.

— Я слышал, что у них плохо с оружием.

— Мистер Чип, и вы тоже верите журналистам? У них сегодня есть все, начиная от автоматических винтовок с оптическим прицелом, тяжелых пулеметов, пушек до противотанковых и противосамолетных ракет. Все эти байки насчет топоров, мечей и охотничьих ружей вышли из нашего отдела специальных операций. Исключительно для прессы.

— Техника наша?

— Это одна из главнейших задач, да и заслуг нашей резидентуры. В Белом доме принимают решения, исполнение которых доверяют деликатным людям. Президент решил превратить Афганистан в горячее пекло, вот мы и поддерживаем муджахиддинов всем, чем можем. Плюс Египет, плюс Китай, плюс некоторые нефтедобывающие страны Персидского залива. Моуланы всегда при деньгах.

— А местные власти?

— Тут ситуация посложнее. Исламабад вроде бы придерживается политики «строгого нейтралитета» к афганским повстанцам. В этом плане Генерала можно и понять. Около трех миллионов афганских беженцев — это тяжелое бремя для пакистанской экономики, от которого, как от аппендицита, чем быстрее избавиться, тем лучше.

— Деликатное дело.

— Еще бы. Но тут у шефа есть расторопный малый, из «глубокого прикрытия». Он сидит под «крышей» Американской международной школы в Исламабаде. Вы его встретите в Пешаваре. Зовут его Клегг. Шеф, наверное, на встречу с ним едет. Так вот малый уже полтора года служит поставщиком оружия у муджахиддинов. Спокойно получает в исламабадском аэропорту ящики с «книгами» и переправляет их в Пешавар, а оттуда в провинцию Кунар. Дело отлажено: я вам пистолеты-пулеметы, а вы — деньги на бочку. После каждой сделки Клегг привозит в резидентуру когда пять, когда десять миллионов рупий. Берет комиссионные, часть — в фонд резидентуры, так сказать, плата за риск, а большая часть перекачивается через Лэнгли в наши оружейные компании на закупку очередной партии «книг». Филигранная работа.

— Первая такого рода и размаха со времени окончания гражданской войны в Анголе.

— Что?

— Это реклама вашим операциям из «Нью-Йорк таймс», по-моему, я ничего не перепутал.

— А-а. С прессой наши парни из отдела специальных операций обошлись по-умному. Чтобы сохранить в секрете операцию, они дали утечку в печать. Кто-то не поверил и не напечатал, кто поверил — напечатал, но тут же забыл и перекинулся на другие темы. В течение нескольких месяцев об утечке и забыли. Тогда и развернули операцию в полном масштабе с миллионным оборотом.

— Филигранной работой ваши поставки не назовешь, раз русские пронюхали и вовсю трубят о нашем вмешательстве в дела Афганистана. Надо бы тоньше.

— Мистер Чип, здесь тонкая политическая игра. Большая игра. Насколько я понимаю, президент не хочет, чтобы русские ушли из Афганистана, и не хочет, чтобы в Кабул пришли муджахиддины. Поэтому нам выгодно, чтобы повстанцы существовали, нервировали русских, но не достигали победы. Ибо приди муджахиддины к власти в Кабуле, как потом они будут относиться к нам, еще неизвестно. Возьмите Иран…

— Да. Большую цену платят афганские повстанцы за свои иллюзии. Выходит, мы их предали с самого начала. Сложная у вас политика, у «азиатов».

— Это правда, мистер Чип, одно слово — Азия. Вот мы и въезжаем в столицу.

Показались ворота посольства, и машина подкатила к центральному входу. Вечером Харт давал прием, но Вирджил, сославшись на предстоящее утром путешествие, через полчаса исчез из шумного общества, состоявшего в основном из пакистанцев в военной форме.

Дорогу от Исламабада до Пешавара они покрыли за два с половиной часа. Выехали с первыми лучами солнца. Харт давал пояснения, как заправский гид:

— Обратите внимание, на горе торчит шпиль — памятник английскому генералу, а вот здесь, слева, на дорогу выходит так называемый «Большой слоновий путь»… Это поворот на Таксилу — город, где родился Будда, считается святым местом… Въезжаем в город Хасанабдал. Слева очень красивое большое здание из красного кирпича, а перед ним раскидистые чинары. Это известный в стране военный офицерский колледж… Сейчас будем проезжать поворот на местечко Вах. Там у пакистанцев единственный в стране завод стрелкового оружия…

— Говард, давайте потолкуем, — Чип перебил щебетание Харта. — Что вы думаете о «Проекте «Истина» и о том, как он вписывается в местную обстановку?

— Только как частное лицо, идет?

— Да, мне нужны нестандартные оценки. Чарльз Уик их очень уважает.

— Ну тогда, — Харт немного помедлил, собираясь с мыслями, — ваш проект — это чистый блеф. Вы претенциозно назвали его «Истиной», а истину сказать и не можете, иначе все полетит черт знает куда.

— Поясните, Говард, пожалуйста.

— Вспомните всю чепуху, что вы пишете про Пакистан, Иран. Афганистан: то пугаете русскими танками, то угрозой иранским нефтепроводам, то идеализируете муджахиддинов. Истина, к сожалению, заключается не в этом.

— А в чем? Когда это вы успели стать красным?

— Сейчас я выступаю как частное лицо. Все ваши сотрудники УМС — это роботы, умеющие говорить то, что в них заложено программой, и вот по всему шарику ваши роботы кричат: агрессия, оккупация, повстанцы, борцы за свободу, свобода, демократия. Это все так и все правильно. А вот о такой стороне вопроса, как опиум, вы притворно умалчиваете.

— Не понимаю, при чем здесь опиум. Проблема гораздо шире — политическая!

— Согласен. Все это так. Но ведь известно, что Афганистан входил в так называемый «опиумный перекресток» — вместе с Пакистаном, Ираном и Турцией. Афганский опиум наилучшего качества, он содержит от восемнадцати до двадцати процентов морфия. И для любого муджахиддина понятие «свобода» — это синоним свободного выращивания, сбора, доставки и беспрепятственной продажи урожая опиума. Лишен он этой возможности — значит, посягнули на его свободу, вот он и берется за оружие, чтобы защитить или вернуть свои опиумные участки.

— Но оружие-то мы поставляем афганским беженцам не ахти какое.

— Приличное. Его хватает, чтобы защищать от соседей опиумные плантации. И не слишком крупного калибра, чтобы бывшие афганские производители опиума не посягнули на собственность своих пакистанских коллег. Иначе, чего доброго, перестреляют друг друга, хотя сами муджахиддины и так друг в друга постреливают. Вы же об этом не пишете.

— А при чем здесь Штаты?

— А при том, что до известных афганских событий нынешние муджахиддины производили в год около ста тонн опиума, который нелегальными каналами расползался от Калифорнии до Новой Англии. Тысячи наркоманов, сотни подростков, доставленных в морг, искалеченные судьбы, разводы, страдания. Русские вошли в Афганистан, и сразу резко упало количество опиума, которое отравляло жизнь американцам. Так что же, мы хотим вновь вернуться к временам, когда сто тонн опиума в год будут обрушиваться на нас? У меня растут два сына, и мне очень не хочется, чтобы они узнали, что такое ЛСД, героин, опиум и прочее. В этом плане стоит спросить, кто же на самом деле представляет реальную угрозу для жизни американцев: русские — в Афганистане или наоборот — муджахиддины, если они войдут в Кабул.

— Говард, откровенно говоря, я никогда не задумывался над этим, но это частная проблема.

— Может быть. Но многие не задумываются или просто закрывают глаза на эту проблему. Ради конфронтации с русскими, чтобы держать повстанцев под ружьем, мы стали прямо помогать муджахиддинам реализовывать их опиум: эвакуировали все посты Агентства по контролю за распространением наркотиков. Наша фирма предоставляет опиумным торговцам транспортные средства, вплоть до военных судов. ЦРУ провалило попытки конгресса взять под строгий контроль наши операции с опиумом, и результат налицо: количество опиума, нелегально провезенного в США из стран «опиумного перекрестка», неожиданно выросло с семисот до тысячи шестисот тонн! Деньги, вырученные от реализации опиума, идут на приобретение оружия для защиты своих опиумных плантаций и очистных фабрик от возможного их захвата русскими и разрушения. Получается, что афганские эмигранты торгуют героином в целях финансирования своей военной машины.

— Какова же роль «Проекта «Истина» в этом бизнесе?

— Въезжаем в город Атток. Справа от дороги красивая белая мечеть, на которой верующие развешивают многоцветные лоскутки. Не правда ли, красивое зрелище? Слева от нас «Аттока рест хауз» — отель… Проезжаем мимо Аттокского форта. Сейчас в нем размещается большой военный гарнизон. Здесь в свое время Бхутто судил офицеров ВВС, которые, как он считал, готовили против него заговор. Обратите внимание на этот мост через реку Кабул. По мосту проходит граница штата Пенджаб, далее пойдет Северо-Западная пограничная провинция. Сейчас вы увидите место слияния мутных вод Кабула с голубыми водами Инда.

Впереди показался полицейский пост и шлагбаум.

— Здесь ловят контрабанду. Проверяют в основном грузовики, а легковые пропускают беспрепятственно. — Харт продолжал исполнять обязанности гида.

— Говард, вы не ответили на мои вопросы.

— С вашего разрешения я сначала сформулирую эти вопросы: если афганские муджахиддины — это торговцы опиумом, которые растлевают Америку, то стоит ли нам их поддерживать? Для чего мы поставляем оружие афганским беженцам? Чтобы они безбоязненно выращивали свой опиум и отравляли Америку? Зачем мы убрали посты Агентства по контролю за распространением наркотиков в этом регионе, не слишком ли дорогую цену платит Америка: рост преступности, самоубийств, наркомании. Да мало ли еще других вопросов можно было бы поставить. Уж пусть русские остаются в Афганистане, может быть, им удастся закрыть в Герате и Кадахари фабрички по переработке опиума в морфий, может быть, перепашут афганцы опиумные поля под плодородные пшеничные житницы и тем самым спасут Америку от опиумного содома. Я уже все сказал — как частное лицо, как отец. Но это не помешает мне честно делать свое дело…

— Конечно, Говард, о чем речь. Я попытаюсь подсунуть эти идеи Уику как свои, не возражаете?

— Проехали поворот на город Рисампур. — Харт опять стал экскурсоводом. — Туда въезд ограничен — академия ВВС. А вот и Пешаварский форт, там, слева на холме. Неподалеку мост и железнодорожный вокзал. Собственно говоря, мы уже прибыли в Пешавар. Здесь размещен штаб ВВС Пакистана — на территории военной базы, с которой взлетал Гарри Пауэрс. Четыре достопримечательности: дом губернатора, Пешаварский университет, отличная больница и местный краеведческий музей. Рекомендую заглянуть.

— Сколько я должен гиду-эрудиту?

— Два пива, сэр, — Харт рассмеялся.

Машина действительно незаметно оказалась в Пешаваре, заштатном старом городишке: одна улица, петлей охватывающая облезлые строения. Харт остановил машину у отеля. «Хайбер интерконтиненталь» — красовалось на фасаде.

— Приехали, мистер Чип. Это наше пристанище. Лучший отель, правда, несколько дорогой, больше пятисот рупий в сутки, но зато обслуживание, чистота — и никаких чаевых. Для пакистанца, мусульманина — это оскорбление.

Заполняя карточку приезжего, Чип заметил на стойке у администратора пачку «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

— Свежие газеты?

— О, нет, сэр, получаем с некоторым опозданием.

— Разрешите посмотреть, целую вечность не читал газет.

— Пожалуйста, сэр.

— Говард, я бы подремал с часок.

— Какие вопросы! В два часа встречаемся за ланчем в ресторане. Не забудьте о пиве.

— Ну!

В номере Чип развязал галстук и прилег на кровать. Взял в руки газету… Он нашел. Нашел сразу же то, чего не искал.

«Канзас-Сити. Вчера был смертельно ранен полицейский Гарри Тронски. Неизвестный, которому удалось скрыться, выстрелил в него два раза, когда поздно ночью Тронски вышел из машины у своего дома.

Из надежных источников удалось узнать, что убийство, скорее всего, было совершено на почве ревности.

Гарри Тронски вел расследование убийства мисс Джудит Чип, совершенное при странных обстоятельствах».

Тот, кто мог бы помочь ему, этот загадочный «Т» — Тронски, вежливый парень Гарри, уже никогда ничего не скажет. Остался Розендейл. Пора! Сказать Харту? Не стоит, помешает только или блокирует аэропорт.

Чип вышел из отеля. Он еще при въезде заметил стоянку такси.

— В Исламабад, — сказал Чип тихо. Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида и понимающе резко рванул машину с места.

«Хватит, — сказал себе Чип. — Пора отправляться в путь за своей истиной».

Приехав в Исламабад, Чип остановил такси за квартал до посольства. Был вечер, и Чип передал дежурному пакет для отправки дипломатической почтой. Это был его последний отчет, который он писал несколько часов. Даже не столько писал, сколько редактировал и переписывал. У Чипа была тренированная память, которая не подвела его и на этот раз. Все три составленных им отчета были написаны в одном канцелярском стиле, сухом и лаконичном, но они ни в коей мере не повторяли друг друга.

В Москве он резюмировал:

«Проект» не пользуется пока большой популярностью у наших сотрудников в Советском Союзе. Однако, несмотря на некоторые критические замечания, приведенные выше, конструктивных советов я не услышал. Это может объясняться тем, что журналисты, дипломаты и другие американские представители в Москве прежде всего озабочены выполнением своих заданий и «проект» — по их словам — пока не входит в круг их интересов.

Для повышения эффективности «проекта» следует, видимо, подумать: не включать ли в бюллетени «Внимание, советская угроза» новые пропагандистские разработки госдепартамента и «мозговых центров».

Дважды употребив слово «пока», Чип старался самортизировать резкие оценки деятельности УМС, которые он вынужден был привести в начале отчета. «Пока не пользуется» и «пока не входит в круг их интересов» звучало достаточно оптимистично.

«Из ситуации, сложившейся в Индии, следует: местная печать действенно противодействует нашей пропаганде, оперативно и квалифицированно откликается на основные события в мире, в том числе на внешнеполитические акции США.

Ориентировку большинства органов индийской прессы изменить практически невозможно, следует попробовать — не примут ли индийские журналисты тактику «ответа ударом на удар». Этот метод во многих случаях оказывался единственно разумной для нас альтернативой: сначала по проблеме дается одна-две заметки по телетайпу и столько же комментариев по радио, а далее по нарастающей, массированная пропагандистская лавина. Практика показывает, что около недели все остальные разработанные нами темы будут проходить незамеченными. Только таким образом нам удастся свести их контрпропаганду к заметкам, написанным «от обороны».

Они должны будут:

а) либо, не замечая наших уколов, контратаковать и разрабатывать свои собственные идеи;

б) либо погрязнут в каждодневных, никому не нужных опровержениях, доказывая, что белое — это вовсе не черное;

в) либо сами опустятся до той же тональности в своей антиамериканской пропаганде, что будет очень нам выгодно.

Варианты «б» и «в» полностью согласуются с целями «проекта». Вариант «а», которого придерживается в настоящее время большинство органов индийской печати, крайне нежелателен».

Чип за время короткой командировки в Дели так и не понял, реально ли выполнение вариантов «б» и «в», но другого предложить не мог. Варианты были испробованы неоднократно и действительно в пятидесяти случаях из ста давали желаемый УМС успех.

«По мнению большинства сотрудников в посольстве, журналистов и влиятельных лиц в политических кругах Исламабада необходимо срочно найти новые направления «проекта». Одной из наиболее удачных форм работы здесь считают командировки американских журналистов за кордон, в Афганистан, вместе с повстанцами, снаряжаемыми в Пакистане. Положительную оценку получила такая поездка Дона Разера и нескольких других репортеров.

Поскольку их работу по неизвестным причинам увязывают с деятельностью УМС, не может ли управление взять под свою опеку организацию подобных командировок?»

Завершив свой последний отчет из Пакистана вопросительным знаком, Чип понял, что работу он выполнил. Он собрал необходимые оценки, пусть не так уж и много. Оценки отрицательные Чип относил прежде всего на счет неприязни, которую традиционно испытывают журналисты и дипломаты к УМС. И еще конкретнее — к наезжим ревизорам из конторы «личного друга президента»…

— Дипломатическая почта уйдет сегодня вечером, мистер Чип, — сообщил ему дежурный по посольству.

— Хорошо. Если меня будут спрашивать, скажите, что я возвращаюсь в Пешавар. Я покинул общество моего друга Харта, чтобы поскорее завершить свою миссию.

И вышел.

Для того чтобы просчитать ситуацию, ему хватило десяти минут. Он сидел на лавочке согнувшись и смотрел в землю.

Блондинка-стюардесса — это не ЦРУ. Это «галоши» из ФБР, но кто дал им команду?

«Хвост» в Канзас-Сити, о котором он ни словом не обмолвился О’Брайену, — непонятно. Либо те, либо другие.

С О’Брайеном, по крайней мере, все чисто. Его помощь была просто добрым участием, и с таким же успехом он мог работать и в конторе по продаже недвижимости — профессия дела не меняла.

В Москве он прошел «чистеньким», благо, что у него оказался там друг. Дели? Куда хуже. В Исламабаде тоже все в порядке.

Да, но есть еще письмо. Из него многое понятно. Многое, кроме одного: кто же убил Джудит? Он не найдет убийцу и даже не будет пытаться его искать. Сам Чип ничего поделать не сможет. Разве что побеседовать с Кевином Розендейлом, у которого Джудит работала. Сразу из Канзас-Сити он хотел лететь к нему, в Сан-Франциско. Но вылетел в Вашингтон, а потом в Москву. Ему надо выбираться из Исламабада. Чип чувствовал, что о его дальнейшем маршруте могут позаботиться сверху, и тогда он не сможет «поменять билет».

Ему надо было улетать, не мешкая.

Он встал, подошел к бровке тротуара, и первое же такси остановилось на взмах его руки Чип даже не повернулся к гостинице, остававшейся позади в сотне метров, у входа которой стоял целый хвост таких же свободных такси.

— Куда, сэр?

— Аэропорт.

Расплатившись, Чип вошел в здание аэровокзала. Париж, Лондон, Мадрид, Рим, Токио — ему все равно. Просто Токио было бы удобнее. Через Тихий океан — и сразу в Сан-Франциско.

Париж — вылет через два часа. Лондон — посадка продолжается. Вылет в Мадрид — вечером. Рим — откладывается. Самолет на Токио покинул взлетную дорожку аэропорта полчаса назад.

— Мистер Чип, вы бежите от нас?

Чип повернулся как можно медленнее и увидел человека в форме генерала пакистанской армии.

— Мистер Чип, вчера на приеме вы обещали пробыть у нас еще недельку, и вот?

Было это искренней досадой или скрытой издевкой, Чип не понял, хотя всегда прекрасно чувствовал все оттенки речи собеседника. Всегда, но не сейчас.

— Да, так получилось… Не хотел говорить, но у меня погибла сестра…

— Господин Чип…

— Спасибо за сочувствие. И я хотел вылететь в Токио, а оттуда в Сан-Франциско.

Чип уже приходил в себя.

— Мистер Чип, я хотел сказать, что ваша сестра погибла уже давно.

Генерал теперь смотрел на него жестко, так же, как сверлил бы взглядом провинившегося подчиненного.

— Как вы сами понимаете, это не мое дело. Совсем не мое. Мне очень жаль…

— Еще раз спасибо за соболезнования.

— Мне очень жаль, что самолет на Токио давно улетел. Впрочем, я лечу именно туда. Что может армия без авиации?

— У вас свой самолет?

— Не собственный, понятно. Маленькая «чессна». Но очень уютная и надежная. Разве что без стюардессы.

— Сколько стоит одно место?

— Любое место на выбор — пять.

— Пять…

— Пять тысяч американских долларов, я хотел сказать. Вы, надеюсь, еще не привыкли считать пакистанскими рупиями? Вот я всю свою сознательную жизнь оценивал окружающие меня предметы в американских долларах.

— Чек в отделении «Чейз Манхэттен бэнк» я заполню, когда мы будем заходить на посадку в Токио.

— Чек лучше заполнить сейчас, во время посадки может начаться болтанка. Я сказал пять тысяч. А ваш багаж?

— Он при мне.

Генерал понимающе усмехнулся.

— Извините, я должен был произнести «восемь».

Чип вытащил чековую книжку, быстро заполнил зеленый бланк и вырвал его.

— Восемь.

…Когда они взлетели, генерал, не смотря в лицо Чипу, произнес:

— Не обижайтесь. Я ведь везу контрабанду, а это очень дорого.

— Я не сомневался, — зло ответил Чип.

— Я везу вас, дорогой друг. Когда мне доложили, что посольство хочет придержать вас в Пакистане и затем отправить в Лондон, я ничего не мог понять. Вы занимаете высокий пост, исправно служите и числитесь на хорошем счету. Вы не в опале — и вдруг вас хотят сослать дальше? Когда вы сказали про сестру — я сообразил. Вы похоронили ее, только не поняли — почему. Теперь рветесь в Штаты, а вас хотят подержать на расстоянии — знаете, так лучше рассмотреть.

— Откуда?.. — Чип схватил генерала за рукав. — Откуда вы знаете?

— Мой друг, я забыл сказать, что я генерал — генерал пакистанской разведки. И меня исправно учили ваши люди. Как вы считаете, научили?

— Да, — тихо сказал Чип и обмяк, выпустив рукав генеральского мундира.

Генерал пожал плечами.

— Я пойду в кабину пилота — страсть, как люблю управлять самолетом.

Чип прикурил сигарету от окурка, рассыпав при этом пепел на брюки.

«Я встречусь с Кевином Розендейлом. Что в этом такого? После этого прилечу в Вашингтон и покаюсь — да, я сделал все, что мне было приказано, сделал хорошо. Но я все же человек. Человек, у которого убили сестру и только-только дали ее похоронить перед тем, как отправить в длительную командировку. Что, некого было послать? Да, у меня есть опыт, умение слушать и запоминать мысли собеседника. У меня есть еще и работа, другая работа — ведь я же никогда не уходил из Лэнгли, разве сменил «крышу»… Что происходит, что… Кто объяснит? Уик?.. Объяснит, почему за мной следили, отсылали подальше… Будет смеяться и предложит пойти к врачу… Мои ребята в Лэнгли?.. Никто ничего не скажет… Меня проверяют? За что? За Никарагуа?.. За неудачи в Москве?.. Джудит?!»

Самолет нырнул в воздушную яму, и Чип потерял сознание.

— Вы лежали возле кресла, — услышал он голос генерала. — Вам плохо?

— Все нормально, — с трудом выговорил Чип. — Случайность. Я недавно из больницы.

— Вы скверно выглядите, — всматриваясь в лицо Чина, произнес генерал. — Гораздо хуже, чем во время нашей встречи в аэропорту. Вам дать успокоительное?

— Да… — Чип полез в задний карман брюк за носовым платком.

— Не доставайте чековой книжки. Лекарство бесплатно, — отрезал генерал. — Вот, проглотите и заснете. Чтобы было быстрее, посчитайте овечек, когда закроете глаза.

— Командир, а сколько почты мы берем в Таиланде? — крикнул пилот из кабины.

— Пятьдесят килограммов. — Генерал посмотрел на Чипа и добавил: — Да, друг мой, раз уж мы везем одну контрабанду, то возьмем и другую. На этот раз героин.

— Вы за ним и летели…

— А вы, мистер Чип, думали иначе? — Генерал швырнул ему на колени плед с соседнего кресла. — Накрывайтесь и спите. Одна овечка, две овечки…

— Джуди! — закричал пилот.

— Что?! — Чип вскочил на ноги.

— Еще раз — спите! — генерал толкнул его в кресло. — На вашем же летном жаргоне «Джуди» — это значит «вижу цель». Пилот увидел площадку, где нас ждут. Не дергайтесь, особенно когда мы приземлимся.

Генерал пошел в кабину и надел протянутые пилотом наушники.

— Джуди, Джуди! Говорит «Летающая сковородка»! — произнес он в микрофон и выключил его, ожидая ответа. Ответ, видимо, был коротким. Сняв наушники, он хлопнул пилота по плечу:

— Шлепаемся.

И обернулся в салон. В кресле спал бледный человек с густой синевой под глазами. Рядом с ним валялась связка ключей, пачка сигарет и какой-то конверт — все вывалилось, когда Чип потерял сознание и его выбросило из кресла.

Генерал нагнулся и взял конверт. Вытащил сложенный пополам листок бумаги и прочел. Положил письмо обратно и бросил его на пол.

— Ты ничего не понимаешь, стопроцентный патриот. Ты боишься понимать.

Чип зашевелился во сне.

— Сколько было овечек?

— Много, — не открывая глаз, ответил Чип. — Но только не овечек. С закрытыми глазами легче считать, вот я и прикинул: грамм героина по нынешним ценам в Штатах тянет на 695 долларов, центы «туда-сюда» считать не будем. А вы взяли 50 килограммов, итого — три с лишним миллиона. Не слишком ли круто?

— А я по простоте душевной думал, что овечек пересчитывать приятнее. — Когда генерал улыбнулся, уши его шевельнулись Он сел в кресло рядом с Чипом. — Да разве в деньгах счастье? Не буду и не умею философствовать. Пример из жизни: пока вы спали, я услышал по радио интереснейшую передачу. В Лос-Анджелесе взяли за участие в сделке по продаже героина богатого человека. Более чем богатого — он владелец автомобильной компании. Джон де Лорен, не знаете такого?

— Вообще-то надо, чтобы я удивился, потому что моя машина называется «де лорен». Но сегодня, генерал, вы удивили меня гораздо больше. — Окончательно проснувшись. Чип увидел конверт, лежащий на полу.

Чип нагнулся за конвертом, потом взял ключи и засунул их в карман. Из пачки «Бенсон енд Хеджез» он вытащил сигарету.

— Вы, мистер Чип, уже совсем пришли в себя. У вас фантастическая способность восстанавливать свои силы и, видимо, душевное равновесие. Завидую. Это хорошо, потому что скоро мы будем в Токио и скажем друг другу «прощай». И чем быстрее, тем лучше, памятуя случай с вашим де Лореном.

Казалось, Чип не слушал генерала, потому что неожиданно произнес:

— Ну и что вы скажете?

— Интересное письмо, — спокойно ответил Чипу его собеседник. — Знаете, чем меня радуют американские журналисты? Сегодня они разоблачают ЦРУ, ФБР, Пентагон, конгресс, Белый дом и даже мафию. Посмотришь — ведь камня на камне не оставят. Повнимательнее посмотришь — все на месте. И журналисты, и ваши святыни. А новостью номер один уже становятся похождения бывшей жены бывшего конгрессмена из Вашингтона. Дева-великомученица проповедница непорочного зачатия Рита Дженретт. Десять цветных фотографий в «Плейбое» и симпатичный рассказ, как конгрессмен-супруг нежно полюбил ее прямо на ступенях Капитолия.

Чип поморщился.

— Наша печать демонстрирует свою свободу. Не всегда удачно.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь и на вашу свободу не покушаюсь. Я радуюсь за американских журналистов вместе с вами, разумеется. Извините, но мне придется быть грубым: а что, письмо вашей сестры точно так же напечатают, как и дневник Дженретт? Или, может, его уже напечатали?

— Джудит… Она заблуждалась, — Чип с трудом выискивал самые нейтральные слова, чтобы не осквернять память сестры.

— Она была права, мистер Чип. — В голосе генерала послышались нотки человека, привыкшего к тому, что он-истина в последней инстанции. — Только я не вижу ничего зазорного в ее письме. Работала на ЦРУ? Так было нужно и будет нужно. А вы сами работаете в УМС? И только в УМС? Ну смелее, смелее, какая-то Рита Дженретт не побоялась раздеться перед объективом. Скажите: «Да, я работаю исключительно в УМС», и я отпущу вам все грехи. Но не поверю.

— Я сегодня не исповедуюсь, да и вы не прихватили епитрахиль, — хрипло произнес Чип. — Извините, я устал.

Ему опять повезло, потому что пилот крикнул: «Начинаем снижаться!»

— У меня есть повод удалиться, но прежде чем уйти, хочу сообщить: за час до нашего отлета из Исламабада, в том же аэропорту взяли Клегга. Он вез оружие — вы его знаете? Ну наверняка слышали о нем. Его, понятно, отпустят, это глупость нашей таможни. Но кто ее «навел», вот ведь вопрос. Случаем, не в курсе? — не дожидаясь ответа, генерал ушел в кабину, оставив Чипа прильнувшим к иллюминатору.

«Токио. — Чип расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил узел галстука. — Токио — и потом Сан-Франциско».

Из телеграммы резидента ЦРУ в Японии, полученной и расшифрованной в Лэнгли через час после приземления «Чессны»:

«Субъект сломался. «Сержант» загнал его в угол. Предстоящие поступки непредсказуемы, но первая встреча с «Лохматым». Вылетает в Сан-Франциско сегодня».

Из телеграммы штаб-квартиры ЦРУ резиденту в Исламабаде (расшифрована через два часа после приземления «Чессны»):

«Благодарю за оперативность. Исполнение прекрасное. «Сержанта» поощрить».

Вирджил Чип стоял перед дверью, на которой была прибита табличка: «Кевин Дж. Розендейл, журналист». Прошла минута после звонка, прежде чем Чип услышал, как кто-то подошел к двери. Дверь открылась, и на пороге показался лысый мужчина лет тридцати с круглыми очками на кругленьком лице. На нем была помятая ковбойка сиреневого цвета и белые джинсы. На ногах — шлепанцы.

— Меня зовут Вирджил Чип, здравствуйте. Вы — Кевин Розендейл?

Хозяин квартиры шмыгнул носом:

— Да-да, заходите… Кевин — это я, мистер…

— Нет, Вирджил.

— Вирджил, я ждал, что ты придешь, даже звонил тебе в Вашингтон. Там сказали, что ты в командировке.

— Меня отозвали, Кевин. Я хотел поговорить.

— Вирджил, проходи, проходи. Сюда, здесь мой кабинет.

— Как всегда, бедлам, Вирджил. Извини, пожалуйста. Ты знаешь, что такое бедлам? В пятнадцатом веке в Лондоне был приют для лунатиков, названный именем Святой Марии Бетлихемской. Бетлихем стал «бедламом»… Я чту традиции наших прародителей. — Розендейл тараторил, подтаскивая стул к креслу, где уселся Чип, и водружал на стул пепельницу. — Бедлам…

Чип молчал.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, Вирджил. Все, что я могу, я расскажу.

Чип отрицательно покачал головой.

— Нет, я спрошу тебя о другом. Я ведь уже похоронил сестру, и мне не нужны святочные истории о том, какой хорошей она была при жизни. Это я знаю лучше тебя, поверь.

— Тогда я не…

— Объясню. Мне вручили письмо Джудит, написанное за несколько часов до смерти, причем она пишет, что ее, вероятно, убьют.

— О боже!

— Она написала, что, работая у тебя, познакомилась с несколькими журналистами, которые трудятся на ЦРУ. Не со слепыми щенятами, а с теми, кто не сегодня-завтра начнет кусаться. Это правда?

— Вирджил, это правда. Поверь, мне грустно, что я называю их своими коллегами. ЦРУ обеспечивает им карьеру, она заранее запрограммирована, разве что не вложена в компьютер. Студент — начинающий журналист — звезда первой величины. Ты ведь знаешь. Все, что происходит в журналистике, определяют не способности человека, а его желание или нежелание сотрудничать с ЦРУ. Чего говорить, в прошлом году в Лэнгли практически во всеуслышание заявили: они будут приглашать на брифинги журналистов из тех, кто едет на работу за рубеж и готов потом «отдать долг»…

Розендейл смотрел на Чипа в надежде, что тот прервет его, но гость молчал.

— Ты знаком с Андерсоном?

— С «Великим обозревателем»? Нет.

— Я собрал большое досье на него. Интересует?

Немного помедлив, Чип кивнул. Розендейла надо было успокоить. Пусть думает, что его занимает рассказ об Андерсоне. Розендейл выхватил из шкафа толстую папку.

— Здесь все свежатина, лезть глубже я не буду. Только вот одна заметка из «Тайма» за 1975 год. Джека Андерсона хотели отравить. И ты знаешь кто? ЦРУ. За его правдоискательство. Смотри, как все чисто сделано: то они решили смазать ядом руль его автомобиля, то подсыпать яд в лекарство, которое он принимает… Самое смешное в том, что они потом придумали подсыпать ему снадобье в коктейль. Тут-то и выяснилось, что Андерсон не берет в рот спиртного. Отлично! Кретины, да? Не знали, что он не пьет, хотя знали о нем все!

Как ты думаешь, Вирджил, кто надоумил «Тайм» напечатать такую липу? Джек «был потрясен», узнав, что его собираются отравить по приказу администрации. Ты ведь знаешь, что все сработало: сколько газет и журналов во всем мире потом цитировали Андерсона, он ведь уже не просто разгребал грязь, а работал как экскаватор…

Ерунда! В 1981 году Джек прекрасно инспирировал «ливийский заговор». Слушай: весной того года появляется, конечно же в «Вашингтон пост», статья за подписью Джека. «ЦРУ хочет убрать Муаммара Каддафи. Остановите ЦРУ!» На следующий день — еще статья. Сразу же опровержение Лэнгли: мы даже не знаем, где находится Ливия.

Для чего? О чем речь, кто, куда?.. А 8 октября Джек сообщает в «Нью-Йорк пост», что Каддафи, по сведениям Агентства национальной безопасности, планирует убийство Рональда Рейгана и отправил к нам группу террористов. 13 октября Джек в «Вашингтон пост»: «Ливийский диктатор наметил себе высокую жертву — Рональда Рейгана. Он признался в этом в беседе по телефону с эфиопским диктатором Менгисту Хайле Мариамом в августе». Пятого ноября ливийцы сообщили — наши готовят военные маневры вблизи ливийских границ и нападение на Ливию. Можно оправдать свои действия?

— Ну и что? Что ты мне хочешь сказать? — Чип пожал плечами.

— А только то, что сказал…

«Самое время», — решил Чип. И вежливо спросил:

— Я не совсем понимаю тебя. Я пришел поговорить о сестре, а не об Андерсоне.

— Но ведь ты спросил меня о ЦРУ и журналистах, вот поэтому я и решил… И еще. Для справки. Кто такой Джек? Свой путь к вершинам журналистики он начал у Дрю Пирсона, которого еще президент Франклин Рузвельт называл «хроническим лгуном». После двадцати лет практики у этого дезинформатора Андерсон занял пост своего шефа и сразу же оболгал тогдашнего помощника президента Рамсфельда, который позднее стал министром обороны. Он обвинил его в расхищении государственных пособий. Рамсфельд тогда был на мушке у ЦРУ. Но не вышло. Когда Джека уличили во лжи, он публично покаялся и признал, что это была фальшивка. Так он избежал суда. Через три года он опять униженно просил прощения за вранье. На этот раз уже у сенатора Иглтона, которого так же беззастенчиво оболгал. Случайно? Черта с два! В мае 1974 года бывший директор ЦРУ Колби в специальном письме благодарил Джека от имени разведки за «недавнее сотрудничество». Вот весь твой Андерсон. Чего тогда считать мелких сошек?

— Ты так ставишь вопрос? Мало гнева и презрения, Кевин, в твоей речи.

— Что? — Розендейл, подносивший чашку ко рту, дернулся и залил свои белоснежные брюки. — Вирджил, я просто устал доказывать всем одно и то же. Если бы в Лэнгли выдавали каждому «своему» журналисту по одному только цветочку в знак благодарности, Вашингтон и Нью-Йорк давно превратились бы в клумбы. Не считая того, что корзины с цветами пришлось бы под благовидным предлогом в большом количестве отправлять за границу.

— Прекрасный образ. — Чип говорил совершенно серьезно. — Зачем он пропадает зря? Возьми и напиши, не носи кукиш в кармане. Журналистская братия присосалась хуже пиявок к нашей разведке, чтобы разжиреть от славы и денег. ЦРУ обойдется и без вас!

— Вирджил…

— Я не за тем пришел к тебе, еще раз объясню. Мне нужно знать — кто убил мою сестру? Не как убил и не как ты носил траур. За что ее убили? За то, что она знала о твоих дружках?

— Что ты! Разве тебе не сказали, что этот убийца был наркоманом?

— Глупо! Убил наркоман, который тут же решил покончить с собой. Его совесть замучила, Кевин? И погибшего инспектора тоже? Ты ведь все знаешь? О собранной Джудит информации известно было только тебе. Только с тобой одним она делилась своим сокровенным — считала тебя единомышленником! С кем делился ты?! Будущие Андерсоны решили, что еще не время афишировать их фантастическую осведомленность? Ну что?

— Вирджил, мне нечего сказать! — Оказывается, крик у Розендейла был очень пронзительным.

— Кто они? В письме только инициалы! — Чип вскочил на ноги и наклонился над хозяином квартиры.

— Вирджил, я журналист либеральных взглядов, я никогда бы…

— По долгу службы ты сегодня делаешь карьеру на либеральных заметульках, потом выбьешься в когорту всесильных критиканов и заменишь Андерсона… Ты уже видишь себя на его месте? Зачем мы в Лэнгли берем на прокорм такую мразь!

— Вирджил…

От резкого удара Розендейл свалился на пол лицом вниз. Кресло грохнулось на него.

Когда он поднял лицо, Чип увидел кровь, струившуюся из его нижней губы. Не вытирая ее, Розендейл четко и медленно произнес:

— Так ты хочешь узнать, кто убил великого борца за справедливость, твою истеричную сестру, любознательную Джудит? Мы! Ты искал убийцу не там. Сходи в Лэнгли, спроси исполнителей.

Чипа начало трясти.

— Ходи по коридорам и ори: «Кто убил сестру сотрудника ЦРУ за то, что она собрала компрометирующую ЦРУ информацию?! Кто…»

Чип ринулся к двери. Его догнал крик:

— Ты ищешь истину?! Тогда лучше посмотри в зеркало!!! Провал в Никарагуа! Наших парней высылают из Дели! Клегг арестован! Кто виноват? Ты! Ты! Ты — «крот»!

Вирджил Чип стоял у подъезда, откуда он выскочил, чуть не сбив привратника. Привратник теперь смотрел через окно на странного человека в отлично сшитом костюме. Человек озирался по сторонам и пытался что-то достать из кармана. Наконец вытащил сигареты и тут же уронил пачку… Закрыл лицо руками, зашатался и упал навзничь. «Надо вызвать «скорую», — прикинул привратник, еще раз посмотрев на элегантно одетого человека, валявшегося у ступенек, и пошел звонить. Еще одним человеком в доме, который набирал телефонный номер в этот момент, оказался Кевин Розендейл. Дождавшись, пока на другом конце провода ответили, он произнес:

— Говорит «Лохматый». Он был и ушел. Абсолютно невменяем, на грани припадка. Действия непредсказуемы.

После этого отправился в ванную комнату, чтобы смыть кровь с лица. Он сиял рубашку и долго смотрел на себя в зеркало…

«Скорая помощь» подъехала к дому через десять минут. Вирджил Чип все так же безжизненно лежал на земле, а привратник, давно уже потерявший интерес к происшествиям и усвоивший первейшую заповедь благоразумного человека — «не вмешиваться», равнодушно смотрел через стекло.

Одновременно с каретой «скорой» у подъезда остановился темно-синий «блейзер», автомобиль повышенной проходимости с толстыми, как у грузовика, колесами.

Из «скорой» вылезли санитары с медицинскими сумками и подошли к Чипу. Пока один, пожилой, измерял давление, второй, что помоложе, ловко достал шприц, наполнил его и сделал укол. Тот, который закончил измерять давление, что-то сказал, и его партнер по бригаде еще раз наполнил шприц. Процедура повторилась.

Привратник заметил, что водитель и пассажир «блейзера» с интересом следят за происходящим. Увидев, что водитель вытащил откуда-то микрофон и поднес его ко рту, привратник быстро ретировался со своего наблюдательного пункта.

Один из санитаров подтащил к Чипу свернутые носилки. Вдвоем они развернули их и принялись укладывать тело.

Человек, сидевший за рулем «блейзера», спрятал микрофон и подтолкнул своего спутника. Тот выскочил из машины и подлетел к санитарам прежде, чем они успели сделать первый шаг с носилками.

— Что вы кололи ему?

— Героин, — санитар постарше, несший носилки спереди, попытался обойти долговязого парня в джинсовом костюме.

— Я спрашиваю вас серьезно. Я…

— А я серьезно отвечаю вам, сэр: не мешайте, человеку очень и очень плохо, надо спешить.

— Подождите. — Долговязый вытащил из кармана джинсовой куртки удостоверение и показал первому санитару. — Что вы ему кололи?

— Первый укол — камфора, второй — седуксен, давление у него «в небесах». Что вы хотели еще знать, сэр?

— Больше ничего. Несите его в ту машину. — И парень кивнул на «блейзер». — Машина большая, он поместится на заднем сиденье.

— Думаю, — извиняющимся тоном произнес санитар, — что его перво-наперво надо показать врачу. Мы же не врачи, мы подмастерья. А если он у вас умрет?

— Мы как раз и повезем его в больницу, давайте быстрее.

— Сэр, мы не знаем, где ваша больница, может, мы положим его в «скорую» и поедем за вами? Так будет надежнее.

— Хорошо, что вы не знаете. Плохо, что хотите узнать. — Порыв ветра отогнул левую полу джинсовой куртки, и санитар увидел на плече у парня тонкий ремешок, который шел под мышку.

— Пошли. — Санитар развернул носилки в сторону «блейзера».

Когда Чипа, не подававшего признаков жизни, положили плашмя на заднее сиденье и закрыли дверь, первый санитар, вместо того чтобы идти к карете «скорой», решил поинтересоваться, как выглядит «вездеход» сзади.

— Можешь, не смотреть, — долговязый уже сидел на переднем сиденье и произнес это через открытое окно. — Номер штата Флорида. Разве мы не похожи на уроженцев Майами?

«Блейзер» неспешно отъехал от тротуара и на первом же перекрестке повернул направо.

— Что он тебе сказал, откуда они? — наконец-то выговорил второй санитар, делавший Чипу уколы.

— Он — директор психиатрической больницы, а это их пациент.

— Тимоти, а зачем ты осматривал машину?

— Она мне очень понравилась, такую не часто встретишь.

— Точно, Тимоти, вот если я когда накоплю…

Тот, которого называли Тимоти, резко повернулся:

— Давай молчать. Во-первых, это был ложный вызов. Человек просто надрался, как свинья, и решил отдохнуть на асфальте. Во-вторых, нас будет спрашивать шофер, и мы ответим ему то же самое и добавим: случайно проезжали его друзья на машине твоей мечты и подобрали его. «Ха-ха-ха! С кем не бывает, простите его…» Мы простили и уехали.

— Но ведь ты говорил о психиатрической больнице. Парень разве не псих? Зря я колол ему седуксен?

— У него нервный криз, и он вовсе не псих. Пока… Я надеюсь, что ты ничего не понял и будешь молчать.

— Я и вправду ничего не понял, Тимоти.

— Это хорошо для такого болтуна, как ты. Бери носилки, заснул, что ли?

В крошечном кабинете, одна из стен которого была окном в операционную, сидели двое. Оба в голубых халатах. На толстом мужчине, время от времени наблюдавшем за медсестрами в операционной, халат был застегнут на все пуговицы. Его долговязый собеседник не утруждал себя, просто накинул халат на потертый джинсовый костюм.

— Вам не впервой, док. Мы хотели, чтобы вы опробовали на нем препарат, который развязывает язык, но посоветовались и решили, что уже все знаем. Но другим он не должен говорить ничего, правильно, док?

— После лоботомии он, — «док» повернулся и посмотрел на человека, лежащего на операционном столе, — будет чистым листом бумаги. Он будет счастлив и начнет писать свою биографию сначала.

— Вы лирик, док, — парень захихикал, — куда уж нам, оперативникам.

«Док» был явно польщен столь неуклюжей лестью.

На интеркоме мигнула лампочка. «Док» нажал клавишу.

— Профессор, все готово, можно начинать.

— Иду. Но сначала принесите мне все, что лежало в его карманах.

— Хорошо.

Через минуту в кабинет без стука вошла медсестра с небольшой сумкой.

— Поставьте здесь. И начинайте анестезию.

Когда медсестра вышла, долговязый раскрыл сумку.

— Сигареты… зажигалка… ключи… мелочь… носовой платок… расческа… желтый фломастер-маркер… «Паркер»… А вот здесь — бумажник. Паспорт, кредитная карточка «Дайнерс клаб», карточка «Америкэн экспресс», водительское удостоверение… Так. Письмо. Деньги… Сколько тут, сотен пять наверно…

— Мне пора. — «Док» встал с кресла.

— Погодите, самое интересное! Удостоверение Управления по международным связям!

Собеседник долговязого пожал плечами:

— Ничего интересного не вижу. Он начинает новую жизнь, и ему не нужен ни один из этих документов.

— А вот этот, док, тем более. Он просто недействителен, потому что УМС вновь переименовали в ЮСИА!

— Есть много недействительных документов. Хотите, напрягу память? «Ни одно учреждение в системе разведывательных органов не должно организовывать, заключать контрактов или само проводить научные исследования, связанные с проведением экспериментов на людях, за исключением тех случаев, когда они действуют в соответствии с указаниями, сделанными министерством здравоохранения и социальных служб. Согласие человека, на котором проводятся опыты, должно быть документально оформлено, как того требуют эти указания».

— Вы голова, док, поверьте! Я заснул на первом же абзаце административного распоряжения президента по разведке… Док, но у нас все в порядке. Во-первых, мы проводим не какие-то опыты, а давно отработанную операцию. Во-вторых, человек, который на операционном столе молчит, а разве это не знак согласия?

— Я в этом не сомневался. Кстати, где наш «новый человек» начнет свою биографию?

— Здесь же, в Сан-Франциско. Туристы на Рыбачьей пристани любят чудаков: музыкантов, художников… И сумасшедших.

— До свидания. Мне действительно пора. — Не протягивая собеседнику руки, «док» вышел из кабинета.

— Мистер Чип! Мистер Чип! — рыжий подросток мчался с пирса навстречу медленно бредущему мужчине. — Мистер Чип, вы что, не слышите?

Когда мальчишка подбежал к мужчине шагов на десять, тот поднял глаза и улыбнулся. Мальчишка попятился.

— Мистер Чип, вы не узнаете? Рыжий Джерри, которому вы спасли десять долларов. Я вам обещал апельсиновый сок при следующей встрече, сейчас я сбегаю в магазин, подождите!.. — Джерри говорил все тише и тише, конец фразы он произнес еле слышным шепотом. — Что с вами, мистер Чип, вы больны?

Мужчина улыбнулся и заговорил:

— Вас зовут Вирджил Чип, юноша? Я рад познакомиться. Меня зовут… Забыл. А, вспомнил.

Он посмотрел на лацкан своего пиджака. Джерри увидел два жетона-значка, приколотых один над другим. На верхнем было написано «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско», а на втором — «Награда чертовски хорошему парню».

— Я — чертовски хороший парень. Очень рад видеть вас, мистер Чип.

И шагнул навстречу Джерри.

Рыбаки, ловившие крабов на пирсе, оглянулись, услышав крики, и увидели, как рыжий подросток рванулся прочь с пирса.

Вытаскивая сетку с запутавшимся в ней крабом, рыбак обратился к соседу:

— Хороший парень, этот Джерри. Сколько уже лет сидит здесь рядом с нами и зарабатывает для семьи этой дурацкой ловлей. Жалко, если с ним что-то случилось.

— Да, — ответил сосед, сделав маленький глоток из банки с пивом. — Джерри — умница. Ты знаешь, чего он мне вчера сказал? Хочу, говорит, стать известным журналистом, когда вырасту… Вот незадача, дождь пошел, а у меня нет зонта!

Александр Ситон стоял у телекса Ассошиэйтед пресс в своем кабинете в ЮСИА. С большой скоростью телекс гнал «пустышки».

«Муниципальные власти Измира объявили, что владельцев общественных туалетов в этом городе будут штрафовать в размере от 6 до 60 долларов в случае антисанитарного состояния их заведений. Пресс-служба муниципалитета…»

Ситон посмотрел в окно и не увидел там, как всегда, ничего интересного. Вновь взял телексную ленту. Начали передавать погоду.

«Монреаль — от 2 до 12 градусов тепла, ясно. Москва — от 8 до 10 градусов тепла, облачно. Нассау — от 22 до 28 градусов тепла, облачно. Нью-Дели — от 28 до 32 градусов тепла, ясно… Сан-Франциско — от 15 до 18 градусов тепла, дождь…»

Ситон решил дождаться конца сообщения и сорвать длинный и никому не нужный кусок ленты, уже выползшей из телекса. Наконец сводка кончилась.

Телекс отбил:

«Конец». «16.06 по Гринвичу, 26.X.82».

Ситон оторвал ленту и швырнул ее в мусорную корзину.

Евгений Коршунов

УБИТЬ ШЕЙХА

Глава 1

Мишель еще раз взглянул на часы — «омекс-аутоматик» на моднейшем браслете, надетые специально для торжественного случая. Сегодня Мишель должен был сделать предложение Саусан, здесь на скамейке под старым эвкалиптом, гладкий ствол которого был исчерчен арабскими, английскими и французскими надписями, оставленными студентами многих выпусков Американского университета Бейрута. Эвкалипт каждый год сбрасывал кору, как змея кожу, словно хотел освободиться от этих надписей, шутливых и задорных, любовных и печальных, философских и скабрезных, но студенты знали его натуру, и надписи врезались глубоко в тело дерева, оставаясь на нем навечно.

В компаунде[9] университета, основанного еще в прошлом веке американскими миссионерами, стояла тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц в кронах старых деревьев, птиц, слетевшихся в университетский парк со всего Бейрута, где каждый мальчишка считал своим долгом охотиться на них с малокалиберной винтовкой. Посыпанные гравием широкие аллеи то спускались, то поднимались по склонам пологих холмов, на которых стояли старомодные университетские корпуса, сырые извилистые тропинки убегали в чащу парка, тщательно ухоженные клумбы радовали глаз красками экзотических цветов, аромат которых кружил голову.

Компаунд отгородился от города могучей каменной стеной, и у решетчатых ворот всегда стояли полицейские или солдаты. С университетских холмов, плавно нисходивших к набережной, открывался прекраснейший вид на море, на башню маяка, под которой был сооружен проточный бассейн. К бассейну из компаунда вел подземный ход — узкий тоннель, проложенный от спортивных площадок под набережную и открывавшийся в ее наружной, противостоящей морским волнам стене. Вход в тоннель тоже охранялся — администрация университета старалась закрыть компаунд для чужаков, словно таким путем можно было оградить студентов от политических страстей, уже с 1976 года бушевавших в Бейруте и во всем Ливане. Страсти эти проникали и в университет, и порой на его территории происходили ожесточенные стычки между студентами — членами враждующих партий, которых в Ливане развелось бесчисленное множество.

Дело доходило до стрельбы и поножовщины, и тогда в компаунд вызывали жандармов из знаменитой «16-й бригады», когда-то являвшихся основой правопорядка в Бейруте, но теперь, как горько шутили бейрутцы, занимавшихся главным образом охраной собственных казарм. Правда, в университетский компаунд они врывались бесстрашно, зная, что никакого сопротивления им здесь оказано не будет.

Разогнав дерущихся и схватив десяток первых попавшихся под руку студентов, жандармы удалялись. Арестованные через несколько часов возвращались в компаунд, где похвалялись своими синяками и шишками перед восхищенными их героизмом студентками. Но надо признать, что такое происходило нечасто, и большинство студентов прилежно грызло гранит науки, стараясь как можно скорее окончить учебу, получить диплом и уехать в какую-нибудь арабскую страну, а то и вообще куда-нибудь в Африку или Латинскую Америку зарабатывать большие деньги и наслаждаться сладкой жизнью, знакомой им по коммерческим американским фильмам, наводняющим кинотеатры Бейрута.

Об этом же мечтал и Мишель Абду, последний год изучавший в университете медицину.

В политику Мишель старался не вмешиваться. Он был из богатой христианской семьи, имевшей большие земельные владения в Южном Ливане и жившей доходами, получаемыми от арендаторов-издольщиков, большинство которых были мусульманами-шиитами, темными бедняками. Из поколения в поколение род Абду округлял свои владения, а чтобы не дробить их между многочисленными членами семейства, завел твердое правило: один из членов семьи управляет всей землей, а доходы делятся между всеми по договоренности.

Вот и сейчас старший брат Мишеля жил на юге, занимаясь землей, еще двое жили за границей — в США и Канаде, а Мишель, самый младший, получал доходную профессию в Американском университете и мечтал отправиться с докторским дипломом в Саудовскую Аравию, где можно за короткий срок заработать бешеные деньги — богатые шейхи от скуки любили лечиться. Но одинокому ливанцу, да еще христианину в стране ислама пришлось бы нелегко, и поэтому Мишелю необходимо было жениться.

Ему было уже двадцать шесть лет, и он любил Саусан, самую прекрасную девушку в мире, студентку того же Американского университета, последний год изучавшую искусство и мечтавшую стать актрисой. Мишель влюбился в нее, когда она выступала в «Братьях Карамазовых» — спектакле, поставленном студентами ее факультета на университетской сцене. Саусан играла Грушеньку, и Мишель был потрясен-то ли ее игрою, то ли образом, созданным гением Достоевского, а скорее всего — и тем, и другим сразу.

С тех пор Мишель стал исподволь разузнавать об этой высокой и стройной студентке с большущими, черными, как самая глухая ночь, глазами, с длинными, спадающими на плечи, тщательно ухоженными каштановыми волосами, волнующе хрипловатым грудным голосом и, судя по тому, как она командовала своими подругами, решительным и гордым характером. Сам Мишель бы мягок и добр. Его всегда тянуло к сильным натурам — может быть, это было неосознанное стремление укрепиться с их помощью самому, а может быть, и инстинкт самосохранения слабого существа, надеющегося укрыться от жизненных бурь за спиной сильного. Мишель не отдавал себе отчета в том, что тянуло его к Саусан, но тяга эта становилась все сильнее с каждым днем, и тогда, наконец, он признался самому себе, что влюбился, что жить без Саусан он не может.

В университетской библиотеке, в столовой, в аллеях университетского парка, на теннисном корте, в бассейне Саусан отныне видела грустные голубые глаза полноватого блондина. Он попадался ей везде и всюду и поспешно отступал, освобождая дорогу, когда они сталкивались. Объяснений такому поведению не требовалось, его быстро заметили и подруги Саусан, а затем и другие студенты. В конце концов отыскались и доброжелатели, которые помогли Мишелю заговорить с красавицей.

Сначала Мишель заикался, голос его дрожал, он не знал, куда деть свои большие руки, краснел под ее пристальным, чуть насмешливым взглядом. Вскоре Саусан начал забавлять этот робкий парень, так не похожий на других студентов: напористых, шумных, вспыльчивых. Она уже знала от подруг, кто он, и единственно, что мешало ей, — его вера, он был христианин.

Сама Саусан была из друзов[10], горного народа, живущего на склонах и вершинах хребта Ливан, гордого, независимого и воинственного. Друзы откололись от ислама много веков назад, но считали себя мусульманами, несмотря на то что ислам их таковыми не считал. Между друзами и христианами шла давняя и кровная вражда. Христиане упорно стремились в друзские районы, их тянула туда плодородная земля. Друзским феодалам выгодно было сдавать землю в аренду крестьянам-христианам, покорным, трудолюбивым, готовым от зари до зари отвоевывать у скал полоски карнизов, чтобы создавать пригодные для посевов и садов террасы.

Но с годами проникновение в горы чужаков становилось все более раздражающим — друзская община привыкла жить по своим скрытым законам и тайным обычаям. Простодушные и прямые горцы не могли конкурировать с христианами, возглавляемыми хитроумными маронитскими попами[11], за которыми стоял Ватикан с отцами-иезуитами. Христианские монастыри, один за другим возникавшие на проданных феодалами землях, становились сильнее и влиятельнее, чем друзские феодалы и эмиры. И, наконец, маронитские попы начали обращать в христианство горных жителей!

Недовольство переросло в ненависть. И достаточно было малейшей искры, пустякового столкновения, чтобы начаться резне. Пылали христианские и друзские деревни, взлетали на воздух стены монастырей и горные гнезда феодалов! Это началось в шестидесятых годах прошлого века, но и потом кровавые счеты много раз сталкивали христиан и друзов.

Саусан выросла в культурной семье. Ее отец был сначала учителем, потом стал инженером-строителем. Два брата учились за границей, а старшая сестра работала в Бейруте — в большой и влиятельной газете, склонявшейся влево. В университетском компаунде религиозные столкновения всячески предотвращались: иностранные профессора и преподаватели проповедовали веротерпимость, студенты-христиане, мусульмане и друзы — мирно соседствовали на лекциях, в библиотеке, на спортивных площадках, вместе учились, сдавали экзамены, получали дипломы, мечтали о тех днях, когда в паспортах ливанцев будет упразднена графа — «религиозная принадлежность», а ливанское государство будет строиться не на конфессиональной[12] основе.

И Саусан не имела ничего против христиан, а тем более против мягкого и робкого Мишеля, к тому же похожего, как ей казалось, на безвременно погибшего знаменитого французского певца Клода Франсуа. Но… Если говорить о серьезных намерениях, то как отнесутся к Мишелю там, в горах, ведь ее семья — часть клана самого шейха, старейшины которого отнюдь не столь веротерпимы?

Она часто бывала теперь с Мишелем, несколько раз они даже поцеловались, но… Никто и никогда не видел их вместе в городе, ведь это могло бы привести к самым серьезным последствиям, ибо честь девушки должна быть чиста — пятна с нее смываются только кровью.

Мишель нравился Саусан все больше и больше. Она не понимала, почему ее тянет к нему, но ее тянуло — и все сильнее. В его присутствии ее обычная насмешливость обращалась в застенчивость. Мишель же наоборот — становился все увереннее, он даже начал уже заговаривать о будущем. Казалось, что различие в религиях его не волнует, и Саусан и радовалась этому, и пугалась — разве можно думать о чем-нибудь серьезном, отмахнувшись от религии?

Сегодня Мишель ждал ее под старым эвкалиптом, и Саусан знала, что должен произойти серьезный разговор.

Время шло, Мишель то и дело смотрел на часы и терпеливо ждал. Здесь, в Ливане, не привыкли подчиняться часовым стрелкам и связывать себя такой обузой, как точность. «Букра», «баден» — «завтра», «потом» — слова ничего в Ливане не значащие, и от них всегда можно отмахнуться, произнеся магическое слово «малеш» — «ничего», «неважно», «ерунда», «наплевать»!

— Разрешите?

Задумавшийся было Мишель вскинул голову. Перед ним стоял невысокий, плотный человек с наголо обритой круглой головой, крепко сидящей на короткой массивной шее. На желтоватом полном лице его густо кустились сросшиеся на переносице черные с проседью брови, из-под которых весело и дружелюбно улыбались карие глаза. К вывороченным, по-негритянски сизым губам спускался мясистый нос, подбородок был тяжелый, квадратный. Да, красавцем этого человека не назовешь, но в лице его было что-то вызывающее симпатию. Мишелю показалось, что он его где-то видел, видел много раз — и уже тогда он был ему симпатичен.

— Вспоминаете, где вы меня видели? — словно прочел его мысли незнакомец и добродушно рассмеялся. — Я — Кожак. Помните телевизионную серию об американском детективе? Так это я.

Мишель ахнул: точно, незнакомец был вылитый Кожак, некрасивый, но обаятельный американский киногерой, упорный и непобедимый борец против преступности. Но как он вдруг очутился здесь, в компаунде университета, в Бейруте?

И опять незнакомец прочел мысли Мишеля.

— Не ломайте голову, мой друг, — широко улыбнулся он. — Я — не Кожак. Просто я очень похож на актера, играющего его, так похож, что меня принимают за него все, кто смотрел эту бесконечную и — увы! — так далекую от того, что на самом деле творится в жизни, серию. А я — Джеремия Смит, и мои далекие предки были рабами-африканцами, привезенными с Черного континента на хлопковые плантации нашего Юга.

«Нашего Юга, — отметил про себя Мишель, — значит, он — американец».

— Да, я американец, — повторил его мысль Джеремия Смит, и Мишель испугался: а вдруг этот человек действительно умеет читать мысли, ведь есть же такие люди. Мишель много слышал о таких феноменах, хотя, как медик, не очень в них верил.

Джеремия Смит тем временем извлек из внутреннего кармана коричневого твидового пиджака дорогой бумажник — крокодиловая кожа! — а из бумажника вынул визитную карточку, отпечатанную на голубоватом картоне, и протянул ее Мишелю:

— Будем знакомы, мистер… мистер…

Он не заканчивал фразу, ожидая, когда Мишель представится, и Мишель поспешил это сделать:

— Мишель Абду…

— …мистер Абду, — весело повторил американец. — Очень рад, очень рад, мистер Абду. Я — пресс-атташе американского посольства, вернее, исполняю его обязанности, пока мой коллега уехал в Штаты… — Смит подмигнул и понизил голос до доверительного шепота: — …и судя по всему не спешит сюда возвращаться.

Мишель взглянул на визитную карточку. «Джеремия Смит-Младший, первый секретарь посольства США в Ливане». Далее шли номера телефонов — два служебных и два домашних, адрес же был только служебный.

— Адрес и служебный и домашний одновременно, — поспешил объяснить американец (Мишель уже смирился с тем, что Смит читает его мысли!), — я живу в здании посольства, которое вы, конечно, хорошо знаете.

Мишель кивнул: кто же в Бейруте не знал американского посольства — огромного многоэтажного здания, стоящего на набережной почти напротив маяка и совсем неподалеку от университета?

— Можете звонить и заходить в гости, — шутливо продолжал Смит. — Хотя лучше просто заходить, телефоны в Бейруте работают не тогда, когда нужно вам, а когда у них есть настроение.

— Спасибо, — вежливо кивнул Мишель и подумал, что американец появился совсем некстати, ведь если Саусан увидит, что Мишель беседует с незнакомым человеком, она ни за что не подойдет к нему, и когда еще он наберется решимости сказать ей то, что он намерен сказать сегодня.

— Но не буду вам мешать, — дружелюбно улыбнулся американец и встал со скамейки. — Я ведь присел на минуточку — отдохнуть. Я часто прихожу сюда погулять, подышать, воздух у вас тут хороший, да горки крутоваты. Вот и приходится отдыхать… по-стариковски…

И он засмеялся приятным, мягким смехом и, прощаясь, протянул Мишелю руку. Мишель поспешно вскочил, тоже протянул руку и почувствовал, что рука у Джеремия Смита жесткая, что совсем не вязалось с той добродушной мягкостью, которой светилось его лицо.

— И… звоните! — еще раз мягко, но настойчиво повторил американец и дружески, доверительно, как старому знакомому, подмигнул: — Может быть, я вам чем-нибудь смогу помочь… кто знает!

«Сколько же ему лет? — подумал Мишель, глядя вслед Джеремии Смиту. — Сорок? Пятьдесят? Шестьдесят? Нет, на старика он совсем не похож, идет… уверенно, как молодой!»

— Кто это? — услышал он позади себя голос Саусан и, обернувшись, увидел, что она стоит в трех шагах от него и внимательно смотрит вслед уходящему Смиту.

— Так… один мой знакомый… американец… секретарь посольства, — вдруг неожиданно для самого себя небрежно ответил Мишель.

— Хорошенькие у тебя знакомые! — фыркнула Саусан, и лицо ее стало жестким. — И давно ты его знаешь?

— Да нет же! — смутился Мишель, поняв, что совершил ошибку, рассердившую его возлюбленную. — Я тут сидел… тебя все не было… он подошел, присел отдохнуть, представился… и все.

— Ну ладно, — смягчилась Саусан, видя, что лицо Мишеля от волнения пошло красными пятнами.

Она еще раз бросила взгляд в сторону американца, уже спустившегося почти к самой набережной, шумно выдохнула и села на скамейку, решительно заложив ногу на ногу.

На ней была красная рубашка с закатанными по локоть рукавами, укороченные джинсы, суженные книзу и перехваченные манжетами на изящных лодыжках. Туфли были тоже джинсовые, на низких каблуках.

Она вынула из сумки пачку «Мальборо», золотую, украшенную изумрудиком зажигалку, закурила и откинулась на спинку скамейки.

И тут на правой ее руке, державшей сигарету, Мишель увидел большой шрам, чуть выше локтя: розовато-белый, резко выделяющийся на загорелой коже. Мишель никогда не видел его раньше… — Что это? — неожиданно для самого себя спросил он.

Саусан досадливо поморщилась, спустила рукава и застегнула манжеты наглухо.

— Ты же доктор и сам должен разбираться в таких делах, — грубовато ответила она. — Военно-полевую хирургию вы изучаете…

— Пуля крупного калибра или осколок, — машинально определил он. — Ранение в мышечную ткань, кость не задета.

— Все правильно, доктор, — усмехнулась Саусан. — Пуля из крупнокалиберного израильского пулемета. Деревня Хальде, июль восемьдесят второго года. Наш отряд вместе с коммунистами и шиитами отбивал там израильские десанты. Ты помнишь, сколько раз мы их сбрасывали в море?

Мишель молча кивнул. В дни израильского вторжения летом восемьдесят второго он случайно застрял на Юге у старшего брата и лишь потом, к концу года, вернулся в Бейрут, начавший понемногу оправляться от кровавой бойни, учиненной здесь израильтянами. Впрочем, в те трагические дни он и не рвался в ряды защитников Бейрута, хотя и сочувствовал им.

Глава 2

— Хорошо, я согласна, а теперь поговори с мамой, — сказала ему Саусан на скамейке под старым эвкалиптом, когда он все-таки набрался решимости и просил ее стать его женой.

Это была традиционная фраза, означающая, что его предложение принято. Дальше будущему жениху полагалось отправиться в дом невесты и заявить ее матери о своих серьезных намерениях. С этого момента молодые люди считались помолвленными и начинались приготовления к свадьбе, растягивающиеся порою на многие и многие месяцы. У христиан и у мусульман они проходили по-разному, смешанные же браки были очень редки, и чаще всего при этом жена принимала религию мужа, но бывало и так, что каждый свою религию сохранял. Девушкам из общины друзов было легче: законы друзов позволяют им переходить в чужую религию, если это выгодно общине, но обязывают в душе оставаться преданным вере отцов.

В субботу после окончания занятий Саусан отправилась в горы, к родителям, чтобы подготовить их к визиту Мишеля.

Весь субботний вечер Мишель бродил по университетскому парку, бесцельно присаживался то на одну, то на другую скамейку и с ужасом думал: а вдруг родители Саусан откажут ему? Но тут же он начинал успокаивать себя: семья Абду хоть и христианская, но всем хорошо известно, что она никак не связана с правыми, с фалангистами или национал-либералами и что у нее всегда были прекрасные отношения и с шиитами, и с суннитами, и с друзами. Но тут его опять охватывали страхи и сомнения, и он срывался с места и бесцельно кружил по парку, выбирая самые безлюдные аллеи, пока усталость не заставляла его опускаться на очередную скамейку.

Поздно вечером он пошел в город, в свою пустую старинную квартиру, в принадлежавший еще его деду дряхлый двухэтажный дом, окруженный небольшим садом и огороженный массивной каменной стеной. Предприимчивые дельцы уже давно и много раз предлагали семейству Абду продать им этот дом на снос, чтобы на его месте построить многоэтажное бетонное здание с квартирами для сдачи или на продажу. Но земля в Бейруте дорожала с каждым годом, и к чему было спешить, если деньги, наоборот, обесценивались с каждым днем? В этом доме останавливались во время наездов в Бейрут братья Мишеля и их семейства. Дом охранял Хассан, старик-шиит, отец одного из арендаторов земель Абду. С ним жила его жена, сухонькая, но крепкая женщина средних лет, которая успевала управляться и с собственными детьми — четырьмя мальчишками от семи до пятнадцати, и приглядывать за домом и садом, и вести скромное холостяцкое хозяйство Мишеля. Старшие дети Хассана уже ходили с оружием, а маленький однокомнатный домик, в котором они жили, был похож на арсенал. Мишель знал, что, кроме автоматов и пистолетов, там имелись крупнокалиберный пулемет, гранатомет и даже легкий миномет. И сам Хассан, и его дети были членами воинственной шиитской организации «Амаль», что означает «Надежда», так что дом Мишеля находился под надежной охраной.

Мишель попытался заснуть, но сон не шел, и он до рассвета проворочался с боку на бок, а когда темнота стала отступать, встал, прошел на кухню и сварил себе крепчайший кофе с кардамоном.

Закутавшись в байковый халат, Мишель вышел на балкон своей спальни, огражденный старинными узорчатыми чугунными перилами, и уселся в дряхлое, полуразвалившееся кресло. И дом, и все, что было в нем, приходило в ветхость. Моль ела старинные, поблекшие от времени персидские ковры, некогда дорогая восточная мебель разрушалась от сырости, а серебряные чеканные подносы, висевшие на серых стенах, чернели, серебряные кофейники, высокие, изящные, украшавшие вместе с другой серебряной утварью стенные ниши, покрывались патиной, как и бронзовые ножны и рукоятки турецких изогнутых сабель, считавшихся гордостью рода Абду.

«Надо будет все здесь отремонтировать и обставить новой мебелью», — подумал Мишель после того, как насладился первыми глотками огненно-горячего кофе. И тут же спохватился: для этого понадобились бы огромные деньги! Конечно, братья дадут в долг, но ведь придется отдавать, да еще и с процентами! Да и на свадьбу нужны будут деньги, и на выкуп невесты, на подарки ее родне… Что ж, без поездки в Саудовскую Аравию не обойтись, туда или еще куда-нибудь, где хорошие заработки и где платят в долларах или в какой-нибудь другой надежной валюте.

Мишель вздохнул и сделал еще несколько маленьких глотков. Чашечка из фаянса, расписанная аляповатыми китайскими драконами, опустела наполовину, в ней осталась лишь плотная, коричнево-черная гуща, пахнущая кардамоном. Уже совсем рассвело, и наступило воскресное утро, длинное, сонное, тишину которого нарушал лишь громкий треск мощных мотоциклов. Это продавцы газет и журналов спешили обслужить с самого раннего утра своих постоянных клиентов.

По узкой, заставленной по тротуарам автомашинами улочке, на которую выходила стена сада, тихо проехал на велосипеде старик, развозящий в торбах длинные палки «французского хлеба», еще теплого, хрусткого, приятно пахнущего семейным домом. У старика были постоянные клиенты, он передавал свежие батоны-палки бавабам (консьержам), и те осторожно звонили в квартиру, и отдавали хлеб вставшим с рассвета служанкам.

А вот появились и первые поклонники «джоггинга» — бега трусцой. В нарядных спортивных костюмах они затрусили по середине пустынной в этот час узкой улочки, устремляясь по переулкам вниз, на набережную. На набережной в это время было безопасно. «Комбатанты», как на французский манер именовали бейрутцы членов разных соперничающих полувоенных организаций, любили поспать подольше и ранним утром в Бейруте обычно не стреляли.

Мишель тоже был любителем «джоггинга». Он надел спортивный костюм — белый с широкими красными полосами по плечам и брюкам, белые с красными полосками спортивные туфли и минут через двадцать оказался на набережной, влившись в бесконечную вереницу трусящих горожан. На набережной было свежо. Тяжелые волны бились о бетонный парапет, обдавая бегущих соленой водяной пылью. Кое-где на выщербленных бетонных плитах уже образовались большие лужи, в которых отражалось нерешительное солнце, робко выглядывавшее из-за рваных, растрепанных ветром облаков, несущихся по серо-голубоватому небу.

Любители «джоггинга» старательно держались подальше и от луж, и от морских брызг, они были серьезны и сосредоточены, тщательно держали правильное дыхание и ритм.

Мишель добежал до маяка, миновал его, поравнялся с американским посольством, в многочисленных окнах которого отблескивали то прорывающиеся из-за облаков, то гаснущие солнечные лучики, и повернул назад, чтобы бежать вниз по набережной, к другому ее концу — километра два с половиной.

— Хай! Мистер Абду! — услышал он знакомый голос позади себя и, обернувшись, увидел Джеремию Смита, тоже в спортивном костюме, обтягивающем его кругленький живот и крепкие короткие ноги. Желтоватый голый череп американца радостно светился, глаза были дружелюбно прищурены, он широко улыбался, показывая идеально ровные, ослепительно белые зубы.

— Сабах эль-хейр! — весело приветствовал он Мишеля по-арабски и перешел на английский: — Доброе утро! А вы, я вижу, тоже любитель «джоггинга»?

Мишель перешел со спортивного шага на трусцу, продолжая думать о своем новом знакомом.

«Какая странная способность читать чужие мысли! Да еще тут же показывать, что он их читает. Кому приятно иметь дело с таким человеком? В конце концов, это бестактно… Но в общем-то он, видимо, человек открытый. Был бы хитрый, себе на уме… держался бы по-другому. А Саусан… что ж, у нее, как и у всех друзов, есть причины, чтобы ненавидеть американцев… Еще бы! Ведь американский линкор «Нью-Джерси» бил по друзским горам, а американские самолеты бомбили их… А с другой стороны — почему Джеремия Смит должен отвечать за свое правительство? Только потому, что он — на правительственной службе?»

Мишель огибал большую лужу, когда опять увидел американца. Тот сидел на парапете набережной, держась за грудь.

— Мистер Абду…

Голос его был слаб, на лице застыла неловкая улыбка, он тяжело дышал. И Мишель сразу понял, что американцу плохо.

— Наверное… сердце, — виновато и через силу попытался улыбнуться Смит.

Мишель решительно взял его запястье и подал знак — помолчать! Пульс у Джеремии Смита был учащенный… но ничего страшного, при беге он иным быть и не мог. Мишель приложил ухо к его груди… то же самое было и с сердцем.

— Ничего страшного, да? — опять виновато и с робкой надеждой спросил Смит. — Ведь правда… доктор?

«Откуда он знает, что я — доктор?» — удивился Мишель, и американец ответил ему:

— Не удивляйтесь… я понял, что вы доктор по тому, как вы профессионально ведете себя…

Он повеселел:

— Так значит… ничего страшного? Просто мне надо посидеть и отдохнуть? Тогда, знаете… давайте договоримся так. Вы побежите дальше, вниз по набережной, а на обратном пути, когда я отдохну, поможете мне добраться до посольства. Ну… не отказывайтесь! — Он заметил колебания Мишеля. — В конце концов… это ваш профессиональный долг… вы не имеете права оставлять больного без помощи!

И он дружески подмигнул Мишелю, показывая, что шутит.

— О’кей, — неожиданно согласился Мишель. «В общем-то он парень ничего, — думал Мишель об американце, продолжая бег вниз по набережной. — Саусан, конечно, понять можно… но какое отношение этот американец имеет к «Нью-Джерси»? Там — военные, а этот — простой чиновник с дипломатическим паспортом… может, и занимающийся всего лишь выдачей виз да хождением по приемам…»

Он сейчас же вспомнил, что Джеремия Смит сказал, что исполняет обязанности пресс-атташе, это воспоминание всплыло в памяти и сейчас же угасло, заглушенное другой мыслью: «Визы… выдает визы…», ну пусть не сам выдает, но может помочь получить визу в США… Для христианина-араба виза в Саудовскую Аравию, да еще контракт на работу там — дело непростое. Уехать с Саусан на несколько лет в США, может быть, даже получить гражданство. Уехать из Ливана, где все сбесились из-за религии, где вот уже столько лет льются реки крови».

Мишель замедлил бег, а затем и вовсе перешел на шаг. Круто повернул и побежал назад, моля бога, чтобы Джеремия Смит продолжал сидеть на парапете, чтобы он не ушел, чтобы можно было бы ему оказать хоть такую маленькую услугу — помочь дойти до посольства!

Смит сидел на том же месте и уже издалека, увидев спешащего к нему Мишеля, приветственно помахал рукою.

— Ну как вы? — спросил Мишель, не добежав до широко улыбающегося Смита несколько шагов. — Получше? Я помогу вам дойти до дома.

Глава 3

К полудню погода разгулялась, ветер разогнал обрывки облаков, небо поднялось, стало ярко-синим и глубоким. Ослепительно сияло солнце, и лучи его пронзали морскую воду, ставшую кристально прозрачной, манившей в себя зеленоватыми колеблющимися тенями. Длинные, пологие волны с легкими белыми гребешками плавно катили навстречу белоснежному катеру, легонько и ритмично ударяя в его днище, покачивая его с носа на корму. Бронзовые релинги горели желтым огнем, отбрасывая веселые солнечные зайчики в затемненные стекла высокой рубки, за которыми виделся рулевой в оранжевой нейлоновой куртке и голубой джинсовой шапочке с длинным, выступающим далеко вперед козырьком. Над рубкой трепетал на ветру флаг и звенели радиоантенны, крутились лопасти небольшого радара.

Это был большой прогулочный катер, превращенный фалангистами в полувоенное судно: на носу и на корме стояло по счетверенному крупнокалиберному пулемету, укрытому зеленым брезентом. Такой же брезент был натянут за рубкой и защищал от солнца стеклянный столик на затейливо изогнутых металлических ножках. Хозяин катера, человек лет тридцати, в темно-зеленой форме фалангиста, украшенной разноцветными нашивками, сидел развалясь в плетеном кресле, держал в руке высокий стакан с неразбавленным виски «Олд пар». Несмотря на прохладный ветерок, ему было жарко, прядь редких черных волос, зачесанных на лоб «а ля Гитлер», прилипла к распаренной потной коже. Темные очки закрывали почти половину его лица, но и сквозь их стекла взгляд хозяина катера был пронизывающе-холодным и жестоким. Тонкие бледные губы были плотно сжаты.

Он принимал гостей на своем катере, как радушный хозяин, но Мишелю было не по себе — слишком много крови было на этом главаре фалангистских боевиков, слишком страшные рассказы ходили по Бейруту о его делах.

Знал бы Мишель, что все так будет, ни за что бы не принял приглашение Джеремии Смита провести воскресенье на борту катера. Американец пригласил его после того, как Мишель помог ему добраться до посольства.

— Майкл, — сказал ему тогда Джеремия Смит у двери посольства, перед которой расхаживал часовой — американский морской пехотинец, белобрысый, стриженный наголо парень лет двадцати в пуленепробиваемом зеленом жилете, с автоматической винтовкой «М-16», висевшей на перекинутом через шею ремне. — Вы — мой спаситель. Нет, не возражайте, вы оказали мне уже одну услугу, а теперь я хочу вас попросить еще об одной.

— С удовольствием! — сразу же отозвался Мишель и подумал: чем больше он окажет услуг американцу, тем больше шансов рассчитывать на его помощь в будущем.

— Мои друзья пригласили меня в Библос покататься на катере, подышать морским воздухом. Поехали, а? Тем более что погода разгуливается.

Библос, старинный приморский городок, до которого всего три десятка километров по прекрасному шоссе — Мишель бывал там, приезжал загорать на чудесных песчаных пляжах по воскресеньям. Но теперь Библос был в христианской зоне, фронты гражданской войны отрезали его от «мусульманской» части Ливана…

— Вы ведь христианин? — уточнил Джеремия Смит, и Мишель кивнул.

— Впрочем, — продолжал американец, доверительно понизив голос, — мы поедем на моей машине… с посольским номером, а с ним нам ничего не грозило бы, даже если бы вы были самым фанатичным мусульманином.

Сейчас голос его звучал по-деловому, словно он уже не сомневался в согласии Мишеля и поехать с ним в Библос, и провести день в компании его друзей на море.

— Вы сейчас пойдете домой и переоденетесь, то же сделаю и я. А потом подходите к ресторану «Смаглерс инн»[13] — это неподалеку от вашего дома…

На этот раз Мишель не удивился, что американец знает даже, где он живет, он уже стал привыкать к мысли, что Джеремии Смиту известно о нем все.

«Смаглерс инн», — повторил он, словно запоминая, — да, это совсем рядом со мною.

