Клод Каэн

Турция до османских султанов. Империя великих сельджуков, тюркское государство и правление монголов

Моим жене и детям

CLAUDE CAHEN

PRE-OTTOMAN TURKEY

1071–1330

A GENERAL SURVEY OF THE MATERIAL AND SPIRITUAL CULTURE AND HISTORY

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Введение

Тюрки и их исламизация до сельджуков

Считается, что тюрки принадлежат к урало-алтайской ветви (точные границы которой в любом случае очень неопределенны) народов, которые называют «желтой расой» (куда, возможно, входят также все или часть американских «краснокожих»). Сравнительно более близкое отношение к тюркам, чем, например, китайцы, имеют угро-финны (финны и венгры), самоеды (ненцы), тунгусы (эвенки) и, в особенности, монголы. Однако практически наверняка самыми ранними известными в истории тюрками – хотя их так и не называли – были гунны. Из китайских анналов, самые ранние из которых относятся к III веку до н. э., известно, что после спешной миграции на запад гунны, в конце концов, создали в самом сердце Европы империю Аттилы (V в. н. э.). Собственно под именем «тюрки» (смысл этого слова до конца не определен) они появляются одновременно в китайских источниках на Востоке и в византийских на Западе в VI веке н. э. на территории современной Монголии, но уже очень скоро расширяют ареал своего проживания на юг и на запад. Достаточно сложно детально воссоздать их историю в течение следующих двух-трех веков, поскольку сторонние источники, изредка упоминающие их, и даже тюркские надписи, появляющиеся в VIII веке и практически все ограничивающиеся Монголией, называют последовательности имен, которые могут показаться перечнем различных народов, но которые на самом деле, скорее всего, не более чем перечень различных политических групп или племенных объединений в определенных меняющихся границах, содержащий части тех же народов под разными названиями. Специалисты настолько не уверены в деталях, что мы можем опираться всего на одну-две вехи. В VI веке тюркская «империя» (Тюркский каганат) существовала в северной части территорий от Сырдарьи (Яксарта) до границ Сибири и от Алтая до Волги. Это надолго сохранилось в памяти тюрков и даже других народов Центральной Азии. На юго-востоке Алтая, в Монголии, а также на территории, называемой китайским Туркестаном, доминировала народность огузы (позже называемая арабо-персидскими авторами гузы). Они сформировали несколько различных объединений, или государств, известных, среди прочего, под названием докуз-огузы (девять огузов), или уйгуры (с главным центром вблизи Кашгара). До их экспансии эти два Туркестана были населены индоевропейскими народами, которых классические авторы называли скифами, сарматами, согдийцами и бактрийцами и т. д., а современные исследователи выделяют также тохаров и др. Нет сомнения, что тюркская экспансия уничтожила или отбросила некоторые из этих общностей, но в других случаях определенно имело место взаимопроникновение, смешение. Есть основания считать, что название одного из племени огузов – «догеры» – напоминает название «тохары», а описание, даваемое современниками одному из народов, связанных с огузами, – киргизов, которые сегодня, бесспорно, относятся к тюркам, – применимо в прошлом скорее к кочевникам арийской расы скифского типа. В конечном счете, хотя ни одна из вышеупомянутых групп не распространилась на запад за пределы Волги, южные и центральные территории современной России до низовий Дуная до сих пор населяют потомки гуннов, которые в большей или меньшей степени смешались с «местным» населением финского или славянского происхождения, сформировав, среди прочих, волжских булгар, проживавших на Средней Волге, и хазар, которые в VII и в VIII веках были доминирующим народом на побережье Черного моря к востоку от Крыма, прилегающих к нему степях, на Каспии и на Кавказе. В конце VII века от булгар отошла ветвь, которая в конечном счете основала то, что после славянизации стало современной Болгарией.

Очевидно, что по мере того, как тюрки расселялись на этих огромных пространствах, различные части тюркской общности, занимая территорию, теряли свое единство. Более того, ближайшие к Китаю подвергались китайскому влиянию, ближайшие к Византии – византийскому влиянию, ближайшие к Ирану и границам Согдианы и Хорезма – иранскому влиянию, в то время как те, что проживали между Аральским морем и Сибирью и не контактировали с более развитыми культурами, оставались самыми «примитивными». В любом случае большая часть из них не имела письменности, и, как результат (должны повторить), помимо некоторых археологических находок мы знаем о них только по случайным и неизбежно внешним запискам иностранных авторов: византийских, китайских и позднее арабо-персидских. Тем не менее в VIII и IX веках в Монголии тюрки, используя два последовательно существовавших алфавита, оба фонетических (в отличие от китайского) и, возможно, полученных от согдийцев, оставили на берегах Орхона многословные надписи, которые, будучи найденными и расшифрованными, дают нам более непосредственные знания об условиях, в которых они были созданы. В этот период географические условия, общие для всех стран, где проживали тюрки, и объясняющие их экспансию, стали причиной схожести их скотоводческой экономики (основанной на разведении устойчивого к холоду азиатского верблюда) и их племенной общественной организации. Однако их кочевничество не следует преувеличивать. В тех зонах, которые находились в контакте с другими культурами и одновременно являлись определенными транзитными точками и местами пересечения их миграционных путей, имеются следы поселений этих людей. Это настоящие оазисы полуоседлого тюркского населения, и, даже несмотря на жилища, характерные для кочевников, они являлись местом скопления и, как, например, на Орхоне, настоящими столичными городами жителей, живущих в таких строениях. Кроме того, не все животные следуют одним и тем же кочевым привычкам. Так, сезонные миграции овец отличаются от продолжительных переходов верблюдов. Но определенно то, что природа этих мест и образ жизни человека в меньшей степени способствовали рождению идей частного обладания землей и установления границ, чем идей ее совместного использования и стремления к мировому господству. Однако даже в этих «империях» каждое племя сохраняло свою автономию. Их объединения носили очень свободный характер и могли в течение короткого времени трансформироваться от огромных образований до почти полной дезинтеграции и наоборот; в один день идти за вождем, а на следующий день отречься от него – несмотря на то что иногда он был очень знаменит, являлся всего лишь их предводителем в военных действиях. Слово «хан», или «каган», которым его называли, вероятно, имеет тохарское происхождение. В сообществах, проживавших вблизи сложившихся государств, могли возникать различные более стабильные отношения. Например, среди хазар, соседствовавших с Византией. С военной точки зрения часто отмечается устойчивое превосходство находящихся в состоянии постоянной мобилизации кочевников над их цивилизованными оседлыми соседями. Тюрки унаследовали от скифов искусство тактического маневра и стрельбы из лука с лошади, что на многие века сделало их грозным противником.

Говоря о внешних влияниях, заметим, что они имели место не только на границах. Во времена тюрок, как и до них, из Китая, из Индии и особенно из Согдианы тянулись пути, по которым шли пилигримы и торговцы. Не на всех путях движение происходило с одинаковой интенсивностью, но по всем этим путям в центры расселения тюркских племен проникали адепты веры и купцы. Сильнее всего их влияние ощущалось в духовной сфере. Тюрки в большинстве своем относились к тем, кого принято называть «шаманистами», приверженцами определенных верований и практик, в которых их направлял шаман – своего рода прорицатель и колдун. В основном эти верования представляли собой идеи и ритуалы, связанные с землей, возвышенные представления о небе и т. д., носящие весьма расплывчатый характер и не имеющие существенного влияния на повседневную жизнь. Однако похоронные обряды тюрок, во всяком случае для их вождей, предполагали совершенно ясные представления о загробной жизни. Но очень скоро китайские и индийские пилигримы, миссионеры из христиан-несториан и манихеев, шедшие из Ирака через запретные земли Ирана и дальше на запад, иудейские купцы – все они привели к тому, что многие тюрки познакомились и приняли их религии. Это достигало такого масштаба, что сегодня в значительной степени именно на основе индийских, согдийских, сирийских и других текстов, найденных на территории проживания тюрок, за пределами досягаемости преследований, а позже даже на базе текстов на тюркском языке, современные ученые могут дополнить недостаточные документальные источники, сохранившиеся в странах происхождения манихейства и других религий, для реконструкции их истории. Позже за ними последовал ислам, распространявшийся теми же путями и методами.

В X веке давление нового, в большей или меньшей степени монголоидного, населения вынудило тюрок уйти с земель, служивших базой для их экспансии и ареной их независимого культурного развития. Монголия стала тем, что подразумевает ее название, и там (в отличие от китайского Туркестана) почти совсем не осталось тюркского населения, если не считать земель к западу от Алтая. Но благодаря цепной реакции похожего типа рост тюркского населения в этих регионах вынудил некоторых тюрок, живших между Алтаем и Волгой, предпринять новую миграцию на запад и на юг. В то время как карлуки заняли пути между двумя Туркестанами, огузы обосновались к северу от низовий Сырдарьи и Аральского моря, оттеснив своих «двоюродных братьев» печенегов, которые к IX веку сами подвинули своих финно-угорских и слегка отуреченных соседей мадьяров и венгров в сторону Европы. В XI веке печенегам пришлось уйти в низовья Дуная и воевать против Византии, по пути уничтожив государство хазар, которые в это же время подверглись атаке со стороны русо-норманнов[1]. За ними по пятам последовала часть огузов, которых византийцы называли «узой», и в то же время другие огузы – о них мы поговорим позже – двинулись на юг, напирая на границы Ирана, а их место заняли кипчаки (известные также как куманы, или половцы, в зависимости от региона) и так далее.