— А я вас там подберу, — и американец взглянул на золотой «ролекс» на своем запястье, — ну… скажем… если сейчас девять часов, то… в одиннадцать. О’кей? У меня синий «шевроле»…

…Американец опоздал ровно на пять минут. Блестящая лакированная синяя машина бесшумно подкатила к узкому тротуару перед рестораном «Смаглерс инн», и Джеремия Смит, потянувшись всем телом из-за руля, распахнул перед Мишелем правую дверцу.

— Прошу, — пригласил он и сейчас же добавил: — Переедем «зеленую линию» — за руль сядете вы.

«Зеленой линией» в Бейруте вот уже много лет называлась полоса улиц и кварталов, разделяющих воюющий город на западный, «мусульманский», и восточный, «христианский», секторы. В лучшие времена по договоренности между «комбатантами» через нее открывалось несколько проездов, охраняемых с обеих сторон вооруженными «милициями», а точнее, боевиками враждующих сторон. Теперь период в жизни Бейрута был сравнительно спокойный и проезды между секторами были открыты.

— А вы хорошо экипировались, — заметил Джеремия Смит, скользнув взглядом по Мишелю, надевшему светлый костюм «сафари» с короткими рукавами и прихватившему с собой небольшую спортивную сумку, из которой выглядывал темно-зеленый шерстяной свитер. На цепочке висели затемненные очки.

Американец был во фланелевом двубортном пиджаке («клабджакет») с замысловатым золотисто-красным гербом неизвестного яхт-клуба, вышитым на накладном нагрудном кармане, в легких голубых брюках, гармонировавших с пиджаком цвета «неви блю». Белая рубашка-апаш обнажала мощную желтоватую шею, небрежно повязанную голубой косынкой. Глаза прятались под темными очками в дорогой черепаховой оправе, закрывавшей почти половину лица.

Заметив, что Мишель его с интересом разглядывает, американец засмеялся и тронул машину.

— А вдруг там будут хорошенькие девочки? — пошутил он, как бы объясняя свой щегольской наряд. — Мне, например, хорошенькие девочки нравятся, а вам, Майкл?

Мишель смутился.

— Ну… не краснейте же, шучу, шучу! — Голос Смита стал лукавым: — Я ведь знаю, что у вас есть… возлюбленная, может, даже уже и невеста. И не удивляйтесь, что я об этом знаю — об этом говорит весь университет. Дело-то… не совсем обычное — христианин и друзка! Ого, взрывчатая смесь! Ну ладно, ладно, сменим тему, не буду вас больше смущать.

Он ловко вклинился в поток машин, несущийся по Мазре, одной из главных магистралей западного Бейрута, и вывел «шевроле» из лабиринта узких улочек старых кварталов.

Они долго тянулись в длинных вереницах машин. Движение было оживленным, все, кто могли, спешили на воскресенье выбраться из города.

Джеремия Смит уверенно вел мощную машину, шесть цилиндров которой работали почти бесшумно. Мишель хотел было предложить американцу поменяться местами, но американец выглядел совсем здоровым и явно наслаждался быстрой ездой по превосходному шоссе.

Как получилось, что Мишель рассказал ему о своих чувствах к Саусан, о своих волнениях и страхе, что ее родные могут помешать им пожениться, о планах и надеждах на будущее, он не смог бы объяснить и сам. Джеремия Смит держался так просто и непринужденно, был так внимателен к нему, что Мишеля вдруг потянуло выговориться, раскрыться, найти у американца ободрение и поддержку.

…Теперь же, на катере, уходящем в мирную голубизну Средиземного моря, за столом с американцем и фалангистским фюрером Фади, Мишель вдруг подумал, что разоткровенничался зря, ведь он совсем не знал американца, тесные отношения которого с Фади отнюдь не служили ему лучшей рекомендацией; даже в маронитской среде этого фалангиста многие считали отпетым уголовным преступником и убийцей.

Джеремия Смит пил только грейпфрутовый сок. Он сидел, откинувшись в плетеном кресле, с наслаждением вытянув ноги, и шутливо рассказывал, как скучно и однообразно проводил «уик-энды» у себя дома — в нью-йоркском пригороде Рошели, тихом, благопристойном местечке с тщательно ухоженными зелеными лужайками и живописными каналами.

Джеремия Смит подшучивал над своими благопристойно-скучными соседями, над самим собою, степенно совершающим воскресный моцион с супругой, демонстрирующей новый наряд и цепким взглядом оценивающей наряды своих соседок, точно так же прогуливающихся с безликими, стандартно образцовыми мужьями и с положенным количеством детей — тремя, а то и четырьмя. У самого Смита их было трое — две девочки и мальчик, ходившие пока еще в младшие классы местной школы, и когда он рассказывал о своих детях, в голосе его была грусть.

Фади, все больше налегавший на виски, снисходительно улыбался и кивал. Чувствовалось, что рассказы американца ему неинтересны и непонятны. Фади угостил своих гостей перед выходом в море превосходным ланчем — в небольшом ресторанчике рядом со старинной цитаделью, построенной крестоносцами на городище, тысячелетиями бывшем сердцем Библоса. Со второго этажа ресторанчика открывался живописный вид на древние развалины, на цитадель, на короткую и тесную улочку, на которой обосновались лавочки антикваров и торговцев сувенирами. Когда-то здесь бродили толпы туристов, но теперь туристы в Ливан не ехали, и по улочке слонялись мордастые парни в темно-зеленой форме фалангистов, перепоясанные ремнями и увешанные оружием.

Отдав приказания официанту, пожилому, еще старой выучки, которыми когда-то славились рестораны Ливана, Фади извинился перед Мишелем и предложил американцу спуститься с ним вниз — в лавочку напротив, где у торговца появилось несколько древних финикийских монет — оказывается, Джеремия Смит был нумизматом и по его просьбе Фади иногда присматривал для него в местных лавочках что-нибудь интересное. Они отсутствовали с полчаса, и американец вернулся довольный приобретением. Пакетик с монетами он положил в нагрудный карман и то и дело ласково поглаживал его, благодарно кивая непроницаемому Фади.

Вот и теперь, потягивая из высокого стакана грейпфрутовый сок, вспоминая о детях и с наслаждением вдыхая бодрящий морской воздух, Джеремия Смит порой касался нагрудного кармана, словно хотел удостовериться, что пакетик с монетами на месте.

Фади несколько раз пытался заговорить о политике, о мусульманской угрозе, нависшей над христианским Ливаном, о том, что фалангисты всегда были верны идеалам западной демократии и что Запад должен занять, наконец, в ливанском кризисе четкую позицию. Но Джеремия Смит ловко переводил разговор на другую тему и разок даже легонько осудил экстремистов, имевшихся и в мусульманской, и в христианской общинах, в ответ на что Фади досадливо поморщился и заявил, что главный экстремист в Ливане — это шейх Фарид-бей и что чем скорее его постигнет судьба его отца, шейха Фуада, тем будет лучше для всех — и для христиан, и для мусульман.

Катер тем временем то и дело менял галсы, курсируя то в одном, то в другом направлении вдоль берега, казавшегося издалека неровной прерывистой полоской. Рулевой словно искал в море известное и нужное ему место. Но вот рев двигателей стал слабее, и Мишель понял, что моторист сбавил обороты. Пена, бегущая от носа катера вдоль бортов, стала меньше, ее шипение — тише.

Из-за рубки появился фалангист в белой матросской одежде, в кокетливом синем берете с большим красным помпоном. Он остановился, ожидая, пока Фади позволит ему приблизиться.

Прошло еще несколько минут, катер еще больше замедлил движение, его двигатели теперь работали на холостом ходу, и он скользил по инерции по голубовато-зеленой воде, бесшумно рассекая длинные пологие волны. Ветерок стих, и на них не было теперь привычных пенных барашков. Джеремия Смит рассказывал о своей встрече с эмиром Шехабом, хранителем бейрутского Национального музея, которому он предложил передать коллекции музея финикийских монет на временное хранение в какой-нибудь из музеев США, но старик наотрез отказался.

— Старик — чудак… и все же как можно не оценить его патриотизм. Мы, американцы, тоже патриоты, но…

Дикий человеческий крик прервал его на полуслове, и Мишель инстинктивно вскочил: годы гражданской войны приучили его к мгновенной реакции. И тут же послышался тяжелый всплеск. Мишель бросился к ближайшему борту и вдруг увидел почти под собою, в зеленоватой воде, под медленно скользящим днищем катера человеческое лицо с глазами, обращенными вверх и полными ужаса. Человек быстро погружался, и руки его судорожно дергались, не в силах остановить погружение. Он кричал под водою-из широко открытого рта рвались к поверхности пузырьки воздуха… Тело человека шло вниз вертикально, будто что-то тянуло его ко дну за ноги.

— Человек! — в ужасе крикнул Мишель, оборачиваясь к американцу и Фади, привставшим в своих креслах.

— Назад! — рявкнул Фади, и на его скулах выступили каменные желваки.

— Но… — отшатнулся от борта Мишель, видя, как рука Фади судорожно рвет кобуру, висящую у него на зеленом матерчатом ремне. — Человек…

— Фади! — рявкнул почти в то же мгновенье американец голосом, которого Мишель у него никогда до того не слышал. — Отставить, Фади!

Лицо Джеремии Смита было жестким, черты лица мгновенно заострились. Он стиснул кисть правой руки Фади, терзавшей застежку кобуры — Фади шумно, всей грудью выдохнул и опустил руку.

— Мистер Абду, вернитесь на место! — все тем же, не терпящим ослушания, голосом приказал американец. — Немедленно!

Мишель, словно загипнотизированный, шагнул к столу и безвольно сел, повинуясь жесту Джеремии Смита, указавшему ему на плетеное кресло.

Глава 4

Саусан возвращалась в Бейрут в плохом настроении. Разговора с родителями не получилось. Не то чтобы они наотрез запретили ей думать о браке с христианином, нет… Просто мать покачала головой и молча подняла глаза к небу, когда Саусан рассказала ей о предложении, сделанном Мишелем, а затем лишь кивнула в сторону мужской половины дома. Это означало, что сказать дочери она ничего не может и слово за отцом.

Вечером после ужина, когда отец обычно усаживался покейфовать с наргиле на каменной террасе, увитой виноградом, с которой открывался вид далеко вниз — на долину Бекаа и сверкающее расплавленным золотом, тающее в лучах заходящего солнца озеро Караун, домашние подходили к нему, чтобы обратиться с просьбами, на которые в другое время последовал бы решительный отказ. В такой момент его можно было уговорить, выпросить у него согласие, которое он, впрочем, мог отменить уже на следующее утро.

И когда Саусан подошла к нему, этот крепкий старик с длинными, лихо закрученными к ушам серебряными усами поспешно затянулся табачным дымом, пропущенным через воду в стеклянном сосуде. Он знал, что сейчас последует какая-нибудь сомнительная просьба, в которой он не сможет отказать своей любимице.

И все же… он ожидал чего угодно, только не того, о чем его просила Саусан. А просила она разрешить ее другу-христианину приехать сюда, в горы, и поговорить с матерью о… Старик поперхнулся дымом наргиле. Что? Христианин… сюда, в горы… в горы, куда путь этим извечным врагам друзов заказан навсегда? Ну ладно бы еще это иностранец… даже пусть греко-католической или греко-ортодоксальной веры. Но ливанец! Да еще маронит!

Старик так стиснул своими еще крепкими зубами мундштук наргиле, что мундштук треснул, а это уже привело его в ярость — мундштук был еще от деда и считался семейной реликвией. И все же старик сдержался: не к лицу мужчине показывать свои чувства женщине — пусть даже любимой дочери.

— Ты говоришь, что он из семьи Абду? — спросил он, чтобы выиграть время и решить, как бы помягче дать понять дочери, что ее затея безумна и ни к чему хорошему привести не может.

— Да, он из семьи Абду, — твердо отвечала Саусан: она хорошо знала отца и уже все поняла. — Он маронит.

— Я знаю семью Абду! — Старик с досадой повертел в узловатых пальцах треснувший мундштук. — И все же он — маронит. И он уведет тебя от нашего народа. Ни вы с ним никогда не сможете приехать в наш дом, в наши горы, ни мы с матерью не сможем поехать к ним.

— Но его семья живет на юге, там нет фалангистов, там шииты…

— Не объясняй мне, кто где живет в Ливане, — отмахнулся отец, — я знаю это лучше тебя…

— Но… папа… я люблю его, я не могу без него… я не знаю, что сделаю, если…

В голосе Саусан мольба сменилась угрозой. И старик дрогнул. Слишком хорошо знал он твердый и властный характер своей любимицы, она была вся в него, вот только вспыльчива… Но это ничего, это пройдет с годами, когда придет мудрость. Теперь же надо только выждать, выиграть время, время, которое рано или поздно успокаивает и не такие горячие и бурные страсти.

Старик задумался, и Саусан не мешала ему, сидя рядом на корточках и глядя снизу вверх в его затуманенное лицо. Так прошло несколько минут. Наконец отец вздохнул и опустил на нее тяжелый взгляд:

— Ладно… Я поговорю с шейхом Фаридом… Посмотрим, что скажет он, глава нашего клана. Ты знаешь, что без него я решить ничего не могу.

— Но… он за границей! — вырвалось у Саусан.

— Он не вечно будет за границей. У него много дела и у нас в горах, и внизу — в Бейруте. Сегодня он за границей, а завтра уже, может быть, будет здесь…

— Но когда? Когда? — настаивала Саусан, и в голосе ее были слезы.

— Когда? — Отец нежно погладил ее по голове. — Этого никто не знает, а если кто знает — тот не скажет. Те, кто убили его отца, шейха Фуада, хотят убить и шейха Фарида. Ты же знаешь, сколько уже было на него покушений, и он должен быть осторожен… Так что надо ждать. Не знаю сколько, но… ждать!

Саусан решительно выпрямилась:

— Хорошо! Завтра я спущусь в Бейрут и буду ждать. Буду ждать, что скажет тебе шейх Фарид. Нет… Ты сообщишь мне, когда будет шейх — в горах или в Бейруте, и я пойду к нему сама. Все, я так решила!

В ответ отец лишь молча покачал головой: не к лицу мужчине спорить с женщиной, ей надо приказывать. Так издавна ведется у всех мусульманских народов, хотя здесь, у друзов, женщина может войти даже в число посвященных в самые высшие таинства друзаизма и вершить судьбы мужчин, если только судьба наградила ее волей и сильным характером. А все это у Саусан было, и отец втайне гордился ею. Гордился и надеялся на время…

…Саусан вспомнила этот разговор, ведя свой крошечный дамский «фиатик» по горному серпантину вниз, в Бейрут. Было раннее утро понедельника, и Саусан торопилась к началу занятий — к учебе она относилась серьезно и старалась занятий не пропускать. Ее пятнадцатилетний брат Марван сидел рядом с нею и весело болтал. Он состоял в штабе шейха и тоже возвращался в Бейрут после того, как провел несколько дней в горах, отдыхая от не любимого им города. Он был уже взрослый мужчина, боец. Пятнистая униформа ловко сидела на нем, автомат был привычен его рукам, он много раз глядел в лицо смерти и не боялся ее.

Дорога была пустынной, редкие машины проносились навстречу «фиатику» на большой скорости, их водители спешили поскорее проскочить опасный участок, в любой момент здесь могли начать рваться снаряды фалангистов или друзов, а то и армейских батарей. Здесь было что-то вроде «ничейной земли», по которой рыскали диверсионно-разведывательные группы противников. Но в последние месяцы в гражданской войне наступило затишье и никаких серьезных инцидентов не происходило, поэтому Саусан и ездила из Бейрута домой каждую субботу, чтобы вернуться в университет рано в понедельник.

До города оставалось совсем недалеко. Еще один поворот — и он откроется внизу, а там пройдут заставы шиитов, начнутся населенные ими южные пригороды, тесные, полуразрушенные снарядами кварталы бедноты. Саусан прекрасно знала дорогу, она автоматически притормаживала, где это было необходимо, и прибавляла газ, где это было возможно, а сама думала о том, что скажет Мишелю, как сообщит ему о настроении родителей. Марван дремал, на горных дорогах его всегда почему-то укачивало, хотя и был он исконный горец.

Они заметили засаду, когда было уже поздно что-либо предпринимать. За выступом скалы, на самом крутом повороте, нависшем над пропастью, на небольшой щебеночной площадке стоял зеленый «мерседес», возле которого курили двое парней в спортивных костюмах. Еще двое поправляли тяжелые автомобильные шины, видимо только что положенные ими поперек дороги. У всех были в руках автоматы.

Первой мыслью Саусан было остановить машину и повернуть назад — маленький юркий «фиатик» был на это способен. Затем мелькнула мысль: проскочить с ходу между разложенными на дороге шинами — это тоже было возможно на маленькой машинке. Но даже те секунды, которые отняли у нее колебания, оказались роковыми. Парни вскинули автоматы — и Саусан поняла: одно неосторожное движение — и они откроют огонь.

— Прыгай! — приказала она брату, вскинувшему было автомат. — Фалангисты!

Марван уже понял это — только они могли устроить засаду именно здесь — между постами друзов и шиитов. Марван резко распахнул дверцу и кубарем, сгруппировав тело, как его учили боевики-инструкторы, выкатился на обочину в тот момент, когда Саусан бросила свой «фиатик» прямо на шины и сразу же изо всех сил нажала на тормоз так, что машину развернуло боком к засаде. Это оказалось так неожиданно для фалангистов, что они на мгновение растерялись, не зная, в кого стрелять — в девушку за рулем или в мальчишку в пятнистой форме и с автоматом уже катившемуся с обочины вниз, в кусты.

Двое фалангистов бросились следом за ним, двое направили оружие на Саусан и стали осторожно приближаться к «фиатику», напряженно следя за каждым ее движением.

— Выходи! — крикнул высокий, атлетически сложенный блондин, распахнув дверцу.

Убедившись, что в машине, кроме нее, никого нет, он опустил автомат. Второй фалангист, поменьше ростом и помоложе, все еще державший Саусан на прицеле, рассмеялся:

— А кавалер-то твой, красавица, сиганул в кусты, как заяц! Все вы такие… друзы, храбры только за камнями…

— А ты храбрый только здесь, со мной… — зло бросила ему Саусан, вылезая из машины и стараясь понять, что происходит под откосом, где слышались возбужденные крики фалангистов, бросившихся за Марваном.

— Документы, — рявкнул рослый блондин и сорвал с ее плеча джинсовую сумку. — Друзка?

Саусан промолчала, а он рванул молнию на сумке, запустил в нее руку и принялся рыться, презрительно морщась: обычная дамская дребедень, косметика, зеркальце, платочек, бисерный кошелек с мелкими банкнотами. Когда в его руке оказалась золотая зажигалка, украшенная изумрудиком, он хмыкнул, небрежно подбросив ее на ладони, поймал и сунул в задний карман своих синих спортивных брюк. Затем ему попалось удостоверение личности Саусан. Он раскрыл его и сразу же взглянул на графу «Религия».

— Точно. Друзка, — констатировал он и кивнул другому, судя по их схожести, его младшему брату.

Тот довольно засмеялся и вдруг состроил свирепую физиономию:

— Террористка? Везешь взрывчатку? Оружие? Отвечай, а то…

И угрожающе повел автоматом.

— Студентка Американского университета… — прочел старший в удостоверении. В голосе его проскользнуло уважение, сейчас же сменившееся насмешкой: — Что ж, значит — коллеги. Я тоже учусь — в колледже Сен-Жорж, буду фармацевтом. А ты?

— Изучаю искусство, — спокойнее ответила Саусан: внизу, под откосом, уже ничего не было слышно. Видимо, брат ее был далеко.

— Искусство? — удивился блондин. — Зачем друзам искусство? Вы же — дикари, как и ваш шейх!

В ответ Саусан лишь скривила губы.

— Ладно! — Голос фалангиста стал жестким. — Сейчас мы проверим, какое искусство ты изучаешь, и если найдем оружие или взрывчатку… пристрелим на месте. Ключи! Ну!

И он протянул руку, требуя ключи от «фиатика», которые Саусан автоматически вынула из замка зажигания, выходя из машины. Саусан бросила их в протянутую фалангистом ладонь и демонстративно отвернулась.

— Пьер! Осмотри машину, — крикнул фалангист младшему, и тот, взяв у него ключи, распахнул багажник и принялся копаться в большой дорожной сумке Саусан.

— Одни бабьи тряпки, — доложил, наконец, он, и лицо блондина смягчилось.

— Твое счастье, — ухмыльнулся он и вдруг спросил: — А кем ты хочешь стать после университета?

Мысль о том, что Саусан изучает искусство, видимо, глубоко задела его. Девушка презрительно фыркнула в ответ.

— Наверное… артисткой? — разозлился он. — Конечно, с такой смазливой рожицей все бабы мечтают стать артистками. Но смотри…

Голос его стал зловещим:

— Я сейчас отвезу тебя в штаб, и если ты там будешь валять дурака и строить из себя немую, одной смазливой физиономией в горах станет меньше. Мы ее тебе так распишем, что будешь годиться только на роль Квазимодо… если вообще будешь еще на что-нибудь годиться… ведьма!

Он обернулся к Пьеру:

— Дождись ребят, а пока с Камилем прихвати здесь еще, кто попадется. Я повезу эту ведьму на ее пылесосе к нашим. Сдается мне, что она может оказаться родственницей шейха Фарида, ценная добыча! Держи!

Он бросил свой автомат Пьеру и, достав небольшой кольт, направил его на Саусан:

— Садись за руль и не дури, если нарвемся на твоих друзей. Царство божье меня не страшит, а вот тебя-то в ад я отправить в любом случае успею!

Он швырнул распотрошенную сумку Саусан на обочину и сильно ткнул девушку коротким стволом кольта в плечо:

— Ну!

Саусан молча села за руль. Он обошел машину и сел рядом, направил кольт ей в бок и предупредил:

— Смотри же, без фокусов! Поехали!

Саусан тронула машину, осторожно проехала между шин, которые чуть сдвинул в стороны Пьер, и увидела, что впереди, улегшись за большим валуном, пристроился с ручным пулеметом еще один фалангист, видимо, тот самый Камиль, о котором говорили. Метров через пятьдесят дальше от шоссе круто отходила каменистая полоса грунтовки, спускавшаяся по лысому склону в неширокую, засаженную садами долину.

«Они пробрались сюда этим путем — по долине», — подумала Саусан, зная, что долина выходит своим северным концом к заставам фалангистов. Асфальтированной дороги там не было, но узкая грунтовка, по которой вывозится урожай из садов, наверняка существовала. Долина считалась «ничейной землей», постоянных застав здесь не было, но патрули друзов или шиитов могли и попасться — об этом Саусан только и молила сейчас судьбу. Она не знала, что сделает, если это произойдет, но если произойдет, была уверена — что-нибудь она сделает наверняка. А пока надо было как-то усыпить бдительность ее вооруженного похитителя.

— Как тебя зовут? — не отрывая взгляда от разбитой и размытой зимними дождями грунтовки, спросила она фалангиста. — Мое имя ты прочел в моих документах, а вот как тебя зовут… я не знаю.

— Поль, — неохотно пробурчал он. — Как апостола карающего…

— Ты, наверное, спортсмен, Поль? — дружелюбно продолжала Саусан и вдруг предупредила: — Держись!

«Фиатик» ухнул в неожиданно возникшую на крутом повороте колдобину, и Поль ударился головой о низкий потолок машины.

— Да осторожнее ты! — зашипел он, перекидывая кольт из правой руки в левую, а правой потирая ушибленную макушку. — Так и шею сломать можно!

— Я же тебя предупредила, — миролюбиво ответила ему Саусан и продолжала как ни в чем не бывало: — А ты наверняка спортсмен… Такие хорошие фигуры, как у тебя, бывают только у спортсменов… А раз так, мог бы и успеть сгруппироваться… Где же твоя спортивная реакция, Поль?

В последних словах ее звучало подтрунивание.

— Спортивная реакция… — проворчал он нарочито зло, явно польщенный комплиментом красивой друзки. — Поменьше болтай, да смотри лучше за дорогой. Реакция… Сама знаешь, как трудно ехать пассажиром, когда привык сидеть за рулем сам Таких шишек набить можно…

«Фиатик», наконец, спустился в долину, и Поль приказал повернуть налево по грунтовке, которая была не лучше той, по которой они только что спустились, зато довольно прямой. Саусан прибавила скорость, теперь она уже решила, что будет делать.

— Тебе нравятся «фиаты»? — начала нащупывать она тему, которая увлекла бы ее конвоира. И неожиданно попала в точку.

— «Фиаты»? — фыркнул он презрительно. — Такие жестянки, как твой? Не-ет…

Он засмеялся:

— Я люблю машины скоростные, красивые… Вот как «рено-фуэго». Классный кар, модерн!

— А «мерседес»? — подзадорила его Саусан. — По-моему, лучше машины нет… особенно для Ливана.

— «Мерседес»? Ну, «мерседес» машина надежная, на одной и той же всю жизнь проездить можно. Вот формы только у них… старомодные, как ни меняют модели, а в общем-то одно и то же. И почему их у нас в Ливане так любят? Да по отсталости и консерватизму!

Саусан прибавила газ, «фиатик» мчался все быстрее и быстрее по ставшей заметно ровнее и прямее грунтовке.

— Как решили еще наши деды, что «мерседес» — это престижно, так и пошло с тех пор. Ты посмотри, самый бедный крестьянин и тот сегодня у нас на «мерседесе». Пусть старом, битом, но на «мерседесе»! Настоящая девальвация! Стариковские машины, а для молодых…

Саусан резко ударила ногой в педаль тормоза, и «фиат» остановился, как вкопанный. Ее бросило вперед, хоть она и крепко держалась за руль, заранее подготовившись к этому. Она удержалась, но сидевший рядом фалангист нырнул вперед, головой в лобовое стекло, послышался глухой удар, звон, короткий вскрик… и он стал сползать с сиденья — с залитым кровью лицом и закрытыми глазами. Кольт выпал у него из руки.

Саусан схватила оружие и направила короткий тупой ствол в неподвижное тело потерявшего сознание фалангиста. Он не двигался и лишь чуть слышно застонал, когда Саусан переворачивала его тяжелое тело, чтобы достать из заднего кармана его спортивных брюк документы.

Рассматривать их она не стала, и быстро сунула в карман. Потом вытащила тяжелое тело из машины, развернула «фиатик» и понеслась обратно, в глубь «ничейной зоны», на ходу расчищая переднее окно от осколков ветрового стекла.

Оставив «фиатик» у того самого крутого склона, по которому несколько минут назад спустилась в долину, она проверила барабан кольта и, пригнувшись, стала подниматься наверх Восьми патронов, чтобы справиться с четверкой фалангистов, ей было вполне достаточно — стреляла она, как и большинство горцев, хорошо.

Глава 5

К началу занятий Саусан не приехала. Напрасно Мишель томился у старинных, красного дерева дверей ее колледжа, то притворяясь, что с увлечением читает газету, то прохаживаясь неподалеку — так, чтобы не выпускать из виду спешащих на лекции студентов. Но вот прозвенел звонок и опаздывавшие поспешно юркнули в массивную дверь, которая затворилась за ними с тяжелым вздохом, больно отозвавшимся в душе Мишеля. Его охватили тревожные предчувствия: ведь сколько раз по утрам в понедельник он вот так же встречал Саусан, возвращавшуюся от родителей точно к началу занятий! И никогда, никогда она не опаздывала, даже когда свирепствовали зимние грозы и шли проливные ливни, превращавшие улицы Бейрута в бурные мутные потоки, несущиеся вниз, к морю, и десятки машин бесконечно замирали с залитыми водой свечами.

Мишель отошел в глубь аллеи, обсаженной старыми олеандрами, и присел на каменную скамью, тронутую серо-голубым мхом. Отсюда был виден вход в колледж, и Мишель приготовился ждать, успокаивая себя, как мог.

Так он провел почти четыре часа. Звенели звонки, оповещая о конце очередной лекции и начале другой, начинались и кончались перемены, и веселые стайки подруг Саусан высыпали в аллею, сразу же оживляя ее громкими голосами и смехом. Студенты держались солиднее. Многие были с бородами и изо всех сил старались казаться агрессивными. Таков был стиль, диктуемый необходимостью постоянной готовности к самозащите. От кого? Да от кого угодно, в Бейруте каждый должен был думать о собственной безопасности и не надеялся ни на чью помощь. И поэтому парни были похожи на взъерошенных, готовых в любой момент вступить в драку боевых петухов. Агрессивность воспитывалась в них с детства, воспитывалась самой жизнью, которую они наблюдали вокруг себя и которой они жили. С семи-восьми лет у них было уже собственное оружие. Оружием в Ливане владели даже многие девчонки, не говоря уже о мальчишках. Владел им и Мишель, однако он был одним из немногих, кого не тянуло к оружию.

— Майкл, — услышал он вдруг над собою голос Джеремии Смита и встрепенулся… Задумавшись, он не заметил, как американец подошел к нему и теперь стоял рядом, широко и дружелюбно улыбаясь. — Не возражаете, если я присяду?

И, не дождавшись ответа, Смит сел рядом с Мишелем на скамейку, плотно, уверенно, устраиваясь поудобнее и надолго.

— Что это у вас такой грустный вид, Майкл? — дружески подмигнул он Мишелю. — Опять опаздывает ваша девушка?

Он, как всегда, все знал, но Мишель уже перестал этому удивляться.

— Вы всегда все знаете, — вяло констатировал Мишель лишь для того, чтобы из вежливости поддержать разговор.

Смит дружески положил руку с синеватыми ногтями на плечо Мишеля:

— А вы, Майкл, человек совсем открытый. Поверьте, я не угадываю ваши мысли, я просто читаю их на вашем лице. Хотя… не спорю, это тоже надо уметь и научиться этому дано не каждому…

— Ну вот, — слабо улыбнулся Мишель, — а я-то думал, что вы… колдун!

Они рассмеялись: Мишель грустно, а Джеремия Смит напористо весело, словно хотел передать свое хорошее настроение и Мишелю.

— А ведь я искал вас специально, Майкл, — вдруг оборвал он смех и сразу же стал очень серьезным.

Мишель с любопытством взглянул на него.

— Я хотел напомнить вам, что я просил вас… никому не рассказывать о том, что мы с вами вчера видели… — Он понизил голос: — …вчера на катере.

Кровь прилила к лицу Мишеля, он побледнел, губы его дрогнули, зрачки расширились, и, не в силах произнести ни слова, он кивнул.

— Немедленно прекратите… — крикнул Джеремия Смит, тыча пальцем в направление носа катера. — Слышите? Я требую!

Он выпрямился в своем кресле, на лбу выступили капли пота. Он крикнул это Фади, и лицо Фади перекосилось — он не привык, чтобы на него кричали.

— Я — требую! — яростным полушепотом повторил американец и положил тяжелые кулаки на стекло стола.

Фади вдруг нервно зевнул, провел ладонью по лицу, словно стирая гримасу ярости, и кивнул американцу. Затем резко встал, поправил полурасстегнутую кобуру, толчком отодвинул мешавшее ему кресло и твердым шагом направился за рубку — на нос катера.

Джеремия Смит проводил его ледяным взглядом, потом обернулся к Мишелю и развел руками:

— Фашисты остаются фашистами, ну что вы от них хотите!

В голосе и жесте его было осуждение, но осуждение это показалось Мишелю похожим на попытку оправдаться.

— Они бросили в море человека, — полуутвердительно-полувопросительно сказал Мишель, чувствуя в груди леденящий холод. — Они утопили кого-то…

— Они переняли опыт нашей мафии, — задумчиво сказал Джеремия Смит. — Наши мафиози ставили своих врагов ногами в ящик, который заливали бетоном. А потом выбрасывали с таким грузом за борт. Здесь фалангисты делают то же самое с заложниками-мусульманами…

Он поморщился:

— Извините, Майкл, но вы, ливанцы, меня удивляете. Вы гордитесь, что современная цивилизация проникла к вам глубже, чем к другим арабским народам, а более жестоких людей я, пожалуй, в своей жизни не видывал.

— Вы говорите о фалангистах? — нахмурился Мишель, слова американца задели его. Одно дело говорить о своем народе так самому, другое — иностранцу, пусть даже и такому неплохому человеку, как Джеремия Смит.

В ответ американец лишь печально улыбнулся:

— Если бы! Я читал о том, что в семьдесят пятом — семьдесят шестом годах, в самые первые годы гражданской войны, творили в Бейруте и те и другие. Фалангисты резали палестинцев в Тель-Заатаре, палестинцы резали фалангистов в Дамуре. Христиане расстреливали мусульман в порту и сбрасывали бульдозерами с причалов в море. Мусульмане-«мурабитуны» сталкивали пленных христиан с крыш высотных отелей, когда захватили засевших там фалангистов. А теперь вот… вы видели сами, что сделали у нас на глазах молодчики этого Фади! Эти парни потеряли человеческий облик, для них нет ничего святого. Ох, не желал бы я попасть в их руки в качестве врага. Подумайте только, представьте, как ваши ноги заливают раствором бетона и ждут, пока он затвердеет, чтобы выбросить вас потом… может быть, даже через несколько дней, в море. Страшно не то, что вы захлебнетесь и, вытянувшись во весь рост, пойдете на дно. Страшно само ожидание этого, страшно ощущать, как твердеет на ваших ногах бетон… Брр…

Его передернуло, он налил себе виски, подлил в стакан Мишелю. Катер тем временем заложил крутой вираж и понесся к берегу, с каждой минутой набирая скорость. Заметив это, Джеремия Смит удовлетворительно хмыкнул:

— На этот раз мы с вами спасли жизнь несчастным… тем, что ждут в трюме своего смертного часа. Но надолго ли? Впрочем, мистер Фади, как видно, не такой уж непреклонный тип, как о нем говорят. Хоть на время, но нам с вами он все же уступил… Не будем же требовать, чтобы он был лучше, чем есть…

Последнюю фразу американец произнес поспешно и полушепотом, указывая глазами Мишелю на появившуюся из-за рубки фигуру фюрера фалангистов. Тот широко улыбался, будто всего несколько минут назад и не хватался в ярости за пистолет.

— Идем в Джунию, — весело объявил он, сверкая красивыми, как у голливудского актера, зубами. — Оттуда вам будет ближе добираться в Бейрут. Я радировал, чтобы вашу машину перегнали из Библоса на нашу базу в Джунии.

И непринужденно, как ни в чем не бывало сев в свое кресло у столика, он поднял недопитый стакан:

— Чиерс! Ваше здоровье, джентльмены! И прошу извинить меня за маленькое недоразумение — парни неправильно поняли мой приказ и случайно утопили одного комми, красного. Им было приказано только попугать его, так сказать, совместить приятное — прогулку на катере с полезным, а он, болван, вырвался, ну и… Можно даже сказать, что он покончил жизнь самоубийством, такое ведь бывает, вы знаете: все коммунисты — фанатики.

— И все же вы могли бы… как вы сказали… попугать его не в нашем присутствии, Фади, — брезгливо проворчал Джеремия Смит. — Мы, американцы, не сторонники суда Линча…

— …хотя и не брезгуете им, — ехидно заметил Фади, но тут же спохватился: — Да что тут говорить, джентльмены, я признаю, что все получилось неловко, даже очень неловко, и прошу извинить меня и моих парней за этот маленький инцидент…

Он вежливо склонил голову:

— Как это… в Библии… Повинную голову меч не сечет!

На обратном пути из Джунии, северного пригорода Бейрута, Смит отдал руль Мишелю. Он вновь почувствовал себя плохо — барахлило сердце. Всю дорогу молчали. И лишь у ресторана «Смаглерс инн», пересаживаясь на место водителя, американец попросил Мишеля никому и нигде не рассказывать о том, что произошло на катере.

— Я ведь — дипломат, — сказал он. — Не дай бог где-то кто-то что-то скажет… появится в газетах… На нас ведь, на американцев, и так валят все, что только можно свалить. Я вас очень прошу, Майкл… никому ни слова. Договорились?

И когда Майкл кивнул, искренне обрадовался:

— Спасибо! А за мною долг не останется. Глядишь — и я вам смогу чем-нибудь помочь.

…Все это молнией промелькнуло теперь в мозгу Мишеля, пока Джеремия Смит смотрел на него странным, незнакомым ему до этого взглядом.

— Слушайте, Майкл, — сказал он со вздохом и положил руку на колено Мишеля. — Неприятная новость. Ваша невеста захвачена фалангистами. Полчаса назад позвонил Фади и сказал мне об этом. Ее ведь зовут Саусан?

До Мишеля не сразу дошел смысл сказанного.

— Саусан, — ответил он машинально. — Что? Что вы сказали?

…Потом Джеремия Смит что-то говорил ему — мягко, сочувственно, но Мишель не слышал его. Ужас охватил его, сознание затуманилось, он чувствовал, как стучит у него в висках, как бешено колотится сердце, а в мозгу крутилось: «захвачена фалангистами… захвачена фалангистами… захвачена фалангистами…» Вчерашняя сцена на катере вдруг возникла перед глазами, он видел все происходившее отчетливо, словно наяву, будто опять был там… у полубезумного Фади… Человек быстро уходил под воду и руки его напрасно пытались выгрести, задержать, прекратить погружение.

Да, именно так фалангисты расправлялись с заложниками, как называли здесь, в Ливане, людей, схваченных только за то, что они оказались не одной веры с теми, кто их захватил. Об этом писали в газетах, это все осуждали, но как только положение обострялось, как только на «зеленой линии» между Западным и Восточным Бейрутом раздавались первые выстрелы, «комбатанты» начинали хватать и прохожих и проезжих, проверяя у них документы, вернее — ту графу, где значилось — «Религия». И христиане хватали и уводили куда-то мусульман, и мусульмане хватали и уводили куда-то христиан. Потом иногда заложниками обменивались, но большинство пропадало без вести, и напрасно родные пытались отыскать хоть какие-нибудь их следы.

— Так, оказывается, ваша невеста родственница шейха Фарида? — донесся, наконец, до сознания Мишеля сочувственный голос американца. — Это все осложняет, вы ведь знаете, как фалангисты ненавидят шейха. И его родственница для них — ценная карта, даже козырь, пусть маленький, но все же козырь. По делать что-то надо… Я же обещал вам при случае помочь…

Только сейчас до Мишеля дошло, что американец предлагает ему свою помощь. Мишель судорожно схватил тяжелую руку Джеремии Смита:

— Прошу вас… Ради бога! Ведь Фади ваш друг… Он вас послушается! Попросите его… Прикажите ему отпустить Саусан. Пусть они возьмут вместо нес меня. Я — богат, мои братья заплатят за меня большой выкуп… Я… готов на все, только бы ее освободили. Они ведь убьют ее! Вы же сами видели, как они убивают людей… Прошу вас…

Джеремия Смит осторожно высвободил свою руку.

— Ну успокойтесь, Майкл, — проникновенно произнес он. — Вы же видите — я сам предложил вам свою помощь. Постараемся, чтобы все закончилось хорошо, но… вы сами видели — Фади человек психически больной, и что может вдруг взбрести ему в голову…

Мишель вскочил со скамейки.

— Поехали! Поехали к Фади! Поехали, пока не поздно! Пока они ее еще не убили! Прошу вас. Ну прошу же… Мы поедем на вашей машине, — торопился Мишель, — фалангисты ее знают, я видел это вчера… Они будут пропускать нас через свои посты… Мы быстро доедем. Ну что же вы медлите?

— О’кей, — вдруг согласился американец. — Хорошо, мы поедем на моей машине. Но еще лучше будет, если я сейчас же позвоню Фади в штаб. Так будет надежнее для вашей невесты…

— Спасибо! — обрадовался Мишель. — Только скорее… Скорее же! Мы можем позвонить из нашей библиотеки… Это здесь рядом.

И он подхватил американца под локоть, увлекая его к видневшемуся вдалеке старому зданию, облицованному диким камнем. Но Смит высвободил локоть и снисходительно улыбнулся:

— Такие дела, дорогой мой Майкл, обсуждаются не по всякому телефону. Да и мне не хочется, чтобы кто-нибудь здесь вдруг узнал, что я путаюсь с таким типом, как Фади.

Теперь он принимал решения:

— Сейчас мы пройдем ко мне… в посольство. Там у нас есть возможность разыскать этого подонка Фади, где бы он ни был. Я поговорю с ним. Но я его знаю — просто так он вашу невесту не выпустит, он что-нибудь обязательно потребует за это…

— Все, что угодно! Любые деньги… я даже могу отдать ему мои земли, у меня есть земли на юге… Я буду отдавать ему все, что заработаю, когда стану врачом…

Джеремия Смит покачал головою:

— Будем все же надеяться, что таких жертв не потребуется. Постараемся, чтобы дело ограничилось… ну, допустим, какой-нибудь небольшой дружеской услугой с вашей стороны…

Глава 6

Кабинет Джеремии Смита был поразительно безликим. Стандартная, покрытая серым пластиком металлическая канцелярская мебель. Большой двухтумбовый стол, два вертящихся кресла перед столом и один за ним. Между креслами низкий столик из хромированных металлических трубок, покрытый толстым затемненным стеклом. На стене за столом — большой американский флаг, а над флагом — портрет президента США. У противоположной стены серый диван и низкий столик, по обе стороны его — кресла на хромированных металлических ножках, обтянутые серым пластиком. Широкое и высокое окно с затемненным стеклом выходило на набережную, на море. На противоположной стене — большая, рельефно выдавленная из картона и искусно раскрашенная карта Ливана. Рядом — крупномасштабная карта Бейрута.

Лишь черная табличка со скромной белой надписью «Джеремия Смит», стоящая на письменном столе, свидетельствовала о том, кому принадлежит этот ничем не запоминающийся кабинет. Кроме нее, на столе стоял лишь черный, обычный телефон — дисковой, давно устаревшей модели.

Американец ввел Мишеля в кабинет и попросил подождать, пока он на несколько минут отлучится.

Пройдясь несколько раз по кабинету, тишина, пустые стены и серая мебель которого действовали успокаивающе, Мишель уселся в одно из кресел и настроился на долгое ожидание.

Кресло оказалось очень удобным, оно не только вращалось, но и отклонялось от вертикальной оси туда, куда отклонялось тело сидящего в нем человека. Повертевшись в нем и отыскав удобное положение, Мишель неожиданно задремал, измотанный и обессиленный событиями последних двух дней. Это длилось лишь одно мгновение — во всяком случае так ему показалось. Он вскочил в тот момент, когда дверь в кабинет бесшумно отворилась и вошел широко улыбающийся Джеремия Смит.

— Ну вот, — сказал он довольно, направляясь на свое место за письменным столом на фоне американского флага. Первая часть дела сделана! Остальное…

— Что сделано? Что — остальное? — резко подался к нему Мишель.

— Спокойно! Только спокойно! — весело выставил вперед обе ладони американец. — Садитесь… не волнуйтесь… и выслушайте меня. Да садитесь же!

Мишель послушно опустился в кресло.

— Вот так — удовлетворенно кивнул Джеремия Смит. — А теперь слушайте и не перебивайте. Я связался с Фади… — Он вздохнул. — Как мы с вами и думали, в обмен за вашу невесту он что-то от вас хочет…

Мишель сделал жест, демонстрирующий готовность подчиниться.

— Не спешите, — предостерег его американец и откинулся на спинку кресла, которая покорно отогнулась под тяжестью его тела. — Вы, ливанцы, хорошо умеете торговаться. Я не знаю, что Фади хочет потребовать от вас — человек он жадный и понимает, что рано или поздно ему придется уносить отсюда ноги, да так, чтобы при этом где-нибудь в тихой европейской стране у него был бы солидный банковский счет. Но… — Американец многозначительно приподнял свой желтоватый палец с голубым ногтем: — …но мы найдем средство умерить его аппетит. Во всяком случае о том, что он от вас потребует, вы доложите мне.

— Но что мне делать теперь? Где найти Фади?

Джеремия Смит выпрямился, положил ладони на стол и заговорил четким деловым голосом:

— Сейчас вы поедете на своей машине в восточную зону, в штаб фалангистов. Где он — вы знаете, об этом в Бейруте знает каждый мальчишка. Они увешали его портретами своих вождей и флагами. Фади будет ждать вас там. Часовым скажете, что пришел… Мохаммед. Да, да, не удивляйтесь. Зачем кому-то знать, что к мистеру Фади наведывается Мишель Абду? Я же говорил вам, что такое знакомство чести не делает. К тому же… семья Абду всегда держалась подальше от фалангистов, и если друзы узнают, что вы общаетесь с Фади, Саусан никогда не будет вашей. Вы меня поняли?

— Понял. — Мишель встал, чувствуя, что начинает подчиняться властному голосу американца.

— Идите! — услышал он приказ, а когда взялся за ручку двери, прозвучало: — Завтра в шесть тридцать на набережной мы с вами встретимся. «Джоггинг» — прекрасная вещь, и ни в коем случае не прекращайте им заниматься… Мохаммед!

Превращение, произошедшее с симпатягой американцем, ставшим жестким и властным, только теперь неприятно поразило Мишеля. Но он тут же вспомнил, что даже не поблагодарил Джеремию Смита за помощь, и решил, что американец, наверное, просто поражен его невежливостью. Иначе с чего бы это ему вдруг стать таким официальным и сухим? Ладно, успокоил себя Мишель, сейчас главное не это, главное — скорее в штаб фалангистов, скорее к Фади — узнать, что он потребует за освобождение Саусан, и кто знает — может быть, Саусан сегодня уже будет на свободе!

…Все произошло так, как и говорил Джеремия Смит. Часовые у входа в штаб фалангистов — старомодное трехэтажное здание, выходящее фасадом на широкий проспект, главную магистраль восточного Бейрута, были предупреждены, и как только Мишель, назвавшись Мохаммедом, сказал им, что пришел к Фади, сразу же пропустили его. Молодой франт с тонким интеллигентным лицом, привычно похлопал его по карманам, по бокам, даже по брючинам и затем, убедившись, что у Мишеля нет оружия, приказал следовать за ним. В тесном подъезде на лестничной клетке первого этажа стоял ободранный канцелярский стол с телефонами, за которым сидел пожилой человек в форме ливанской армии, но с фалангистскими нашивками на рукавах. Он тоже был предупрежден о приходе Мохаммеда и сейчас же позвонил куда-то, бросив в телефонную трубку несколько тихих коротких фраз, потом кивнул, давая понять, что Мишель может пройти. Франт жестом приказал Мишелю следовать за ним, и они вошли в мрачный, полутемный коридор первого этажа, куда выходили плотно прикрытые двери. В конце коридора в старом мягком кресле дремал старик часовой, положив поперек колен американскую винтовку «М-16». Заслышав приближение Мишеля и его провожатого, он встрепенулся и выпрямился, спрашивая взглядом, в чем дело.

— К полковнику Фади, — бросил ему франт и раскрыл дверь справа от часового. Он пропустил Мишеля и отступил в полумрак коридора.

За дверью оказалась просторная, скудно обставленная комната. Два больших окна ее были забраны решеткой из толстых металлических прутьев. За старым столом, покрытым видавшим виды серым пластиком, сидел Фади — в полной фалангистской форме, но без знаков различия: то, что Фади именовался полковником, Мишель услышал здесь впервые. Фади о чем-то вполголоса говорил по радиотелефону.

Увидев Мишеля, Фади подмигнул ему, как старому знакомому, и указал взглядом на один из двух старых металлических стульев, стоящих перед столом, предлагая сесть и подождать, пока он окончит разговор.

Мишель послушно сел. Дверь закрылась, и он остался наедине с фюрером фалангистских боевиков. Фади продолжал разговор по радиотелефону, вернее, бросал время от времени в трубку «да» — «айва…», «айва…», «айва…», не забывая, однако, кивать Мишелю, предлагая ему набраться терпения.

В комнате было холодно, сыро, неуютно. Казалось, что все здесь временное, случайное — и стол, за которым сидел Фади, и два металлических стула, и канцелярский, обитый черным потертым кожзаменителем диван у серой стены, украшенной развернутым полотнищем ливанского флага — большой зеленый кедр на белом фоне, сверху и снизу — широкие красные полосы. За спиной Фади на стену были наклеены отпечатанные типографским способом портреты основателей Ливанской фалангии Пьера Жмайеля и двух его сыновей — Башира и Амина. На стене напротив окон красовались яркие типографские плакаты, изображающие молодцеватых фалангистов в боевой форме, с оружием в руках защищающих Ливан от палестинцев и «красных заговорщиков».

Фади, наконец, положил трубку, выставил локти на стол, подпер руками щеки и дружески кивнул:

— Ну?

Он ожидал, что Мишель заговорит первым о цели своего визита. А у Мишеля пересохло в горле, он оробел и не знал, с чего начать. Молчание могло затянуться, но в этот момент в дверь робко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел старик часовой — без оружия, но с латунным, давно не чищенным подносом в трясущихся руках. На подносе стояли две чашечки кофе и два высоких, запотевших стакана с ледяной водой.

— Ахлян… Пожалуйста… — гостеприимно повел рукою Фади в сторону Мишеля, и старик послушно направился к гостю, шаркая ногами в тяжелых солдатских ботинках.

Мишель взял чашечку, вторую принял Фади, и старик удалился, переставив предварительно стаканы с водой с подноса на стол. Фади и Мишель молча проводили его взглядами и, когда дверь за ним закрылась, отхлебнули по глотку кофе. Теперь можно было начинать разговор, и Фади решил взять инициативу на себя.

— Один мой друг… — он пренебрежительно скривился, — просил меня оказать тебе некоторую услугу…

Мишель поспешно кивнул, подтверждая сказанное.

— Так вот, я человек прямой, — голос Фади стал жестче. — Я не буду рассусоливать, как это обычно делает мистер Смит. Мы с тобою не члены благотворительного общества, а деловые люди. Короче: услуга за услугу, плата вперед.

— Сколько? — поспешно выпалил Мишель, автоматически сунув руку в задний карман, где он на американский манер держал бумажник.

— Деньги? — цинично рассмеялся Фади. — Ты что же думаешь, мы берем заложников для того, чтобы потом торговать ими? Не-ет!

Он укоризненно покачал головою:

— А еще христианин! Ты что, не знаешь, как Христос изгнал торгашей из храма? Нет, дорогой мой единоверец, ты, я вижу, совсем уже обарабился, недаром ваша семейка так хорошо спелась с этими обскурантами-мусульманами.

Он опять покачал головой и насмешливо продолжал:

— А ведь мы, христиане, прямые потомки финикийцев, исконные хозяева Ливана, куда арабы-мусульмане пришли лишь в седьмом веке…

Фади явно тянул время, давая Мишелю дозреть, как нетерпеливому клиенту в торговой сделке. Но долго говорить ему не пришлось, в дверь постучали, и, бросив загадочный взгляд на Мишеля, Фади крикнул как профессиональный конферансье, объявляющий выход знаменитости:

— Введите!

Дверь распахнулась, и на пороге появился щуплый паренек в изорванной, окровавленной и перепачканной землей пятнистой униформе бойца-друза, за спиной которого возвышались два широкоплечих мордастых фалангиста в черных рубахах с закатанными по локоть рукавами. Фалангисты втолкнули паренька в комнату, поставили лицом к стене и вытянулись рядом, ожидая приказаний.

— Это Марван, брат твоей невесты, — голосом конферансье объявил Фади.

Услышав свое имя, Марван вздрогнул, хотел было повернуть голову, но один из фалангистов предостерегающе стиснул его плечо.

— Когда тебя взяли мои парни? — бросил Фади в спину пленнику. — Отвечай и не валяй дурака! Ну!

Охранник ткнул паренька кулаком в бок с такой силой, что тот застонал.

— Сегодня… сегодня утром, — чуть слышно ответил Марван.

— Где? — рявкнул Фади, багровея.

— Мы с сестрой… ехали… утром в Бейрут… а фалангисты… засада…

Марван замолчал, Фади метнул быстрый взгляд на Мишеля, потрясенного происходящим, и продолжал допрос:

— Где твоя сестра? Отвечай!

— Не… не знаю, — чуть слышно выдохнул Марван, и охранник опять сильно толкнул его в бок.

— Нашу машину… остановили фалангисты… Она крикнула, чтобы я прыгнул из машины… а сама поехала прямо на фалангистов…

Фади удовлетворенно улыбнулся и обернулся к Мишелю:

— Вот видишь? Слышал, что сказал этот… твой будущий родственник?

Марван дернулся, пытаясь повернуться и увидеть, с кем разговаривает Фади, но охранник опять ткнул его в бок тяжелым кулаком.

— Уведите! Да поаккуратнее там с ним, — приказал Фади фалангистам и добавил, когда они выволакивали парнишку из комнаты: — Много он все равно не знает, а нам он еще пригодится… живым и здоровым.

— Итак, — продолжал он, обращаясь к Мишелю тоном делового человека. — Теперь ты знаешь, что и твоя Саусан у нас. Или хочешь, чтобы я показал тебе и девчонку? Правда, я не уверен, порадуется ли она, увидев, что ты сидишь и пьешь со мною кофе. Боюсь, что после такого зрелища, когда мы освободим ее… если, конечно, мы с тобою договоримся… она не захочет даже и глядеть в твою сторону, а?

Мишель понурился — Фади был прав.

— Но… чего вы от меня хотите… за то, чтобы освободить Саусан и ее брата?

— И за то, чтобы она никогда не узнала, что ты договорился со мною! — насмешливо добавил Фади.

— Да, — согласился Мишель.

— Что ж… — помедлив, продолжал Фади. — Ты — человек небогатый, хочешь уехать из Ливана… на это тоже нужны деньги. На дорогу, на устройство, на то, на се… Ты — христианин, наш брат по вере христовой. А то, что до сих пор не участвовал вместе с нами в борьбе за правое дело, тоже понятно: ваши земли на юге, там шииты. К тому же тебя мне рекомендовал такой уважаемый человек, как Джеремия Смит…

— Так что же все-таки? — нетерпеливо перебил его Мишель.

— Хорошо, я скажу, — отчеканил Фади. — Ты должен будешь выполнить одно наше задание. Только одно! За это мы сделаем то, что просишь, — освободим твою девчонку, ее брата, сделаем так, чтобы никто никогда даже не узнал, что мы с тобою знакомы. Ты получишь американский паспорт и увезешь свою Саусан в Штаты. Там вам помогут найти работу и устроиться, и вы сможете пожениться, наплевав на все и всех. А когда придет срок и мы победим, ты вернешься в Ливан богатым человеком и национальным героем, станешь большим политическим деятелем и заживешь в свое удовольствие… У тебя будут поместья, виллы, яхты, слуги, ты будешь раскатывать по всему миру и жить в самых роскошных отелях, ты…

— Но что я должен сделать? — вырвалось у Мишеля.

— Ты должен будешь убить шейха! — выкрикнул Фади.

— Убить… кого? — в воцарившейся затем тишине переспросил Мишель, не веря тому, что он услышал. — Убить… кого?

Фади молчал, не сводя с лица Мишеля напряженного взгляда, и Мишель понял, что не ослышался. Ему назвали цену — цену, которую требуют от него за его счастье, за всю его будущую жизнь. В груди похолодело. Сердце громко и часто стучало: убить шейха, убить шейха, убить шейха…

— Не волнуйся, парень, — вдруг почти ласково заговорил Фади. — Все будет хорошо подготовлено. Этим займутся специалисты высшего класса, осечек у них не бывает. А ты нам нужен потому, что ты чист, как ангел, весь Ливан знает, что ты и твоя семья вне политики. Ты будешь вне подозрений и значит — по твоему следу никто не пойдет…

Глава 7

Рассвело всего лишь с полчаса назад, и на набережной пока было пустынно — «джоггеры» только появлялись и редкой цепочкой трусили, стараясь держаться поближе к парапету, за которым безмолвствовало зеркально ровное серовато-зеленое море. Солнце еще пряталось где-то за многоэтажными домами, выходящими на набережную, но через несколько минут и оно должно было ударить своими лучами в зеркальную морскую гладь — и тогда вода сразу вспыхнет ослепительной голубизной. В этот час свежесть заливала набережную, пахло морем — солью, смешанной с йодом, водорослями и рыбой.

Когда Мишель ровно в половине седьмого появился на набережной, Джеремия Смит был уже здесь. Мишель заметил его плотную фигуру, удаляющуюся ровной трусцой, и потрусил вслед, стараясь не обгонять других «джоггеров», бежавших в том же направлении. Он рассчитал, что американец добежит до того места, где набережная делает крутой изгиб и начинает подниматься в горку, и повернет назад. Так оно и случилось. Добежав до подъема, Джеремия Смит потоптался на месте, несколько раз подпрыгнул, похлопал себя руками по бедрам и устремился навстречу Мишелю.

Они быстро сближались и Мишель соображал, что ему делать, когда они столкнутся лицом к лицу. Беседовать с американцем на виду у всех ему не хотелось. Он смутно подозревал, что Джеремия Смит играет далеко не последнюю роль в событиях, происходящих теперь в его жизни. Со вчерашнего дня ему чудилось, что за ним кто-то следит, и каждый взгляд случайного встречного казался ему теперь подозрительно внимательным и настойчивым. Ему чудилось, что весь город знает, что он побывал вчера в штабе фалангистов. При виде бойцов в форме друзской милиции, разъезжавших по городу на джипах под красными флагами с эмблемами прогрессистов, он на мгновенье задерживал шаг, и сердце его начинало гулко биться. Порой его охватывал панический страх, но отступать было некуда — в его руках были жизни Саусан и ее брата. О том, что ему придется заплатить за них жизнью шейха, он не думал. Шейх был для него фигурой из другого мира. Он не понимал, зачем Джеремия Смит приказал ему доложить о том, что за разговор состоится у него с Фади, и все же втайне надеялся — а вдруг что-то произойдет и американец, возмущенный требованием фалангистов, вытащит его вместе с Саусан и ее братом из этой ужасной истории.

— Хай! — крикнул Джеремия Смит, немного не добежав до Мишеля. — Прекрасное утро! Присоединяйтесь, побежим вместе!

Он замедлил бег, давая Мишелю возможность сменить темп и пристроиться, и, дождавшись, когда Мишель сделал это, вполголоса приказал:

— Рассказывайте. Только коротко. Вместе пробежим триста метров. Дальше побежите один. Ну! — поторопил его Джеремия Смит. — Рассказывайте же.

Мишель принялся рассказывать, сбиваясь с дыхания, теряя ритм бега. Американец же, не сбавляя темпа, бежал ровно, энергично работая локтями и тщательно сгибая ноги в коленях.

— Короче! Короче! — бросал он иногда, когда Мишель пытался пуститься в подробности или сообщить о своих чувствах по тому или иному поводу. И тогда Мишель подчинялся, обрывал себя на полуслове, ускорял рассказ…

— Итак! — поставил точку американец, когда Мишель повторил фразу, произнесенную Фади и так потрясшую его, — «…убить шейха!» При этом он метнул на разволновавшегося Мишеля острый взгляд и побежал медленнее, словно обдумывая услышанное.

— Приходите сегодня на ланч в нашу кантину в посольство, вы знаете, где это?

— Знаю, — с готовностью подтвердил Мишель. — Ее знает весь Бейрут!

Джеремия Смит неопределенно усмехнулся:

— Да, настоящий проходной двор в нижнем этаже посольства. Модное местечко, из-за которого мы когда-нибудь взлетим на воздух. Но… — Он опять усмехнулся: — …надеюсь, что это произойдет не сегодня и мы с вами успеем поговорить за ланчем. А пока я поразмыслю над тем, что вы мне рассказали…

…Когда Мишель ровно в час дня вошел в кантину американского посольства — официально просто столовую, обслуживаемую одной из ливанских компаний, Джеремия Смит сидел за столиком в дальнем углу с газетой в руках. В переполненной кантине было шумно и накурено, пахло жаренным на древесных углях мясом.

Посетители кантины громко болтали между собою, как старые знакомые, но были среди них и такие, кто, как Мишель, явился сюда явно впервые. Их можно было определить по неловкости и любопытству, с которым они осторожно оглядывали помещение кантины, украшенное абстрактной живописью и большими фотографиями Нью-Йорка, Вашингтона, Чикаго, Лос-Анджелеса, прославленных видов Скалистых гор, Бруклинского моста, Аляски. Новички держались завсегдатаев, которые вели себя самоуверенно, как члены Клуба избранных. О том, что кантина была таким клубом, Мишель уже слыхал — завсегдатаями этого заведения были и некоторые студенты Американского университета.

— Ценю точность, — похвалил Смит, придвигая стоящий рядом с ним стул. — В Штатах она вам пригодится, это признак деловитости. К сожалению, здесь точность не в ходу…

И он пренебрежительно кивнул в сторону набившихся в кантину посетителей. Мишель сел, и сейчас же появился официант, крупный мужчина средних лет в засаленном малиновом смокинге и с несвежей малиновой салфеткой, перекинутой через руку. Он принес с собой и поставил на стол большой букет гвоздик: американец и Мишель сразу же оказались невидимыми для большинства посетителей. Второй официант, помоложе, поставил на стол высокий стакан с апельсиновым соком для американца, такой же стакан, но с двойной порцией виски, блюдечко со льдом и бутылочку соды для Мишеля, тарелку с подсоленным миндалем и тарелочку с тонко наструганной морковью, политой лимонным соком.

Смит аккуратно сложил «Нью-Йорк таймс» и положил ее на уголок стола, взял стакан с соком и приподнял его, словно чокаясь с Мишелем:

— Чиерс! За удачу, Майкл! За вашу удачу!

Мишель глотнул неразбавленного виски, стараясь унять волнение: сейчас американец должен сказать ему что-то такое, что, может быть, определит всю его дальнейшую жизнь.

Старший официант принес металлические подносики с толстыми, пышущими жаром бифштексами, на поджаристой поверхности которых выступали капельки сока. Гарниром служили мелкие кубики моркови в белом сладком соусе, золотистые ломтики жареного картофеля, бронзовые кружки лука, прожаренного в оливковом масле.

Джеремия Смит вонзил вилку в бифштекс, из которого брызнул золотистый сок, отрезал изрядный кусок мяса и с наслаждением отправил его в рот. Закрыв глаза и подвигав тяжелыми челюстями, он блаженно улыбнулся и с шутливой назидательностью обратился к Мишелю:

— Ловите мгновение, Майкл! Наслаждайтесь жизнью и делайте ее. Куйте свое счастье, ловите за хвост удачу! И будущее ваше — в ваших руках! Аминь.

Он запил мясо апельсиновым соком и кивнул на тарелку Мишеля:

— Ешьте, что же вы! Душевные переживания — это одно, а телесное здоровье — другое. В здоровом теле-здоровый дух.

Неожиданно он поднял руку и замахал кому-то за спиною Мишеля:

— Хай, Селим! Хай!

Мишель непроизвольно обернулся и увидел щуплого парня, пробирающегося к ним между столиков. Парень был одет в черную куртку из добротной турецкой кожи, в тонкий черный свитер с высоким воротником, плотно облегающим его тощую кадыкастую шею, и модные голубые джинсы с широким кожаным ремнем, украшенным несколькими замысловатыми посеребренными бляхами. Половину худого нервного лица скрывали черные очки, плотно цеплявшиеся за большие оттопыренные уши. В отличие от большинства сидевших за столиками парней, вид у него был совершенно не воинственный.

— Хэлло, мистер Смит, — произнес он мелодичным голосом и застыл у столика, словно ожидая приглашения присесть.

— Садитесь, Селим, — поспешил пригласить его американец, и пока Селим осторожно, стараясь не производить шума, отодвинул стул, Смит, наблюдавший за ним, с ласковой снисходительностью представил его Мишелю:

— Прошу любить и жаловать! Мой хороший друг — Селим, умница, да еще с золотыми руками. Будущее светило американской электронной промышленности…

Тонкие губы Селима дрогнули в улыбке, и он протянул Мишелю костлявые бледные пальцы.

— Как насчет ланча? — предложил американец Селиму. — Я угощаю.

— Нет, нет! Шукран джазиле! Большое спасибо, — решительно отказался Селим, откровенно разглядывая Мишеля.

Джеремия Смит пожал плечами и принялся за свой бифштекс.

— Между прочим, — продолжал он, обращаясь к Мишелю с набитым ртом, отчего голос его стал глуше и невнятнее: — Селим поможет вам, Майкл, в вашем деле. По крайней мере он мне это обещал. Не так ли, Селим?

— Так, — кивнул Селим, упорно продолжая разглядывать Мишеля. — Бизнес есть бизнес.

— Угу, — подтвердил американец.

Мишель и Селим молча смотрели, как он подчищает куском хлеба соус с тарелки, как допивает апельсиновый сок, как смачно вытирает полные губы белоснежной салфеткой, держа ее сразу двумя руками. И вдруг Мишель подумал, что они с Селимом ведут себя как цирковые животные перед самоуверенным укротителем, выгнавшим их на арену.

Вытерев губы, Джеремия Смит отложил салфетку, отодвинул от себя пустую тарелку, с сожалением глянул на нее и облизнулся:

— А бифштекс был славным!

И вдруг неожиданно встал, упреждая чуть выставленными вперед руками попытки Мишеля и Селима последовать его примеру:

— Нет, нет! Сидите, друзья, сидите! У вас есть о чем поговорить, я не буду вам мешать… И… — Он понизил голос и добродушно, по-отечески подмигнул: — Вы — мои гости, все, что закажете, — оплачено. Ешьте, пейте, как говорится, за счет заведения… А у меня… — Он поднес к глазам тяжелую руку с золотым «ролексом» на широком запястье: — …деловое свидание. Извините! Бегу, бегу, бегу!

И не успели Мишель с Селимом сказать и слова, как он поспешно отошел в глубь кантины — к стойке бара, за которой дюжий и мрачный парень убивал время, перетирая пестрым полотенцем чистые стаканы. Парень привычно распахнул дверцу в стойке и Джеремия Смит, скользнув в нее, исчез за портьерой, скрывавшей дверь, видимо ведущую во внутренний коридор посольства.

Проводив американца взглядом, Селим оживился и махнул тонкой костлявой кистью бармену:

— Как всегда, Джонни, мне и моему приятелю!

Бармен мрачно кивнул и потянулся за бутылкой «Олд пар» — дорогого, рассчитанного на ценителя, виски. Молодой официант в малиновом смокинге услужливо принес стаканы с тройной порцией виски, золотящегося на голубоватых кубиках льда. Селим взял стакан и коснулся им стакана, предназначенного Мишелю:

— Чиерс, Мохаммед! За знакомство!

— А тебя ведь зовут… не Селим! — неожиданно сказал он.

— Так же, как и тебя зовут… не Мохаммед! — рассмеялся тот в ответ и, тут же став серьезным, понизил голос: — Слушай, Мохаммед! Я тебя знаю, как Мохаммеда, а ты меня-как Селима, и чем меньше мы будем знать друг о друге, тем лучше будет для нас обоих. Наш с тобой бизнес — не торговля дамскими шляпками, и у него свои правила. Не мы их придумали, но подчиняться им придется для нашего же с тобой блага. Понял? И вообще с этой минуты чем меньше ты будешь задавать вопросов, тем лучше. Если хочешь, конечно, чтобы дело твое выгорело, но…

Голос его стал угрожающим:

— Запомни! Раз уж ты ввязался в эту историю, назад дороги нет.

Не зная, что сказать в ответ, Мишель вертел в пальцах стакан с виски, не отводя взгляда от золотистой жидкости, в которой быстро таяли голубые кубики льда. Он чувствовал, что в нем закипает раздражение против Джеремии Смита: ничего себе — друг! Обещал подумать, что-то посоветовать, подсказать — и вот свел с типом, который ведет себя так, будто он, Мишель, уже член банды убийц. А ведь он даже еще по-настоящему и не решил, как ему быть… что делать, чтобы спасти Саусан и ее брата. И все же то, что происходило сейчас, лишало его воли.

— Сейчас мы с тобою поедем в одно местечко, — продолжал Селим. — Операцию намечено провести в ближайшие дни, и ты сразу должен включиться в ее подготовку, времени у нас остается мало.

— Что я должен буду делать? — осевшим вдруг голосом спросил Мишель.

— Приедем — узнаешь, — отрезал Селим и встал. — Поехали!

Глава 8

Селим припарковал свой старенький, помятый во многих местах «фольксваген» в глухом и узком тупичке, сжатом двумя старыми трехэтажными домами, построенными, судя по традиционной мусульманской архитектуре, еще в начале прошлого века, когда Бейрут был захолустным портовым городом Оттоманской империи. На веревках, натянутых между нависавшими над тупичком ветхими деревянными балконами, болталось застиранное белье. Окна первых этажей — высокие и узкие, закрыты толстыми ржавыми прутьями и серыми от времени деревянными ставнями-жалюзи. Из окон слышались гортанные голоса арабских радиодикторов, рыдания знаменитой на весь Ближний Восток ливанской певицы Фейруз, чьи-то громкие разговоры, мужской смех, плач младенца. В тупичке пахло горящим древесным углем, шиш-кебабом, острыми приправами и пряностями, туалетным мылом и керосином. Это был старый квартал, все еще сопротивляющийся наступающим на него со всех сторон современным железобетонным башням, тесный, перенаселенный, живущий своей замкнутой обособленной жизнью, своими традициями, своими радостями и печалями. В другое время дня тупичок был полон детьми, у стен сидели старики, устроившиеся на расшатанных венских стульях, сохранившихся с давних времен. Старики задумчиво курили наргиле и блаженно жмурились, наслаждаясь теплом солнечных лучей, ухитрившихся проникнуть даже в узкую и сырую щель тупичка. Но теперь был час обеда и отдыха и тупичок был пуст.

— Сюда, — сказал Селим и кивком головы указал Мишелю на обитую ржавым железом узкую дверь в серой стене, почти вплотную к которой он поставил свой горбатый «фольксваген». Рядом с дверью торчала кнопка электрического звонка. Селим протянул руку к звонку, и за дверью послышался какой-то сложный, переливчатый перезвон, а затем чьи-то шаги. Прошла минута, потом дверь со скрипом отворилась, и в полутьме уходящего внутрь коридора появился плотный крепыш в пятнистой военной куртке и с пистолетом в руке. Кивнув Селиму, он взглядом спросил его о Мишеле: кто?

— Мохаммед, — бросил ему Селим, и парень отступил, пропуская их. Мишель отметил, что его здесь ждали.

Селим уверенно пошел вперед по узкому полутемному коридору, в который выходили двери четырех или пяти комнат старинной квартиры, обставленной типичной арабской мебелью — низкой, мягкой, затейливо украшенной резьбой и позолотой. Все двери, кроме одной, самой дальней, были распахнуты, и в комнатах за ними никого не было. Селим уверенно толкнул ладонью последнюю дверь, за которой оказалось что-то вроде радио — или электромастерской, освещенной тремя чертежными лампами, укрепленными на деревянных верстаках, заставленных какими-то приборами, заваленными пучками проволоки, полупроводниковыми схемами, миниатюрными инструментами. За одним из верстаков пожилой мужчина с воспаленными глазами, прикрытыми зеленым пластмассовым козырьком, ковырялся в пластмассовой коробке, чем-то похожей на радиоприемник. В руках у него была тонкая отвертка и паяльник с длинным «жалом». Он даже не повернулся на скрип открывшейся двери и сосредоточенно продолжал свое дело.

Войдя вслед за Селимом, Мишель мгновенно окинул взглядом комнату — просторную, но заставленную картонными ящиками и коробками разных размеров, тремя старыми мягкими креслами и металлической солдатской койкой, прикрытой серым одеялом. На койке валялась американская автоматическая винтовка «М-16», рядом с нею — кожаная плетенка с круглыми зелеными гранатами. Под окном, наглухо закрытым изнутри железными ставнями, стоял ручной пулемет с заправленной в него лентой. Тут же на полу-новенький никелированный поднос с кофейником и тремя скромными чашечками белого фаянса с остатками кофейной гущи.

— Садись, — приказал Селим Мишелю и махнул рукой в сторону кресел. — Привыкай к обстановке…

Сам он тут же плюхнулся в кресло и с наслаждением вытянул ноги, с усмешкой наблюдая, как Мишель осторожно садится напротив него, все еще продолжая оглядывать странную комнату. Парень, впустивший их, остался стоять на пороге, не сводя любопытных глаз с Мишеля и не выпуская из рук пистолета. Минуту-другую в комнате царило молчание, и в тишине было слышно, как сопит у верстака человек, колдующий над пластмассовой коробкой. Наконец, он удовлетворенно вздохнул, положил отвертку и паяльник на верстак, отодвинул от себя коробку и повернулся на вертящемся стульчике.

У него оказался острый, пронизывающий взгляд, умный и холодный, словно вместо глаз были льдышки. Крепкие, резко очерченные губы ярко алели на желтоватом рябом лице, над губами нависал большой толстый нос с перебитой переносицей.

— Мохаммед? — полувопросительно-полуутвердительно произнес он низким хрипловатым голосом, оценивающе оглядывая Мишеля.

Мишель кивнул, во рту у него пересохло, он понял, что именно от этого человека теперь зависит вся его судьба.

— Меня зовут Сами, — продолжал рябой, а затем кивнул на парня, все еще стоявшего в дверях. — Этого — Валид. А с Селимом ты уже знаком. У нас мало времени, чтобы определить, на что ты способен. И поэтому будешь делать то, что я тебе прикажу, понятно? Но прежде всего запомни, что ты будешь работать в паре с Селимом. У него на счету уже немало удачных акций, и тебе придется у него поучиться. И прежде всего конспирация — ради твоей же собственной шкуры. Понятно?

— Понятно, — чуть слышно выдохнул Мишель, чувствуя, что на шее у него затягивается невидимая петля.

— Ничего, парень! — вдруг смягчился Сами и улыбнулся, показав крупные желтые зубы. — Все будет о’кей! И если будешь стараться, мы сделаем из тебя настоящего боевика, абадая![14]

И вновь лицо его стало жестким:

— А сейчас ты отправишься с Селимом в одно местечко, где вы будете мирно пить пиво и тихо беседовать, наслаждаясь жизнью… за счет фирмы, в которой ты теперь работаешь вместе с нами.

Сами перевел тяжелый взгляд на Селима, и тот сразу подобрался и выпрямился в кресле.

— Идите! — резко бросил Сами и, повернувшись на своем стульчике к верстаку, принялся ковыряться в пластмассовой коробке.

Селим сделал Мишелю знак, и оба они направились к выходу из комнаты. Валид пропустил их и пошел сзади, словно конвоир. Лишь у самого выхода из квартиры он молча отстранил их, подошел к двери, заглянул в глазок и, убедившись, что снаружи никого нет, выпустил их в тупичок.

А еще через двадцать минут, попетляв по лабиринту городских улиц, Селим остановил свой «фольксваген» перед скромным заведением без вывески, что-то вроде бара или закусочной. В небольшом помещении, выходящем высоким — от пола до потолка — окном сразу на две улицы, была мраморная стойка и стеклянная витрина-холодильник с немудреными закусками из мяса, фасоли, свежих и маринованных овощей. У входа в заведение красовался большой никелированный шкаф, в котором на медленно вращающихся вертелах жарились курицы, подпекаемые ровным огнем газовых горелок. Три из пяти столиков перед стойкой были заняты. Лысый старик с седой щетиной на дряблых щеках, стоявший за стойкой в несвежем белом фартуке, встретил Мишеля и Селима вопросительным взглядом, и когда Селим заказал ему две большие банки пива «Хейникен», равнодушно кивнул.

Они уселись за столик у самого окна. Старик поставил перед ними высокие стеклянные кружки и зеленые банки «Хейникена», затем подошел еще раз и принес блюдечко с жареными, посыпанными солью дынными семечками. Проделав все это, он удалился к себе за стойку и принялся перетирать стоявшие на ней кружки и стаканы.

Селим ловко содрал язычки тонкой жести, закупоривавшие банки, разлил пиво по кружкам и пододвинул одну из них Мишелю:

— Давай… за счет фирмы!

— За счет фирмы, так за счет фирмы, — согласился Мишель и взял кружку.

Они молча выпили пиво, и Селим заказал еще пару банок «Хейникена». Приятная теплота растекалась по всему телу, снимала напряжение, располагала к благодушию.

— И часто тебе приходится вот так… за счет фирмы? — добродушно спросил Мишель Селима, глаза которого уже хмельно блестели.

— Это что… — хвастливо отозвался Селим. — Мелочь, чепуха. Подумаешь — пиво. Случаются расходы и куда больше, фирма свое дело знает. Вот подожди — провернем мы эту работку, увидишь тогда! Озолотимся. Только смотри… не ошалей! Начнешь швырять деньги направо-налево, обратишь на себя внимание и… фирме ты больше не нужен!

Он выразительно закатил глаза к небу, чиркнул пальцем по своему горлу и издал хрипящий звук, будто перерезал его.

— Тут до тебя был у меня партнер… Абадай! Да дураком оказался, в «Казино дю Ливан» зачастил. Загулял, запил, закрутил с девками… Ну наши и засекли. На большое дело мы идем с тобой, парень! Провернем его — можно и сматываться, на всю жизнь обеспечены будем. Понял? Дед нам с тобой паспорта в зубы — и в Штаты, да еще и там работенку обеспечит, такие, как мы, им нужны.

— Дед? Какой дед? — переспросил Мишель и вдруг понял, что речь идет о Джеремии Смите. — При чем тут… Дед?

— Будто не знаешь! — усмехнулся Селим. — Что там — Сами! Такой же, как мы, только корчит из себя мудира[15]. Да если бы он бомбы так хорошо не мастерил, Дед давно бы от него избавился — кому нужны старые крысы, боящиеся из своего подвала даже нос высунуть.

— Бомбы… Значит, Сами делает там… бомбы, — выдохнул Мишель. — И… все эти взрывы… — Мишель в ужасе смотрел на захмелевшего Селима. — Машины с динамитом… динамит в мусорных баках, в баллонах для газа… перед школами… перед мечетями и церквями… Дед?

— Про нас, динамитчиков, газеты пишут, что мы — израильская агентура. Что ж… И израильская тоже, — пожал плечами Селим. — ЦРУ или «Моссад»[16] — у них тут дела общие. Только ЦРУ побогаче, да и размах у него побольше. А так — один черт!

— Так значит… мистер Смит… из ЦРУ?

Селим насмешливо прищурился:

— Да ты что, парень? Действительно с Луны свалился или дурачком прикидываешься? Мне, конечно, Дед своих верительных грамот не вручал, но то, что он шеф бейрутской «станции»[17] ЦРУ — это точно!

Мишель был ошеломлен. Вот тебе и Джеремия Смит, такой внимательный и заботливый, пьющий только апельсиновый сок и в то же время нанимающий Селима, Сами и им подобных для убийств на улицах западного Бейрута ни в чем не повинных людей, чтобы доказать, что здесь царят анархия и беспорядок!

— Мы не зря здесь пьем пиво, парень! Вон тот серый дом напротив, видишь? Смотри и запоминай! Когда нам скажут, мы поставим там наши машины. Не у самого дома — ближе по улице и дальше за ним. А сами будем ждать-один здесь, а другой дальше — там тоже есть заведение, как это. Завтра я покажу тебе его, а ты запоминай, запоминай… Ты или я, кто-нибудь из нас придет сюда в день «Икс» и… когда «мерседес» шейха будет проходить мимо оставленной нами машины, нажмет кнопку… Тррах! Взрыв, пламя! И все!

…Да, назад ходу не было. Теперь Мишель уже не мог выбирать и колебаться. Теперь у него была лишь одна единственная возможность — заплатить за жизнь Саусан и ее брата жизнью шейха.