С середины VII века у тюрок Центральной Азии появляются новые соседи с юга – арабы-мусульмане[2]. По мере того как население, которое завоевали арабы, постепенно принимает мусульманство, новые религиозные деятели и купцы – теперь это мусульмане – проникают на тюркские территории по сложившимся маршрутам, и даже военные столкновения и грабительские набеги, за которыми следует обмен пленными, способствуют ознакомлению тюрков с новой религией и культурой соседей или, по меньшей мере, некоторыми ее аспектами. Нет никаких реальных оснований сомневаться, что ислам до некоторой небольшой степени распространился и среди хазар, хотя их верхушка в большинстве своем исповедовала некую разновидность иудаизма. На Балканском полуострове, куда ушла часть болгар, обнаружены надписи из Корана, относящиеся к IX веку, хотя в это время они находились в процессе принятия христианства. Но наиболее впечатляющие успехи в проникновении ислама на территории, которые можно в какой-то степени считать тюркскими, отмечались среди волжских болгар (булгар). По причинам, среди которых военные и политические нужды играли не менее важную роль, чем пропаганда и религиозная эволюция, правитель волжских булгар в 920 году отправил халифу Аббасидов в Багдад просьбу не только спроектировать для него фортификационные сооружения, но и прислать ученых, способных разъяснить ему исламскую религию. В состав миссии, отправленной к нему через Центральную Азию (более отлаженный маршрут, чем тот, что шел через Кавказ, избегая Хазарию), входил некто Ибн Фадлан, который оставил нам свои записки – документ чрезвычайной важности в отношении обычаев, которые он наблюдал, людей, о которых, если бы не он, мы бы почти ничего не знали. Городище Булгар, обширные руины которого сохранились до наших дней, возможно, имело определенную значимость уже в то время. Однако удаленность этого государства от мусульманского мира не позволила ему стать крупным центром исламской культуры или сыграть важную роль в исламизации других тюрков, тем более что их разные ветви говорили на разных языках. Исламизация тюрков, по сей день живущих на территории России, произошла позже, в XIII веке, благодаря монгольским завоеваниям, которые мы, следуя задачам данной книги, оставим в стороне.

С точки зрения последствий огромную роль сыграли контакты ислама с тюрками в Центральной Азии, хотя нужно тщательно различать отдельные их типы и этапы. В то время, когда завоевания арабов достигли Центральной Азии и Афганистана, некоторые тюркские общины уже обосновались там и постепенно интегрировались с коренным населением в то, что впоследствии стало мусульманскими государствами. В Фергане и окружающих ее областях они образовали мелкие княжества, главы которых назывались «афшины», «ихшиды» и т. д. и вели оседлый образ жизни, в отличие от традиций более ранних княжеств, существовавших в приграничных с Ираном областях. Будучи хорошими воинами, они исламизировались ровно настолько, чтобы их ассоциировали с мусульманскими армиями и, в конечном счете, стали нанимать в этом качестве в других регионах исламского мира. Мы знаем знаменитого Афшина (Хайдара ибн Кавуса, известного под этим титулом, ставшим его именем), который в 830-х годах подавил восстание еретика Бабека в Азербайджане, а менее века спустя ихшид (титул, присвоенный халифом князю Ферганы) был назначен аббасидским халифом автономным правителем Египта (Ихшидиды правили здесь в 935–939 гг.).

Тем не менее подобные случаи наемничества среди тюрков не носили массового характера и мало затрагивали основную массу тюркского населения, остававшегося за пределами ислама. Однако халифы и правители государств-преемников понимали ценность этих людей как воинов, их особые достоинства (например, в качестве конных лучников), в которых им не было равных среди подданных империи, владевших другими, хорошо дополнявшими их навыками. Кроме того, халифат убрал из своей армии арабов (которые из-за своих религиозно-политических разногласий были слишком сильно разобщены, чтобы оставаться абсолютно лояльными) и стал с подозрением относиться к хорасанцам (иранцам с северо-востока страны), которыми Аббасиды заменили арабов и от которых слишком сильно зависели; они были свободными людьми и потому недостаточно надежными. С середины IX века хорасанцам стали предпочитать тюрков или, по меньшей мере, брать их в дополнение к хорасанцам, но они были рабами, захваченными в войнах в немусульманской части Центральной Азии, полученными в счет уплаты дани или просто купленными и потом воспитанными как мусульмане. Вопреки ожиданиям, они создали еще больше проблем, чем их предшественники, но эти проблемы нас не интересуют. Здесь же следует подчеркнуть, что набирать рабов такого сорта – их фактический статус, естественно, был гораздо выше, чем у обычных рабов, принадлежащих частным лицам, – видимо, никогда не составляло труда и никогда не вызывало сожаления у самого тюркского населения, среди которого их отбирали. Рабство в то время ни у кого не вызывало возмущения, возникшего гораздо позже. Это был способ заработать денег и пристроить своих детей. Как бы то ни было, со второй половины IX века большую часть военной верхушки, а вскоре, как следствие, и политических институтов, стали занимать тюрки из числа рабов, которым удавалось быстро продвинуться. В течение последней трети века Египет был практически независимым и управлялся одним из них, Ахмадом ибн Тулуном и его сыном, у которых халифат отобрал страну назад, после чего был вынужден передать его Ихшиду, о чем мы уже упоминали. Трудно поверить, что у тюрков, среди которых происходил этот отбор, не возникало идеи создания тюркского мира. Впрочем, те, кого забирали совсем молодыми, становились чужими для тюрок и больше не возвращались к ним и не вступали с ними в контакт. Этих молодых людей брали, чтобы воспитать в другой культуре, и они не несли в мусульманский мир никакого по-настоящему тюркского духа, а своим тюркским родственникам ничего исламского и подавно. Поэтому в данной книге мы можем до определенной степени забыть о них. Более того, позднее, когда собственно тюрки завоевывали мусульманские земли, эти другие тюрки не в последнюю очередь сопротивлялись завоевателям. И вопрос об их «национальных» чувствах не возникал.

Определенно гораздо важнее исламизация, имевшая место на границах исламского и тюркского миров, поскольку она знаменовала проникновение новой религии в среду самих тюркских народов. Ислам, с которым они знакомились, был вполне определенного сорта. Это был не ислам великих ученых, а тот, который проповедовали простые странствующие монахи, торговцы разного уровня культуры и солдаты. Он включал в себя различные практики, слова и амулеты в неменьшей степени, чем истинные догмы. Это не был ислам с его спорами между различными сектами (хотя различные секты могли посылать туда своих представителей) из-за отсутствия понимания этих различий у новых приверженцев, а также незнания того, с кем им следует соотносить ту веру, которую они принимали. Это был довольно универсальный примитивный ислам, который вел войну со своими «неверными» соседями. На границах долгое время существовали «гази» – воины-добровольцы, сражавшиеся за веру, которых набирали как среди местных жителей, так и из других мест. Эти добровольцы очень сильно отличались от солдат регулярных армий, которые все больше отстранялись от «священной войны». Добровольцы ничего не завоевывали, они лишь совершали «газвы» (или «разьи») – налеты, с помощью которых выражали свое презрение к неверным. В то же время в промежутках между этими налетами их связи с соседями развивались путем переговоров по поводу обмена пленными и добычей или просто благодаря тому, что близость мест проживания и неизбежное сходство образа жизни, которую они вели в одинаковых природных условиях, способствовали росту взаимопонимания. Среди этих «гази» были и тюрки, и их число увеличивалось по мере роста числа обращений в ислам. Это еще больше упрощало взаимоотношения, пока границы с обеих сторон не перестали существовать: мусульманская территория перестала быть запретной для тюрков, ставших мусульманами, а старые тюркские земли все больше становились территорией неограниченного продвижения ислама. Именно в этот период появляется слово «туркмен», происхождение и значение которого одинаково неизвестны и которое служило, чтобы отличать кочевых тюрков-мусульман от оседлых тюрков и от кочевников-тюрков, остававшихся необращенными. Полностью значение всего этого проявится позже.

Даже больше, чем христианство в отношении европейских народов за пределами территории, подвергавшейся романизации, и чем другие религии в разных странах, ислам показал себя – где бы он ни был принят – не только как догма, форма поклонения, образ частной жизни, а еще и как принцип высшей политической организации, что является фактом как для Нового времени и даже современности, так и для Средневековья. Нельзя забывать, что в дополнение к религии в узком смысле, в котором мы обычно используем это слово, пророк Мухаммед создал общину, и что закон, управляющий отношениями между членами этой общины, тот же самый, что существует в отношениях ее членов с их Богом. Хотя справедливо, что проникновение ислама в среду обычных людей было достаточно скромным, однако очевидно, что в какой-то момент он был принят правителями по причинам, в которых духовные мотивы и политические интересы были сложным образом и в определенной мере сознательно объединены, и обращение правителей до некоторой степени повлекло за собой, или подстегнуло обращение их народов, а сопротивление, с которым они столкнулись, имело под собой как социальные основания, так и их приверженность традиционной вере. Нет сомнений, что обращение, которое мы вскоре после этого наблюдаем среди некоторых тюркских групп, сочетает в себе все эти факторы.

Среди турецких ученых принято считать, что первым по-настоящему тюркско-мусульманским государством было государство Газневидов, возникшее во второй половине X века и охватывавшее два склона высокой горной страны (Гиндукуш и др.), которая соединяет (или разделяет) Восточный Иран (включая Хорасан) и бассейн Инда. Такой взгляд требует определенного обсуждения. Конечно, верно, что основатели военного княжества, из которого возникло это государство, а позднее его великие правители эмир Себук-тегин и султан Махмуд Газневи были тюрками и что их армия была тюркской – в том же смысле, однако, в котором и Ахмад ибн Тулун, и Ихшидиды, и половина войск в армии Аббасидов или Буидов тоже были тюрками. До того как получить свободу, эти люди служили государству Саманидов, но их статус и воспитание были такими же, как статус и воспитание Ибн Тулуна и ихшида Тугаджа. Определенно их относительная близость к землям тюрков, отношения, которые они могли поддерживать с правителями, по-прежнему проживавшими на этих землях, начавшееся проникновение исламизированного тюркского населения на территории, которыми они владели, – все это, возможно, придало их режиму более «тюркское» качество, чем у тех правителей тюркского происхождения, которые, уехав в далекие земли, стали правителями Египта или одно время в какой-то степени были правителями Ирака. Тем не менее этот «тюркский аспект» всегда нужно понимать в том смысле, в котором арабский писатель IX века аль-Джахиз прославлял достоинства тюрков, служивших мусульманскому сообществу, а не в смысле предвосхищения появления тюркской «нации». Себук-тегин и его предшественники воспринимались как отдельные личности, не связанные со своим народом, как и Ибн Тулун, Афшин (Хайдар ибн Кавус) и многие другие до них. Режим Газневидов был режимом, правители которого оказались тюрками, но они следовали традициям своих подданных – не тюрков, – имевших гораздо более богатое наследие, чем их собственное (насколько могли его накопить), и в целом являющихся продолжением традиций более раннего режима Саманидов, где правителями были иранцы. Национальность князей стала другой – что, конечно, могло иметь определенное значение, – но это не означало тюркского правления, как такового, с характерным для него устройством и традициями. Собственно говоря, те, кто сегодня полагает, что Газневиды были первыми правителями подлинного тюркско-мусульманского государства, отчасти стали жертвами своего рода перевернутой иллюзии, возникшей из-за того, что главный теоретик действительно тюркско-мусульманского государства Сельджукидов, иранец Низам аль-Мульк, чья прекрасная работа дошла до наших дней, вырос в Хорасане и постоянно приводил государство Газневидов в качестве модели. Следовательно, эта модель должна была стать лишь частичным образцом того, что следовало создать. Мы увидим, до каких пределов существовала эта преемственность в реальной жизни, но в любом случае такая преемственность значительно меньше фундаментальных различий, которые нужно делать между государствами, создававшимися под руководством тюрков, но в рамках существовавших ранее мусульманских политических каркасов и без массовой иммиграции тюркского населения как такового, и теми государствами, которые изначально базировались на такой миграции, образцы которых, как, например, государство Великих Сельджуков, безусловно, существуют. Я не говорю, что изучение правления Газневидов не представляет определенного специфического интереса с тюркской точки зрения по причинам, которые мы только что отметили. Но его следует правильно интерпретировать, и похоже, что в целом государство Газневидов с тюркскими правителями всего лишь следовало традициям более ранних государств, возглавляемых тюрками, и реальный разрыв с ними произошел позже, а не раньше. В любом случае нет оснований назвать какой-то институт ipso facto тюркским, потому что он возник при Газневидах.

С нашей точки зрения, первой по-настоящему существенной тюркско-мусульманской политической структурой является государство Караханидов. Во второй половине X века зафиксировано обращение в ислам и других общностей, но возможная связь Караханидов с какой-нибудь из них не выявлена, и только эта общность единственная пришла к созданию государства. Это государство, создание которого связано с полумифической фигурой Сатука Богра-хана (середина X века), вначале включало районы по обеим сторонам Алтая, и его двумя главными центрами были Кашгар (китайский Туркестан) и Баласагун (бассейн озера Балхаш). Оба они находились за пределами мусульманской территории. Но в конце X века благодаря завоеваниям Саманидов – сначала при поддержке Газневидов, но позже вопреки им – к этой территории присоединился весь Мавераннахр (Трансоксания) от Сырдарьи (Яксарта) до Амударьи (Окса), иными словами, земля, глубоко исламизированная уже несколько столетий назад, этнически согдиано-иранская, где теперь поселилось большое число новых тюрков. Именно здесь мы находим по-настоящему оригинальное образование, элементы которого в разных регионах соединялись в разных пропорциях. Правителем Караханидов (иногда их называют илеки) был мусульманин, желавший обрести признание у тех из своих подданных, которые стали мусульманами уже давно. Чтобы соответствовать их идеалу мусульманского правителя, он строил в городах больницы, мечети, медресе (религиозные школы) и караван-сараи, в которые, согласно мусульманскому праву, щедро поступал вакуф (неотчуждаемое благотворительное имущество). Он даже позволял себе участвовать в теологических диспутах, по крайней мере если ему казалось, что сторонники какой-то определенной доктрины подрывают его авторитет или порицают его на том основании, что они «коренные жители» и на них держится его власть. Тем не менее он был человеком, чей титул табгач-хан (господин Катая) говорит о дальневосточных амбициях и контактах, и, более того, кочевником, жившим в палатке в окружении палаток тех, кто его сопровождал, известных как орду (орда), от слова, которое предстояло прославить монголам. Он был правителем, повелевавшим согласно мусульманскому представлению о правителе, но делал это в обществе, где тюркский элемент оставался организованным в соответствии с племенными традициями и где вся материальная и военная сила базировалась на этом элементе (но не на армии, набранной среди тюрков, а на той, которая состояла из рабов и была построена по примеру армии Аббасидов или даже тюркской армии Газневидов). Структура династии тоже была характерной для чуждых исламу представлений (хотя отчасти она же обнаруживается среди дейлемитов, наверняка потому, что они были новообращенными выходцами из очень архаичного общества). Между «принцами крови» не только делились территории империи, сюзереном которой являлся старший в семье (в самом широком смысле этого слова), но вся иерархия посредством смертей и рождений связывала тех, кто обладал титулом и территорией, с другими, в соответствии с местом, которое они в ней занимали. При этом вместо имен часто использовались их титулы, что обернулось для современных ученых «китайской шарадой», поскольку у одного человека могло быть несколько имен и нескольких людей могли называть одним и тем же именем.

Более того, хотя люди из мусульманских стран, где говорили на персидском (фарси), продолжали писать на этом языке, и иногда даже на арабском, жители государства Караханидов, похоже, не проявляли особого интереса к этим писаниям. Напротив, именно среди них родилась турецко-мусульманская литература (как будто и не было тюркской литературы Орхона, чей алфавит гораздо больше подходил к тюркским фонемам, чем арабо-персидский адфавит того времени). Хотя позже они писали для халифа Багдада, но именно из них вышел Махмуд аль-Кашгари, чей «Diwan lugat at-turk» – турецкий энциклопедический словарь, стал настоящим кладезем невероятно полной и глубокой информации по всем вопросам. Именно ими была написана «Поэма мудрости» – «Kudatku Bilik», произведение, не представляющее большого интереса, однако это первое успешное изложение идей новой религии на тюркском языке. И в самом конце их господства именно среди них начал творить поистине мистический поэт Ахмед Ясави. В этом отношении Караханиды значительно опередили Великих Сельджуков и даже слегка обошли Сельджукидов Центральной Азии.

В плане политики история может рассказать о них меньше, чем о других, поскольку они так и остались жить на ограниченной территории, мало пересекаясь с жизнью тех стран, где имелась богатая литература, посвященная делам и достижениям их правителей, и поскольку они очень скоро оказались под властью сельджуков, прежде чем в XII веке были уничтожены родственными монголам язычниками каракитаями. Тем не менее значение Караханидов по-прежнему остается выдающимся, если смотреть на них с точки зрения сравнения истории тюркских народов.

Поблизости от Караханидов, которые опирались в наибольшей степени на карлуков, огузы дальше к западу тоже создали политическое образование, в котором правитель (ябгу) сначала оставался язычником, но позже, примерно в 1000 году, обратился в ислам. Их центром был торговый город Дженд (Джент) в низовьях Сырдарьи, обширные развалины которого были открыты советскими учеными во время недавних раскопок. Получается, что в X веке существовал своеобразный альянс правителей Хорезма (полуавтономного вассала Саманидов в широкой дельте Амударьи на Аральском море и поворотного пункта в торговле с «русской» степью) с огузами и еще оставшимися хазарами против русо-норманнов, булгар и карлуков. Однако подъем огузов сильнее связан не с этим объединением, которое было недолгим, а с историей группы племен, ведущей к Сельджукидам, к которым мы должны теперь перейти.

Особенности мусульманского Востока в XI веке

Чтобы понимать последующие события, необходимо коротко коснуться определенных аспектов мира мусульманского Востока XI века. Теоретически Багдадский халифат Аббасидов продолжали признавать на большей части мусульманской Азии, но фактически эта территория была разделена как в политическом, так и в религиозном смысле. Мы видели, что на востоке Саманиды были свергнуты Караханидами и Газневидами. Обе эти династии принадлежали к так называемой суннитской ветви ислама, в политическом смысле признававшей законность халифата Аббасидов, в котором они видели подтверждение законности своей власти. Однако Центральный Иран и Ирак подчинялись происходившей из народа дейлемитов (обитавшего к югу от Каспия) династии Буидов, разделенной на несколько ветвей, которые были шиитами, иными словами, поклонялись потомкам двоюродного брата и зятя пророка Мухаммеда Али и дочери пророка Фатимы. Под их покровительством они сохраняли верность халифату Аббасидов, поскольку у шиитов той группы, к которой принадлежали они сами, – группы шиитов-двунадесятников – в то время не было собственного признанного претендента на лидерство, которого они могли бы поддержать, и поскольку престиж халифата позволял им проявлять терпимость к суннитам, составлявшим большинство во многих районах. Тем не менее ссоры между этими двумя общинами достигли точки кипения, а Буиды, хотя их предки были военачальниками и политиками, способными создать государство, превратились в марионеток, не способных даже поддерживать порядок. Как следствие, пошли разговоры о том, чтобы восстановить власть Аббасидов за счет вмешательства Газневидов, которые в то время одерживали победы и на индийском фронте, и в Центральном Иране, и на западе.

Помимо этих династий существовало множество других. Так, на побережье Каспия проживали различные кланы шиитов, на северо-западе Ирана на армяно-византийской и кавказской границе – курдские сунниты, в районе среднего течения Тигра – арабо-бедуинские шииты-двунадесятники (мосульские Укайлиды), в Алеппо – Мирдасиды, а в Диярбакыре – снова курдские сунниты (Марваниды). Центральная Сирия, со своей стороны, принадлежала египетским Фатимидам, чье влияние было подавляющим в Аравии, в священных городах и в Йемене. Они тоже были шиитами, но совсем другого толка, исповедовавшими доктрину исмаилизма. И хотя они признавали права халифата по линии, восходящей к Фатиме и Али (отсюда их название), эти права они оплетали сетью доктрин, совершенно чуждых как суннизму, так и обычному шиизму, не говоря уже о том – и это более существенно с точки зрения наших нынешних взглядов, – что они организовали во всех странах мощную пропаганду, подрывавшую социально-политические и религиозные основы враждебных им режимов.

В конце IX и в X веке страсти временами успокаивались, хотя, что удивительно, в целом столкновения различных доктрин оставались ничем не ограниченными. Приверженцы каждой надеялись, что ее триумф одновременно станет средством преодоления недостатков, наблюдавшихся в управлении мусульманским обществом. XI век демонстрирует отход от этой точки зрения. Разочарование, вызванное результатами некоторых побед, утомительность бесплодных диспутов, сопротивление различных групп, угрожавших ортодоксальным режимам, – все это вело к упадку гетеродоксальной (то есть еретической) пропаганды, падению интереса к доктринальным спорам и увлечению полумистическими формами религии. Сила этого движения варьировалась в зависимости от региона, но особенно интенсивным оно было в Хорасане. Его последствия мы еще увидим.

Социально народы все сильнее попадали в подчинение к военным аристократиям, часто иностранным, из которых происходили их правители. Мы уже видели, какую роль среди этих аристократий играли тюрки. В той степени, в которой общества чувствовали поддержку со стороны этих режимов, они помогали им, но в других случаях сопротивлялись. В любом случае массы не испытывали ничего, кроме равнодушия, как к личности своих правителей, так и к их династиям. Более того, поскольку они брались за оружие только в исключительных обстоятельствах, их чувства могли выражаться лишь незначительно. Этот факт является общим для многих средневековых обществ, но он особенно очевиден в исламе этого периода.