Он расстался с Селимом в закусочной после нескольких кружек пива. Голова была тяжелой, и он отказался от предложения Селима довезти его на «фольксвагене» до дома, сказав, что хочет пройтись пешком и проветриться. Мишель помог охмелевшему Селиму сесть в машину, подождал, пока тот скрылся в ближайшем переулке, и пошел по людной улице к серому особняку — цели предстоящей операции. Ему было любопытно — чей это дом? Бейрутский дом шейха, как он знал, находился довольно далеко отсюда — в квартале, населенном друзами, и хорошо охранялся. Улочки и переулочки, ведущие к нему, были уставлены многотонными кубами бетона так, что автомобилистам приходилось медленно лавировать между ними. Скорости здесь не развить — это было сделано после того, как однажды ночью дом шейха был обстрелян из гранатометов с промчавшегося мимо автомобиля. И в каждом переулке, и у самого дома стояли посты друзской милиции — вооруженные до зубов парни в пятнистой форме, на рукавах которых были красные повязки с эмблемой прогрессистов — в белом круге автомат и крест-накрест с ним крестьянская мотыга. Парни останавливали каждую машину — открывали багажник и капот, осматривали изнутри кабину. С помощью больших зеркал, насаженных на длинные палки, они проверяли, не прикреплена ли взрывчатка к днищу автомобиля, внимательно и придирчиво изучали документы водителей, а порой и обыскивали их. И, конечно же, ни одной незнакомой им машине не разрешалось даже замедлять ход, проезжая мимо дома шейха, не говоря уже о том, чтобы остановиться поблизости.

И все же на шейха уже было совершено несколько неудачных покушений, и он предпочитал жить у себя в горах, спускаясь в Бейрут лишь в самых редких случаях. О том, что он побывал в городе, становилось известно лишь после того, как он благополучно ускользал в горы, и к этому все привыкли, и все понимали, что иначе нельзя. Впрочем, и в своем родовом гнезде шейх не проводил много времени. Газеты сообщали то о его визитах в Дамаск, то в Амман, то в Триполи, то в Аден. Он был вездесущ и в то же время неуловим — он знал, что за ним идет охота, и извлек урок из гибели своего отца. И все же теперь кому-то удалось вызнать, что он должен скоро побывать в сером трехэтажном особняке в западном Бейруте. Может быть, этим людям был уже известен и день его появления, и даже час. А это значило, что у них был кто-то свой в окружении шейха… или в окружении того, кому принадлежал серый особняк.

Глава 9

Отныне Мишель почти не бывал в университете, проводя почти все дни с Селимом. Селим забирал его где-нибудь на людной улице. Старенький «фольксваген» притормаживал точно возле него, и Мишель поспешно юркал в полуоткрытую Селимом дверцу машины. Они много раз уже проезжали мимо серого трехэтажного особняка, и теперь Мишель знал, что этот дом принадлежит одному уважаемому политическому и государственному деятелю, известному своими умеренными взглядами и стремлением к посредничеству между фалангистами и их противниками.

Возле особняка прогуливался полицейский, не позволявший никому ставить машину рядом с воротами. Но улица была коммерческой, движение напряженным, стоянок поблизости не было — и на тротуарах парковали машины хозяева ближайших магазинов и те, кто приезжал сюда по делам или за покупками.

В день «Икс», объяснял Селим, специальная группа с утра поставит машины так, чтобы их нельзя было миновать, выехав из особняка. Затем в точно назначенное время эти машины уступят места машинам, которые пригонят Селим и Мишель, а затем надо будет ждать в закусочных поблизости, пока члены третьей группы не подадут знак, что машина шейха выезжает из особняка и едет по улице в сторону той или другой машины-«ловушки».

Но пока день «Икс» был им неизвестен, и оба они нервничали, желая, чтобы все это поскорее кончилось. Сами приказал, чтобы они не разлучались и держали с ним постоянный контакт — звонили бы по телефону в его берлогу каждый час. Паролем, означающим, что шейх в городе и операцию нужно начинать, должна была служить фраза: «Мама просит позвонить». Специально для этой операции, получившей кодовое название «Молния», Сами сконструировал хитроумные устройства, взрывающие адские машины на расстоянии. Они были вмонтированы в корпуса небольших радиокассетников «Сони». Сами очень ими гордился. Стоило включить приемник, как радиопередатчик посылал сигнал в настроенное на него взрывное устройство.

Селим высоко оценил «игрушки» Сами, который охотно объяснил ему и ничего не понимающему в электронике Мишелю, что сделанное им можно считать открытием и когда-нибудь он запатентует его в Штатах. Пока же секрет изобретения хранится в его голове. Заодно он предупредил, что при попытке заглянуть в потроха «игрушек» они взорвутся, так как снабжены надежным защитным устройством, рассчитанным на то, чтобы отправить любопытную душу прямо на небо.

К этому времени Мишель уже знал, что Селим по образованию техник-электроник, имел в западном Бейруте свою мастерскую, но что-то там пошло у него не так, он пытался расширить дело и подыскал для этого солидного компаньона, владельца магазина радиотехники. Компаньон неожиданно свернул бизнес и бежал из Ливана в Южную Америку вместе со всем капиталом Селима. А тут еще кто-то из конкурентов взорвал мастерскую Селима, и парень совсем сел на мель.

Бывая все время вместе, Мишель и Селим невольно и постепенно все больше и больше узнавали друг друга.

Откровенность за откровенность, и как-то, когда от мыслей о судьбе Саусан стало совсем уж невмоготу, Мишель рассказал Селиму о том, как он оказался втянутым в операцию «Молния», и тот самым искренним образом посочувствовал ему: история Мишеля в духе арабского Востока — злые духи, разлучившие возлюбленных… безутешный, потерявший от любви и горя разум, герой, готовый на все в борьбе за счастье…

На глазах расчувствовавшегося Селима даже выступили слезы, и тронутый его сочувствием Мишель не вспомнил, что чувствительный партнер со спокойной совестью расставлял по западному Бейруту начиненные взрывчаткой машины и получал деньги за убийство ни в чем не повинных людей. Теперь уже и Мишель думал об убийстве шейха гораздо спокойнее. Кто, в самом деле, был ему этот шейх? Горный феодал, живущий по-княжески во дворце и стремящийся к власти уже не только в своих краях, но и во всем Ливане! Почему Мишель должен жалеть о шейхе, если тот оказался на пути к его счастью? Убийство? Ну и что же! Ливанцы каждый день убивают друг друга вот уже столько лет, и никто не испытывает при этом ни малейших угрызений совести!

Обо всем этом любил разглагольствовать Селим. Говорил он убежденно, и Мишель только удивлялся его неоспоримой, как ему теперь казалось, аргументации. Селим часто ссылался при этом на имена известных иностранных политических авторов, а когда Мишель как-то спросил, где он доставал их книги, усмехнувшись, ответил, что брал их у мистера Смита. Он не упускал случая, чтобы поиздеваться над упрямым неверием Мишеля в то, что американец был далеко не тем симпатичным и безобидным человеком, каким его считал Мишель. А Мишель не верил или, вернее, не хотел верить в это.

В редкие минуты, когда он оставался один, Мишель несколько раз звонил по телефонам, указанным на визитной карточке Джеремии Смита, но телефоны были немы. И их молчание тяготило Мишеля. Несколько раз по утрам он появлялся на набережной — в часы, когда он встречал здесь Джеремию Смита, занимавшегося «джоггингом», но того на набережной не было. А между тем Мишеля почему-то очень тянуло увидеться с ним. Нет, он не будет задавать американцу дурацких вопросов — правда ли то, что говорит о нем Селим? Он просто посмотрит, как американец будет с ним держаться — теперь, когда операция «Молния» уже подготовлена и день «Икс» наступит завтра, послезавтра, вот-вот… Мишель спросит его — нет ли каких-нибудь новостей о Саусан и каким образом фалангисты будут выполнять обещание Фади… потом, после операции «Молния»? Бизнес есть бизнес, как говорит Селим, и Мишель вот-вот выплатит цену, которую потребовал Фади, а что потом? Нет, встреча с Джеремией Смитом становилась для Мишеля все более и более необходимой. Психологический порог он переступил, операция «Молния» была теперь для него лишь обычной сделкой, и в душу закрадывались сомнения — не обманет ли его Фади, как самый обычный торговец?

Он поделился своими сомнениями с Селимом, и тот скептически ухмыльнулся:

— Сегодня в Ливане люди не верят даже самим себе, не то что кому-то. А Деду ты, парень, теперь не нужен, у него уже другие дела. Да и кто ты такой? Новичок, который даже не показал еще себя в деле.

Он вдруг задумался, а затем продолжал уже мягче:

— Но если ты хочешь что-нибудь узнать о твоей девушке… В этом тебе я, наверное, смогу помочь… есть у меня тут один знакомый.

Мишель растроганно прижал правую руку к сердцу и чуть склонил голову:

— Если можно, Селим…

— Да можно же! — фыркнул хвастливо Селим. — Я ему и не такие услуги оказывал. Двух конкурентов его рванул — тррах! И двух видеоклубов нет. Так-то, парень!

Он хлопнул Мишеля по плечу:

— Значит, договорились. Завтра мы все узнаем. А сегодня…

Он посмотрел на свои часы:

— Сегодня, сейчас мы с тобой, парень, подъедем в одно местечко, где для нас кое-что приготовили. О’кей?

«Местечко», куда они приехали, оказалось глубоким и просторным подземным гаражом в самом центре города — под одним из давно построенных высоких зданий. Это был одновременно и гараж, и мастерская по ремонту автомашин. Пандус, спускающийся туда из переулка, был перегорожен толстой цепью, скрепленной висячим замком с кольцом, вделанным в бетонную стену. У стены в рваном плетеном кресле сидел парнишка в зеленой куртке и белесых джинсах, лохматый, с землистым лицом наркомана.

Селим уперся радиатором своего «фольксвагена» прямо в цепь и небрежно развалился, ожидая, когда парень отомкнет ее. Судя по тому, как парень им улыбнулся, Селима здесь хорошо знали. Цепь со звоном упала на бетонный, исчерченный мелкими канавками пандус, и они спустились вниз, в залитое ярким электрическим светом просторное помещение. Здесь было около десятка машин самых разных марок, возле которых возились люди в синих, видавших виды комбинезонах. Жужжали дрели, звенел металл, свистела воздушная помпа, пахло перегретым машинным маслом, бензином, краскорастворителями Здесь регулировали двигатели, чинили электропроводку, лудили, красили, шлифовали, полировали. Под мастерскую были отведены центральный и левый отсеки подвала, правый был отдан под стоянку и освещен гораздо хуже. Машины стояли там в два ряда, и свободных мест между ними не было.

Селим направил «фольксваген» в центр, а навстречу ему вышел среднего возраста плотный мужчина в синем рабочем комбинезоне и таком же синем берете. Лицо его было сонным и равнодушным. Селим вышел из «фольксвагена» и пожал ему руку.

— Ну, Самир, покажи-ка нам наших красавиц, — весело потребовал Селим, и мужчина в комбинезоне, молча повернувшись, повел их в глубь подвала, где царил полумрак. Там, в самом дальнем углу, стояли рядом два «мерседеса» далеко не самых последних моделей — бежевый и серый, скромные, что называется, рабочие лошаденки. Они были покрыты дорожной пылью, небрежно стертой лишь со стекол. Номера на них были грязные, кое-где облупленные и тронутые ржавчиной. Таких машин на ливанских дорогах и улицах — тысячи, и никто на них не обращает внимания.

— Какой выбираешь? — обернулся Селим к Мишелю и тут же опередил его: — Я беру бежевый, это мой цвет, на бежевых машинах я еще ни разу не сорвался.

— Тогда мне — серый, — равнодушно согласился Мишель и вдруг понял, что именно эту машину, начиненную взрывчаткой, ему придется брать из подвала и перегонять туда — к трехэтажному особняку… может быть, даже завтра. В горле у него пересохло, руки вдруг задрожали. Но Селим не заметил охватившего его волнения.

— Запомни моего приятеля, Самир, — обернулся он к сонному мужчине в комбинезоне. — Мы с ним сейчас заберем у тебя ключи от этих красавиц…

Самир равнодушно пожал плечами, порылся в широком кармане и извлек оттуда две небольших сцепки ключей. Разложив их на мозолистой ладони, он подумал мгновенье, потом протянул одну Селиму, другую Мишелю.

— Проверять не будем, ты свое дело знаешь, — кивнул Селим в сторону «мерседесов». — А заберем их на днях, так что жди — придем за машинами порознь, как всегда.

Самир безразлично кивнул. Было видно, что он давно уже привык ко всему и ничему не удивлялся. И все же Мишелю показалось, что он перехватил мгновенный взгляд, брошенный на него Самиром, словно тот оценивал его или хотел запомнить.

Мишель взял протянутые ему ключи. Они были прикреплены к потертому металлическому брелоку с изображением знака зодиака — «скорпион».

— Значит, бывший хозяин твоей машины родился под «скорпионом», — объяснил Селим, бросив взгляд на брелок в руках Мишеля. — А моей…

Он взглянул на брелок на ключах, врученных ему Самиром, и рассмеялся:

— А на моих — «дева», мой зодиак! Видишь, какое совпадение? Хороший знак, мне, как всегда, повезет, парень. Вот только тому, кто до меня гонял этот бежевый «мерседес», не повезло…

Мишель вопросительно взглянул на него.

— Конечно же, не повезло, если у него отняли машину, — пояснил самым обыденным тоном Селим. — Да и твоего «скорпиона» наверняка выкинули из-за руля где-нибудь среди бела дня. Как это пишут газеты — угон машины «по-ливански»: обгоняют машину, останавливают ее, пистолеты в руках… давай ключи и выматывайся!

Мишелю опять стало не по себе. Ему вдруг показалось, что он стоит в болоте, которое медленно, но упорно засасывает его — все глубже и глубже. «Назад хода нет» — вспомнилось ему любимое выражение Селима.

— Как пишут в книгах, которые мне давал Дед, для нас это не уголовное дело, а политическая борьба, — сказал Селим. — И пусть твоя еще чересчур нежная совесть будет спокойна. В борьбе против такого дьявольского наваждения, как коммунизм, хороши все средства!

Сонный Самир уже отошел, и теперь они стояли между серым и бежевым «мерседесами», ключи от которых лежали в их карманах.

— Да разве шейх… коммунист? — не выдержал Мишель беспардонной болтовни своего партнера. — Горный князь, феодал. Да он сам шарахается от красных, как правоверный мусульманин от свинины. А ты говоришь… коммунизм!

Селим с интересом посмотрел на него.

— Ого, парень! Да у тебя начинают прорезываться зубки. Это хорошо, а то я думал, что ты совсем уж размазня. А такой, как сейчас, ты мне больше нравишься, я начинаю тебя уважать… — В словах его звучала насмешка, но насмешка дружелюбная. — …может быть, скажешь еще чего-нибудь?

— А что говорить? — будто выпустив пар, сник Мишель. — Не знаю, что ты там вычитал в книжках, но терроризм есть терроризм и преступление есть преступление, какими бы красивыми и высокими словами их не называли. И не за политическую идею мы с тобой занимаемся вот этим… — Он кивнул на бежевый «мерседес», прислонившись к которому стоял Селим, и продолжал: — Просто ты хочешь заработать большие деньги… Может быть, чтобы стать потом уважаемым бизнесменом, а может быть, даже и большим политиканом… да разве ты такой в Ливане один? Как у нас говорят — каждый строит себе свой собственный магазин… — Мишель с отвращением тряхнул головой. — А я… ты знаешь, почему я сейчас здесь с тобою. И плевать мне на твои идеи, которых ты нахватался не знаю там у кого!

— Все? — спокойно дослушал его Селим. — А теперь… Неужели же ты считаешь меня таким дураком? Да, мне нужны деньги! Да, я хочу выбраться из той ямы, в которой оказался в этой проклятой стране, где все болтают о политике и все занимаются уголовщиной! Да, я такой же, как все. И ты станешь таким же, как все, или не выживешь, пропадешь, потеряешь все, как я. Конечно, мы с тобою лишь мелкие сошки, и нам перепадают лишь крохи от больших кусков пирога, которые хапают те, кто стоит над Фади и такими, как мы и он. Но дай мне только сделать мой первый миллион, а дальше дело пойдет, вот увидишь, не я первый и не я последний. Кто-то сказал, что в основе каждого богатства лежит преступление. Ну и что? А я не хочу барахтаться в нищете, я хочу стать миллионером, а уж тогда вещать с колокольни высокой морали.

Он вдруг успокоился и дружелюбно, с сочувствием улыбнулся Мишелю:

— Ты — чудак, какие давно… ох как давно мне не попадались.

Мишель промолчал. Да и что ему было ответить? Ведь он был из богатой семьи и никогда не знал, что такое разорение и нищета.

— Ладно, пошли, — тяжело вздохнул Селим. — А то мы тут такое с тобой наговорим, парень… Сами жалеть будем, да еще как! В нашем колледже таких разговоров не любят.

Он обнял Мишеля за плечи:

— А в общем-то оба мы загнаны с тобою в угол, да только по-разному.

Они вернулись к «фольксвагену», сели в него и выехали по пандусу вверх. Лохматый парень вновь отомкнул цепь, опустил на бетон пандуса и, когда они осторожно переезжали ее, весело улыбнулся Мишелю, со стороны которого на этот раз оказался.

— Ну видишь, теперь тебя тут знают, и когда настанет день «Икс», ты придешь сюда за своим «мерседесом» без меня, — уже совсем другим тоном сказал Селим.

Он не глядел на Мишеля, делая вид, будто полностью увлечен ездой по забитой автомашинами узкой улочке. И Мишель понял, что Селим жалеет о том, что наговорил в подвале.

Они молча доехали почти до дома Мишеля — впервые за все время их короткого знакомства. И Мишель не удивился тому, что Селим знает, где он живет, хотя Мишель ему об этом никогда не говорил. Он вообще уже перестал чему-либо удивляться — все, что творилось вокруг него, не зависело от него и подчинялось чьей-то чужой воле.

Не доехав до дома метров пятидесяти, Селим остановил машину и задумчиво опустил голову. Мишель продолжал сидеть на своем месте, почему-то чувствуя неловкость от того, что они должны расстаться.

— Может, зайдешь ко мне? Выпьем кофе? — неуверенно предложил он, не зная, как отнесется Селим к такому приглашению: он догадывался, что сейчас оба они грубо нарушают правила конспирации.

— В другой раз, парень, — вздохнул Селим, словно очнувшись. — В другой раз.

Он положил худую руку на плечо Мишеля:

— А ты иди, парень. И думай о том, что все это кончится и ты забудешь обо всем со своей девушкой, вы будете счастливы и богаты, и у вас будет много детей. Иди, парень, домой… Иди.

Глава 10

На следующее утро Мишель и Селим, как обычно, встретились в условленном месте. На этот раз это было маленькое кафе неподалеку от университета, где в обеденное время обычно собирались студенты, но по утрам оно пустовало. Заказав кофе, Селим попросил у хозяина разрешения позвонить, и тот выставил на мраморную стойку громоздкий телефонный аппарат. Селим опустил в широкую щель аппарата большую белую монету-одну лиру, аппарат включился, и Селим набрал номер Сами. Тот не сразу взял трубку, а когда взял, голос его был сонным и недовольным:

— Айва… Да…

— Мама не просила позвонить? — спросил Селим.

— Мама нам что-то не звонит, — ответил Сами и сладко зевнул. — До завтра… маасалями…[18]

— Маасалями, — ответил Селим и положил трубку.

Значит, и сегодня они свободны. Операция «Молния» все откладывалась и откладывалась, и Селима, как чувствовал Мишель, это уже начинало раздражать. Да и у Мишеля нервы были напряжены до предела.

— Значит, так, парень, — объявил он Мишелю, допив свою чашечку кофе. — Поскольку в нашем колледже и сегодня выходной день, отправляйся-ка ты домой… или сходи в университет, посиди в библиотеке. Спросят, почему в последние дни не показывался, скажи, что приболел. А завтра к десяти утра в «Луну», знаешь, где это?

Да, Мишель знал это маленькое кафе, оно было неподалеку от того, где они сейчас сидели.

— А ты… — хотел было спросить он о планах Селима, не решаясь напомнить ему о вчерашнем обещании разузнать, что с Саусан и ее братом. Но Селим понял его:

— А я поеду в восточный Бейрут… как обещал тебе вчера. Может быть, чего-нибудь и раскопаю… Но… — Он сделал паузу, и Мишель весь напрягся. — Раньше чем завтра мы с тобою не встретимся. Понял, парень? Завтра в «Луне»!

Он подмигнул Мишелю, встал и ободряюще потрепал его по плечу:

— О’кей?

— О’кей! — благодарно улыбнулся ему Мишель, не вставая из-за столика.

Он уже знал правила игры. Теперь Селим должен был выйти из кафе один, а Мишель не раньше чем через десять минут и пойти в противоположную сторону. Подождав положенное время, Мишель вышел из кафе и, как учил его Селим, остановился словно бы в раздумье, не торопясь осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, пошел налево-в сторону университетского компаунда. После вчерашнего визита в подвал, где стоят «мерседесы», Мишель вдруг всем своим существом понял, насколько опасным было дело, в которое его втянули, и что то, что Селим именовал конспирацией, требовало самого серьезного отношения.

Мишель дошел до университетских ворот, охраняемых бравым полицейским в малиновом берете и двумя мальчишками-солдатами с «М-16». В университете уже шли занятия, в компаунд никто не входил и никто не выходил, и Мишелю показалось, что и полицейский, и солдаты уже издалека внимательно смотрят на него. Ему стало не по себе, и он прошел мимо, стараясь не ускорять шага и не оглянуться. Уже метров через двести он успокоился и высмеял сам себя за напрасные страхи, но решил, что возвращаться назад теперь глупо — лучше уж спуститься на набережную и посидеть на ней — подышать морским воздухом и скоротать время за чашечкой кофе.

Он так и поступил и просидел два часа на маленьком плетеном стульчике, выданном ему старым негром, торговавшим кофе и предоставляющим такие стульчики клиентам, отдыхающим поблизости от его автокофейни в надежде, что чем дольше они здесь задержатся, тем больше понадобится им кофе. Это не было его собственным изобретением. Такие же автокофейни были припаркованы к тротуару вдоль всей набережной, и владелец каждой расставлял плетеные стульчики напротив своего передвижного заведения — вплотную к парапету, отделяющему тротуар набережной от моря.

Залитая ярким полуденным солнцем набережная была пустынна, здесь было тепло и в то же время свежо, ветерок доносил прохладу горных вершин, ослепительно сияющих своими снежными шапками на фоне синего безоблачного неба. Все дышало миром и покоем, и Мишелю казалось, что время остановилось. Он не заметил, как задремал, пригретый ласковыми лучами весеннего солнца, а когда очнулся от дремы и взглянул на часы — было уже начало второго, время ланча. Он почувствовал, что проголодался.

Мишель машинально пошел вдоль набережной в ту сторону, где напротив университетского компаунда возвышался бетонный маяк, а дальше стояло многоэтажное здание американского посольства, отделенное от набережной небольшим чахлым сквером. И лишь оказавшись около него, Мишель понял, что шел именно сюда: мысль о том, что ему необходимо разыскать Джеремию Смита, подспудно направляла его действия.

Он пересек сквер и оказался перед дверью в посольскую кантину, перед которой дремал уже знакомый ему старик охранники стояло несколько машин с бейрутскими номерами. Машин с белыми дипломатическими номерами среди них не было, и Мишель заключил, что автомобили, стоящие перед кантиной, принадлежали гостям. Старик охранник лениво приоткрыл веки, но тотчас же сомкнул их, даже не спросив, кто такой Мишель и куда он идет.

Мишель взглянул на свои ручные часы, было уже половина второго — самое время ланча. Он вошел в кантину, полную табачного дыма, запахов пива, жареного мяса, специй. Здесь было обычное столпотворение — гул голосов, толчея посетителей и официантов, звон вилок и ножей, стук тарелок и стаканов. Все тот же бармен ухватил Мишеля цепким взглядом, узнал его и, по-приятельски ему улыбнувшись, указал глазами на угол — тот самый, где Джеремия Смит недавно угощал Мишеля ланчем и свел с Селимом. За столиком, стоявшим там, кто-то сидел, отгородившись «Нью-Йорк таймс», и Мишель догадался, что это был Джеремия Смит. Американец, словно почувствовав появление Мишеля, опустил газету и улыбнулся, затем приглашающе помахал рукою.

Мишель облегченно вздохнул и понял, что до последнего мгновения боялся не застать здесь Смита и теперь искренно рад встрече с ним.

— Хай, Майкл! — приподнялся американец навстречу Мишелю и протянул ему руку: — А я-то все гадаю, куда это вы пропали.

Он пододвинул Мишелю свободный стул:

— Садитесь, я покупаю вам ланч.

— Хорошо, что я вас нашел, — сказал Мишель и взял стакан виски.

— И я рад видеть вас живым и здоровым, да еще в прекрасном настроении, — расплылся в улыбке американец. — А то уже стал волноваться — не сотворил ли этот сумасшедший Фади чего-нибудь и с вами.

Он благодушно рассмеялся, но сразу же оборвал смех, и лицо его стало сочувственно-внимательным:

— Так рассказывайте же… где были, что делали. Или — загуляли с этим… как его… с Селимом? — Джеремия Смит шутливо погрозил Мишелю толстым пальцем с голубоватым ногтем. — Вы с ним поосторожнее. Я вас в прошлый раз не успел предупредить — парень, мягко выражаясь, с фантазиями, да и на деньги падок, ох как падок!

— Да нет, — почему-то смутился Мишель. — Он парень вроде бы ничего.

— Ну что ж, — успокоился американец. — Рад, что вы нашли с ним общий язык, до сих пор это редко кому удавалось.

На лице американца сияла широкая дружеская улыбка, и, глядя на этого добряка и симпатягу, Мишель с удовлетворением подумал, что был прав, не поверив в то, что говорил об американце Селим.

— Вы правильно делаете, когда осторожно подходите к тому, что говорят люди друг о друге, — прочел его мысли Джеремия Смит и задумчиво повертел в толстых коротких пальцах стакан с апельсиновым соком. — Все это так индивидуально и относительно — человек хороший, человек плохой… Я, например, уверен, что нет людей хороших или плохих. И вы, и я, и любой другой могут быть для кого-то хорошим, а для кого-то плохим — все зависит от того, как к кому мы относимся, ведь правда?

— Правда, — неуверенно согласился с ним Мишель, подумав, что американец чем-то наверняка все-таки насолил Селиму.

— То же самое можно сказать и о национальном характере. Ну, скажем, у типичного американца — главные национальные черты одни… у русского — другие… у ливанца — третьи… Не так ли?

— У нас говорят, столкни ливанца в море — и он вынырнет с рыбой в зубах, — улыбнулся Мишель.

— Вот видите, — обрадовался американец подтверждению своей мысли. — Значит, вы, ливанцы, главной чертой своего национального характера считаете предприимчивость! Но своей предприимчивостью вы вызываете зависть в соседних странах! Мне как-то довелось услышать там и такое выражение: ливанец — это не национальность, а профессия! — Джеремия Смит тут же ласково положил ладонь на запястье Мишеля: — Но это говорят завистники, только завистники. А нам, американцам, ваша предприимчивость и деловитость по душе, у нас в этом плане с вами много общего. Хотя я не понимаю одного вашего бывшего министра: он сказал как-то мне, что ливанец по натуре космополит и его родина там, где он делает деньги. Мы, американцы, тоже делаем деньги во всем мире, но мы — патриоты… Только не обижайтесь!

— Наши министры говорят и не такое, — все-таки обиделся Мишель. — А мы, ливанцы, любим свою страну — я говорю о народе, а не о министрах. Хотя и среди министров попадаются всякие… в том числе и патриоты. А ловкачи, пройдохи и проныры есть в каждой нации, и нельзя по ним судить обо всем народе.

— Браво! — Джеремия Смит хлопнул от удовольствия в ладоши. — Вы мне нравитесь все больше и больше, Майкл, и я рад, что судьба свела меня с вами. Меня всегда тянет к идеалистам, а их, к сожалению, в наше время так мало! Но об этом мы с вами поговорим как-нибудь потом. А сейчас расскажите, как ваши дела. Помог ли вам чем-нибудь Селим? У него с фалангистами и даже с этим сумасшедшим Фади связи самые тесные. Я ведь и познакомился с ним через Фади. Парень рвется в Штаты, хочет закончить там свое образование, ну и, наверное… мечтает зацепиться, найти работу и даже получить американское гражданство… — Американец сочувственно вздохнул: — Здесь, в Ливане, многие сейчас хотят этого. Наш консульский отдел завален работой, но… не так-то все просто. Мы не хотим пускать к себе кого попало. Ну вот Селим и помогает мне в разных мелочах… съезди туда, отвези или привези то-то. Я и подумал — а почему бы ему не помочь и вам, Майкл?

Мишель улыбнулся, и в его улыбке американец заметил иронию.

— Что такое? — искренне встревожился он. — Что-нибудь не так?

— Да нет же, все именно так, — спохватился Мишель. — Но вы же сами сказали, что он служит Фади… и делает то, что Фади требует от него… и от меня.

Американец склонил голову, на лице его появилось сожаление. Он вздохнул и поднял взгляд к потолку, словно покоряясь решению свыше.

— Вы были у Фади и знаете, что это за фрукт, — сочувственно произнес он. — После того, что вы мне рассказали о предложении Фади, я сам говорил с ним, думал, что мне удастся убедить его не впутывать вас и вашу девушку в его грязные делишки. Но… увы! Его трясет от ненависти к тому, на кого он вас натравил. Он считает, что все беды христиан в Ливане исходят именно от шейха Фарида и как только шейха не станет, в Ливане все сразу изменится, все станет, как раньше, когда страна процветала… Вот видите, оказывается, Фади тоже по-своему хочет добра Ливану и тоже по-своему — патриот.

— Он — маньяк и убийца! — вырвалось вдруг у Мишеля. — Патриоты не путаются с ЦРУ или «Моссадом», не получают деньги от какого-то там Деда за взрывы на улицах…

Он осекся, поняв, что проболтался о том, о чем ему рассказывал Селим, а ведь Селим так просил его не говорить ни с кем на эту тему! Что-то скажет теперь Смит? Ну конечно же — он не Дед, такого не может быть. Но он — американец… ЦРУ… «Моссад»…

Джеремия Смит рассмеялся:

— Селим начитался шпионских книжек, которые берет в нашей библиотеке — тренируется по ним в английском языке, благо что эти книжки так примитивно написаны. ЦРУ… «Моссад»… На них теперь принято валить все. И то, что они действительно делают, и то, что не делают. А взрывы на улицах… Еще Грехэм Грин приписывал их в своем «Тихом американце» ЦРУ. Но теперь-то всем известно, что тогда в Сайгоне шла борьба за власть между тамошними милитаристами, которые и лили кровь ни в чем не повинных людей!

Он печально покачал головой:

— Точно так же, как феодалы-милитаристы дерутся сегодня здесь, в Ливане, и так же льется кровь… А у нашего Селима… я же говорил вам, буйная фантазия… Да и как ей такой не быть… Вот вы — выручите вашу девушку, и прощай, Фади! Я обещал вам помочь уехать в Штаты. А Селиму так просто от Фади не уйти, слишком много он знает, а Фади не любит оставлять опасных свидетелей. Но хватит об этом.

Джеремия Смит расплылся в широкой улыбке:

— А у меня есть для вас новости…

— Саусан? — перехватило дыхание у Мишеля, и он сразу же забыл обо всем, о чем они только что говорили.

— Ваша девушка и ее брат живы и здоровы. Фалангисты обращаются с ними неплохо. Во всяком случае лучшего отношения от этих фашистов ожидать не приходится. Мои друзья из ЦРУ, — он понизил голос, — надеюсь, вас не шокирует, что кое-кто из моих друзей зарабатывает свой хлеб насущный в этой организации? Так вот… по моей просьбе они намекнули Фади, что заинтересованы в строгом соблюдении условий вашей с ним сделки.

Мишель хотел было возразить, что ни в какую сделку с Фади он не вступал, что Фади прижал его к стене и навязал ему свои страшные условия, но американец не дал перебить себя.

— Так вот… — Голос его окреп. — Мои друзья принимают на себя всю ответственность за то, что ваша девушка и ее брат будут освобождены немедленно, как только… шейх будет убит.

Последние слова он произнес почти через силу и брезгливо поморщился, словно в них было что-то крайне неприличное и оскорбительное для него самого.

Наступило молчание. Мишель не знал, что делать — благодарить ли американца за его заботу о Саусан и ее брате, расспрашивать ли подробности того, что Джеремии Смиту удалось узнать о них?

Американец с сочувствием и пониманием смотрел на него.

— Не надо благодарить меня, — мягко сказал он. — Если человек может помочь своему ближнему, он обязан сделать это. И я тоже хочу, чтобы весь этот кошмар побыстрее остался позади. Вы, наверное, уже совершенно измотались — шутка ли, так долго быть в таком страшном напряжении!

Мишель растроганно кивнул — Джеремия Смит понимал его, как никто!

Глава 11

В эту ночь Мишель долго не мог заснуть. Если раньше где-то в глубине души он все время испытывал сомнения в том, что ему удастся вырвать Саусан и ее брата из рук фалангистов, то теперь все сомнения исчезли. Да и как же иначе, ведь теперь освобождение заложников гарантировали американцы, да еще сотрудники ЦРУ!

Заснул он лишь под утро, и снилось ему что-то радостное и приятное, но что — он так и не смог вспомнить. Резкий звонок будильника подбросил его в постели ровно в семь часов. Он специально поставил будильник на этот час, чтобы не опоздать на встречу с Селимом в кафе «Луна».

Быстро побрившись, наскоро позавтракав и одевшись, он пошел уже к двери, как вдруг вспомнил, что забыл захватить с собою «игрушку», сделанную Сами, и вернулся в спальню, где у него на тумбочке стоял приемник «Сони». Мишель с вечера крутил ручки его настройки — приемник работал превосходно! И Мишель даже подумал, хорошо, что заминированные «мерседесы» стоят так далеко от его дома — вне досягаемости минипередатчика, скрытого в корпусе «Сони», а то бы… Но потом ему пришло в голову, что приемно-взрывное устройство будет включено в машинах лишь тогда, когда начнется операция «Молния» — в день «Икс», и не раньше, и игрушка Сами пока безопасна, если только не пытаться открыть ее. Этого Мишель делать не собирался.

Захватив приемник и перекинув тонкий ремешок, прикрепленный к его кожаному футляру, через плечо, он неторопливо направился в ту сторону, где в узких и запутанных переулках затерялось скромное кафе «Луна», тихое и по-домашнему уютное, каких еще немало осталось в Бейруте.

Селим уже ждал его, усевшись за покрытый мрамором столик. Он слушал передачу последних известий, настроив свой «Сони», абсолютно такой же, какой висел на плече у Мишеля. Вид у него был растерянный, нетронутая чашечка кофе, стоявшая перед ним, давно остыла. Увидев Мишеля, Селим встрепенулся и приветственно приподнял руку, одновременно указав кивком головы стоявшему за стойкой хозяину, на свою чашечку. Хозяин, толстый, с широким расплывшимся лицом и горообразным животом, принялся хлопотать у экспресс-автомата.

Селим был явно не в настроении, и Мишель встревожился:

— Ты что… не выспался?

— Не обращай на меня внимания, парень, — попросил он Мишеля. — Просто я очень устал, да и надоело мне все это до черта! Тут до твоего прихода я звонил Сами. Опять ничего! Говорят, что мама, может быть, попросит позвонить ей послезавтра…

Он разом выпил кофе и вдруг безо всякого перехода спросил:

— А ты что… нашел все-таки Деда?

Мишель удивленно вскинул голову. Он сам хотел сказать Селиму о том, что виделся вчера с Джеремией Смитом, но только потом… после того, как Селим рассказал бы, что ему удалось разузнать о Саусан и ее брате.

Селим внимательно смотрел ему в лицо.

— Да, нашел, — признался Мишель и разозлился сам на себя. И чего это он оправдывается? В конце концов, они с американцем уже чуть ли не друзья, а кто такой Селим? Обычный уголовник. Уж кому-кому, а Селиму вот так, как ему, Мишелю, американец наверняка помогать бы не стал. Как он сказал о Селиме — «что-то отвезти, что-то привезти»… Мальчик на побегушках!

— И ты его спрашивал… о твоей девушке? — понизил голос Селим, не сводя с Мишеля испытующего взгляда.

— Ну спрашивал! — с вызовом ответил Мишель, со злорадным удовлетворением видя, как вдруг изменилось лицо Селима.

— И что он тебе сказал? — тревожно спросил Селим.

— Сказал, что Саусан и ее брат живы и здоровы и что с ними обращаются нормально… насколько это возможно для фалангистов. И еще сказал, что его друзья… гарантируют освобождение Саусан и ее брата сразу же, как только мы… провернем это дело!

О том, что друзья Джеремии Смита — сотрудники ЦРУ, Мишель упомянуть не решился.

Но Селим не заметил запинки, с которой сообщил ему Мишель о гарантиях американцев. Он еще больше помрачнел, прикусил губу и принялся нервно барабанить пальцами по столику. Потом поднял взгляд на Мишеля, вздохнул и неожиданно улыбнулся:

— Ну что ж, значит, так оно и есть. Мабрук![19]

— Спасибо, — обрадовался перемене в его настроении Мишель и тут же добавил извиняющимся голосом: — Ты не думай, что я тебе не доверяю. Просто если как-то еще можно узнать о Саусан, то почему бы не использовать все возможности? Тем более — видишь, даже твои друзья, как ты говоришь, не сразу могут это сделать. А Джеремия Смит хорошо знает самого Фади. И Фади… я сам видел — уважает его.

Селим пожал плечами: мол, это твое дело, и посмотрел на старые бронзовые часы, висевшие над стойкой. Стрелки их только что показали ровно десять — и в тот же момент дверь в кафе растворилась и вошел Валид, тот самый, что охранял берлогу Сами. В левой руке у него была пластиковая сумка, правая рука — в кармане широкой куртки.

Колокольчик, прикрепленный к двери, дзинькнул, и хозяин за стойкой приоткрыл тяжелые веки, встречая очередного клиента. Но Валид отрицательно помотал головой, давая понять, что ничего заказывать не будет, и направился к столику, за которым сидели Мишель и Селим. Став так, чтобы загородить их спиной от хозяина кафе, Валид поставил сумку на столик и молча выложил из нее два радиоприемника «Сони».

Мишель поднял на него удивленный взгляд, но Селим молча пододвинул один из принесенных Валидом приемников Мишелю, а другой себе. Валид так же молча протянул руку и Селим передал ему свой прежний приемник. Мишель догадался, что ему надо последовать примеру Селима, поспешно сдернул с плеча ремешок и тоже отдал свой «Сони» Валиду, который с непроницаемым лицом взял его и положил в пластиковую сумку.

Потом коротко кивнул им и тут же вышел из кафе, так и не произнеся ни слова.

Мишель проводил его взглядом и обернулся к Селиму:

— Что-нибудь случилось? Почему…

Он не договорил и указал взглядом на радиоприемники, принесенные Валидом и стоящие перед ними на столе. Селим насмешливо скривил губы:

— Сами сказал мне сегодня по телефону, что нашел ошибку в своей схеме и прежние «игрушки» никуда не годятся, и прислал Валида, чтобы заменить их такими, которые не подведут.

Мишель с удивлением смотрел на Селима:

— А ты говорил, что Сами…

— Не ошибается? — зло перебил его Селим, бывший сегодня явно не в духе. — Не ошибается… когда не захочет!

— Так что же… по-твоему, он… захотел ошибиться? — удивился Мишель. — А потом захотел исправить ошибку? Не понимаю.

— Ладно, не понимай, — мрачно отмахнулся от него Селим и встал. — Твое счастье. Недаром говорят, что дуракам везет…

— Ну вот, — обиделся Мишель, — ты не в настроении, а я виноват.

— Извини — смягчился Селим, — я сегодня действительно не в духе. Не люблю, когда вдруг что-то не ладится в последний момент! Ошибка оказалась и в схеме «игрушки» того парня, с которым я работал до тебя. А теперь он в раю наслаждается тем, чего никогда бы не имел на нашей грешной земле. Понял?

Мишель, испугавшись неожиданной догадки, приподнялся:

— Не может быть!

— А вот это мы с тобой сейчас проверим, — решительно сказал Селим и приказал Мишелю: — Поехали!

— Но в чем дело? — Мишель решился спросить, лишь когда они отъехали от кафе и свернули на набережную.

— Не хочу расплачиваться за чьи-то ошибки, — буркнул Селим, прибавив скорость, и Мишель умолк, поняв, что расспрашивать его сейчас бесполезно.

Движение по набережной было небольшое, утренний час «пик» миновал. Они проскочили ее за несколько минут и въехали в Узай, бедный шиитский район, населенный рыбаками, ремесленниками и мелкими торговцами. На бетонных фонарных столбах, разделяющих широкую пыльную улицу на две встречные полосы, висели зеленые и черные флаги. На стенах одноэтажных и двухэтажных бетонных домишек красовались портреты шиитского имама Мусы Садра, несколько лет назад исчезнувшего при таинственных обстоятельствах при поездке в одно арабское государство, и черно-красно-зеленые эмблемы созданной им в семидесятых годах организации «Амаль».

Селим проскочил Узай с ходу, благо и здесь движение было небольшое, и понесся по ровному и прямому шоссе вдоль пустынных песочных пляжей, подступающих к коричнево-зеленому от густых водорослей барьеру скальных обломков, которые окатывали пологие пенистые волны. На обочине шоссе через несколько сот метров друг от друга стояли легкие сараюшки, те, что бейрутцы в насмешку называют «кафе-тротуар». Сейчас было то, что называется «мертвое время», и хотя кафе были открыты, в них никого не было. Пустынны были и пляжи — грязные, заваленные мусором.

Селим выбрал место между двумя «кафе-тротуар», дальше всех отстоящих друг от друга, и затормозил.

— Здесь, — сказал он самому себе и вылез из «фольксвагена».

Пока Мишель вылезал из машины, Селим открыл багажник и осторожно взял оттуда приемники прямо вместе с тряпками, на которых они лежали.

— А ты возьми вот это…

Он кивнул Мишелю на небольшой деревянный ящичек желтого цвета с красным крестом на крышке, который Мишель принял за дорожную аптечку. Не оглядываясь на Мишеля и не дожидаясь, пока он закроет багажник, Селим стал спускаться по невысокой щебеночной насыпи к пляжу. Оказавшись на песке, он быстро пошел к видневшимся неподалеку бетонным развалинам то ли рыбацкого домика, то ли сторожки, и Мишель пошел туда же, удивляясь, зачем Селиму ящик-аптечка и почему он так осторожно несет «игрушки», переданные Валидом.

Вдали в море глухо громыхнуло, и из воды поднялся высокий белый столб. Это глушили рыбу местные рыбаки. Законом такое запрещалось, но теперь в Бейруте каждый, у кого было оружие, был законом сам себе, и только газеты лишь время от времени вздыхали по поводу экологического разбоя, творящегося у ливанских берегов.

Пока они дошли до развалин, в море еще дважды громыхнуло и глухое эхо отразилось от невысоких лысых гор, сползающих к морю в полутора километрах от кромки пляжей. Эти взрывы давно никого здесь не беспокоили. Две чудом уцелевшие стены домика, к которому они подошли, еще держались под углом друг к другу. Бетонный пол внутри был освобожден от обломков рухнувшей крыши, а вместо нее кто-то натянул навес из вылинявшей, когда-то красной, грубой ткани. Под навесом лежали два закопченных бетонных обломка, служивших примитивным очагом.

Селим вошел в развалины, огляделся и направился прямо в угол. Здесь он присел на корточки и осторожно опустил на бетонный пол тряпки, в которых принес приемники. Потом кивком головы показал Мишелю, чтобы тот положил рядом с ними желтый ящик-аптечку. Когда Мишель сделал это, Селим откинул крышку ящика, и Мишель с удивлением увидел там не медикаменты, а аккуратно разложенные по ячейкам-отделениям инструменты: набор отверток — от миниатюрных до среднего размера, маленькие кусачки и плоскогубцы, пинцеты и зажимы, пилочки, напильнички, приборы для измерения напряжения и силы тока, пучки разноцветных проволочек, изоляционная лента, лампочки для карманного фонаря и две полутораваттные батарейки.

Селим внимательно осмотрел содержимое ящика.

— Положи-ка эти камни друг на друга, — велел он Мишелю, указав взглядом на обломки бетона, служившего очагом.

Мишель водрузил один обломок на другой, и получилось что-то вроде невысокого столика или верстака, на который Селим и положил тряпки с приемниками. Тут же хватило места и для желтого ящика. Присев на корточки перед импровизированным столиком, Селим принялся внимательно разглядывать приемники, сначала один, затем другой, осторожно поворачивая их перед своими глазами и даже, как показалось Мишелю, принюхиваясь. Наконец он поднял взгляд на Мишеля и протянул ему один из приемников.

— Возьми пока эту «игрушку», парень, отнеси ее подальше отсюда. Положи где-нибудь между камнями, отойди и никого к ней не подпускай. И чтоб ко мне ты тоже не подходил, понял?

Мишель послушно взял приемник, с недоумением глядя, как Селим в раздумье легко касается своими длинными тонкими пальцами то одного инструмента, то другого, мурлыкая про себя модную песенку.

Глава 12

Наконец Селим остановил свой выбор на тоненькой маленькой отвертке с прозрачной пластмассовой ручкой, в которой виднелась пружинка сопротивления, взял ее и придвинул к себе «Сони», собираясь вскрывать корпус приемника.

— Ты что! — ужаснулся Мишель. — Тебе же сказал Сами…

— А ты еще здесь? — искренне удивился Селим. — Я же тебе сказал, парень… Уходи!

— Но… Сами же сказал, что… можно взорваться!

— Если один человек сумел закрыть это… — (Селим пренебрежительно кивнул на приемник), — и не взорвался, то, значит, другой может открыть и… не обязательно взорваться. Надо только понять, что здесь к чему!

В голосе Селима были уверенность и злость. Черты его обострились, ноздри раздувались, он подобрался и напрягся, как породистая охотничья собака, сделавшая стойку.

— Ну что стоишь? — вдруг грубо крикнул он Мишелю. — Уходи!

И, смягчившись, добавил:

— Да иди же отсюда, парень! Я сам тебя позову, когда разберусь, что нам с тобой приготовили Дед и Сами.

«Опять Дед, — подумал Мишель, — опять у него эта навязчивая идея!» Но мешкать не стал: Селим уже освободил «Сони» от кожаного чехла и опять внимательно осматривал корпус приемника, мягко ощупывал его кончиками нервных пальцев. Наконец он удовлетворенно хмыкнул, положил приемник перед собою и уверенно взял отобранную им заранее тонкую отвертку.

— Здесь, — сказал он сам себе и поднес отвертку к боковой стенке приемника.

Дольше Мишель уже оставаться не решился — этот сумасшедший знал, на что шел, но умирать вместе с ним или в лучшем случае остаться калекой Мишель не собирался. И если этот упрямец решил наплевать на предупреждение Сами, пусть пеняет на себя. Правильно все-таки сказал о нем Джеремия Смит — парень с фантазиями!

Держа на вытянутых руках приемник, Мишель поспешно выбрался из развалин и отошел метров на пятьдесят к морю, к источенным волнами обломкам скал, обнаженным отливом. Найдя между ними подходящую расщелину, Мишель положил туда приемник, затем удалился метров на двадцать и присел на полузанесенную песком лысую покрышку от тяжелого грузовика так, чтобы держать в поле зрения одновременно и развалины домика, где остался Селим, и расщелину, куда спрятал свой «Сони».

Мишель вспомнил, как Селим намекнул, что его напарник погиб из-за чьей-то ошибки… Он поспешил отогнать от себя эту неприятную мысль: кто теперь разберется, может, и это все было очередной фантазией неуравновешенного, издерганного Селима.

Мишель вытянул ноги, откинулся, оперся руками о песок и подставил лицо теплым солнечным лучам, закрыв глаза. Он было задремал, разнежившись на солнышке, как вдруг неподалеку рвануло гулко, звонко, хоть и не очень громко.

Он вскочил и успел увидеть, как там, где был спрятан в расщелину скалы его приемник, взметнулся столб песка и камней. Кисло запахло взрывчаткой. Мишель обернулся в сторону развалин, где оставался Селим, и увидел, что там что-то изменилось, но что — сразу он понять не мог и понял, лишь когда подбежал к развалинам — тряпочный навес, натянутый над ними, клочьями повис лишь на одной из бетонных стен. Здесь особенно сильно пахло взрывчаткой и горящей пластмассой, а там, где Мишель несколько минут назад оставил Селима, воздух был все еще серым от пыли и дыма.

Селим лежал на боку спиной к Мишелю, неловко подломив под себя руки, поджав колени к животу, и страшно стонал. На камнях очага тлели тряпки и то, что осталось от разнесенного взрывом «Сони» — куски пластмассы, обрывки проводков, обломки схемы и полупроводников.

— Селим! — Мишель в ужасе бросился к скорчившемуся напарнику.

Он нагнулся к Селиму и попытался было перевернуть его на спину, но Селим дико вскрикнул от боли и заскрежетал зубами.

— Не трогай меня, — не своим голосом простонал он. — Все… Халас![20]

Мишель оторопело выпрямился.

— Я же врач, Селим, — стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительнее, произнес, наконец, он, опускаясь на корточки рядом. — Давай я поверну тебя на спину… так будет лучше… перевяжу, а потом мы поедем с тобой в госпиталь…

Селим дернул головой и еще больше скорчился, по телу его прошла крупная дрожь…

— Халас, — повторил он слабеющим голосом. — Халас… Уходи… Уходи…

— Но я не могу! — в отчаянии крикнул Мишель и вдруг понял: если бы не Селим, «игрушки» Сами одновременно взорвались бы у них у обоих! Они были так настроены! Мишель похолодел: Сами… или кто там еще… этот мифический Дед, которого так зло поминал Селим, хотел убрать их…

— Уходи, — услышал он слабый шепот Селима. — Уезжай… из Ливана… совсем… Тебя все равно убьют… Ты много знаешь… Они убьют тебя, как убили… твою девушку и ее брата… Саусан и Марвана… Они убьют тебя, как только ты убьешь шейха…

— Что? Что ты сказал? Они убили Саусан? Убили Саусан?

Земля накренилась и поплыла у него под ногами, тугая петля стиснула горло, в глазах потемнело. Он раскинул руки, хватаясь за пустоту вокруг себя и опускаясь на пыльный бетонный пол.

— Что ты сказал? — повторили его губы, но голоса не было. — Они убили Саусан? Ты врешь! — вдруг вырвался у него из самой груди нечеловеческий рев. — Ты врешь!

Он схватил Селима за плечи и рывком перевернул на спину. И тут же в ужасе отшатнулся: лицо Селима было неузнаваемо — сплошное кровавое месиво, грудь разорвана, и в страшной открытой ране торчали осколки ребер, обеих кистей рук не было…

— Ее убили… когда взяли… ее брата… В горах… Я узнал это… вчера… — услышал Мишель.

Он не помнил, как выбрался из развалин, как пересек пляж и очутился в «фольксвагене». Ключ был оставлен в замке зажигания. Взрывы на пляже были небольшими, никто не услышал их или не обратил на них внимания — к взрывам все в Ливане давно привыкли.

Мишель повернул ключ и поехал, сам еще не зная — куда. Машину он вел автоматически.

Но не о страшной смерти Селима думал он. Что бы он только не отдал сейчас, чтобы не поверить Селиму, чтобы, как всего лишь полчаса назад, быть уверенным, что Саусан жива, верить, что за ее безопасность поручились Джеремия Смит и его друзья из ЦРУ… Но люди перед смертью не лгут, да и зачем было лгать Селиму, знавшему, что для него уже все кончено?

Мишель вспомнил, в каком плохом настроении был Селим сегодня с утра, как он нервничал, когда Мишель пытался расспросить его о вчерашней поездке в восточный Бейрут. Да, со вчерашнего дня он знал, что Саусан нет в живых — и уже давно. Знал, что Фади и Джеремия Смит все эти дни цинично лгали Мишелю, знал и не мог решить, что делать: сказать ли Мишелю правду или оставить его в неведении, верящим лживым заверениям американца?.. А Джеремия Смит? Как он мог пойти на такое?

А если Джеремия Смит и в самом деле тот самый Дед, шеф бейрутской «станции» ЦРУ, о котором так зло говорил Селим? Тогда — вся его забота, все его добрые улыбки и искренние сочувствия — все это лишь ложь, лицемерие, маска! И, значит, он специально высмотрел Мишеля в университете, вызнал о нем все, выбрал исполнителя для «Молнии», глупца, бесконечно далекого от политики и живущего только своей любовью!

У Мишеля перехватило дыхание! Потом Джеремия Смит познакомил его с Фади, показал — там, на катере, — как фалангисты расправляются со своими пленниками, запугал, потряс. А затем — похищение Саусан и ее брата, чтобы заставить Мишеля согласиться на все, чтобы только спасти их. Да, для «Молнии» нужен был послушный исполнитель, надежный и ни у кого не вызывающий подозрений, срочная замена партнера Селима, который не угодил своим поведением Смиту и был отправлен на тот свет так же, как отправлен был туда и сам Селим… И лишь случайно не был отправлен Мишель.

Наверное, вчера он, Мишель, насторожил американца. Вот почему появились и новые «игрушки» Сами. И если бы не Селим, и он, Мишель, погиб бы.

Мишель горько усмехнулся: ни Смит, ни его друзья из ЦРУ, ни сумасшедший Фади и не вспомнили бы о своих обещаниях, обещаниях, которые они и не собирались выполнять. Ярость охватила Мишеля. Он стиснул кулаки, лежавшие на баранке руля. Боль разрывала его грудь. Весь мир рухнул, и не было больше жизни, были лишь страшная боль и страшная ненависть.

И вдруг голова стала ясной. Теперь Мишелем владела одна только мысль: Джеремия Смит! Он должен ответить за все!

…Мишель без труда нашел гараж, где для них с Селимом были приготовлены «мерседесы», и уверенно подъехал вплотную к цепи, перегораживающей спуск по пандусу. Уже знакомый ему парень приветственно махнул рукой и поспешил отомкнуть цепь, пропуская «фольксваген» на пандус. Спустившись вниз, Мишель направил «фольксваген» направо, туда, где была стоянка. Сонный Самир был там и возился с потрепанным БМВ, распахнув все четыре его дверцы, подняв капот и открыв багажник. Вокруг валялись обрывки проволоки, куски изоляции, какие-то приборы, инструменты.

Увидев выходящего из «фольксвагена» Мишеля, Самир не удивился, ничего не сказал, даже не поздоровался, хоть было видно, что он узнал Мишеля.

— Я пришел за машиной, — твердо сказал Мишель и решительно направился туда, где стояли «мерседесы».

Он уверенно подошел к серому и распахнул дверцу. Он хотел было сесть за руль, но вдруг спохватился: приемника «Сони» у него больше не было! Отступать было поздно, да он ни за что не отступил бы.

— Самир! — голос его звучал повелительно. — Поди сюда!

Самир вылез из кабины БМВ, куда уже успел залезть с отверткой и плоскогубцами, и послушно подошел к Мишелю.

— Отключи электронику и поставь взрыватель на удар! — тоном, не терпящим возражения, приказал Мишель и напрягся, ожидая, что сделает Самир.

Тот равнодушно пожал плечами, кивнул и показал сложенные в щепотку пальцы, что означало просьбу подождать, затем неторопливым шагом удалился в фанерную конторку, видневшуюся в углу гаража. Он пробыл там несколько минут, показавшихся Мишелю целой вечностью. Но тревоги, как боялся Мишель, он поднимать не собирался, да и какие у него были на то причины? Сколько таких вот, как Мишель, парней уже приходили сюда за приготовленными им машинами, сегодня — одни, завтра — другие! Он не хотел запоминать их и никогда ни о чем с ними не разговаривал, просто делал то, за что ему платили, да еще как хорошо платили по нынешним тяжелым временам! Все остальное его не касалось.

Самир поднял капот серого «мерседеса», достал из нагрудного кармана комбинезона небольшой металлический предмет, от которого отходили короткие провода — красный, синий и черный… Из другого кармана достал отвертку и плоскогубцы и принялся за привычную работу…

Во второй половине дня страшный взрыв потряс весь западный Бейрут. Через несколько минут десятки пожарных, полицейских и машин «скорой помощи» уже неслись на набережную, туда, где находилось многоэтажное здание американского посольства. Целое крыло его было разрушено полностью и в нем, между рухнувших этажных перекрытий, бушевал пожар. Солдаты и полиция окружили место взрыва плотным кольцом, пожарные и спасатели вытаскивали из-под обломков тела раненых и убитых. А бейрутские радиостанции уже передавали сообщение. Взрыв этот бейрутские средства информации окрестили «операцией камикадзе». Как сходились в своих показаниях большинство свидетелей, какой-то человек на сером «мерседесе» врезался со всего хода в здание посольства, как раз туда, где был вход в кантину…

А дня через три стало известно, что от взрыва «мерседеса» детонировали запасы взрывчатки, хранившиеся в подвалах здания… И лишь две-три недели спустя в одной из газет промелькнуло коротенькое сообщение, что в момент взрыва в посольстве проходило совещание шефов «станций» ЦРУ, прибывших в Бейрут со всего Ближнего Востока на встречу с прилетевшим из Вашингтона важным чиновником.

Все участники этого совещания погибли, в том числе и шеф бейрутской «станции» ЦРУ Джеремия Смит. Имени того, кто был в сером «мерседесе», узнать не удалось.

Бейрут

декабрь 1984 г. — февраль 1985 г.

Вадим Кассис, Леонид Колосов

КРОВЬ НА ЧЕРНЫХ ТЮЛЬПАНАХ

Июль в Риме выдался необычно жарким. Дул надоедливый сирокко — горячий ветер из Сахары, впитавший влагу моря, над которым он пролетал, прежде чем начать изматывать денно и нощно становящихся весьма нервными жителей Вечного города.

Понурив головы стояли неподалеку от Колизея в ожидании клиентов унылые лошади, запряженные в стилизованные под прошлый век пролетки с фонарями. Их хозяева из быстро вымирающей касты «коккиере» — извозчиков, паслись в близлежащих барах, заливая пожар тела и души ледяной кока-колой, разбавленной для придания итальянского колорита заокеанскому напитку свежим лимонным соком. По брусчатке Форума бродили ошалевшие от зноя туристы, уже неспособные критически осмыслить ту полуправду, которой пичкал их не очень разбирающийся в древнеримской истории нанятый по случаю гид.

До Феррагосто — блаженного времени массовых отпусков оставалось более двух недель, а работать уже никому не хотелось. Кстати, Феррагосто на Апеннинах считается национальным праздником, причем вроде бы и религиозным. Правда, Иисуса Христа и непорочную Деву итальянцы поминают в праздничные дни не совсем святыми словами. С первых чисел августа, как по команде, каждые два итальянца из трех, проживающих в стране, уходят в отпуск. Среднестатистический итальянец просто не может оставаться на месте, получив долгожданную отпускную свободу. Страсть к путешествиям у него в крови. Северянин мчится на юг, южанин на север. На автострадах возникают пробки, безжалостный бог автомобильного прогресса собирает обильный урожай, особенно среди тех, кто не может привести свой средиземноморский темперамент в соответствие с увеличившимся числом дорожных знаков и усложнившимися правилами движения.

Не до отпусков в этой феррагостовской вакханалии лишь жуликам и полицейским. Первые, пользуясь летним временем, очищают оставшиеся без присмотра квартиры и музеи. Полицейские их ловят. Вернее, пытаются ловить. Полицейских в Италии значительно меньше, чем воров. Уголовный мир пополняет ряды и повышает свою квалификацию гораздо быстрее, чем уголовная полиция.

С сожалением сей факт констатировал и следователь римской прокуратуры Марио Мольтони, спускаясь утром по лестнице своего дома, чтобы ехать на работу. Несколько дней назад среди бела дня обворовали соседнюю виллу богатого промышленника. Хладнокровно, без спешки, со знанием дела вывезли редкие картины мастеров Возрождения, старинный хрусталь, уникальный фарфор, драгоценности и меха. «Надо все-таки подсказать коллегам, чтобы работали поактивнее, — думал следователь. — Процент нераскрытых преступлений все более возрастает, компрометируя и без того неуважаемую криминальную полицию».

Но не только жулики беспокоили Мольтони. Не без грусти подумал он, что его августовский отпуск, видимо, откладывается. Странные дела стали твориться в ведомстве Фемиды. Волна террора, захлестнувшая Италию, казалось бы, должна была сплотить, мобилизовать силы правопорядка, тем более что в калейдоскопе преступлений, где с пугающим постоянством одновременно стали появляться отпечатки пальцев то чернорубашечных последышей Муссолини и «революционеров» из «красных бригад», то кровавых мафиози и крикливых маоистов, не так-то легко было разобраться. Но мобилизации сил, к сожалению, не произошло. Более того, кто-то из тех, кто держал в своих руках весы справедливости и карающий меч богини правосудия, мешал следователю доводить до финала начатые дела. То по непонятным причинам Мольтони отправляли в командировку как раз в тот момент, когда можно было выдать ордера на арест преступников или таинственно исчезали из мест заключения сами преступники, то пропадали из закрытого сейфа секретные бумаги или их срочно, без объяснения причин, реквизировала контрразведка, то кончали самоубийством самые нужные свидетели именно накануне публичных заявлений, которые они должны были сделать следствию.

Но на этот раз в руках у Мольтони вроде бы оказался ключ к разгадке сразу всех тайн. Он и раньше предполагал, что неофашисты, мафия и «левые» экстремисты действуют не разрозненно, что громкие уголовные дела обязательно имеют политическую подоплеку. Он и раньше знал, что американская разведка не только имеет агентуру в этих группах, бандах и группировках, но и руководит ими. Через кого? Он долго искал этих людей. И нашел. Неожиданных, проникших во все звенья государственного аппарата, но объединенных в одной организации. Он скажет, кто они такие. Скажет, если не помешают, конечно…

Последние две недели Мольтони никак не мог отделаться от очень странного ощущения. Ему казалось, что кто-то наблюдает за ним. Нет, ничего подозрительного вокруг не было, и в то же время постоянно хотелось оглянуться или, зайдя за угол, подождать кого-то… «Нервы шалят, — думал следователь, — надо бы отдохнуть…»

— Бонджорно, авокато!

Портье радушно улыбнулся, поздоровавшись с ним.

— Бонджорно, Артуро! Сколько раз я тебе говорил, что не адвокат я, а следователь. Адвокаты защищают преступников, а я их пытаюсь посадить в тюрьму.

— Какая разница, авокато? Самое главное, что вы хороший человек, синьор Мольтони.

— Ну это уж как сказать…

Мольтони улыбнулся. Портье поднял настроение своей болтовней. Автомобиль следователя стоял на месте. «Слава богу, не угнали», — как всегда подумал он и вдруг затылком почувствовал чей-то тяжелый взгляд. Обернулся. Из-за соседнего автомобиля появился человек, держа в руках какой-то черный предмет. И тут Мольтони понял, что это конец, что его соотечественники никогда не узнают о той сенсации, которую он им приготовил, не узнают, если он не предпримет чего-нибудь сверхъестественного. Инстинкт самосохранения сработал на сей раз мгновенно. Какая-то неведомая сила остановила правую руку следователя, дернувшуюся к карману брюк, где лежал новенький восьмизарядный «вальтер», и растянула большое, не потерявшее стройности тело Мольтони на пыльном тротуаре. При падении он ударился головой о тумбу и потерял сознание. Автоматная очередь простучала мимо. Стрелявший быстро вскочил в белый «фиат» с заляпанным грязью номером и на бешеной скорости исчез за поворотом ближайшего переулка…

Заместитель шефа римской криминальной полиции Гуидо Росси встал из-за заваленного бумагами и отлакированного локтями многочисленных предшественников письменного стола, сладко потянулся, улыбаясь пошел навстречу вошедшему в кабинет Мольтони.

— Бонджорно, дружище, рад видеть тебя живым!

— Покойником мне и самому не хотелось быть. Да и ты, наверное, огорчился бы, мой дорогой Росси. Все-таки столько лет безоблачной дружбы…

— Конечно, конечно. Все мы успеем туда — и уж лучше без посторонней помощи. Должен тебя огорчить, Марио. Следов покушавшегося установить не удалось. Белый «фиат» словно в воду канул. Да и сколько их, белых «фиатов», в нашем Вечном городе. Свидетели ничего путного не рассказали после того, как тебя отвезли в клинику. На месте происшествия остались гильзы от американского автомата «ингрем». Им вооружают агентов американской разведки и солдат испанской армии. Вот, пожалуй, и все…

— Не густо. Но все же спасибо за внимание. Что делать?

— Проверить, нет ли поклонников у твоей невесты, которым ты мешаешь… Кристина — прелестная девушка…

— Перестань дурить, Гуидо, невест сейчас значительно больше, чем женихов. И по ним не стреляют из американских автоматов. К тому же Кристина — вне подозрений, если ты сам не положил на нее глаз и не подослал ко мне наемного убийцу…

— Что ты, что ты? Невесты друзей для меня все равно что иконы. Я им поклоняюсь. Издалека, естественно. К тому же я надеюсь быть свидетелем со стороны моего друга на счастливом бракосочетании, и не где-нибудь, а в самом престижном соборе Санта Мария Маджоре… Ну ладно, шутки в сторону, пройдемся по делам, которые ты вел. И давним и недавним. Может быть, «план Соло»? Та история с несостоявшимся государственным переворотом, где были замешаны янки и которую ты разматывал?

— Нет, исключено. Во-первых, давняя история, во-вторых, первую скрипку в том деле играл следователь Витторио Оккорсио. Я лишь помогал ему. Да и процесс, ты сам знаешь, закончился ничем. Глава заговора шеф контрразведки генерал Де Лоренцо получил парламентскую неприкосновенность от своих друзей неофашистов и преспокойно скончался, избежав трибунала. А те, кто его разоблачили — журналисты Януцци и Скальфари, — заняли места в парламенте от республиканской партии. Их ведь тоже хотели упрятать за решетку, за разглашение совершенно секретных данных… Так что убирать меня в связи с провалившимся заговором было вроде бы ни к чему…

— Тем не менее Оккорсио был убит неизвестными, и все из того же автомата «ингрем».

— Я бы сказал не «тем не менее», а «тем более»… Зачем два трупа по одному и тому же делу? Помнится, что какой-то из наших скандальных журнальчиков писал, что Оккорсио убит не из-за мести за свою антифашистскую деятельность, а якобы за предательство, за то, что вел, дескать, двойную игру и, ведя ее, перестарался с разоблачениями. Но ведь это клевета. Мы прекрасно с тобой знаем, что Витторио был честным парнем. Кому-то понадобилось скомпрометировать его.

— Если бы знать. Кому же ты мешаешь теперь? Может быть, покровителям миланской группы «Новый порядок», тем террористам, которые организовали взрыв экспресса? Ведь ты же усадил два десятка молодцов на скамью подсудимых…

— А что толку? Всех выпустили под залог. Их участие во взрыве поезда «Италикус» так и не было доказано…

— Тогда, может быть, наркотики? С мафией ты тоже жил вроде бы не очень дружно? А торговля этим зельем — ее основной хлеб. Помнишь то сицилийское дело, которое нашумело в печати?..

— Нет, дорогой Росси! Я мешаю не фашистам, не экстремистам, не мафии и даже не американской секретной службе, а всем вместе — в одном лице.

— Не понимаю, Марио. Что ты имеешь в виду?

— Веду я тут одно дело, которое началось с пустяка. Но только я тебе ничего о нем не скажу… Суеверен я стал, вдруг сглазишь?

— Боишься конкуренции?

— Нет. Более того, с удовольствием воспользовался бы твоей помощью, но не хочу рисковать двумя жизнями сразу…

— Что, очень опасно?

— Страшновато.

— Почему?

— Они не стреляют из автоматов по своим противникам, они уничтожают их нравственно…

— Это что-то новое! И как?

— Очень просто. Крадут детей, жен, словом, самых дорогих людей у тех, кто им мешает… А потом подбрасывают их трупы в целлофановых мешках… Мало кто не ломается после этого.

— Интересно… Ты серьезно не хочешь моей помощи?

— Пока нет…

— Тогда береги Кристину…

Как всегда в обеденный час, парк Паганини был пуст. Трудно сказать, почему этому небольшому скверу дали имя великого итальянского маэстро. Здесь он никогда не жил. Не знали происхождения этого названия и сидевшие на скамейке в конце одной из тенистых аллей девушка и худощавый, с сединой в висках стройный итальянец. Девушка мало походила на жительницу Апеннин. Густые светло-русые волосы, опушенные длинными ресницами зеленые продолговатые глаза, капризно вздернутый нос…

На первый взгляд ее лицо могло бы показаться ординарным, особенно когда девушка задумывалась, уходила в себя. Устало опускались брови, от уголков губ бежали вниз глубокие морщинки, которые старили ее. Но лицо моментально преображалось, когда она начинала говорить, — брови изгибались дугой, а от ее зеленых глаз нельзя было уже оторваться. Так было и сейчас.

— Послушай, Марио, это просто неприлично с твоей стороны. Целых два дня от тебя ни слуху ни духу. Я уже забеспокоилась, не случилось ли чего…

— Ничего, Кристина, не случилось, ровным счетом ничего. Просто очень много дел, которые я хотел бы закончить, чтобы махнуть с тобой на Феррагосто куда-нибудь подальше. На остров Эльбу, хочешь?

— Еще бы! Но это очень дорого, мой милый. Или ты выиграл несколько миллионов в тотокальчио?

— Нет, у меня умерла богатая бабушка в Америке и оставила ко-оло-ссаль-ное наследство…

— Тогда зачем какая-то паршивая Эльба? Проведем наш отпуск на Таити. Представляешь, бирюзовые волны океана лижут желтый песок пустынного пляжа, ласково покачивают густолистыми головами грациозные пальмы и мы с тобой вдвоем, как Адам и Ева…

— Это очень хорошо, даже завлекательно. А потом из-за пальм появляется полицейский в белом пробковом шлеме и штрафует нас за нарушение нравов… Нет, уж лучше Эльба. Если ты не будешь заказывать каждый день на обед лангустов, которыми славится остров, нам хватит моих собственных денег, без наследства американской бабушки.

— Нет, так не пойдет! Не хочу быть содержанкой. Эмансипация, так эмансипация. Поскольку я не твоя жена, то кладу в копилку путешествий месячную зарплату и гонорары за последние полгода…

— О! Это уже солидно. Хватит и на Таити. Даже без бабушки, поскольку она еще не умерла. Только тебе не выгодно. На острове красивейшие девушки, которые очень зазывно умеют покачивать бедрами. Не боишься конкуренции?

— Не боюсь. Потому что мои бедра лучше таитянских. Есть еще одна малозначительная деталь. Ты, наверное, меня любишь… Или я ошибаюсь?

— Больше жизни! Поэтому хватит сидеть на скамейке и поедем к тебе… обедать.

— Какой обед! Я же журналистка, Марио. А представительницы моей профессии, как правило, не умеют обращаться с кастрюльками. Поэтому ты свезешь меня в уютную тратторию, а потом уже заедем ко мне. Так сказать, попить чаю…

— Может, кофе?

— Как тебе будет угодно, дорогой!

Марио Мольтони познакомился с Кристиной немногим более двух лет назад при очень необычных, кстати говоря, обстоятельствах. Как-то приехав по делам в римский суд, встретил в коридоре своего однокашника по университету.

— Чао, Мольтони, — затараторил приятель, семеня рядом, задавая вопросы и сам же отвечая на них. — Как дела? Хорошо? Прекрасно! Как здоровье жены? Ах да, у тебя нет жены. Родители? А-а-а… Да, да, извини, пожалуйста. Как у меня? Все хорошо, отлично даже. Недавно еще один сын родился. Теперь трое. Спасибо тебе за поздравления, заходи как-нибудь, адрес старый…

Мольтони так и не сумел открыть рта, шел и улыбался. Приятель всегда был таким. А он вдруг остановился и схватил Марио за пуговицу.

— Слушай, Мольтони! У меня сейчас будет одно смешное дело, хочешь послушать? Представляешь, синьорина Кристина Монтаньяни, репортер газеты «Паэзе сера», коммунистка, между прочим, выступает с иском против полицейского Поркеры! Во время разгона демонстрации, а она болталась там со своей «лейкой», он трахнул ее дубинкой по голове, а она прокусила ему кисть руки. Вот история-то! Но я постараюсь, чтобы дело выиграла она. Интересная, друг мой, бестия! Идем, не пожалеешь…

…«Бестия» действительно оказалась симпатичной и напористой девицей. Под правым глазом у нее красовался огромный синяк.

— Синьор судья, синьоры, — начала она свое выступление, отказавшись от помощи адвоката, — я журналистка и выполняла профессиональный долг, работая по заданию газеты. А этот хам… извините, синьор судья, этот человек ударил меня по голове дубинкой, разбил мою новенькую «лейку» и пытался скрутить мне руки. Чем и как может защитить себя в такой обстановке девушка, я вас спрашиваю, синьоры? Мне пришлось укусить его за палец, и эта скотина, простите, синьор судья, этот мужчина ударил меня кулаком по лицу. Полюбуйтесь — следы членовредительства перед вашими глазами, можете пощупать, если хотите, и шишку на голове. Плюс к этому разбитый объектив аппарата. Я требую компенсации. Во-первых, за «лейку», во-вторых, за профессиональную непригодность для выполнения своей работы в течение недели. У меня болит голова, и, потом, как я могу брать интервью с подбитым глазом…

Ответная речь полицейского звучала не очень убедительно. И судья — приятель Мольтони — весьма ловко закрыл дело, присудив в пользу синьорины Монтаньяни изрядную сумму компенсации…

Марио девушка очень понравилась, и он дождался ее выхода из зала суда.

— Поздравляю вас, синьорина Монтаньяни, с победой.

— Спасибо. А вы, собственно, кто? Журналист?

— Нет.

— Коммунист?

— Нет.

— Кто же вы?

— Я следователь прокуратуры.

— Опять полицейский?! Хотите, чтобы я вас тоже укусила?

— Нет. Я хочу вас пригласить поужинать со мной сегодня вечером.

— А если не соглашусь?

— Я буду искренне огорчен…

— О, следователей не стоит огорчать. Тогда они плохо будут ловить «крыс».

— Кого, кого?

— Террористов. Вы ведь ловите террористов, не правда ли?

— Пытаюсь, синьорина, хотя и не всегда успешно.

— Вы самокритичны… И этим уже не похожи на служителей итальянской Фемиды. Итак…

— Траттория на Виа Лата.

— А-а-а, «Эст, эст, эст…» Привлекательное местечко и, главное, историческое. Я ведь историк, изучала древние и средние века в университете.

— А почему вы занялись журналистикой?

— Не могу преподавать, не тот темперамент. Так вот, пока вы будете провожать меня к такси, расскажу историю, от которой и пошло название траттории «Эст», что значит «Есть»… Так вот, в 1111 году — видите, какая точность, — в свите императора Генриха V, направлявшегося в Рим, ехал некий вельможа, большой поклонник Бахуса. Он послал своего слугу впереди кортежа, приказав ему ставить на винных лавках с хорошим вином слово «ест!». Слуга прилежно выполнял волю своего хозяина на всем пути, а потом вдруг пропал. Вельможа забеспокоился, но в небольшом местечке Монтефиасконе, уже под Римом, увидел на двери винного погребка знакомый почерк. «Эст! Эст! Эст!!!» — было выведено огромными буквами. А в погребке возле пустой бочки сладко храпели хозяин и слуга вельможи… Интересно?

— Очень. Там нам предстоит отведать монтефиасконского вина?

— Не знаю. История не всегда отражает истину…

…Вино и на самом деле оказалось отличным. Хозяин старинной траттории на Виа Лата клятвенно подтвердил, что золотистый перебродивший виноградный сок привозят из Монтефиасконе. И вообще ужин удался на славу: фирменные спагетти «Аль арраббията», то бишь «Бешеные», с острейшим соусом — фамильным секретом самого хозяина, флорентийские бифштексы из нежнейшего мяса со спаржей, земляника в ледяных сливках и кофе с рюмкой старинного орехового ликера…

И вдруг Марио показалось, что он уже много-много лет знаком с Кристиной, что не надо галантно спрашивать, чего желает синьорина, не надо провожать ее до такси и самое главное — расставаться. Видимо, то же самое почувствовала Кристина, когда хозяин принес счет, получил деньги с необычно щедрыми чаевыми и сказал все комплименты по поводу удивительного обаяния синьорины…

— Не хочется домой, не так ли, синьор Марио?

— Да, это так…

— Пойдемте побродим по ночному Риму, а то ведь в суматохе обыденных дел мы забываем, что существуют удивительные уголки родного города. Вы римлянин?

— Нет, я из Милана. Там родился, там и похоронил своих родителей. Здесь жил дядя. У него я и квартировал, пока учился.

— А я истинная трастеверянка. Появилась на свет в Трастевере, за Тибром, в одном из фешенебельных особняков. Но с родителями не живу. Слишком богаты. Разошлись по идейным мотивам. Итак, дайте руку, дорогой синьор, и я открою вам вечные тайны Вечного города. Кстати, послушайте…

Из соседнего ресторанчика неслась мелодичная песня. Под аккомпанемент гитары, скрипки и аккордеона молодой голос пел:

Рим, не будь глупым в этот вечер,

Дай мне твою старую, щедрую руку,

Открой мне свое доброе сердце

И проведи по своим легендам…

— Это знамение, — прошептала Кристина. — Наше знакомство начинается с легенды… Кстати, еще одну мы увидим тут, она совсем, совсем рядом…

Они дошли до угла тихой улочки Лата, и Кристина остановила Марио около небольшой статуи с отбитым носом, державшей в руке бочонок, из которого бежала струйка воды.

— Жил-был во времена оны Водонос, — сказала девушка, как бы невзначай прижавшись бедром к Марио, — который сам пил только вино. Он и умер, не выпустив стаканчика с перебродившим виноградным соком из своих рук. Здорово рассердились на беспутного малого архангелы и осудили его на вечные времена таскать бочки из-под вина, наполненные водой. Вот и течет она бесконечной струйкой из бочонка.

— А скажите, Кристина, почему вы все свои легенды посвящаете вину и алкоголикам?

— Почему все? Только две. Пока. А потому, что современные синьоры чрезвычайно преклоняются перед Бахусом и это мешает жизни вообще и любви в частности. Вы как относитесь к вину?

— Сдержанно. Только по праздникам и только в приятной компании.

— Это правда?

— Самая святая…

— Тогда проверим. Но для этого нам надо побродить по римским улицам.

— С вами хоть на край света…

Бродить по Вечному городу лучше всего ночью. Ровно льется неяркий неоновый свет на мостовые и тротуары. Воздух чист и прохладен. Спят набегавшиеся за день автомобили. В полумраке они, как и кошки, все кажутся серыми. Город легенд… Даже происхождение его в общем-то сказка. Поэтому и празднуют римляне день 21 апреля как день рождения Рима, ибо, по преданию, именно в этот день в 753 году до нашей эры вскормленные волчицей Ромул и Рем заложили первые камни Вечного города. Конечно же, древним римлянам жилось куда вольготнее на своих семи холмах, чем нынешним. Приближение к итальянской столице вы почувствуете еще задолго до того, как замелькают покрытые лесами новостройки в стиле «модерн», по тому грязно-желтому облаку, которое неподвижно висит в небе. Вечный город «дышит» почти что двумя миллионами автомобилей отечественных и иноземных марок, которые, подобно гигантскому пчелиному рою, визжа тормозами и рявкая клаксонами, растекаются по узким римским улочкам. Кто мог подумать, что экипаж на четырех колесах с дизельным мотором, созданным на благо человека, обернется таким вот злом для всего живого. Правда, люди пока выдерживают. Иное дело камни. Они уже не в силах вынести ни смога, ни шума. Стремительно разрушаются памятники, дворцы, фонтаны — все эти беломраморные страницы легенд Вечного города.

Кристина и Марио миновали Колизей.

— Вы, наверное, не знаете, — сказала Кристина, — древней притчи о том, что варвары, завоевавшие в свое время погрязший в распутстве Рим, хотели взорвать беломраморный цирк, заложив в выдолбленные в его стенах углубления порох…

— Откуда у варваров мог быть порох? — спросил ошарашенный Марио.

— Может быть, подзаняли у китайцев… — Кристина улыбнулась. — Так или иначе, но гуннам не удалось разрушить шедевр архитектуры, хотя они ободрали его как липку, сняв плиты из белого мрамора. С тех давних времен и существует, синьор Марио, поговорка «пока цел Колизей, стоит и Рим».

Легенды, были… Спицы веков связали из них удивительное кружево смешного и печального, фантастического и правдивого. Говорят, что в древние времена отличить истину от лжи было очень просто. Под портиками старейшей римской церкви Санта Мария ин Космедин до сих пор сохраняется как реликвия вделанный в стену большой мраморный круг с изображением оскалившейся пасти тритона. Человека, в правдивости которого возникали сомнения, заставляли класть руку в «пасть правды» и повторять свои показания. Если он лгал, то лишался руки. Дети и туристы до сих пор боятся совать руку в «пасть правды» — чем черт не шутит… А вот взрослые римляне, те — нет. Они-то знают, что в далекие времена за стеной с изображением тритона стоял палач и отрубал руки тем, в чьей виновности не было сомнения…

В этом старом римском уголке и оказались Кристина и Марио, когда начали гаснуть неоновые фонари на улицах и закрываться ночные бары и кафе.

— Вы всегда говорите правду, Марио?

— Да, всегда, когда этого требует Истина.

— Тогда положите вашу руку в пасть тритона.

— Положил бы, но здесь много паутины…

— Вы знаете, что вас ждет, если солжете?

— Знаю. Лишусь руки.

— Вы любите меня, Марио?

— Да. Очень.

— Рука цела?

— Цела.

— Тогда, может быть, пойдем ко мне пить чай, Марио?

— Может, кофе?

— Как вам будет угодно, синьор…

— У тебя удивительно стройное тело… Кажется, оно всегда было рядом, такое привычное и родное. Это, наверное, потому, что я люблю тебя?

— Наверное, потому, что мы любим друг друга, Кристина. Начинает светать, скоро взойдет солнце. Мне пора идти…

— Подожди. Ну еще пять минут… Как тихо.

— Кажется, вся жизнь замерла на планете. Чем ты будешь заниматься сегодня?

— Очень скучным делом. Убили женщину. Нужно искать убийцу…

— Ты говоришь об этом так спокойно?

— А разве эмоциями поможешь? Нужна трезвая голова и спокойная душа. Сострадание только мешает работе.

— Ты видел ее?.. То есть труп этой женщины?

— Видел.

— Это страшно?

— Нет, это странно…

— Почему?

— Убита, вернее, задушена, остался след, а вот крови нет.

— Откуда же кровь, если женщина задушена?

— В трупе нет крови. Понимаешь, Кристина, кто-то сначала задушил женщину, а потом взял у нее всю кровь. Зачем, понять не могу…

— Какой ужас! Может быть, вампир?

— Нет, Кристина, вампиры существуют только в сказках и в фильмах ужасов. Кому-то понадобилась кровь мертвой женщины. Медики, с которыми я консультировался, утверждают, что это бессмыслица. Такая кровь никому не нужна. Она свертывается… Когда мы увидимся?

— Через неделю, дорогой! Я улетаю на Сицилию. Там «томатная» забастовка, возможны столкновения с полицией…

— А что это за забастовка со странным названием?

— Ничего странного. Оптовики из мафии резко снизили закупочные цены на помидоры, и крестьяне устроят спектакль. Высыпят на шоссе несколько тонн томатов и потом раздавят их гусеницами тракторов, так сказать, в знак протеста. Представляешь, зрелище?! Я возьму с собой цветную пленку, может купит снимки какой-нибудь иллюстрированный журнал. Зеленая листва кустарников, голубое небо, шоссе, тракторы, месиво раздавленных помидоров и ручьи красного сока, как человеческая кровь…

— Увлекающаяся ты натура, Кристина! Не заработай опять по шее от полицейского…

— Постараюсь. Буду осторожней. Теперь у меня есть ты.

Дело, с которым столкнулся следователь Марио Мольтони, было поистине странным. На одной из улочек Тибуртины — римской окраины, населенной беднотой, проститутками и мелкими жуликами, полицейский патруль обнаружил ранним утром в котловане труп молодой женщины, хорошо одетой, но безо всяких документов. Женщина, на теле которой судебный врач не обнаружил никаких следов насилия, была задушена «профессионалом» — так констатировали эксперты. Парадоксальным в уголовном деле, на котором Мольтони вывел порядковый номер 133, было то, что у женщины выкачали основную массу крови. «Зачем нужна трупная кровь?» — спросил Марио у судебного врача. «В принципе она применяется в медицине, — ответил тот, — но ее берут у людей, умерших естественной смертью… Тут что-то не так…»

Убитая женщина после недолгих розысков — о ее пропаже было заявлено — оказалась вполне респектабельной особой. Кларетта Джицци, 38 лет, вдова состоятельного коммерсанта, занимала вместе с матерью прекрасную квартиру в доме на улице Номентана, практически в самом центре города. Денег, оставленных мужем, вполне хватало на безбедную жизнь. Поэтому Джицци не утруждала себя работой, занималась потихоньку живописью, так сказать, для души. От матери Кларетты, которая буквально обезумела от горя, узнав об ужасной смерти дочери, Мольтони практически ничего не добился. Жили замкнуто, принимали мало. Знакомые? В основном пожилые люди, родственники и друзья покойного супруга Джицци — все вне подозрений. Правда, несколько раз в год приезжал из-за границы иностранец, вернее, американец китайского происхождения, Джон Ли, который останавливался у Кларетты. То ли жених, то ли любовник, трудно сказать.

Ему отводили отдельную комнату, но синьора видела несколько раз, как Джон выходил рано утром из спальни дочери… Где он сейчас? За границей, где-то в одной из ближневосточных стран. Чем занимается? Трудно сказать. Но всегда при деньгах и всегда очень дорогие подарки для Кларетты… Адрес? Нет, адреса синьора не знает. В тот трагический день дочери кто-то позвонил поздно вечером по телефону, и она, быстро одевшись, ушла из дома, сказав, что скоро вернется. Но не вернулась.

Мольтони отложил в сторону дело № 133, договорившись с матерью погибшей, что она позвонит по телефону, если что-нибудь узнает о друге своей дочери. Но рассчитывать на старуху, убитую горем, не приходилось. А потом все утонуло в текучке повседневных дел. Убийства с целью ограбления, убийства из-за ревности, кражи людей ради выкупа, террористические акты политического характера, налеты «красных бригад», драки чернорубашечных молодчиков из «Нового порядка»… И вот примерно через неделю в руки Марио попали два полицейских рапорта, касавшиеся загадочного убийства иностранца на одной из римских окраин. Первый документ гласил:

«В воскресенье, 8 июля, около четырех утра, возле перекрестка улиц Альберта Эйнштейна и Пьетра Папа, произошла автомобильная авария. «Мерседес» врезался в газетный киоск. Хозяин машины исчез. В кабине на переднем сиденье обильные следы крови. Ветровое стекло от удара о киоск выбито. При анализе осколков удалось установить, что на уровне головы водителя в стекле имеются два пулевых отверстия. Стреляли, по-видимому, из-за газетного киоска, револьвер 36-го калибра».

Второй документ-доклад полицейского патрульного:

«8 июля в восемь часов пятнадцать минут утра мы наткнулись на труп мужчины в подворотне на улице Пьетра Папа. По документам убитого удостоверились, что разбитый «мерседес» принадлежит автотуристской компании «Братья Бернаделли». Он был взят напрокат два дня назад. Очевидно, стрелявший уложил человека со второго выстрела. Пуля прошла чуть выше левого глаза навылет. Затем кто-то вытащил труп из машины и оттащил в подворотню. Золотой перстень и бриллиантовые запонки на сорочке не тронуты. Никаких следов насилия. Похоже, что смерть наступила сразу. Машина, потеряв управление, врезалась в киоск».

Мольтони попросил вызвать к себе в кабинет автора доклада. Им оказался молодой, но какой-то неуклюжий полицейский, который к тому же заикался и, стараясь скрыть этот дефект, говорил нараспев…

— Вы все отразили в рапорте?

— Наверное, все, мне так кажется, синьор следователь.

— Что значит «наверное» и «кажется»? Можно ли поточнее? — Мольтони сразу же начало раздражать «пение» полицейского.

— Ну можно еще сказать, — топтался на месте полицейский, — что на асфальте, возле того места, где лежал покойник, осталось темное пятно крови…

— Там, где находилась голова? На уровне раны?

— Нет, пожалуй, чуть пониже… Возле шейной аорты…

— Занесите эту деталь в протокол. Все может пригодиться.

— Да, еще в кармане брюк убитого обнаружен использованный авиабилет, приобретенный в Сайгоне на имя Джона Ли. Иностранец. Судебно-медицинская экспертиза заключила, что жертва потеряла много крови после того, как тело вытащили из машины.

— На чье имя билет?

— Джона Ли. Вас это удивляет, синьор следователь?

— Нет, очень радует. Вываливайте все на бумагу. Может быть, вспомните еще какую-нибудь деталь… А то больно уж густые тени лежат на этом преступлении…

Да, уголовное дело № 133 можно было вытаскивать из сейфа. Наконец-то нашелся друг Кларетты. Правда, мертвый, но все же нашелся. Мольтони сразу же учуял определенную схожесть, «единый почерк» преступлений. Жертвы не подвергались никакому насилию, убийство в обоих случаях совершено не с целью ограбления. Правда, в одном случае жертву задушили, в другом — застрелили. И в том и в другом случае у трупов была взята кровь.

В тот день Марио Мольтони вернулся домой поздно. Уголовное дело № 133 продолжало висеть на нем, и в его расшифровке он не видел пока реального просвета, тем более, что приходилось заниматься расследованием других дел. И вдруг он почему-то вспомнил давнишний телефонный разговор с начальником таможенной службы аэропорта Фьюмичино. Альберто Сарти высказал откровенное недоумение по поводу какого-то багажа из Сайгона — контейнера с шестью полиэтиленовыми пятилитровыми канистрами, поступившего на адрес частной фирмы «Омега рисёрч» по производству вакцины от полиомиелита. «Мы никогда не догадались бы, чем заполнены канистры, — говорил Сарти, — если бы одна из них не открылась при транспортировке. Из контейнера потекла… кровь».

Мольтони поинтересовался: какая кровь? Сарти ответил: «Человеческая кровь, смешанная с консервантом цитрата натрия. Чтоб не сворачивалась. Это показал анализ, который по нашей просьбе сделала криминально-техническая лаборатория. Четко выраженной группы крови нет. Сплошная мешанина…»

Мольтони спросил, не проходил ли подобный груз прежде через таможню. «Эти контейнеры попадались нам на глаза уже несколько раз. Однако документы на них оформлялись с грифом дипломатической неприкосновенности, и мы пропускали их беспрепятственно», — разъяснил Альберто Сарти. Мольтони отошел от окна и подумал: «Завтра стоит проверить эту частную богадельню. Глядишь, что-нибудь высечем…»

Высечь ничего не удалось. Адрес оказался подставным. Контейнеры с человеческой кровью исчезли, словно вода через песок. Марио Мольтони отдал следствию двадцать два года. За это время погибли многие его коллеги, сам не раз едва уходил от смерти, видел всякое. Но он никак не думал, что уголовное дело № 133 окажется таким крепким орешком. По-прежнему неизвестным оставался не только убийца, но и мотив преступления. Так как убитый был иностранцем, прибывшим из Сайгона, полицейское управление решило навести о нем справки в Южном Вьетнаме. Наконец пришел ответ: родственники не установлены.

Неожиданно в управление явился владелец частного такси.

— Я недавно подвозил к особняку антиквара Филиппо ван Мелли одного человека. Он похож на того мужчину, которого нашли убитым в подворотне. Домой я обычно возвращаюсь затемно, читать газеты и слушать радио не остается времени… А тут включил на стоянке приемник в машине и слышу в разделе происшествий описание человека. Вроде похож… Высокий, седоволосый, с китайскими чертами лица. Этим он мне и запомнился…

Мольтони, поблагодарив водителя, записал его домашний адрес. Потом полистал толстый служебный справочник и отыскал телефон управляющего прокатной фирмой «Братья Бернаделли». Через несколько секунд стало ясно — первый след нащупан: номер потерпевшего аварию «мерседеса» совпадал с номером выданной напрокат 2 июля автомашины на имя Джона Ли. За жертвой кто-то следил и охотился — это было очевидным.

В обширном справочнике «Итальяни д’оджи», аналогичном американскому «Ху из ху?», то бишь «Кто есть кто?», синьору Филиппо ван Мелли было отведено довольно много места. Выходец из старинного голландского рода. Предки разбогатели на торговле тюльпанами, а потом занялись антиквариатом. Обширные связи с конторами по торговле предметами старины практически во всех странах. Сам Филиппо ван Мелли — акционер многих процветающих промышленных и торговых компаний, банков, член закрытых клубов… В общем, Синьор с большой буквы, «коммендаторе», как называют в простонародье сверхбогатых людей в Италии…

Мольтони снял телефонную трубку, набрал номер заместителя начальника криминальной полиции Гуидо Росси.

— Добрый вечер, Гуидо, это Мольтони.

— Чао, дружище, как драгоценное здоровье? Еще не женился? Смотри, уведут Кристину.

— Здоровье отличное, голова болит только, Кристину не увели, потому еще и не женился. Слушай, Гуидо, у меня к тебе один деловой вопрос…

— Опять покушались на тебя?

— Нет, слава богу, обошлось. Меня интересует синьор Филиппо ван Мелли, обладатель шикарного особняка в районе Виллы Ада…

В трубке что-то щелкнуло, потом раздались частые гудки. Мольтони положил свою телефонную трубку и тотчас же затрещал зуммер. Говорил Росси.

— Это черт знает что! Сколько раз говорил, чтобы проверили аппараты, все время замыкают. Слушай, Марио, давай-ка без лишних слов, прыгай в машину и приезжай в контору. У меня бутылка редкостного французского коньяка, ровесника Бонапарта. Мы с тобой его отпробуем, потом заедем за Кристиной и где-нибудь семейно поужинаем.

Марио понял намек. Через полчаса он сидел в кабинете у Гуидо Росси. Коньяку, естественно, не оказалось. Гуидо глядел укоризненно.

— Ай-ай-ай, синьор следователь! Неужели вы еще доверяете телефону? Зачем ты называешь имена, не зная хорошо, кому они принадлежат!

— Я и позвонил, чтобы выяснить…

— Чтобы выяснить, надо приезжать и говорить тихо, иногда даже не в кабинете, а на улице, и то на пустынной. Понятно? Зачем тебе понадобился ван Мелли?

— В его особняке побывал иностранец, которого потом нашли убитым.

— Ну и что?

— Этот иностранец был любовником Кларетты Джицци, которую тоже нашли убитой.

— Ну и что?

— А то, что у обоих была выкачана кровь.

— Ну и что?

— Ты что, с ума сошел, Гуидо! Опомнись…

— Теперь слушай ты и запоминай, не записывая ничего в блокнот. У меня было в руках дело ван Мелли, но его реквизировала наша контрразведка и категорически, слышишь, категорически приказала мне забыть это имя. Ван Мелли был другом президента Сеньи и генерала Де Лоренцо, которые хотели провернуть «план Соло» и установить у нас тоталитарный режим. Ван Мелли лучший друг крупнейших промышленников и банкиров. Ван Мелли на «ты» с послом США и регулярно ездит на охоту с резидентом американской разведки. Ван Мелли — один из руководителей масонской ложи «П-2». И это самое главное.

— «П-2»? Послушай, Гуидо, но ведь не масоны же правят нашей страной, а политические партии.

— Да что ты говоришь? Я лично до этого докапываться не хочу.

— Ну а если покушение на меня санкционировал ван Мелли?

— И тогда не надо его тревожить. Успокойся и ложись на дно. Так будет лучше, поверь мне.

— Ты хочешь сказать, что, если на моем крючке окажется Филиппо ван Мелли, ты мне не поможешь?

— Нет. А теперь звони Кристине и поедем ужинать. Что-то устал я сегодня…

…После ужина Гуидо Росси заспешил домой, оставив Марио и Кристину при выходе из ресторана. «Вам будет лучше без меня. Наверное, есть о чем поговорить», — с улыбкой произнес он, садясь в такси.

— А собственно, о чем нам говорить? — Кристина была явно не в настроении. — Поехали ко мне, Марио. Будем пить чай. У меня есть коробка английского чая.

— Может, кофе?

— Как вам будет угодно, синьор…

— У тебя глаза светятся в темноте, как у кошки…

— А я и есть кошка, зеленоглазая к тому же…

— Почему ты не хочешь выходить за меня замуж?

— Рано. Я тебя плохо знаю. И потом, нужно настроить себя на семейный лад. Журналистика этому мешает.

— Брось журналистику, если любишь меня.

— А что ты понимаешь под любовью, дорогой Марио?

— Что такое любовь? Кто ответит на этот вопрос? Лучшие умы бились над таинством любви, Кристина, гениальные поэты слагали стихи и поэмы в ее честь, но никто до конца не понял, что же это за штука, преподнесенная матерью-природой, такой щедрой и такой безжалостной. Существует одна легенда, пришедшая из глубины веков. Расскажу-ка я ее тебе. Когда-то бог создал существо, соединив в нем мужчину и женщину вместе. Существо было двухголовым, четырехруким и четырехногим. Но не понравилось богу творение рук его, взял он меч и разрубил пополам это существо. И вот с тех пор распавшиеся половины тщетно ищут друг друга. Наверное, ты и есть та половина, которую отняли у меня миллионы лет тому назад.

— Красиво, но слишком романтично. И потом, что же все-таки любовь — большое счастье или большое несчастье? Венгерский поэт Шандор Петефи написал так:

Любовь — это бурное море,

А радость — жемчужина в нем,

Которую часто, о горе,

Корежим, пока извлечем…

— А вот испанец Педро Кальдерон писал в одной из своих комедий: «…ты не укажешь мне ни на один пример любви, которая сдалась бы при виде препятствий, а я тебе назову тысячу любовей, которые потому лишь и выросли, что перед ними были препятствия».

— Вот и наша любовь выросла, потому что были препятствия.

— Какие?

— Я не хочу выходить за тебя замуж. И знаешь еще почему? Боюсь остаться вдовой человека, у которого нет капиталов…

— Если не хочешь остаться вдовой, помоги мне в одном деле, Кристина. Это по твоей, журналистской части.

— Помочь? Ради всех святых! В чем же нужна моему могучему синьору помощь слабой женщины?

— Ты что-нибудь слыхала о масонских ложах?

— Да. Грандиозный скандал с «П-2». Ну и что? Очередной скандальчик. Нагородили черт знает чего. По-моему, все это очередной пропагандистский трюк. Кстати, наш национальный герой Джузеппе Гарибальди был масоном. Честь ему и хвала.

— Нет, речь идет не о Гарибальди, а о людях, которые под прикрытием масонской ложи совершают политические преступления. Нет ли у тебя какого-нибудь старенького сенатора, который мог бы прокомментировать нынешний скандал с «П-2»? И заодно рассказал бы, кто такой синьор Филиппо ван Мелли?

— Сенатор есть. Правда, ярый антикоммунист. Но любопытный старикашка. Ненавидит всех и претендует на независимость мышления. Это — Ренато Капуччи. Его имя часто мелькает на газетных полосах в связи со всевозможными инсинуациями и дезинформациями. Кстати, был в приятельских отношениях с Муссолини, потом рассорился с ним, но остался в живых. Дуче его не ухлопал, памятуя о старой дружбе, а партизаны не поставили к стенке, зная о вражде Капуччи и Муссолини… Я, пожалуй, попробую расшевелить этого старого интригана…

Онореволе, а именно так называют в Италии сенаторов и членов парламента, был в тот день явно не в духе, хотя и не отказался от интервью, предложенного Кристиной Монтаньяни от имени газеты «Паэзе сера». Несмотря на преклонный возраст, Капуччи был невероятно тщеславен. К тому же ему явно приглянулась Кристина.

— Ты спрашиваешь, деточка, почему здесь так часто меняются правительства? На первый взгляд все выглядит не так уж сложно. Действительно, где еще в Европе отыщется столь многоцветная радуга, как в нашем итальянском парламенте? Ты только взгляни на этот амфитеатр, где слева направо восседают посланцы всех возможных в наше время политических партий, и сразу же станет ясно, что ни один расклад в этом пасьянсе не может быть прочным. Даже малочисленные республиканцы, которых все называют призраками, и те в любой момент могут вызвать правительственный кризис, положив или не положив на чашу политических весов микроскопическую гирьку своих голосов. А социалисты с их метаниями слева направо в поисках свободных министерских кресел? А все эти бесконечные комбинации различных центров? Левых, правых, лево-правых и право-левых? Тебе никогда не казалось, что эта политическая чехарда напоминает плохой водевиль?

— Нет. Скорее, трагедию, онореволе, политическая неустойчивость породила экономическую неразбериху, открыла шлюзы терроризму, развязала руки неофашистам…

— Все это верно, но не в этом дело. Не смена кабинетов создает политическую неустойчивость, а жонглирование этой неустойчивостью меняет правительства… Когда это необходимо по тем или иным соображениям, разумеется.

— Вы хотите сказать, что «неустойчивость» управляется? Но кем?

Сарказм сенатора достиг предела.

— Правительством. Только не теми болтунами из сменяющих друг друга многопартийных коалиций, а настоящим правительством, тем, которое иногда называют «теневым кабинетом». Оно было, есть и будет.

— Простите, это мафия?

— Мафия? Нет. Хотя я не склонен приуменьшать влияние этой организации, отнюдь нет. Вы никогда не слыхали, моя милая, о масонах?

— Слыхала, вернее, читала. Франкмасоны, или «вольные каменщики», как они себя величали.

— Так вот, нашей страной, дорогая, с 1945 года правят эти «вольные каменщики», или, если хотите, тот самый «теневой кабинет», на который иногда намекает наша всезнающая печать…

— Но простите, онореволе, то, что вы говорите о «теневом кабинете», больше напоминает водевиль, чем чехарда со сменой кабинетов.

— Водевиль? Нет. Этот «водевиль» кончится когда-нибудь взрывом, поверьте мне. Вы знаете, кто входит в нашу масонскую ложу?

— Нет, не знаю.

— Крупные промышленники и финансисты, влиятельные чиновники из министерств и духовные пастыри, высокопоставленные военные чины и руководители разведывательных служб, политические деятели и люди мафии, полицейские и преступники. Все вместе, но подчиненные высшему масонскому руководству, находящемуся далеко отсюда. Ты никогда, деточка, не обращала внимания на то, с какой легкостью преступники совершают у нас самые сложные преступления и с каким трудом правосудие распутывает самые примитивные?..

— Обращала. А вы никогда, онореволе, не слыхали о таком масоне… Как же его имя? Вот, что называется, девичья память. Ах да! Коммендаторе Филиппо ван Мелли?

Сенатор внимательно посмотрел на Кристину, даже поднял очки на лоб, помолчал, потом, криво усмехнувшись, промолвил:

— Я вам не советую, деточка, связываться с этой старой лисой. Забудьте его имя…

На Апеннинах громыхнул политический скандал невиданной силы. Нет, конечно, не по указанию масонской ложи, словно ветром, сдуло с политической арены очередное правительство. Четырехпартийный кабинет с участием социалистов рухнул из-за того, что в списках масонской ложи «Пропаганда-2», волей случая ставших достоянием печати, оказались три министра этого кабинета и несколько видных руководителей партий правительственной коалиции. Они, естественно, были не одиноки. С ними соседствовали высшие офицеры вооруженных сил и разведки, крупные промышленники и банкиры, судьи и сенаторы. Около тысячи имен членов секретной масонской ложи «П-2», которую возглавлял фашист по убеждениям и крупный аферист по роду деятельности Личо Джелли, находящийся в бегах в одной из латиноамериканских стран. Но на Апеннинах уже никто не сомневался, что тысяча имен может быть всего лишь видимой, надводной, так сказать, частью масонского айсберга, а Джелли — лишь исполнителем чужой воли. Ведь недаром невидимые доселе, но прочные нити потянулись от «П-2» за океан к американскому ЦРУ, в Европу к неофашистскому «черному интернационалу», в центры сионизма, к мафии, к международным террористическим организациям, и, наконец, к «исполнительному масонскому центру». Если верить итальянской газете «Республика», имеется и такой «центр», представляющий своего рода международную организацию «вольных каменщиков». Структура масонства, сообщала газета, полностью засекречена, его цель — «скрытый захват власти», его средства — любые, которые оправдывают эту цель. Штаб-квартира «исполнительного масонского центра» обосновалась в Монте-Карло, ее филиалы, или «исполнительные джунты», находятся в Нью-Йорке, Париже и Женеве.

«П-2» была лишь одной из пяти сотен масонских лож, имеющихся в Италии, может быть, самой крупной, самой активной, но всего лишь одной из… Масонство, которое в последние десятилетия многие считали «водевилем», оказалось многоголовой гидрой, впитавшей в себя все антидемократические силы, поставившей основной задачей свержение демократических режимов вообще и уничтожение республиканских институтов в частности. В частности, в Италии. Именно в этом свете вспоминали газеты такие события, как попытка государственного переворота в 1963 году, известная под названием «план Соло», неудавшийся путч «черного князя» Боргезе, фашиста и карателя времен второй мировой войны, похищение и убийство председателя итальянской христианско-демократической партии Альдо Моро, осмелившегося начать конструктивный диалог с коммунистами, и еще многие другие «непонятные» убийства и самоубийства политических деятелей, высших офицеров армии и разведки, журналистов и тех, иногда случайных, людей, которые, как оказывалось позднее, «слишком много знали»…

«В течение многих лет «П-2» была самым мощным центром незримой власти в Италии, — писал один из самых популярных итальянских еженедельников — «Панорама», — и скандал с «П-2» по своим масштабам и серьезности превосходит все известные доселе политические скандалы. Ложа «П-2» является масонской организацией особого, сверхсекретного типа».

Действительно, являясь иногда «национальной опасностью» в конкретных условиях и в конкретной стране, масонство тем не менее явление отнюдь не национальное, а многонациональное, так сказать, космополитическое. Ложи нигде и никогда сами по себе не существовали и не существуют. Они обязаны в своей деятельности строго подчиняться «великим магистрам», находящимся и в Европе, и за океаном, выполнять все их приказы, инструкции, давать необходимую информацию по первому требованию главарей «вольных каменщиков», подбирать кандидатуры на вербовку новых членов масонских лож, создавать их филиалы там, где возникает соответствующая ситуация.

Каким образом, какими путями осуществляется «международное руководство» масонскими ложами и почему люди, даже члены масонской ложи, должны выполнять приказы «магистров», если это, например, находится в противоречии с интересами их государства? Ответ прост: и информация, и приказы передаются тайными каналами, а в качестве стимулов послушания применяются все те же древние средства: подкуп, шантаж, игра на честолюбии, вплоть до угрозы смерти. Недаром же столь активен процесс взаимного проникновения между «вольными каменщиками» и натовскими специальными службами. Кстати, в списках «П-2» находились не только 400 высокопоставленных чинов итальянской армии и разведки, но и солидное число офицеров НАТО, расквартированных в Неаполе, Ливорно и Вероне, для которых доверенными людьми Джелли были созданы специальные филиалы масонских лож.

Итак, что же произошло на Апеннинах? Начнем с «великого магистра». Джелли родился в небольшом итальянском городе Пистойе, городе старинных оружейных мастеров, где, по преданию, начали делать пистолеты… Ему за шестьдесят. Подростком успел принять участие в карательных операциях корпуса итальянских чернорубашечников против республиканцев. Во время гражданской войны восторженный поклонник Муссолини. Когда дуче по приказу Гитлера создал на севере Италии марионеточную «республику Сало», Джелли занимал пост офицера по связи с нацистской разведкой. Его пытались внедрить в ряды Сопротивления. Не удалось. Тогда абверовский агент принял участие в расстрелах партизан. После освобождения Италии Джелли, скрываясь от возмездия, бежал в Латинскую Америку, где начал «делать деньги». По свидетельству одного из аргентинских банкиров, собственность афериста в недвижимости и ценных бумагах превышает 100 миллиардов лир. Вернувшись в Италию богатым человеком, Джелли начал активно «коллекционировать» знакомства и связи в экономических, политических и военных кругах, а также в преступном мире, начиная от мафии и кончая террористическими группами правого и левацкого толка. Он не гнушался ничем. В шестидесятые годы Личо Джелли получил указание попробовать объединить масонские ложи на Апеннинах или создать одну достаточно сильную организацию, могущую противостоять коммунистам и их политическим союзникам, способную сдвинуть Италию вправо, ликвидировать демократические институты, создать экономический и политический хаос, подвести страну к необходимости установления «сильной власти». «Вся власть — масонам» — это один из лозунгов Джелли.

Свое политическое кредо в кругу друзей и единомышленников он определяет так: «Я, как известно, антикоммунист»; «Я всю жизнь боролся и борюсь против коммунизма»; «Италия капитулировала из-за трусости этих баранов-итальянцев»…

Его точка зрения на масонство? Вот она: «Масонство должно стать влиятельным центром незримой власти, способной объединить людей, решающих судьбы нации». Масоны планировали пересмотреть конституцию, отменить парламентскую неприкосновенность, провести реформу судебной системы, установить жесткий контроль над печатью, запретить (по крайней мере на два года) деятельность профсоюзов и ограничить свободу политических партий. В общем, программа, мало чем отличающаяся от той, которую выдвигает «маленький дуче» — главарь итальянских неофашистов Альмиранте.

Кто заглянет в «главный архив» Джелли? Кто разберется в тысячах имен, в калейдоскопе событий, в запутанных цепочках связей, преступных дел, валютных и финансовых афер, политических убийств? Для этого нужно время. А мы, в целях его экономии, пробежим по самым темным страницам итальянской истории последних лет. Делаем это не случайно. То там то сям в самых грязных и запутанных делах мелькает имя самого Джелли или кого-либо из особо высокопоставленных членов «П-2». Но сначала несколько слов о Синдоне, с которого, вернее, с дела которого и началась история об итальянской масонской ложе.

Итак, Микеле Синдона. Происхождение — сицилианец, образование — юрист, специальность — международный аферист, действующий под личностью банкира. Синдона — человек мафии. Именно ему «онората соиета» — «достопочтенное общество», — так уважительно именуют преступный картель мафиози — поручила «легализацию» через американские, швейцарские и другие банки огромных сумм, получаемых от подпольной торговли наркотиками и контрабандными алмазами, от тайных домов свиданий и игровых заведений. Ловкий сицилианец весьма преуспел в темных валютных махинациях. Настолько преуспел, что его услугами решили (неофициально, естественно) воспользоваться люди Ватикана, чтобы реализовать в связи с финансовыми затруднениями римско-католической церкви некоторые ценные бумаги, используя выгодную конъюнктуру на основных фондовых биржах. И вот тут Синдона сплоховал. То ли не получилась задуманная спекулятивная операция, то ли международный аферист решил присвоить «святые деньги». Так или иначе, на Синдону был объявлен розыск, а он, чтобы запутать следы, в августе 1979 года инсценировал собственное похищение в Соединенных Штатах, куда бежал под крылышко мафии, небезызвестной «Коза ностра»… Было установлено, что аферист «похитил» себя в Италию, куда прилетел тайно, чтобы просить защиты и помощи у шефа «П-2» — Личо Джелли, вместе с которым покупал и подкупал нужных людей.

Особенно любил Джелли «коллекционировать» президентов, армейских генералов и шефов секретных служб… или с ними рядом находившихся лиц, так сказать, «серых кардиналов», если не получалась лобовая атака…

В ночь на 8 декабря 1970 года около тысячи чернорубашечников да плюс батальон так называемой лесной охраны были готовы к захвату министерства внутренних дел, государственного банка, радио и телевидения. Центральной фигурой заговора, поддержанного некоторыми крупными промышленниками и финансистами севера Италии, являлся князь Юнио Боргезе, командовавший отрядом торпедных катеров МАС-10; во время войны он был на службе у нацистских оккупантов. Его приговорили к смертной казни, потом помиловали и по амнистии освободили. «Черный князь» явился идеальной фигурой для руководства очередной попыткой вооруженного путча. Его родословная скрывалась в веках, его связи с Джелли начались еще во времена Муссолини. Мы не можем утверждать, что бывший в те времена президентом республики социал-демократ Джузеппе Сарагат знал о планах князя Боргезе, но он не раз охотился в обширных угодьях Личо Джелли.

Главарь «П-2» искал союзников не только на правом крыле парламентского амфитеатра, но и левее от центра. Социал-демократ Сарагат был не единственным «левым», на которого обратил внимание Джелли.

«Решения о политических операциях ложи «П-2», — писал еженедельник «Панорама», — Джелли принимал единолично, причем делал это цинично, приспосабливаясь к духу времени».

Джелли, кстати говоря, побывал и в Вашингтоне во время церемонии вступления Рейгана в должность президента США. Связи итальянских «вольных каменщиков» с представителями американских правящих кругов просматриваются без особого труда. Из протоколов следственных дел по ложе «П-2» ясно видно, что вся масонская организация Италии наладила тесные связи с США сразу же после окончания войны. Важную роль в ней играл Фрэнк Бруно Джильотти — эмиссар американских масонов и кадровый сотрудник ЦРУ. Перед Джильотти стояла задача создать на Апеннинах специальную масонскую ложу, предназначенную исключительно для американских граждан. Таковая и была создана, и не только для гражданских лиц, но и, как мы отмечали выше, для офицеров НАТО. В пятидесятых годах во главе итальянских масонов стоял инженер Публио Кортини, который был разоблачен как агент ЦРУ в книге итальянского журналиста Фаэнцы «Американцы в Италии». Джелли был единственным итальянцем, получившим персональное приглашение от Картера, когда тот вступал в президентскую должность!

И еще.

«Как считают в компетентных кругах Нью-Йорка, — писала газета «Паэзе сера», — руководители Совета национальной безопасности США и представители правых сил Италии в 1969 году приняли решение о создании под вывеской масонства подрывной организации, которая должна была способствовать радикальному повороту в итальянской политике».

Эта роль отводилась ложе «П-2», активно действовавшей в среде предпринимателей и финансистов. Кстати, будущий верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами НАТО, а впоследствии государственный секретарь США установил ряд контактов с итальянскими предпринимателями… Сенсацией стал визит шефа итальянской военной разведки генерала Сантовито в Вашингтон спустя всего несколько дней после назначения Хейга на пост государственного секретаря…

…Более тысячи фамилий насчитывают пока списки ложи «П-2», опубликованные в печати.

«Ясно, что все эти члены ложи, — отмечает «Панорама», — возглавляемой Джелли, занимали ключевые посты. И сейчас у них всех неприятности».

Нет, у некоторых членов «П-2» эти неприятности начались раньше. В один из весенних дней 1979 года выстрелом в лицо был убит на пороге своего дома владелец небольшого журнала «Оссерваторе политико» Мино Пекорелли. Сейчас установлено, что Пекорелли входил в масонскую ложу, а затем вышел из нее. Не просто вышел, а начал борьбу с этой преступной организацией.

«Итальянское масонство является организацией, находящейся в подчинении у ЦРУ», — писал он в одной из статей. «Промышленники и финансисты, политические деятели, генералы и судебные чиновники, — отмечал он в другой, — принося клятву в верности масонству, тем самым становились на службу американского ЦРУ, чтобы любым путем преградить путь коммунистам к власти». «В Италии, — предупреждал он в третьей статье — 90 процентов высшего руководства государством, а также крупные промышленники и банкиры принадлежат к масонству».

Тогда никто не обратил особого внимания на «скандальные выступления» Пекорелли, и для многих его смерть осталась загадкой. До поры до времени. До того момента, когда в одном из списков членов «П-2», найденных на вилле «Ванда», обнаружили вычеркнутую черным карандашом фамилию Пекорелли с лаконичной пометкой рядом: «умер». Дело Пекорелли вел римский следователь Доменико Сика. Обнаружив среди бумаг покойного Пекорелли сверхсекретные бумаги, имеющие отношение и к итальянским спецслужбам, следователь, естественно, обратился к руководителям этих служб с вопросом: из каких источников мог получить издатель эти секретные сведения? «Я ничего не знаю», — ответил шеф военной разведки Сантовито. «Понятия не имею», — сказал шеф управления по борьбе с гражданским шпионажем Грассини. «Первый раз слышу», — заметил командующий финансовой гвардией Джаннини. А человек, который координирует деятельность всех итальянских секретных служб — генерал Пелози, ничего не ответил. Он просто промолчал. Но когда следователь Сика ознакомился со списком ложи «П-2», он не мог скрыть своего удивления. Следователь обнаружил в нем среди других фамилий имена Сантовито, Грассини, Джаннини, Пелози и даже комиссара полиции Чоппы, с которым вместе вел следствие… Так и пришел Доменико Сика к выводу, что решение об убийстве Пекорелли было принято «в семейном кругу», то есть членами ложи «П-2»…

Всю свою сознательную жизнь Филиппо ван Мелли занимался доходным бизнесом — спекулировал предметами антиквариата. Энергично расталкивая конкурентов, он захватил множество каналов, по которым в Западную Европу текли с других континентов уникальные произведения старины. В Италии, в Риме в середине пятидесятых годов он основал свою торговую контору «Ван Мелли энд К°». Одним из его ближайших компаньонов стал американец китайского происхождения Джон Ли…

Джон Ли поселился в Сингапуре в разгар американской войны во Вьетнаме. Здесь он вошел в долю к китайскому ростовщику — владельцу «пауншопа». На богатой ниве спекуляции сокровищами, а затем на подпольной торговле наркотиками и произошло личное знакомство ван Мелли и Джона Ли, когда Ли как-то прилетел за очередной партией контрабанды в Вечный город.

Его сообщник — американский пилот Уильям Бернал, с которым Джона свели темные дела еще в Южном Вьетнаме, неоднократно наведывался в Западную Европу, получал на явочных квартирах «багаж» и спокойно возвращался в Индокитай. Бернал был вне подозрений: он работал на Центральное разведывательное управление, а его пассажиры, как правило сотрудники ЦРУ, имели дипломатические паспорта…

Именно Уильям Бернал рассказал резиденту американской разведки в Италии Майклу Стенли о богатом римском антикваре, имеющем большие связи среди аристократов и уголовников, социал-демократов и неофашистов, вхожем в тайный клан сицилийской мафии. И что самое главное — ван Мелли, по сведениям Уильяма Бернала, оказался одним из видных членов масонской ложи «П-2», личным другом Личо Джелли — «великого магистра» этой ложи.

…Посол США в Италии Вернон Джонсон быстрыми шагами ходил по своему просторному кабинету. Резидент разведки стоял возле письменного стола, поворачивая голову вслед за послом. Он только что закончил утренний доклад, упомянув в конце об антикваре Филиппо ван Мелли. Посол, наконец, сел за стол.

— Он нам может пригодиться, этот Мелли. Человек с такими разнообразными связями всегда полезен, особенно в нынешней нервной обстановке. Познакомитесь с ним поближе, Майкл, постарайтесь заинтересовать его чем-нибудь, потом представьте мне…

— Хорошо, сэр. Будет исполнено.

— Как он относится к деньгам?

— Ван Мелли очень богат, деньги его мало интересуют.

— Компрометирующие данные…

— Ведет обширную торговлю наркотиками. Для этого открыл подставную фирму «Омега рисёрч», якобы производящую вакцину против полиомиелита.

— Наркотики? Это очень хорошо. Пока закроем на сие глаза. А когда нужно будет, прижмем. Еще что? Женщины, азартные игры, вино?

— Нет. К женщинам равнодушен, не играет, не пьет.

— Может, гомосексуалист?

— Нет, скорее, импотент…

— Тоже неплохо. Но есть же какая-нибудь страстишка?

— Есть. Очень любит тюльпаны. Уильям Бернал, бывающий у него, говорил, что ван Мелли обладает уникальнейшей оранжереей и выращивает черные тюльпаны редчайшей красоты…

…Филиппо ван Мелли действительно любил тюльпаны. Эта страсть к цветам перешла к нему от деда-голландца, который и вывел цветок с блестящими чернобархатными лепестками. Перед самой смертью дед позвал к себе Филиппо и попросил остальных членов семьи оставить их вдвоем.

— Послушай, внук, мне осталось совсем немного. Скоро предстану перед всевышним. Есть в чем покаяться. Ты знаешь, почему мои черные тюльпаны не имели себе равных?

— Не знаю. Просто ты скрещивал многие виды и, наконец, нашел этот черный цвет…

— Скрещивал, говоришь? Верно. Но не только это. Черные тюльпаны, которые принесли богатство нашему роду, цветы греховные…

— Почему, дедушка?

— Ты только не пугайся, внук. Я подкармливал их кровью. Человеческой, понимаешь?

— Ты убивал людей?

— Нет, что ты! У меня был знакомый сторож в городском морге. Он брал кровь у трупов. Ну несчастный случай, утонул человек, или убили его, или сам он на себя руки наложил. Так вот, если в эту кровь добавить цитрат натрия, то она не свернется. Запомни — цитрат натрия. Я тебе дарю этот секрет. Только поливая тюльпаны этим составом, ты добьешься такого необыкновенного черного блеска на лепестках цветов. А теперь иди с богом…

Нет, Филиппо ван Мелли не воспользовался «секретом» деда. Он не стал разводить цветы, а занялся антиквариатом. Но разбогатев и оказавшись в Риме, ван Мелли вспомнил о рецепте деда. Любви к черным тюльпанам он не потерял. С кровью дело обстояло именно так, как ему когда-то рассказал умирающий. Она не свертывалась при добавлении цитрата натрия, и ее было очень легко транспортировать. Этим занялся Джон Ли… Действуя от имени липовой фирмы «Омега рисёрч», Ли отправлял из Сайгона с ведома командования войск США в Южном Вьетнаме заодно с наркотиками канистры с кровью умерших в госпитале американских солдат. Этот «товар» по мере надобности ему поставлял пьяница и наркоман Нгуен ван Тао, работавший в морге. Он подвешивал трупы вниз головой, вводил в артерию полиэтиленовую трубку и сливал кровь в канистры. Затем Нгуен добавлял в емкости цитрат натрия. А когда консерванта под рукой не оказывалось, он прибегал к более «рациональному» рецепту. Во время вьетнамской войны американским врачам удалось обнаружить в одной из прилегающих морских акваторий воду, способную заменять физиологический раствор, применяемый для внутривенного вливания. Нгуен знал об этом и щедро разбавлял собранную кровь морской водой. Джон Ли платил своему подручному аккордно, за каждую канистру. Морская вода ничего не стоила Нгуен ван Тао. А в средствах он нуждался…

Американский посол мистер Джонсон остался доволен знакомством с Филиппо ван Мелли, которое устроил ему резидент разведки Майкл Стенли на одной из римских конспиративных квартир, имевшихся в его распоряжении.

— Вы знаете, Майкл, мне понравилось ваше приобретение. Умен, беспринципен, ловок и жаден, насколько я понял.

— Скорее, бескорыстно жаден, господин посол.

— Это неважно. Пороки у людей, интересующих вашу службу, важнее, насколько я понимаю, добродетелей и прогрессивных убеждений.

— Вы совершенно правы, мистер Джонсон.

— Нужно дать ему какое-нибудь дело, очень серьезное дело, Стенли, которое прилепит его к вашей службе надолго и серьезно.

— Дело должно быть политическим?

— Разумеется, но без наших, вернее, ваших, Майкл, отпечатков пальцев. У меня есть сведения, что на пост руководителя итальянской секретной службы претендует корпусный генерал Антонио Анца. Это очень нежелательная для нас кандидатура. Он участник Сопротивления, человек широких демократических взглядов. Представьте, если у него в руках окажутся ключи от бронированной комнаты, где хранятся документы расследований дел, которые пока итальянская печать называет «загадочными». Ну хотя бы дело об убийстве «красными бригадами» Альдо Моро. Кстати, кто занимался расследованием деятельности «бригад»?

— Следователь Марио Мольтони, шеф. Очень въедливый человек…

— Мольтони… Мне помнится, что кто-то другой доставил нам много неприятностей с «планом Соло»?

— Это был Витторио Оккорсио. Был. Его уже нет. А Марио Мольтони помогал ему тогда собирать материалы по генералу Де Лоренцо, тогдашнему шефу итальянской разведки…

— Займитесь и Мольтони. Но позже. Сейчас нужно не допустить, чтобы на пост руководителя секретной службы дружественной нам страны пришел генерал Анца. Подумайте, Майкл, и доложите мне ваши соображения. Подключите к этому делу Филиппо ван Мелли, вернее, его людей. Масоны умеют держать все в тайне.

— В отношении Антонио Анца, мистер Джонсон, у нас уже есть некоторые соображения. Ориентировка на него пришла из Лэнгли на прошлой неделе, и мы в предварительном порядке кое-что наметили.

— Да? Это очень интересно.

— У ван Мелли в числе особо приближенных лиц есть некто Джон Ли — американец китайского происхождения. Занимается наркотиками и возит на наших военных самолетах вместе с героином те самые канистры с консервированной человеческой кровью, о которых я вам рассказывал.

— А, это для черных тюльпанов?

— Да. Мы пока не трогаем этого типа. План заключается в следующем. Я встречаюсь с ван Мелли и рассказываю ему о всех делах Джона Ли, включая и канистры…

— Мелли от него откажется. Скажет, арестовывайте.

— Не думаю. Черные тюльпаны слишком дороги для него. Кроме того, я не буду ничем угрожать. Просто предложу небольшую сделку. На перевозку наркотиков и канистр мы не обращаем внимания. Более того, даем пилоту Берналу более современный самолет…

— Но вы вступаете в противоречия с нашими законами, Стенли. Я имею в виду наркотики.

— Пусть вас это не беспокоит. Моя контора имеет право обходить законы, когда нужно. А вы лично ничего не знаете. Так вот, в компенсацию столь щедрого подарка ван Мелли предлагает Джону Ли навестить корпусного генерала Антонио Анца в субботний или воскресный день, когда генерал отпускает своего денщика и остается в своей квартире один. На имя Джона Ли мы уже сделали журналистскую карточку, представляющую его как корреспондента одной бульварной сайгонской газетенки. Но это не важно. Помимо многих достоинств, которыми обладает генерал Анца, у него имеется одна слабость — он очень любит давать интервью…

— Нам не нужно интервью генерала.

— Его не будет. Интервью только предлог, остальное дело техники…

— Она разработана?

— Да, господин посол. Но это уже не ваша компетенция. О ней вам лучше не знать.

— Конечно, конечно, Майкл. Действуйте…

…Самоубийства — не такое уж редкое явление на Апеннинах. Итальянская статистика вывела даже некую закономерность, сводящуюся к тому, что число самоубийств тем выше, чем ниже экономические показатели. Открытие, прямо скажем, не новое и отнюдь не сенсационное для государства, даже такого демократического, коим считают Итальянскую Республику. Случаются, естественно, и странности и частности. В Риме печальная хроника начинает появляться особенно часто на газетных полосах в июле-августе. Считают, что это зависит от сирокко, который превращает Вечный город в парную, от жары не спасают даже мощные «кондишены». Римляне, из особо слабонервных, не выносят столь долгого банного однообразия.

В августе, когда опять же дул сирокко, в своей квартире был найден мертвым с пистолетом в руке и пулей в сердце корпусной генерал Антонио Анца…

Телефонный звонок раздался рано утром. Мольтони еще спал, приняв на ночь солидную порцию снотворного, ибо в последнее время его стала мучить бессонница. Чертыхаясь, Марио со злостью сорвал трубку с рычага аппарата.

— Пронто! Алло! Какой чер…

— Не ругайся, старина. — Гуидо Росси был настроен более чем дружественно. — Сейчас ты меня будешь благодарить и, может быть, даже встанешь на колени.

— Что случилось?

— Я тебе заказал пропуск в тюрьму Реджина Чесли. Поезжай к девяти часам. Там тебе приготовили специальную комнату и очень интересного клиента. Это Альдо Тизеи, ультраправый террорист, теперь уже бывший. Его взяли недавно, и он вдруг раскололся, понимаешь. Решил добровольно рассказать о всех своих «мокрых» делишках. Можешь узнать много любопытного…

— Гуидо, дорогой, обнимаю и еду!!

Террорист оказался интеллигентного вида парнем, с короткой боксерской стрижкой. На красивом, очень мягком лице чужими были только глаза. Пустые, холодные. «Глаза убийцы», — отметил про себя Марио, садясь к столу, напротив Тизеи.

— Я следователь Марио Мольтони. С чего начнем?

— С начала. Обо мне вы уже, вероятно, все знаете. Так вот, я стал членом крайне правых групп десять лет назад. Мне было тогда всего пятнадцать лет. Сначала я сошелся с членами европейского клуба в Тиволи, который объединял крайне правые элементы. Его руководителями были люди, участвовавшие в крупнейших террористических акциях, как Паоло Синьорелли, Серджо Калоре, Карло-Филиппо Тодини. Клуб был не чем иным, как отделением организации «Новый порядок», которая в дальнейшем была распущена по решению прокуратуры. В этом клубе я пробыл четыре года, в течение которых я узнал все, что мне следовало узнать в политическом плане.

— Только в политическом плане?

— Политическая подготовка соответствовала моей роли военного руководителя. В 19 лет я стал сначала рядовым членом военной группы в организации, а затем руководителем. В этой должности я принимал участие во многих операциях…

— Считают, что ваши показания сыграли решающую роль, они помогли понять подоплеку непонятных эпизодов «стратегии напряженности», например террористический акт на площади Фонтана в Милане. А в 1969 году вы не были руководителем неофашистской организации…

— Да, не был. Но мне удалось узнать многое, и сейчас причину объяснить довольно легко. Шесть лет назад, когда я стал одним из военных руководителей «Нового порядка», я вошел в состав самой секретной группы этой организации — военной. Вот почему я узнал все подробности о террористических актах, совершенных до того, как я стал членом организации.

— В озере Гидония были найдены два трупа, о которых вы сообщили. Вы заявили, что некий тайный центр направляет руку террористов. Какой это центр?

— Я должен вести себя корректно по отношению к следственным органам. Однако могу сказать с предельной ясностью, что в некоторых государственных органах были люди, которые не только выполняли свои прямые служебные обязанности, но и непосредственно участвовали в моей организации. Они были двойниками. Я хорошо помню, что когда эти люди арестовывали кого-либо из членов нашей организации, то они оказывали услугу, скорее, нам, чем государству.

— Например?

— В тюрьму попадали те, кого мы считали «хламом», то есть люди, арест которых не ослаблял организацию, а, напротив, ее укреплял.

— Был ли некто Филиппо ван Мелли членом вашей организации?

— Нет. Но вместе с Личо Джелли из «П-2» он помогал нам деньгами.

— Если не ошибаюсь, вы говорили, что поддерживали связи не только с итальянскими секретными службами, но и с иностранными…

— Мы поддерживали прочные и необычайно эффективные контакты с некоторыми службами безопасности, среди которых я могу, нисколько не опасаясь опровержения, назвать чилийское Национальное разведывательное управление (ДИНА) и испанские секретные службы до смерти Франко. Они снабжали нас оружием и деньгами. Кроме того, они оказывали нам надежную поддержку, организовывая бегство в случае необходимости или предоставляя надежное укрытие, когда приходилось скрываться. Естественно, эти службы требовали и от нас определенных услуг. Так, например, по поручению чилийской ДИНА мы совершили в Риме покушение на заместителя председателя христианско-демократической партии Чили Бернардо Лейтона и его жену. По поручению испанской секретной службы, как я уже говорил, мы устранили многих членов баскской националистической организации ЭТА, скрывавшихся во Франции.

— А в Италии кто, кроме Джелли и Филиппо ван Мелли, помогал вам?

— Лица вне подозрений… Для нас, руководивших военным отделением организации, было, например, очень важно знать, что думают наши парни, которые были арестованы. Так вот, поскольку мы не доверяли некоторым родственникам арестованных, задача по установлению контактов с так называемым «тюремным звеном» была возложена на определенных адвокатов, которые также были членами нашей организации. Во всяком случае, это была не единственная задача адвокатов. Об их роли я уже говорил на первых допросах.

— Вы упомянули о лицах «вне подозрений». Как осуществлялись контакты между вами и ими?

— Под лицами «вне подозрений» я имею в виду известных врачей, богатых промышленников, офицеров корпуса карабинеров. Так вот, эти лица «вне подозрений» были не просто сочувствующими, они были активными членами нашей организации.

— Были ли среди лиц «вне подозрений» также влиятельные главари мафии?

— Я подробно рассказал об этом ранее.

— Когда говорят о терроризме, упоминают всегда о «черном интернационале». Верно ли, что неофашистские группы связаны друг с другом?

— Мы поддерживали контакты с немцами из «Военно-спортивной группы Гофмана», с испанцами из организации «Новая сила», с чилийцами из организации «Патриа и либертад», с французами из организации «Новый порядок». Контакты поддерживались до 1977 года. Их обеспечивал сам Стефано Делле Кьяйе, и было бы очень опасно для государственных институтов, если бы он добился своей цели. В этом случае крайне правые вооруженные формирования получили бы огромное преимущество.

— Значит, правый терроризм — большая сила?

— Правая опасность — это действительно опасность. Сейчас она еще сильнее, чем вчера, особенно в военном отношении. А вот в политическом плане она переживает довольно серьезный идеологический кризис. Это без обиняков дали понять члены так называемой «банды Каваллини», которые, убив в Риме капитана Специального управления полиции по борьбе с терроризмом Франческо Страуллу, распространили листовку, в которой говорится: «У нас нет ни руководства, за которым надо идти, ни масс, которые следует воспитывать…» Вы спрашиваете у меня, кто оказывает им протекцию, несмотря на все это. А вы сами что об этом думаете?

— Почему вы все это рассказываете?

— Я убедился в том, что был просто-напросто орудием в руках различных секретных служб. Я убедился в том, что наш политический проект был безумной утопией и что наши операции постепенно превращались в варварское насилие. Все это побудило меня заговорить.

— Вы можете еще что-нибудь сказать о Филиппо ван Мелли?

— А почему он вас так интересует? Впрочем, ладно. Вы слыхали о самоубийстве генерала Антонио Анца, того, которого прочили на место шефа нашей секретной службы?

— Слыхал. Ну и что?

— Так это было не самоубийство. Поройтесь в этом деле. Вы найдете в нем отпечатки пальцев человека, который вас интересует…

…Перед Марио Мольтони лежала стопа утренних римских газет, которые сообщали о внезапной смерти корпусного генерала Антонио Анца. Марио только что отложил «Мессаджеро», которую в столице считают правительственным официозом. В газете очень много писалось о том, каким отличным человеком был боевой генерал Антонио Анца, а о причинах смерти было напечатано всего несколько строк:

«Министерство обороны Италии, — сообщала «Мессаджеро», — распространило официальное коммюнике, согласно которому причина внезапной смерти корпусного генерала — несчастный случай. Генерал чистил свой пистолет и нечаянно нажал на спусковой крючок, забыв о том, что в стволе находился патрон».

«Дела…» — пробормотал Марио, откладывая «Мессаджеро» и беря «Аванти» — центральный орган социалистов.

«Некоторые органы печати, особенно официальные, — начал он читать большую статью в «Аванти», — считают смерть Антонио Анца несчастным случаем или даже самоубийством. Несчастный случай мы исключаем вне всякого сомнения. Самоубийство? Но вызывает недоумение тот факт, что такой человек, как он, решил покончить жизнь самоубийством — выстрелом в сердце, в то время как он варил кофе, причем, судя по всему, на двоих. Говорили, что генерал Анца был одним из кандидатов на пост командующего корпусом карабинеров или начальника штаба вооруженных сил. В военных кругах его считали человеком демократических убеждений, выступавшим за установление тесных связей армии с народными массами и с ветеранами движения Сопротивления, против кастовости руководящих кадров и их зависимости от натовских генералов. Но не это самое главное. Дело в том, что покойный генерал был самым серьезным кандидатом на пост руководителя итальянской разведки. В ее сейфах хранится немало документов и материалов, могущих пролить свет на многие трагические факты послевоенной истории Италии, касающиеся и совсем конкретных личностей и не совсем абстрактных событий. Если однажды достоянием печати стало совершенно секретное двухтомное досье на бывшего президента Итальянской Республики Сарагата, куда пунктуально заносилось все, начиная от его конфиденциальных приемов до количества выпитых за неделю бутылок шампанского, если не единожды выплывали на поверхность странные дела итальянской секретной службы, высшие чины которой были замешаны и в попытках государственных переворотов, в покрывательстве неофашистов, и в связях с мафией, не говоря уже о долголетней «дружбе» с ЦРУ, если, повторим, еще много чего пылится на полках опломбированных сейфов, то станет понятной озабоченность, которую испытывают некоторые не только итальянские круги, когда встает вопрос о новом кандидате на пост руководителя разведки республики…»

Мольтони снял трубку телефона, набрал номер.

— Алло, Гуидо, доброе утро…

— Чао, Марио. Ты еще дома? А я вот уже собираюсь в контору.

— Ты читал утренние газеты?

— Нет, слушал радио. Антонио Анца?

— Да. Странное дело, не правда ли?

— Ничего странного. Несчастный случай.

— Ты так думаешь? Почитай «Аванти» на второй полосе. Она даже слово самоубийство берет в кавычки, не говоря уже о версии несчастного случая.

— Что тебе неймется, Марио? Да черт с ним, с генералом! Занимайся своим делом… Кстати, нас не допустили к телу, работали там вроде ваши ребята из римской прокуратуры. Ну, привет тебе, Марио…

В трубке раздались частые гудки. Марио нажал на рычаг, набрал номер секретаря прокуратуры.

— Привет, Феличе, это Мольтони. Слушай, старина, кто занимается делом генерала Анца? Что-что? Карло Секья? Спасибо. Да нет, ничего…

Марио пошел на кухню, сварил себе кофе. Дел на сегодня не было, и он решил не ехать в прокуратуру. Опять подошел к телефону.

— Карло? Тебя приветствует Мольтони. Прости, что потревожил, но не нашел больше никого. Если кто будет меня искать, скажи, что сегодня не появлюсь. Да, до конца дня, по семейным обстоятельствам… Нет, не женюсь, просто одна просьба дальних родственников.

— Ну если дальние родственники, то до свиданья, Марио.

— Подожди, не вешай трубку. Ты занимался делом генерала Анца?

— Я, но не долго!

— То есть как?

— Отстранили. Дело передали в контрразведку, и я отошел в сторону. А что тебя смущает — статья в «Аванти»?

— Смущает…

— Хочешь еще прибавлю сомнений? Так вот, со мной был судебный врач и полицейский эксперт. Врач обнаружил, что в чашке кофе, которую не допил генерал, находился сильнодействующий наркотик, а эксперт нашел на пистолете Анца отпечатки пальцев, которые ему не принадлежали.

— Где акты экспертизы?

— Забрали парни из контрразведки. И больше я тебе ничего не скажу. Так что привет!

Марио сел к столу, достал стопку бумаги, взял вечное перо и начал писать. Он работал весь день, а к вечеру позвонил Кристине.

— Ты очень занята?

— Нет, милый, но я чертовски устала…

— Ты мне нужна как журналистка…

— Что-нибудь серьезное?

— Да. Приезжай…

Через четверть часа вошла запыхавшаяся Кристина.

— Что стряслось, Марио?

— Кристина, я тут кое-что написал. Садись читай. А потом, если можно, тисни этот материал в своей газете. Не за моей подписью, разумеется. Можешь подписать сама, если разрешат. Это очень важно.

Кристина ничего не ответила, села к столу, подвинула исписанные мелким почерком листы бумаги.

«Не много ли таинственных «самоубийств», — начала она читать рукопись Марио, — происходит в нашей грешной стране? На днях «самоубился» генерал Антонио Анца. Но мы ведь не забыли, что в 1968 году произошло «таинственное самоубийство» начальника одного из отделов разведки полковника Ренцо Рокка. В том же году при странных обстоятельствах скончался генерал Манес, а в 1970 году, тоже по невыясненным причинам, погиб в дорожной катастрофе генерал Чильери… Все эти высокопоставленные покойники имели более чем непосредственное отношение к самой крупной, хотя и неудавшейся попытке государственного переворота, в которой были замешаны и правые силы, и крупные финансово-промышленные круги страны, и бывший президент Италии Антонио Сеньи, и ЦРУ.

Но это еще не самые странные странности. У нас, так сказать, на глазах, среди бела дня на одной из центральных римских улиц террористы из так называемых «красных бригад» похитили председателя национального Совета ХДП, пять раз занимавшего пост премьер-министра Италии Альдо Моро. Похитили, хладнокровно расстреляв всех его охранников.

Кто дирижирует террористами, кто стоит за их спиной? Начнем с событий давних. …Милан. 12 декабря 1969 года. Этот день пришелся на пятницу, и в сельскохозяйственном банке на площади Фонтана перед окошками кассиров толпилось много клиентов. Люди пришли пополнить свои ресурсы перед «уик эндом». В 16 часов 37 минут в центре зала рванул оглушительный взрыв, и банк превратился в морг. Больше сотни убитых и раненых увезли тогда санитарные машины…

Ровно через десять лет на одной из миланских улиц был застрелен в собственном автомобиле заместитель прокурора города Эмилио Алессандрини. Убийцы тщательно подготовили покушение. Все было рассчитано по минутам, даже «зеленая улица» светофоров на перекрестках, через которые промчалась машина террористов, не оставившая, естественно, никаких следов. Небезынтересно отметить, что убийство Моро было организовано точно таким же образом. Впрочем, авторы преступления и не собирались скрывать своего почерка. «Да, это мы, «красные бригады», — последовал ставший уже традиционным телефонный звонок…

Мы недаром начали рассказ со взрыва в миланском сельскохозяйственном банке. Эмилио Алессандрини был первым, кому поручили расследование этого кровавого преступления. Он занимался им десять лет. Ему очень мешали. И не дали завершить дела именно тогда, когда заместитель прокурора хотел приступить к разоблачениям…

Когда Алессандрини поручили расследование дела о взрыве в миланском сельскохозяйственном банке, он сразу же отверг «красную» версию, то есть снял подозрения с коммунистов и взялся за «черную линию», то есть переключился на неофашистов. Почему? Потому, что помимо интуиции у него в руках оказались документы СИД — итальянской военной разведки. Всего три странички машинописного текста. Но в них черным по белому говорилось о том, что взрывы бомб в Милане и в других итальянских городах — дело рук неофашистской организации «Новый порядок» и ее двух руководителей — Франко Фреды и Джованни Вентуры. Оба неофашистских деятеля были арестованы и заключены в тюрьму. Но следствие необъяснимым образом затянулось. После того как Алессандрини пришел к выводу, что за преступлением в Милане и другими террористическими актами стоят не только неофашисты, но и их покровители в лице некоторых представителей итальянской разведки и вооруженных сил, в том числе бывшего шефа СИД адмирала Энке и некой заокеанской секретной службы — главного инспиратора «стратегии напряженности», — с делом Фреды и Вентуры стали происходить странные вещи. Сначала исчезли некоторые документы. Затем начали самым странным образом уходить со сцены следствия свидетели. Началось что-то весьма напоминающее «дело Кеннеди». Скоропостижно скончались от неизвестных болезней бывший министр внутренних дел Рестиво и водитель такси Роландо. Упал в шахту лифта привратник Альберто Мураро. Погибли в загадочных автомобильных катастрофах три анархиста — Арико, Казиле и Борс. Утонул буквально в луже воды Армандо Кальцоляри, один из специалистов по подводному плаванию. Покончили жизнь самоубийством анархисты Джузеппе Пинелли, Эдгардо Джиноза, Марио делла Савиа, адвокат Витторио Амброзини. Был убит на охоте Данте Бальдири. Нет, никто, естественно, ничего не утверждает. Но все эти люди имели отношение к процессу о взрыве бомбы в сельскохозяйственном банке в качестве или свидетелей, или друзей обвиняемых. А министр внутренних дел очень активно занимался этим, затянувшимся на целое десятилетие делом… Процесс над террористами Фредой и Вентурой был возобновлен в начале 1979 года в городе Катандзаро. Заместитель прокурора, Алессандрини выступил с заявлением о том, что, по его мнению, эти террористы были «вскормлены грудью итальянской разведки», что Фреда и Вентура были связаны с СИД и являлись агентами секретной службы, что их вина в совершении террористических актов не вызывает никаких сомнений… В Милане был допрошен в связи с этим бывший руководитель СИД генерал Вито Мичели, занявший позднее депутатское кресло в парламенте страны от неофашистской партии. И тут опять начались странности. Из-под следствия бежали в неизвестном направлении оба преступника — Фреда и Вентура. А через некоторое время был убит террористами заместитель прокурора Милана Эмилио Алессандрини. Незадолго до своей смерти в интервью итальянским журналистам он заявил: «Преступная деятельность «красных бригад» все время заставляет думать о тех, кто стоит за их спиной… Их террористические акты направлены не столько против организации и деятелей правого толка, сколько против прогрессивных течений и людей. Ведь и неофашисты придерживались подобной тактики. Они стали нападать не столько на красных, сколько на тех, кто на правом фланге начал приходить к выводу о необходимости реформ для оздоровления обстановки в стране».

Что же, ныне в Италии не очень верят цветам, которыми красят себя террористы. «Красные бригады» вместе с неофашистами? Почему нет? Цели одни и те же, методы — тоже. Хозяева? Они известны. Действительно, каким образом удается разным «бригадам», «первым линиям» и прочим бандитским организациям оставаться неуязвимыми? С этим вопросом мы обратились к следователю римской прокуратуры Марио Мольтони, который вместе с покойным Витторио Оккорсио участвовал в следствии по делу о государственном перевороте, который лично знал покойного заместителя прокурора Эмилио Алессандрини. Вот что он нам ответил:

— Неуязвимость террористов и терроризма на Апеннинах обеспечивают влиятельные внутренние и внешние политические силы, и прежде всего Центральное разведывательное управление США. Вспомним хотя бы секретный меморандум, составленный начальником штаба армии США генералом Уэстморлендом для американских тайных служб еще в 1970 году и попавший на страницы некоторых итальянских журналов. Вмешательство США в дела дружественных стран следует считать, говорилось в одной из статей меморандума, частью их деятельности в мировом масштабе в борьбе против коммунизма. Если правительства дружественных стран, говорилось в другой статье, будут проявлять пассивность или нерешительность в борьбе с коммунистами, секретные службы американской армии должны проводить «специальные операции, способные убедить правительство и общественное мнение в необходимости принятия ответных мер». В свое время американский разведчик генерал Уолтерс выдвинул свой «резервный вариант» специально для Италии, который выражался в очень краткой формуле: «Заставить Италию жить в хаосе и для этого создать хаос». «Пятый колонной» ЦРУ на Апеннинах стали вначале неофашистские и крайне правые организации. Они скомпрометировали себя. И именно поэтому упор делается ныне на левацкие группировки с названиями, в которых превалирует прилагательное «красный». Но есть ли между ними разница?»

Кристина дочитала последний листок, подняла удивленные глаза на Марио.

— Ты хочешь, чтобы это появилось в газете?

— Да, очень хочу.

— Но зачем же ты отвечаешь на вопрос журналистки? Именно ты, следователь? Или не представляешь, чем это грозит тебе?

— Потому что Оккорсио и Алессандрини убиты. А в таких делах нужен живой свидетель.

— Ты не боишься, Марио?

— Нет, я не боюсь, Кристина. Иначе все, что я делал и делаю, будет бессмысленным.

— Хорошо. Я сама подпишу эту статью. Наш шеф-редактор уже давно мечтает о таком материале…

Не всякий, кто мчался по Виа дель Маре — староримскому шоссе по направлению к аэродрому Фьюмичино, мог заметить небольшую проселочную дорогу, которая подобно ручейку уходила вправо от основной магистрали и скрывалась вдалеке за деревьями. Да и мало кто знал, что если проехать по ней километра три, то можно отыскать скромный, но уютный ресторанчик, который славился добрым вином и хорошей кухней. Ресторанчик содержала небольшая семья, где муж исполнял обязанности шеф-повара, жена — судомойки, а двое сыновей в ослепительно белых фартуках могли свободно поспорить в быстроте обслуживания с лучшими столичными официантами.

В тот будний день посетителей в ресторане было всего двое. Они сидели напротив друг друга за небольшим столом в углу дворика, отгороженного от внешнего мира густыми виноградными лозами. Один из посетителей — грузный человек с жабьим лицом — был, видимо, завсегдатаем ресторанчика, ибо к нему сразу же вышел сам шеф и почтительно поклонился. Другой — высокий и сухопарый — попал сюда явно впервые и с любопытством оглядывался по сторонам.

— Я пригласил вас именно сюда, мистер Стенли, ибо давно знаю хозяина этого заведения и уверен, что только здесь вы сможете оценить все прелести староримской кухни.

— Благодарю. — Мистер Стенли говорил по-итальянски с очень заметным английским акцентом. — Но все же полагаю, что выбор этого ресторана объясняется не только его удаленностью от цивилизации.

— Совершенно верно, мистер Стенли. И хотя я абсолютно уверен в благонадежности моего старого друга Джузеппе, мы все же перейдем на английский после того, как я сделаю заказ…

— Прошу вас, синьор ван Мелли.

— Джузеппе, мой гость хочет убедиться в том, что твои устрицы, креветки на вертеле, спагетти по-романьольски, курица по-дьявольски и, естественно, вино находятся на самом высочайшем уровне. Все остальное — на твой вкус, мой друг. Обслужишь нас сам… Итак, мистер Стенли, мы можем переходить на английский. Прежде всего я хотел бы вас поблагодарить за то, что вы сразу же откликнулись на мою просьбу о встрече. Дело, о котором я буду говорить от имени нашей ложи, действительно не терпит никаких отлагательств…

— Хорошо. Но прежде всего мы должны выразить вам глубочайшую признательность за корпусного генерала, хотя нам немного не понравился шум, который подняли в печати красные. Вы читали статью в газете «Паэзе сера», подписанную какой-то Кристиной…

— Кристиной Монтаньяни. Она коммунистка и штатный сотрудник этой газеты. Но статья явно инспирирована. Нас лично обеспокоило то обстоятельство, что интервью ей дал следователь нашей прокуратуры Мольтони. Такого еще не было. Служители римской Фемиды, как правило, избегают контактов с красными.

— Наше посольство выяснит все частности, касающиеся следователя Мольтони. Мы их сообщим вам.

— В принципе наша ложа имеет возможность собрать все интересующие сведения о Мольтони, но мы не откажемся и от вашей помощи. Могу о деле?

— Одну минуту, уважаемый ван Мелли. Мы знаем до мельчайших подробностей детали операции, проведенной вами совместно с мистером Джоном Ли. Но в газетах промелькнуло сообщение о его убийстве. Зачем нужно было его убирать?

— Уважаемый мистер Стенли, вы мне поручили очень ответственное задание. Я его выполнил. А остальное вас не должно касаться. Мне нужно было позаботиться о собственной безопасности и престиже ложи, которую я имею честь представлять. Мой друг Джон Ли погиб потому, что не сумел вовремя исчезнуть из Рима и мог оказаться в руках, ну скажем, того же следователя Мольтони. А Джон был всегда слаб на язык. В этом мы убедились, изучив его римские связи, и в частности его давнюю связь с Клареттой Джицци. Она была его любовницей и, как оказалось, знала слишком многое о наших делах…

— Постойте, постойте… Кларетта Джицци… Не та ли женщина, о таинственной смерти которой сообщали все вечерние римские газеты?

— Она самая, мистер Стенли. Именно она была любовницей покойного Джона Ли.

— Не слишком ли много трупов, синьор ван Мелли? Впрочем, это ваши заботы. Еще один, последний вопрос, если позволите. Кто убил Джона Ли и эту женщину? Мы ведь друзья, ван Мелли, не так ли? Это не праздный вопрос…

— Хорошо, я скажу. У меня на службе уже много лет состоит южновьетнамец Нгуен ван Тао, преданный мне, как собака. Он работал долгие годы в морге и поэтому привык к смерти, которую считает наиболее естественным состоянием человека. Нгуен — профессионал высокого класса. Никогда не оставляет следов.

— Нам очень нужны такие люди. Не смогли бы вы, в исключительных случаях разумеется, предоставить нам его…

— Пожалуйста. Он будет в вашем распоряжении, когда это понадобится. Я перевел его к себе. Он работает у меня садовником… Теперь о деле. Нам, то есть нашей ложе, необходим такой же человек, как Нгуен ван Тао, только в Лондоне. И к тому же ваш человек…

— Что случилось?

— Из Рима бежал управляющий частным банком «Амброзиано» Роберто Кальви. В банке — большие активы нашей ложи, Кальви — ее член. Теперь бывший. Он нарушил клятву и привел банк к краху. Роберто Кальви должен исчезнуть. Если он начнет давать интервью, разразится колоссальный скандал, который может задеть, кстати, и интересы вашей страны. По имеющимся у нас сведениям, Кальви мог остановиться в лондонском отеле «Клериджи»…

— «Клериджи», говорите… Ну, что же, постараемся помочь…

…Последний раз его видели улыбающимся. Тогда он еще был управляющим «Банко Амброзиано». Потом неожиданно исчез. Первым о таинственном исчезновении Роберто Кальви заявил во Дворце правосудия его адвокат Грегори. В версию похищения мало кто поверил. Почти все были убеждены, что Кальви сбежал. Некоторые предполагали, что это нечто среднее между бегством и похищением, а точнее, инсценированное исчезновение. Иными словами, Кальви хотел бежать, но не был волен скрыться, где ему вздумается. Прежде чем «насладиться» традиционными прелестями положения беглого банкира, ему предстояло уладить кое-какие финансовые неприятности за рубежом. К тому же он продолжал оставаться управляющим «Амброзиано», и его подпись многое значила…

До того как исчезнуть, Кальви связался по телефону с Луиджи Менники из Ватиканского банка, компаньоном по «Амброзиано» и финансовым авантюрам в Перу. Кальви звонил ему, чтобы отменить назначенное ранее деловое свидание. Потом банкир исчез. С фальшивым паспортом он улетел в Венецию, оттуда в пограничный Триест, а далее в Австрию. Там его ожидал частный самолет, принадлежащий члену ложи «П-2», владельцу недвижимости на Сардинии Флавио Карбони, за штурвалом которого сидел еще один член ложи, Паоло Умберти. Он, судя по всему, и доставил Кальви в Лондон…

Незадолго до своего исчезновения Роберто Кальви читал заключение генерального прокурора Рима по делу масонской ложи «П-2», в котором многие ее члены были оправданы. По мере чтения Кальви все более убеждался, что и ему удалось выпутаться из этой скандальной истории. Одним словом, тогда он чувствовал себя еще спокойно. Однако эта иллюзия длилась недолго. Вскоре Кальви получил пространное письмо из Итальянского банка. По форме это ультиматум государственного банка. Его империя, говорилось в нем, трещит по швам. Руководство Итальянского банка дает понять, что ему известно о финансовом крахе «Амброзиано» за рубежом, особенно в Южной Америке, где дочерние филиалы «недосчитались» почти миллиарда долларов, и требует объяснить с предельной точностью, как это произошло. Кальви не мог больше увиливать, как раньше. На сей раз Итальянский банк намерен серьезно разобраться с «Амброзиано». Но он не может предать гласности список людей, имеющих свои интересы в зарубежных филиалах компаний.

Так начался финал авантюристической жизни банкира, правой руки «Великого магистра» Личо Джелли.

Скандал подобен землетрясению, эпицентром которого стал самый влиятельный в стране частный банк. Те, кто вел свою игру на деньги, полученные в «Банко Амброзиано», знают, что вскоре это обнаружится.

В течение долгого времени Кальви не отвечал на настойчивые запросы Итальянского банка. Он, естественно, не хотел выдавать тайны своих зарубежных филиалов. Банкир сопротивлялся до последнего, чтобы скрыть свои темные махинации, сложные финансовые операции, благодаря которым ему удалось удержаться на поверхности. Приходилось идти на обман. Но Итальянский банк все-таки завладел реальной информацией и предъявил Кальви счет. Практически это был приказ уничтожить всю его финансовую систему, созданную за более чем десятилетний срок правления в «Амброзиано». А чтобы управляющий не решил все, как всегда, сам, проконсультировавшись с другими руководителями «Амброзиано», Итальянский банк приказал Кальви собрать административный совет и представителей профсоюза служащих, дабы проинформировать их об ультиматуме. Для банкира это было равносильно бомбе с часовым механизмом, обезвредить которую было крайне трудно.

С этого момента Кальви стал слишком обременительной, неудобной для всех и легкоуязвимой фигурой. Это сразу же поняли его политические покровители. Он еще об этом не знает, но социалисты, и в особенности христианские демократы, уже считают его «хромой лошадью», которую надо срочно заменить. С их точки зрения, это необходимо сделать, чтобы создать новую, более прочную линию защиты их тайных интересов в банке. И вот в административном совете уже найден человек, готовый столкнуть его со сцены. Это Орацио Баньяско, финансист с мало кому известным прошлым, но обладающий большим весом в Швейцарии, с недавнего времени заместитель управляющего «Банко Амброзиано». Он имеет влиятельных знакомых среди политиков.

Наконец собирается административный совет «Амброзиано». Кальви, внешне стараясь показать свое почтительное отношение к директивам Итальянского банка, зачитывает текст ультиматума. Однако в заключение своего выступления он дает понять, что следовало бы проявить особую осторожность в выполнении требований вышестоящей инстанции. Баньяско вскакивает с места — он понял, что пробил его час, — и, размахивая письмом Итальянского банка, требует от Кальви подробного отчета о положении дел в зарубежных филиалах. Более того, он хотел бы изучить интересующие его документы дома, вне стен банка. Кальви протестует: «Если хотите ознакомиться с ними, пройдите в архив, но дома — нет. Документы носят секретный характер, мы рискуем нарушить банковскую тайну». Вопрос ставится на голосование. Победу в отношении одиннадцать к четырем одерживает Баньяско.

Плотину прорвало. Для Кальви это конец. Он остается практически в одиночестве, потерпев поражение на всех фронтах.

В свое время финансовый авантюрист Синдона, с которым Кальви был тесно связан, предупреждал: «Самое худшее для финансиста, который считает себя еще влиятельным, — это когда политики, только вчера оказывавшие столько внимания, не хотят принять его. Это предзнаменование конца». Точно так и произошло с Кальви. Когда он после скандала приехал в Рим, многие двери закрылись перед ним. Рядом остался лишь Флавио Карбони — торговец недвижимостью на Сардинии. Он вхож в политические круги, знаком со многими влиятельными лицами, например с заместителем министра казначейства. Карбони встречается с политическим секретарем христианских демократов, пытается заручиться поддержкой «братьев» по масонской ложе, в особенности в Лондоне и Нью-Йорке. Но и Карбони уже ничем помочь не может. У него, правда, есть собственный самолет, на фюзеляже которого красуется название компании «Аэрокапитал». Кальви все свое время проводит в беседах с адвокатами. Он детально излагает им свои неразрешенные проблемы. Ранее он был приговорен к четырем годам тюремного заключения за незаконный вывоз валюты. Кроме того, в Милане шли два следствия. Одно — по делу о мошенничестве с валютой, другое — в связи с запутанной махинацией, относящейся к семидесятым годам. В ней были также замешаны Синдона и «один руководитель ватиканского Института религиозных дел, личность которого следовало установить». Еще больше неприятностей ожидало Кальви в Риме, где одновременно проходили пять различных судебных процессов, на которые ему нужно было явиться. Обвинения обычные — мошенничество, использование служебного положения в целях личной наживы, коррупция, нарушение закона о финансировании политических партий. Кальви с горечью признавался своим близким знакомым, что ему не удается добиться аудиенции у бывших политических покровителей. А если кто-нибудь из них и принимал его, то это не приводило ни к каким конкретным результатам. Видя, что все бесполезно, Кальви решил бежать. И он исчез.

Над Темзой только-только рассеивался туман, когда случайный прохожий обнаружил человека, повешенного на веревке, конец которой был привязан к мосту Блэкфрайерс. Из документов следовало, что покойник был банкиром Роберто Кальви, бесследно исчезнувшим из Рима… В кармане костюма покойника, помимо документов, было обнаружено 20 тысяч долларов. После того как происшествие стало достоянием печати, журналисты обратили внимание на странное стечение обстоятельств. Название моста Блэкфрайерс в переводе с английского звучит как «мост черных братьев». А члены ложи «П-2», к которой принадлежал Кальви, одеваются в черное и называют друг друга «фрайерс»… Английская полиция выдвинула версию о самоубийстве проворовавшегося банкира. В Италии практически все газеты написали, что Кальви был убит…

— Пронто, пронто! Черт знает что с этими телефонами. Марио!! Синьор, простите, пожалуйста, это квартира Мольтони?