Теперь, имея ясное представление об этих фактах, мы должны обратиться к истории создания империи сельджуков.

Часть первая

Империя великих сельджуков

Глава 1

Возникновение империи сельджуков

В этой работе мы не ставим своей целью изложить подробную историю империи сельджуков, которая является частью истории Ирана в не меньшей степени, чем истории Турции. Тем не менее ее необходимо рассмотреть несколько более подробно, чем более ранние государства или объединения, не только потому, что она неразрывно связана с турецкой историей, но и потому, что правильное понимание того, чем стала Турция в Малой Азии, во многом зависит от предшествовавших идей, которые мы сформулируем с самого начала.

Династия Сельджукидов, давшая имя империи, обязана своим именем Сельджуку, вероятно, первому из ее представителей, который в конце X века, будучи уже в преклонном возрасте, стал мусульманином. Как всегда, происхождение этого рода, который в то время еще не был хорошо известен, окутано мраком. К середине XI века по просьбе будущего султана Алп-Арслана (в то время еще предполагаемого наследника своего отца) неизвестный автор собрал все, что удалось обнаружить, но даже тогда этого хватило всего лишь на неполный сборник рассказов, наполовину состоящих из легенд. Этот труд под названием «Малик-наме» утрачен, но несколько средневековых авторов успели им воспользоваться, и потому мы можем составить себе достаточно ясное представление о нем.

Согласно «Малик-наме», Сельджук был сыном Докака (Токака, Дукаки) – огуза, игравшего важную роль при дворе хазарского правителя. Вероятно, это означает, что он был одним из западных огузов, обитавших в зоне хазарского влияния между Волгой (или рекой Урал) и Аральским морем. Его потомки утверждали, что, хотя Докак (Токак) был язычником, он уже тогда принял сторону мусульман и, следовательно, вступил в конфликт с правителем[3]. Возможно, это всего лишь легенда, но ее можно интерпретировать в терминах политико-религиозных объединений в Центральной Азии, о которых сказано выше. Так или иначе, его сын Сельджук мог порвать со своим хазарским господином и уйти, чтобы осесть в районе Дженда – торгового города, упоминавшегося ранее и расположенного на границах с тюркской степью и исламизированной Центральной Азией. Там он и умер в очень преклонном возрасте (по легенде, в 107 лет), но до этого уже в старости принял ислам одновременно со своими сыновьями, а именно вскоре после того, как в ислам обратились Караханиды. После этого Сельджук сам следовал традициям гази, сражаясь со степными тюрками-язычниками на границах с соседними мусульманскими народами, и постепенно между ними и его тюрками происходило взаимопроникновение. Однако три его сына, рожденные до обращения, носили имена Михаил, Израил и Моисей, что совершенно невозможно в исламе и предполагает какое-то библейское влияние: иудейское (от хазар) или несторианское. Не преувеличивая важность этого факта, как это иногда случается, – поскольку имена могли быть даны без сохранения их изначального значения – он тем не менее с очевидностью намекает на распространение среди огузов определенных традиций, либо иудейских (как среди хазар), либо несторианских (как среди их соплеменников в Центральной Азии, которых мы рассматривали выше). Однако для дальнейших событий это едва ли имеет существенное значение.

После смерти Сельджука, похороненного в Дженде в гробнице, которую его потомки позже украсили, члены его рода разделились на две ветви. Михаил был убит еще молодым, Муса (Моисей) оказался не слишком активным, а относительных высот достиг Израил, известный также под тюркским именем Арслан (Лев), и два сына Михаила, Чагры-бек и Тогрул-бек. В результате обращения в ислам наконец облегчился их доступ на мусульманскую территорию к югу от Сырдарьи с того самого момента, когда Караханиды сначала угрожали Саманидам, а потом, после падения Саманидов (в 999 г.), одни Караханиды, которые сражались против других, почувствовали возрастающую необходимость в поисках какой-нибудь помощи. В конце концов, Арслан (Израил) обосновался в степи вблизи Бухары. Но его племянники, изгнанные из Дженда огузским ябгу, отделились от Израила и какое-то время жили с Караханидами дальше к северу. Однако в 1025 году – первая точная дата – все они вместе поступили на службу к Караханиду из Бухары Али-Тегину в то время, когда он потерпел поражение от Махмуда Газневи. В результате этого поражения Арслан (Израил) согласился переехать со своими людьми в Хорасан, где Махмуд хотел его поселить, чтобы вдали от Али-Тегина он стал ему надежным слугой. Чагры и Тогрул, со своей стороны, на время нашли приют в Хорезме, расположенном в широкой пойме Амударьи к юго-востоку от Аральского моря под защитой цепи пустынь и принадлежавшем одному из автономных вассалов Махмуда. Так история Сельджукидов разделилась на историю этих двух частей, которые не всегда правильно дифференцировалась.

Империя Сельджуков в конце XII века

В последние годы жизни хорасанская ветвь рода Сельджука доставляла Махмуду больше проблем, чем пользы. Напрасно он держал в заложниках Израила, который, судя по всему, умер в крепости на границе с Индией. Скотоводы-огузы были не в состоянии уважать запрет на доступ в развитые, хорошо управляемые провинции. В 1029 году ему пришлось отправить их назад. Ускользнув от него, они сбежали через Иран в Азербайджан, где местные правители, чтобы избежать разорительных набегов, с радостью наняли их для использования против своих соперников и даже для набегов на армяно-византийские границы. Так в этих местах впервые появились воины, которым позже было суждено сыграть там такую важную роль. В какое-то время разногласия между сыновьями Махмуда позволили Сельджукам вернуться в Западный Хорасан, откуда они совершали небольшие грабительские набеги во всех направлениях. Сын Махмуда Масуд вышел из борьбы победителем и обратил свое внимание против Индии и Буидов, а не против огузов, которые в отсутствие хоть какого-то лидера вели себя как обычные бандиты, против которых требовались рутинные действия местной полиции.

Однако другие Сельджукиды из Хорезма, испугавшись ягбу огузов, который был хозяином Дженда, решили уйти, чтобы занять область в Центральном Хорасане, пустовавшую после того, как оттуда ушла первая группа туркменов (т. е. тюрков, принявших ислам). Когда им не дали разрешения, они захватили землю силой. На этот раз у них были лидеры в лице братьев Чагры и Тогрула, которые знали, чего хотели. Они добились, что их признали «подопечными правителя правоверных», и рассылали во все стороны налетчиков. Но в то же время они выставляли себя образцовыми правоверными и так успешно укрепляли отношения с ортодоксальными кругами больших городов, что настал день, когда последние, устав от разорения, от которого власть Газневидов, сама по себе искусная во взимании налогов, не могла уберечь их сельскохозяйственные угодья, решили подчиниться лидерам сельджуков, чтобы хотя бы направили свой воинственный пыл куда-нибудь еще. Таким образом Мерв и Нишапур покорились Чагры и Тогрулу (1028–1029 гг.). Только тогда Масуд осознал реальную опасность. Против туркменов были отправлены войска. Но это были тяжеловооруженные войска, неспособные поймать туркменов в степи, к тому же деморализованные от жажды и отсутствия перспективы разжиться какой-нибудь добычей. Однажды сельджуки все же рискнули дать бой на равнине Данданакан, к северу от Мерва. Масуд был разгромлен и бежал в Индию (1040 г.). Хорасан и далее все Иранское нагорье лежало открытым перед тюрками-туркменами.

Оставив Мусу, а позже других, опустошать границы собственно государства Газневидов (соответствовавшего современному Афганистану) в направлении Систана (Юго-Восточный Иран), Чагры и Тогрул поделили то, что уже завоевали, и то, что еще предстояло завоевать. Чагры досталась их база – Хорасан и его окрестности, Тогрулу была предоставлена свобода завоевывать все, что сможет, в западном направлении. Чагры добавил к Хорасану Хорезм, вынудив Караханидов и Газневидов признать его власть. Чего бы не ждали в то время последние, им надо было удержать город Газни, защищенный горами, такими неприступными в глазах туркменов. Чагры умер около 1058 года, и его место занял его сын Алп-Арслан, долгое время бывший реальным правителем страны. Тем временем другой его сын, Кавурт Кара-Арслан, урвал себе автономное княжество Керман (Южный Иран), которое просуществовало без особых изменений до конца XII века.

Но самых впечатляющих достижений добился на западе и юго-западе Тогрул. С точки зрения методичности, с которой с самого начала велись военные и дипломатические действия, не вызывает сомнений, что уже на самом раннем этапе этот Сельджукид ставил перед собой четко определенные задачи. Его завоевания имели целью захват Иранского нагорья, или, если быть более точным, дорог, проходивших через это плато, которые в одну сторону вели в Багдад (и места поклонения), а в другую – в Азербайджан, Армению и византийскую Малую Азию. Предварительные набеги совершал в основном его сводный брат Ибрагим Инал, а окончательный захват он сам. Таким образом с 1040 по 1044 год Тогрул занял прикаспийские области Хорасана, а затем Рей и Хамадан на Иранском нагорье и стал властителем Исфахана. Во время этого наступления он встретился с первой группой туркменов, которые отказались признать его своим правителем и ушли через Курдистан в Верхнюю Месопотамию. Там они были истреблены курдами и бедуинами, объединившими свои силы против этих скотоводов, которые могли составить им конкуренцию. Престиж Сельджукидов не сильно пострадал от этого, напротив, местные правители стали думать, что лучший способ избежать новых разорительных набегов – это прийти к соглашению с Тогрул-беком.

Однако Тогрул не забывал, что его главную силу по-прежнему составляют его туркмены. Это создавало ему большую проблему, поскольку он не мог с ними ссориться, но, с другой стороны, его цели не совпадали с их целями. Если он хотел, чтобы его мусульманские провинции, число которых росло, признавали его как суверена, для него было критически важно прекратить грабежи. Но с точки зрения туркменов, грабежи были единственной целью войны. Однако существовал один выход: в Северном Иране пролегал традиционный путь в Армению и Малую Азию, принадлежавшую Византийской империи, а значит, к христианам, против которых можно было развязать «священную войну», следуя традициям, унаследованным тюрками от гази Центральной Азии, о которых им могли напомнить мусульманские обитатели приграничных территорий Азербайджана и Месопотамии. Само по себе это не интересовало Тогрула, но это могло поднять его престиж и давало возможность посылать туда туркменов в промежутках между экспедициями в исламские страны и, таким образом, избежать их самовольных инициатив. Было бы лучше предоставить им лидера или вести их самому. Именно такой характер носили две экспедиции в Армению: Ибрагим Инала в 1049 году и самого Тогрула в 1054-м. Кроме того, они позволили этому Сельджукиду укрепить свою власть как сюзерена над мелкими курдскими князьями и завоевать уважение среди грузин.