— Да, квартира Мольтони! У телефона Марио Мольтони. Ты чего так орешь, Карло, что случилось?

Марио сразу же узнал голос коллеги Карло Секья из прокуратуры. Потом в трубке что-то пискнуло, и слышимость восстановилась.

— О, слава богу, Марио, наконец-то до тебя дозвонился. Почему так плохо слышно?

— Спроси у парней из контрразведки, ведь они же подслушивают наши разговоры…

— Перестань шутить, Марио, а то я не скажу тебе того, что хотел сказать.

— Ну хорошо, я пошутил. Что ты хотел мне подкинуть, Карло?

— С тебя ящик французского коньяка. Помнишь дело корпусного генерала Анца? У меня действительно есть знакомые ребята из контрразведки. Так вот отпечатки пальцев на пистолете, из которого якобы застрелился генерал, принадлежат некоему Джону Ли, которого кто-то укокошил в Риме…

— Подожди, подожди, Карло! Кому принадлежат отпечатки пальцев?

— Какому-то американцу Джону Ли, который болтался на Востоке и занимался контрабандой наркотиков. Но это еще не все… Как насчет коньяка?

— Два ящика. Выкладывай дальше!!

— Так вот, Джон Ли был акционером какой-то подставной компании «Омега рисёрч», а в ней участвовал весьма состоятельный римлянин по фамилии Филиппо ван Мелли. Он, по-моему, наполовину голландец…

— Ты с ума сошел, Карло!

— Тебе не нравится моя информация?

— Нет, очень нравится. Можешь рассчитывать на три ящика коньяка.

Да, именно теперь понял следователь Марио Мольтони, что пробил его звездный час. Или сейчас, или никогда. Все нити намотались на одно веретено. Марио набрал номер прямого телефона генерального прокурора Рима Сильвестро Подеста. Он был в кабинете.

— Пронто, Подеста слушает.

— Синьор прокурор, говорит Марио Мольтони.

— О, здравствуй, Мольтони, давно тебя не видел и не слышал. Как дела?

— Дела так себе. Пока. Синьор Подеста, мне нужен ордер на обыск виллы антиквара Филиппо ван Мелли в связи с его участием в крупной торговле наркотиками.

— Милейший Мольтони, вы изменили профиль работы? По-моему, в последнее время вы занимались политическими убийствами, террористами, и, кажется, небезуспешно…

— Я занимаюсь всем, синьор прокурор, где есть состав преступления. Но наркотики ван Мелли напрямую связаны с политикой и убийствами.

— У вас собраны все доказательства?

— Их достаточно, синьор прокурор, чтобы не поставить вас под удар в случае неудачи дела.

— Я вам верю, Мольтони. Что-то знакомая фамилия… Ван Мелли?

— Да, Филиппо ван Мелли. Очень богатый человек, связанный с влиятельными кругами. Промышленными, торговыми и финансовыми.

— Справитесь?

— Да, синьор Подеста. Вы можете на меня рассчитывать.

…Вечером, когда на римском небе зажглись первые звезды, синий «фиат» Мольтони подкатил к шикарной вилле Филиппо ван Мелли. Марио сам сидел за рулем. На особо ответственные операции он ездил один. Тем более что на этот раз ордер на обыск был лишь формальным предлогом. Следователь хотел увидеть этого человека, услышать его голос, понять, кто есть коммендаторе ван Мелли, так сказать, с точки зрения психологической.

На звонок вышел низкорослый, с длинными, как у обезьяны, руками, тщедушный на вид китаец или вьетнамец.

— Добрый вечер, я следователь римской прокуратуры Марио Мольтони. Мне нужно видеть коммендаторе ван Мелли.

— Доблая вечеля. Хозяина лаботает в своей оланжелее. Подоздите здеся и дайте васа визитная калточка.

Холл у ван Мелли больше походил на музей. Полотна старых мастеров, несколько небольших мраморных статуй великолепной работы. На широкой мраморной лестнице показался сам хозяин в вышитом драконами шелковом халате. Тучный, обрюзгший, с жабьим лицом. Из-под очков в золотой оправе поблескивали колючие глазки. Ван Мелли степенно спустился по лестнице, подошел к вставшему со старинного дивана Мольтони, спросил, не подавая руки:

— Чем обязан вашему визиту, синьор Мольтони? Садитесь, прошу вас. Коньяк, виски, водка? Нгуен, прикати столик с напитками.

— Нет, спасибо, синьор ван Мелли. Мне бы не хотелось начинать наш разговор с напитков, тем более, что следователи пьют в основном утром, а вечерами работают.

— Вы знаете, а в этом что-то есть. Кстати, мы нигде с вами раньше не встречались, синьор следователь?

— Встречались. Но не по уголовным делам, а на аукционе. Я разыскивал тогда одного контрабандиста, который был заподозрен в провозе наркотиков. Тогда след этого типа и привел меня на аукцион. Чудесный был денек! Ну так припоминаете?

— Да, да, как же, помню. Вы еще поинтересовались стоимостью картины «Казнь палача».

Марио пожал плечами:

— Кажется, да. Ах да, да! Очень впечатляющее произведение!

— Картина принадлежала одному крупному адвокату. Теперь такое не часто попадает в распродажу Итак, чем могу служить?

— Вы, вероятно, слышали об убийстве человека из Сайгона по имени Джон Ли? Преступник с какой-то целью обескровил труп…

— Главный следователь нашего города — это газеты. Они считают, что убийство дело рук бандитов. Человек был богатый…

— Ограбление? — Мольтони старался придать своему лицу подобающее случаю чрезмерно удивленное выражение.

— Ну разумеется! — Ван Мелли зашевелил пальцами-коротышками, словно хотел смахнуть со стола невидимые соринки. — Наша жизнь теперь ничего не стоит. Может быть, чашечку кофе, господин Мольтони?

— Скажите, господин ван Мелли, вы обмолвились о бандитах, которые якобы убили человека из «Мерседеса».

— Так считают, кстати, и в полиции. Мы кормимся слухами. Ну а слово «якобы» — юридическая оговорка. Это вам лучше меня известно. Даже самое страшное преступление остается под вопросом, пока оно не доказано. Разве не так?

— Отдаю должное: вы неплохо разбираетесь в юридических оговорках.

— Знать законы никогда не вредно, — ухмыльнулся ван Мелли.

— Справедливое умозаключение. Вот вы в таком случае и подскажите, как мне поступить, если полиции известно, что человек из Сайгона Джон Ли побывал в вашем доме, а через неделю его бездыханным обнаружили в подворотне на улице Пьетра Папа?

— Мало ли кто ко мне приезжает по делам антиквариата! Всех и не упомнишь. — Ван Мелли изобразил на постном лице недоумение. — Кстати, не хотели бы вы посмотреть мой сад?

— С удовольствием…

Они вышли в сад. Как только Марио переступил порог этой сказочной оранжереи, ему стало мерещиться, что под каждым чернобархатным тюльпаном покоится мертвец. От земли исходил пряный, немного терпкий запах.

— Скажите, синьор Мелли… Простите, вы не против, если я буду опускать частицу «ван»?

— Как вам угодно, господин следователь. Без «ван» моя фамилия звучит более по-итальянски, не правда ли? Так что вы хотели спросить?

— Меня, знаете ли, потрясли ваши черные тюльпаны. Употребляете какие-нибудь специальные стимуляторы?

— Да. Я подкармливаю моих детей, — ван Мелли растянул свой жабий рот в сладострастной улыбке, — специальным составом, в который входит бычья кровь. Ее получают на бойнях.

— Вы сами готовите этот раствор?

— Нет, этим занимается специальная лаборатория, которой я плачу бешеные деньги. Что делать? Старому, одинокому человеку можно простить маленькое хобби. А оно у меня — мои черные тюльпаны, мои дети. Таких нет нигде, даже в Голландии.

— Простите, синьор Мелли, та лаборатория, которую вы упомянули, называется «Омега рисёрч», не так ли?

— Нет, она называется по-другому. — Ван Мелли перестал улыбаться, пристально посмотрел на следователя. — Вас что-нибудь смущает, синьор Мольтони?

— Признаться, да. Дело в том, синьор Мелли, что Джон Ли, убитый Джон Ли, который был у Вас на вилле, состоял акционером компании «Омега рисёрч» и под ее прикрытием перевозил с Востока не только консервированную кровь в канистрах, но и наркотики. Замечу попутно, что кровь была не бычьей, а человеческой, взятой у трупов, а в качестве наркотиков фигурировал самый прибыльный из них — героин… Вы никогда не занимались торговлей героином, коммендаторе?

— Мой бизнес — антиквариат. Наркотики же хоть и очень выгодное дело, но опасное.

— У меня, синьор Мелли, есть ордер на обыск виллы. Но я приехал один, без полицейских, так сказать, в частном порядке. Пока в частном. У вас имеются тайники?

— Да. В подвале. Там я хранил драгоценные камни и уникальные изделия кустарей прошлых веков. Но камни я переправил в один из швейцарских банков — так надежнее, а изделия… Впрочем, зачем мне раскрывать свои коммерческие тайны?

— Мы могли бы взглянуть на тайники?

— Разумеется. Но для этого надо спуститься в подвал. Пойдемте, следователь.

Лестница в подвал скрывалась за тяжелой, окованной медью, небольшой дверью. Рядом с ней была еще одна дверь. Она была приоткрыта, и Мольтони увидел через нее каменный забор, который скрывал виллу от глаз прохожих. «А сюда можно проникнуть и тайком, — подумал Марио. — Только надо незаметно перемахнуть через забор…»

Тайники действительно находились в подвале. Один из них был ловко оборудован в миниатюрной, с человеческий рост, копии знаменитой японской пагоды, украшающей до наших дней город Киото. Другой помещался в фамильном склепе из толстого полупрозрачного стекла и мрамора. Подвальное помещение походило на зал буддийского монастыря — здесь курились в высоких светильниках ароматические свечи, из затененных ниш выглядывали бронзовые лики будд и бодисатв. От малейшего движения воздуха шелестели разноцветные флажки, символизирующие пять стихий, с потолка свешивались волосяные метелки, призванные отгонять злых духов. Спиной к восточной стене восседал вырубленный из дерева и размалеванный красками главный будда. Возле его подобранных под выпуклый живот ног стояло кованное из серебра блюдо, до краев наполненное монетками, рисовыми зернами. Мольтони, не скрывая иронии, спросил:

— Какую религию вы, уважаемый коммендаторе, исповедуете — буддизм, христианство или католицизм?

— Я всю жизнь верил только в деньги. Моя религия — золото. А это, — он повел небрежно рукой, — все пустое. Вы слышали когда-нибудь о фальшивом золоте?

— Меня больше интересует, где вы прячете героин, — перебил ван Мелли следователь.

— Найдете — будет ваш, — вздохнул ван Мелли, зная, что никому уже не отыскать в его доме ни грамма этого зелья. Все тайники были пусты. Героин ушел в Америку, оставив на счете ван Мелли еще одну кругленькую сумму в твердой валюте.

Хозяин виллы и следователь поднялись в оранжерею, затем проследовали в холл, больше походивший на музей. Ван Мелли был надменно спокоен.

— Может быть, кофе с коньяком, следователь?

— Нет. Благодарю. Еще один вопрос. Вы не могли бы объяснить, откуда взялись отпечатки пальцев Джона Ли на рукоятке пистолета, принадлежавшего корпусному генералу Антонио Анца?

— Это мне абсолютно неизвестно.

— До свиданья, синьор Мелли. Я думаю, что наша сегодняшняя встреча не последняя.

— До свиданья, следователь. Я буду рад вас видеть в любое время дня и ночи.

…Минут через десять после отъезда Мольтони коммендаторе Филиппо ван Мелли позвонил по телефону из своей спальни.

— Полковник? Вы должны немедленно прибыть ко мне на виллу. Немедленно. Вас встретит Нгуен и проводит ко мне.

…Заместитель шефа римской криминальной полиции полковник Гуидо Росси стоял навытяжку перед Филиппо ван Мелли.

— Полковник, игра подошла к концу. Мы стоим перед возможностью провала. Ваш друг Мольтони взял след. Нам необходимо его немедленно обезвредить, чтобы спасти репутацию ложи.

— Магистр, я делал все, что приказывала ложа. Всю информацию, которую вы поручали доводить до его сведения, я доводил. Он мне верит, как себе. По вашему указанию я подсунул ему Альдо Тизеи, чтобы заинтересовать террористами. Но убить Мольтони — нет, это невозможно.

— Ложа благодарит вас, Росси, за все, что сделано для нее. Доводя до сведения Мольтони правдивую и конфиденциальную информацию, мы имели в виду узнать степень его решимости бороться или, наоборот, сотрудничать с нами. Мольтони оказался решительней и опасней, чем мы думали. Но не бойтесь, никто не даст приказа убить его. Зачем? Мы будем действовать иначе. Напомните, Росси, как зовут ту девушку, ну журналистку, с которой он находился в интимной связи?

— Кристина Монтаньяни. Но это невозможно!

— Для ложи все возможно. Слушайте внимательно. Завтра вы привезете все данные, касающиеся ее местонахождения, распорядка дня и маршрутов. Послезавтра она будет убита. Я сообщу, куда и в какой час наш человек привезет труп. Вы должны направить в этот район оперативную группу полицейских, которые случайно, естественно, обнаружат эту… да, Кристину. Заботу об утешении друга и похоронах возьмете на себя. Денег не жалейте. Все!

— Помилуйте, магистр!

— Все!! Все, мой брат, наш брат. Ведь вы же хотите стать генералом?

Гуидо Росси молча повернулся на каблуках и вышел, сопровождаемый Нгуеном ван Тао. Через несколько минут слуга вернулся, подошел к хозяину, низко поклонился. Филиппо ван Мелли внимательно посмотрел на него.

— Ты все слышал, Нгуен?

— Да, хозяина, конесно.

— Ты ликвидируешь эту женщину и получишь еще три тысячи долларов. Ты выполнишь это мое последнее поручение, и я отпущу тебя в Сеул на целый месяц, чтобы ты пошлялся по ночным кабакам… А потом опять вернешься ко мне. Тебе нравится у меня?

— Да, хозяина. Оченно нлавится…

— Мне нужна кровь этой женщины, а то мои тюльпаны голодают. Сделаешь все, как с Джоном. И чтобы никаких следов…

— Марио, Марио…

— Ты что, Гуидо, так поздно звонишь? Почему ты плачешь?

— Кристина…

— Что Кристина, что?! Говори скорей, что?!!

— Ее нашли…

— Мертвой. Она была задушена. У нее взяли кровь.

— Откуда ты знаешь?!

— Я догадываюсь. Где она?

— В морге. Ее нашли в парке Боргезе, представляешь, в самом центре, упакованную в целлофановый мешок. Марио, родной мой Марио, я обязательно разыщу убийцу и разрежу его на куски, живьем… Ты приедешь в морг?

— Нет.

— Почему?

— Я хочу запомнить ее живой. Я приеду только на похороны. Возьми по старой дружбе, Гуидо, все заботы на себя по Кристине, расходы потом возмещу…

— Какие расходы, что ты говоришь?!

— Сделай, как я прошу, и сообщи мне о времени погребения…

— Вы мои хорошие, мои черноголовые дети, проголодались за день. Попейте, попейте вашего молока…

Бормоча, как слова молитвы, отрывочные фразы, Филиппо ван Мелли ходил вдоль черных тюльпанов своей оранжереи, склонялся над каждым цветком, целовал и поливал его из серебряной лейки темно-бурым раствором. Лейки хватало не надолго. Он подходил к канистре и вновь наполнял ее. Оранжевый цвет неоновых ламп освещал лоснящиеся бутоны черных тюльпанов, и они покачивали головками, как живые…

Тихо скрипнула дверь. Ван Мелли распрямился, повернул голову на звук и замер в ужасе. Тихими шагами к нему приближался следователь Марио Мольтони, держа в руке пистолет. Он остановился в трех шагах от антиквара, словно окаменевшего в своем шелковом, расписанном драконами халате…

— У нас в Италии нет смертной казни. Но даже если бы она была, то никакое наказание не покарало бы твоей вины, грязное чудовище. Я казню тебя сам, старая жаба. За Кристину!

Сухо прозвучал выстрел. Ван Мелли рухнул на колени, потом упал вбок, помяв головой несколько черных тюльпанов. Мольтони бросил пистолет и пошел к выходу из оранжереи. Он вышел в холл и вдруг почувствовал, что кто-то стоит сзади. Из-за колонны на цыпочках вышел Нгуен ван Тао, державший в руке тонкий стилет. Но следователю почему-то не захотелось повернуться, защититься… Инстинкт самосохранения не сработал. Последнее, что он увидел, пока что-то холодное не толкнуло его в сердце, был портрет молодой девушки на стене. Она была удивительно похожа на Кристину…

Василий Тимофеев

ЗАМЕНА В БАНГКОКЕ

Лос-Анджелес, 28 апреля 1984 года.

Главный редактор Дэвид Льюис, пожилой и чересчур грузный, в больших очках, известный среди подчиненных под прозвищем Черепаха, отложил в сторону вечерний выпуск газеты и поздоровался с Майклом Лестером.

— Завтра вечером, Лестер?

— Да, господин Льюис.

— Посмотрите наш вечерний выпуск: здесь кое-что о вас.

Майкл открыл газету, на третьей полосе увидел свою фотографию и небольшую заметку:

«Майкл Лестер, репортер международного отдела, назначен региональным корреспондентом газеты в Юго-Восточной Азии с постоянным местом пребывания в Бангкоке (Таиланд). Он заменит Ричарда Бельски, проработавшего на этом месте свыше семи лет».

— Мы все надеемся на вас, Лестер. Конечно, главное — это Таиланд, а точнее, его граница с Кампучией. Готовьтесь к серьезной работе. Впрочем, что я, вы, наверное, и так готовы.

Льюис сделал паузу, достал из коробки сигару, закурил.

— И вот еще что. Запомните раз и навсегда: в командировку вас посылает не только газета, но и Соединенные Штаты Америки. Если чувствуете, что информация принесет пользу нашей нации, пишите, даже если не верите этим сведениям. И пусть просьба посла США или его помощников станет для вас приказом. Все это в интересах Америки.

Льюис сделал безуспешную попытку подняться с кресла и протянул Майклу руку:

— Всего вам доброго, Лестер. Успеха, Майкл.

Льюис снял телефонную трубку и быстро набрал номер.

— Клэр, он только что ушел от меня. Да, я провел с ним беседу, думаю, что он все понял. Нет, противиться не будет. Правда, это сырой материал, у нас не было времени с ним поработать. Но я уверен, что под руководством нашего общего друга в Бангкоке Лестер будет творить чудеса. Вы еще не раз поблагодарите меня за этого парня.

Лестер одновременно и тревожился, и радовался. Тревожился потому, что ехал собственным корреспондентом впервые. А для радости причин было больше. В тридцать четыре года стать заграничным корреспондентом одной из крупнейших американских газет! Работать на миллион читателей. И это без влиятельных связей.

Майкл рано потерял отца. Пенсии им с матерью не хватало, и, поступив в университет, он был вынужден по ночам работать наборщиком в типографии газеты. Все было… Ночи в наборном цехе, дневные лекции в университете, на которых приходилось бороться со сном. Казалось, вот-вот он не выдержит, бросит учебу и на всю жизнь останется типографским рабочим. Но Майкл, несмотря на все трудности, окончил университет.

Получить место корреспондента оказалось делом нелегким. Около года работал корректором в газете, пока не освободилась должность в отделе рекламы. Но там он задержался недолго: предложили перейти репортером в отдел уголовной хроники.

В газете Майклом были довольны. Он заканчивал книгу о преступности среди несовершеннолетних в Лос-Анджелесе, куда включил некоторые свои очерки и репортажи, многие прочили его на место шефа отдела, но вдруг Льюис распорядился перевести его к международникам.

О такой карьере Майкл даже и не помышлял. Пресс-конференции, интервью с государственными деятелями, поездки в различные страны. Можно ведь стать и собственным корреспондентом газеты за границей…

Мечта его сбылась очень и очень быстро. В конце прошлого года руководство газеты почему-то решило не продлевать контракт с корреспондентом в Юго-Восточной Азии Ричардом Бельски. Его нужно было срочно менять, и выбор пал на Майкла.

Майкл спешил домой: нужно было помочь жене собрать вещи.

Лос-Анджелес, 29 апреля 1984 года.

— Майкл, где заказанная машина? Через полчаса нам надо выезжать.

— Я все сделал еще вчера утром, и ты прекрасно знаешь об этом. Волнуешься?

— Извини… Шутка ли, лететь в такую даль!

— Слышишь звонок? Это, наверное, шофер. Джейн, скажи ему, чтобы он начинал выносить вещи.

Вскоре Джейн вернулась в комнату. Вместе с ней вошла молодая женщина в легком платье. По ее фигуре можно было определить, что очень скоро она станет матерью.

— Проходите, пожалуйста, — нерешительно проговорил Майкл. — Чем я могу быть вам полезен?

— Я Джулия Лайлес, жена телеоператора Питера Лайлеса. Вы когда-нибудь слышали о нем?

— Нет, но я не совсем…

— Мой муж пропал в Таиланде два месяца назад. Он поехал туда… — Женщина начала плакать. — Мы познакомились с Питером два года назад, сразу же после его возвращения из Таиланда. Через несколько месяцев поженились. А потом Питер снова уехал в Бангкок, ему надо было отснять фильм о кампучийских беженцах. Он пробыл там около месяца. Его фильм так и не вышел, почему — не знаю.

— Он до этого работал в Таиланде?

— Питер пробыл там около шести лет. Был корреспондентом ОБС — «Ориентал бродкастинг систем». Но два года назад его уволили: ОБС сократила штаты и закрыла свой пункт в Бангкоке. Потом, уже в Лос-Анджелесе, он стал «свободным журналистом», делал фильмы для различных телевизионных компаний, несколько раз ездил в Латинскую Америку, конечно, за свой счет, получал только гонорары за фильмы. В начале этого года Питер уже собирался поехать на две недели в Коста-Рику, как вдруг пришло это письмо. — Джулия протянула Майклу конверт. — К сожалению, ни вы, ни я не сможем прочитать его, оно написано по-кхмерски. Только наш адрес по-английски.

— Ваш муж знал кхмерский?

— Конечно, с шестьдесят девятого по семьдесят пятый год Питер работал корреспондентом ОБС в Пномпене. Получив письмо, он очень обрадовался, объявил мне, что уезжает в Таиланд снимать фильм в лагерях кампучийских беженцев. «Джулия, — говорил он мне тогда, — это мой единственный шанс прославиться и наш шанс разбогатеть».

— Когда же это было? — спросил Майкл.

— Он уехал седьмого февраля этого года. Из Бангкока звонил мне четыре раза. По телефону почти ничего не рассказывал о себе, только спрашивал о моем здоровье. Последний раз я разговаривала с ним первого марта. Питер сказал, что фильм отснят и он на следующий день вылетает в Штаты. Он был очень радостный и, заканчивая разговор, произнес: «Джулия, дорогая, я победил». Я ничего не поняла. Но Питер так и не приехал и больше не звонил. Сначала я думала, что он тяжело заболел, попал в больницу и не может связаться со мной. Я очень переживала и через неделю дала телеграмму в Вашингтон, в государственный департамент, просила сообщить мне о судьбе мужа. Мне ответили, что Питер Лайлес бесследно исчез в Таиланде. Тогда я поехала в столицу сама, встречалась с чиновниками государственного департамента. Говорила им, что муж звонил мне из Бангкока после поездки на границу и на следующий день собирался лететь в Америку. Но они не могли сказать мне ничего определенного.

Джулия заплакала сильнее. Майкл принес ей воды.

— Вернувшись домой, я обнаружила, что в нашей квартире был обыск. — Джулия сделала несколько глотков и продолжала: — Похитили все письма и дневники Питера. Я никогда их не просматривала и не знала содержания. Удалось сохранить только это письмо: я брала его с собой в Вашингтон, надеялась, что смогу найти там человека, знающего кхмерский… Но потом, когда сообразила, что никто помогать мне не хочет, письмо показывать не стала. Возьмите его с собой. В Таиланде вы без труда найдете переводчика. Может быть, из письма станет ясно, где искать Питера. Помогите мне, пожалуйста, господин Лестер. Я бы сама поехала в Бангкок искать мужа, но разве это мыслимо в моем положении: через месяц роды. А это фотография Питера, он подарил мне ее незадолго до свадьбы. Возьмите и ее тоже. Если вам что-нибудь удастся узнать, напишите мне, пожалуйста. Адрес на этом конверте. Извините…

Джулия встала и вышла проводить гостью.

— Майкл, ты серьезно намерен заниматься в Таиланде поисками этого Лайлеса? — спросила Джейн, вернувшись в комнату. — А может быть, он шпион или какой-нибудь торговец наркотиками? Ведь тебя же все это может сильно скомпрометировать. Лишишься работы или, чего доброго, угодишь в тюрьму. Зачем это тебе? Просто безумие брать с собой фотографию неизвестного тебе человека да еще какое-то сомнительное письмо.

— Прекрати. Подумай, если бы такое произошло не с Лайлесом, а со мной? Поставь себя на ее место.

Майкл взял со стола конверт и фотографию и положил их в бумажник.

5 марта 1984 года.

Секретно, г. Бангкок

В государственный департамент

Посольство США в Таиланде

2 марта этого года в районе города Араньяпратет, вблизи таиландо-кампучийской границы, бесследно исчез гражданин США Питер Джеймс Лайлес, 1944 года рождения, «свободный журналист»…

Лайлес въехал в Таиланд по туристической визе 8 февраля и занимался съемками фильма о лагерях кампучийских беженцев. Последний раз его видели в окрестностях Араньяпратета утром 2 марта. Министерство внутренних дел Таиланда не располагает информацией о его деятельности в стране в этот период времени. Резидент ЦРУ не исключает возможности, что Лайлес перешел в Кампучию, поскольку ранее подозревался в симпатиях вьетнамским коммунистам.

Джон Дин, посол США.

Бангкок, 30 апреля 1984 года.

— Здравствуйте, Лестер. С благополучным прибытием в Бангкок, — сказал Бельски, здороваясь с Майклом. — Вижу, что не только вы, но и дамы хорошо перенесли перелет. Малышка просто очаровательна. Как зовут ее?

— Бетти, а это моя жена Джейн. Большое спасибо, господин Бельски, что вы встретили нас.

— Господин Бельски — это слишком официально. Для тебя, Майкл, и для Джейн я просто Дик. А крошка Бетти пусть зовет меня дядя Дик. Так я буду чувствовать себя моложе, почти что вашим ровесником.

Он улыбнулся и похлопал Майкла по плечу.

Со стоянки к выходу из зала подкатил большой коричневый «додж». Из машины вышел молодой шофер-таец, поздоровался с Майклом и Джейн и стал укладывать их вещи в багажник.

— Это автомобиль корпункта, — сказал Бельски. — Водителя зовут Дам. Хороший парень, правда, любит воровать бензин. Но у каждого человека обязательно должен быть какой-нибудь недостаток. С этого момента шофер и машина переходят в твое распоряжение, Майкл. Ну, поехали… Таиланд вам понравится. Не знаю, но я почему-то считаю Бангкок лучшим местом в мире. Поэтому после ухода на пенсию и решил навсегда остаться в Таиланде. Увы, но с родиной меня теперь уже ничто не связывает. Родственники дальние и меня почти не знают, с друзьями детства и юности в Америке я уже давно прекратил все отношения, да многие умерли. В Азии я проработал почти сорок лет. Когда я приезжал в отпуск на родину, то чувствовал себя очень неуютно, постоянно тянуло назад. Видимо, я совсем отвык от Америки, стал стопроцентным азиатом.

В сорок пятом, демобилизовавшись из армии, я остался в Малайе и начал заниматься журналистикой. Сотрудничал с Ассошиэйтед пресс, «Вашингтон пост», а потом стал корреспондентом нашей газеты. Манила, Бангкок, Сайгон, Пномпень. А с семьдесят пятого года снова здесь, в Таиланде. Шутка ли, за это время я выучил пять местных языков, изъездил эти страны вдоль и поперек. Ну как же мне после этого покинуть Азию!

Денег хватает: удалось кое-что накопить. Ведь я всю жизнь прожил один, так и не обзавелся семьей. По особому разрешению правительства Таиланда купил небольшой земельный участок на берегу моря в районе Хуа Хина. Сейчас там для меня строится дом. Буду отдыхать, ловить рыбу, дышать морским воздухом. Может быть, если найдет вдохновение, напишу книгу: писать есть о чем. Ну а надоест затворничество — заявлюсь на несколько дней в Бангкок. Остановлюсь в гостинице, навещу старых друзей. Смотрите, мы въезжаем в Бангкок — «город ангелов», который полюбился мне и наверняка покорит и вас.

Бельски провел их по всем комнатам. Потом Джейн и Бетти пошли отдыхать.

— Ну вот и все, Майкл, — сказал Дик, когда они спустились в холл. — Мне пора ехать, а вы отдыхайте. Завтра вечером я заеду за тобой. В клубе иностранных корреспондентов, в отеле «Ориентал», в семь часов устраиваю коктейль по поводу твоего прибытия в Таиланд и моей отставки. Придут многие члены клуба, в него входят не только журналисты, но и бизнесмены, дипломаты, короче говоря, все, кто заплатит взнос. Если что-нибудь понадобится, звони в «Виктори», номер четыреста пятнадцатый.

Бельски быстрым шагом направился к стоявшей в углу двора маленькой серебристого цвета «хонде».

— Купил неделю назад, — сказал он, усаживаясь в машину. — Минимальный расход горючего. Об этом приходится думать, ведь за бензин теперь буду платить из своего кармана. До завтра, Майкл.

Бангкок, 1 мая 1984 года.

— Это и есть «Ориентал», старейший и один из самых дорогих отелей Бангкока. Рядом река Чао-Прайя. Очень живописное место. Здесь останавливались многие знаменитости: писатель Сомерсет Моэм, актер Марлон Брандо. Поэтому-то журналисты здесь и обосновались. Кстати, Майкл, тебе надо обязательно вступить в клуб, я дам рекомендацию. А вот и зал, где состоится наш вечер.

Минут через десять стали собираться гости. Дик у входа представлял им Майкла. Больше всех ему запомнился мужчина средних лет в очках с тонкой оправой. В отличие от журналистов, пришедших на этот неофициальный коктейль в костюмах «сафари», ярких рубашках и джинсах, он был одет в элегантный светло-серый костюм.

— Теодор Гролл, специальный помощник посла США в Таиланде — представился он Майклу, протягивая руку.

Из послужного списка сотрудника ЦРУ Теодора Гролла:

Родился 7 сентября 1933 года в штате Огайо. В ЦРУ с 1961 года. Работал в Пномпене (1962—1964 гг.), Сайгоне (1964—1966 гг.), Гонконге (1966—1969 гг.), Париже (1969—1972 гг.), Бангкоке (1972—1975 гг.), Тайбее (1977—1981 гг.). С августа 1982 года резидент ЦРУ в Бангкоке.

Опытный и квалифицированный разведчик. Владеет китайским языком. Особо отличился в 1965 году в Сайгоне при проведении совместно с южновьетнамской контрразведкой операции по выявлению и обезвреживанию агентов «вьетконга» в американских учреждениях. За это был повышен в должности. Успешно работал во всех командировках, заводил ценную агентуру, участвовал в ряде важных операций. В 1969 году был рекомендован на руководящую работу.

Вскоре в зале стало шумно, кондиционеры не справлялись с клубами табачного дыма, официанты сновали взад и вперед, обнося гостей напитками.

— Прошу внимания, — раздался чей-то громкий голос. В центре зала, подняв в руке стакан с пивом, стоял высокий мужчина с пышными усами. Это был Деннис Гордон, корреспондент американского агентства в Бангкоке.

— Сегодня в нашем клубе торжественный вечер, — продолжал он. — Наш дорогой Дик Бельски уходит, так сказать, из большой журналистики. Все мы знаем хорошо Дика. Многие работали с ним не только здесь, в Бангкоке, но и в Сайгоне, в Пномпене. А те, кому не пришлось поработать вместе с ним, с интересом читали его статьи. Только мало кому довелось читать его репортажи из Британской Малайи. И лишь потому, что, когда Ричард Бельски был маститым журналистом, большинство из нас еще не умело читать, а некоторые еще не появились на свет.

Гордон улыбнулся, а потом, обращаясь к стоящему рядом Дику, сказал:

— Но мы, к счастью, не прощаемся с тобой, дорогой Дик. Ты остаешься с нами, хотя больше и не работаешь в газете, но, я думаю, не собираешься бросать дело, которому посвятил почти сорок лет своей жизни. Наверняка многие газеты как Америки, так и других стран захотят, чтобы такой ветеран публиковал свои статьи на их страницах.

Кроме того — продолжал Гордон, — Дик постоянно вносил большой вклад в работу клуба иностранных корреспондентов Таиланда, дважды избирался его президентом. Поэтому разрешите мне от всех вас вручить Дику билет пожизненного члена клуба, освобождающий его от уплаты ежегодных взносов.

Под аплодисменты присутствующих Гордон пожал Бельски руку и вручил ему небольшой конверт.

— А теперь предлагаю выпить за его здоровье. Прошу у вас еще минуту внимания, — продолжал Гордон. — Все вы, наверное, уже успели познакомиться с преемником Дика — Майклом Лестером. Я уверен, что он будет успешно работать в Бангкоке и станет активно участвовать в мероприятиях нашего клуба. Хочу от вашего имени пожелать Майклу удачи. Давайте выпьем и за его успех.

Вечер подходил к концу. К Майклу то и дело подходили журналисты. Гролл, заметно выделявшийся своим костюмом среди присутствующих, беседовал с группой японских журналистов. При этом он время от времени поглядывал в сторону Майкла, выбирая момент, когда тот останется один. Наконец, увидев, что Майкл оказался в одиночестве, дипломат, извинившись перед своими собеседниками, направился в его сторону.

— Хочу еще раз поприветствовать вас, господин Лестер, — сказал он. — Как вам понравился Бангкок?

— Впечатления пока отрывочные. Видел несколько улиц из окна автомашины. Сегодня почти весь день проспал, сказывается разница во времени да и перемена климата. Думаю, что скоро начну знакомиться с городом, да и по стране нужно поездить.

— Конечно, Таиланд очень интересен. Есть что посмотреть. Наверняка захотите съездить на границу с Кампучией. Сейчас отношения с этой страной — одна из основных проблем Таиланда. Вьетнамцы и кампучийцы постоянно нарушают границу. Вы, наверное, читали сообщения об их нападениях на мирные таиландские деревни? Грабят, жгут, убивают людей. Стоит посетить и лагеря кампучийских беженцев. Беседуя с беженцами, вы сможете узнать много интересного о положении в Кампучии: что там происходит после того, как Вьетнам оккупировал эту страну.

— Спасибо за совет, господин Гролл, обязательно съезжу на границу. Однако я слышал, что пребывание в этом районе не совсем безопасно для американских журналистов.

— Вы имеете в виду историю с Питером Лайлесом? Ох уж эти мне «дикие журналисты»! С ними хлопот не оберешься.

— Вы были знакомы с Лайлесом?

— Нет, упаси меня бог от таких знакомств. Я здесь меньше двух лет, так что не застал Лайлеса в пору его постоянной работы в Бангкоке. А вы что, его знали?

— Нет, просто слышал, что он некоторое время назад исчез в районе границы.

— Так вот, Лайлес приехал в Таиланд в феврале этого года снимать фильм о положении на границе. Человек без определенных занятий, развратник и наркоман. По крайней мере так его характеризуют некоторые журналисты. Не знаю, что за фильм он снимал, но лагеря кампучийских беженцев посещал постоянно. Там курил опиум, покупал несовершеннолетних кхмерских девчонок на ночь. Такие, как он, позорят нашу страну, не говоря о журналистике. Наверняка, наколовшись наркотиков, полез на кампучийскую сторону снимать фильм или еще что-нибудь придумал. А там шутки плохи. Приняли его за лазутчика и сразу же прикончили.

— А был ли какой-нибудь запрос из Вашингтона правительству Кампучии относительно судьбы Лайлеса?

— Не знаю, подобные вещи не входят в мою компетенцию. К тому же сделать это не так легко, мы ведь не признаем провьетнамское правительство Хенг Самрина и не имеем посольства в Пномпене. Однако мы слишком долго говорим об этом бродяге, поверьте, он не заслуживает такого внимания. Вот и господин Бельски направляется к нам, сейчас мы выпьем вместе за ваш приезд в Таиланд.

Слегка захмелевший Дик, видимо, был растроган вниманием со стороны своих коллег. В одной руке он держал стакан с пивом, в другой — билет пожизненного члена клуба иностранных корреспондентов Таиланда.

— Такой чести удостаивались здесь не многие, — сказал он, подойдя к ним.

— Ты вполне заслужил это, Дик. Думаю, что господин Лестер станет твоим достойным преемником.

В это время к ним подошел фотограф.

— Не желаете ли сфотографироваться на память об этом вечере?

Все трое улыбнулись и, позируя перед объективом, подняли бокалы.

Бангкок, 3 мая 1984 года.

— Я не зря пригласил тебя именно в этот ресторан. Здесь прекрасно готовят утку по-пекински, — сказал Дик Бельски.

— Дик, я хочу спросить тебя о Питере Лайлесе. Перед самым отъездом из Лос-Анджелеса ко мне пришла его жена. Она умоляла разыскать ее мужа. Я обещал ей. Ты знал его?

— Конечно. Мы шесть лет проработали вместе с ним в Пномпене. Потом, в апреле семьдесят пятого, когда город взяли полпотовцы, нас вместе со всеми другими иностранцами депортировали в Таиланд. Он работал здесь до тех пор, пока «Ориентал бродкастинг систем» два года назад не закрыла свой корреспондентский пункт в Бангкоке. Отличный парень, хороший журналист и кинооператор. Любил рисковать, в Кампучии попадал в опасные переделки… Не знаю, как он только жив остался.

— Как ты думаешь, что с ним случилось? Гролл сказал, что Лайлес пересек границу и там его убили вьетнамцы.

— Не верь Гроллу. Давай рассуждать логически. Что делать Лайлесу в Кампучии? Пройти два-три километра для того, чтобы заснять какую-нибудь деревню? В этом нет никакого смысла. Ну а лезть в глубь страны для съемок фильма — это уже полное безумие. Сто процентов, что попадешь в плен. Питер бы на это не пошел. Это я точно знаю. Думаю, что его убили полпотовцы, их сейчас очень много в лагерях. Они ходят оттуда с оружием в Кампучию. Быть может, Питер пытался заснять такую группу, они заметили его, пристрелили. А труп закопали там же где-нибудь.

— Тут еще одно… По словам его жены, Лайлес звонил ей первого марта из Бангкока, сказал, что отснял фильм и на следующий день вылетает в Штаты. И действительно, он числился в списках пассажиров «Пан Америкэн» на рейс Бангкок — Лос-Анджелес второго марта. А наше посольство сообщило, что в этот день он пропал в районе Араньяпратета, и больше никаких подробностей.

— Значит, с ним что-то стряслось в Бангкоке.

— Вот это я и хочу выяснить. А с кем из журналистов был дружен Лайлес?

— Я могу назвать тебе несколько фамилий. Но сейчас вряд ли кто-нибудь будет разговаривать с тобой на эту тему. Более того, найдутся и такие, что донесут Гроллу о твоем интересе к истории с Лайлесом. Правда, есть одна женщина, в которой я более или менее уверен. Это Поникон Висават, фотокорреспондент «Бангкок пост».

— Поникон Висават… А в каком отеле останавливался Лайлес?

— Не знаю, как-то не поинтересовался у него. Хотя несколько раз я видел из машины, как он ходил пешком по Силому и Нью-роуд. Наверное, жил где-то рядом. «Рама», «Ориентал» и «Нарай» ему не по карману. Что же у нас остается? «Виктори», «Лебедь», «Трокадеро», «Манора». Да, надо расспросить о нем именно в этих отелях.

— И еще вот что, Дик. Письмо. Его передала мне жена Лайлеса. Он, по ее словам, срочно выехал в Таиланд, как только получил его. Посмотри, оно написано по-кхмерски.

Майкл передал Бельски конверт. Тот достал письмо.

— Чарн жив! — неожиданно воскликнул он. — Я сразу же узнал его почерк.

— Кто такой Чарн?

— Это помощник Лайлеса, кхмер Чарн Тхеап. Он работал вместе с ним в Кампучии телеоператором «Ориентал бродкастинг систем». Мы все давно считали его погибшим. Бывает же такое! Чарн был великолепным оператором, мастерски работал скрытой камерой. Я помню, как однажды, под видом добровольца он проник в отряд полпотовцев, снял о них фильм и потом вернулся в Пномпень. Вообще он был мастер на все руки, мог починить кинокамеру, пишущую машинку, телевизор, автомобиль. Незадолго до падения Пномпеня он выехал снимать фильм на боевые позиции и больше не вернулся. Все считали его убитым. Тогда Питер долго не мог прийти в себя. Они были настоящими друзьями. А вот теперь Чарн написал ему письмо, и не с того света, а из Таиланда. Загадочная история.

— А что в этом письме?

— Сейчас переведу. Значит, так: «Работа закончена. Клиника доктора Бергера в Нонгмако. Все точно так, как мы с тобой и предполагали. Без тебя не справлюсь. После десятого февраля каждую субботу в десять утра на рынке. Чарн».

— И все?

— Да, все.

— А где находится Нонгмако?

— Это местечко километрах в двадцати от таиландо-кампучийской границы, недалеко от Араньяпратета. Там рядом несколько лагерей кампучийских беженцев.

— А ты когда-нибудь слышал о клинике доктора Бергера?

— Нет. Очень странно, что в таком глухом районе практикует доктор с европейской фамилией. Обычно там и местного врача с трудом найдешь.

— Если эта клиника действительно находится в Нонгмако, то ее можно посетить во время поездки на границу. Ты составишь мне компанию?

— Конечно. Только попозже. Весь этот и следующий месяц я буду занят строительством дома. Как только немного разгружусь, мы обязательно съездим туда.

— Я подожду. Ведь одному мне там все равно делать нечего, без тебя я не разберусь…

Бангкок, июнь 1984 года.

На кинопросмотре в клубе иностранных корреспондентов Майкл встретил Гролла.

— Ну как ваши дела, господин Лестер? — спросил он. — Наверное, уже привыкли к бангкокской жаре? Играете в теннис, в гольф?

— Нет, хожу в бассейн в спортивный клуб, но не так часто, как хотелось бы — много работы.

— Да, это я знаю. Ваши первые статьи я уже прочел. Мне они понравились. Уверен, что ваши дела здесь пойдут хорошо.

— Откуда такая уверенность?

— За свою жизнь мне приходилось встречать много журналистов. Я сразу вижу, на что каждый из них способен. Вы, например, произвели на меня хорошее впечатление. И это мнение подтвердилось, когда я прочел ваши материалы в газете. Считайте, что вам очень повезло с профессией. Журналистика может принести человеку популярность, славу.

— Ваша профессия не хуже.

— Да что вы! Мы, дипломаты, незаметные люди. Наши справки и отчеты пылятся в архивах внешнеполитических ведомств, если их, конечно, не уничтожит за ненадобностью после беглого прочтения какой-нибудь мелкий клерк. Послушайте, господин Лестер, а что вы делаете завтра вечером?

— Я свободен. А что?

— Хочу пригласить вас к себе. Мне очень приятно провести вечер с подающим надежды молодым журналистом. Так договорились?

На следующий день в восемь вечера Майкл был у Гролла. После первых коктейлей хозяин дома спросил:

— Наверное, уже успели обзавестись связями, ведь журналисту без этого не обойтись?

— Конечно, кое с кем успел познакомиться. О связях еще говорить рановато.

— Тем не менее уже успели подружиться с сотрудником советского торгпредства.

— Вы имеете в виду Виктора Тищенко?

— Именно его.

— Какая там дружба… Познакомился на приеме, попросил у него материалы о советско-таиландской торговле, рекламные проспекты оборудования, которое они здесь продают. А что, у вас есть какие-то претензии? Ведь я не государственный служащий и не обязан докладывать в посольство о своих контактах с советскими.

— Зачем же так, сразу… Встаете в позу, не успев выслушать меня до конца. «Претензии», «обязан докладывать…» Ради бога, встречайтесь здесь с кем угодно — русскими, поляками, китайцами. И не надо ни о чем никому докладывать. А вот прийти и посоветоваться было бы разумно. Вы ведь недавно работаете за границей и не знаете русских…

— Но Виктор вел себя очень пристойно. Он не пытался обрабатывать меня, не задавал провокационных вопросов. Но если вы считаете, что этот русский — опасный человек, я не буду с ним контактировать.

— Наоборот. Я за то, чтобы вы встречались с Тищенко и даже стали с ним хорошими друзьями.

— Тогда я не понимаю…

— Просто нам нужно знать, что он из себя представляет. Не подумайте ничего плохого — изучение советских представителей за границей входит в функции американских посольств. И делается это в интересах безопасности наших граждан, разумеется.

— Что вы хотите от меня?

— Сущие пустяки. Встречайтесь с Тищенко и рассказывайте мне о содержании бесед. А я буду вам подсказывать, как вести себя с ним в дальнейшем.

Майкл вспомнил свой разговор с Черепахой перед отъездом в Бангкок. Вот, оказывается, какую помощь тот имел в виду. Тогда Майкл не придал значения словам своего шефа, но, видимо, Льюис, как человек, тесно связанный с ЦРУ, уже тогда готовил его к этой беседе.

Отказаться? Уж слишком унизительную роль информатора они ему отводят. Но в этом случае он испортит отношения и с посольством, и с руководством своей газеты. Остается одно — согласиться. Потом, прикинувшись неумехой, постепенно отойти от этого сомнительного «сотрудничества».

— Не знаю, справлюсь ли я, — сказал Майкл. — Дело ведь серьезное и ответственное. Вдруг наделаю ошибок и подведу вас. Поверьте, шпиона из меня никогда не получится.

— Какой шпион? Опомнитесь! Шпионаж здесь совершенно ни при чем. Этого вам никто и не собирается предлагать. Я же уже сказал, что от вас требуется. Неужели хороший журналист не справится с подобным поручением?

— Хорошо, я попробую.

— Вот и отлично. Пригласите в ближайшее время Тищенко в дорогой ресторан. Не водите его больше по пивным типа «Биарштюбер».

— Так, значит, за мной следили?

— Да что вы, просто вас там видели. Так вот, угостите его хорошенько, поблагодарите за материалы и в знак признательности сделайте ему подарок. Не беспокойтесь, расходы на угощение и подарок я вам компенсирую. Подождите минуту, я сейчас приду.

Гролл вернулся из соседней комнаты с большим конвертом в руках. Достал из него несколько листов бумаги и протянул Майклу.

— Посмотрите, с этой анкетой вам придется немного поработать.

На первом же листе в правом углу Майкл увидел фотографию Тищенко. Анкета была отпечатана типографским способом. Вопросов было больше сотни. Майкл обратил внимание на некоторые из них: что рассказывал о своих родителях; есть ли у него в последнее время неприятности по работе; каковы его взаимоотношения с женой; нуждается ли он в деньгах.

— Прочитайте ее внимательно и ответьте на вопросы.

— Простите, но я вряд ли сумел бы заполнить такую анкету и на себя. Что я могу сказать о человеке, которого видел два раза?

— Не все сразу. Сегодня напишите только то, что вам известно. Потом постепенно будете осторожно получать новые сведения. Запомните с десяток вопросов и постарайтесь ответить на них после следующей встречи с Тищенко. А я пойду приготовлю кофе.

…— Ну что вы успели сделать? — сказал Гролл, разливая кофе в чашечки.

Майкл положил перед ним анкету. Гролл стал ее просматривать, недовольно сморщил лоб.

— Да, не густо, — наконец сказал он. — Смогли ответить только на пять вопросов. Курит, любит своего сына, умеет расположить к себе собеседника… Ладно, надеюсь, что скоро вы с ней справитесь.

— А что за смысл в этой анкете? Ведь в конце концов я могу дать и неправильные, субъективные оценки.

— Их будете давать не только вы. Каждый американец, которому доведется встретиться с Тищенко, заполнит подобную анкету, и мы, сопоставив данные, постараемся выяснить, что же он из себя представляет.

— Да, у вас эти дела поставлены на должном уровне. Я заметил рядом с каждым вопросом какие-то замысловатые цифры. Неужели для компьютера?

— Конечно. Разве можно в таком серьезном деле обойтись без вычислительной техники? Значит, встречайтесь с Тищенко, действуйте, как договорились. Жду вашего звонка.

Через три дня Майкл снова сидел в доме Гролла.

— Честно говоря, все очень слабо. Я думал, что вам удастся узнать о нем побольше. А то что же: любит играть в теннис, очарован тайскими храмами. И больше ничего. Наверное, этот Тищенко очень скрытный человек?

— Да нет, почему же. Просто он не болтлив, зачем ему сразу со мной откровенничать?

— А что вы ему подарили?

— Книгу об исторических памятниках Таиланда.

— Почему именно книгу?

— Он как-то сказал мне, что интересуется тайским искусством.

— Ну и подарили бы ему сигаретницу из серебра с каким-нибудь слоном на крышке. Сколько заплатили за книгу?

— Сто шестьдесят бат.

— Что вы, в самом деле: подарок за семь долларов! Неужели нельзя было купить что-нибудь подороже, хотя бы долларов за двести? Как я уже говорил, какую-нибудь вещь из серебра, золотые запонки или часы.

— Я не настолько обязан ему, чтобы делать такие ценные подарки. А потом, он мог бы отказаться, поставив меня в неловкое положение.

— Я же сказал вам, что компенсирую все расходы, а неловких положений у людей нашей с вами профессии не должно быть. Кстати, сколько я вам должен!

— Господин Гролл, у нас с вами совершенно разные профессии. А денег мне от вас не надо. За безопасность моих соотечественников, ради которой я встречаюсь с этим русским, я готов заплатить из своего кармана.

Гролл громко рассмеялся, хлопнув себя по колену.

— А вы большой оригинал, господин Лестер. Таких людей сейчас встретишь не часто. Не знаю, может быть, вы разыгрываете меня. Но не в этом дело. Постарайтесь выяснить, каковы функции Тищенко в торговом представительстве, какие задания от руководства он получил в последнее время. И к следующей нашей встрече напишите все подробно…

— Этого не будет, — прервал Гролла Майкл. — По-моему, я и так ясно рассказываю вам о встречах с Тищенко. Писать о таких вещах — удел осведомителей и шпионов, а я к ним себя не отношу.

— Какой вы все-таки упрямый человек, с вами трудно разговаривать. Чуть что-становитесь в позу.

— Извините, господин Гролл. Если бы я сам пришел к вам и предложил свои услуги, тогда бы игра шла по вашим правилам…

После этого разговора Гролл перестал приглашать Майкла домой, а назначал ему встречи в своем рабочем кабинете в посольстве. Он вел себя с ним сдержанно, был недоволен тем, как Майкл проводит изучение Тищенко. В анкете оставалось много «белых пятен», но Гролл, видимо не рассчитывая добиться от Майкла чего-то нового, на последней встрече к ней больше не возвращался.

Майкл специально не проявлял ни старания, ни инициативы. Он ждал, когда Гроллу надоест этот спектакль и он прекратит его.

Гролл, крутя в руках карандаш, с равнодушным выражением лица слушал очередной рассказ Майкла о Тищенко. Лишь услышав, что Тищенко собирает материалы для диссертации по экономике Таиланда, Гролл оживился.

— Он просил вас помочь ему в сборе материала?

— Конкретной просьбы не было. Просто сказал, что, если мне попадутся статьи об американских инвестициях в химическую промышленность Таиланда, он хотел бы ознакомиться с ними Я подобрал несколько статей из моего досье, отдам ему при следующей встрече.

— Не надо, мы найдем для него что-нибудь поинтереснее.

Гролл снял трубку и нажал клавишу селектора.

— Сэм, дай мне Бергина. Роберт, у нас есть бланки канцелярии премьер-министра Таиланда? Хорошо, а теперь послушай, что надо сделать к завтрашнему утру. Возьми в экономической секции какую-нибудь справку о наших инвестициях в Таиланде… Дадут, там все подобные материалы открыты. В крайнем случае сошлешься на меня. Сделаешь из нее документ. Какой гриф? «Секретно», и не забудь проставить какой-нибудь регистрационный номер. Ну не мне тебя учить.

Гролл положил трубку и с улыбкой посмотрел на Майкла.

— И что это должно означать?

— Сейчас объясню. Вы когда встречаетесь с Тищенко?

— Завтра вечером.

— Отлично. Утром я передам вам один документ. Мы запечатаем его в конверт, который вы отдадите Тищенко. Скажете, что это материалы по американским инвестициям. Что именно — не уточняйте. Вот и все.

— А вы знаете, что подобные действия имеют вполне определенное название? Это провокация. Парень и не подумает, что я способен на такую подлость. Конечно же, он не станет проверять, что лежит в конверте, возьмет и положит его в карман. А потом по вашему указанию полиция, например, обыщет его при выходе из ресторана. И, так сказать, возьмет с поличным. Ну а затем — обвинение в шпионаже…

— А вам-то что до этого, Майкл, — сказал Гролл. — Вас-то это не коснется, я обещаю. И арестовывать у ресторана его никто не будет…

— Мне это неинтересно.

— Майкл, выслушайте меня. Нам — я не стану скрывать от вас, резидентуре ЦРУ — нужно доказать, что русские занимаются шпионажем в Таиланде. Сейчас для этого есть прекрасная возможность. Вы получите две тысячи долларов.

— Как я понял, вы подкупаете меня для того, чтобы я устроил провокацию против ни в чем не повинного человека?

— Майкл, это наш враг, коммунист.

— Простите, мы что, воюем с русскими?

— Не прикидывайтесь ребенком.

— Господин Гролл, я не буду больше встречаться с Тищенко. В своих отчетах можете отметить, что это самый обыкновенный сотрудник торгпредства и никакой опасности для американцев не представляет. По крайней мере, это мое мнение.

— Учтите, Лестер, — сказал Гролл, зло взглянув на Майкла, — вам следует молчать обо всем — и о встречах с Тищенко, и о моей сегодняшней просьбе. В противном случае у вас будут неприятности.

— Не беспокойтесь, я буду хранить эти неприятные воспоминания в тайне.

Бангкок, 3 июля 1984 года.

Просматривая утром почту, Майкл увидел фирменный конверт журнала «Ридерс дайджест». Распечатав его, он обнаружил напечатанное на бланке письмо:

«Дорогой господин Лестер!

Приглашаю Вас на прием по случаю моего приезда в Бангкок. Прием состоится на веранде отеля «Ориентал» 6 июля в 19.00.

Энтони Пол, главный редактор гонконгского издания журнала «Ридерс дайджест».

Это письмо удивило Майкла. Он не знал никакого Энтони Пола и даже никогда не слышал о нем. Да и в Бангкоке Майкл около двух месяцев, и вот совершенно незнакомый человек почему-то хочет видеть его в своей компании. Он решил позвонить вернувшемуся только вчера из Хуа Хина Дику и посоветоваться с ним.

— Некто Энтони Пол приглашает меня на прием по случаю своего приезда в Бангкок. Кто он и зачем я ему нужен?

— Энтони Пол ввел за правило устраивать приемы по приезде в какую-нибудь страну. Он пригласил весь клуб иностранных корреспондентов за исключением меня.

— Чем же ты не угодил ему?

— Около года тому назад мы окончательно испортили отношения.

— Что за парень?

— Это не телефонный разговор, как-нибудь при встрече. Но тебе я советую сходить на прием, познакомишься с ним. Там ты увидишь много знакомых, скучать не придется.

Бангкок, 6 июля 1984 года.

У входа в ресторан Майкл сразу же заметил высокого плотного мужчину лет сорока, в легком белом костюме и красной рубашке. Большой нос, короткая шея, мощная грудь вкупе с ярким нарядом придавали ему сходство с попугаем. Он был важен и напыщен.

Энтони Пол по очереди здоровался с подходившими к нему гостями.

— Лестер, — представился Майкл, пожимая руку Полу.

— Очень рад познакомиться с вами, господин Лестер, — сказал Пол, широко улыбаясь. — Присоединяйтесь к гостям, надеюсь, что вы приятно проведете вечер.

Этот прием удивил Майкла. Он рассчитывал попасть на скромный коктейль, который обычно устраивают корреспонденты: немного виски и джина, пиво, бутерброды Здесь было другое… Канадская семга, икра, омары, зажаренные на вертеле поросята, бесчисленные салаты из морских продуктов, изобилие рыбных и мясных блюд. О спиртном и говорить не приходилось — от французских коньяков и дорогих марок шотландского виски до итальянского вина и датского пива. Да и гостей собралось не меньше ста человек Такому размаху можно только позавидовать. Видимо, Энтони Пол совсем неплохо устроился в своем «Ридерс дайджест».

К Энтони Полу подошел худой мужчина неопределенного возраста, с длинными рыжими волосами. Одутловатое лицо, мешки под воспаленными глазами выдавали его пристрастие к алкоголю. Было видно, что и сегодня он уже успел основательно «принять».

Майкл узнал Джона Макбета, корреспондента гонконгского журнала «Фар истерн экономик ревью». Макбет, намереваясь произнести тост, требовал тишины и громко стучал вилкой по пустому стакану.

Но многие, зная, что хмельные речи Макбета не представляют большого интереса, продолжали свои беседы, пили и закусывали. Энтони Пол недовольно взглянул в сторону Макбета.

— Леди и джентльмены! — прокричал осипшим голосом Макбет, взяв у официанта бокал вина. — Сегодня праздник для всех журналистов Бангкока. К нам приехал Энтони Пол! Посмотрите на столы, которые ломятся от закусок, да еще каких закусок! На бар, в котором вам подадут любой напиток. И вы сразу же скажете, что только наш Тони может позволить себе такое. Тони любит всех нас, и мы отвечаем ему тем же. Где вы еще найдете такого человека, как он? Позвоните ему в «Ориентал» и скажите, что хотите встретиться с ним. Он напоит и накормит вас в лучшем ресторане Бангкока. Вам нужны деньги — обратитесь к Тони. Он даст сколько угодно и не будет даже требовать, чтобы вы ему их вернули. Если вам негде публиковаться, Тони пристроит вашу писанину, а когда нет хорошей темы для статьи, он подскажет ее и даже даст материалы. Вот он какой, наш Тони. Выпьем за него, ура Энтони Полу!

Макбет залпом выпил вино, его слегка качнуло. Расставив руки в сторону, он попытался обнять стоящего рядом Пола. Но тот, изобразив на лице улыбку, взял его за плечо и оттолкнул в сторону.

Два официанта выкатили на тележке огромный бисквитный торт. На столах появились фрукты, стали разносить чай и кофе.

— Ну как вам здесь нравится? — спросил Майкла подошедший к нему Пол.

— Прекрасно, благодарю за приглашение.

— По-моему, вы недавно в Бангкоке?

— Совершенно верно. Я здесь всего два месяца.

— Знаете, господин Лестер, мне бы очень хотелось встретиться с вами, побеседовать. В Таиланде вы человек новый, интересно узнать ваши впечатления.

— С удовольствием принимаю ваше предложение, тем более что сегодня услышал о вас очень много интересного.

— А, вы, наверное, имеете в виду пьяную болтовню Макбета? Парень немного перебрал, вот и нес всякую чушь. Сделал из меня какого-то филантропа. Кстати, он мне уже год не отдает триста долларов, завтра же потребую, чтобы вернул.

Пол пожал Майклу руку:

— Я обязательно позвоню вам на этой неделе, и мы пообедаем вместе.

Попрощавшись с гостями, Энтони Пол пошел к себе в номер.

Гролл был, как всегда, пунктуален.

— Привет, Тони, — сказал он, протягивая Полу руку. — Прекрасно выглядишь, черт возьми.

— Здравствуй, Тед, ты все пытаешься мне льстить. Как может выглядеть человек, перенесший ночной перелет из Гонконга, не успевший отдохнуть днем и весь вечер развлекавший гостей?

— Намекаешь, что я пришел именно в то время, когда тебе хочется отдохнуть? Не волнуйся, я тебя задержу ненадолго.

— Что ты, Тед! Я в твоем распоряжении, можем пропьянствовать хоть всю ночь.

— Ну этого мы делать не будем. Где эти двое?..

Сейчас Гролл дал понять Полу, что в данный момент он хозяин положения.

— Поселил их в «Трокадеро», дал на расходы по пятьсот бат. Сейчас, наверное, развлекаются в каком-нибудь борделе.

— Они знают, что им предстоит сделать?

— Конечно.

— Не раздумают в последний момент?

— Ни в коем случае. Эти ребята пойдут на все, им терять нечего.

— Ладно, завтра тебе нужно связаться с Моначино. Познакомишь их с ним. Только не в отеле, встретитесь где-нибудь в городе.

— Лучше всего пойти в «Наполеон». Там на нашу компанию никто не обратит внимания.

— Хорошо. Я скажу, чтобы он пришел туда в шесть часов вечера. Передай их ему, а дальше Моначино сам с ними разберется. Завтра ты выходишь из этой игры и будешь заниматься другими делами.

— Слава богу, а то эти типы порядком надоели мне в Гонконге. Всю последнюю неделю перед отлетом я пьянствовал с ними каждый вечер. Нужно было выяснить, что это за люди.

— Ну и что же тебе удалось узнать?

Не ответив на вопрос, Пол поднялся с кресла и достал из лежавшей на подоконнике папки плотный конверт.

— Солидный материал, — улыбнувшись, сказал Гролл.

— Здесь все: от их биографий до моих личных наблюдений и сведений, полученных от надежных людей. Подробнейшие характеристики, на каждого почти по десять машинописных страниц.

— Хорошо, завтра утром отдам это Моначино. Пусть изучает.

— А что за работа для меня?

— Подожди, сейчас все узнаешь. Познакомился сегодня с Майклом Лестером?

— Да, ты же написал мне, чтобы я пригласил его на прием.

— С этим парнем тебе придется основательно поработать. Его нужно впрягать в дело.

— Он же здесь совсем недавно: ни знания обстановки, ни связей. Какую информацию может получить Лестер?

— Зачем нам его информация? Он нужен нам совершенно для другого. В его газете у моей фирмы хорошие позиции, много своих людей. Можно опубликовать любой материал. Мы бы уже давно посылали туда нужную нам информацию. Это для нас очень важно, ведь газету читают не только в Америке. Но с Бельски мы договориться не смогли.

— Да, упрямый старик. Я сам обжегся на нем в прошлом году в Маниле. Странно, что вы до сих пор не скрутили ему голову.

— А ты думаешь, он сам решил уволиться?.. Ну хватит о нем, сейчас на его месте Майкл Лестер. Молодой парень, ему надо делать карьеру. Да и заработать он, наверное, не прочь — в Бангкоке много развлечений, были бы деньги. А он, по-моему, не из тихонь. Беда в том, что наши ребята не успели поработать с ним дома. Уж слишком быстро решилась его судьба. Но Льюис характеризовал его положительно. Он побеседовал с ним перед отъездом. Конечно, Льюис не мог говорить с ним чересчур откровенно. И, видимо, этой одной беседы было недостаточно, так что у меня первый контакт с ним не вышел.

— А что ты хочешь от меня?

— Ты журналист, его коллега. Можешь предложить ему все, что угодно. И еще меня настораживает, что Лестер заинтересовался этим Лайлесом. Я пытался внушить ему, что розыски Лайлеса — бесполезное занятие, но до меня дошло, что он все-таки планирует поиски.

— Пусть ищет, если ему больше нечего делать. Думаешь, сможет докопаться до чего-нибудь?

— Вряд ли. Но лучше, чтобы он не лез в это дело.

— Ладно, я всем займусь. Не он первый, не он последний. Какой материал он должен направить в свою газету?

— Статью «Зачем русским нужно торговать с Таиландом?». В ней заинтересовано начальство. С газетой есть договоренность, и там ждут, когда Лестер направит им материал. Уж ты постарайся, Тони.

Гролл вынул из папки несколько отпечатанных на машинке листов.

— Вот статья для Лестера, а это сведения, которые собрала о нем наша фирма. Просмотри их прямо здесь.

Пол принялся читать. Гролл встал с кресла, прошелся по комнате, потом вышел на балкон.

— Тед! — вскоре окликнул его Пол. — Можешь забирать. Мне все ясно.

— Ну и что же ты думаешь?

— Все должно быть нормально. Попробую уговорить его с первого раза. Мне некогда долго возиться — через две недели уезжаю в Сингапур. Как только он опубликует «свою» статью, поздравь его и делай с ним что хочешь. Никуда не денется. Не таких обламывали.

Гролл слегка стукнул Пола кулаком по колену.

— Ты отличный парень, Тони! — сказал он. — Если б ты знал, как тебя любит мое начальство!

— Смеешься, а ведь я действительно немало сделал для вас.

— Да что ты, Тони. Ты действительно входишь в наш золотой фонд. Без тебя нам здесь было бы трудно. Ты прекрасно работаешь, газетчики в тебе души не чают.

Бангкок, 7 июля 1984 года.

Отель «Трокадеро» был построен еще до второй мировой войны. Хозяева часто менялись, и поэтому за зданием следили плохо. Здесь останавливались небогатые туристы, мелкие бизнесмены, приехавшие на короткий срок журналисты.

В половине шестого в небольшом кафе, отгороженном от холла деревянной решеткой, было только два посетителя. Плотный, начинающий седеть мужчина лет пятидесяти, с густой бородой, и высокий черноглазый парень. Они сидели за столиком и допивали пятую бутылку пива. Их можно было принять за туристов, отца и сына, отдыхающих после утомительной экскурсии по душному Бангкоку.

— Допивай и пойдем в холл. Тони будет с минуты на минуту, — сказал парень своему спутнику, разливая в стаканы остатки пива.

Но он немного опоздал с этим предложением — Энтони Пол уже показался у входа в кафе.

— Я же просил вас не пить перед этой встречей, — сказал он, не поздоровавшись. — Думаете, шефу будет приятно смотреть на ваши пьяные рожи?

— Пили мы с утра, Тони, а сейчас опохмеляемся, — сделал попытку отшутиться бородатый, закуривая сигарету.

— Оставь эти остроты для своего приятеля, — отрезал Пол. — Пойдемте, такси ждет.

Энтони Пол считал бар «Наполеон» самым уютным местом в Бангкоке. После посещения «турецкой бани с массажем» он любил зайти сюда, выпить пива, а потом, развалившись в мягком кожаном кресле, полистать свежие газеты, обдумать предстоящие беседы с журналистами.

Сюда и привел он своих подопечных. До встречи с Моначино оставалось пятнадцать минут.

— Пиво, — сказал Пол подошедшему к ним официанту. — А вы, ребятки, выпили свое в «Трокадеро», здесь не получите ни капли. В следующий раз, если нам, конечно, еще доведется встретиться, будете знать, что мои требования надо выполнять неукоснительно.

Бородач жадно смотрел на стоявшую перед Полом запотевшую кружку. Он явно не ожидал такого от добряка Тони.

За свои сорок восемь лет Ричарду Найту довелось немало пережить. Сначала были университет и работа в лондонской газете, неплохой заработок, семья. А потом — сокращение штатов, мучительные поиски работы, семейные скандалы. Привыкшая к комфорту и постоянным новым нарядам, красавица Рина бросила его и, забрав дочку, уехала к родителям.

Одному стало совсем туго — наваливалась то тоска по дочери, то смертельная неуверенность в завтрашнем дне. Поначалу спасала выпивка, на которую ушли все оставшиеся ему вещи, старенький «форд» и заработанные по случаю деньги. Он пил в барах на окраинах Лондона, где завсегдатаями были люди без определенных занятий, проститутки и наркоманы. В одном из них Найт познакомился с китайским эмигрантом Фэном, выдававшим себя за тайваньского бизнесмена, а на самом деле промышлявшим торговлей наркотиками. Он и предложил Ричарду сделать первую героиновую инъекцию.

Вскоре Найт пристрастился к наркотикам. Шприц стал для него таким же повседневным атрибутом жизни, как ложка и стакан. На героин он тратил последние деньги. По совету одного из старых друзей Найт решил поехать в Гонконг. Наркотики там были дешевле, чем в Лондоне, да и достать их было проще.

И снова инъекция помогала ему забыться, уводила в другой мир, где не было никаких забот и проблем. Знакомство с Энтони Полом и его заманчивое предложение давали хоть какую-то надежду поправить дела — не разбогатеть, конечно… Обещанные две с половиной тысячи долларов обеспечат героином года на два. А больше прожить Найт и не рассчитывал.

Молодой парень тоже был удивлен поступком Пола. Но его это не расстроило — пива больше не хотелось.

Фредерику Грэму не было еще двадцати. Он родился и вырос в Детройте, рано потерял отца. Отчим, владелец маленькой студии рекламных фильмов, невзлюбил парня; напиваясь, часто издевался над ним. Но именно у него Грэм научился ремеслу и стал кинооператором.

В семнадцать лет он ушел из дома и, купив недорогую камеру, решил поехать в Сингапур и снять там фильм о морских пиратах, про которых так много писала американская пресса. До Сингапура он добрался, но фильма так и не снял. Зато очень скоро пристрастился к наркотикам. Новые друзья, такие же, как и он, наркоманы, приспособили его к порнобизнесу, принесшему неплохие доходы. Но закончилось все это тюрьмой и высылкой из Сингапура.

Грэм перебрался в Гонконг. О фильмах в Гонконге не приходилось и думать. Без связей здесь было делать нечего.

С Ричардом Найтом Грэм познакомился через два месяца после приезда в Гонконг. Стали вместе покупать героин. Фред продал за бесценок свою камеру. Денег не было ни у него, ни у Найта. В полном отчаянии они решились на преступление. Ночное ограбление дало кое-какие средства. Теперь они были скованы невидимой цепью.

Когда деньги подошли к концу, Найт свел Грэма с Энтони Полом, который и предложил им выгодное дельце. Потом поездка в Бангкок, и вот он сидит в этом баре и ждет, когда ему начнут объяснять, что он должен делать.

Когда Фрэнсис Моначино, числившийся вторым секретарем посольства США, вошел в бар, Тони не сразу узнал своего старого приятеля. Темные очки, закрывавшие половину лица, парик со спущенной на лоб челкой, выцветшая спортивная майка с надписью «Кока-кола» придавали ему сходство с завсегдатаями ночных притонов Бангкока. Фрэнк неуклюжей походкой, широко расставляя короткие сильные ноги, подошел к столику и бесцеремонно уселся на пустующий стул.

Из послужного списка сотрудника ЦРУ Фрэнсиса Моначино:

Родился 30 октября 1938 года в штате Пенсильвания. Учился на педагогическом и техническом факультетах университета этого штата, окончил курсы летчиков. В ЦРУ с 1960 года. В годы войны во Вьетнаме находился в ВВС США, где выполнял специальные задания ведомства. Имеет боевые награды.

Специализировался по подрывным операциям. Несколько лет находился в Лаосе, где в городе Саваннакет успешно работал с вождями горных племен. С 1976 по 1980 год в Джакарте, с 1980-го в Бангкоке. Вел активную работу по изучению советских представителей. Владеет индонезийским и вьетнамским языками.

Напорист, бесцеремонен, тщеславен. Несколько груб в общении с людьми, однако очень внимателен к своей семье и друзьям. Увлекается рыбалкой и охотой.

— Здравствуй, Тони, приветствую вас, джентльмены, — сказал Фрэнк. — Давайте знакомиться, меня зовут Генри.

Найт и Грэм назвали свои имена.

— Так вот, — начал Моначино. — Тони, очевидно, уже ввел вас в курс дела. Что вам известно о предстоящей операции?

— Нас отвезут на какой-то вьетнамский остров, где нужно будет что-то сфотографировать, — сказал Найт.

— Не совсем так. Вас не отвезут на остров, а подвезут к нему. Потом шхуна уйдет в нейтральные воды, а вы доберетесь до острова на моторной лодке. Через сутки на том же самом месте вас заберут. Кто-нибудь умеет управлять моторкой?

— Я, — сказал Найт. — Лет пятнадцать назад увлекался рыбалкой.

— Фотографировать, я надеюсь, вы мастера?

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Найту и Грэму придется не только фотографировать, но и наносить имеющиеся на острове объекты на карту. Поскольку ни тот, ни другой делать этого не умели, Моначино сказал, что придется «подучиться».

— Хочу вам сказать, мальчики, — продолжал Моначино, — что это не увеселительная прогулка. Дело серьезное и опасное, не зря за это вы получите пять тысяч долларов. Если попадете в руки вьетнамцев, говорите, что приехали на остров искать клад. Когда твой отец, Фред, воевал во Вьетнаме…

— Какой еще клад? Мой отец вообще никогда из Детройта не выезжал.

— Как ты понимаешь, это легенда. Значит, так: он воевал во Вьетнаме, добыл там много драгоценностей, а потом зарыл их на этом острове. Перед смертью открылся тебе. Он же передал и карту острова. Ты подыскал компаньона, и вы отправились на поиски. Запомните это как следует.

Отметки на карте будете делать специальным карандашом. Если, не дай бог, вас задержат, нужно обязательно засветить пленки и проглотить карандаши. Они мягкие, вещество похоже на воск, совершенно безвредное. Остальное вас не компрометирует. Завтра в десять прибудете по этому адресу. Он написан и на тайском. Покажете таксисту, он вас подвезет прямо к месту. Ну вот, на сегодня все, можете отдыхать.

Робкая попытка Грэма получить некоторую сумму в счет обещанного вознаграждения успехом не увенчалась.

— Завтра, ребята, вам предстоит серьезная работа, — сказал Моначино. — С перепоя этой наукой не овладеть. Напиться еще успеете после выполнения задания. И не забудьте утром выписаться из гостиницы, будете жить в другом месте.

— Эти двое — наркоманы или алкоголики? — спросил Моначино, когда Найт и Грэм ушли.

— И то и другое. Правда, молодой пьет чуть поменьше, но героином колются оба. Я же написал все подробно о них, что ты спрашиваешь? Гролл не передал тебе мои бумаги?

— Передал, да только я не успел их прочитать. Ну и агентура, где ты только отыскал этих типов?

— Пойди в монастырь и найди для этого дельца парочку монахов, если тебе не нравится работать с этими. Сами-то не сумели отыскать двух проходимцев, а теперь упрекаете меня, что я сосватал вам подонков. Ты что же, считаешь, что порядочный человек согласится участвовать в подобном деле?

— Я пошутил, Тони. Нормальные ребята, вполне подходят.

— Кстати, Фрэнк, что это вас заинтересовал вьетнамский остров?

— Остров весьма интересный. Ни воды, ни, соответственно, населения. Но что-то зачастили туда военные. Поработали две недели, а потом смотались. Что они там делали — неизвестно. В Пентагоне полагают, что это геодезисты, которые провели на острове разметку для строительства какого-то военного объекта, не исключено — стартовых площадок для ракет. Если будем иметь на карте эту разметку и фотографии местности, наши эксперты смогут определить, что за объект планируют там построить. Надо только поднатаскать этих парней на работе с картой. Для этого мы сняли квартиру в городе, там их и поселим. А попадутся — отправятся на тот свет. Туда им и дорога.

Уже после того как Моначино ушел, Пол понял смысл его последних слов: в случае опасности проглотить тайнописные карандаши. Трупы не дают показаний.

Два дня бился Моначино с Найтом и Грэмом, обучая их азам картографии. Оба, особенно Найт, плохо соображали. Моначино уже стал сомневаться, смогут ли они выполнить задание.

— Это очень маленький остров, — говорил он, стоя у прикрепленной к стене карте Южно-Китайского моря. — У него нет названия. В северной части вам делать нечего, сплошные скалы, там ничего не построишь. Вы обследуете всю южную часть, там, видно по карте, местность ровная, поляны и кустарник. Красным отмечен твой маршрут, Фред, синим — Дика. Связываться друг с другом будете через любительскую рацию «Уоки-токи». Дик, а теперь покажи на карте острова место, где вы должны высадиться… Правильно, а теперь проложи путь от шхуны до этого места. Хорошо, будем считать, что это вы усвоили.

Выехали из Бангкока ранним утром на машине, взятой Моначино напрокат. Появляться в маленьком южнотаиландском городе Бангси на машине с номером американского посольства Гролл считал нецелесообразным.

Машину вел Моначино, Найт и Грэм сидели сзади. Они были абсолютно спокойны и, казалось, совершенно безразличны ко всему.

— Не забудьте, что нужно сделать с пленкой и карандашами, если вдруг вас захватят на острове. А то с ними вы не отвертитесь. И лодку спрячьте хорошенько, там, где я вам сказал, — уже в который раз давал им наставления Моначино.

Остановились у небольшой рыбацкой деревушки на берегу моря.

— Приехали, — сказал Моначино, вылезая из машины. — Нас уже ждут.

Навстречу им шли три тайца.

— Это рыбаки. Двое отправятся с вами в путешествие, а третий отвезет всех на моторной лодке на шхуну. Здесь мелко, и она стоит на рейде.

— Они говорят по-английски? — спросил Грэм.

— Не знают ни слова.

— Как же мы будем с ними разговаривать?

— А зачем вам разговаривать, они и так сделают все, что надо.

Подойдя к ним, рыбаки поклонились, хотели уже было взять сумки Найта и Грэма и канистру с водой, но Моначино остановил их.

Он высыпал из сумок на траву их содержимое, поднял две бутылки виски и разбил их о прибрежные камни.

— Я же запретил брать спиртное, — сказал он. — Как вы только ухитрились купить? Ведь я специально запирал вас в квартире. Через окно, что ли, лазали?

Потом Моначино поднял целлофановый пакет, в котором лежало несколько шприцев и игл, банка с белым порошком. Усмехнувшись, он быстро пошел к морю. Найт бросился за ним и с силой ударил по руке. Пакет упал на землю.

— Не шути так со мной, Генри, — прохрипел Найт.

Южно-Китайское море, 10 июля 1984 года.

Найт и Грэм развалились в трюме на большой кипе сетей. Приторно пахло гнилой рыбой.

— Разведи пару уколов, Фред, а то скоро станет совсем темно, — лениво проговорил Найт.

— Я не буду колоться.

— Чего так?

— Не хочу.

— Как знаешь, сделай мне.

Грэм развернул пакет, развел порошок, подал шприц Найту. Он резко вогнал иглу. Потом лег на спину, закинув за голову руки, закрыл глаза.

— Дик? — окликнул его Грэм.

— Чего тебе?

— Что ты будешь делать, когда получишь деньги?

— Не знаю. Наверное, поеду в Гонконг, а может быть, останусь в Таиланде.

— А колоться опять будешь?

— Конечно, буду. Чего ты пристал?

— А я хочу бросить. Начну лечиться. Я уже ходил в Гонконге в частную клинику. Недорого, месячный курс — триста пятьдесят долларов. Доктор сказал, что мне достаточно двух курсов.

— Врет, не верь. Вымогает деньги, только и всего. Какое там к черту лечение!

— Все равно с этим надо кончать. Помнишь, когда мы приехали в Бангкок, Тони дал нам деньги? Ты тогда всадил полный шприц и уснул в номере. А я пошел в бордель. Выбрал себе женщину и… Это от героина. Представляешь, ведь мне нет еще и двадцати.

Найт захохотал.

— А хорошая была баба? Ты хоть деньги-то заплатил? Она же не виновата, что ей попался такой…

Найт не успел договорить. Напарник сильно ударил его в грудь. Через минуту, прижав Фреда к доскам, Найт прохрипел:

— Взбесился, гаденыш? Сделай укол, если не можешь совладать с собой.

— Ты сволочь, Дик. Законченный негодяй. Я понял это еще в Гонконге, когда ты убил китайца из-за денег. Но ты сам скоро сдохнешь. Ты колешься уже два, а то и три раза в день. Жить тебе осталось несколько месяцев, не больше. По ночам стонешь, задыхаешься. Скоро…

— Заткнись, щенок!

— Дик, хочешь, я выкину героин в море? И тогда ты подохнешь раньше, может быть, через день-два. Ты же не можешь жить без него.

Найт с силой ударил Грэма в лицо. Тот упал и тут же получил удар ногой в живот. Застонал, уткнувшись лицом в пол. Найт громко выругался и вылез из трюма.

Он стоял на палубе и курил, вглядываясь в безбрежную морскую даль. Его длинные, давно не чесанные волосы развевались на ветру.

Из трюма выполз Грэм, с трудом встал, качаясь подошел к нему.

— Чего тебе? — грубо спросил Найт.

— Извини, Дик.

— То-то же. Еще раз прыгнешь на меня, оторву голову. У тебя вся морда в крови, пойди умойся.

— Просто последние дни я сам не свой. Боюсь, что на острове нас схватят. Тогда все пропало, упрячут в тюрьму до конца жизни, а то и расстреляют. Какой дурак поверит, что мы приехали искать клад?

— Какого же черта ты тогда согласился?

— Нужны деньги.

— Тогда молчи. Еще сутки нам болтаться на этой посудине. Как бы совсем не ополоуметь.

…Атпан и его зять Руонг не имели представления о том, зачем «фарангам»[21] понадобилась их шхуна. Для них это был обычный выход в море. Всесильный полицейский сержант Савонгчит, в участок которого входила их деревня, обещал, что заплатит рыбакам по семьсот бат каждому, если они возьмут с собой в море двух иностранцев. Он не дал им карту с отметкой, где нужно высадить, а потом забрать этих людей. Савонгчит привез откуда-то на грузовике новенькую моторную лодку, велел переправить ее на шхуну.

Риск, конечно, был, они это понимали. Ведь нужно было километров на тридцать углубиться во вьетнамские территориальные воды. Но рыбаки надеялись, что ночью их не заметят.

Тысяча четыреста бат — большие деньги для их семьи. Столько и за месяц не заработаешь. К тому же скоро нужно было платить за аренду шхуны. Так что им повезло. Ведь Савонгчит мог нанять и других рыбаков.

Южно-Китайское море, 11 июля 1984 года.

День тянулся медленно. Утром, сделав себе инъекцию, Найт улегся спать в трюме. Он постоянно вздрагивал и вскрикивал во сне, скрипел зубами, лицо сводили судороги. Это пугало Грэма, и он ушел на палубу.

Вечером поужинали консервами и вяленой рыбой. Найт досадовал, что не смог уберечь виски.

Около полуночи на шхуне погасили огни, двигатель заработал вполсилы.

— Крадутся, — сказал Найт. — Значит, мы уже близко.

Рыбаки спустили лодку на воду, бросили туда сумки, лом и лопату. Найт сел у подвесного мотора, Грэм вытащил компас и карту, зажег карманный фонарик.

— Нашел место, где мы сейчас находимся? — спросил его Найт.

— Да, мы стоим правильно. Видишь, куда показывает стрелка? Надо идти прямо в этом направлении. Сейчас половина первого, к острову мы должны подойти в четыре.

Заработал мотор, и лодка заскользила по освещенной луной морской глади.

Часа через три они увидели силуэт острова.

— Вот он, Дик. Теперь давай потише, а то в темноте наскочим на скалы. Бери чуть левее. Смотри, большая скала. Теперь ее хорошо видно. За ней Генри и велел спрятать лодку.

До берега оставалось метров двадцать. Найт взглянул на часы. Десять минут пятого Скоро рассвет.

Они спрятали лодку за скалой, недалеко от берега. В этом месте был крутой откос, и пришлось метров сто пройти по воде в сторону, чтобы взобраться на берег.

Остров в Южно-Китайском море, 12 июля 1984 года.

— Теперь разойдемся. Встретимся здесь в три часа. Будем переговариваться по рации, — сказал Найт и двинулся вдоль берега.

…Уже шестой час Грэм ходил по отведенному ему участку острова. Никаких следов разметки. Но фотографии все равно сделал. Снимал все места, где проходил, благо что пленки дали много. «По крайней мере будет что показать Генри. Пусть после этого попробует сказать, что мы не работали», — рассуждал он.

— Как дела, Фред? — послышалось из рации.

— Пока ничего, я прошел больше половины участка.

— То же у меня. Чертовски устал. Ну ладно, давай еще побродим.

Найт пришел на место раньше назначенного срока. Сил хватило всего часа на два. Остальное время он лежал на земле, стараясь побороть головокружение и одышку.

Появился Грэм, снял с себя фотоаппарат и рацию, устало опустился на землю.

— Ну что? — спросил Найт.

— Пусто. Все облазил, никакой разметки нет.

— У меня то же самое. Но здесь кто-то недавно был. Я видел след от костра, пустые консервные банки, бумагу.

— Что же будем делать?

— Как что? Дождемся темноты и поплывем назад.

— А вдруг Генри не даст нам денег?

— Это еще почему? Задание выполнено. Мы же не виноваты, что здесь нет никакой разметки. Нас просили проверить, вот мы и проверили.

Ни Найт, ни Грэм не могли знать, что полтора месяца назад здесь действительно побывали строители, но не военные, а гражданские. Они изучали возможности освоения острова. Проверили его ландшафт, выбрали места бурения скважин для колодцев.

— Надо бы подкрепиться, Фред. — Найт доставал из сумки хлеб и консервы. — А потом немного поспим. Я устал от этих дурацких поисков.

Оба быстро уснули, положив под головы сумки.

Проснулся Грэм оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл глаза — над ним наклонился узкоглазый человек в незнакомой ему военной форме. Найт стоял, положив руки на затылок. Его обыскивали двое в такой же форме.

— Мы уже ждем здесь дольше, чем должны были, Атпан, а их все нет. Может быть, зажечь еще один фонарь на палубе? Вдруг они сбились с пути и не могут найти шхуну?

— Не надо. Так нас заметят вьетнамцы.

— Сколько же можно ждать?! А вдруг их схватили и они сказали, где наша шхуна? Давай уплывем отсюда. Мы же сделали все, что просил Савонгчит. А эти двое не приехали вовремя — не наша вина. Все равно пусть платит.

— Ты что, не знаешь его? Он тебе заплатит! Изобьет до полусмерти, да и потом от него нам житья не будет. Надо ждать. Иди в трюм, поспи, а я посижу здесь.

— Я не усну, очень волнуюсь! Слышишь, по-моему, это шум мотора. Это они, запускай двигатель.

— Подожди. Не похоже на их лодку. Наш мотор и то тише тарахтит. Выйди на палубу, взгляни.

В этот момент их ослепил яркий свет прожектора патрульного пограничного катера.

По расчетам Моначино, шхуна должна была вернуться после обеда, и он решил немного отдохнуть с дороги в мотеле.

Наступил вечер, но долгожданного стука в дверь так и не последовало. В принципе он допускал задержку. От рыбацкой деревни до мотеля километра четыре, и уставшие с дороги Найт и Грэм вполне могли остаться там на ночь.

Утром Моначино утешал себя надеждой, что у этой старой посудины в море заглох мотор и они идут на парусах. Но все равно в голову приходили тревожные мысли. Неужели операция провалилась и Найт с Грэмом схвачены вьетнамцами?

К двенадцати часам дня он уже не мог найти себе места, сел в машину и поехал в полицейский участок. Там разыскал сержанта Савонгчита и повез его в деревню.

Савонгчит, узнав, что шхуна еще не вернулась, расстроился. Ведь в случае успеха Моначино посулил ему три тысячи бат. Теперь эти деньги уплывали от него. А он знал Атпана и Руонга как очень дисциплинированных людей, поэтому и выбрал именно их. Просто так они не могли задержаться на сутки. Значит, случилось что-то серьезное.

Полицейский провел минут пять в маленьком деревянном доме на берегу моря. Выйдя оттуда, развел руками: рыбаки не возвращались.

Моначино высадил Савонгчита у полицейского участка, а сам поехал в мотель. Еще четыре часа прошло в ожидании. Но напрасно. Найт и Грэм так и не появились.

В половине десятого Моначино позвонил Гроллу.

— Ну как, они вернулись? — спросил тот.

— Нет.

С минуту длилось молчание, видимо, Гролл не ожидал такого ответа.

— Выезжайте завтра утром. Нечего там больше делать. Пусть этот ваш полицейский в случае чего звонит в посольство. Все.

Моначино положил трубку, медленно прошел по холлу, сел в кресло. Таких ударов он не получал давно. Теперь уже было ясно, что операция провалилась. И Моначино ждут крупные неприятности. Сейчас человеку в его положении остается только одно: пойти к себе в номер и напиться.

Утром, предупредив Савонгчита, чтобы тот в случае возвращения рыбаков или получения каких-либо сведений об их судьбе срочно звонил, Моначино вернулся в Бангкок.

Встреча с шефом не предвещала ничего хорошего. Он знал, что Гролл его не любит. В последнее время у них все чаще происходили стычки. Было ясно, что резидент решил избавиться от неугодного ему работника. И вот теперь он получил прекрасную возможность. Не исключено, что придется уйти из ЦРУ. Вот он, бесславный конец столь удачно начинавшейся когда-то карьеры разведчика.

Моначино вошел в посольство, не обратив внимания на козырнувшего ему морского пехотинца. Сразу же поднялся в кабинет Гролла. Шеф едва кивнул ему, не предложив сесть. Раньше такого никогда не было.

— Ну что же вы молчите? — сказал Гролл, окинув Моначино холодным взглядом. — Вы, если я не ошибаюсь, пришли доложить мне о результатах операции. Слушаю вас.

— Вчера я сказал вам все. Найт и Грэм не возвратились. Не исключено, что произошло что-то не предусмотренное планом операции.

— Их арестовали. Читайте, это получено два часа назад. Здесь все подробности провала ваших так называемых агентов. И обратите внимание на последние строчки.

Моначино взял со стола Гролла сообщение:

12 июля в 17.00 на острове в территориальных водах СРВ пограничниками были задержаны гражданин Великобритании Ричард Чарльз Найт, 1936 года рождения, и гражданин США Фредерик Курт Грэм, 1964 года рождения. У задержанных найдены шпионское снаряжение и наркотики.

Через несколько часов в двадцати километрах от острова была обнаружена рыбацкая шхуна, на которой находились таиландские подданные Атпан Прасот, 1942 года рождения, и Руонг Кхотакхамон, 1963 года рождения, рыбаки из Бангси.

Они сознались, что доставили двух иностранцев на шхуне с таиландского побережья в территориальные воды Вьетнама.

По делу задержанных ведется следствие. На следующей неделе состоится пресс-конференция, на которой нарушители выступят перед журналистами.

— Ну что вы на это скажете?

— Ужасно. Ведь у нас были точные данные, что вьетнамские пограничники почти на заходят на этот остров. Как же это могло произойти?

— Вот это вы и изложите в своей объяснительной. Не забудьте указать круг лиц, посвященных вами в план операции. И, кстати, разъясните, почему не проверили снятую вами для обучения агентов квартиру на предмет обнаружения там техники подслушивания.

— Но ведь квартиру снял на свое имя Саксен, он работает с нами двадцать лет. Да и потом, я на всякий случай сказал ему, что квартира нужна мне для встреч с одной женщиной. А почему же вы сами не дали указания проверить эту квартиру?

— Таких, как вы, Моначино, у меня больше сотни, и я не могу думать за каждого. Я был уверен, что такой опытный разведчик, как вы, обязательно это сделает. Это же прописная истина. Сегодня послал ребят Томаса осмотреть квартиру. Но теперь уже поздно.

Моначино похолодел. Он понял, что задумал шеф. Томас Херберт, помощник Гролла по вопросам оперативной техники и первый его прихвостень в резидентуре ЦРУ, наверняка уже получил указание шефа «обнаружить» в квартире микрофон.

Моначино не выдержал.

— Между прочим, — задыхаясь, проговорил он, — никто нас не просил браться за эту операцию. Ведь сведения о приготовлении строителей на вьетнамском острове получило РУМО[22]. Военный атташе ловко подкинул вам эту авантюру. Сказал, что у них нет возможности провести подобную операцию. Он военный человек и прекрасно понимал, что эта затея была обречена на провал. А вы за нее ухватились. Вот и результат.

— Не забывайте, Моначино, с кем вы разговариваете! Подобные вещи не входят в вашу компетенцию. У меня к вам последний вопрос. Кто подыскал этих двух подонков?

— Как кто? Разве вы не знаете? Энтони Пол. Он нашел их в Гонконге и привез сюда.

— Что? Вы санкционировали Полу эту операцию? Кто вам дал такие полномочия? Ведь теперь он расшифрован как наш агент. На следствии, а потом и на пресс-конференции эти двое обязательно скажут, что он завербовал их.

— Но ведь вы сами согласились использовать Пола в данной операции. У нас был разговор в этом кабинете. В то время сюда из Гонконга приезжал заместитель нашего резидента Билли Хафф, и вы сказали, чтобы я, провожая его в аэропорт, передал ему устные инструкции для Тони.

— Такого разговора не было. Иначе бы я дал телеграмму в Гонконг. Вы или что-то путаете, или пытаетесь выкрутиться.

— Я же просил вас дать телеграмму, принес ее проект, но вы отказались. Сказали, чтобы я передал инструкции Хаффу устно. А потом, как же с характеристиками на Найта и Грэма, которые вы принесли мне от Пола, и тогда еще сказали, что встреча состоится в баре «Наполеон»? И после всего этого вы хотите сказать, что не знали о роли Пола в этой операции?

— Еще раз повторяю, что никогда не знал об этом. Был уверен, что Пол в очередной раз знакомит вас с какими-то журналистами и передает на них характеристики.

— Зачем вы губите меня? — хрипло сказал Моначино. — Вы же понимаете, чем все это для меня может кончиться.

— Я гублю вас? Да вы с ума сошли! Зачем мне это надо? Вы же знаете, как я отношусь к вам, ценю ваш опыт и инициативу. Не в моих правилах обманывать руководство, но все же ради вас я пойду на это. Я не стану указывать на серьезные ошибки, которые вы допустили в процессе подготовки операции, возьму всю вину на себя. А сейчас идите и пишите. Только ничего не скрывайте. Завтра утром жду письменного объяснения.

Моначино понял, что надеяться ему не на что.

Бангкок, 16 июля 1984 года.

Естественно, Энтони Пол ничего не знал о скандале в американском посольстве. И даже узнав о нем, вряд ли бы заинтересовался подробностями. Он сделал свое дело и получил за все. А остальное его не касается. Он занялся другими проблемами.

Пол пригласил Лестера в один из самых дорогих ресторанов Бангкока «Нейвл таверн», расположенный рядом с американским посольством. Надо на первой же встрече показать этому корреспонденту товар лицом, пусть знает, с кем имеет дело.

Сидевший в холле в ожидании посетителей хозяин и скучающие официанты сразу же преобразились, увидев у входа Энтони. Здесь он был частым гостем, его знали как щедрого и любящего хорошо поесть клиента.

— Добрый вечер, сэр, — сказал вышедший ему навстречу хозяин. — Ваш столик, как всегда, свободен.

— Принесите побыстрее содовой со льдом, уж больно сегодня жарко.

— Извините за опоздание, господин Пол, — сказал Майкл, садясь за столик. — Еле выбрался из затора.

— Ладно, не беда. Только я очень попрошу вас называть меня по имени. Тони, вот и все. «Господин Пол», — это уж слишком официально. Так ко мне обращаются только администраторы гостиниц, метрдотели ресторанов и банковские служащие. Для вас и всех остальных друзей я — Тони. Разрешите и вас называть по имени. Закажем что-нибудь поесть и бутылочку вина.

Вскоре появилась еда, вино разлили по бокалам. Пол, пристально взглянув на Майкла, сказал:

— Я предлагаю выпить за твои успехи, чтобы тебе здесь сопутствовала только удача. Кстати, я слышал, что тебя интересует Кампучия. Есть что-нибудь новое?

— Пока нет, через неделю собираюсь поехать на границу. Поговорю с беженцами, посмотрю собственными глазами.

— Бесполезное занятие. Беженцы ничего не знают, а полпотовцы держат язык за зубами. Информацию о Кампучии, дорогой мой, можно получить, и не выезжая из Бангкока.

— Каким образом?

— Очень просто. В двухстах метрах отсюда есть одно здание. Там знают все, что делается в Кампучии.

— Американское посольство?

— Конечно. Гролл — прекрасный парень, мой старый приятель. Обратись к нему, и он познакомит тебя с ребятами, которые занимаются кампучийской проблемой. Они тебе подготовят все нужные материалы. Обрабатывай их и пиши статьи, зачем еще куда-то ездить? Ну и Гроллу, конечно, помочь нужно. Будешь делиться с ним информацией. Это же тебе ничего не стоит.

— Как я понял, ты предлагаешь мне писать статьи по чужим материалам. Вроде как бы под диктовку.

— При чем тут диктовка? Это официальная информация посольства, и оно заинтересовано, чтобы американский читатель получал именно эти сведения, а не то, что пишут о Кампучии русские и вьетнамцы. Я тебя не понимаю…

— Я считаю своим долгом давать в газету объективную информацию. Никогда не поставлю под материалом с недостоверными данными своей подписи. Я с удовольствием ознакомлюсь и с посольской информацией, но что и как писать — это уже мое личное дело.

— Конечно. Но с Гроллом ты поддерживай отношения. Он неплохой парень и всегда готов помочь. А уж если все-таки поедешь на границу, то будь осторожнее.

— Боишься, что меня похитят, как Питера Лайлеса?

— Как Лайлеса? Его никто не похищал, тут совсем не то.

— Значит, ты считаешь, что он приехал в последний раз в Таиланд только для того, чтобы уйти через Кампучию во Вьетнам?

— Не я так считаю, на этот счет есть конкретная и достоверная информация.

— Откуда?

— Ну ты уж прости меня, Майкл, но на этот вопрос я не отвечу. Источники не выдаю даже в пьяном виде, таково мое правило. Это хорошо знают мои друзья и доверяют мне. Поэтому я и богат информацией. Кстати, ты что, уже начал разыскивать Лайлеса?

— Нет, не знаю, с чего начать. Дело сложное. А теперь, после твоего рассказа, думаю, что заниматься этим делом бесполезно.

— Конечно. А потом это очень опасно. Представляешь, что будет, если об этом узнают? Ты что, действительно не понимаешь? Тебя посчитают агентом ЦРУ, который получил задание расправиться с предателем и с этой целью ведет поиски. Тебя же моментально ликвидируют…

«Что-то уж больно примитивно, — подумал Майкл. — Неужели он считает меня окончательным дураком? Ладно, пусть они с Гроллом думают, что я испугался. Хоть мешать не будут».

— Наши противники агрессивны и бесцеремонны. Американцев просто ненавидят. Учти это.

— Спасибо, что предупредил, а то действительно можно попасть в беду.

Покончив с едой, Пол отвалился от стола и достал из кармана сложенные вчетверо листы бумаги.

— Посмотри-ка, вот это действительно интересно. Можешь забрать и почитать дома. Потом скажешь свое мнение.

— Зачем, это я могу сделать и сейчас. Всего четыре страницы.

Майкл стал читать. Пол внимательно следил за выражением его лица.

— «Зачем русским нужно торговать с Таиландом?» Интересный материал. Это что, ты написал?

— Да.

— Будешь публиковать?

— Тут есть некоторые сложности.

— Не поверю, чтобы тебе было сложно это напечатать в одном из гонконгских журналов.

— Не в этом дело. Недавно уже публиковал подобный материал. А теперь удалось получить новые сведения. Мне уже неудобно писать о том же, тем более в журналах, которые дают много материалов на такую тему. Вот если бы кто-нибудь взялся под своим именем опубликовать его в другом издании.

— А зачем это тебе нужно, Тони?

— Понимаешь, хочу еще раз насолить русским… Слушай, какая тебе разница? Пусти ее под своим именем, я отблагодарю тебя не на словах, а на деле… В данный момент эта статья очень нужна Америке.

— Откуда ты знаешь, Тони, что нужно Америке? Скажи лучше прямо, что это нужно Гроллу.

— Ну даже если это и так, что здесь плохого? Подумай, от чего ты отказываешься. Направить в Лос-Анджелес уже готовую статью да еще и получить за это деньги.

— Какие деньги? Ты разве не знаешь, что корреспонденты американских газет получают только жалованье, гонорар за статьи им не выплачивают?

— Тем более. Как только материал появится в газете, я переведу на твой счет двести долларов.

— Вы что же, хотите все-таки меня купить? Сначала Гролл, а теперь и ты? По-моему, я ясно дал понять, что не продаюсь.

С этими словами Майкл бросил на стол несколько купюр, встал и пошел к выходу. Пол остался сидеть с листками бумаги в руках.

Араньяпратет, 24 июля 1984 года.

Лагеря кампучийских беженцев произвели на Майкла удручающее впечатление. Наспех построенные бараки, брезентовые палатки. Изможденные женщины в лохмотьях, плачущие полуголодные дети. Повсюду грязь, нечистоты.

Дик подходил к беженцам, беседовал с ними. Видно было, что он здесь не впервые. Взрослых он угощал сигаретами, детям раздавал леденцы. Достал из сумки прихваченные на дорогу бутерброды, отдал какой-то женщине с грудным ребенком.

— Узнал что-нибудь интересное? — спросил его Майкл.

— Да нет, все одно и то же. Ругают вьетнамцев, прославляют Сианука и Кхиеу Самфана. Видимо, полпотовцы здорово промывают им мозги. Тут еще встречаются и так называемые «платные источники». За десять бат и пачку сигарет будут тебе целый час рассказывать о «положении в Кампучии». Такого наговорят, только слушай. Подробно расскажут о «зверствах вьетнамцев» и о «победах полпотовцев». Хотя сами уже лет пять не были в стране. Этих людей учат, что говорить. Ну хватит с нас лагерей, поехали.

— Мы же хотели побывать еще в Нонгмако.

— Это по дороге.

Нонгмако трудно было назвать городом. Всего несколько небольших улиц, вряд ли здесь насчитывалось более тысячи жителей. Машина въехала на единственную площадь города, где расположился небольшой рынок. Судя по письму, здесь в одну из суббот февраля должна была состояться встреча Лайлеса с Чарном.

— Сейчас спросим, как найти клинику доктора Бергера. Лучше всего это сделать на рынке, торговцы — самые информированные люди, — сказал Дик, выходя из машин.

Через несколько минут он вернулся.

— В полутора километрах отсюда. Бывший генеральский дом, так мне сказали.

Вскоре они подъехали к огромному деревянному дому, построенному в традиционном тайском стиле. Он был окружен высоким каменным забором, сверху торчали металлические столбы с колючей проволокой. У двери, рядом с большими зелеными воротами, вывеска на английском и тайском языках — «Психиатрическая клиника доктора Чарльза Бергера».

Бельски позвонил. Дверь почти сразу же открылась, и на пороге показался маленький пожилой таец.

— Можно ли видеть доктора Бергера? — спросил его Дик по-тайски.

— Кто вы такие?

— Американские журналисты.

— Сейчас доложу.

Прошло минут двадцать. Дверь снова отворилась, и маленький таец сделал знак рукой.

— Проходите, доктор ждет вас.

Они вошли во двор. Рядом с домом стоял большой белый автобус с красным крестом на кузове. Окна автобуса были плотно закрыты темными занавесками. Шофер, открыв капот, копался в двигателе. Вблизи дом казался еще больше.

У входа в одну из комнат стоял маленький сутулый человек лет сорока в больших темных очках. Его накрахмаленный халат сиял белизной. Видно было, что доктор, если это был он, только что надел его: сзади топорщились еще не распрямленные складки.

— Доктор медицины Чарльз Бергер, — представился он, подавая им маленькую, словно у ребенка, руку. — Проходите, пожалуйста, в кабинет.

Они сели на диван, Бергер — в кресло напротив.

— Чем могу быть полезен, господа? — спросил он.

— Мы американские корреспонденты. Моя фамилия Лестер, моего коллеги — Бельски. Проезжая мимо вашей клиники, мы обратили внимание на вывеску. Доктор — иностранец, да еще и психиатр, практикует в такой глуши. Нас это удивило. Вот мы и решили увидеться с вами, чтобы поподробнее узнать о вашей клинике.

— Ну что же, дорогие соотечественники, — сказал он. — Мне льстит, что наконец-то моей скромной работой заинтересовалась пресса. Могу рассказать вам кое-что интересное. Но прежде — несколько слов о себе.

Я врач-психиатр, до недавнего времени имел частную практику в Штатах. Но меня всегда волновало, что сотни миллионов жителей нашей планеты лишены медицинской помощи. Поэтому я часто на свои деньги совершал поездки в страны Африки, где в отдаленных районах оказывал помощь душевнобольным, лечил наркоманов. Два года назад я узнал, что многие кампучийские беженцы в Таиланде, пережившие ужасы кровавого режима Пол Пота и потерявшие в этой бойне родных и близких, страдают расстройством психики. Этим людям еще можно помочь, если вовремя взяться за их лечение. Но ни тайские власти, ни международные организации не оказывают им соответствующей медицинской помощи. Тогда я решил поехать в Таиланд и с разрешения правительства открыть в этом городе психиатрическую лечебницу. У меня были кое-какие средства — накопления, пожертвования. Семьи у меня нет, так что я мог позволить себе это.

Со мной приехали мои друзья — опытные американские врачи-психиатры — доктор Спейс и доктор Иверс. Я потом познакомлю вас с ними. Мы купили этот дом, установили кое-какое оборудование и приступили к работе.

Кроме нас в клинике работают восемь человек — тайцы и кампучийцы из числа беженцев. У нас, так сказать, мужской монастырь, ни одной женщины. Могу похвастать, что за это время пятнадцать человек полностью выздоровели и были возвращены в лагеря. На их места мы взяли новых пациентов.

— А можно посмотреть больных? — спросил Майкл.

— Не стоит их беспокоить, — ответил Бергер. — Лучше я познакомлю вас со своими коллегами. Подождите минуту.

Бергер вышел и вскоре вернулся с двумя рослыми, плечистыми молодыми людьми в таких же, как он, новеньких, ослепительно белых, накрахмаленных халатах.

— Познакомьтесь, это доктор Мартин Спейс, а это доктор Джон Иверс. Мои помощники и друзья.

Молодые люди настороженно смотрели на журналистов, Бергер молчал. Майкл понял, что хозяева не расположены к откровенной беседе.

Бергер сам пошел провожать их. Он долго смотрел им вслед, потом повернулся и побежал к дому.

— Ну как тебе понравилась эта клиника? — спросил Дик, когда они сели в машину.

— Странное заведение. Бергер вроде бы чудак, а вот его помощники скорее похожи на вышибал из кабака, чем на врачей.

— Бергер не такой уж чудак, как кажется с первого взгляда. Его насторожил наш приход, это ясно. Одно могу сказать точно — это заведение не производит впечатления медицинского учреждения. Нет запаха лекарств. Ты обратил внимание на их халаты? Только что из стирки. Они явно надели их в нашу честь. Трудно себе представить, чтобы три врача одновременно сменили халаты, да еще в середине рабочего дня. А ты заметил, что холодильник, в котором, по идее, должны храниться лекарства, не включен в сеть? Карточки больных на полке покрылись пылью, к ним, видимо, давно никто не прикасался. Похоже на бутафорию. Я не удивлюсь, если окажется, что Бергер не имеет к медицине никакого отношения. Он довольно бесцеремонно отказался показать нам своих больных. Для врача это странно, они любят демонстрировать свои успехи.

— Я, пожалуй, напишу о клинике Бергера. Тема уж больно хороша — «альтруист-американец в таиландских джунглях».

Бангкок, 26 июля 1984 года.

Продиктовав по телефону статью, Майкл решил побродить по городу: может, удастся напасть на след Лайлеса.

Молодой администратор «Лебедя» встретил Майкла традиционной тайской улыбкой.

— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил он.

— Мне нужно найти одного американца. Питера Лайлеса. Возможно, он останавливался у вас в начале этого года. Не могли бы вы проверить по своим записям?

— Зачем же, я хорошо его помню. Высокий шатен с кудрявыми волосами. Кажется, телеоператор. Он все время ездил на кампучийскую границу. А вы его родственник?

— Друг. Меня интересуют обстоятельства его отъезда…

— Видите ли, давать частным лицам сведения о посетителях нам запрещается. Боюсь, что не смогу вам помочь.

— Может быть, в виде исключения. — Майкл положил на стойку стобатовую купюру.

— Ну разве что в виде исключения. — Администратор быстро спрятал деньги под стойку. — В отель он приходил только на ночь, остальное время где-то пропадал. Уезжал на границу на несколько дней раза два или три. Вещи оставлял в номере. Но в последний день с ним, видимо, что-то произошло.

— Когда?

— Сейчас я посмотрю, какого числа он выписался. Да, первого марта. В этот день я как раз дежурил. Часов в шесть вечера Лайлес вернулся. Я заметил, что выглядел он очень усталым. Через плечо нес большую сумку, с которой обычно ездил на границу. Наверно, со съемочной аппаратурой. Попросил заказать разговор с Лос-Анджелесом.

Примерно через час он подошел ко мне. Отель у нас маленький, в номерах телефонов нет. Поэтому все звонят отсюда. Разговаривал он с какой-то женщиной, по-видимому с женой, сказал, что завтра вылетает домой. После этого расплатился за номер и поднялся к себе.

Минут через двадцать позвонил какой-то мужчина и попросил Лайлеса к телефону. Я не слышал, о чем они говорили, но понял, что этот человек хочет встретиться с Питером вечером в баре «Наполеон». Тот согласился, назвав время: десять часов. После этого звонка ваш друг начал кому-то звонить. Просил срочно приехать, говорил, что есть важное дело.

Еще минут через сорок в гостинице появилась молодая женщина. Я сразу же обратил на нее внимание. Красивая, прекрасная фигура, стройные ноги, что, если вы успели заметить, не очень характерно для тайских женщин. Она спросила, у себя ли Лайлес, и сразу же поднялась к нему.

Вышла она минут через десять с небольшим свертком в руке. А около десяти появился Лайлес, сдал ключ и ушел. В двенадцатом часу он позвонил. Сказал, что ждет автобуса, так как срочно должен выехать на границу, в Араньяпратет. Вещи просил передать его другу. Погодите секунду, я тогда записал его имя. Ага, вот. Леон Моберг — директор фирмы «Континентал сервис».

— А вы уверены, что звонил именно Лайлес?

— До этого я никогда не разговаривал с ним по телефону. К тому же было плохо слышно, шум машин все время заглушал голос. Видимо, он звонил откуда-то с улицы. А потом, он и сказал-то мне всего две фразы.

Вскоре на «тоёте» бордового цвета приехал этот самый Моберг. Забрал вещи, они были упакованы: ведь Лайлес собирался уезжать домой. Вел себя странно, обшарил весь номер, явно что-то искал. Потом спросил, был ли кто у Лайлеса до него. Я рассказал о женщине. Узнав, что она ушла со свертком, Моберг побледнел, быстро спустился вниз и уехал. Вот и все. Лайлеса я больше не видел…

Фирма «Континентал сервис», ее директор Леон Моберг, бар «Наполеон». Все это вселяло некоторые надежды.

В клубе иностранных корреспондентов было прохладно и тихо. Майкл подошел к стенду с надписью «Информация для членов клуба». В его ячейке было несколько конвертов. В одном из них лежала фотография, запечатлевшая Майкла с Гроллом и Бельски на коктейле. Сунув конверты в карман, Майкл уселся в кресло.

«Значит, кто-то вызвал Лайлеса на встречу в «Наполеон» перед самым отъездом. После этого сразу же решил ехать на границу. Но зачем и почему ночью? Он бы явно не успел вернуться к своему рейсу».

Майкл подошел к телефону, полистал справочник, нашел телефон автовокзала. Автобусы в сторону приграничного города Араньяпратета, куда ездил Лайлес, отходили в десять утра и в шесть вечера. Других рейсов не было. Его предположения подтверждаются. Лайлес тогда не уехал в Араньяпратет. В отель звонил кто-то другой. Кто же мог знать о его планах на вечер? Поникон Висават? Конечно же. Она была у него, и он, наверняка, рассказал ей о причинах столь неожиданного приглашения в «Наполеон». Майкл снова набрал номер.

— «Бангкок пост»? Попросите, пожалуйста, мисс Поникон Висават. Что? Уехала в командировку, будет через два дня? Спасибо.

— Господин Моберг?

— Да, это я.

— Вас беспокоит Майкл Лестер, журналист. Мне бы хотелось встретиться с вами.

— Когда?

— Сейчас, если вы не возражаете. Я отниму у вас не больше получаса.

— Ну что же, жду вас. Запишите адрес.

«Континентал сервис» занимала две смежные комнаты в многоэтажном здании на одной из центральных улиц Бангкока. В одной сидела скучающая секретарша, в другой, в мягком кресле у большого, совершенно пустого стола, расположился сам шеф. Увидев Майкла, он встал и протянул руку.

— Господин Лестер? Рад познакомиться с вами. Всегда любил иметь дело с прессой. Кроме того, мы с Диком давнишние приятели. Работали вместе еще в Пномпене. Так чем могу быть вам полезен?

— Меня, как газетчика, интересует судьба Питера Лайлеса. Случайно узнал, что вы были хорошо с ним знакомы. Не могли бы рассказать, что вам известно о его последнем приезде в Бангкок?

Майкл заметил, как Моберг напрягся.

— А вы сами-то знали Питера?

— Нет, но его жена просила меня выяснить, что же все-таки случилось с ним здесь, да мне и самому стало интересно.

С минуту Моберг молчал.

— Что же я могу рассказать вам? Вряд ли то, что я знаю, может вас заинтересовать. Мы с ним, так же как и с Диком, работали вместе в Пномпене. Иногда встречались. Потом долго не виделись, наверное, лет десять, а то и больше. А тут недавно, в феврале, какого числа, правда, не помню, случайно встретил его здесь, в Бангкоке. Поговорили немного, а вечером я его пригласил на ужин. Питер рассказал мне, что в Штатах никак не может устроиться на работу. Поэтому он и решил поехать в Таиланд, снять фильм о кампучийских беженцах. Рассчитывал, что если фильм получится интересным, какая-нибудь телекомпания предложит ему постоянную работу.

Через несколько дней около полуночи он позвонил мне домой. Я, честно говоря, несколько удивился этому звонку, ведь нас здесь ничего не связывало. Но он просил меня съездить в «Лебедь» и забрать его вещи, поскольку он сам срочно уезжает в Араньяпратет. Сказал, что оставил в номере дорогостоящую киносъемочную аппаратуру, практически все его состояние. Надо было ему помочь. Я сел в машину и поехал в «Лебедь». Там взял его вещи и отвез их домой. Думал, Лайлес заберет из через день-два. Но он не звонил и но появлялся. Потом по Бангкоку поползли слухи, что Питер исчез в районе Араньяпратета. Тогда я связался с нашим посольством и сообщил им все, что знал. Оттуда приехали два парня и забрали вещи. Никаких вопросов не задавали. Вот и все.

— А что там было, кроме киноаппаратуры?

— Помилуйте, господин Лестер, за кого вы меня принимаете? Неужели я похож на человека, который может лазить по чужим чемоданам?

— Интересно, а почему он решил так срочно выехать в Араньяпратет? Я слышал, что он собирался на следующий день улетать в Штаты. Все это довольно странно, не правда ли?

— Честно говоря, мне об этом ничего не известно. Ходили слухи, что он коммунист и бежал к вьетнамцам, и еще много всякой ерунды. Но лично я не верю этому. Может, Питер был не самым лучшим американцем, но уж «комми» он никогда не был.

— Ты поспешил, — сказал Дик, выслушав рассказ Майкла. — Прежде чем являться к Мобергу, надо было посоветоваться со мной. И вообще, наверное, не стоило с ним встречаться. Лучше бы дождался возвращения Поникон и выяснил обстоятельства ее последней встречи с Питером. А теперь можешь быть на сто процентов уверен, что Гролл знает все. Боюсь, как бы они не пошли по твоим следам. А наследить, к сожалению, ты уже успел.

Я уверен, что Моберг кадровый сотрудник ЦРУ. «Континентал сервис» для него только прикрытие, а главная его работа — тайные поставки оружия из США в район кампучийской границы. Посуди сам: в Пномпене он крутился около Лон Нола, потом работал в Чили рядовым чиновником в представительстве ИТТ[23], и это непосредственно перед переворотом. А сейчас здесь, в Бангкоке, снимает шикарный дом, не вылезает из лучших ресторанов. Я интересовался деятельностью его компании — она арендует грузовики для доставки грузов из Бангкока в Араньяпратет, Трат, Самронг и другие пункты на границе. И как ты думаешь, что они перевозят? Металлорежущие станки из Штатов и посылки для беженцев — в соотношении двадцать к одному! Могу тебе сказать, что никаких предприятий на границе с Кампучией в Таиланде нет и никогда не было. Вот такие дела. А ты лезешь к Мобергу со своими расспросами. Если уж хочешь что-нибудь узнать, то лучше сходи в «Наполеон», может, там какие концы остались.

Бангкок, 28 июля 1984 года.

Днем Майкл связался с редакцией.

— Привет, Кэтрин, — сказал он, узнав голос секретарши. — Как вы там поживаете?

— Спасибо, Майкл, все нормально.

— Ну теперь включай магнитофон, запиши небольшой материал. Кстати, как там моя последняя статья, она уже пошла в номер?

— Ты знаешь… Боб немного поработал над материалом и отдал его шефу. Льюис внимательно прочел статью, она ему понравилась. Сказал, что ты правильно ориентируешься — написал об американце, который бескорыстно помогает жертвам коммунистической тирании, и распорядился поставить ее в номер. А через час, как сумасшедший, ворвался в типографию. Я как раз была там. Давно мы не видели Черепаху таким злым. Без всяких объяснений он приказал немедленно снять твою статью.

Закончив диктовать, Майкл сел в кресло.

«Что же случилось? Почему Черепаха выбросил статью из номера? — размышлял он. — В статье нет ни слова выдумки, значит, «ляпы» отпадают. Кто-то не заинтересован в информации о клинике доктора Бергера? Кто же? Может быть, все это звенья одной цепи: Лайлес — Гролл — Пол — Моберг, теперь эта история со статьей о Бергере?»

Майкл поднялся, подошел к книжному шкафу, достал папку с наклейкой «Иностранные фирмы в Таиланде», вытащил оттуда конверт с надписью «Континентал сервис», вынул газетные вырезки и рекламные буклеты и разложил их на столе.

Внимание Майкла привлекла вырезанная из какого-то коммерческого журнала цветная фотография. На ней был запечатлен Леон Моберг в компании американских бизнесменов на коктейле по случаю открытия в Бангкоке его фирмы. Он улыбался и всем своим видом показывал, что безмерно рад этому событию. Майкл взял эту вырезку и положил ее в сумку вместе с полученной вчера в клубе фотографией.

В «Наполеоне» у стойки дремал бармен в красной бархатной куртке. Увидев редкого для такого часа посетителя, он поднялся со стула и любезно улыбнулся.

— Чего изволите, сэр? У нас прекрасное бочковое пиво. Свежее, только что с завода.

Майкл взял тяжелую кружку, присел у стойки.

— У вас хороший бар, мне здесь нравится. Уютно, тихо и пиво отличное.

— Да, сэр, у нас много постоянных клиентов. А в пятницу и субботу по вечерам показываем фильмы специально для мужчин. Так что советую чаще наведываться к нам, будете довольны.

— Сказать по правде, я слышал о вашем баре еще в Лос-Анджелесе от моего друга Питера Лайлеса. Знаете его?

— Питера? Конечно, знаю. Я знаком со всеми постоянными посетителями нашего бара, как-никак работаю здесь больше десяти лет.

— Я здесь недавно, надеялся застать Питера, но его нигде нет. Просто ума не приложу, куда он делся, никаких следов. Когда он был у вас в последний раз?

— Наверное, полгода назад. Встречался здесь с какими-то двумя джентльменами.

— Знаете их?

— Одного, он иногда заходит к нам. Но имени его не знаю. Судя по произношению, американец.

— Взгляните, а нет ли его здесь? — Майкл положил на стойку фотографию и журнальную вырезку.

— Вот этот, — сказал бармен, указав на Моберга.

— А долго они сидели здесь?

— Не очень, около часа. Помню, Питер сильно нагрузился. Приятелям пришлось уводить его чуть ли не волоком. Вообще-то это было странно: Питер никогда себе не позволял такого. Не скажу, что он был трезвенник, но и под стол никогда не падал. А тут чуть ли не сознание потерял. Вроде бы и выпил-то немного, пару кружек пива, не больше.

— Вы их обслуживали?

— Нет, они сидели не за стойкой, а за столом в самом углу зала. Кажется, ими занимался Вират. Да вот он, протирает столы. Поговорите с ним, может, вспомнит что-нибудь интересное.

Майкл понял, что надо действовать решительно. Он сел за столик и щелкнул пальцами. Вират, сутулый парень лет тридцати с жуликоватыми глазками, мгновенно оказался рядом.

— Еще пива, сэр? — услужливо спросил он.

Майкл положил на стол сто бат и быстро сказал:

— Это тебе, если ответишь на несколько вопросов.

— Спасибо, сэр, я к вашим услугам. Что вас интересует?

— Ты знаешь этого человека? — спросил Майкл и показал Вирату фотографию Лайлеса. Официант долго рассматривал ее, потом сказал:

— Да, он бывал здесь раза два-три. По крайней мере, при мне, я работаю здесь всего около года.

— А помнишь, что произошло с ним в последний раз?

— Он очень сильно напился, и приятели буквально вынесли его отсюда на руках.

— Сколько же он выпил, чтобы так опьянеть? Что он пил, пиво?

— Не знаю, не помню, сэр. Это было давно. Каждый день новые посетители, разве запомнишь, кто что пьет.

— А может быть, ты все-таки вспомнишь, что подложил ему тогда в кружку? Ведь такое, наверное, случается с тобой не каждый день?

Вират вздрогнул.

— Это неправда, сэр. Я ничего не знаю.

— Хорошо. Не хочешь говорить, не надо. Я уйду, но через пять минут вернусь с полицией. Тогда ты расскажешь все.

Майкл встал и направился к выходу.

— Подождите, сэр! Не надо полиции.

— Хорошо, тогда ты мне расскажешь честно, как все было. Но только не врать!

— Не губите меня, сэр. Я пошел на это из-за денег. И подумать не мог, что они передали мне отраву. Не выдавайте меня, сэр, я вам все расскажу.

— Ладно, выкладывай все по порядку.

— В тот вечер за столик ко мне сели двое мужчин. Они пришли около половины десятого. Одного я знал, он часто бывал у нас, другого видел впервые.

— Постой, они есть здесь, на этих фотографиях?

— Да, сэр, — Вират указал на Гролла и Моберга. — Тот, кто стоит рядом с вами, до этого никогда здесь не был. А другой, который заходил раньше, спросил: «Вират, хочешь сейчас заработать тысячу бат?»

Я сказал, что не прочь, и спросил, что надо для этого сделать. «Так вот, через несколько минут сюда придет наш товарищ, нам нужно обсудить с ним важное дело. Но он уже две недели не может выйти из запоя. Боимся, что и сегодня напьется. Брось ему в пиво эту таблетку, она отобьет у него тягу к спиртному часа на два. А нам больше не надо. И деньги твои. Ну, договорились?»

Я и не подумал, что здесь что-то нечисто. Такие солидные джентльмены.

— Ну а дальше?

— Тот пришел часов в десять, подсел к ним. Они пили пиво, о чем-то оживленно говорили. По-моему, они его уговаривали что-то сделать, а он все отказывался. Потом я услышал условную фразу, и сделал так, как меня просили.

Минут через пять я заметил, что тот парень заснул за столом. Действительно слабый малый: так захмелеть от пары кружек. Эти двое поднялись и потащили его к выходу. Деньги оставили на столе.

— Ты встречал потом кого-нибудь из них?

— Тот, который дал мне таблетку, часто ходит сюда. А другого я не видел. Больше я ничего не знаю, поверьте.

Майклу удалось застать Поникон Висават в редакции только на третий день к вечеру.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она после того, как Майкл представился. Ее голос в трубке звучал настороженно.

— Я хочу встретиться с вами и поговорить о Питере Лайлесе. Вы ведь знаете его?

— О, я не имею никакого отношения к этому делу. Очень прошу меня больше не беспокоить, у меня много работы.

— Послушайте, это очень важно. Встреча со мной не отнимет у вас много времени.

Женщина молчала.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Давайте встретимся сегодня вечером, в восемь часов.

И назвала бар в районе порта.

До встречи с Поникон еще оставалось время, и Майкл решил просмотреть почту. Вместе с газетами из ящика выпало письмо. Его текст гласил:

«Советуем прекратить совать нос в чужие дела. Еще один вопрос об этом коммунистическом ублюдке Лайлесе — и можешь считать себя трупом. Запомни это, милашка».

Текст был отпечатан на машинке, подписи не было.

Майкл сразу снял трубку, набрал номер:

— Дик, это Майкл.

— Привет. Как дела?

— Только что получил анонимку. Хотят, чтобы я прекратил разыскивать Питера Лайлеса. В противном случае угрожают расправой.

— Поздравляю, этого и следовало ожидать. Ну и что же ты думаешь делать дальше?

— Продолжать.

Бордовую «тоёту», пытавшуюся укрыться за другими машинами, Майкл вычислил сразу. Пока она следовала за ним через весь город, он вспомнил слова администратора из «Лебедя» — такая же машина принадлежала Мобергу.

За рулем сидел таец в темных очках, сзади — два пассажира, но разглядеть их лица было невозможно.

Вот уже минут пятнадцать он крутится по темным узким переулкам, делая резкие крутые повороты в надежде, что преследователи потеряют его из виду. Но, выезжая на магистральную улицу, он снова замечал знакомые квадратные фары «тоёты». И все же на одном из перекрестков ему удалось «оторваться»: видимо, преследователи попали в пробку. Майкл быстро свернул в боковую улицу, долго крутился по переулкам. Слежки не было.

В бар он вошел ровно в восемь. Здесь было уютно, в полумраке тихо играла музыка. Вполне подходящее место для конфиденциальной встречи.

Минут через двадцать дверь в бар отворилась, и Майкл увидел стройную, молодую женщину. Администратор «Лебедя» оказался прав. На нее нельзя было не обратить внимания. Майкл сделал ей знак, и она села за его столик:

— Простите за опоздание, господин Лестер, раньше просто не получилось.

— Это я должен просить у вас прощения. Но речь идет о вашем друге. В «Лебеде» мне сказали, что вы приходили к нему вечером первого марта.

— Там что, назвали мое имя?

— Нет, просто Ричард Бельски говорил мне о вашей дружбе с Лайлесом, догадаться было нетрудно.

Поникон достала сигареты, закурила.

— А вы, оказывается, проницательный человек! У Питера была действительно я. Столько времени прошло, а я до сих пор не могу найти себе места. Поэтому-то испугалась, когда вы позвонили мне. Уже почти полгода у меня такое чувство, что за мной постоянно следят. Тогда Питер отдал мне пленку. Наверное, за ней охотятся. А у меня нет сил больше жить в страхе. Пленка со мной — возьмите ее, пожалуйста.

Вернувшись домой, Майкл раскрыл сверток.

«Дональду Элбосту, конгрессмену США». Далее — почтовый адрес…

Майкл распечатал пакет, высыпал на стол его содержимое — десять миникассет, двенадцать коробок с пленкой. На каждой коробке, видимо Лайлесом, было написано: «Осторожно, пленка не проявлена!» В пакете лежало также десятка два вырванных из блокнота листов — письмо Элбосту.

Майкл опустился в кресло и начал внимательно читать:

«Дорогой конгрессмен! Вам пишет журналист и телеоператор Питер Лайлес. В прошлом году вы принимали меня в Нью-Йорке, и я рассказывал о своих планах снять фильм об операциях ЦРУ в Таиланде, в частности о его роли в поддержании напряженности в районе таиландо-кампучийской границы. Вы заинтересовались этим и обещали свое содействие в продвижении фильма на телевидение. Тогда я не смог сообщить вам многих подробностей. Хочу сделать это сейчас, поскольку не уверен, что встречусь с вами.

В Таиланде у меня есть хороший «контакт» — некто Чарн, кхмер по национальности, отличный оператор. Четыре года он был моим ассистентом в Кампучии. В марте семьдесят пятого, незадолго до падения Пномпеня, он поехал снимать фильм в район боевых действий и не вернулся. Все думали, что он погиб.

И вот в прошлом году, приехав в Таиланд для съемок фильма о лагерях кампучийских беженцев, я встретил там Чарна. В лагере он находился свыше трех лет и никак не мог оттуда вырваться.

Чарн рассказал мне, что попал в плен к «красным кхмерам». Они приняли его за шпиона, зверски пытали, хотели повесить. Но ему чудом удалось бежать. Несколько недель Чарн скрывался в джунглях, но потом его снова схватили полпотовцы. Он выдал себя за бежавшего из Пномпеня рабочего, назвался чужим именем. Его включили в колонну горожан, которых перегоняли из Пномпеня для работ в деревню. Там, в «трудовой коммуне», Чарн и прожил свыше двух лет. Как-то раз во время работы на рисовом поле он, воспользовавшись потасовкой пленников «коммуны» с охраной, бежал. Несколько дней ночами он шел к таиландской границе, днем прятался в джунглях. Так он и оказался в лагере для кампучийских беженцев, в окрестностях Араньяпратета.

Тогда я сказал Чарну, что сделаю все возможное, чтобы вызволить его оттуда. Пойду в посольство, дам письменное подтверждение, что он долгое время работал на американскую телекомпанию. И ему могут предоставить гражданство США. Но Чарн отказался. Он не хотел ехать в Америку без денег. У него был план, реализовав который можно получить большие деньги. Но осуществить задуманное он мог только с моей помощью.

Дело в том, что в районе границы какой-то американский врач-чудак открыл клинику для душевнобольных кампучийцев. До Чарна дошли сведения о том, что это не совсем обычная клиника. Вместо душевнобольных там содержатся боевики из числа полпотовцев для выполнения секретных заданий. Чарн подозревал, что всем этим заправляет ЦРУ. Больше он ничего не знал, ему даже не было известно, где находится эта клиника. Чарн сказал, что попробует проникнуть туда, снять там фильм и записать ведущиеся разговоры, и, если речь идет действительно о «крыше» ЦРУ, мы могли заработать на этом хорошие деньги. Не знаю как, Чарн в конце концов устроился в эту клинику подсобным рабочим.

Он попросил, чтобы я купил портативный магнитофон, несколько микрофонов, провода, две небольшие кинокамеры, кассеты и пленки. Все остальное он сделает сам. Оборудует «глазки» для камер и «гнезда» для микрофонов и начнет снимать. Я не сомневался в успехе. Чарн был непревзойденным специалистом, вряд ли кто другой лучше мог отснять фильм скрытой камерой.

Через несколько дней я передал ему все необходимое. Я должен был изыскать возможности реализации фильма в Штатах, заручиться поддержкой заинтересованных лиц. О том, когда мне нужно приехать в Таиланд, он сообщит письмом. На этом мы с тш расстались.

Письмо от Чарна я получил в январе этого года. Он сообщил, что завершил работу и ждет меня в местечке Нонгмако, недалеко от Араньяпратета. Указал, что клинику содержит некто доктор Бергер. Мне пришлось срочно вылететь в Таиланд. В Нонгмако я ездил дважды. Но Чарна там не было. Он пришел только на третий раз. Рассказал, что в клинике нет ни одного душевнобольного. Все «пациенты», а их около сорока, отборные полпотовские солдаты. Иногда их состав обновляется. В «клинике» при помощи Спейса и Иверса, тоже, видимо, кадровых сотрудников ЦРУ, их учат организации диверсий. Бергер часто выезжает в Бангкок. После его возвращения группа сразу же уходит на задание. Вывозят их обычно ранним утром на автобусе, переодетых во вьетнамскую или кампучийскую форму. Они нападают на деревни, грабят, убивают жителей, взрывают мосты и плотины, сжигают рисорушки, уничтожают зерно. Несколько раз подходили к границе и били из минометов по лагерям кампучийских беженцев. Одним словом, эта группа создана ЦРУ для осуществления операций в приграничных районах с целью сохранения напряженности между Таиландом, Кампучией и Вьетнамом. Не случайно все эти операции таиландская и иностранная печать приписала потом вьетнамским и кампучийским войскам.

Чарн сумел заснять, как Бергер дает инструкции, как «пациенты» переодеваются в чужую форму, делят награбленное. Он записал на пленку многие их разговоры.

Но нужно было обязательно заснять одну из операций, без этого фильм был бы неполным. Такую съемку должен был провести я.

Чарн сказал, что в этот день утром Бергер вернулся из Бангкока. Ему удалось подслушать, как тот объявил своим помощникам, что на следующий день на рассвете группа должна напасть на деревню Лопан, в десяти километрах от Нонгмако, у самой границы. Чарн объяснил мне, как туда проехать, сказал, чтобы я ночью установил там камеры, а потом вернулся к клинике. Утром нужно заснять, как из ворот выезжает автобус и проследить за ним. А уж потом снять фильм об их налете на деревню.

Чарн достал пленки и кассеты и передал их мне. Я предложил ему бежать в тот же день вместе со мной, но он отказался. Его исчезновение насторожит Бергера, и тот может отменить операцию. Тогда фильм не получится. Из клиники ему было очень трудно вырваться, еле-еле удалось отпроситься в монастырь. До этого его не пускали, всегда находили срочную работу. Поэтому он и не смог выйти ко мне на встречу раньше. Чарн рассчитывал, что на следующий день его тоже отпустят. С вечера он собирался испортить водяную помпу и попросить, чтобы утром его отпустили в лавку купить для нее новые детали. На этом мы распрощались, договорившись, что встретимся на следующий день утром на том же месте.

Поздно вечером я подъехал к деревне Лопан. В ней было не больше десяти дворов, рядом кусты и несколько деревьев. На отшибе стоял старый амбар. Большие щели делали съемку вполне возможной без каких-либо дополнительных отверстий. Потом нашел удобное место в кустах, откуда можно было снимать с близкого расстояния, если бы это понадобилось. Затем вернулся в Нонгмако и занял место за большим поваленным деревом напротив «клиники» Бергера. Камера была заряжена самой высокочувствительной пленкой.

Автобус выехал из ворот, когда еще было почти темно. Сняв нужные мне кадры, я на значительном расстоянии последовал за автобусом на мотоцикле. Вскоре он остановился примерно в километре от деревни. Было уже совсем светло, и я без труда заснял, как из автобуса вышли полпотовцы и шеренгой двинулись через кустарник по направлению к деревне. Все они были одеты во вьетнамскую форму.

Когда бергеровские «пациенты» подошли к деревне, я уже был в амбаре. Трудно описать, что устроили бандиты в этой маленькой, жалкой деревушке. Я надеюсь, кадры моего фильма могут хоть в какой-то степени передать весь этот кошмар. Они убивали всех жителей: женщин, стариков, детей.

Повсюду слышались крики, горели дома. Мне удалось заснять, как один полпотовец специально бросил на землю пробковый вьетнамский шлем со звездой. Когда крики и стоны затихли, бергеровские бандиты вновь построились в шеренгу и поспешно покинули деревню.

Не помню, как я собрал свою аппаратуру, как добрался до мотоцикла. Теперь нужно было увозить Чарна. Но он так и не пришел на встречу со мной.

По дороге домой я думал о том, что же могло произойти. Скорее всего, Бергер и его компания поняли, что мы задумали. Возможно, вчера нас видели вместе, кто-то мог засечь и мои передвижения на мотоцикле. В том, что Чарн не выдаст меня, я был почти уверен. Не такой он человек. Но Бергер, видимо, понял, что ему грозит разоблачение.

Я только что вернулся в Бангкок. Из отеля позвонил жене. А затем позвонили и мне. Леон Моберг, агент ЦРУ, выдающий себя за бизнесмена, это я хорошо знаю еще по Пномпеню.

Моберг стал требовать, чтобы я отдал ему фильм о «клинике» и магнитофонные пленки, обещал даже за них деньги. Теперь я убедился, что Чарн в их руках — его пытали и он в конце концов не выдержал. Моберг сообщил некоторые вещи, известные только Чарну и мне. От него они и узнали, где я остановился.

Кончилось тем, что Моберг пригласил меня для переговоров в один из баров. Я сказал, что пленки надежно спрятаны у моих друзей и получить я их смогу только завтра! Нужно выиграть время, попытаться на следующий день все же улететь в Штаты.

Это взбесило Моберга. Он сказал, что если я не приду к десяти вечера, Чарн будет уничтожен. Теперь я не мог не согласиться на эту встречу. Но прежде должен был отправить все материалы вам. Я связался с надежным человеком и через несколько минут все пленки и это письмо были у него.

Если мне не суждено остаться в живых, а вам удастся протолкнуть фильм на телевидение и получить за него деньги, передайте их за вычетом расходов моей жене Джулии. Я сделал все это ради нее.

Искренне ваш, Питер Лайлес.

Бангкок, 1 марта 1984 года».

Тут же лежал свернутый вчетверо лист бумаги. На нем было написано: «Джулии Лайлес».

«Дорогая Джулия, это письмо, наверное, последнее в моей бестолковой жизни. Хорошо, чтобы это было не так и после моего возвращения домой мы со смехом могли порвать его или, лучше, спрятать на память.

Мне всегда было горько, что я испортил тебе жизнь. Я очень люблю тебя, Джулия, и не хочу, чтобы мы все время жили в бедности, тем более после того, как у нас родится ребенок.

У меня появился шанс стать известным, заработать большие деньги. Мне удалось сделать первый шаг на этом пути, но я вряд ли вырвусь отсюда живым.

Может быть, это похоже на самоубийство. Но я больше не могу жить без денег и работы, терпеть унижения и насмешки, видеть бедственное положение своей семьи. Этим все-таки я обеспечу твою жизнь. Прощай, Джулия. Питер».

Майкл долго сидел неподвижно. Теперь он уже не может остаться в стороне, хотя бы потому, что много знает. Конечно, можно попытаться отправить пакет в Штаты и отказаться от всего. Но такой вариант пройдет при условии, что люди Гролла не знают о его встрече с Поникон. Если же им известно, что пакет у него…

Майкл взял одну из кассет, вставил в магнитофон. Послышалась непонятная речь: говорили по-кхмерски. На другой кассете был записан разговор на английском. Майкл узнал голос Бергера: «Я был в посольстве, виделся с шефом. Все нормально, но отдыхать рано. Слушайте внимательно: недалеко есть склад с продовольствием для этих голодранцев оттуда, надо его уничтожить, лучше всего сжечь, тайскую охрану перебить. Как обычно, оставить вьетнамские следы. Срок — три дня. Все ясно?»

Майкл вынул кассету, вставил другую. На ней Бергер ругал Иверса за какую-то ошибку при подготовке очередной операции. Грозил выгнать его. Вспомнил Анголу, где Иверса хотели расстрелять за казнокрадство…

Майкл взглянул на часы — половина пятого. Скоро утро. Спать он лег в кабинете на диване.

Темноту прорезал яркий свет фар, хлопнула дверца автомашины. Гролл открыл дверь и впустил Моберга.

— Ну рассказывай.

— Погоди, дай немного отдышаться: ну и задал он нам работенку!

Моберг расстегнул ворот рубашки. Достал платок, вытер им вспотевшее лицо.

— Ждали мы его у дома на машине. Как только он выехал, сразу же двинулись за ним. Ну и лихой же он водитель, я тебе скажу. На что Усонг ас, и то упустил его…

— Ладно, это я знаю. Что дальше?

— Пока я звонил тебе, Камон связался по рации с полицейским управлением. Дал команду дежурному объявить всем постам о розыске и задержании машины Лестера. Но разве это мыслимо в Бангкоке, да еще вечером! А потом другого от этих остолопов и ожидать не приходится. Две недели не могу наладить прослушивание его телефона! Вчера слушал пленку, опять треск, гудки, ничего не возможно понять.

Итак, мы его потеряли. Но я был убежден, что Лестер поехал на встречу с этой тайской бабой. Камон опять связался с полицией и выяснил ее адрес. И когда она вернулась, мы из нее вытрясли все подробности.

— Ну и что, Лестер действительно встречался с ней?

— Да, как я и предполагал, в этот же вечер. И она передала ему сверток, полученный от Лайлеса первого марта в отеле «Лебедь».

— Как, ведь…

— Тогда она нас очень ловко провела, подсунув этим кретинам подарок своего поклонника. Они и развесили уши. А сверток она спрятала в груде кирпичей у своего дома.

— Что же там было?

— Говорит, она его даже не вскрывала. Но и так ясно — фильм, кассеты с записями. Не могу вспоминать спокойно, как этот негодяй Лайлес водил нас за нос. Говорил, что спрятал материалы в парке. Указал место, но там, конечно, ничего не было. Потом уверял, что они пропали. Все время повторял одно и то же, даже когда его «включили в электросеть».

— Прекрати! Мы к этому не имеем никакого отношения. Питер Лайлес и Чарн Тхеап совершили преступление против коалиционного правительства Демократической Кампучии и были переданы его представителям. Остальное нас не касается, запомни это.

Кстати, сегодня утром я получил телеграмму из Вашингтона. Нами очень недовольны. Порученная нам операция на грани провала. И провалить ее может человек, которого мы собирались завербовать. Об этом уже знают в Лэнгли. Если хоть что-то об этой операции попадет в прессу, и я, и ты, и Бергер — больше не разведчики. Можно будет подыскивать себе другую работу.

Поэтому, Лео, завтра все материалы Лайлеса должны лежать на моем столе. Я своей властью санкционирую твоей группе и Бергеру любые, повторяю, любые действия в отношении Лестера.

— Значит, так, Тед, бери бумагу и пиши все, что ты мне сказал про мои полномочия и про твои санкции.

— Это зачем?

— Просто я знаю тебя не первый год. Если завтра произойдет какая-нибудь неприятность, тебе ничего не стоит отказаться от своих слов. И выйдет, что я действовал по собственной инициативе, вот и напортачил.

— А может быть, мне лучше сейчас сесть и написать, как ты расходуешь деньги на содержание «Континентал сервис», и завтра с почтой отправить эту бумагу в Лэнгли, приложив к ней копии твоих финансовых отчетов за год? Прекрасная бухгалтерия. На деньги, которые ты выкачал из нашей фирмы, можно было проложить подземку от Бангкока до Араньяпратета и по ней перевозить оружие.

— Убедил, Тед, не будем ссориться. Сделаем все в лучшем виде.

— И не иначе.

— Ну а если мы обойдемся без крови, что потом будем делать с этим Лестером? Ведь его нельзя оставлять в Бангкоке, он не даст нам работать.

— Это не твоя забота. Его судьба уже решена.

Бангкок, 2 августа 1984 года.

Спать Майклу пришлось не больше трех часов. Разбудил телефонный звонок.

Голос Поникон дрожал:

— Господин Лестер, вчера вечером на меня напали. Какие-то двое тайцев скрутили мне руки, угрожали ножом. Это было ужасно… Я вынуждена была рассказать им о нашей встрече и о том, что фильм Питера у вас. Простите меня, я не могла поступить иначе. Эти негодяи не остановились бы ни перед чем. Что же теперь будет?

— Успокойтесь, мисс Поникон, вы ни в чем не виноваты. Я сделаю все, чтобы фильм не попал в их руки.

Майкл быстро собрал материалы в пакет, заклеил его. Теперь оставалось только одно — отправить пакет Элбосту. Надо спешить, люди Бергера могут быть здесь с минуты на минуту.

Снова зазвонил телефон. Майкл узнал голос своего шофера. Дам, с трудом подбирая английские слова, объяснил, что на бензоколонке во время заправки кто-то проколол все четыре шины. Так что раньше чем через час он приехать не сумеет.

«Они совсем близко, — подумал Майкл. — Бензоколонка в соседнем квартале, значит, они могут быть уже у дома».

Бельски завтракал в гостиничном кафе. Увидев Лестера, он помахал ему рукой.

— Привет, Майкл. Присаживайся, выпьем по чашечке кофе.

— Сейчас не время, Дик. Срочное дело, можно подняться к тебе?

— Ну пойдем, — сказал он, вставая из-за стола. — Расскажешь, что стряслось.

В номере было прохладно. Тишину нарушал лишь равномерный шум кондиционера. Майкл закурил сигарету.

— Этот пакет вчера передала мне Поникон Висават. Она получила его от Лайлеса и прятала на пустыре в груде битого кирпича.

— И что же там?

— Фильм о клинике Бергера, магнитофонные записи. Чарну удалось проникнуть туда… Да что я тебе буду рассказывать, на вот лучше, почитай. К сожалению, Гроллу известно, что пакет у меня. Вчера вечером его люди напали на Поникон и, угрожая расправой, выпытали у нее все.

Закончив чтение письма Лайлеса, Дик сказал:

— Я догадывался об этом. В газетах было много сообщений о «вьетнамских диверсиях» в приграничных районах. Подозревал, что это дело рук полпотовцев. Теперь все ясно. Я специально собирал вырезки из газет о «кампучийском терроре на границе». Вот посмотри.

Он достал из шкафа небольшой конверт и передал его Майклу, тот быстро просмотрел содержимое.

— Хорошо бы направить их Элбосту вместе с фильмом и записями. Его люди легко могли бы сопоставить их с материалами Лайлеса, а потом использовать в фильме.

— Можешь их взять, мне они ни к чему. Мне вообще больше уже ничего не нужно. Надоела вся эта беготня. Хочется одного — покоя. Кстати, Майкл, ты не думаешь, что они следят за тобой? Им же известно, что пакет у тебя. Смотри, с этими ребятами шутки плохи.

— Сегодня все было чисто. Я в этом уверен, полчаса ходил по переулкам.

— Не думай, что они оставят тебя в покое. Сейчас ты их держишь за горло. Команде Бергера не поздоровится, да и Гроллу с Мобергом достанется. Не забудь, как убрали Чарна и Лайлеса — из-за тех же материалов, которые лежат сейчас перед нами.

— Я все продумал, Дик, набил пакет газетами и оставил его для Дама вместе с запиской. Просил его отвезти этот пакет в аэропорт и постараться всучить кому-нибудь из экипажа отлетающего в Америку самолета как срочный материал для газеты. За машиной ведется слежка, сегодня утром ей прокололи шины. Пусть они гоняются за ним в аэропорту. А я в это время отправлю свои трофеи в Америку ценной бандеролью.

— По почте? Да ты с ума сошел! Они же смогут перехватить бандероль. Для них это не проблема!

— Да Гроллу и в голову не придет, что я воспользуюсь столь примитивным каналом! Тем более после того, как Поникон рассказала им о просьбе Лайлеса послать материалы по почте. Понимаешь, этот ход противник считает абсурдным, а я его совершаю и выигрываю. Через пятнадцать минут все будет кончено, ведь отсюда до почты рукой подать. А когда фильм покажут по телевидению, напишу большую статью о том, как мне удалось добыть его. Теперь у меня материала предостаточно.

— Майкл, послушай… Ты проиграешь. Пакет все равно окажется в их руках. И чтобы твои старания не пропали даром, получи хотя бы компенсацию. Они заплатят, я уверен. Пока не поздно, позвони Гроллу, скажи, что и не думал разоблачать их, просто хотел сделать на этих материалах бизнес. И семье Лайлеса поможешь, и себя не обидишь. Уверяю тебя, так будет лучше.

— Что ты говоришь, Дик! Ты что же, хочешь, чтобы я стал таким, как они?

— Ладно, считай, что я ничего не говорил. Мне просто хотелось помочь тебе вырваться из западни. Но, видимо, этот путь не для тебя.

На почте Майкл встал в конец небольшой очереди, пакет он спрятал в сумку.

Вот и все. Через несколько минут служащий запакует сверток в плотную бумагу и положит бандероль на небольшую тележку. А недели через две на какой-нибудь загородной вилле Элбост покажет ее своим помощникам.

Майкл вложил в пакет и свое письмо. В нем он сообщил, как ему удалось заполучить этот фильм, и предлагал свои услуги в подготовке вступительного слова. И имя Лестера узнает вся Америка. Да, игра стоила свеч! Скоро это будет ясно и Джейн…

— Доброе утро, господин Лестер, — услышал Майкл за спиной чей-то тонкий голос. Он быстро обернулся и увидел Бергера. Без белого халата и темных очков он был похож на обычного туриста. Майкл постарался сохранить спокойствие.

— Вот уж не ожидал вас увидеть здесь, доктор.

— Не думаю. Скорее, наоборот, ожидали, но без особой радости. Представление окончено. У вас нет выхода. Будьте благоразумным и отдайте мне то, что вы так некстати собираетесь отправить по почте.

— Меня не так легко убедить, Бергер, что это единственный выход. Если вы намерены применить силу, то не забывайте, что здесь не джунгли, а я американский гражданин. Не уверен, что вам удастся взять меня без шума.

Бергер тихо рассмеялся:

— Я интеллигентный человек, Лестер. Никогда ни на кого не нападал. Просто прежде, чем отправить посылку, советую позвонить домой, узнать, все ли там в порядке.

С этими словами Бергер повернулся и не спеша направился к выходу.

Майкл бросился к телефону. Джейн сразу же сняла трубку. Было слышно, что она плачет.

— Алло, Джейн, что-нибудь произошло?

— У нас несчастье, Майкл, — проговорила она сквозь слезы. — Полчаса назад пропала Бетти. Это ужасно, Майкл. Ее похитили люди, которые угрожали тебе. Они убьют нашу девочку!

Майкл выскочил на улицу. Он был уверен, что Бергер ждет его и не ошибся — вдали стояла бордовая «тоёта».

— Ну что, Лестер, убедились, что стрельбы не будет? Девчонку получите в обмен на пакет, прямо здесь. Она в машине. Полицию звать не советую. Она, как вы понимаете, не поможет. Итак, выбирайте — ребенок или пакет. Если сейчас же не отдадите его мне, то дочку больше не увидите.

Майкла трясло. Он дрожащими руками расстегнул сумку, вытащил оттуда пакет и швырнул его Бергеру.

Дверь «тоёты» тотчас же приоткрылась, и Бетти с плачем бросилась к нему. Майкл прижал ее к груди и побежал в противоположную от машины сторону.

Майкл никогда не видал Джейн в таком состоянии. Увидев на руках Майкла дочь, она зарыдала.

— Это ужас, ужас, — повторяла Джейн сквозь слезы. — Проклятая страна, проклятые люди! У меня уже больше нет сил. Все, Майкл, хватит с меня, мы с Бетти уезжаем отсюда. И виноват в этом только ты. Я улетаю завтра. Можешь меня не провожать, если у тебя есть более важные дела по розыску разных авантюристов.

Но Майкл не слышал Джейн. Да, это конец. Здесь ничего никому не докажешь. Самое лучшее для него сейчас — это залечь на дно и некоторое время не подавать никаких сигналов. В газету можно сообщить, что он сильно простудился или еще что-нибудь выдумать. Но он понимал, что так просто ему из этой истории не выкрутиться.

Его размышления прервал длинный телефонный звонок.

— Здравствуй, Майкл, это Кэтрин. Шеф просил срочно связаться с тобой, соединяю.

— Господин Лестер? — послышался голос Льюиса. — Мы очень недовольны вашей работой. За три месяца ни одного приличного материала. Нам известно, что вместо того, чтобы готовить серьезные публикации, вы занялись розысками какого-то сомнительного типа. Своим поведением, Лестер, вы дискредитировали газету. Поэтому здесь принято решение прервать вашу командировку. Вылетайте в Штаты ближайшим рейсом. Объяснитесь лично. Все.

Бангкок, 4 августа 1984 года.

В аэропорт ехали молча. Майкл отлично понимал, что в газете ему уже не работать. Но написать о том, что с ним произошло, он должен во что бы то ни стало. О лжеклинике Бергера, о фиктивной фирме Моберга, обо всем, что стало ему известно о работе ЦРУ в этой стране. И он, Майкл, сделает все для того, чтобы эта информация увидела свет, потом потребует расследования. А иначе он не сможет считать себя порядочным человеком.

До рейса оставалось более часа. Джейн и Бетти пошли в кафе, Майкл, купив вечернюю газету, сел в зале ожиданий.

— Господин Лестер?

Майкл оторвался от газеты и поднял голову. Он увидел стоящего рядом с ним полицейского. С другой стороны к нему быстро подходили двое мужчин в белых халатах…

Человек, в котором он узнал Бергера, что-то горячо втолковывал Джейн, а та послушно кивала головой. В глазах ее блестели слезы.

Лос-Анджелес, 5 августа 1984 года.

В кабинете редактора раздался телефонный звонок. Дэвид Льюис не спеша протянул руку к аппарату и снял трубку. Он узнал голос Клэра Джорджа, начальника оперативного департамента ЦРУ.

— А, Клэр. Я рад, что вы мне позвонили. Что вы говорите? Взяли прямо в аэропорту… Прекрасно. Кто бы мог подумать что Лестер окажется таким кретином? Честно говоря, я был уверен в нем. Единственный промах за всю мою многолетнюю работу. Замена? Думаю, что снова Дик Бельски. Ну хотя бы года на два, пока мы не подготовим нового человека. Сам звонил мне вчера, просился снова на работу. Он очень умный парень, сразу понял, что Лестер сломает себе голову на поисках Лайлеса, и ждал этого момента. Умница, ничего не скажешь. И понял, что мы больше не пошлем в Бангкок новичка и вернемся к нему. Это он мне тоже сказал по телефону.

Положив трубку, Льюис нажал кнопку звонка. Вошла секретарша.

— Слушаю вас.

— Запишите небольшое сообщение для внутриредакционного меморандума. Попрошу ознакомить с ним каждого репортера. Пишите: «Заболел собственный корреспондент нашей газеты в странах Юго-Восточной Азии Майкл Лестер. Он пробыл в Таиланде чуть больше трех месяцев. Врачи считают, что тяжелый климат и напряженная работа привели к небольшому нервному срыву. Он будет проходить курс лечения в Таиланде под наблюдением известного специалиста по нервным болезням в условиях тропиков американского врача, доктора медицины Бергера. Мы желаем Майклу полного выздоровления и надеемся на его скорейшее возвращение в газету».

Максим Князьков

КРАХ ОПЕРАЦИИ «КУБАНГО»

Отпуск журналист Себастьян Кардозу проводил в окрестностях курортного местечка Кайшкайш, неподалеку от Лиссабона, где в преддверии курортного сезона было безлюдно и он мог прогуливаться по пляжу, встречая лишь отдельных купальщиков.

Себастьян обычно останавливался в небольшом мотеле, на самом берегу моря. И хотя он снимал там комнату, но ночевал в ней, только если шел сильный дождь. Обычно Кардозу брал с собой спальный мешок и отправлялся около десяти часов вечера к морю. Устраивался в укромном месте между двумя громадными валунами и долго лежал на спине, слушая шум прибоя.

В такие минуты его обычно одолевали воспоминания. Он видел перед собой узкие, добела выжженные солнцем лиссабонские улицы на бедняцкой окраине, по которым он носился с ватагой мальчишек, школу при местной церкви. Но больше всего запомнились годы, проведенные в старейшем университете Португалии — Коимбре. Именно там, на филологическом факультете, у Себастьяна появилось желание писать. Он стал работать в факультетской газете, писать на темы, волновавшие студентов. Но продолжалось это недолго. Надзиратели из охранки Каэтану газету прикрыли, поскольку, по их мнению, в ней стали появляться опасные статейки. Кардозу уже был в это время на последнем курсе и усиленно готовился к выпускным экзаменам. После окончания учебы он надеялся немного отдохнуть, хоть на пару недель уехать с друзьями подальше от Лиссабона, а затем поступить на работу в одну из столичных газет, с редактором которой уже была договоренность. Но все обернулось иначе: Себастьяну пришла повестка из военного министерства. Это означало одно: служба в составе экспедиционного корпуса где-нибудь на территории португальской империи, изнурительные погони за партизанами, бесконечная жажда, усталость и злость на тех, кто послал в эту знойную страну защищать неведомо чьи интересы, на начальников, вечно подгоняющих тебя злобными окриками, и, наконец, просто друг на друга.

Так летом 1972 года 23-летний Кардозу оказался в ангольском городке Нова-Лижбоа, расположенном на юге страны. Какой пыткой обернулись для него проведенные там месяцы! С раннего утра и до темна отряд рыскал по саванне в поисках партизан из Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА). Правда, в этом районе действовала и другая группировка — УНИТА, тоже именовавшая себя «повстанческой». Но у португальских солдат был строгий приказ — избегать столкновений с ней. О причинах появления такого распоряжения Себастьян мог только догадываться. Возможно, думал он, командование считает целесообразным сначала покончить с МПЛА, которое ведет активные боевые действия, а уже потом можно взяться и за УНИТА. Но правду Кардозу узнает позже, когда его переведут в Луанду в главный штаб экспедиционного корпуса.

Себастьян не зарекомендовал себя как «способный коммандос». Он отставал во время марш-бросков, вечно «мазал» по цели и вообще проявлял нерешительность, свойственную, по выражению капрала, «интеллигентскому отродью». А тут как раз в главном штабе понадобился грамотный секретарь, и Кардозу перевели в Луанду.

Там-то, работая в штабе, он и нашел ответ на вопрос, почему португальским солдатам приказано не трогать УНИТА. Как-то среди бумаг, переданных ему для подшивки в досье, он обнаружил письмо, адресованное командующему. Оно было подписано Жонасом Савимби — лидером УНИТА. То, что Себастьян прочел, смутило его до такой степени, что он долго не мог прийти в себя.

Сомнений уже не было. Савимби работал на португальцев. Себастьян подумал, что он, очевидно, уже давно числился агентом тайной полиции ПИДЕ. А впрочем, рассудил Кардозу, все это не удивительно. В Лиссабоне наверняка отдают себе отчет в том, что из Анголы, да и других «заморских провинций» Португалии рано или поздно придется уйти. И полезно оставить в Луанде «верного человека».

Апрель 1974 года застал Кардозу все в том же штабе. Он хорошо помнит тот день — 25 апреля. С утра командующий да Луз Куньа в срочном порядке помчался в резиденцию генерал-губернатора и пробыл там почти до обеда. А к вечеру было официально объявлено, что режим Каэтану пал…

Пришел долгожданный мир. Стоя на палубе корабля, Себастьян смотрел на приближающийся Лиссабон и радовался, что настал конец этой заокеанской бойне и теперь он сможет заняться любимым делом.

В первые же дни революционный водоворот занес его на радио. Там Кардозу проработал репортером два года. А потом обстановка стала меняться.

На смену левым начали приходить люди правых взглядов, которым, естественно, нравились только те подчиненные, которые были их единомышленниками. И в 1977 году Себастьяну пришлось уйти. На некоторое время еще удалось устроиться в одну из лиссабонских газет, но там вскоре повторилась та же история. Кардозу стал «свободным журналистом». Приходилось как сумасшедшему носиться по стране, изучать вкусы редакторов, проталкивать залежавшиеся статьи, чтобы обеспечить себе мало-мальски приличное существование. После одиннадцати месяцев такой гонки Себастьян обязательно уезжал на месяц к морю, на чистый воздух, к спокойному сну на пляже, безмятежности и спокойствию…

Под равномерный шум прибоя он заснул.

Разбудили его грубая брань и шум потасовки, которая происходила где-то поблизости.

— Ну ты, скотина! — хриплым голосом орал один из участников драки. — Подложил нам свинью и еще хочет, чтобы его оставили в покое! Ты же лишил нас контракта, тварь болотная!

Послышался гулкий звук удара и приглушенный стон.

— Нет, это тебе так не сойдет, — не унимался обладатель хриплого голоса. — Ты только послушай, Жоао, ему, видите ли, в Лондоне предлагают больше. А мы из-за этого должны снова затягивать пояса. Полковник из Виндхука, по-моему, ясно сказал, что ему нужны трое солдат, а не двое. Полторы тысячи долларов в месяц всего лишь за прогулку по саванне. А теперь эти деньги уплывают только потому, что эта бесстыжая морда воротит нос!