Таковы были условия в 1055 году, когда произошло решающее событие в судьбе Тогрула: он вошел в Багдад. По поводу того, при каких обстоятельствах это произошло, велось много споров. Однако нет сомнения в том, что все случилось более-менее мирно. Но правда ли хватило одного страха, или в самом Багдаде нашлись те, кто был сторонником установления власти Сельджукидов? Со стороны Тогрула нет вопросов, что он одержал эту победу путем переговоров. Он объявил себя сателлитом халифа правоверных, готовым вернуть Багдаду традиционную веру, дискредитированную буидскими правителями-Буидами, которые были защитниками халифата, но шиитами, и, более того, как можно скорее начать войну с самыми опасными еретиками, халифами Каира, которые были исмаилитами-Фатимидами. Короче говоря, принимая на себя программу, которую не смогли осуществить Газневиды, Тогрул-бек провозгласил, что хотел положить конец мародерству и всем другим чрезмерно жестким формам оккупации в Ираке, и в то время, когда его войска вели тяжелое наступление в Курдистане, его поведение практически полностью соответствовало этим словам. В то же время в Багдаде Буидам больше не удавалось оправдывать свой протекторат, поскольку они больше не могли демонстрировать способность поддерживать порядок, даже в своих собственных войсках. Учитывая неизбежные в будущем разногласия между халифатом и султанатом, некоторые авторы не верят, что вход Тогрула в Багдад мог быть желанным для окружения халифа. Однако применительно к визирю Ибн аль-Муслиму это практически не вызывает сомнения, и трудно поверить, что его господин об этом не знал. С 1050 года, когда Тогрул окончательно завладел Исфаханом, этот человек был удостоен нескольких почетных титулов, ставивших его выше всех правителей. Наконец, вход в Багдад состоялся, и две власти объединились, в то время как главнокомандующий тюркских войск Буидов аль-Басасири сбежал. Халифат, который больше века терпел «протекторат» военачальников, не мог рассчитывать на восстановление былой власти. Однако в отношении Торгула, этого тюркского (теперь туркменского) правителя, который демонстрировал огромное почтение и, по крайней мере, был суннитом, он мог питать определенные надежды. И безусловно, халифат обрадовался большему материальному комфорту, а значительная часть администрации (хотя бы в Багдаде) – подлинному, пусть и подчиненному, государственному управлению. Халиф пожаловал Тогрулу титул «царь Востока и Запада», дававший ему право и миссию завоевывать мусульманские территории, особенно те, которые не признавали Аббасидский халифат. Он также присвоил ему титул султана, который долго использовался, но который, как нам теперь кажется, был официально использован впервые и означал предоставление всей полноты власти и гарантировал санкции халифа. В довершение всего халиф женился на племяннице султана.

Тем не менее в одно время все оказалось под угрозой. Под эгидой фитимидских эмиссаров была создана обширная коалиция, куда входили не только войска аль-Басасири, но и других арабских правителей Месопотамии, которых беспокоило доминирование Сельджукидов. Поскольку большинство из этих правителей были шиитами, они боялись, что, опираясь на политические амбиции и силу Сельджукидов, туркменские скотоводы составят конкуренцию их бедуинам. В то же время определенное недовольство стало возникать и среди туркменов, которых злило длительное пребывание в Ираке без возможности грабежей, вдали от своих семей и стад, в климате слишком жарком для их верблюдов и без всякой перспективы широкомасштабного расселения. Князья в окружении Тогрула, привыкшие считать его всего лишь primus inter pares, были возмущены, обнаружив, что он стал вести себя как ирано-мусульманский владыка, окружали себя иранцами или даже арабами. К тому же они считали, что им неоправданно мало платят за службу. В результате в Иране и Верхней Месопотамии вспыхнул мятеж связанных с месопотамской коалицией туркменов, возглавляемый Ибрагимом Иналом, а точнее, Кутлумушем, сыном Арслана/Израила, который поступил на службу к своему кузену. Твердость Тогрула, здравомыслие его визиря аль-Кундури и помощь Алп-Арслана обеспечили султану победу. Сначала Багдад был захвачен аль-Басасири, там возносились фатимидские молитвы, Ибн аль-Муслима предали смерти, а халифа передали в руки правителю арабов. Однако вернувшиеся из Ирана победоносные войска сельджуков снова заняли Багдад, поймали и убили аль-Басасири и освободили халифа (1059 г.). Тогда все арабские правители поспешили изъявить свою покорность и как вассалы получили права на свои территории, которые при данных обстоятельствах Тогрул не пожелал у них отбирать. Так поступил и самый влиятельный из них, правитель Мосула из укайлидской династии Курейш. Таким же образом пришлось долгое время выражать свою покорность и курдам из племени Марванидов в верховьях Тигра. Правда, потом гордость побудила Тогрула сделать сверхамбициозный шаг. После того как он во второй раз спас халифа, он решил, что вправе просить в жены одну из его дочерей. Это было совсем другое дело, поскольку, какие бы услуги он ни оказывал, в глазах потомка дяди пророка Мухаммеда Тогрул по-прежнему оставался не более чем варваром и выскочкой. Тем более что Тогрулу было около 70 лет, и он был бездетным. Должно быть, халифа вынудили понять, что сопротивление бесполезно, и свадьба состоялась по тюркскому обряду. Но потом (в 1063 г.) Тогрул умер, и сейчас невозможно сказать, как развивались бы его взаимоотношения с халифом. Его наследник Алп-Арслан, то ли добровольно, то ли потому, что был занят в других местах, никогда не бывал в Ираке и не вмешивался в дела халифа, поддерживая абсолютно корректные отношения с правительством Аббасидов.

Воцарение Алп-Арслана, сына Чагры и племянника Тогрула, состоялось не без сложностей, которые стоит описать из-за причастных к ним личностей. Ему пришлось сражаться против сына одной из жен Тогрула, дочери хорезмшаха, на которой он женился во время своего пребывания в Хорезме (ее сын не был Сельджукидом, но у него были сторонники, поскольку Тогрул не имел детей), против Кавурта из Кермана, которого он победил, и, наконец, против Кутлумуша, опиравшегося на туркменов и, возможно, на еретиков из Северного Ирана. Кутлумуш был убит, но вскоре мы встретимся с его сыновьями. Визирь аль-Кундури, колебавшийся между партиями, которого к тому времени сменил назначенец Алп-Арслана Низам аль-Мульк, был казнен по навету последнего, что было редким явлением, причины которого неясны.

Царствование Алп-Арслана, в своем лице объединившего хорасанское наследство своего отца и ирано-месопотамское наследство, доставшееся ему от дяди, запомнилось прежде всего как правление великого воина, каким он показал себя на границах Центральной Азии, сражаясь с Караханидами и Газневидами, но прежде всего на Западе. Его политика шла в тех же двух направлениях, что и у Тогрула, но он сделал еще один шаг вперед. Туркменов больше не удерживали в Ираке или в Центральном Иране, и теперь они предприняли массированное наступление на Армению, а вскоре и на византийскую Малую Азию, проникая все глубже, но только с целью грабежа. Некоторые из них базировались в Азербайджане, другие – таких было меньше – в Верхней Месопотамии. Всему этому содействовали состав войск Византии (см. выше), разногласия между армянскими и византийскими лидерами и вызванный этим периодический отвод войск, стоявших на границе, а иногда прямой и открытый призыв к туркам-туркменам присоединиться к одним против других. Таким образом, всего за несколько лет туркмены разграбили весь район Аракса и двух верхних рукавов Евфрата до места их слияния, а также район Малатьи (Мелитены). В 1059 году один отряд дошел даже до важного центра Сивас (Себастия), расположенного гораздо дальше к западу. Другие рейды доходили до Эдессы, где туркмены осаждали недавнее приобретение Византии – греческие крепости, стоявшие на юго-восточных границах Малой Азии.

Однако необходимо различать две группы этих туркменов, несмотря на то что разделительная линия между ними вовсе не была четкой. Были такие, особенно среди тех, что шли в юго-восточном направлении, которых, возможно, послал Алп-Арслан с целью быстро пробить дорогу для своих дальнейших действий. Но были и другие, которые действовали, не подчиняясь никаким приказам и дозволениям, или те, кто был настоящими мятежниками, искавшими убежища – пусть и временного – за пределами мусульманских территорий, зависевших от султана. Таким, например, был случай с одним афшином, который в 1067–1068 годах дошел до Кайсери (Кесарии) и даже Амория во Фригии (ок. 170 км к юго-западу от Анкары), находящихся далеко на западе Анатолийского нагорья, а в 1070 году – с дядей Алп-Арслана Эрисгеном (?), который, будучи преследуем афшином, вернувшим себе благосклонность правителя, поступил на службу к византийцам и с которым мы еще встретимся позднее. Кроме того, банды самого разного происхождения стремились поступить на службу к сирийским и другим правителям. Например, некий Ибн Хан, который поступил к Мирдасидам из Алеппо, после того как служил Марванидам и даже византийцам, или один из подчиненных Эрисгена, который в 1070 году поступил на службу к Фатимидам, чтобы завоевать бедуинов в Палестине, а потом, сочтя полученное вознаграждение недостаточным, в 1071 году ради собственной выгоды взял Иерусалим.

Чтобы предотвратить вторжение на свою территорию, Византия несколько раз пыталась вступать в переговоры с Тогрул-беком, а позже с Алп-Арсланом. Последний, чьим главным проектом был поход против Египта через Сирию, не был a priori против, хотя во время своего последнего наступления он без колебаний прикрыл свой византийский фланг туркменами. Кроме того, он практически не мог влиять на тех туркменов, которые не были его подданными. В его царствовании можно выделить два периода. Во время первого он в 1064 году с помощью набегов туркменов совершил важное для себя завоевание города Ани, бывшей столицы Армянского царства, незадолго до этого захваченной византийцами. Тогда речь еще не шла о традиционной территории Византии, тем более что в Армении существовали мусульманские эмираты. Но потом Алп-Арслан пожелал отнять у Византии крепости, например Эдессу, которые были форпостами продвижения Византии с территории Малой Азии на мусульманские земли и несли им потенциальную угрозу. Однако в 1068 году, когда Алп-Арслан в рамках своей «священной войны» с неверными совершал новый поход, изначально затеянный для усиления его власти над непокорными мелкими князьями, жившими на крайнем северо-западе Ирана, он повернул свои войска против грузин. В 1071 году он пришел в Сирию и заставил правителя Алеппо, который, как и его подданные, был шиитом, вознести молитву в честь аббасидского халифа и признать себя его вассалом (хотя до этого был вассалом Фатимидов), и, наконец, подготовил нападение на Фатимидов.