Кулаки охрипшего и его напарника заработали с новой силой. Стонов избиваемого уже не было слышно. Неожиданно все стихло.

— Пощупай ему пульс, Жоао, — раздался громкий шепот. — Мы, кажется, перестарались.

Теперь до Себастьяна доносились лишь звуки возни на песке. Наконец подал полос тот, которого называли Жоао.

— Он не дышит, Мартин, и пульс не прощупывается.

— О черт, попробуй искусственное дыхание.

— Бесполезно, Мартин, он свою песенку спел.

— Вот, дьявол, никогда не думал, что он такой слабак. Ну да ладно. Теперь главное — на неприятности не нарваться. Давай, волоки его сюда за камень, да будем ноги уносить.

Пляж был еще погружен во тьму, и только где-то на востоке, над поросшими кустарником и деревьями холмами, небо начинало голубеть. Сон у Себастьяна как рукой сняло. Он вылез из спального мешка и, прильнув к камню, огляделся. Вокруг не было ни души. Быстро собрав свои пожитки, он внимательно оглядел место, откуда совсем недавно доносился шум борьбы. Рядом с огромным валуном, где еще вечером Кардозу хотел устроиться на ночлег, песок был словно перепахан. Опасливо озираясь по сторонам, Себастьян подошел к месту схватки. Две дорожки отчетливо просматривавшихся следов вели за камни. Там Кардозу и обнаружил «строптивого», которого полчаса назад утюжили на берегу неизвестные, называвшие себя Мартином и Жоао. Он лежал лицом вниз, вытянув вперед руки, как будто собирался совершить прыжок. Это был высокий, мускулистый парень, одетый в легкую хлопковую куртку и изрядно полинявшие джинсы. Из кармана куртки выглядывали обложка какого-то иллюстрированного журнала, бумажник и темные очки.

Себастьян перевернул тело и невольно отшатнулся. Все лицо человека было покрыто коркой спекшейся крови, которая текла из глубокой раны на лбу. По-видимому, кто-то из нападавших ударил его камнем по голове. Остекленевшие глаза убитого смотрели куда-то вдаль, туда, где постепенно белело под лучами медленно поднимавшегося солнца небо над Атлантикой.

Надо было торопиться. Каждую минуту на пляже мог появиться какой-нибудь любитель свежего воздуха. Наклонившись над трупом, Кардозу быстро достал из кармана куртки бумажник и журнал, подхватил свою сумку и поспешил к мотелю. Оглядываясь по сторонам, он пробрался между машин и палаток к себе в номер.

Первым его желанием было принять душ, чтобы хоть немного прийти в себя. Горячие струи воды и впрямь помогли расслабиться, вернулась способность думать. «Идиот, зачем я взял бумажник и журнал? А что, если сейчас откроется дверь, войдут полицейские, перероют все вверх дном и найдут у тебя эти вещи?! Поди тогда доказывай, что убийца не ты», — укорял он себя. Но инстинкт профессионального искателя сенсаций подсказывал Себастьяну, что из этой истории ему удастся извлечь что-то неординарное. Сенсационный материал в руках у репортера — это своеобразная награда за долгие месяцы или даже годы работы над рутинной информацией.

Насухо вытершись полотенцем, Кардозу завернулся в махровый халат и направился к столу, где лежали журнал и бумажник убитого.

Сначала бумажник. Он был изрядно потрепан, но зато обладал множеством весьма вместительных отделений и кармашков. Очевидно, поэтому его хозяин не расставался с ним, несмотря на его явно непрезентабельный вид. В первом же отделении Себастьян обнаружил довольно толстую пачку банкнот. Здесь было 1950 португальских эскудо, 245 американских долларов и 50 английских фунтов. В другом отделении было лишь два использованных билета в кинотеатр «Мирадор-1» на вечерний сеанс. Судя по билетам, убитый был в кино два дня назад. Но кто был вторым или второй? Ответ на этот вопрос, безусловно, мог бы приблизить разгадку тайны убийства на пляже. Себастьян перерыл весь бумажник и не нашел никаких документов. И все-таки каким-то шестым чувством он ощущал, что здесь должна, обязательно должна быть зацепка. Он начал скрупулезно изучать каждый шов, каждую складку на бумажнике, заглядывал во все отделения и кармашки, беспрестанно возвращаясь к тому, что он уже, казалось, досконально изучил. Наконец его внимание привлекла подкладка. Длинный кожаный язык, являвшийся задней стенкой последнего отделения, уходил в глубь противоположного кармана. Вытащив его, Кардозу обнаружил за ним еще одно, явно потайное отделение. Оттуда он извлек выцветшее от времени удостоверение личности офицера родезийских вооруженных сил.

Шел 1982 год. Уже не было в помине Южной Родезии, не было режима Яна Смита. Вместо этой бывшей британской колонии была теперь независимая Республика Зимбабве, которой управляло правительство, избранное народом. И вот теперь здесь, за тысячи километров от Зимбабве, Себастьян держал в руках документ, принадлежавший всего несколько часов назад солдату прошлого, безвозвратно ушедшего в историю.

Лейтенант Говард Хьюз — а убитого, как удостоверился Кардозу, звали именно так, — не был заурядным офицером из воинства Смита. В графе «часть» были записаны всего лишь два слова, которые, возможно, ничего бы не значили для простого обывателя. Но Себастьян прекрасно знал, что означают эти два слова — «Селус скаутс».

Лейтенант Хьюз был, по-видимому, командиром взвода в отборной части специального назначения, которой власти Солсбери присвоили это название. Часть окрестили в честь Фредерика Селуса — англичанина, который был в числе первых европейских поселенцев на земле Зимбабве. Опытный следопыт и охотник, обладающий жестоким и властолюбивым характером, он проникал в самые отдаленные уголки страны, чтобы заставить местное население подчиниться британской короне.

Для подготовки «Селус скаутс» на северо-западе Родезии, у озера Кариба, был построен лагерь, получивший диковинное название «Вафа-Вафа». Название лагеря произошло от слов «Вафа-вазара», что в переводе с языка народности шона означало примерно следующее: «Те, кому суждено умереть, — умрут, кому остаться — останутся».

В лагерь «Вафа-Вафа» направлялись сливки родезийского воинства. После первых недель тренировок добрая половина из них отсеивалась. Остальные проходили курс по превращению в суперсолдат, которым не положено ни «гореть в огне», ни «тонуть в воде».

— Мы начинаем с того, что даем понять новичку, что он ничтожество, ноль, — откровенно поведал как-то журналистам командир «Селус скаутс» майор Рейд-Дейли, воевавший в свое время в джунглях Малайзии. — И лишь затем мы начинаем делать из него нового бойца, такого, который нужен нам. Мы сознательно доводим солдат до предела физических и моральных сил. И тогда большинство ломается. Но остается соль земли, те, кто способен стать сверхчеловеком. И они ими становятся.

О том, в чем же состоят эти испытания, рассказал в одном из своих номеров южноафриканский журнал «Армд форсиз». Все начиналось с огромных физических нагрузок при рационе питания, составлявшем всего лишь одну шестую того, что получал обыкновенный солдат.

Затем следовал более серьезный «тест». Каждому «скауту» выдавали винтовку, 20 патронов, одну спичку в коробке и одно сырое яйцо. На вертолете его забрасывали в саванну, кишащую хищниками и змеями. Ровно через сутки «скаут» должен был выйти в заданный район, развести костер и сварить яйцо. На вертолете прибывало с инспекцией начальство. Тот, чью спичку задувал ветер или заливал тропический ливень, не мог называться больше «селус скаутом». А были и такие, кто просто никогда не выходил к назначенному месту. И никто их не искал: природа осуществляла естественный отбор.

Потом их учили обходиться вообще без спичек: высекать огонь из камня, добывать его трением, питаться мясом грызунов, змей, обезьян, пить воду, скопившуюся в скелетах давно павших животных. Им прививали безжалостность, фанатичную преданность их покровителю и единственному хозяину — Смиту. И они оправдали возлагавшиеся на них надежды, обильно полив кровью африканцев как землю Зимбабве, так и Мозамбика, Замбии, Ботсваны, поддерживавших борьбу патриотов Зимбабве за свободу. К наиболее «выдающимся подвигам «Селус скаутс» относят расправу над жителями мозамбикского поселка Тембуйе в 1978 году, рейд на столицу Замбии Лусаку в 1979-м и бесчисленные террористические акции на территории самой Родезии.

Документ одного из таких головорезов Себастьян теперь держал в руках. Не было сомнений, что Говард Хьюз — скорее всего, американец или англичанин по национальности, был профессиональным наемником. Постепенно приобретало новый смысл услышанное Кардозу во время драки на пляже. Убийцами Хьюза были, по всей видимости, его коллеги. Все трое намеревались отправиться в Виндхук к некоему полковнику.

Виндхук — административный центр Намибии, оккупированный южноафриканскими войсками. Там находится штаб оккупационного контингента ЮАР, где, очевидно, и работает пресловутый полковник. Иными словами, троица намеревалась подзаработать на колониальной войне, которую Претория ведет в Намибии. Но их планы расстроились, судя по всему, из-за Хьюза, которому предложили что-то более выгодное в Лондоне…

Но что? Люди профессии Хьюза вряд ли захотят ссориться с напарниками из-за лишней полусотни долларов. Значит, ставка была гораздо выше. Если некто в Лондоне собирает наемническую элиту и предлагает плату значительно выше обычной, то нет сомнений, что в столице Великобритании идет подготовка к чему-то очень серьезному…

Но к чему? У Себастьяна выступил пот на лбу. От сознания, что он стоит на пороге какой-то тайны, у него пересохли губы. Да, это могло стать сенсацией, которая сделала бы ему имя. Или… могилой.

От волнения Себастьян заходил по комнате. Однако вскоре первоначальное возбуждение стало исчезать. Ну предположим, думал он, мне известно, что в Лондоне готовится какой-то заговор. Но ведь Лондон — не деревня. Как искать пути к конспираторам? Не ходить же по улицам и кричать «Ау, заговорщики!». Правда, в одном осведомленном правительственном учреждении Великобритании у Кардозу был приятель по университету, который приезжал в Коимбру еще при фашистском режиме изучать португальский. Но шансы на то, что он сможет помочь, если Кардозу явится к нему, минимальны.

Журналист взял валявшийся на столе иллюстрированный журнал. О, это был его старый знакомый — американский журнал «Солджер оф форчун». На глянцевой обложке красовался верзила в пятнистой маскировочной форме с автоматом наперевес. Далее рекламировались различные виды оружия и боеприпасов, рассказывалось об обстановке в Намибии, где шла война, и в Южном Ливане, оккупированном Израилем. Затем последовали традиционные объявления, в которых предлагалась «работа парням, умеющим владеть оружием» или засидевшиеся от безделья «парни» предлагали свои услуги.

Себастьян перевернул страницу и… словно удар молнии поразил его. Одно из объявлений было отчеркнуто жирной синей чертой. В нем говорилось следующее:

«Для людей действия! Тем, кто истосковался по подлинно интересной работе, мы предлагаем обратиться в Агентство международной безопасности, Оксфорд роуд, 27, Ньюбери, Беркшир, Великобритания (в услугах бывших штабных офицеров не нуждаемся)».

Кардозу облегченно вздохнул. Это была зацепка.

Кардозу сидел в самолете, следующим рейсом Лиссабон — Лондон, и в глубине души радовался, что на свете существует журнал «Солджер оф форчун» («Солдат удачи»). Он был детищем отставного подполковника американской армии Роберта Брауна. Этот человек, похоже, уже родился законченным авантюристом. В конце 50-х годов он подвизался на поприще журналистики, но безуспешно: ему так и не удалось пробить себе дорогу в этой области. Тогда Браун сменил перо на винтовку. В разгар войны во Вьетнаме он оказался в числе пресловутых американских «зеленых беретов» в районе камбоджийской границы. Его карьера профессионального карателя сложилась куда более успешно. Все-таки чин подполковника — это не шутка! Очевидно, свою роль здесь сыграло то, что Браун оказался патологическим головорезом. «Если бы понадобилось, — признался он как-то журналистам, — я воевал бы во Вьетнаме хоть двадцать лет».

Но история распорядилась иначе. Американцы вынуждены были уйти из Вьетнама. Не у дел остался и Роберт Браун. Но ненадолго. Вскоре ему в голову пришла «блестящая идея» объединить свои весьма поверхностные познания в области журналистики со своими более глубокими познаниями в военном деле.

И вот в 1975 году в городе Боулдер, в американском штате Колорадо, начинает издаваться журнал «Солджер оф форчун», который быстро становится настольным изданием для наемников всего света. В нем можно найти все — от анализа военно-политической обстановки в «горячих точках» планеты до рекламы новейших видов оружия и боеприпасов. Кроме того, инструкции по производству взрывчатых веществ из подручных средств, что поистине бесценно для профессионального диверсанта. И наконец, самое главное состояло в том, что издание мистера Брауна, по существу, взяло на себя функции биржи труда в наемническом мире. Путем публикаций множества объявлений «Солджер оф форчун» указывал головорезам страны и регионы, где в их услугах нуждаются более всего. Так, в 1975 году в разгар войны в Анголе журнал опубликовал частное объявление, из которого ясно следовало, что в заирской столице Киншасе в отеле «Интерконтиненталь» осуществляется вербовка наемников для антиангольских раскольнических группировок УНИТА и ФНЛА.

«УНИТА, — говорилось в объявлении, — нанимает англичан и французов, тогда как ФНЛА отдает предпочтение американцам. Жалованье — от 1200 до 2500 долларов в месяц».

Стоило США начать эскалацию необъявленной войны против Афганистана, как в феврале 1981 года журнал опубликовал интервью с главарем одной из афганских басмаческих банд Зией Насери, который не только призвал «добровольцев» Запада под свои знамена, но и сообщил конкретный адрес в Вашингтоне, куда таким «добровольцам» следует обращаться. Роберт Браун хорошо знал свое дело.

Пользуясь абсолютной безнаказанностью со стороны федеральных и местных властей США, он пошел дальше. С 1980 года в Соединенных Штатах под эгидой «Солджер оф форчун» начинают ежегодно проводиться «съезды» наемников.

И Себастьян прекрасно знал, что, несмотря на явную противозаконность деятельности Брауна, он ни сейчас, ни в будущем не предстанет перед правосудием. Не предстанет, во-первых, потому, что все то, что он делает, целиком отвечает внешнеполитическим устремлениям Вашингтона, а во-вторых, потому, что действия эти явно продиктованы мистеру Брауну «сверху». Как сообщал американский журнал «Ньюсуик», услугами «Солджер оф форчун» широко пользуется ЦРУ США. Примером тому могли служить некоторые факты из биографии одного из самых активных внештатных авторов «Солджер оф форчун» Джорджа Бэкона, погибшего в Анголе. Ведь именно он в свое время был агентом ЦРУ в Лаосе и даже получил за свои деяния там медаль ЦРУ «Интеллидженс Стар». Не секрет и то, что именно по указанию шпионского ведомства США Браун и его журнал в 1975—1976 годах приложили максимум усилий к вербовке наемников для ангольской контрреволюции.

Впрочем, Ангола так и осталась для них с тех пор мишенью № 1. В 1980 году Браун со своими ближайшими помощниками совершает секретный вояж в Намибию, где проводит переговоры с руководством южноафриканской армии, а также Национальной разведывательной службы (НИС) ЮАР. А уже через несколько месяцев в составе оккупационных войск ЮАР в Намибии появляется специальный батальон «Буффало», целиком укомплектованный американскими, французскими, западногерманскими, английскими и израильскими наемниками. Его специализация состояла в том, чтобы совместно с бандами УНИТА, также базирующимися в Намибии, совершать рейды на территорию Анголы, убивать, грабить, совершать диверсии на экономических объектах.

И сейчас по пути в Лондон Кардозу почему-то казалось, что и хозяева «Солджер оф форчун» заняты плетением сетей нового заговора именно против Анголы.

Аэропорт «Хитроу» встретил разноязыким гомоном, суетой, нескончаемыми эскалаторами и угрюмыми таможенниками.

Сам же Лондон, который принято описывать как столицу туманов, был озарен ярким летним солнцем, жаром несло от раскаленного асфальта. Себастьян затратил почти полтора часа, чтобы на такси добраться до гостиницы «Холидей инн», уже знакомый ему по прежним поездкам в Лондон. Он не собирался сразу же ехать в Ньюбери — нужно было осмотреться и тщательно подготовиться к задуманной операции…

Себастьян считал, что самый простой, а главное, реальный способ разгадать тайну агентства на Оксфорд роуд — это самому сыграть роль наемника и явиться по адресу, указанному в «Солджер оф форчун». Если все пройдет гладко, он, возможно, будет принят в отряд и проведет какое-то время в тренировочном лагере. Там он сможет выяснить подлинные цели формирования банды. А уж тогда — бежать из отряда, вернуться в Лиссабон и опубликовать собранный материал в солидной газете.

Резонно было полагать, что люди с Оксфорд роуд вряд ли берут в свою компанию первого встречного. Каждый кандидат наверняка проходит проверку. Правда, Себастьян и не собирался лгать: у него все-таки был опыт войны в Анголе. Но в объявлении-то речь шла о профессиональных «солдатах удачи». Было необходимо рекомендательное письмо от бывших сослуживцев, которые после Анголы подались в Родезию или ЮАР. Люди с Оксфорд роуд взглянут на него совсем иными глазами, если получат весточку от кого-нибудь из бывалых ландскнехтов, в которой говорилось бы о том, что Себастьян Кардозу — «опытный солдат, геройски проявил себя в Анголе, участвовал во всевозможных диверсионных операциях и является человеком, на которого можно положиться». «Раз такого письма нет, то его придется написать», — решил Кардозу.

А для начала Себастьян изучил справочники лондонских магазинов. Примерно через полчаса у него были адреса ближайших магазинов, где продавалась одежда для студентов, школьников и армейская амуниция. К вечеру Кардозу уже экипировался для операции: потертые джинсы, пятнистая солдатская куртка и высокие кованые башмаки. Теперь настало время заняться собственным лицом. Для этого, однако, требовался не один день.

Последующие три дня Кардозу посвятил хождению по музеям и магазинам или просто бесцельным прогулкам по городу и чтению прессы. Каждое утро он внимательно осматривал себя в зеркале: щетина на щеках и подбородке становилась все гуще. За эти же дни удалось узнать и некоторые подробности о вербовочном пункте, расположенном в Ньюбери: помогли подшивки газет, которые он проштудировал в библиотеке.

Агентство международной безопасности возглавлял бывший военнослужащий британской армии Ингрэмс, головорез, для которого колониальная война была не более чем увеселительной прогулкой. Судьба профессионального вояки забрасывала его в Корею, Египет, на Кипр. Шли годы, воевать Ингрэмсу уже стало трудно. Но безработным он не остался. В начале 60-х годов его видели в Конго среди наемников, помогавших устанавливать в этой стране прозападный режим, а затем в Нигерии среди сепаратистов Биафры, пытавшихся в угоду западным монополиям отторгнуть от страны эту богатую нефтью провинцию.

Теперь, когда ему уже перевалило за пятьдесят, Ингрэмс вернулся на Британские острова и на скопленные средства открыл в Ньюбери Агентство, которое формально числилось как учреждение, занимающееся наймом охраны для банков, магазинов, предприятий и фирм. Но это был, так сказать, побочный бизнес. Основным была вербовка наемников для различных операций, главным образом в Африке. Через посредников он наладил тесный контакт с оккупационной южноафриканской администрацией в Намибии и в самом начале 80-х годов сформировал для расистской армии отряд из 30 отборных «солдат удачи», который, наряду с батальоном «Буффало», был призван сражаться против партизан Народной организации Юго-Западной, Африки (СВАПО) и совершать рейды на территорию Анголы.

Деньги на операцию, по свидетельству лондонской «Санди таймс», были получены из южных штатов Америки. На них Ингрэмс сформировал отряд и разработал детальный план операции. Наемники должны были быть сначала переброшены на территорию Заира, а затем с одного из аэродромов в северо-восточной части страны вылететь на транспортных самолетах американского производства в Уганду. В первую очередь десантникам было приказано захватить аэропорт «Энтеббе», а затем двигаться на Кампалу. Возможно, к осени 1982 года правительство М. Оботе уже не существовало бы, если бы сведения о подготовке Ингрэмсом вторжения наемников в Уганду не просочились в печать.

Когда газета «Санди таймс» раскрыла для широкой общественности планы шефа Агентства международной безопасности и его хозяев, он даже не стал ничего отрицать. Просто выразил сожаление по поводу «досадной утечки информации» и сообщил, что все мероприятия теперь, увы, придется… перенести на более поздний срок. Никто в Англии не стал возбуждать против Ингрэмса уголовного дела, а он, судя по всему, занялся подготовкой очередных заказанных ему переворотов.

Поездку в Ньюбери Кардозу наметил на вторник, 20 июля 1982 года, а накануне вечером он отправился в близлежащий паб и заказал темного, как смола, английского «Гинеса». Осушив кружку, он заказал вторую, затем третью… Хмель ударил в голову. Паб уже казался ему родным домом, он завязал беседу с завсегдатаями, сидевшими за соседним столиком. Те, узнав, что он — португалец, тут же нашли общую тему — футбол. Потом были еще кружки пива, табачный дым, людской гомон. Себастьян смутно припоминал, что около полуночи собутыльники подхватили его под руки, довели до отеля и сдали швейцару, а тот в свою очередь водворил его в собственный номер и уложил на постель, не забыв при этом выписать счет «за доставку багажа».

Но ровно в шесть часов на следующий день Себастьяна поднял назойливый звонок будильника. В полусне он прошлепал в ванную комнату, взглянул на себя в зеркало и с облегчением вздохнул. Он был доволен результатами осуществленного накануне мероприятия, хотя ноги и руки были как ватные, болела голова, а во рту чувствовался отвратительный привкус. Именно таким и хотел он видеть себя этим утром: с опухшей физиономией и мешками под глазами.

Взятая напрокат полуспортивная «Альфа-Ромео» ревела, как готовый к прыжку хищник. Путь от Лондона до Ньюбери был недалекий — часа полтора-два езды по хорошей дороге. Но Себастьян не слишком давил на педаль акселератора, в эти последние часы перед началом операции он хотел еще раз все обдумать. В нагрудном кармане его куртки лежало написанное им самим два дня назад рекомендательное письмо от Ромалью ди Соузы, с которым в 1972 году в Анголе Кардозу служил в одном подразделении. После апрельской революции 1974 года в Португалии он переметнулся в ЮАР, оттуда — в Родезию, где вступил в армию Яна Смита. Там ди Соуза якобы «заработал» изрядную сумму денег и вложил их в недвижимость в Лиссабоне. Именно тогда Кардозу узнал о его родезийских «успехах». Затем, опять же по слухам, ди Соуза побывал летом 1978 года в заирской провинции Шаба, где в составе «частного подразделения» заирской горнорудной компании «ИСЕКАМИН» усмирял народное восстание. Говорили, что там он попал в плен к повстанцам, затем бежал, пробрался сквозь джунгли на территорию Замбии, где вступил в контакт с представителем английской компании «Лонро», который ссудил его деньгами на авиабилет. По сведениям, которыми располагал Себастьян, последним его пристанищем был лагерь подготовки коммандос для засылки в Зимбабве, и он не собирался оставлять это место.

Все это было на руку Кардозу. Он исходил из того, что мир профессиональных наемников не так уж велик и многие из ландскнехтов знают друг друга. Поэтому не исключено, что либо сам Ингрэмс, либо кто-то из его окружения сталкивался с ди Соузой. Это, как полагал Себастьян, расположит к нему хозяина Агентства международной безопасности. Но если даже никто из людей Ингрэмса не встречался лично с этим молодчиком, в заведении наверняка существует досье на подавляющее большинство старых «солдат удачи». И скорее всего, имя ди Соуза значится в картотеке агентства. И это тоже заставит Ингрэмса с большим доверием взглянуть на Себастьяна.

До Африки далеко, и даже если Ингрэмс захочет послать запрос, он не сможет сделать этого. Тренировочные лагеря, подобные тем, где находился бывший однополчанин Кардозу, обычно не имеют связи с внешним миром.

Белая «Альфа-Ромео» проглатывала милю за милей скоростной бетонной автодороги, неумолимо приближая Себастьяна к Ньюбери. И по мере того как расстояние до Агентства международной безопасности сокращалось, все напряженнее и суровее становился Себастьян. Впереди на шоссе показались огромные ворота с многочисленными будками кассиров: участок автодороги Лондон — Ньюбери кончился, и водитель должен оплатить комфорт и скорость, которыми он пользовался во время пути.

Вдали уже показались склады и помещения каких-то предприятий, виднелись четырех-пятиэтажные жилые дома Ньюбери с мансардами и кирпичными трубами на крышах. Это был типичный английский городок, где жизнь текла мирно и размеренно, где каждый житель начинал и кончал работать в четко установленное время, вовремя возвращался домой и садился у телевизора. И в паб, и в кино здесь тоже наверняка ходили по расписанию, установленному самой жизнью. Трудно было представить себе, что где-то в этом городке горстка людей готовит крупное преступление.

Оксфорд роуд находилась неподалеку от центра Ньюбери. Дом № 27 оказался импозантным особняком, окруженным большим садом. Жалюзи на окнах были закрыты, а у калитки, над которой была установлена телекамера, красовалась медная табличка с надписью «Агентство международной безопасности (наем охраны для предприятий и частных лиц в Великобритании и за ее пределами)». Себастьян дважды объехал квартал, где расположилось агентство, но не заметил ничего необычного. Лишь чернокожий садовник неторопливо подстригал росший вдоль чугунной ограды кустарник.

Продолжать ездить вокруг дома было опасно. В этом тихом квартале белая «Альфа-Ромео» не могла остаться незамеченной. Поэтому Кардозу свернул в переулок, проехал метров сто, свернул еще раз и припарковал машину среди нескончаемой цепи стоящих вдоль тротуара автомобилей.

Подойти к калитке дома № 27 и позвонить не хватило духу. Себастьян уже занес ногу над мостовой, как какая-то неведомая сила остановила его и заставила войти в расположенное напротив агентства кафе. Заказав кофе, он уселся за столик возле окна и принялся наблюдать за особняком. Но за чугунной оградой по-прежнему не было никого, кроме садовника. Как будто жизнь в увитом плющом доме под черепичной крышей вообще остановилась.

Себастьян не заметил, как бармен многозначительно переглянулся с официантом.

Себастьян не знал, что, принеся ему вторую чашку кофе, официант отправился на кухню, снял телефонную трубку, набрал номер и стал что-то быстро шептать. И, уж конечно, ему даже в голову не могло прийти, что, когда, набравшись храбрости, он поднимался из-за стола, чтобы направиться к особняку, за спиной бармена сработала замаскированная пирамидой из бутылок фотокамера, запечатлев лицо чрезмерно интересующегося агентством человека.

Себастьян подошел к калитке и нажал кнопку звонка. Через секунду в калитке щелкнул электрический замок, Кардозу пошел по бетонной дорожке к дверям дома. Второй щелчок — и он оказался в просторном холле, в глубине которого за письменным столом сидела окруженная многочисленными телефонами секретарша — приятная на вид девица, которая с нескрываемым любопытством взглянула на Себастьяна.

— Чем могу быть полезна мистеру…?

— Кардозу, — учтиво ответил Себастьян, — с кем я могу поговорить по поводу вот этого объявления?

И Себастьян протянул ей уже изрядно истрепавшийся номер «Солджер оф форчун» с подчеркнутым объявлением.

— Думаю, что по этому вопросу вам лучше поговорить с самим мистером Ингрэмсом. Правда, он сейчас в отъезде. Но не беда. Его помощник господин Роберт Уайт несомненно примет вас. Присядьте, пожалуйста, я сейчас доложу.

Девица выпорхнула из своего кресла и, грациозно прошествовав мимо Себастьяна, скрылась за массивной дубовой дверью с изогнутой бронзовой ручкой.

Теперь, когда Кардозу остался один, он почувствовал, как часто бьется его сердце и как напряжены нервы. Операция началась, и путь к отступлению отрезан.

Прошло, наверное, минуты три, прежде чем секретарша вновь появилась в холле и, улыбнувшись, произнесла, указывая на дверь:

— Господин Кардозу, господин Уайт ждет вас.

Человек, сидевший за массивной дубовой дверью, был в меру упитан, лысоват, идеально выбрит и одет в элегантный летний костюм серого цвета. По его внешнему виду можно было предположить, что он член парламента или биржевой маклер. И только мутно-серые глаза выдавали его. Кардозу уже видел такие глаза у своих однополчан в Анголе, когда, не сумев настигнуть партизанский отряд, они хватали местных жителей и, утверждая, что это «красные лазутчики», выкалывали беднягам глаза, отрезали уши, вспарывали животы и оставляли умирать в страшных муках под знойным африканским солнцем. Уайт, как видно, прекрасно научился скрывать свою сущность под маской благопристойности. Кардозу понял, с кем он имеет дело.

Хозяин кабинета был и впрямь старый «пес войны». Свою солдатскую карьеру он начал еще в 50-х годах в Малайзии, затем продолжил в Брунее. Судьба носила Уайта по разным странам и континентам, пока, наконец, в 1978 году он не очутился в Никарагуа в составе национальной гвардии Сомосы. Там его и настиг злополучный осколок мины, который перебил кость левой ноги.

Карьера наемника была закончена. Но Уайту повезло: в 1979 году его отыскал старый приятель — Ингрэмс — и предложил стать его заместителем в агентстве. Так из профессионального «солдата удачи» он превратился в профессионального вербовщика наемных вояк.

Он процветал на этом поприще. Только что Уайт успешно завершил операцию по переправке своего «товара» в Южный Ливан. Глава «Свободного Ливана» майор Саад Хаддад, порвавший со своим правительством и поддерживавший тесные связи с Израилем несомненно мог гордиться дюжиной бравых парней, которую прислал Уайт.

И когда 6 июня 1982 года Уайт услышал о начале вторжения израильских войск в Ливан, в котором приняли самое активное участие молодчики Хаддада, он вытер пот со лба и довольно ухмыльнулся. Его ребята в деле, и несколько десятков тысяч долларов, поступивших на его личный счет, прибавляли ему уверенности в завтрашнем дне.

— Слушаю вас, молодой человек, — произнес Уайт.

Потертые джинсы, старая солдатская куртка и башмаки, испитое лицо — все это были атрибуты «солдата удачи», которых он, Уайт, за долгие годы своей активной деятельности повидал немало. И все-таки какое-то шестое чувство внушало старому волку подозрение. За синяками и припухлостями на лице незнакомца он угадывал что-то чуждое ему. Чуть позже он понял — глаза. Глаза у парня были честные, и смотрел он открыто и прямо.

— Итак, чем могу быть полезен? — повторил Уайт.

— Я вот по этому объявлению, — поспешил ответить после некоторого замешательства Кардозу. И протянул через стол номер журнала.

— Да-да, мне уже доложили. Простите, ваше имя?

— Себастьян Кардозу.

— Гм! Кардозу. Где вы служили?

— В португальском экспедиционном корпусе в Анголе с 1972 года по 1975 год.

— Вы португалец?

— Да, сэр.

— Каким оружием владеете?

— Автоматы, пистолеты и легкие пулеметы, принятые на вооружение в странах НАТО.

— О’кей, Кардозу. Но дело в том, что работа, о которой говорится в этом объявлении, требует неординарного, я бы даже сказал, сверхвысокого боевого мастерства. Речь идет о поездке в страну с нестабильной политической обстановкой, иными словами, там стреляют. Вы не снайпер?

— Нет.

— Жаль. Это существенно повысило бы ваши шансы. Но не отчаивайтесь, я еще не сказал «нет».

— А может быть, мои шансы повысило бы вот это? — робко спросил Себастьян, доставая из нагрудного кармана конверт с «рекомендательным письмом».

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Уайт. Он извлек из конверта письмо, взглянул на подпись и лицо его расплылось в улыбке.

— Ди Соуза. Наслышан, наслышан. Ангола, Родезия. Говорят, лучше него никто не мог организовать преследование партизан в Родезии. Жаль, что таких, как он, в те времена в стране было мало.

— Да уж, — поспешил поддакнуть Кардозу, — тогда бы там обошлись и без черных у власти.

Уайт быстро пробежал глазами письмо и, положив в конверт, бросил в ящик письменного стола.

— О’кей, мистер Кардозу. Мы сообщим вам наше решение через несколько дней. Где вас можно отыскать?

— Лондон, отель «Холидей инн». Я буду ждать.

— Всего доброго. Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы вам не пришлось ждать слишком долго.

В холле секретарша стучала на электрической пишущей машинке. Кардозу улыбнулся ей, сказал какой-то дежурный комплимент и направился к выходу. Сердце его громко стучало, но он чувствовал облегчение. Как говорится, хорошее начало — это уже половина успеха.

Телефон на столе у дежурного посольства США в Лондоне зазвонил ровно в три часа дня. Разговор длился не более тридцати секунд. Точнее, это даже нельзя было назвать разговором: кроме «алло», дежурный не произнес ни слова, а лишь выслушал и записал несколько слов. Повесив трубку, он вызвал по селектору второго секретаря посольства Харриса и передал ему листок.

Минут через десять из подземного чрева посольского особняка с ревом вылетела голубая «БМВ» с дипломатическим номером и растворилась в сплошном потоке лондонских машин.

Еще через четверть часа голубая «БМВ» припарковалась на платной стоянке неподалеку от бара. Харрис взглянул на часы. До условленного времени еще пять минут. Он открыл капот и начал копаться в моторе, то и дело украдкой поглядывая на часы. Когда до 15.45 оставалось ровно полторы минуты, он захлопнул капот и осмотрел руки. Обнаружив, что они испачканы в масле, запер двери автомашины и направился к бару. Когда он брался за ручку двери, до 15.45 оставалось ровно три секунды. Выходивший навстречу ему человек вежливо остановился, предлагая ему пройти.

— Нет, нет, прошу вас, — возразил Харрис, открывая перед выходящим дверь. Тот вежливо поклонился и двинулся вперед. На мгновение их руки соприкоснулись, и Харрис почувствовал в своей ладони туго скрученную бумажку.

В 16.30 на столе у шифровальщика посольства США в Лондоне лежала следующая телеграмма:

«Передайте данные на португальского гражданина Себастьяна Кардозу, служившего в Анголе с 1972 по 1975 год. Проживает в Лиссабоне. По его словам, беспартийный, не имеет постоянной работы».

Через несколько минут запрос был передан во Франкфурт-на-Майне, где находился американский информационный центр. Вместе с ним по фототелетайпу туда же ушла и фотография Кардозу, сделанная в баре напротив дома № 27.

В американском центре были собраны досье на политических, профсоюзных и общественных деятелей Западной Европы, журналистов, писателей, художников, музыкантов, бизнесменов — словом, всех тех, кто занимал хоть сколь-нибудь видное положение в обществе. Сотни тысяч людей на густонаселенном континенте были под колпаком у спецслужб США.

Листок бумаги дрожал в руках у Ингрэмса. А сам шеф Агентства международной безопасности, сидя в своем просторном кабинете, содрогался от смеха.

— Господи, ха-ха-ха, какой идиот! — заливался Ингрэмс. — Даже мальчишки, которые играют во дворе в Джеймса Бонда, и то наверняка способны на большее. А, Бобби? — обратился он к Уайту.

— Я сразу почувствовал, что тут что-то неладно, босс, — отвечал довольный собой Уайт. — Уж я-то могу отличить настоящего солдата от паршивого интеллектуала. И, как видите, все подтвердилось.

— Сколько себя помню, столько удивляюсь, — продолжал Ингрэмс, — и как только земля носит таких вот простаков. Подумать только, Робби, ведь эта португальская деревенщина наверняка считает себя гениальным, думает, что он первым выдумал подобную операцию! Он полагает, что мы здесь набираем банду с большой дороги, чтобы ограбить соседний гастроном. Ты только послушай, что тут про него пишут: «Себастьян Кардозу после демобилизации из армии в 1975 году начал работать журналистом на радио. Уволен под предлогом сокращения штатов. Явно симпатизирует левым. Неоднократно выступал в печати с материалами, критикующими правые партии, политику португальского правительства, «демократического альянса», деятельность Португалии в НАТО. Является автором ряда злобных антиамериканских статей, в частности по африканской и латиноамериканской политике США. В последний год занимался поисками материалов, которые подтверждали бы связи ангольской УНИТА с американским ЦРУ…»

— Хорошо! — покачал головой Уайт.

— Да уж куда лучше! А мы, по его разумению, лыком шиты: должны взять с такой вот характеристикой в наемники да еще сказать ему спасибо.

— Что будем делать, шеф? — ироническое выражение исчезло с лица Уайта. Его глаза сделались холодными и хищными, как у удава, который готовится задушить в стальных объятиях уже попавшуюся ему жертву. — Убрать?

Ингрэмс поморщился.

— Это было бы надежнее всего, Боб, но мне бы не хотелось по следующим соображениям: наверняка кому-нибудь из его дружков известно, что он намеревается наняться на работу ко мне. И если сейчас обнаружат его труп, вся история выплеснется в газеты. Таким образом на наше агентство будет брошена тень, что значительно осложнит нам жизнь. А к чему нам осложнения? Особенно сейчас.

— Какой же выход, босс?

— Я думаю, очень простой. Этот Кардозу ведь, по существу, мальчишка, который возомнил себя героем, первооткрывателем сенсаций. Такие обычно ломаются при первых же неприятностях. Напугайте его как следует. Пусть дрожит за свою шкуру. Мне кажется, этого будет достаточно, чтобы отбить у этого борзописца всякую охоту впредь заниматься наемниками. Поручи это кому-нибудь из своих надежных людей, Боб. Только осторожно, я пока не хочу его смерти.

Телефон зазвонил в номере Себастьяна поздно вечером, спустя два дня после его поездки в Ньюбери.

— Господин Кардозу? — голос на том конце провода был едва слышен.

— Он самый.

— Это говорят из Ньюбери, из Агентства международной безопасности. Мистер Ингрэмс просил меня передать, что ваше предложение нас заинтересовало. Не могли бы вы заехать к нам завтра рано утром, часам к восьми? Если вы выедете в половине шестого, то наверняка успеете. В это время движение по шоссе еще не очень интенсивное.

— Да, да, конечно, нет проблем. Могу ли я рассчитывать на получение небольшого аванса завтра в Ньюбери?

Кардозу специально задал этот вопрос. Он хотел казаться как можно более меркантильным, поскольку прекрасно знал, что, несмотря на попытки правой прессы идеализировать «солдат удачи», они никогда не воюют за идею, а только за деньги, причем преимущественно в твердой валюте.

— Этот вопрос надо будет обсудить с шефом, — послышалось в трубке. — Но я думаю, мы сможем пойти вам навстречу, если, конечно, ваши аппетиты окажутся разумными. Итак, до завтра.

— Да завтра, — ответил Кардозу и повесил трубку.

Шоссе было свободно, что позволяло Себастьяну выжимать из своей «Альфы-Ромео» максимальную скорость. Лишь изредка он обгонял грузовики. Туман, который еще недавно висел над дорогой густой пеленой, теперь розовел под лучами восходящего солнца и постепенно таял.

Таким утром, подумал Кардозу, было бы хорошо бродить где-нибудь по лесу, навстречу бог знает каким опасностям.

Впереди показались три мощных грузовика, которые, натруженно рыча и выбрасывая в атмосферу клубы выхлопных газов, словно три огромных слона, тащили тонны груза. Грузовики шли на приличной скорости, но полуспортивная «Альфа-Ромео» была несравнимо быстрее. И вот уже перед глазами у него заплясали написанные на задней стенке кузова последнего автомобиля слова «Кампекс Интернэшнл». Амстердам. Голландия» и номер «ZVX 37—15».

Сигналить водителям рефрижераторов было бесполезно, оставалось лишь одно — обойти их. Включив мигалку и дав предупредительный сигнал, Себастьян нажал на педаль газа.

«Альфа-Ромео» с ревом рванулась вперед. Через несколько секунд она уже почти поравнялась со вторым грузовиком. Себастьян собрался до конца выжать педаль акселератора и обойти головной рефрижератор, как вдруг металлическая громадина начала резко смещаться.

— Сумасшедший! — заорал Себастьян, ударив по тормозам и нажав на клаксон.

Но водитель грузовика словно ничего не слышал. Он продолжал смещаться, перекрывая «Альфе-Ромео» путь для обгона. Секунда-другая, и путь был полностью закрыт. Себастьян попытался проскочить в узкую брешь, образовавшуюся между первой и второй машинами, и на скорости обойти автофургон по второй полосе. Но стоило лишь чуть-чуть взять в сторону, как водитель второго грузовика, словно назло ему, дал газ и перекрыл брешь. Себастьян смачно выругался, глянул в зеркало заднего вида и обомлел. Третий грузовик сместился влево, перекрыл «Альфе-Ромео» путь к отступлению. Белая «спортсменка» металась, будто зверь, попавший в железную клетку, выбраться из которой не было никакой возможности.

Только теперь Себастьян понял, что это западня. Каким наивным он был, когда полагал, что ему удастся вот так запросто внедриться в мир профессиональных наемников. Теперь приходилось расплачиваться за собственную глупость. Он уже представил себе, как под ударом мощного многотонного грузовика его искореженная «Альфа-Ромео» катится под откос и загорается, а он никак не может выбраться из нее, потому что заклинило дверь.

Едва эта мысль пронеслась у него в мозгу, как один из рефрижераторов начал заметно смещаться. «Боже! Конец!» — прошептал Себастьян. Инстинктивно он повернул руль, чтобы избежать столкновения с грузовиком, и в ту же секунду послышался звук сильного удара и звон бьющегося стекла. Себастьяна бросило вперед, и он наверняка размозжил бы себе грудную клетку о руль, если бы не был пристегнут к сиденью ремнем безопасности. «Это лишь начало, — мгновенно подумал он. — Сейчас накатывающаяся машина ударит в кузов, и я полечу под откос на острые камни». И он инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая страшного удара.

Но его не последовало. Напротив, сзади послышался визг тормозов, затем скрежет переключаемой передачи и оглушительный рев мотора: третий грузовик пронесся мимо.

…Несколько минут он сидел словно парализованный, не осмеливаясь шевельнуть ни ногой, ни рукой. Наконец оцепенение начало проходить, и Себастьян оглянулся. Сзади — лишь ровная лента шоссе, уходящего в даль. Он решил выйти, но обмякшие, словно вата, руки не слушались, и ему понадобилось несколько минут, чтобы справиться с рукояткой двери. Передок машины в результате столкновения с заградительным столбом был искорежен, фары разбиты, а из поврежденного радиатора вытекла вода и большой лужей разлилась по мостовой. В таком состоянии двигаться своим ходом машина, естественно, не могла. Себастьян еще раз обошел израненную «Альфу-Ромео» и уселся на сиденье.

У него не было сомнений: в Ньюбери, на Оксфорд-роуд, 27, про него все знали и попытались вывести из игры. Они даже не сочли нужным убивать его, ибо водителю заднего грузовика ничего не стоило отправить машину Кардозу под откос. Но он не сделал этого нарочно. На Оксфорд-роуд, и очевидно не без оснований, считали его мальчишкой, которого не стоит убивать.

Себастьяну стало неимоверно стыдно: в своих оценках хозяева Агентства международной безопасности в общем-то правы. Он действовал, недооценивая силу своих врагов.

Рядом послышались шум мотора и скрип тормозов. В нескольких метрах впереди машины Кардозу остановилась бежевая «вольво».

— Эка тебя угораздило, приятель! — воскликнул темноволосый мужчина средних лет, выходя из автомобиля. Он внимательно осмотрел «Альфу-Ромео», затем заговорщицки улыбнулся и заметил:

— Наверное, заснул за рулем после вчерашнего.

Только тут Себастьян понял, насколько изощренны и хитры его противники. Прижимавший его к обочине автофургон умышленно не шел на столкновение с ним, дабы не нанести «Альфе-Ромео» повреждения сбоку. Умышленно никто не толкнул его сзади. Он… сам врезался в столб, и если теперь он начнет рассказывать полицейским, что на него было совершено покушение, те в лучшем случае поднимут его на смех. И Кардозу еще раз со всей силой осознал, как глупо он попался.

— Ну вот что, приятель, — голос хозяина «вольво» прервал раздумия Кардозу, — У меня, к сожалению, нет времени тащить тебя на буксире. Поэтому сделаем так: здесь километрах в десяти есть станция техобслуживания. Я заеду туда и дам им знать, чтобы приехали и забрали тебя. В общем, не пройдет и часа, как они будут здесь. Согласен?

Себастьян молча кивнул. Сейчас ему уже было все равно, сколько еще придется сидеть на шоссе под открытым небом. Он чувствовал себя полностью разбитым.

Весь вечер он просидел в пабе, где пил несколько дней назад, готовясь к первой поездке в Ньюбери. Говорить не хотелось. Он был зол на себя и на весь мир. Зол потому, что оказался побежденным, потому, что на преступном пути Ингрэмса и его покровителей теперь было одной помехой меньше.

Когда Себастьян почувствовал, что от терпкого «Гинеса» голова порядком отяжелела, он встал, вышел из паба и отправился куда глаза глядят. Он бродил по ночному Лондону, тупо разглядывая витрины магазинов, натыкался на припаркованные автомобили, а на набережной Темзы спустился к самой воде и так долго стоял там, что патрульный полицейский даже поинтересовался, хорошо ли он себя чувствует.

В гостиницу вернулся лишь к четырем часам утра смертельно усталый. Приняв душ, он юркнул в холодные простыни, и через несколько минут перед глазами у него все поплыло. Он опять несся на большой скорости по дороге, а перед его глазами прыгал задний борт грузовика с надписью «Кампекс интернэшнл. Амстердам. Голландия» и номер «ZVX 37—15». «Кампекс интернэшнл. Амстердам», «ZVX 37—15».

Себастьян подскочил на кровати, как ужаленный. Он схватил лежавшие на тумбочке бумагу и авторучку, записал название компании и номер автомашины, как будто боялся, что память откажет ему. «Бестолочь, как ты не подумал об этом раньше!» — бранился он про себя. А душа его наполнялась радостью. Теперь он знал, что потеряно еще не все и он сможет продолжать свою операцию.

Отыскать телефон Томаса Голдбери оказалось далеко не простым делом. Себастьян перерыл несколько телефонных книг, но в конце концов достал номер телефона своего старого приятеля.

Они познакомились с Томасом больше десяти лет назад. Молодой и ладно сложенный Голдбери приехал тогда в Коимбру, в университет, чтобы усовершенствовать свои знания португальского языка и романской филологии. Тогда-то и встретились они с Кардозу, и за год, что Томас находился в Португалии, стали неразлучными друзьями.

Потом судьба разбросала их по разным уголкам планеты. После службы в армии по рекомендации друзей Голдбери взяли на работу в «МИ-5», или, попросту, в английскую контрразведку, но душа у него к этой работе не лежала. С коллегами он так и не сумел найти общего языка. Взгляды их, в общем-то, не разделял. Дважды по долгу службы он наведывался в Лиссабон. Оба раза звонил Кардозу и они проводили прекрасные вечера воспоминаний. Вот тут-то, наконец, он мог говорить откровенно о жизни. О работе Голдбери не рассказывал, а расспрашивать его Себастьян считал неприличным. Вот почему он не совсем понимал, чем занимается его приятель. Но теперь ситуация была экстремальной, и Кардозу больше не к кому было обратиться. Если Томас откажется помочь, то вряд ли кто другой поможет…

Телефон Томаса не отвечал. Себастьян уже собирался положить трубку, когда в ней вдруг послышалось чуть хрипловатое «алло».

— Я могу говорить с Томасом Голдбери?

— Я слушаю вас.

— Не узнаешь, Том?

— Что-то не припоминаю.

— Это Себастьян, Себастьян Кардозу из Лиссабона, надеюсь, ты еще не совсем забыл старого приятеля?

— О-о-о! Старина, какими судьбами? Ты представить себе не можешь, как я рад тебя слышать. Сколько лет, сколько зим! Ну как поживаешь, чем занимаешься? Все сочиняешь?

— Да, помаленьку. Ты знаешь, Том, у меня к тебе одно дело. Ты не мог бы уделить мне часок?

— Приезжай сейчас ко мне.

— Нет, у тебя не годится, Том. Может, ты знаешь какой-нибудь тихий ресторанчик, где можно спокойно побеседовать?

— О’кей, жду тебя через полчаса на Трафальгар-сквер. До встречи.

Они сидели в полутемном французском ресторанчике в Сохо, лакомясь жареной форелью с картофелем и овощами. Выслушав сбивчивый рассказ Себастьяна, Том мрачно усмехнулся:

— Должен сказать, старина, с годами наивности у тебя не убавляется. — Кардозу покраснел и угрюмо уставился в тарелку.

— Мой тебе совет, — проговорил после некоторой паузы Том, — не связывайся с наемниками. Ты даже представления не имеешь, какие мощные силы контролируют и направляют их деятельность. Прости…

— Как ты можешь… — взорвался Себастьян. — Даю голову на отсечение, что этот Ингрэмс готовит очередное, причем крупное преступление. Кто-то же должен ему помешать. Или ты хочешь, чтобы все сидели сложа руки и охали, а он преспокойно будет делать свои грязные дела?

— Ты в состоянии ему помешать?

— Буду, если получу в свое распоряжение достаточно фактов.

— Ты надеешься их получить?

— Да, Том, и по правде говоря, моя последняя надежда это ты. Мне почему-то кажется, что эта компания «Кампекс интернэшнл» и грузовик с номером «ZVX 37—15» могут служить ключом к разгадке этой тайны. Но мне нужно знать все об этой компании. Понимаешь, Том, абсолютно все.

— Это все, что ты от меня хочешь, Себастьян?

— Да.

— Я постараюсь выполнить твою просьбу, но еще раз предупреждаю: тот путь, который ты избрал, крайне опасен. Ты был уже однажды предупрежден. Второго раза не будет. «Солдаты удачи» не любят шутить. Это я заявляю тебе с полной ответственностью и со знанием дела.

— Я знаю, Том. И все-таки помоги.

Было уже далеко за полночь, но центральная улица Бергенлайн-авеню переливалась многоцветьем неоновой рекламы, мигали красные, белые и желтые подфарники автомобилей, огни отражались в витринах. За столиками кафе и у стоек баров сидели десятки людей, которые пили, ели мороженое, флиртовали, смотрели телевизоры.

В этом вихре всеобщего веселья мало кто обращал внимание на двух мужчин лет тридцати, сидевших за столиком в глубине небольшого кафе «Эстрела». Одного из них звали Армандо Сантана. Выходец из кубинских эмигрантских кругов, он был хорошо известен своей животной ненавистью к социалистической Кубе и решимостью не жалеть ничего, чтобы «покончить с правительством Кастро в Гаване». Сантана слыл человеком, у которого слова не расходятся с делом. В 1975 году он угодил ненадолго в американскую тюрьму за попытку подложить бомбу в концертный зал на 14-й стрит. В тот день там должны были выступать кубинские артисты.

Если Сантану, вечно окруженного двумя-тремя телохранителями, на Бергенлайн-авеню знал буквально каждый второй, то его собеседник был здесь чужаком. В нем явно не было латиноамериканской крови: голубые глаза, рыжеватые волосы и усы, абсолютно белая кожа. Незнакомец держался с достоинством, даже с некоторым высокомерием по отношению к окружавшим его латиноамериканцам, и по всему было видно, что даже «всемогущий» Сантана заискивал перед ним.

— Я рад, Армандо, что просьбу наших лондонских друзей твои люди выполнили. Я всегда говорил своему начальнику, что вам можно доверять весьма ответственные поручения, — сказал незнакомец менторским тоном.

— Не стоит благодарности, сэр. Когда речь идет о том, чтобы дать шороху коммунистам, мы всегда готовы верно служить, — голос Сантаны был подобострастным и заискивающим. — Клянусь богом, что, когда мои ребята взяли этого португальского писаку в клещи, он испортил себе пару белья. Теперь и не подумает сунуться.

— Я знаю, Армандо. И тем не менее по сравнению с тем, что у нас с вами впереди, операцию по вправлению мозгов этому Кардозу нельзя назвать серьезной. Нас ждут действительно крупные дела. Расскажите-ка, как идут дела у «Кампекс интернэшнл».

— Лучше не придумаешь, сэр. Все уже на мази. Мы зарегистрировали компанию в Майами и открыли представительства в Амстердаме, Лондоне и Дурбане. Несколько старых транспортных судов приобретены в Сингапуре. Зарегистрировали их в Либерии. Уже совершены первые рейсы в Анголу и Заир, где заключены договоры о закупке фруктов и ряда минералов. Первый груз уже прибыл в Амстердам и Саутгемптон.

— Как прошли переговоры с представителями Анголы и Заира?

— И те и другие проявили заинтересованность в торговле. Они нуждаются в валюте для решения своих экономических задач. Суда «Кампекс интернэшнл» уже начали регулярные рейсы за фруктами в Лобиту и Намиб, на юге Анголы, а также в Матади, в Заире.

— Как долго идет регулярная торговля?

— Месяца два.

— Ну что же, — голос незнакомца приобрел какую-то особую жесткость, — скоро можно будет переходить к самой операции. Как, Армандо, наверное, чешутся руки помериться силами с соотечественниками, которые стоят в Анголе? Кубинский контингент в Анголе — бравые ребята, — усмехнулся рыжеусый собеседник Сантаны. — Не будет, как в заливе Кочинос?

В глазах Сантаны вспыхнула ярость.

— Не будет, сэр, если Америка опять не уйдет в кусты и не оставит нас погибать на пляже под гусеницами танков.

— Ну полно, полно. Сейчас у нас другое, более трезвомыслящее правительство. А теперь конкретно: в Лондоне представителю «Кампекс интернэшнл» будет необходимо поддерживать связь с американским бизнесменом Фрэнком Стэржисом. Он сам выйдет с ними на связь. Все дальнейшие указания лондонское представительство «Кампекс» отныне будет получать от него. И еще раз предупреждаю — максимум предосторожностей. На карту поставлено многое, в том числе и ты, Сантана.

На душе у Тома Голдбери было неспокойно. Он нашел возможность посмотреть досье и картотеки, пытаясь найти какие-нибудь данные о компании «Кампекс», но все его усилия были тщетны. В деятельности компании он не мог обнаружить ровным счетом ничего, что могло бы заинтересовать уголовную полицию, не говоря уже о «МИ-5». «Кампекс» возникла несколько месяцев назад в США, в Майами (штат Флорида). Это было акционерное общество, в котором приняли участие главным образом бизнесмены кубинского происхождения, которые бежали в США после революции. Президентом фирмы был избран Альваро Санчес, некогда владевший на Кубе крупными плантациями сахарного тростника. Новая компания ставила своей целью поставку фруктов и сырья из Африки в Европу и для этого наладила связи с Анголой и Заиром, а также открыла свои представительства в Амстердаме, Лондоне и Дурбане.

В этом вроде бы не было ничего особенного. И все-таки что-то подсказывало Тому, что «Кампекс» стоит заняться повнимательнее. Слишком уж не увязывалась ее идеально чистая «биография» с тем, что произошло несколько дней назад на шоссе между Лондоном и Ньюбери.

Поиск существенно осложняло еще и то обстоятельство, что Голдбери вынужден был действовать неофициально, в частном порядке, ибо просить у руководства «МИ-5» разрешение на расследование деятельности «Кампекс Интернэшнл» не было никаких оснований. Он был готов уже плюнуть на это казавшееся ему теперь абсолютно бесперспективным дело, но он хорошо знал Себастьяна и верил, что тот не станет ни лгать, ни беспокоить кого бы то ни было по пустякам. Оставалось одно — искать. А для этого нужно время, и Том пошел к своему шефу. Тот сидел с привычной сигарой и потягивал маленькими глотками черный кофе из пластмассового стаканчика.

— Я по личному вопросу, мистер Хэмфри, — стараясь быть как можно более вежливым, произнес Том.

— Ну валяйте. Что там у вас?

— Я хотел спросить, нельзя ли получить сейчас недельный отпуск. Видите ли, личные обстоятельства…

— Но ведь только месяц назад вы отгуляли очередной отпуск, Голдбери. Теперь только в следующем году.

— Это верно, мистер Хэмфри. И все-таки мне позарез нужна неделя именно сейчас. Разумеется, без сохранения содержания.

— Я вижу, вам пора жениться, Голдбери, — хмыкнул начальник, с усмешкой глядя на Тома. — После этого число личных обстоятельств, мешающих работе, обычно значительно уменьшается.

— Непременно приму к сведению, — в том же ироническом тоне ответил Том.

— Но так уж и быть. Хотя всем нам тут без вас придется тяжко, я пойду вам навстречу. Тем более что «личные обстоятельства» со стройной фигурой наверняка ждут вас уже где-нибудь на пляже в Брайтоне. Но запомните, Голдбери, я делаю это исключительно в интересах дела. Так что постарайтесь не тратить время попусту.

Теперь у него была целая неделя для того, чтобы использовать последнее средство — слежку.

Он уже понял, что поймать за руку молодчиков из «Кампекс» путем копания в бумагах нереально, и в арсенале у него оставалось единственное средство — ловить их на контактах, которые могли бы приоткрыть завесу тайны над деятельностью компании. План действия уже был разработан. Напротив входа в лондонское представительство «Кампекс» находился сравнительно дешевый пансион миссис Гибсон, населенный преимущественно студентами. Снять комнату с окнами, выходящими на улицу, сейчас, когда еще не закончились студенческие каникулы, не представляло труда. Весь вопрос был в том, сможет ли он вынести бесконечные бдения у окна в течение целой недели.

Уже с половины восьмого утра следующего дня Том удобно устроился в кресле у зашторенного окна с фотоаппаратом в руках и принялся наблюдать.

Улица, где расположилось представительство, была относительно спокойной. Вот вдоль стоящих у тротуаров автомобилей проехал на велосипеде почтальон, степенно прошествовали одетые в униформу девицы, которые выписывали штрафы водителям неправильно припаркованных автомобилей. Затем хозяйка расположенного рядом с представительством цветочного магазина вышла на улицу и принялась мыть тротуар у входа в магазин. Без четверти восемь начали стекаться служащие конторы «Кампекс». Первыми пришли два молодых человека лет тридцати в аккуратно отглаженных тройках, при галстуках и с атташе-кейсами в руках. Следом за ними в стеклянную дверь впорхнули три молоденькие девицы — очевидно, секретарши, причем, как отметил Том, одна из них была африканского, а другая азиатского происхождения. Затем пришли еще несколько служащих. Все они походили на уроженцев какой-либо из стран Латинской Америки.

И наконец без одной минуты восемь к дверям подкатил на «мерседесе» сам глава представительства — Мартин Родригес, бывший в свое время мелким бизнесменом на Кубе, а затем бежавший в Соединенные Штаты. Он был единственным сотрудником этой лондонской конторы, значившимся в картотеке «МИ-5». Но и о нем были известны лишь самые краткие биографические данные.

Все, кто вошел в этот ранний утренний час в представительство «Кампекс», были сфотографированы Томом. В течение дня был запечатлен на пленке еще один молодой человек с толстой кожаной сумкой на ремне — очевидно, курьер, чисто одетый африканец, приехавший на машине с дипломатическим номером, и около пяти вечера сгорбленная и неряшливо одетая дама средних лет — скорее всего, уборщица.

Дважды выходили и возвращались примерно через час сотрудники конторы. Но больше Голдбери не заметил ничего существенного. Конечно, все зафиксированные на фотопленке личности подлежали проверке, но чутье подсказывало Тому, что эта проверка ни к чему не приведет. Необходимо было продолжать слежку.

На другой день все повторилось сначала. Привычный порядок: служащие — секретарши — шеф — сохранился и на третий, и на четвертый день. Три раза в день миссис Гибсон приносила Тому еду прямо в комнату, он впопыхах проглатывал пищу, боясь пропустить кого-нибудь на улице, и вновь бросался к окну. На второй день он отупел, к концу третьего дня подумал, что сойдет с ума. Ерзая в кресле, он едва дождался обеда, который после такого однообразия стал истинным праздником. Проглотив все, что было на подносе, принесенном миссис Гибсон, он поплелся назад к креслу и в полудреме уставился на ставшую уже ненавистной ему дверь представительства «Кампекс». Он уже почти спал, когда рев мотора вернул его к действительности. В узкую щель между двумя автомобилями пытался припарковаться темно-синий с серебристым отливом американский «кадиллак». Это зрелище несколько развлекло Тома. Возник чисто спортивный интерес, сможет ли этот парень втиснуть довольно большую машину в пространство, едва превышавшее ее длину. Том скользнул по номеру «кадиллака», и его словно ударило током — номер был дипломатическим, а рядом с ним красовалась белая наклейка с двумя большими черными буквами «US». Сомнений не было — этот автомобиль мог принадлежать американскому посольству или торгпредству в Лондоне, а его водитель явно был дипломатом, причем довольно высокого ранга, ибо мелкие чиновники обычно не разъезжают в «кадиллаках».

Том срочно приготовил камеру к работе. И когда, припарковав машину, ее обладатель вышел из нее, Тому удалось сделать несколько снимков в фас и профиль. Самое примечательное, впрочем, было в том, что лицо дипломата показалось ему знакомым. Но Том никак не мог вспомнить, где же он встречался с ним. А между тем американский дипломат пересек улицу и скрылся в дверях «Кампекс». Он вышел оттуда спустя тридцать четыре минуты.

Том имел возможность посмотреть картотеку, где содержались данные обо всех сотрудниках американского посольства и торгпредства, как постоянных, так и командированных, и принялся тщательно просматривать ее. Через десять минут он нашел то, что искал. С фотографии глядел на него мужчина средних лет с проседью в волосах. Именно его Том видел немногим более часа назад входящим в представительство. Это был прибывший недавно в Лондон американский бизнесмен Фрэнк Стэржис — человек, который за свою жизнь был замешан в стольких грязных историях, что нельзя было допустить мысли, что он занимался здесь исключительно коммерческой деятельностью.

Это был несомненно большой спец по всевозможным тайным операциям. У агента ЦРУ Фрэнка Стэржиса, работавшего в Лондоне под видом американского бизнесмена, был богатый послужной список.

Его подлинное имя Фрэнк Фиорини. Фамилию Стэржис взял от отчима.

Впервые его имя замелькало на страницах печати после провала организованной США высадки антикубинских наемников на Плайя-Хирон в 1961 году. В планы организаторов операции входило закрепиться на этом плацдарме и официально попросить помощи у Соединенных Штатов, которая должна была быть незамедлительно предоставлена. Главным дирижером всей авантюры выступало ЦРУ, агентом которого и был Ф. Стэржис. Уже тогда, в самом начале 60-х годов, Стэржис сыграл активную роль в подготовке высадки кубинских контрреволюционеров на Плайя-Хирон. Вместе с ним в разработке планов операции участвовали его коллеги по ЦРУ Бернард Бейкер и Говард Хант.

Когда кубинские вооруженные силы смели вторгшихся на территорию республики интервентов, Стэржис и компания «ушли на дно», затаив злобу на демократическую администрацию во главе с президентом Кеннеди, которая, по их мнению, «бросила своих друзей на произвол судьбы».

На десять лет Стэржис и его коллеги канули в «небытие». Правда, о них вновь ненадолго вспомнили в 1963 году в ходе расследований убийства Кеннеди. Некоторые газеты и журналы делали предположения, что Стэржис Бейкер и Хант каким-то образом могли быть связаны с Ли Харви Освальдом — человеком, который, согласно официальной версии, стрелял в президента.

Доподлинно было известно лишь, что еще до революции на Кубе в гаванском отеле «Тропикана» состоялось знакомство Стэржиса с Джеком Руби — будущим убийцей Освальда.

Много позже, в 1974 году, в беседе с американским публицистом Майклом Кэнфилдом Стэржис с циничной прямотой заявит:

— Взгляните на мое прошлое. Я наделал много дел. Я участвовал в попытках совершить убийства. Я был вовлечен во многие вещи — надувательства, интриги, шпионаж.

— Вы говорите о попытках совершить убийства? — спросил Кэнфилд.

— Да, в других странах… Но меня спросил мой друг, который был агентом ЦРУ, не заинтересует ли меня участие в убийствах для компании (ЦРУ. — М. К.). Я ответил утвердительно, при условии, однако, что вместе с ответственным офицером я пройдусь по всем деталям.

На вопросы журналиста, где он был в момент убийства Кеннеди, Стэржис отвечал: «Дома, смотрел телевизор».

Тем не менее ФБР допрашивало его уже на следующий день после убийства президента. При этом, как сообщил Стэржис Кэнфилду, один из агентов сказал: «Фрэнк, если существует кто-либо, способный убить президента Соединенных Штатов, то это, парень, ты. Ты мог это сделать!»

В целом же сотрудники ФБР провели целую серию его допросов, в результате чего на свет появился документ под названием «Стэржис и убийство Джона Кеннеди», который до сих пор хранится в национальном архиве США.

Однако поистине мировую известность Стэржис и его друзья приобрели в 1972 году. 15 мая 1972 года газета «Вашингтон пост» поместила в разделе уголовной хроники крошечную заметку «Ограбление в посольстве Чили». В ней говорилось, что 13—14 мая (это были выходные дни. — М. К.) группа неизвестных забрались в здание чилийского посольства, расположенного в доме № 1736 по Массачусетс-авеню, и украли несколько транзисторных радиоприемников, книг и документов. «Грабители» проникли также в кабинет чилийского посла в США Орландо Летельера и перевернули там все вверх дном. «Вашингтон пост» сделала все, чтобы преподнести эту новость как незначительный инцидент. Однако министерство иностранных дел Чили расценило это происшествие как «весьма серьезное».

Спустя почти год после происшествия на Массачусетс авеню, газета «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью С. Херша, в которой сообщалось, что один из организаторов налета на посольство был не кто иной, как Фрэнк Стэржис. Иными словами — ЦРУ. Бывший в свое время заместителем директора американского шпионского ведомства Уильям Колби поспешил заявить, что «Стэржис уже давно не значится в платежных ведомостях ЦРУ». Однако эта неуклюжая попытка одного из боссов Лэнгли выкрутиться никого не ввела в заблуждение. Сам Стэржис не только никогда и не думал скрывать своей принадлежности к ЦРУ, но, напротив, гордился этим.

Организованное при участии Стэржиса вторжение в чилийское посольство в Вашингтоне приобретает особо зловещий смысл, если вспомнить, что лишь немногим более года спустя фашистский генерал Пиночет сверг законное правительство Сальвадора Альенде, установив в стране кровавую диктатуру. И сделал он это при активной помощи ЦРУ.

Когда О. Летельер настойчиво, но тщетно требовал от государственного департамента США содействовать в поимке «взломщиков», он еще не знал, что Центральное разведывательное управление США уже полным ходом осуществляло операцию по свержению Альенде, что еще в 1970 году президент Никсон отдал приказ начать такую операцию и что визит непрошеных гостей в чилийское посольство был, очевидно, ее составной частью. Гигантская машина ЦРУ уже поглощала те восемь миллионов долларов, которые были отпущены ей на то, чтобы убить Альенде, бросить в концлагеря десятки тысяч человек и в конечном счете через несколько лет расправиться с Летельером — бывшим послом правительства Народного единства в США, затем министром иностранных дел и впоследствии политическим изгнанником.

Разоблачений причастности Стэржиса к налету на чилийское посольство, возможно, никогда и не было бы, если бы в июне 1972 года он не оказался в центре такого скандала, который на протяжении нескольких лет давал о себе знать в политической жизни Америки. 17 июня Фрэнк Стэржис, а также Бернард Бейкер, Аухенио Мартинес, Вирхилио Гонзалес и Джеймс Маккорд были арестованы на шестом этаже вашингтонского отеля «Уотергейт» в помещении национального комитета демократической партии. «Великолепная пятерка», переодевшись водопроводчиками, устанавливала в национальном комитете демократов подслушивающую аппаратуру. Организаторы этой операции Говард Хант и Говард Лидди были арестованы несколько позднее.

Тем самым было положено начало знаменитому «уотергейтскому скандалу», приведшему к отставке президента Р. Никсона и глубоко потрясшему всю Америку. В ходе разбирательства выяснилось также, что Стэржис был не только одним из организаторов «ограбления» посольства Чили, но и участвовал в ряде заговоров ЦРУ с целью убийства Фиделя Кастро.

И опять в течение нескольких лет о Стэржисе ничего не было слышно. Но вот в начале 80-х годов в Лондоне состоялся суд над профессиональным вербовщиком наемников Джоном Бэнксом, который занимался вербовкой «солдат удачи» для УНИТА и ФНЛА в годы войны в Анголе. На процессе Бэнкс прямо заявил, что координировал свою деятельность с представителем ЦРУ — Фрэнком Стэржисом. А теперь один из главных специалистов ЦРУ по грязным делам объявился на берегах Темзы и, по-видимому, как заключил Том, занимался своим излюбленным ремеслом — плетением заговоров против какой-то из стран, которая не желала маршировать в ногу с Вашингтоном.

Человек, чьими руками международная реакция писала наиболее отталкивающие страницы в своей истории, был здесь. И как предчувствовал Том, ему и Себастьяну теперь предстояло столкнуться с ним лоб в лоб.

— Бог мой, неужели он? — от удивления Себастьян чуть не выронил стакан с кока-колой, который он уже подносил ко рту.

Том Голдбери иронически хмыкнул:

— Теперь, надеюсь, ты понял, с кем связался. Я ведь с самого начала сказал тебе, друг мой, что в этом деле самое разумное — дать задний ход. И побыстрее, пока тебе не открутили голову.

Кардозу молча кивнул, отведя взгляд от своего собеседника. Он твердо знал, что должен помешать профессиональным бандитам учинить новую кровавую бойню, подобную той, которую он видел в Анголе.

— У меня есть предложение, Себастьян. Давай-ка махнем на уикэнд в Брайтон, поваляемся там на пляже и забудем всю эту чехарду!

Слова Тома вывели Кардозу из раздумий. Он посмотрел на приятеля и медленно покачал головой.

— Нет, я буду продолжать.

— Ты отдаешь себе отчет в том, на что идешь? — теряя самообладание, заорал Голдбери.

— Да, я понимал это с самого начала, и глупо останавливаться на середине пути, тем более что благодаря тебе у меня есть теперь ключ к успеху.

— Сумасшедший!

Где-то в глубине души Том завидовал решительности и храбрости Себастьяна, и, пытаясь переубедить Кардозу, он на деле пытался уговорить себя не лезть в пекло. И теперь, когда видел, что это не удалось, он обрадовался.

Том улыбнулся, Себастьян понял, что творилось в этот миг на душе у Голдбери.

— Так, значит, вместе! — радостно воскликнул он.

Том молча кивнул.

Теперь путь к успеху всей операции мог быть только один — неотступная слежка за Стэржисом. Он был единственной нитью, держась за которую можно было выйти на заговорщиков. Это был рискованный путь. Стэржис несомненно был высококвалифицированным профессионалом, который вполне мог заметить слежку. А ее предстояло вести не знакомому с этим «ремеслом» Голдбери, а Себастьяну. Том на следующий день должен был вернуться на работу. В его функции входил анализ данных, которые Себастьяну, возможно, удастся собрать в ходе наблюдения. Основная же тяжесть ложилась на Кардозу. И он прекрасно понимал, что, если теперь оступится, даст раскрыть себя, пощады не будет. Ему предстояло работать с такой же осторожностью, с какой работает сапер, обезвреживающий мощную мину.

Первым делом приятели взяли напрокат новую машину. Это была японская «тоёта», которая здесь никому не бросалась в глаза. Кроме того, Голдбери удалось получить у одного из своих приятелей разрешение пользоваться время от времени его «опелем». Теперь в распоряжении у друзей были уже две автомашины.

Каждый день, когда в 7.30 утра Стэржис выходил из подъезда своего дома, садился в машину, из близлежащих переулков выныривала «тоёта» или «опель» и устремлялась вслед за ним. Затем обычно следовала относительно длительная стоянка неподалеку от американского торгпредства или посольства. Случалось, что Стэржис не выезжал целыми днями. Но бывали и дни, когда бизнесмен сновал между торгпредством, посольством, парламентом, министерством иностранных дел и еще каким-нибудь министерством. Тогда Кардозу заканчивал свой трудовой день выжатый, словно лимон.

Так прошло десять дней. Себастьян уже буквально валился с ног. Но Стэржис не был замечен ни в каких подозрительных связях Правда, дважды он посетил южноафриканское посольство на Трафальгарской площади, но Себастьян не знал, да и не мог знать, что происходило за массивными дверями этого здания. Кардозу и Голдбери уже почти отчаялись получить какой-нибудь ощутимый результат, как вдруг произошло неожиданное.

Была пятница, стрелки часов приближались к пяти вечера, и Лондон уже жил суетой последнего рабочего дня перед уикэндом. Как обычно, ровно в пять Стэржис показался на пороге торгпредства. Его появление уже не вызывало у Себастьяна никаких эмоций. Он наперед знал, что сейчас Фрэнк сядет в машину и направится домой. Он даже подумал, стоит ли сейчас мчаться вслед за Стэржисом, когда уже прекрасно известен маршрут его поездки. «Да уж ладно, для очистки совести поведу его хотя бы до его улицы», — подумал Кардозу.

Первые десять минут Стэржис ехал по своему привычному маршруту. Но когда до его дома оставалось всего лишь несколько кварталов, он вместо того, чтобы повернуть вправо, вдруг резко взял влево и прибавил скорость. На Кардозу это подействовало, словно электрошок. Стэржис уходил от него, явно направляясь не домой. Времени на раздумья не оставалось. Зеленый свет на перекрестке, который только что проехал бизнесмен, уже сменился желтым. Еще несколько секунд, и Стэржис уйдет. Кардозу резко нажал на акселератор, и «тоёта» буквально вылетела на поперечную улицу, чуть не врезавшись в маленький автофургончик с надписью «Газовые плиты — на дом».

— Идиот! — заорал сидевший за рулем фургончика шофер в замасленной кепке. Но было поздно. Кардозу уже был далеко и все равно не мог ничего услышать, «тоёта» неслась за Стэржисом.

Себастьян по этим улицам еще не ездил.

Поколесив немного по городу, Стэржис подъехал к гостинице «Карлтон Тауэр» и, припарковав машину, вышел. И Кардозу понял, что сейчас Стэржис исчезнет за стеклянными дверями отеля и растворится в лабиринтах этого громадного здания.

Как назло, все стоянки вокруг гостиницы оказались занятыми. Кардозу пришлось сделать два круга, прежде чем он заметил, что одна из машин отъезжает, освобождая место у тротуара. Впихнув свою «тоёту» в освободившееся пространство, он опрометью ринулся в отель, но в холле, разумеется, Стэржиса уже не было.

Себастьян устало опустился в кресло. Стоило тратить столько времени и сил, чтобы сидеть, не зная, к кому отправился твой «подопечный». И все-таки, подумал Кардозу, лучше позвонить сейчас Тому и посоветоваться с ним. Голдбери подошел к телефону сразу же.

— Какие-нибудь новости?

— Да, Том. Приезжай сейчас же к «Карлтон тауэр».

— Еду.

Минут через пятнадцать после разговора Том, вооруженный фотоаппаратом с телеобъективом, прибыл к «Карлтону». Стэржис оттуда еще не выходил, и это позволяло надеяться, что он продолжает совещаться в одном из номеров. Кардозу отогнал «тоёту» на угол ближайшего переулка, откуда был хорошо виден вход в гостиницу, наладил фотоаппарат. Через полчаса у них было уже около двух дюжин снимков людей, выходивших из отеля.

Наконец в дверях появился и Стэржис. Деловой походкой американец направился прямо к своему автомобилю и через несколько секунд растворился в потоке машин. Себастьян хотел было ринуться за ним, но Том остановил его. Он был уверен: работать нужно было здесь, у входа в отель. Прошло еще минут десять беспрестанного щелканья затвором фотоаппарата, прежде чем друзья были вознаграждены за свое терпение. В дверях «Карлтон тауэр» появился не кто иной, как старый знакомый Голдбери — глава лондонского представительства «Кампекс интернэшнл» Мартин Родригес. Попыхивая сигарой, Родригес чинно прошествовал через площадь перед гостиницей к своему «мерседесу».

Теперь ни у Тома, ни у Себастьяна не было сомнений, что они на правильном пути.

Последующие два дня приятели провели за проявлением и печатаньем негативов. Когда все было наконец готово, Голдбери отнес сумку с отпечатками на работу. Вернулся он поздно вечером уже без нее. В ответ на вопросительный взгляд Себастьяна он вынул из внутреннего кармана пиджака лишь тонкий конверт. В нем были фотографии девяти человек. Но каких! В тот вечер были запечатлены выходящими из «Карлтон тауэр» представители антиангольских контрреволюционных группировок ФНЛА и УНИТА Виктор Фернандеш, Паулу Туба, Тони Фернандеш, резидент Национальной разведывательной службы (НИС) ЮАР в Западной Европе Гарри ван Дейк и его помощник Як Роллинс, Фрэнк Стэржис, шеф представительства «Кампекс» Мартин Родригес и, наконец, лидер антикубинской террористической организации «Омега-7» Армандо Сантана.

Себастьян и Том еще не знали, что уже в течение нескольких дней двое неизвестных внимательно следят за каждым их шагом. Из машины, стоявшей у гостиницы, они наблюдали, как Кардозу и Голдбери фотографировали всех выходивших из «Карлтона». Потом из-за океана на имя директора «МИ-5» поступила шифровка, в которой содержалась настоятельная рекомендация «обратить внимание на поведение сотрудника британской контрразведки Томаса Голдбери, который занялся не тем, что ему положено». В результате вся работа Голдбери с фототекой «МИ-5» была также взята на заметку. И наконец, сейчас, когда приятели обменивались мнениями о результатах проделанной работы, микрофоны, установленные на квартире Голдбери, цепко «схватывали» все сказанное. Взять Стэржиса голыми руками оказалось непросто.

Звуки гитары, доносившиеся из двух мощных стереоколонок, заполняли всю комнату, и Сантане, мирно покачивавшемуся в кресле-качалке казалось, что он плывет по озеру в лодке со своей подругой Анной-Марией, а вокруг — ни души, лишь солнце слегка припекает спину, да птицы щебечут в небе.

— Не желаете ли кофе, дон Сантана? — голос служанки заставил Армандо вспомнить, что от лондонской квартиры Мартина Родригеса очень далеко до любого приличного озера и еще дальше до Анны-Марии, которая осталась на том берегу Атлантики, в Юнион-Сити.

— Ну как, шеф, вы довольны работой «Кампекс»? — спросил, наконец, дон Родригес, когда служанка подала каждому из них по чашке кофе.

— Кажется, неплохо. Вы уже начали рейсы с оружием?

— Да, совершили по одному рейсу.

— И как прошло?

— Все было по плану, Армандо. Ночью недалеко от берега перегрузили оружие и боеприпасы на их посудины, и они сами поволокли его в буш. По сообщениям, поступившим от ФНЛА и УНИТА, оружие доставлено получателю. Ну а потом наши суда пошли, как всегда, за фруктами в Намиб, Луанду и другие порты. Ведь «Кампекс Интернэшнл» — чисто коммерческая компания, не так ли? — усмехнулся Родригес.

— Я рад, Мартин! — лицо Сантаны расплылось в улыбке. — Я только молю бога, чтобы на этот раз мы не допустили какого-нибудь дурацкого просчета. Мне страшно не хочется, чтобы нас считали такими же олухами, как те, кто высаживался в заливе Кочинос в 1961-м.

Сантана вновь погрузился в раздумья.

…Рим. Октябрь 1975-го. По одной из тихих улочек города, наслаждаясь теплом мягкого осеннего солнца, мирно прогуливается пожилая супружеская пара. Все вокруг еще утопает в цветах и буйной зелени, хотя на деревьях и кустарниках уже появились первые признаки осени. Кто бы мог предположить, что через несколько мгновений эта идиллия будет нарушена: сухая автоматная очередь разорвет тишину, старички ничком бросятся на мостовую и будут пытаться прижаться к земле, чтобы спастись за бордюром тротуара от цокающих по камням пуль.