В Византии тем временем относительный провал политики переговоров спровоцировал военную революцию. Новый император Роман Диоген решил ответить применением силы. Но то ли по причине того, что он плохо различал разных тюрков, то ли по каким-то другим причинам, он первым делом атаковал Алеппо и Ибн Хана, захватив Манбидж (1063 г.). На следующий год он повернул в сторону Армении, но, что характерно, даже тогда не смог удержать туркменские силы от проведения операций в неохраняемых тыловых областях, под прикрытием концентрации армии на границе. В 1071 году император планировал нанести большой удар. Алп-Арслан, по-видимому, считал, что обезопасил себя с помощью переговоров, в которые вступил ранее, когда начал поход на Египет. Именно тогда он узнал, что византийская армия через Армению атаковала границы его собственных земель.

Могло возникнуть впечатление, что среди туркмен было общее замешательство, однако, благодаря мобильности их войск, параллельно появлялось ощущение их концентрации в заданном регионе. Что же касается византийской армии, то она была слишком неповоротливой. Конечно, она была гораздо многочисленнее армии султана, но оказалась полностью деморализована грабежами в тех регионах, через которые она проходила. К тому же она состояла из разно-племенных наемников, которые часто бунтовали одни против других или против императоров и были чужды всякому патриотизму. Неудивительно, что они подозревали друг друга в предательстве: армяне подозревали греков, греки – тюрков и наоборот, не говоря уже о русских и франко-норманнах. Встреча византийской армии с Алп-Арсланом состоялась в августе 1071 года вблизи византийской – но до этого мусульманской – пограничной крепости Манцикерт (Малазгирт) в верховьях притока Евфрата реки Мурат. Даже если считать, что более поздние мусульманские хроникеры позволили себе некоторое преувеличение и игру воображения, нужно признать, что столкновение двух императоров произвело глубокое впечатление на тех людей, которые знали, как высоки ставки, и не все в наставлениях официальных проповедников Халифата, которые они, по словам летописцев, изливали на туркменское войско, было ложью. Так или иначе, но, возможно, Алп-Арслан устроил ловушку в тюркском стиле и при помощи притворного отступления дезорганизовал византийскую армию. Их деморализованное состояние довершило остальное. К вечеру впервые в мусульманской истории басилевс стал пленником мусульман.

Масштаб его победы над Византийской империей, оказавшейся не способной противостоять ему, был таким, что Алп-Арслан смог оккупировать большую часть Малой Азии без особого труда. В связи с этим еще удивительней наблюдать чрезвычайную мягкость его политики. Он освободил Романа Диогена в обмен на выкуп, обещание альянса и возвращение пограничных крепостей, захваченных Византией за предыдущие полвека. Алп-Арслан не был заинтересован в захвате страны, не имевшей ничего общего с мусульманами, если, конечно, эта мысль вообще приходила ему в голову. Рим был вечной сущностью, как ислам. Более того, оказавшись там, туркмены едва ли смогли бы усилить свою власть и независимость, а трудности, с которыми им пришлось бы столкнуться, подвергли бы риску его главный проект – поход против Египта и необходимость защищать другие свои границы. Истинное значение Манцикерта состоит в том, что с того времени туркмены могли без труда войти в Рим, но намерения Сельджукидов были иными. Мы не можем сказать, что сделал бы Алп-Арслан, если бы у него было время сформулировать свою политику, когда византийцы отказались принять назад Романа Диогена и его место занял Михаил VII Дука. Нет никаких оснований считать, что это внесло бы существенные изменения в линию поведения Алп-Арслана. На самом деле в тот момент он был вынужден предпринять поход против Караханидов в Центральной Азии. Именно тогда этот человек, который захватил в плен императора Византии, глава величайшей исламской империи, которому Манцикерт принес бессмертную славу, погиб при туманных обстоятельствах, будучи убит во время ссоры с пленником неизвестного происхождения – подходящая история для моралистов.

Преемником стал его малолетний сын Малик-шах (Мелик-шах) под опекунством визиря Низам аль-Мулька, обладавшего значительной властью. В отличие от своего отца и Тогрула Мелик-шах не был степным тюрком по крови. Даже имя, под которым мы его знаем, соединяющее в себе арабский титул «малик» (царь) и его персидский эквивалент «шах» вместо тюркских имен его предков, означает унификацию ислама на его древних территориях. В силу своей юности и воспитания он полностью отличался от двух своих предшественников, которые оба были военачальниками. И хотя временами вел за собой войска Низам аль-Мульк, он прежде всего, конечно, был администратором и дипломатом. При правлении Мелик-шаха империя Сельджукидов существенно увеличилась, отчасти за счет дипломатии, отчасти за счет действий его военачальников и, наконец, – и это, возможно, главное – за счет всеобщего желания установить порядок и наладить мирную жизнь под защитой того, кто обладал самой сильной властью.

Позже мы вернемся к теме событий, происходивших в Малой Азии, которые, как станет видно, едва затрагивали Мелик-шаха и государство сельджуков. В остальном, если не считать некоторые границы с Сирией и Аравией, укрепление империи состояло в основном в прямой аннексии государств и княжеств, которые до этого были вассалами сельджуков. В Центральной Азии Мелик-шах успешно поддерживал протекторат над Караханидами, которые сами были разделены, и заключил мир с Газневидами. В Аравии благодаря Артуку Мелик-шах подавил карматскую общину в Бахрейне и со временем добился признания своего сюзеренитета, связанного с сюзеренитетом халифата Аббасидов, над священными городами ислама (которые, тем не менее, в целом склонялись больше к Египту – не по линии Фатимидов, а потому, что нуждались в поставках оттуда продовольствия). Особенно заметного продвижения Мелик-шах добился в Сирии и Месопотамии. Если коротко, то его главными достижениями были следующие. Начнем с того, что визирь халифа Ибн Джахир получил от Мелик-шаха разрешение уменьшить принципат Марванидов в Диярбакыре, хотя они всегда оставались ему верными. Тем временем в Сирии произошла целая серия важных событий. Атсиз, конфликтовавший с Фатимидами, пришел к соглашению с Мелик-шахом и стал хозяином Дамаска и всей Центральной Сирии (в стороне от побережья) в дополнение к Палестине. Под угрозой агрессии со стороны Египта он обратился к султану. Кроме того, арабы из Алеппо тоже высказывали недовольство туркменами и, утратив уверенность в том, что их династия способна их защитить, стремились получить более надежные гарантии от Мелик-шаха. Теперь Мелик-шах отправил в самостоятельный поход в Центральной Азии одного из своих братьев, Тукуша, и собирался сделать то же самое в Сирии с помощью другого своего брата, Тутуша. Под предлогом помощи Атсизу Тукуш вошел в Дамаск и предал своего предшественника смерти (1079 г.). По дороге он напал на Алеппо, но его неуклюжие действия привели к тому, что жители приняли промежуточное решение – подчиниться правителю Мосула из династии Укайлидов, Муслиму ибн Курайш, который был вассалом Мелик-шаха и его шурином. Мелик-шах подумал, что на данный момент будет политически разумно признать fait accompli, и потому позволил создать принципат, в который входили провинции Мосул и Алеппо вместе с соединявшими их путями, как сделали в X веке Хамданиды и позже в XII веке повторили Зенгиды. С северо-запада это государство граничило с княжеством, созданным подчинявшимся Роману Диогену армянином Филаретом. Порты на юге сирийского побережья оставались египетскими, тогда как на ливанском побережье был создан автономный шиитский принципат под контролем кади Триполи Бану Аммара. Наконец, мы видим, что византийская провинция Антиохия попала под власть Сулеймана, сына того самого Кутлумуша из ветви Сельджукидов, идущей от Арслана/Израиля, который встретил свою смерть в борьбе за трон с Алп-Арсланом. Разразилась война между ним и Муслимом, и Муслим был убит. Люди из Алеппо воззвали к Мелик-шаху, а в ожидании его приезда – к своему соседу Тутушу. Сулейман был убит. Мелик-шаху оставалось только приехать и пожать ожидавшие его плоды. Территории Укайлидов были захвачены, как и сама провинция Антиохия, и султан направил своего коня, чтобы «напоить его» в Средиземном море, воздавая хвалу Аллаху, который позволил ему расширить свои владения от Восточного до Западного моря. Тутуш остался на месте, но теперь, конечно, при условии, что он будет находиться под пристальным контролем и теснее взаимодействовать с империей (1086 г.). После Сирии Мелик-шах, вероятно, не оставил мысли о задуманном его отцом походе на Фатимидов, которые, со своей стороны, не переставали интриговать против него. Однако ему суждено было умереть, так и не реализовав этот проект, который больше никогда не возобновлялся, по крайней мере, со стороны Сельджукидов. Тем не менее около 1090 года империя достигла своего апогея, протянувшись почти до конца Аравии и границ с Индией и охватив почти все мусульманские территории в Азии.

Глава 2

Империя Сельджуков и тюрки

Теперь пришло время рассмотреть саму империю того периода. Повторим, что ее полное исследование может быть с теми же, если не с большими основаниями отнесено к истории арабов, или иранцев, как и к истории турок, поэтому в данной работе вопрос об этом не ставится. Тем не менее мы должны детально рассмотреть следующие два вопроса. С одной стороны, что в ней можно считать именно тюркским? С другой стороны, какие особенности, заложенные в ее организации, позволяют понять более позднюю Турцию, возникшую в Малой Азии?

Для начала мы будем знакомиться не с появлением отдельных молодых тюрков, которые очень быстро денационализировались, а рассмотрим миграцию народа как такового – мужчин, женщин и детей, не говоря уже об их животных – со своей социальной структурой и обычаями. Однако, что касается численности населения, нельзя ни преувеличивать, ни делать обобщения для всех регионов. Очевидно, что мысль подсчитать количество мигрантов бесплодна. Их определенно было несколько десятков тысяч, но цифра в несколько сотен тысяч маловероятна. И даже если бы было возможно примерно назвать изначальную цифру, она быстро потеряла бы значение, поскольку новые условия жизни могли в зависимости от обстоятельств как стимулировать, так и уменьшать рождаемость. Важными являются не абсолютные цифры, а соотношение численности иммигрантов и местного населения, которое сложно оценить. Это соотношение также могло быстро меняться, если сравнительно большое число молодых местных женщин было взято в жены вновь прибывшими, либо насильно во время набегов, либо мирно, если местные жители хотели, чтобы их защитили. Учитывая все это и на время оставив в стороне Малую Азию, получаем не такой большой регион тюркской миграции, помимо Азербайджана, где азербайджанский диалект, являющийся одной из ветвей огузских языков, остается по сей день доминирующим по сравнению со своим древнеиранским предшественником. К Азербайджану была добавлена часть Диярбакыра, протянувшаяся за горы Северного Курдистана. В остальной части империи сельджуков климат был слишком жарким, сухим и малопригодным для скота туркменов, и отдельные изолированные поселения существовали лишь в Хузестане, в Фарсе и в некоторых частях гор Курдистана. Те немногие туркмены, которые поселились в Сирии, были изгнаны оттуда во время крестовых походов, и потому с исторической точки зрения не играют роли. Конечно, помимо этих групп были еще гарнизоны в городах. Здесь, однако, мы имеем дело не с тюркским населением, а с расширением такого старого института, как профессиональная армия, которая с течением времени по своему происхождению начинала отличаться от туркменов, поскольку в армию брали рабов, захваченных в Центральной Азии и в русских степях.

Хотелось бы иметь возможность описать экономические условия, в которых жили иммигранты-туркмены. Современные турки страдают своего рода комплексом неполноценности из-за того, что их предки были кочевниками, и потому склонны придавать особое значение имевшимся очагам оседлости. Мы уже упоминали об этом, говоря о Центральной Азии. Но даже притом, что изначально они были кочевниками, вполне возможно, что некоторые из них очень быстро становились оседлыми. С этой же проблемой мы столкнемся в Малой Азии. Однако трудно отрицать, что во времена их иммиграции мы в основном имеем дело с кочевниками. В дальнейшем нужно различать тех кочевников, которые совершали переходы на большие расстояния и держали двугорбых верблюдов, способных переносить холодные зимы, и тех, которые разводили овец или другой скот, требовавший лишь небольших перемещений для выпаса, или тех, кто занимался скотоводством обоих типов. Было бы интересно знать, совпадает ли разделительная линия между этими типами с границами племен. На данный момент мы можем лишь задавать этот вопрос. Еще один пункт, на котором следует заострить внимание, – различалась ли степень их соперничества с местными скотоводами и условия проживания в зависимости от типа скотоводства. Совершавшие длительные переходы кочевники не должны были составлять большой конкуренции обитавшим в горах курдам, которые перемещались в основном по ограниченной территории. Политически перемещение на большие расстояния наряду с другими факторами позднее сделало их склонными к формированию более сплоченных общественных объединений, чем сильно разобщенные между собой общины курдов. Что касается арабов, одни из которых держали верблюдов, в то время как у других не было ни одного, то различия, скорее всего, проходили по линии, разделяющей двугорбого среднеазиатского верблюда-бактриана и одногорбого дромадера жарких пустынь.

Несмотря на ценность этих общих наблюдений, в настоящее время нам трудно заглянуть глубже, и читателю, как и в случае с завоеваниями и экспансией арабов несколькими веками ранее, остается лишь поразмыслить о том, что общепринятое представление о кочевниках-скотоводах как о разрушительном и некультурном негативном явлении может быть в той же степени ошибочным, как и справедливым. Когда независимо от причины речь идет о нападении кочевников на культивируемые земли, результат очевидно отрицательный. Но это не обязательно так. Экономика кочевников приспособлена к определенным территориям, которые не могут быть использованы для земледелия, и, как следствие, может повышать ценность регионов, которые до этого не имели никакой ценности. В таком случае она содействует земледельческой экономике, а не ослабляет ее. Очевидно, что именно таков случай Малой Азии, Плодородного полумесяца[4] и Иранского нагорья. На территории Плодородного полумесяца задолго до описываемых в книге событий арабам удалось более-менее договориться с местным земледельческим населением. В Малой Азии, где было развито племенное скотоводство, которое, однако, находилось в основном в руках полуоседлых пастухов, дело обстояло не совсем так, как и в Иране, в стороне от гор Курдистана, Луристана и Белуджистана. Поэтому появление новых мигрантов могло привести к возникновению молчаливых договоренностей между соседями, таких, какие долгое время существовали на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, где оседлые жители и кочевники обменивались своей продукцией, не говоря уже о распределении навоза от их животных по культивируемым землям. На данный момент это не более чем неподтвержденные наблюдения[5], но, если приглядеться к ним повнимательней, можно обнаружить некоторые исторические иллюстрации, с которыми знакомы все географы в современных им обществах.

Мы обратимся к тюркским племенам огузов-туркменов. Легенда о том, что их 24, очень хорошо известна, если судить по материалам, попадающимся в словаре Махмуда аль-Кашгари. Тем не менее невозможно не удивиться контрасту почти полного молчания текстов, близких по времени к тюркской экспансии, и мельчайшим подробностям в полу-фольклорных записках конца Средних веков. В XIII веке перед нашествием монголов, которому было суждено отбросить или привнести новые группы населения, в государстве сельджуков можно идентифицировать только несколько из тех 24 племен. Это кынык, дёгер, ягма, салур и афшар, немного позже ива, а потом снова первое, но только в связи с тем, что это племя самих Сельджукидов (дёгер – племя Артукидов). Все говорит о том, что упор на племенной аспект и традиции разных племен был связан с подъемом государств туркменов [турок-османов] в XV веке. Во времена завоеваний сельджуков об этом, очевидно, говорилось меньше, хотя, исходя из нетюркских литературных источников, мы не можем с точностью утверждать, что думали тюрки. В любом случае племенная структура, по-видимому, не имела у них такого значения, как у некоторых арабов, и миграция шла разрозненными смешанными группами.

Империя Сельджукидов, которая своей изначальной силой обязана туркменам, была империей, где они очень скоро стали казаться если не инородной, то, по меньшей мере, обособленной группой. Земли, которые они завоевали для своих хозяев, были старыми мусульманскими странами со своей традиционной административной и военной организацией, навязавшей себя новым хозяевам, тем более что они не имели никаких равнозначных традиций, или их традиции не могли быть применены к их новым подданным. Таким образом, новое государство в целом состояло из обществ, существовавших до него и помещенных во внешний тюркский (туркменский) каркас.

Этот тюркский каркас, безусловно, был представлен правящей династией, обладавшей определенными индивидуальными характеристиками. Так, Тогрул-бек и Алп-Арслан в основном придерживались тюркского образа жизни, причем первый наверняка совершенно не знал арабского языка и едва ли знал персидский (фарси). Даже Мелик-шах и его преемники продолжали говорить в основном на тюркском (туркменском), а последний представитель этого рода в Хорасане, Санажар, в XII веке, вероятно, носил одежду и прическу в тюркском стиле, хотя его сородичи в Восточном Иране, возможно, этого не делали. Полутрадиционные детали проявляли себя и в определенных практиках: как и у многих народов Центральной Азии, у тюрков существовал древний обычай почитания лука и стрелы, как символа власти, и стрела, пущенная из него вождем, становилась гарантией его правомочности. Мы снова встречаем записи о присутствии этой практики при Мелик-шахе, а у Артукидов даже позже, около 1120–1125 годов.

В частности, одно из хорошо известных установлений – тугра – в своей основе связано с этой практикой. Многие люди имели возможность видеть на османских грамотах затейливые символы из переплетенных стилизованных букв, вписанных в форму крыла бабочки, которые подтверждают подлинность текста. При Османах это было не более чем стандартное изображение, значение которого было утрачено. Но на самом деле оно возвращает нас к Сельджукам. Под названием «тугра», имеющим неясную этимологию, но по смыслу эквивалентным тому, что другие тюркские и монгольские племена чаще называют «тамга», имеется в виду знак, которым клеймили скот, принадлежавший вождю, или который ставили на выпускаемых им письменных документах для подтверждения его власти. Сейчас можно с уверенностью сказать, что тугра первых Сельджукидов обычно содержала различные варианты изображения лука и одной или более стрел и являлась эмблемой, которую использовали в различных церемониях для обозначения их владычества. Когда после оттиска на грамотах в соответствии с традициями старых ирано-мусульманских официальных учреждений стали ставить подписи с титулами, изображение постепенно потеряло свою важность, и последующие государства Сельджукидов, Зенгидов, Айюбидов, Мамлюков, а также Сельджукидов «Рума» (Иконийского или Румского султаната) изменили первоначальную тугру, из которой в конечном счете получилась ее османская форма. Однако поначалу она отличалась даже от традиционной формы для подтверждения подлинности грамот, поскольку была дополнена специальным официальным знаком султана.

В семейном устройстве мы определенно тоже встречаем более ранние тюркские формы, хотя они продолжали развиваться. Неизвестно, какая функция изначально отводилась атабеку, и, хотя в разных обществах существовали определенные эквиваленты, у других тюрков и даже у древних огузов прецеденты еще не замечены. Начиная, по меньшей мере, со времени Алп-Арслана, атабек был военачальником из окружения правителя, которому тот доверял заботу и воспитание своего сына, и в конечном счете атабек, в случае смерти правителя, становился регентом при малолетнем наследнике и даже женился на его вдовствующей матери. Позже мы увидим, какое развитие в некоторых случаях получала должность атабека, которая перешла к разным династиям, следовавшим сразу за Сельджуками, и даже, по крайней мере в качестве титула, к грузинам.

Становясь мусульманским султаном, правитель Сельджукид получал некоторые представления о концепции единоличной власти суверена, принятой в халифате, а еще раньше в некоторых царских династиях (только не у Буидов, которые вышли из более традиционалистского народа дайламитов, обитавших на севере Ирана). И хотя никто не отказывался от идеи, что все члены семьи имеют определенное право на долю в наследстве, предпочтение всегда отдавалось старшему члену семьи в широком смысле слова. Отсюда все деления и конфликты, некоторые из которых уже были отмечены, тогда как другим суждено было повториться в XII веке. Отсюда также – хотя были и другие причины – предоставление уделов, как в случае с Тукушем и Тутушем.

Имя Мелик-шах и, главным образом, арабские имена его наследников означали относительную денационализацию их культурного и политического облика. Однако помимо исламского имени они часто получали и тюркское, под которым иногда их знали даже больше, как, например, Санужара, с которым мы встретимся в XII веке. К концу династии, словно чтобы наделить слабеющую власть славой ее предков, последних двух Сельджуков в Иране назвали Арслан и Тогрул. В отличие от Сельджукидов «Рума» они не опирались на знаменитую мифологию Персии. Однако в полном списке их титулов значились вперемежку арабские, персидские и старые тюркские титулы.