Так в 1975 году в итальянской столице средь бела дня совершается покушение на находившегося в изгнании лидера христианско-демократической партии Чили Бернардо Лейтона и его супругу. А несколько дней спустя в американском курортном городе Майами (штат Флорида) малоизвестная группировка «кубинское националистическое движение» (КНД) опубликует коммюнике, в котором возьмет на себя ответственность за содеянное.

Казалось бы, заурядная террористическая акция. Но уже тогда многие задавали вопрос: какой резон антикубинской группировке, ставящей своей целью свержение правительства в Гаване, браться за ликвидацию чилийского оппозиционного деятеля? И лишь значительно позже американский журнал «Нью-Йорк» расскажет о подлинных обстоятельствах совершенного в Риме покушения.

В Б. Лейтона стреляли не кубинские эмигранты. Всю операцию от начала до конца проводила одна из итальянских неофашистских организаций. Убийцы были наняты старым другом Сантаны — агентом пиночетовской спецслужбы ДИНА Майклом Таунли. Ему еще предстоит три года спустя прославиться на весь мир. В 1978 году американские власти скрепя сердце вынуждены будут арестовать Таунли в связи с его очевидной причастностью к убийству в сентябре 1976 года бывшего министра иностранных дел чилийского правительства Народного единства, бывшего посла Чили в США Орландо Летельера, в чей кабинет в 1972 году направлял взломщиков Фрэнк Стэржис. Именно Таунли в октябре 1975-го договорился с последышами Муссолини о том, что точное описание места покушения, а также всего хода событий будут переданы в Майами людям из КНД, а те в свою очередь позаботились о том, чтобы все попало в печать. Только заявив об осуществлении подобной акции, группировка типа КНД могла приобрести состоятельных покровителей.

С тех пор все, что ни делали парни из «Омеги-7», неизменно попадало на страницы американских и зарубежных газет.

«Омега-7» не раз устраивала в Нью-Йорке взрывы возле представительств СССР, а в сентябре 1980 года от ее рук пал атташе постоянного представительства Кубы при ООН Ф. Г. Родригес.

Но террор в отношении отдельных лиц — и Сантана не забывал напоминать об этом своим молодцам — был второстепенным в деятельности «Омеги». Главной задачей организации — и именно за это ей покровительствовали в Вашингтоне — по-прежнему оставалась подготовка вооруженного вторжения на Кубу.

…До озера Окичаби, расположенного в центре Флориды, трудно добраться даже на автомобиле. Его окружают непролазные топи. Но с недавних пор тишину местных болот постоянно нарушает грохот взрывов и треск автоматных очередей. Именно здесь готовятся к решающему бою люди Сантаны. Ими руководит Армандо Хорхе Гонзалес, бывший служащий войск США специального назначения. Его единственным недостатком является разве что излишняя любовь к рекламе.

— Мы готовимся к высадке на Кубе, — напрямик заявил он как-то корреспондентам газеты «Чикаго трибюн». — Мы не можем сказать, когда наступит этот день. Но это произойдет гораздо раньше, чем думает большинство. Каждое заявление госдепартамента является для нас моральной поддержкой.

Такая откровенность была явно излишней, но она импонировала Сантане. «Пусть знают, — думал он, — что последнее слово в нашей борьбе еще не сказано».

В скором времени для «Омеги-7» предстояла генеральная репетиция. Пока, конечно, не на Кубе, а в Африке. И Армандо знал, что эта операция станет главной проверкой его способности реализовать давнюю мечту — взять реванш за залив Кочинос…

Зазвонил телефон. Родригес не торопясь поднялся с кресла и нехотя прошлепал к журнальному столику, на котором стоял аппарат.

— Это тебя, шеф, — бросил он Сантане, кладя трубку на холодный мрамор крышки.

Голос Стэржиса Сантана узнал сразу же. Когда Фрэнк отдавал приказания, в его голосе всегда чувствовался металл.

— Армандо, я очень прошу твоих людей всерьез заняться двумя парнями. А? На твое усмотрение, Армо. Но помни — они не должны нам больше мешать! — И Стэржис повесил трубку.

— Себастьян, ты слышишь меня, Себастьян, они все-таки взяли верх! — голос Голдбери так клокотал в телефонной трубке, что, казалось, она разлетится сейчас на мелкие куски. Кардозу мигом вскочил с дивана.

— Что случилось, Том?

— Бог мой, то, о чем я твердил тебе с самого начала. Они нас не оставят в покое. Мне только что объявили об увольнении с работы.

На лбу у Кардозу выступили капельки холодного пота.

— Когда это произошло?

— Четверть часа назад. Меня вызвал шеф и заявил, что такие, как я, не годятся для работы в «МИ-5».

— Почему?

— Я тоже задал ему этот вопрос. Но, понимаешь, такая организация, как «МИ-5», может уволить любого сотрудника, не объясняя причин. Это оговаривается условиями найма.

— А твое мнение?

— Они знают о наших планах и пытаются помешать нам. Бьюсь об заклад, что они на этом не остановятся. Нам срочно необходимо скрыться. За городом живет одна моя приятельница. У нее отдельный дом Я сейчас направлюсь прямо туда. А ты запри мою квартиру и иди к себе в гостиницу. Пару дней никуда не выходи, а затем приедешь ко мне. В эти два дня я дозвонюсь до тебя и дам адрес. А до тех пор сиди и не высовывай носа. Наши дальнейшие действия обсудим уже за городом. Нужно осмотреться и все тщательно продумать. А пока все. Чао!

От дома Голдбери до гостиницы «Холидей инн», где Кардозу по-прежнему снимал номер, было не так уж далеко — десять минут на автомашине. Но Себастьян решил не пользоваться арендованной «тоётой». Она могла уже примелькаться Стэржису и его людям. Он вышел из дома и устремился в сторону метро.

Был конец рабочего дня, и лондонская подземка, как и всегда в этот час, бурлила. Короткие поезда, составленные из обшарпанных вагончиков, казалось, еще викторианских времен, один за другим выползали из туннеля и уносили в туннель сотни людей, но народу на перронах не уменьшалось. С большим трудом Себастьяну удалось втиснуться в один из вагонов, несколько потеснив мужчину в светлом пиджаке, который, почувствовав, что рискует быть выброшенным назад на перрон, отчаянно заработал локтями, но удержался-таки в вагоне.

Через остановку толпа буквально вынесла Кардозу из вагона — благо ему это было на руку — и потащила по узким переходам. Неожиданно для себя, стоя уже на другом перроне в ожидании поезда, Себастьян обнаружил, что мужчина в светлом пиджаке опять находится рядом и с любопытством его разглядывает.

Он был слегка полноват и широк в плечах. Не стар — хотя на голове уже намечалась лысина. Можно было с уверенностью сказать, что самым выразительным на его лице были глаза, которые взирали на Себастьяна холодно и беспощадно, словно говоря: «Ну что, парень, попался?»

Кардозу почувствовал, как у него по спине потекла тоненькая струйка пота. Теперь для него в метро не существовало больше никого, кроме этого верзилы.

Поезд остановился. Это была его станция. Себастьян опрометью ринулся к выходу, побежал по коридору, а потом по лестнице, надеясь, затерявшись в толпе, уйти от этого отвратительного типа. Но когда у выхода на улицу он наконец позволил себе оглянуться, то обнаружил, что светлый пиджак трусит у него за спиной.

— Святая мадонна! — непроизвольно вырвалось у Кардозу. Ему вспомнилось, что произошло с ним совсем недавно на шоссе Лондон — Ньюбери, и ноги его обмякли.

Кардозу свернул в противоположную от отеля сторону. Через несколько десятков метров он умышленно уронил на мостовую монету и, нагнувшись за ней, посмотрел назад — мужчина шел примерно в десяти метрах сзади него.

Себастьян почти бегом помчался вперед. Но и его преследователь ускорил шаг.

Кардозу почувствовал, что начинает терять самообладание. Нужно было что-то предпринимать. Впереди по ходу показался небольшой переулок. Это было знакомое Себастьяну место. Если пройти по переулку метров пятнадцать, подумал он, то как раз окажешься у входа в небольшое кафе. А если пробежать это расстояние?

Кардозу сделал вид, что собирается идти прямо, но едва он поравнялся с переулком, как резко повернул налево и опрометью бросился к спасительному входу в кафе. «Одна, две, три…» — считал он в уме убегающие секунды. Он рванул на себя дверь кафе. Но… она не поддалась. Себастьян дернул за ручку еще раз, но дверь не открылась. В отчаянии Кардозу принялся лихорадочно трясти дверь и только тогда заметил повешенную с другой стороны стекла аккуратную картонную табличку «Закрыто на ремонт». А между тем верзила в светлом пиджаке уже повернул за угол и с ехидной ухмылкой надвигался на него. Кардозу бросился дальше по переулку, переходя с быстрого шага на бег и постоянно оглядываясь. Теперь ему, однако, приходилось убегать от преследователя по почти безлюдным переулкам.

При первой же возможности Кардозу вновь свернул налево. Мужчина в светлом пиджаке на отставал. Так рысцой они обежали квартал, и Себастьян вновь очутился напротив своей гостиницы. Кружить по городу было бесполезно: верзила был не менее проворным, чем он. Оставалось последнее средство — постараться оторваться от него уже в самой гостинице.

Несмотря на поток машин, Себастьян опрометью бросился через улицу, отделявшую его от «Холидей инн». Ему удалось быстро пересечь ее. На этот раз Кардозу выиграл несколько драгоценных секунд: когда на бегу он обернулся, то увидел, что дорогу преследователю перегородили ехавшие друг за другом три длинных туристических автобуса. Себастьян пулей влетел в гостиницу. Здесь ему повезло во второй раз: лифт как раз стоял внизу в ожидании пассажиров. Вскочив в него, Кардозу нажал кнопку седьмого этажа, хотя сам жил на шестом. «Таким образом, — подумал он, — он не сможет определить по табло в вестибюле, на каком этаже я живу» Выйдя на седьмом этаже из лифта, Себастьян быстро пробежал по коридору, спустился по лестнице на шестой этаж и ворвался к себе в комнату и тут же запер дверь на два оборота…

Только теперь Кардозу почувствовал, как он устал, насколько измотаны его нервы. Он сбросил свитер, башмаки и опустился на кровать. Как много дал бы он, чтобы уснуть на чистой простыне, без мысли о том, что в любой момент в твою комнату могут ворваться и… Он уже погружался в сладкую дремоту, когда услышал слабый металлический стук о замочную скважину. Все тело словно пронзило электротоком. Звук повторился еще и еще раз. Теперь было очевидно, что кто-то снаружи пытается вставить ключ. Это было не просто, поскольку Кардозу предусмотрительно оставил в двери свой ключ, но преследователь с той стороны явно не терял надежды.

В панике Себастьян уткнулся лицом в подушку и принялся нашептывать слова молитвы. Послышался легкий звон упавшего на палас металлического предмета. Преследователю удалось-таки вытолкнуть оставленный им с этой стороны ключ. Пальцы Кардозу инстинктивно впились в матрас. «Сейчас, — подумал он, — сейчас все будет кончено». Щелкнул замок, заскрипела дверь — преступник был уже в комнате. Кардозу уже слышал его шаги по паласу.

«Боже, помилуй!» — хотел было крикнуть он, но спазма, сдавившая горло, не позволила произнести ни звука. «Вот сейчас, сейчас, — пронеслось у него в мозгу, — он выстрелит в затылок, и все будет кончено. Ну скорей же. Что же он не стреляет!»

Но вместо выстрела какой-то предмет шлепнулся на столик. Затем послышался звук удалявшихся шагов и стук захлопнувшейся двери…

Поверить в спасение было выше его сил. Сначала он думал, что убийца сейчас вернется и всадит ему в затылок целую обойму. Затем эту мысль сменила другая. «Очевидно, — думал он, — бандит в светлом пиджаке избрал другой способ. Он бросил рядом с постелью бомбу с часовым механизмом, которая через несколько секунд разнесет весь номер. Раз, два, три… Вот сейчас грохнет, сейчас…»

Но ни взрыва, ни выстрелов не было. И постепенно здравый смысл начал возвращаться к Кардозу. Он постарался расслабиться. Это удалось не сразу. Он оторвал голову от подушки и посмотрел вокруг. Все в номере было на прежних местах. Его одежда, ботинки, несколько книг, старые газеты на столе — все оставалось нетронутым. Себастьян встал и подошел к двери. Она была прикрыта, ключ валялся на паласе. Кардозу схватил его, вставил в замочную скважину и лихорадочно повернул два раза. Отошел от двери. Взгляд его упал на тумбочку возле кровати. На ней лежали небольшой полиэтиленовый пакет и конверт. С величайшей осторожностью Кардозу взял в руки пакет. Он знал, что в таких пакетах нередко подбрасывают бомбы, и поэтому сначала тщательно ощупал его. Только убедившись, что в целлофан завернуто что-то мягкое, он сунул руку внутрь, вытащил лежавший там предмет и чуть не вскрикнул. Это была шаль его матери. Та самая шаль, которую она так любила надевать на праздники, перед тем как пойти с отцом и маленьким Себастьяном в церковь.

Страшная мысль пронеслась в голове. Руки сами потянулись к конверту. Кардозу рванул бумагу и достал тонкий лист с убористым текстом, напечатанный на машинке по-португальски.

«Как мало ты думаешь обо мне, сын, — прочитал Себастьян. — Ты никогда ни в чем не знал меры. Вот и теперь я расплачиваюсь за то, что натворил ты. Я была захвачена неизвестными людьми, которые увезли меня в неизвестном направлении. Теперь я сижу в подвале под стражей. Люди, захватившие меня, считают, что расплачиваться за все твои необдуманные поступки должна я, и поэтому скоро меня расстреляют. Если у тебя не хватило ума поберечь меня и себя, то, может быть, хватит благородства явиться хотя бы на мои похороны. Знай, что меня убили твоя глупость и упрямство. И пусть живется тебе с камнем на сердце».

Последние строки он почти не видел из-за навернувшихся слез. Не помня себя, он бросился к стенному шкафу, схватил чемодан, побросал в него пожитки и выскочил из номера. Ему нужно было как можно скорее попасть в Португалию. Надо только предупредить о случившемся Тома. «Но ничего, — подумал Себастьян, — позвоню из аэропорта».

В Хитроу в поисках телефона-автомата он купил свежий номер вечерней газеты. «Смерть на дороге» — гласил один из заголовков на первой странице. Кардозу глянул на заметку и остановился, как вкопанный.

«Сегодня неподалеку от Лондона произошла автомобильная катастрофа, в результате которой погиб 30-летний житель столицы Томас Голдбери. Полицейские эксперты считают…»

Иоганнесбургская Маркет-стрит бурлила, как обычно в этот час дня. По мостовой нескончаемым потоком шли машины, а по тротуарам, несмотря на то что солнце уже начинало припекать, глазея на витрины магазинов, сновали пешеходы. И только здесь, на этой вилле, которую отделяли от Маркет-стрит высокий каменный забор и зеленая стена кустарника, было тихо и спокойно, как будто для ее обитателей не существовало рабочего дня, часов «пик», уличной толчеи. Здесь жизнь подчинялась другим законам, принятым в обществе, ставящем себя выше обыденной суеты.

За столиком, поставленным под сенью акации у кромки заполненного голубой водой бассейна, сидели трое.

— Итак, господа, — начал седой лысеющий мужчина, который, судя по всему, был хозяином виллы, — я рад, что ваша лондонская миссия увенчалась успехом. В осуществлении задуманной нами операции, таким образом, пройден важный этап. Теперь я хотел бы от вас лично услышать мнение о результатах совещания в Лондоне.

— Результаты самые обнадеживающие, господин Кемп! — произнося эти слова, резидент южноафриканской разведки в Западной Европе Гарри ван Дейк почтительно поклонился, как было принято в НИС при разговорах подчиненных с начальниками. К тому же Ямеса Кооса Кемпа нельзя было назвать просто начальником. Он был бригадным генералом, руководителем всех секретных операций южноафриканских спецслужб за рубежом, мастером плетения тончайших сетей заговоров в Африке, да и не только в ней. Это был кумир разведки ЮАР, доверенное лицо самого премьер-министра Питера Боты и видный деятель тайного африканского общества «Брудербонд», реально определявшего судьбу страны. И то, что теперь он, ван Дейк, сидел с таким человеком за одним столом, уже было для него большой честью.

— Нам удалось, — продолжал он, — достичь принципиальной договоренности с «Омегой-7» о ее участии в операции «Кубанго» и, кроме того, урегулировать многие немаловажные детали.

— Что именно?

— Вопросы переброски ударных групп «Омеги-7» к границам Анголы и их непосредственные задачи. Всего Сантана обещал выставить тысячу человек. Они вооружены, но, по моему мнению, нуждаются в дополнительной военной подготовке. Еще тысячу отборных наемников мы заказали у Ингрэмса. Предполагается разделить их на две группы. Первую, численностью примерно тысяча двести человек, мы переправим в Уолфиш-Бей, а затем на нашу базу. Они пройдут там необходимую переподготовку.

Что же касается второй группы, то перед началом операции она должна быть переброшена по воздуху в Заир и присоединиться к отрядам ФНЛА.

— Неплохо, полковник. — От этих слов Кооса Кемпа глаза ван Дейка заблестели, ибо в устах генерала это была наивысшая похвала. — А чем можете порадовать нас вы, господин Фернандеш?

— В последние несколько месяцев, господин генерал, я выполнял роль связного между руководством группировок ФНЛА и УНИТА. Нами согласован не только план совместного выступления, но и программа будущего правительства свободной Анголы.

— Гм, интересно, что же за программа?

— При разработке этого документа, — продолжал Фернандеш, — мы старались учитывать интересы всех сторон, которые сейчас принимают участие в борьбе против правительства МПЛА в Луанде. В области внешней политики она предусматривает, во-первых, мирное сосуществование с ЮАР, установление дипломатических отношений и тесное сотрудничество с этой страной. Это будет магистральным направлением внешней политики свободной Анголы. Собственно на международной арене, в частности в ООН, Ангола не будет поддерживать требования о ликвидации системы апартеида. Кроме того, мы будем всячески способствовать укреплению альянса между ЮАР и НАТО.

— Это можно только приветствовать, — одобрительно кивнул Коос Кемп.

— Во-вторых, — с воодушевлением продолжил Фернандеш. — Ангола откажется от поддержки вооруженной борьбы, которую ведет в Намибии СВАПО. Конечно, мы не сможем полностью отказаться от риторики в пользу деколонизации Намибии, поскольку это создаст проблемы в отношениях Анголы с другими африканскими странами. Но руководители УНИТА и ФНЛА просили меня заверить вас, что все ограничится лишь словами. Ангола категорически откажется играть роль тыла для СВАПО.

В-третьих, Ангола резко свернет сотрудничество с социалистическими странами.

В области внутренней политики планируется либерализация экономики и привлечение иностранного капитала. Мы заверяем вас и Запад, что та собственность, которая была национализирована марксистскими властями, будет немедленно возвращена прежним владельцам.

Коос Кемп улыбнулся. «Еще бы твои друзья, — подумал он, внимательно глядя Фернандешу в глаза, — посмели принять какую-нибудь иную программу. Мы превратили бы их в чистильщиков сапог». Но приветливое лицо генерала не выдало его мыслей.

— Спасибо, сеньор Фернандеш, за обстоятельный доклад, — учтиво произнес Коос Кемп. — Спасибо вам обоим, господа. Сегодня меня принимает премьер-министр, и я надеюсь, что сообщенные вами сведения заинтересуют его.

Со своей стороны я хочу тоже сообщить вам приятную новость. На днях у меня была встреча с представителем посольства США, который проинформировал, что посетивший Заир министр обороны Израиля Шарон побывал на границе с Анголой и дал согласие на участие в подготовке операции «Кубанго». Скоро на базы ФНЛА прибудут израильские конструкторы с опытом войны в Ливане. Вторжение в Анголу будет планироваться и отрабатываться по ливанскому образцу.

— Великолепно! — вырвалось у Фернандеша. — После вашего сообщения, господин генерал, я уверен в нашей победе. Когда выступление?

Коос Кемп смерил Фернандеша колючим взглядом. «У этих обезьян всегда вот так, — раздраженно подумал он. — Лезут в пекло, ничего до конца не подготовив. Мы бы не упустили Анголу еще в 1975-м, если бы они были способны хоть немножко думать и заглядывать вперед. Умеют только бить себя кулаком в грудь!»

— Не торопите события, мистер Фернандеш, — холодно ответил он. — Час «X» еще не настал.

Шел мелкий холодный дождь, какой в Португалии идет редко даже в сентябре. Холодный ветер гнал со стороны океана рваные серые облака и бросал в лицо холодные колючие брызги. Провожавших было немного. Все они молча тянулись за черным катафалком.

Себастьян шел первым, уставившись ничего не видящими глазами в заднюю стенку катафалка. Так скверно, как в эти дни, он еще никогда себя не чувствовал. «Это все случилось по моей вине, — молча твердил он себе. — Сколько людей добрых и злых предупреждали тебя, что и ты доиграешься. И вот теперь случилось то, что было хуже всего. Даже хуже того самого худшего, к чему ты внутренне был готов. По твоей вине погибла мать, единственный близкий и горячо любимый человек».

Кардозу хорошо помнил те ужасные первые часы, которые он провел в пустой квартире матери в Лиссабоне, пока не получил ошеломляющего известия о ее смерти. Прямо из международного аэропорта Себастьян направился именно туда, так как был твердо уверен, что похитители будут звонить или писать. Он не ошибся. В первый же вечер в квартире раздался пронзительный телефонный звонок.

— Ну что, щенок, — послышался в трубке чей-то ядовитый голос, — будешь знать, как лезть не в свое дело.

— Что вы от меня хотите? — истерически завопил в трубку Себастьян. — Я готов начать с вами переговоры.

— Переговоры! Разве тебе не было дано понять, свинья, чтобы ты не совался куда не следует? Или ты нас плохо понял?

— Я понял. Я не сделаю больше ни шага. Только, умоляю, отпустите ее! Она здесь ни при чем.

— Это верно. Она ни при чем. Ты при чем. Ай-ай-ай, старушка так страдает из-за глупостей собственного сына.

И в трубке послышались частые гудки. Так повторилось не раз. Себастьяну явно хотели как следует вымотать нервы. То ему угрожали расправой, то обещали освободить мать, если он торжественно поклянется никогда больше не браться за расследование операций Ингрэмса и его помощников. Кардозу божился, что вообще перестанет писать о политике, если мать будет освобождена. Ему дважды даже называли места, куда он должен был приехать забрать ее. Как выяснилось, это были злые и циничные шутки. В первый раз ему был дан адрес резиденции премьер-министра Португалии, а во второй — полицейского участка. Обращаться в полицию он не стал, поскольку похитители сразу же предупредили его, что для матери это будет означать немедленную казнь.

Так, в постоянном напряжении, прошла неделя. Наконец, раздался тот звонок, последний.

На этот раз в трубке послышался мягкий баритон, никак не походивший ни на один из тех гортанных голосов, которые он привык слышать постоянно.

— Квартира Кардозу?

— Да, сеньор, Себастьян Кардозу слушает.

— Говорит комиссар полиции Жозе Баррету.

Внутри у Себастьяна похолодело.

— К вашим услугам, сеньор, — выдавил он из себя, предчувствуя самое страшное.

— Вам необходимо немедленно явиться в комиссариат, — тоном, не терпящим возражений, сказал Баррету. — И чем быстрее, тем лучше! Я посылаю за вами машину.

Там, в небольшом морге полицейского управления Лиссабона, ему и показали мать. Некогда статная и полная сил, она казалась теперь почти ребенком: глаза ввалились, резко обострились очертания носа и скул. На лице еще отчетливо были видны следы побоев.

Горло Себастьяна словно стянуло стальным обручем, хлынули слезы. Он резко повернулся, быстрыми шагами вышел из пропахшего формалином помещения и, обессиленный, рухнул на стоявшее в коридоре кресло.

Он не помнил, сколько времени просидел, закрыв лицо руками. Пришел в себя, почувствовав, что кто-то трясет его за плечо. Это был высокий темноволосый мужчина в безупречном сером костюме, галстуке и белой рубашке.

— Господин Кардозу? — учтиво осведомился он. Себастьян молча кивнул.

— Позвольте представиться, комиссар Баррету. Надеюсь, вы не откажетесь пройти в мой кабинет.

Как выяснилось, тело госпожи Кардозу было найдено этим утром на одной из лиссабонских окраин. В заброшенном автомобиле. Возможно, полицейский наряд так и не обнаружил бы его, если бы не дети, которые использовали это кладбище автомобилей для игр. Они-то — о ужас! — и обнаружили в одной из машин труп незнакомой женщины.

Нет, ее не пытали в профессиональном смысле этого слова, сказал Баррету. На теле имеются следы побоев, но следов настоящих пыток нет. Удары эти, скорее всего, были нанесены в те моменты, когда она пыталась оказать похитителям сопротивление. Ее убили минувшей ночью двумя выстрелами в спину, один из которых был смертельным — пуля попала в сердце. А теперь комиссар хотел бы послушать объяснение Кардозу.

Говорить было трудно. Себастьян был так потрясен услышанным, что в течение некоторого времени оказался не в состоянии выдавить из себя ни слова. Мысли проносились у него в голове с бешеной скоростью. Наконец, после нескольких затяжек сигаретой Кардозу начал говорить. К этому моменту он уже принял вполне определенное решение. Скрывать что-либо не имело никакого смысла. И Себастьян изложил Баррету всю свою эпопею с самого начала…

В похоронной процессии комиссар пристроился сзади родственников погибшей сеньоры Кардозу и старался выглядеть как можно менее заметным: все-таки он был официальным и довольно известным лицом в этом городе.

Еще утром он колебался, стоит ли идти на похороны. Все, что рассказал ему накануне этот молодой журналист, было ошеломляющим. Но возраст и опыт позволяли ему более трезво взвесить все факты, чем это мог сделать Себастьян. Баррету отметил ряд просчетов, которые совершили в ходе своего расследования Кардозу и Голдбери, но вместе с тем его глубоко поразила та отвага и решимость, с которой молодые люди шли навстречу опасности. И в глубине души комиссар восхищался ими.

Всю жизнь Баррету считался честным и порядочным человеком, ненавидящим преступников. Применение вооруженной силы в политике он считал одним из тягчайших преступлений. И он искренне хотел помочь Себастьяну в его трудном деле. У него даже были для этого все основания: факт совершенного преступления, которое необходимо расследовать самым тщательным образом, плюс показания самого Себастьяна, которые проливали достаточно яркий свет на мотивы этого преступления.

Но опыт, накопленный комиссаром за почти полвека жизни, настойчиво толкал его на другой путь. «Мало ли ты повидал на своем веку таких вот донкихотов, — твердил Жозе внутренний голос — Большинство из них жизнь все равно выбила из седла. А те, кто усидел, смогли это сделать лишь потому, что вовремя одумались. А этот Кардозу к тому же вляпался в крайне неприятную историю. Его глупость уже стоила жизни двоим. Ты что, хочешь быть третьим?! Подумай о жене, о детях, наконец! Кто позаботится о них, если и тебя отправят на тот свет так же, как эту старуху».

За утренним кофе, который заботливо сварила ему жена, он еще не принял никакого решения. Уже надев плащ, он вдруг вспомнил, что забыл поцеловать детей: это была традиционная церемония. Младший сын укладывал в сумку учебники, чтобы идти в школу.

— Папа, ты видел вчера новый детектив?! — спросил мальчик. Они всегда обменивались с отцом мнениями об увиденных фильмах.

— Мельком, они поймают того бандита, который ограбил и убил индейца?

— Наверняка. Впрочем, мы увидим это сегодня во второй серии, — ответил комиссар и направился к выходу. «А в моем детективе, — подумал он про себя, — счастливого конца, возможно, не будет…»

Из лифта он вышел твердой, деловой походкой уверенного в себе человека. Машина, как и всегда, ждала его у подъезда.

— Мануэл, — бросил Баррету шоферу, открывая дверцу, — по пути нам нужно остановиться у цветочного магазина. Днем мы поедем на похороны.

— Я повторяю еще раз, мне необходимо знать обо всем, что вы делали в Англии и на территории Португалии с целью раскрытия заговора против одной из африканских стран. Возможно, у вас имеются на руках какие-нибудь документы, относящиеся к этому делу. Иначе, сеньор Кардозу, нам будет очень трудно помочь вам. — Комиссар Баррету произносил эти слова, в упор глядя в лицо Себастьяну, как бы пытаясь понять, каковы намерения этого убитого горем молодого человека: готов ли он продолжать борьбу или уже принял решение отступить?

Сомнения одолевали и Кардозу. Чего добивается этот комиссар, которому и так уже много известно? Хочет помочь? А может, наоборот — погубить окончательно? Впрочем, после всего, что случилось, смерть была бы для него самым желанным исходом. У этого комиссара, по крайней мере, вид порядочного человека. В конце концов, если ему предстоит вскоре погибнуть, пусть хоть этот полицейский будет в курсе дела. Или воздержаться от откровений? Нет, лучше уж рассказать. По крайней мере, если завтра и меня не будет в живых, пусть останется хоть кто-то, кто знал бы, за что Себастьян Кардозу погиб.

И он принялся рассказывать комиссару все с самого начала, стараясь вспомнить как можно больше подробностей. И чем дальше он рассказывал, вглядываясь в лицо своего собеседника, тем больше крепла его уверенность в том, что комиссар полиции Баррету искренне хочет помочь ему…

— Итак, можно начать действовать лишь по двум направлениям. Во-первых, выяснить, не приезжал ли кто-нибудь из участников встречи в лондонском отеле «Карлтон тауэр», о которой вы только что мне рассказали, за последние десять дней в Португалию. Скажу прямо, на это надежды мало. Судя по вашему рассказу, мы имеем дело с такими людьми, которые не станут мотаться по белу свету лишь для того, чтобы ухлопать какого-то писаку, который зашел слишком далеко. — Баррету откашлялся и отпил глоток из стоявшей перед ним чашки кофе. — Значит, нужно искать их сообщников внутри страны. И здесь необходимо уделить особое внимание письму, написанному вашей покойной матерью из заточения. Наше счастье, что оно отпечатано на машинке. Как вы думаете, почему они не заставили ее написать это письмо от руки?

— Мать была неграмотна. Отец взял ее прямо из деревни, где она занималась сельским хозяйством. В городе она научилась читать, да и то с трудом.

— Понятно. Таким образом, — усмехнулся комиссар, — остается сущий пустяк — найти в огромном городе, где у каждого второго имеется пишущая машинка, ту самую, на которой было отпечатано это письмо…

Ответа от пограничной службы на запрос полиции о лицах, прибывших в Лиссабон за последние десять дней, ждать пришлось недолго. Уже к концу дня на столе у комиссара Баррету лежал отрицательный ответ. Впрочем, другого ответа комиссар не ожидал. У него не было ни тени сомнения в том, что Стэржис, ван Дейк, даже Фернандеш и Сантана, во-первых, не ездят под собственным именем, а во-вторых, располагают достаточно разветвленной агентурной сетью и влиянием, чтобы делать грязные дела в различных уголках света, не пачкая при этом собственных рук. Запрос был послан, скорее, для очистки совести.

Теперь Жозе Баррету твердо знал, что ключ к успеху в поисках убийцы сеньоры Кардозу лежит в обнаружении машинки, на которой было напечатано письмо, и соответственно ее владельца. Комиссар набрал номер телефона отдела криминалистики.

— Жоржи! Как поживаешь, старина? Жозе Баррету приветствует тебя.

С Жоржи Гомешем, начальником отдела криминалистики, комиссара связывала давняя дружба, еще с курсантской скамьи в полицейской школе.

— О-о-о! Рад слышать тебя, Жозе. Ты куда-то совсем пропал! Сто лет тебя не видел.

— Да все дела, дела. Конца им не видно. — При этих словах Баррету подумал о том, что и впрямь было бы неплохо навестить старого друга. — Жоржи, у меня к твоим ребятам будет одна небольшая просьба.

— Всегда готовы, Жозе.

— Нужно определить тип машинки, на которой отпечатано письмо, которое тебе сейчас принесут.

— Идет, старина, — откликнулся Гомеш.

…Они встретились ровно сутки спустя.

— Я вряд ли смогу полностью удовлетворить твое любопытство, Жозе, но кое-что у меня все-таки есть, — сказал Гомеш, доставая из папки бумаги. — Прежде хочу тебя огорчить: «почерк» этой машинки не зарегистрирован в нашей картотеке. Следовательно, невозможно определить, кому она принадлежит. А теперь — более обнадеживающий факт: этот текст напечатан на машинке очень редкого образца — «Ремингтон», 1916 года выпуска. Представляешь, какая допотопная штука. Бьюсь об заклад, что таких в Лиссабоне раз-два и обчелся. Это теперь почти музейная редкость.

— Да-а-а… Это уж точно, — протянул Баррету, — только вот как отыскать ее в таком городе? — И он вопросительно взглянул на шефа отдела криминалистики.

Тот пожал плечами.

— А вот здесь я тебе не советчик. Это твоя область. Впрочем, я бы начал со старьевщиков и коллекционеров. К твоему сведению, есть люди, коллекционирующие и пишущие машинки. Чудаков-то хватает.

Интуиция подсказывала комиссару, что письмо было отпечатано похитителями не на принадлежащей кому-нибудь из них машинке, а на чужой, доступ к которой они получили либо случайно, либо временно. Это значительно осложнило работу Баррету. Начинать, подумал он, действительно следовало с опросов старьевщиков, владельцев комиссионных магазинов и торговцев на барахолке. По крайней мере, только это могло дать ему в руки ниточку, с которой он бы мог начать распутывать это сложное дело.

В тот же день ряд сотрудников лиссабонской полиции получили задание побывать в комиссионных магазинах, лавках старьевщиков и выяснить все о проходивших через них в то или иное время машинках «Ремингтон» 1916 года.

Два дня от агентов никаких обнадеживающих сведений не поступало. То на барахолке, то в комиссионных магазинах им удавалось напасть на след довольно старых «Ремингтонов», но все они появились на свет либо до, либо после 1916 года. Поиски продолжались.

Шло время. Баррету то принимался ходить по комнате, то усаживался за стол и начинал перебирать какие-то бумаги. Но другая работа сегодня у него явно не шла. Он откладывал бумаги в сторону и уже который раз брался раскуривать потухшую трубку.

Зазвонил телефон.

— Я доволен тобой, Мигель, — прервал наконец молчание комиссар. — Теперь нам не следует терять ни минуты. Немедленно отправляйся на квартиру профессора и сними отпечаток шрифта с этой машинки. А заодно разузнай, когда и где профессор приобрел ее и кто мог пользоваться ею. Жду новых известий.

Баррету повесил трубку и удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

Один «Ремингтон» производства 1916 года найден. Он был приобретен недавно в комиссионном магазине недалеко от порта профессором Карлушем да Костой. Этот да Коста, как выяснилось, большой ценитель всякой старины и антиквариата. Пресловутый «Ремингтон», правда, трудно отнести к антиквариату, но, по мнению профессора, он все-таки лучше гармонирует со старинной мебелью в его кабинете, чем современная машинка.

Баррету усмехнулся. Увлеченность, с которой старый профессор занимался обстановкой своего дома, показалась ему забавной.

— Что же, подождем, — сказал он, устраиваясь поудобнее в кресле.

Телефон вновь зазвонил через полтора часа. Докладывал полицейский Мигель. Профессор был очень любезен, приняв его и разрешив снять образец шрифта с недавно приобретенной им машинки. Он подтвердил, что она была куплена им в комиссионном неподалеку от порта. К сожалению, никакими другими сведениями он не располагает. Господам из полиции, наверное, стоило бы обратиться непосредственно к владельцу магазина.

— Отлично, Мигель! — Комиссар Баррету не скрывал своего удовлетворения. — Через пятнадцать минут жду тебя здесь с образцом.

— О’кей, шеф, еду.

Еще через час на столе у комиссара лежало заключение экспертизы, которое подтверждало, что письмо, полученное Себастьяном в Лондоне, было отпечатано на этой машинке.

В семь часов, когда до закрытия магазина оставался час, Мохаммед Карим, владелец маленького комиссионного магазина, оставив у прилавка жену и четырнадцатилетнего сына, вышел в подсобное помещение, захватив с собой дневную выручку. Там он примостился к старому, покрытому зеленым сукном столу и, вынув из ящика счеты, принялся отстукивать костяшками свой доход.

Получалось негусто. Закончив эту операцию, Мохаммед запер деньги в небольшой сейф и устало опустился в плетеное кресло, думая грустную думу о том, что, видно, до скончания века ему так и не суждено разбогатеть.

Скрипнула дверь, и на пороге появился сын.

— Отец, тебя спрашивает какой-то господин. С виду богатый сеньор.

Лицо Мохаммеда на мгновение посветлело. Возможно, бог послал ему такого же богатого любителя старины, какой посетил его несколько дней назад, купив старую пишущую машинку. Мохаммед тогда сразу понял, что этот покупатель давно охотился за подобной вещью и готов заплатить за нее большие деньги. И Мохаммед заломил за машинку такую цену, что профессор — а то, что покупатель был профессором, он узнал из его визитной карточки — крякнул. Но они быстро сторговались. Эти ученые мужи не умеют торговаться, и обвести их вокруг пальца не составляло никакого труда. Правда, потом профессором заинтересовалась полиция, и предчувствие недоброго вкралось в душу Мохаммеда.

— Скажи покупателю, что я сейчас выйду — бросил он сыну.

— Он сказал, что хотел бы говорить с тобой наедине, отец, — ответил подросток.

— Гм, — Мохаммед на минуту задумался. Он не любил заниматься делами, о которых нельзя было говорить при всех. — Что ж, пригласи его сюда.

Вошедшего молодого мужчину в кожаной куртке он узнал сразу же — это был все тот же полицейский, который в первой половине дня интересовался профессором. Он уже жалел о том, что эта злополучная машинка оказалась в его лавке, ибо полицейские никогда не приносят добрых вестей…

— Сеньор Карим, вы уверены, что машинку вам сдала молодая женщина? — Мигель уже вторично задавал этот вопрос владельцу лавки. По той версии, которая сложилась у него, машинка должна была принадлежать кому-либо из похитителей матери Кардозу — конечно же, мужчине.

— Я прекрасно помню этот день, сеньор, — упорно настаивал на своем Мохаммед. — Это была молодая женщина. Вы бы видели, как она хороша собой! Постойте, я же выдал ей квитанцию и имею копию.

Мохаммед открыл стол и извлек из одного из ящиков пухлую папку со всевозможными финансовыми документами. Порывшись в ней недолго, он извлек тонкий лист бумаги.

— Ну вот, конечно, ее зовут Мария Эужениа Карнейру. Проживает в Лиссабоне на проспекте Васко да Гамы, 41. Она была так любезна и так просила принять у нее эту машинку, поскольку ей необходимо было срочно заплатить портнихе! Я не мог отказать ей, господин полицейский. Она получила деньги на следующий день после того, как профессор приобрел эту вещь. — Мохаммед опасливо посмотрел на Мигеля. Больше всего он опасался, что сейчас последует вопрос, сколько денег выдал он госпоже Карнейру из тех, что были получены от профессора.

Но Мигель и не думал вдаваться в такие подробности. Он переписывал в свою записную книжку домашний адрес и телефон сеньориты Карнейру. Затем он сухо поблагодарил Мохаммеда за беседу и попросил никому не рассказывать о ее содержании.

— Как можно, сеньор полицейский! — воскликнул Карим, провожая Мигеля к двери. При этом лицо его светилось радостью: он всегда считал полицейских людьми, приносящими неприятности, и если этот уходил с миром, то его дела были не так уж плохи.

— Итак, что мы имеем, Мигель? Прежде всего я хотел бы знать результаты прослушивания телефонных разговоров сеньориты Карнейру, а также слежки за ней.

— Начну с самого главного, шеф, похоже, что у этой дамы есть поклонник, некий Натаниэль Ригаду, мулат. По крайней мере, за минувшие дни он несколько раз звонил ей, а вчера провел там всю ночь. И вы знаете кто он? Пресс-атташе представительства УНИТА в Лиссабоне.

Мигель заметил в глазах комиссара огоньки, как у охотничьей собаки, почуявшей крупного зверя. Этот азарт профессионального преследователя всегда восхищал его в Баррету.

— Что нам известно о нем? — отрезал комиссар.

— В общем-то ничего особенного. Это типичный представитель ангольской контрреволюции. Родители были фермерами в Анголе, сам учился в США. Там же вступил в контакт с представителями УНИТА. Работал в различных представительствах УНИТА за рубежом, в основном в Западной Европе. Занимается тем, что проталкивает всевозможные пропагандистские материалы об УНИТА в печать. Замечен в связях с южноафриканскими и американскими дипломатами.

— Значит, так, — Баррету на секунду задумался, — установите за ним круглосуточно слежку. Только чтобы комар носа не подточил.

— О’кей, шеф. Все будет в полном порядке. Я могу идти?

— Можешь. Только вот еще что. Слежку за этой сеньоритой не прекращать!

— Понятно, комиссар.

«Ну вот, теперь, кажется, уже скоро», — подумал про себя Баррету, глядя в спину выходящему из кабинета Мигелю…

Развязка произошла даже скорее, чем он предполагал. Уже на следующий день трое переодетых в штатское полицейских проникли на квартиру Натаниэля Ригаду и обнаружили у него в кладовке под ворохом никому не нужного тряпья два аккуратных и плотно закрытых ящика. В одном из них лежали новенькие, еще в заводской смазке короткоствольные автоматы «узи» израильского производства, в другом — патроны к ним и несколько гранат. В тот же вечер прокуратура выдала ордер на арест Ригаду.

Сначала он держался нагло, полагая, что его громкие речи о «произволе и беззаконии» произведут впечатление. Но комиссар Баррету лишь ухмылялся, слушая его вопли.

Минут десять Баррету терпеливо ждал, пока Ригаду вдоволь накричится, но заметив, что запал у того постепенно иссякает, неожиданно хлопнул ладонью по крышке стола.

— Хватит!

Ригаду оторопело посмотрел на комиссара.

— Хватит болтовни! На вашем месте, сеньор Ригаду, я вел бы себя поскромнее. Вам, наверное, известно, что чистосердечное раскаяние всегда облегчает вину.

— Я повторяю, комиссар, я абсолютно ни в чем не виноват. — Унитовец явно не хотел сдаваться. — Здесь либо какая-то ошибка, либо чудовищная провокация коммунистов. Остается лишь сожалеть, что португальская полиция пошла у них на поводу.

— Так уж и ошибка? — ухмыльнулся Баррету. — Ну тогда, может быть, вы расскажете нам, что вы прячете у себя в кладовке?

Ригаду побелел.

— А если вы забыли, то мы можем сейчас же отвезти вас в вашу квартиру и с вашей помощью отыскать ящички в чулане. Ну как, поедем?

— Не надо, — едва слышно пролепетал унитовец.

— То-то же. Но это еще не все. Помимо незаконного хранения оружия, вы обвиняетесь еще и в другом преступлении — похищении и убийстве человека. Вам знаком этот предмет? — Комиссар подошел к небольшому столику в углу и резким движением руки сорвал чехол со стоявшей на нем пишущей машинки. Это был «Ремингтон» производства 1916 года.

В течение нескольких секунд Ригаду оторопело глядел на машинку. От былого запала не осталось и следа. И Баррету видел, как его глаза постепенно заполнял животный ужас.

— Вот отпечатки ваших пальцев. А вот это, — Баррету протянул Ригаду фотографию, — отпечатки, которые были обнаружены на машинке. Они полностью идентичны. Но это еще не все. Это письмо, подписанное Анной Марией Кардозу, злодейски убитой лицами, похитившими ее, было напечатано на машинке, буквально усыпанной отпечатками ваших пальцев. Теперь, я надеюсь, вы понимаете, что вам не выкрутиться? Поверьте мне, Ригаду, мы располагаем достаточным количеством улик для того, чтобы отправить вас на всю оставшуюся жизнь на один из островов Азорского архипелага. Вас такая перспектива устраивает? Впрочем, если вы проявите благоразумие, суд может смягчить приговор.

Комиссар вопросительно посмотрел на Ригаду.

— Что я должен сделать? — дрожащим голосом спросил тот.

— Говорить! Нам известны мотивы, толкнувшие вас на похищение и убийство сеньоры Кардозу. Но нам необходимо знать все о широкомасштабной операции, готовящейся в Португалии против одной из африканских стран. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что эта страна — Ангола.

То, что рассказал Натаниэль Ригаду, в сущности, мало отличалось от плана агрессии против НРА, предпринятой ЮАР и иностранными наемниками в 1975—1976 годах. Только сейчас, судя по всему, интервенты готовились тщательнее. Удары по молодой республике планировалось нанести по двум, а возможно, и по трем направлениям.

Операцию, которая получила кодовое название «Кубанго», планируют начать одновременно мощными ударами с юга и северо-востока. Взятие Луанды будет означать конец правлению в стране МПЛА — Партии труда.

— Вы уверены, что сказали все, Ригаду? — сурово глядя на сжавшегося в кресле унитовца, спросил комиссар.

— Да, сеньор.

— Послушайте, Ригаду, а вы хотели бы выйти на свободу прямо сейчас?

— Сейчас?! — унитовец с недоверием взглянул на комиссара.

— Да, сейчас, но только при одном условии — вы будете работать на нас, а именно — поставлять информацию об операции «Кубанго». Подумайте хорошенько!

Ригаду ничего не ответил. Он смотрел в окно на крону исполинского платана, росшего перед зданием комиссариата полиции, и думал о своих «соратниках по борьбе» из УНИТА. Сколько раз в лесах Южной Анголы или теперь здесь, в Лиссабоне, они были готовы отправить его на тот свет, чтобы не делить с ним добычу или уйти от опасности. Что же, теперь, похоже, настал его черед. Так, впрочем, поступил бы и любой из них, окажись он на его месте.

— Согласен! — махнул рукой Ригаду.

Себастьян бережно взял в руки серую папку, которую протянул ему комиссар Баррету, и осторожно понес ее к письменному столу, как будто боялся растерять ее содержимое. Здесь было то, ради чего он в течение многих недель рисковал своей жизнью, не спал ночей, проехал тысячи километров. Ради этого отдали свои жизни Том Голдбери и его мать, и теперь он просто не имел права не донести содержимого находившихся у него в руках документов до миллионов людей. Слишком дорогую цену он заплатил за них.

— Я иду на серьезное нарушение служебной дисциплины, передавая тебе копии этих материалов. Но делаю это сознательно, потому что не уверен, что смогу предотвратить это преступление, действуя официальным путем, — сказал ему комиссар.

Папка не была пухлой, но те несколько документов, которые Ригаду передал во время тайных встреч с Мигелем, уже сами по себе имели огромную ценность.

Дрожащими руками Себастьян раскрыл папку. Первой на стол легла короткая телеграмма, которую южноафриканский генерал из разведслужбы Коос Кемп направил 20 мая из Лондона своему западноевропейскому резиденту Гарри ван Дейку, находившемуся в то время в Лиссабоне и ведущему переговоры с представителями ангольской контрреволюции.

«В рамках достигнутых договоренностей, — говорилось в ней, — мы готовы предоставить всю моральную, политическую и военную помощь операции «Кубанго»! Однако следует направить кого-нибудь в ЮАР с тем, чтобы мы вместе могли бы решить вопрос по поводу операций на юге».

Ван Дейк, конечно, тут же поспешил передать копию этой депеши руководству УНИТА, чтобы те не сомневались в солидности обещанной поддержки. Интересно, подумал Себастьян, почему генералу потребовалось извещать своего агента о полном одобрении и поддержке Преторией операции «Кубанго» из Лондона? Очевидно, для принятия такого решения властям ЮАР понадобилось предварительно проконсультироваться в Англии.

А вот и свидетельство выполнения ван Дейком указания своего начальника! Уже знакомый Кардозу участник лондонских переговоров Виктор Фернандеш написал отчет о своей встрече с помощником военного атташе ЮАР в Португалии Якобусом Эверардусом Лоу. Этот документ, как видно, предназначался для самого лидера УНИТА и платного агента ЦРУ Савимби и его заместителей.

Теперь уже Себастьян был просто не в состоянии оторваться от серой папки. Он жадно прочитывал отчеты, финансовые документы, телеграммы. Да, это было то, о чем он мечтал в течение долгих дней и ночей. Эти материалы несомненно могли стать бомбой, которая при умелом обращении с ней взорвет весь заговор.

Операцию «Кубанго» начали готовить давно. Это Кардозу понял из документов. В 1979 году по приглашению ультрареакционной американской организации «Фридом хаус» Савимби посещает США, где ведет переговоры с рядом американских политических деятелей, в том числе бывшим госсекретарем США Г. Киссинджером и бывшим шефом ЦРУ Дж. Шлесинджером. По свидетельству африканской печати, речь шла об отмене принятой конгрессом США в 1975 году так называемой поправки Кларка, которая формально запрещала Вашингтону оказывать поддержку какой-либо из группировок в Анголе. Правда, власти Соединенных Штатов находили тайные пути для снабжения контрреволюционных банд оружием. Но Савимби и его друзья в Вашингтоне мечтали о большем — открытой поддержке Америкой.

Два года спустя лидер УНИТА вновь посетил США, где его принял бывший в то время госсекретарем А. Хейг. Что обсуждалось за дверями хейговского кабинета, остается тайной. Но после переговоров была отмечена значительная активизация банд УНИТА на южных границах Анголы.

Наконец Себастьян дошел до финансовых документов. Их было немного, но те, что находились в папке, дали Кардозу ответ на давно мучивший его вопрос: какая роль отведена в операции «Кубанго» компании «Кампекс интернэшнл»? Чего стоила, например, копия контракта, заключенного южноафриканским филиалом «Кампекс» с Агентством международной безопасности, возглавляемым Ингрэмсом, на вербовку «ста хорошо обученных охранников для работы на юге Африки». В документе прямо указывалось, что «работа» продлится предположительно месяца два, за что по контракту каждому из завербованных «будет выплачено по 5 тысяч долларов с получением половины этой суммы в день выезда, а остального в день прибытия в страну назначения». «В случае возобновления контракта еще на два месяца, — говорилось в нем далее, — выплата нового гонорара в размере б тысяч долларов будет производиться сразу же по вступлении в силу нового контракта». Организаторы операции «Кубанго» были, очевидно, настолько самоуверенны, что намеревались провернуть свой африканский блицкриг за два, максимум четыре месяца.

Среди многочисленных счетов, свидетельствовавших о закупках фирмой «Кампекс» фруктов, алмазов и железной руды на юге Африки, попадались и счета от известных фирм, производящих стрелковое оружие и боеприпасы. Судя по всему, заправилы из «Кампекс» уделяли оружейному бизнесу особое внимание, наладив бесперебойный ввоз оружия на юг Африки.

История с грузовиками на шоссе между Лондоном и Ньюбери, участие главы лондонского представительства фирмы в совещании в отеле «Карлтон тауэр», счета всемирно известных торговцев, оплаченные этой, казалось бы, «безобидной» компанией, ее связи с наемнической конторой Ингрэмса — все это не могло не навести на мысль, — что «Кампекс» служит лишь ширмой для куда более серьезной и зловещей организации, которая, возможно, является подлинным дирижером операции «Кубанго».

Себастьян вставил в машинку чистый лист бумаги и начал статью.

Заметив интерес пресс-секретаря УНИТА Ригаду к секретным документам, за ним уже в течение нескольких дней неотступно следили его коллеги из унитовского отдела безопасности, и как только они засекли его на передаче каких-то бумаг агенту лиссабонской полиции, их последние сомнения исчезли. Заинтересованные лица задействовали свою агентурную сеть, и вскоре им стало известно, что Ригаду постоянно встречался с Мигелем, одним из ближайших помощников лиссабонского комиссара Баррету, который вел дело о похищении и убийстве госпожи Кардозу. При упоминании имени Кардозу на лицах заинтересованных лиц появилась циничная улыбка.

…Хотя правительственный комиссар на Сицилии Карло Альберто Далла Кьеза почти всегда отказывался от бронированного автомобиля, его нельзя было назвать храбрым человеком. Генерал корпуса карабинеров прекрасно сознавал, что мафия неотступно следит за каждым его шагом. И поэтому ключом к его личной безопасности могло быть лишь одно — полная секретность распорядка дня и маршрутов передвижения. Бронированный черный лимузин был бы слишком заметен на улицах Палермо, а скрытность, по мнению Далла Кьезы, была куда более надежной защитницей от пуль и бомб, чем металл.

Генерал полагал, что и в пятницу, 3 сентября, лишь очень ограниченному кругу людей известно, каким путем он поедет домой. Но он ошибался. Примерно на полдороге его автомобиль нагнали три машины. Префект Палермо не успел даже понять, в чем дело, как из всех автомобилей раздались выстрелы. Машина Далла Кьезы и его телохранителя, прошитая пулями со всех сторон, осталась стоять посреди улицы. Убийцы умчались в неизвестном направлении.

Пауло Карнелли был убийцей-профессионалом, и сейчас он испытал особое чувство гордости В состоянии шока была не только Сицилия, но и вся Италия. «Здесь рассматривают это преступление, — писал из Рима корреспондент агентства «Франс пресс», — как наиболее серьезный вызов национальной демократии со времен похищения и убийства «красными бригадами» в 1978 году бывшего премьер-министра страны Альдо Моро». И для такой оценки этого события были все основания: убийство Далла Кьезы выглядело как бы насмешкой организованной преступности Италии над государственными институтами. Оно одновременно указало на решимость преступных синдикатов расправиться с любым, кто осмелится поднять на них руку.

Стоит кому-нибудь попытаться помешать мафии делать свой бизнес, как заправилы «уважаемого общества» становятся такими же жестокими, как их средневековые предки. Не далее как 11 августа 1982 года от руки одного из дружков Карнелли пал профессор университета Палермо П. Джакконе. Будучи заведующим кафедрой судебной медицины, он нередко проводил экспертизу на месте преступлений «мафиози», и от его заключений в значительной степени зависело дальнейшее направление развития следствия. В октябре 1981 года щупальцы дотянулись до марсельского судьи П. Мишеля, который занимался расследованием связей сицилийской мафии с французской. А годом раньше был злодейски убит секретарь секции Итальянской компартии в городе Розарно Дж. Валариоти, активно разоблачавший произвол преступников.

И вот теперь настала очередь одного из главных противников мафии в стране — генерала Далла Кьезы…

Пожалуй, думал Карнелли, не стоит удивляться, что боссы выбрали среди многочисленных своих противников именно правительственного комиссара. За годы службы в корпусе карабинеров Далла Кьеза снискал себе репутацию «железного человека». После убийства Альдо Моро он был назначен координатором расследования деятельности террористических организаций в стране. В 1980 году ему доверили командование карабинерами в северной Италии. На этом посту генерал нанес ряд сильнейших ударов по террористическим бандам в Милане и Турине. Затем генерал получает новое, еще более трудное задание — нейтрализовать сицилийскую мафию. Его назначают префектом Палермо.

По-видимому, генералу удалось узнать достаточно много о подпольных операциях мафии, ибо 2 сентября в Палермо по его инициативе созывается совещание с участием министра финансов Италии Р. Формика и высших полицейских чинов. На нем обсуждались действия правительства против примерно двух тысяч итальянских компаний, основу которых, как выяснилось в ходе расследования, составлял капитал мафии. В подобной обстановке медлить было нельзя. И ровно через сутки Карнелли и его друзьям было приказано нанести упреждающий удар. Далла Кьезы не стало…

Пауло поднялся с жесткого топчана и медленно подошел к столу, на котором стоял кувшин с вином и лежали остатки его завтрака — ломтик душистого крестьянского хлеба и солидный кусок козьего сыра. Есть не хотелось. Ему было знакомо это состояние: в моменты вынужденного безделья у него всегда пропадал аппетит. Карнелли налил в стакан немного вина и залпом выпил — может, хоть это немного поднимет настроение.

За дверью послышались осторожные шаги, а затем — условный стук в дверь. Это был Марио — хозяин фермы, где скрывался Пауло. Что-то случилось, если он пришел сюда в столь необычный для него час, подумал Карнелли, отворяя дверь.

— Пойдем в дом, Пауло, — сказал Марио, переступая порог и снимая большую соломенную шляпу. — Нино хочет видеть тебя.

Нино был одним из ближайших помощников самого главы «семейства» — Рестелли, и то, что он лично явился проведать Пауло, говорило не только о благосклонности к нему «отцов» мафии, но и о том, что ему доверяют новое серьезное дело. Нино никогда не появлялся «просто так».

— О! Пауло! Рад видеть тебя целым и невредимым! — воскликнул Нино, поднимаясь навстречу Карнелли. — Семейный совет считает, что тебе необходимо на время уехать из страны. Полиция обнюхивает сейчас каждый угол, а нам необходимо принять все меры предосторожности, чтобы уберечь наших лучших людей.

Кстати, за границей для тебя нашлась очень выгодная работенка. Патрон на днях получил послание от одного из своих влиятельных «родственников» в нью-йоркском клане Дженовезе. К ним тайно обратились представители официальных американских властей с просьбой убрать трех людей в Португалии. Понятно, что и сам патрон, и его «родственники» в Нью-Йорке считают, что нельзя упускать случай сделать этих представителей американских властей нашими должниками. А для тебя это дело плевое. Правда, двое из этих трех — полицейские, но не такого ранга, как Далла Кьеза, а третий вообще ходит без оружия. Он журналист. Так что уверен: проблем у тебя не будет.

— Скажи патрону, пусть не сомневается, — кивнул Пауло. — Когда я должен выехать?

— Сегодня ночью. Марио отвезет тебя на своем грузовике на побережье. Там уже будет ждать баркас. На борту получишь новый паспорт, одежду, деньги и оружие. Тебя доставят на юг Франции, а там наши ребята перебросят до Марселя. Они же передадут тебе билет на самолет до Лиссабона. С таможенниками все улажено. Дополнительную информацию получишь уже в Лиссабоне от одного из представителей УНИТА. Есть вопросы?

— Нет, Нино.

Оптический прицел был последней деталью снайперской винтовки, которую Пауло вынул из отделанной красным сукном ячейки в продолговатом атташе-кейсе. Его установке Карнелли всегда уделял особое внимание — стоило ошибиться на миллиметр, и пуля полетит мимо цели. Поэтому, закрепив прицел в пазах, он тщательно проверил правильность углов, не раз заглянул в окуляр, ловя в перекрестке какую-нибудь условную цель. Все было в порядке.

Взглянув на часы, Карнелли удостоверился, что он все успел сделать вовремя. Ровно через четверть часа по улице, которая открывалась его взору через небольшую створку в окне, проедет комиссар лиссабонской полиции Жозе Баррету… Все остальное уже будет делом техники.

На составление плана операции у Пауло и представителя УНИТА ушло не более двух часов. Все оказалось куда проще, чем он ожидал. В отличие от Даллы Кьезы, который постоянно менял свой маршрут, комиссар Баррету уже многие годы ездил одной и той же дорогой.

В тот же день они проехали по маршруту комиссара, и внимание итальянца сразу же привлекла эта улица. На ней велись земляные работы, а потом машины выстраивались в один ряд и ехали с малой скоростью. Если на этом месте в автомобиле случится какая-нибудь поломка, подумал он, то, чтобы не задерживать других в час «пик», шофер и пассажир окажутся вынужденными выйти из автомобиля и попытаться откатить его к обочине. А уж он не промахнется.

Пауло присмотрел расположенные друг над другом окна в одном из домов, откуда ему было бы удобнее всего вести огонь. В тот же день у местного дворника удалось выяснить, кто живет в соответствующих квартирах.

Внимание Пауло сразу привлекла квартира на четвертом этаже, где проживала молодая супружеская пара. Он был инженером на судоверфи и, чтобы вовремя поспеть на работу, выходил из дома ровно в 7.00. Машина с комиссаром проезжала по улице между 7.40 и 7.45. Достаточно времени, чтобы подготовиться к стрельбе. Правда, после полудня молодой супруг обычно возвращался домой на обед. Но это произойдет лишь четыре часа спустя после того, как Пауло покинет квартиру. А за четыре часа…

Карнелли вновь посмотрел на часы. До появления машины комиссара оставалось еще десять минут. Он осторожно взял в руки лежавший перед ним на подушке пятизарядный магазин и внимательно осмотрел его. Пять остроносых медных головок хищно выглядывали из своих укрытий. Эти разрывные пули, как и винтовку, специально делали для него лучшие оружейники в одной из подпольных мастерских на Сицилии. Даже при попадании в туловище человека — не говоря уж о голове — такая пуля превращала внутренности в кровавое месиво.

Карнелли оглянулся на дверь. С кухни по-прежнему доносились звуки радио. Теперь транслировали эстрадный концерт. А когда он позвонил в эту квартиру немногим более получаса назад, еще не закончили передавать последние известия. Дверь открыла миловидная женщина лет двадцати пяти. На плохом португальском Пауло, наряженный в синий рабочий комбинезон, объяснил, что он — слесарь-сантехник и ему необходимо проверить трубы. Соседи снизу жалуются на то, что у них постоянно протекает потолок. И эта глупышка без тени сомнения пустила его в квартиру.

Карнелли вошел на кухню, когда женщина стряхивала хлебные крошки со стола. По радио начали передавать интервью с каким-то политическим деятелем. Он на минуту задержал взгляд на ее стройной фигуре, округлых бедрах. Удар был как всегда точен и достаточно силен — ее обмякшее тело рухнуло на стол, а затем сползло на пол. Пауло удовлетворенно вытер полотенцем руки и направился в комнату готовить «огневую позицию». Его часы показывали 7.40.

По узкому проезду, оставленному строителями, двигались в противоположных направлениях две вереницы автомашин. Люди спешили на работу. Где-то в этом нескончаемом потоке должен находиться и черный лимузин Баррету… Секундная стрелка часов на руке у Карнелли описала один круг, другой, третий… Привычно защемило в верхней части живота. Пауло знал, что это от волнения. Уже в который раз он выходил на подобное дело, но все никак не мог отделаться от этого прескверного ощущения.

Еще круг секундной стрелки…

Наконец Карнелли увидел черный, сверкающий лаком автомобиль комиссара. Щемящая боль в животе вмиг исчезла. Рука автоматически сжала маленький радиопередатчик. И едва машина выехала в узкий коридор, Пауло нажал на кнопку. Щелчка миниатюрного детонатора, установленного рано утром «его людьми» под генератором автомобиля, он не услышал, но заметил, как машина дернулась, прошла по инерции метра два и встала. Над капотом появилась тонкая струйка голубого дыма.

Первым из машины вылез водитель, открыл капот, беспомощно развел руками. Тогда из машины вышли двое.

Комиссара Карнелли узнал сразу — перед операцией он очень долго изучал его фотографии. Когда же он взглянул через прицел на его попутчика, сердце радостно забилось. Вместе с комиссаром в машине ехал его главный помощник Мигель. Можно одним махом ухлопать сразу двух зайцев. Только без спешки.

Карнелли мог уложить комиссара прямо сейчас, но он понимал, что хорошо обученный Мигель сможет спрятаться за машиной. Еще пять, десять, пятнадцать секунд… Ну наконец-то! Баррету и Мигель встали по обеим бокам машины и, упираясь в заднюю часть кузова, принялись толкать ее.

Мощный глушитель превратил грохот выстрела в легкий хлопок, напоминающий звук лопающегося воздушного шарика. Комиссар дернулся назад, а затем, словно споткнувшись, рухнул на мостовую. Из-за машины Мигель не видел крови, хлынувшей из разможженной головы его шефа.

— Вы что, споткнулись, комиссар? — спросил он, выпрямившись во весь рост. — Эй, комиссар, а ну-ка поднимайтесь, а то как вы пойдете к министру юстиции в испачканном ко…

Сокрушительный удар в голову швырнул Мигеля на дорогу, непроницаемый красный туман залил ему глаза.

Карнелли действовал быстро и четко, как, впрочем, он привык действовать всегда, когда был «на работе». Сорок секунд — и разобранная снайперская винтовка оказалась аккуратно уложенной в атташе-кейс. Еще полминуты — и синий рабочий комбинезон лежал в углу, а сам Пауло, облаченный в элегантный костюм, поправлял у зеркала галстук. Через полторы минуты он уже трусил вниз по пустынной лестнице, не забыв предварительно закрыть за собой дверь.

До того момента как полиция целиком оцепит квартал, остается минимум минут десять. Ему же нужно секунд тридцать-сорок, чтобы пересечь двор и выйти в соседний переулок. Двадцать секунд, чтобы сесть в оставленную им там машину и включить зажигание. А за оставшиеся девять, пусть даже восемь минут…

Эти мысли прибавили ему уверенности, и он, бодро помахивая атташе-кейсом, зашагал через двор.

— Сеньор! — неожиданно окликнул его кто-то сзади.

Внутри у Карнелли что-то оборвалось. Слегка повернув голову, он к своему ужасу увидел, что его нагонял шофер комиссара Баррету. Рука Пауло инстинктивно потянулась под пиджак, где в кобуре у него висел автоматический пистолет. Но прицелиться он не успел. Едва заметив оружие, полицейский, словно мангуста, бросился на землю и выпустил одну за другой в грудь Карнелли три пули.

Падая Пауло успел лишь вспомнить слова Нино: «Ты плоховато владеешь пистолетом. И это тебя когда-нибудь погубит…»

Себастьян Кардозу перечитывал начисто отпечатанные копии своего материала об операции «Кубанго», когда в девятичасовом выпуске новостей радио сообщило об убийстве комиссара Баррету и его помощника. По мнению полицейских властей, продолжал диктор, это преступление следует рассматривать как месть подпольных организаций торговцев наркотиками. Несколько месяцев назад комиссар Баррету арестовал и отправил в ссылку на Азоры их главарей. О том, чем занимался Баррету в последние несколько недель, не было сказано ни слова.

Кардозу медленно поднялся из-за стола и принялся расхаживать взад и вперед по комнате. За это время ему уже настолько приелась горечь утрат, что потеря даже самых близких друзей не была способна выбить его из колеи. Он подумал о том, как он очерствел, каким стал холодным и расчетливым, если в эту минуту ему не столько хотелось сокрушаться о судьбе погибших, сколько тщательно проанализировать ситуацию, которая, как он чувствовал, радикально изменилась.

Из убийства Баррету и Мигеля следовало, что организаторы операции «Кубанго» решили окончательно убрать с дороги тех, кто мог что-либо знать об их планах. А это означало, что он, Себастьян, еще ходит по свету живой и невредимый лишь по чистой случайности. Он ни минуты не сомневался в том, что в списке террористов он значился под номером 1. Следовательно, необходимо было, не теряя ни минуты, искать какое-нибудь надежное укрытие.

План созрел в голове неожиданно. Во-первых, на основании имеющихся фактов было необходимо попытаться возбудить официальное расследование и добиться ареста участников заговора. Ведь все-таки подготовка такой операции на территории Португалии носит антиконституционный характер. Ну а если ему суждено натолкнуться на каменную стену, то тогда не останется ничего другого, как опубликовать собранный им материал.

Для раздумий и колебаний времени не было. Кардозу запечатал оригинал и копию своего материала в два конверта, бросил их в сумку, наспех оделся и выскочил на улицу.

До ближайшего отделения швейцарского банка было десять минут езды на такси. У входа он отпустил машину и прошел в прохладный зал, где за столами, покрытыми зеленым сукном, сидели несколько клерков.

— К вашим услугам, молодой человек, — управляющий вырос возле Себастьяна словно из-под земли.

— Я хотел бы сдать на хранение вот это, — смущенно произнес Кардозу, протягивая конверт с оригиналом своего материала. — Но с одним условием: в случае моей смерти пакет должен быть немедленно передан главному редактору журнала «Экспресу», лично в руки. Но только в случае моей смерти или пропажи и только этому человеку.

— Понятно, сеньор. Вам необходимо будет лишь заполнить соответствующие документы.

Покончив с формальностями в банке, Кардозу вновь поймал на улице такси и назвал адрес министерства внутренних дел. Там он должен добиться аудиенции либо у самого министра, либо у какого-нибудь другого высокопоставленного чиновника и передать ему копию своего материала. Одновременно он попросит спрятать его где-нибудь и обеспечить безопасность до тех пор, пока организаторы заговора не будут арестованы. И по мере того как такси приближалось к цели, в нем росла уверенность, что он на правильном пути.

В приемной министерства все было улажено гораздо быстрее, чем он ожидал.

— Я хотел бы встретиться лично с министром по делу чрезвычайной государственной важности, не терпящему отлагательств, — заявил Кардозу дежурному офицеру.

Тот не повел и бровью, словно с такими просьбами к нему обращались каждый час.

— К сожалению, — развел руками офицер, — министр сейчас в отъезде. Но я подумаю, что можно для вас сделать. Будьте добры, ваши документы.

Взяв удостоверение личности Кардозу, он удалился на некоторое время, а затем вернулся с улыбкой на лице.

— Все улажено, сеньор, вас примут. Сюда, пожалуйста. Выложите на стол содержимое ваших карманов. Весьма сожалею, но так положено. К нам, сами понимаете, всякий народ ходит. Благодарю. Теперь на третий этаж. Вас ждут.

Теперь Себастьян окончательно уверовал в успех. Он вихрем взлетел на третий этаж и остановился, переводя дух, у кабинета.

Он уже почти любил человека, сидевшего за этой дверью. Как близок был он еще совсем недавно к отчаянию! Как близко подступала к нему смерть! И вот теперь все его усилия, кажется, увенчались успехом: в министерстве просто не смогут не дать этому делу ход после всего, что сообщит Себастьян.

В приемной миловидная секретарша поспешила одарить его обворожительной улыбкой.

— Сеньор Кардозу? Вас ждут.

Уверенным шагом Себастьян вошел и остолбенел — рядом с хозяином кабинета, помешивая ложечкой чай, сидел Фрэнк Стэржис.

Немая сцена длилась бы, наверное, целую вечность, если бы хозяин не поднялся наконец из-за стола, не взял Себастьяна за руку и не усадил в глубокое кресло.

— Не волнуйтесь, сеньор Кардозу, — проговорил он елейным голосом. — Вы должны быть с нами совершенно откровенны. У меня нет секретов от господина Питера Родика, которого вы здесь видите.

— А я о вас много слышал, сеньор Кардозу — нарушил молчание Стэржис-Родик, — и вы знаете, чем больше мне говорят о вас, тем большее уважение я к вам испытываю. Очень хотелось бы, чтобы мы стали друзьями.

Себастьян почувствовал, что ноги отказываются держать его. Что делать? Бежать? Но его попросту не выпустят из здания министерства без отметки в пропуске. Требовать официального расследования? Но ведь теперь ясно, что этот чиновник заодно со Стэржисом. Значит, первый вариант полностью провалился. Остается второй — передать материал в печать. Сегодня же! Сейчас же! Не теряя ни минуты!

Но как избавиться от этих двух сообщников? Попытаться усыпить их бдительность, представив дело так, что с ним можно поторговаться. Да, пожалуй. Стоит попробовать.

— Итак, вы хотели сообщить нам что-то важное, сеньор Кардозу. Мы слушаем вас.

— Мне известно все о заговоре против одного суверенного африканского государства, организатором которого является присутствующий здесь господин Стэ… простите, Родик. Так вас, кажется, теперь называют? — собравшись с духом, выпалил Себастьян.

На лице Стэржиса не дрогнул ни один мускул.

— Интересно… — протянул он после некоторой паузы. — И какими же фактами вы располагаете?

— Мои материалы спрятаны в надежном месте и в случае, если со мной что-либо случится, будут переданы представителям печати. Так что, господин Родик, и вы, сеньор заместитель министра, не рубите сплеча. Если вы проявите достаточно благоразумия и не будете слишком скупиться, я думаю, мы сможем договориться.

— Гм! А вы, Кардозу, рассудительнее, чем я предполагал. — Стэржис залпом выпил свой чай. — С деловыми людьми нужно считаться. Так сколько вы хотите за ваши материалы:

— Полмиллиона!

— Эскудо?

— Долларов!

— Когда мы сможем получить от вас документы? — спросил Стэржис.

— Сразу же после того, как деньги будут переведены на мой счет в швейцарском банке. Вы найдете их в автоматической камере хранения на вокзале. Номер ячейки и код будут сообщены дополнительно.

— Согласен. Но смотрите, Кардозу, без глупостей. Деньги будут переведены вам через несколько дней. Меня вы сможете найти в отеле «Тиволи». И запомните, мое имя — Питер Родик!

— Отлично, господин Родик! До встречи! — Себастьян встал с кресла и твердой походкой вышел из кабинета, чувствуя на своей спине две пары колючих глаз.

Минуту-другую после его ухода Стэржис пребывал в раздумье, но затем резко встал и поправил слегка помявшийся костюм.

— Завтра к утру, — отчеканил он, — его не должно быть в живых. Вы поняли меня?

Толстый конверт со статьей и документами лежал на столе у главного редактора лиссабонского журнала «Эспресу» Симона Бриту. Самого же редактора все еще терзали сомнения по поводу того, как поступить с этой статьей.

Бесспорно, материал, собранный Себастьяном Кардозу, был сенсационным, более того — взрывоопасным. Он был из тех, которые заставляют уходить в отставку министров, а то и целые правительства, влияют на решения политических деятелей. Словом, в какой-то мере делают историю. И потому опубликовать такой материал — мечта любого журналиста или редактора.

Но это одновременно и большой риск. Право, не сыскать лучшего способа нажить себе целую армию врагов!

— А, была не была! — махнул рукой Бриту и в верхнем левом углу материала размашисто написал «Срочно! В набор!»

Затем по телефону Симон вызвал дежурного по номеру.

— В завтрашний номер вместо материала о проблемах отношений Португалии с ЕЭС пойдет статья господина Кардозу. Попрошу не сокращать. Да, и вот еще. Попросите зайти ко мне художника. Необходимо соответствующим образом оформить обложку. Наберите большими буквами: «Секреты операции «Кубанго». И побыстрей! Задержки номера быть не должно.

Когда дежурный удалился, Бриту исподлобья взглянул на сидевшего рядом Себастьяна и вздохнул:

— Ну втянули вы меня в авантюру. Аж дух захватывает! Но теперь надо идти до конца. Вы говорите, что можете объяснить убийство комиссара Баррету и видели Стэржиса в министерстве?

— Да, сеньор Бриту.

— Тогда срочно готовьте второй материал об этом. Мы озаглавим его «Португальское правительство потворствует заговорщикам».

— Согласен. Но мне необходимо где-то укрыться. Не сомневаюсь, что Стэржис уже отдал приказ своим людям ликвидировать меня.

Бриту на секунду задумался.

— Моя загородная вилла вас устроит?

— За неимением лучшего, — пожал плечами Себастьян.

— Тогда мой шофер сейчас отвезет вас туда. Еда в холодильнике. О результатах работы сообщите мне по телефону. Удачи!

Он понял, что удача на этот раз действительно отвернулась, когда за городом их машину нагнал голубой «Мерседес», в котором сидели трое в масках. Редакционный шофер, увидев их, не понял даже, в чем дело. Но Себастьяну сразу стало ясно, что это конец. И когда под автоматными очередями вдребезги разлетелись боковые стекла и ему на колени, истекая кровью, рухнул шофер, он с горечью подумал лишь о том, что вторая часть его материала теперь уж наверняка никогда не увидит свет.

В карьере генерала Ямеса Кооса Кемпа было немало неудач. Но, пожалуй, ни один провал так не расстраивал его, как этот.

Со вчерашнего дня на письменном столе у генерала лежал этот злополучный номер журнала «Эспресу», на обложке которого аршинными буквами было напечатано: «Секреты операции «Кубанго». В статье сообщалось все то, что он и его сообщники за океаном пытались сохранить в самой глубокой тайне, скрывали даже от своих ближайших единомышленников. Теперь секретный механизм операции «Кубанго» стал достоянием всеобщей гласности.

Не успел журнал выйти в свет, как содержание статьи Кардозу было в считанные минуты разнесено по всему свету информационными агентствами. Сейчас толпы журналистов буквально осаждали соответствующие правительственные учреждения в Лиссабоне, Лондоне, Вашингтоне и Претории, требуя разъяснений.

Посольство Анголы в Португалии заявило резкий протест местным властям. И правоцентристский кабинет Пинту Балсемау был вынужден уступить нажиму общественности и объявить о проведении официального расследования сообщения «Эспресу».

Конечно, рассуждал про себя генерал, расследование со временем удастся взять под контроль, но начало операции теперь придется отложить, а завербованных наемников-отпустить. Не платить же им огромные суммы за бездействие!

Настроение Коос Кемпу значительно подпортила еще и раздраженная шифровка из Лэнгли. Его американские коллеги были в своем амплуа: они возлагали всю вину за провал операции на НИС ЮАР. Как будто обеспечение полной секретности при подготовке операции было исключительно заботой южноафриканской разведки! Впрочем, кто в случае неудачи не ищет «козла отпущения»?

На столе резко зазвонил телефон, и по спине у генерала пробежал неприятный холодок. Этот аппарат напрямую связывал его с канцелярией премьер-министра.

— Слушаю тебя, Питер, — ответил Коос Кемп. Хотя он был с премьер-министром Ботой на «ты», он знал, что нагоняя ему все равно не избежать. — Как это могло случиться? Случайность, Питер. Никто из нас не застрахован от случайностей…

Генерал еще долго выслушивал нравоучения от главы правительства, но по тону Боты понял, что более сурового наказания не последует.

— Ну вот что, Ямес, — сказал наконец премьер-министр, — операция «Кубанго», или как ты там ее теперь назовешь, целиком остается на твоей совести. Ангола не должна быть красной. И запомни — еще один провал, и мне не удастся отстоять твои погоны. Ты понял?

— Так точно, Питер. Начнем все сначала.

Положив трубку на рычаг, генерал хмуро уставился в угол комнаты. Все-таки неприятно, когда твое будущее висит на волоске. Но себе-то генерал мог признаться, что уже много лет он пытается плыть против мощного течения, которое рано или поздно выбросит его на мель.

Имя этому течению было История.

Примечания

1

В 1981 г. Блейка в должности заместителя директора ЦРУ заменил Гарри Фитцуотер.

2

Ричард Хелмс — директор ЦРУ, бывший.

3

Уильям Донован — директор («координатор») Отдела стратегических служб, на основе которого позже было создано ЦРУ.

4

Овальный кабинет — рабочая комната президента в Белом доме.

5

Анабелла Бюкар, бывшая сотрудница посольства США в Москве, автор книги «Правда об американских дипломатах». Бюкар приводит в ней примеры, как дипломаты и журналисты по заданию госдепартамента и разведки сочиняют доклады и статьи антисоветского содержания, «иллюстрируя» их для убедительности «фактами» собственного производства.

6

Стрингер — журналист, официально выполняющий задания различных изданий.

7

Дж. Ф. К. — Джон Фитцджеральд Кеннеди.

8

Военная академия.

9

Территория, на которой размещены учебные помещения и общежития студентов.

10

Друзы — члены секты, близкой к исламу.

11

Марониты — христианская секта, близкая к католицизму.

12

Конфессионализм — государственное или общественное устройство на религиозной основе.

13

«Кабачок контрабандистов».

14

Абадай (ливанский диалект арабского языка) — богатырь.

15

Мудир (араб.) — начальник.

16

Израильская разведка.

17

Резидентура ЦРУ.

18

До свидания (араб.).

19

Поздравляю! (араб.)

20

Конец! (араб.)

21

Так тайцы называют европейцев.

22

Разведывательное управление министерства обороны США.

23

Корпорация «Интернэшнл телефон энд телеграф», активно замешанная в подготовке военного переворота 1973 года.

Content

Кровь на черных тюльпанах

Василий Викторов ПОГОДА НА ЗАВТРА

Евгений Коршунов УБИТЬ ШЕЙХА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Вадим Кассис, Леонид Колосов КРОВЬ НА ЧЕРНЫХ ТЮЛЬПАНАХ

Василий Тимофеев ЗАМЕНА В БАНГКОКЕ

Максим Князьков КРАХ ОПЕРАЦИИ «КУБАНГО»

Примечания