Сила режима зиждилась в основном на армии. Изначально она состояла только из туркменов. Но начиная с правления Мелик-шаха, ядро армии стало профессиональным, состоящим наполовину из рабов, хотя в ней еще фигурировали полководцы-туркмены, давно оторванные от своего народа, как, например, Артук. Молодых знатных туркменов забирали ко двору для несения воинской службы, и это было одним из способов обеспечить их лояльность. Однако в XII веке армия Сельджукидов снова стала такой, какой была армия их арабо-иранских предшественников, за исключением нескольких отрядов, состоявших из свободных людей. Даже этнически эта армия не только из одних тюрков, с тех пор как для курдов стало привычным делом записываться в нее.

Что отличало армию Мелик-шаха от армии Буидов, которая была преимущественно тюркской, так это, прежде всего, ее численность. В силу размеров империи, возможности для набора и политической бессмысленности набора только среди тюрок-туркменов в ней было около 70 тысяч всадников, и Низам аль-Мульк возражал против планов урезать их число из соображений экономии. Эту армию надо было содержать, а воинам платить, и это подводит нас к вопросу об «икта» (надел), на котором мы должны задержаться по причине порожденных ею заблуждений.

На заре ислама название qati’a (земельный надел) стало использоваться при передаче государственной земли в ограниченную собственность знатным людям с условием продолжения ее культивации. Ограниченная собственность qati’a давала определенные права (дарение, продажа, наследование и т. д.), но подразумевала также определенные обязанности (выплата десятины с урожая) и ограничения (отсутствие административных и «сеньориальных» прав). До тех пор, пока армия была чисто арабской, этой системы в сочетании с обычной армейской платой вполне хватало для ее содержания. Когда в IX веке армия трансформировалась в более профессиональную и более тяжеловооруженную, в основном набираемую в других странах, этого стало недостаточно. Из-за того, что qati’a была наследственной, выделение земли невозможно было повторять бесконечно. Поэтому была введена другая система. За исключением той земли, которая принадлежала государству во времена арабских завоеваний, вся остальная земля осталась в руках своих бывших владельцев в обмен на выплату достаточно весомой ренты – хараджа, соответствовавшей земельному налогу при более ранних правительствах. Такие поместья нельзя было отобрать у их законных владельцев, но существовала возможность передавать знатным людям права на налоги с них, которыми было наделено государство. На самом деле это означало, что им предлагалось платить своему войску непосредственно из этих источников. Какое-то время доход, полученный таким способом, рассматривался как обычный доход и подпадал под уплату десятины. Баланс, сформированный за счет избытка взимаемого хараджа по сравнению с десятиной, представлял личный доход. Эта система имела преимущества для поддержания государственного контроля над территорией. Однако военачальники – бенефициары этой новой концессии – не платили того, что должны были платить. При Буидах было решено пересчитать их льготу, включив в нее десятину, которую они должны были платить, и больше не предъявлять к ним никаких претензий. В дальнейшем военачальник стал единственным представителем администрации в том районе, который был отведен ему в уплату, и все расходы покрывал сам из своего дохода. Именно такой вид концессии в дальнейшем стал называться «икта», от того же корня, как и qati’a, но что буквально означает акт передачи.

Однако «икта» такого типа не означала сеньории, и делались меры предосторожности, чтобы этого не случилось. Она определялась своей фискальной стоимостью, и делалось все, чтобы сохранить строгое соблюдение этой идеи. Более того, раз то, что оставалось военачальнику, было его жалованьем, а не платой, взимаемой с земельного участка, этот участок могли у него забрать, заменив обычной выплатой наличными деньгами, или как-то иначе, или он сам мог просить, чтобы ему поменяли участок, если считал свое жалованье недостаточным. Государство могло само поменять участок, чтобы не дать ему слишком закрепиться на этой территории, обзаведясь вассалами или реальной собственностью и, таким образом, обретая опасную независимость. Эта система имела свои минусы, поскольку военачальники оказывались совершенно не заинтересованными в рациональном развитии своих наделов, но зато она, по-видимому, полностью защищала права суверена.

Начиная с египетского историка XV века аль-Макризи, все писатели повторяют, что Низам аль-Мульк положил конец этой системе и заменил ее тем, что в европейской терминологии называется «феодальной» системой. Свидетельства того периода, включая самого Низам аль-Мулька, формально отрицают справедливость этого утверждения. Концепция надела «икта», сохранявшаяся Сельджукидами, была точно такой же, как и у Буидов, и за ее соблюдением следили еще более тщательно. Дальнейшее развитие, которое мы видим в XII веке и которое привело к появлению наследуемых владений, стало результатом упадка режима Сельджукидов, а не его силы или появления новой концепции власти, возникшей сразу же после его развала.

Действительно ли у Сельджукидов нет никаких заслуг в этом отношении? Современные турецкие историки, похоже, испытывают определенную национальную гордость от мысли о существовании специфически тюркской феодальной концепции. Признаюсь, я вижу ее с трудом. Если бы это было правдой, то в этом отношении можно было бы испытывать либо гордость, либо сожаление, но я также не вижу (что более важно), чем можно подкрепить это мнение. То, что мы знаем наверняка, содержит два пункта: с одной стороны, размеры империи и важность армии для Сельджукидов стали причиной того, что икту вводили в регионах, в которых ее не было раньше, и ее важность возрастала; с другой стороны, иммиграция групп кочевников привела к установлению, от их имени, определенных форм льгот, более или менее коллективного применения, наподобие тех, которыми уже пользовались некоторые курды и бедуины. Возможно, эти обычаи тюрки позаимствовали благодаря контактам с мусульманами Центральной Азии. Однако ничего, кроме этого, я не вижу. Но главное, я не вижу в этом ни одной причины, которая могла бы обидеть наших турецких друзей. Историческая эволюция никоим образом не может быть связана с оценочными суждениями подобного рода.

С другой стороны, одной из инноваций сельджукского правления стало введение института «шихне» (shihna), появлению которого особенно способствовало развитие армии. В более ранних мусульманских столицах существовала полиция – «шурта» (shurta), но на практике в большинстве городов полицейские функции исполняли более или менее официальные разновидности милиции, набранной из местных жителей. По этой причине такая милиция, помимо того, что она была неэффективна для военных целей, представляла опасность для власти часто непопулярных правителей-инородцев. Сельджукиды автоматически заменили ее гарнизонами – шихне – регулярной туркменской армии, а это название (персидское слово) на практике использовалось для обозначения их командиров.

В остальном сельджукская администрация состояла из того, с чем они познакомились в Хорасане Газневидов, где получили свой первый опыт и который первоначально почти полностью снабдил их кадрами, начиная с двух первых визирей: аль-Кундури и Низам аль-Мулька. Идеи последнего нам известны, поскольку он изложил их в своем труде на персидском языке «Siyasat-nama», дошедшем до наших дней. Он содержит, и это правда, описание специфических элементов нового режима, которому он служил, но его устойчивый интерес к режиму Газневидов и его основополагающие идеи унаследованы из ирано-исламского опыта. Иногда людям нравится считать его выразителем специфических сельджукско-тюркских концепций, но это тоже кажется мне ошибкой и неправильной интерпретацией.

Управление Хорасана до Сельджуков не имело фундаментальных отличий от того, каким оно было в основных исламских государствах. Однако оно обладало определенными специфическими чертами, в основном в терминологии, широкое применение которых интересно и естественно находить позднее на всей территории сельджуков. Начальники департаментов двора имели чисто персидские названия, даже когда его официальным языком оставался арабский. Главные гражданские чиновники составляли особую категорию – amid, во множественном числе – umada. Из них выбирали правителей провинций, а также их ближайших соратников, начальников почтовой службы – barid. Начальник департамента финансов – zimam – назывался mustawfi. Наконец, особое внимание уделялось общему контролю за правосудием, касавшемуся как самого корпуса кадиев (судей), так и специальной юрисдикции исправления ошибок – mazalim, которую доверяли amir-I dad, что по-персидски означает «главный судья». Как и везде, во главе всего стоял визирь. Султанам, которые были инородцами и по большей части занимались военными делами, приходилось полагаться на подчиненных, обладавших большой властью, и этот факт вкупе с его собственным опытом управления позволил Низаму аль-Мульку оставаться визирем в течение 29 лет, что при Мелик-шахе означало иметь практически полный контроль и еще долго служило примером для подражания.

Какими бы ни были реальные обстоятельства установления сельджукского протектората над Багдадом в 1055 году, очевидно, что из него вытекали различные проблемы взаимного приспособления друг к другу. Большую часть трудностей удалось устранить благодаря тому, что визирями у халифа практически без перерыва служили двое Ибн Джахиров, отец и сын. Оба благодаря семейным альянсам завоевали доверие Низам аль-Мулька и в то же время были достаточно осторожны, чтобы не задевать чувствительность халифа. Однако нет сомнения, что в конце царствования Мелик-шаха отношения испортились. Мелик-шах и его всемогущий визирь считали власть султана институтом, источником легитимности которого является она сама. В любом случае никто не сомневался, что он имеет право вершить все дела, включая религиозные. Однако в Багдаде это могло привести к столкновениям. Алп-Арслан избегал их, чего нельзя сказать о Мелик-шахе, которому доставляло удовольствие пребывать в столице Аббасидов. К концу его правления встал вопрос об изгнании халифа. Обстоятельства, при которых умер Мелик-шах, внушили некоторым мысль о вмешательстве Аллаха на стороне халифа, но это не доказано.

В религиозном плане характерной чертой периода Сельджукидов стало возникновение сильного ортодоксального движения суннитов. Действительно, пропаганда самого разного рода добралась до туркменов, большая часть которых в данном случае была недостаточно развитой, чтобы интересоваться теологическими диспутами. Однако Великие Сельджукиды то ли по убеждению, то ли по политическим мотивам выдавали себя за поборников ортодоксальности в противовес вялости и пререканиям предыдущих поколений, и, как мы уже предполагали, их завоеваниям могла способствовать поддержка, которую они, благодаря этому, получили от хорасанской, а позднее от другой ортодоксальной знати. Поэтому многие черты их поведения в этом отношении следует относить не столько к их индивидуальным достоинствам, сколько к силе общего движения ортодоксальной реакции, характерного для ислама, начиная с XI века, в сравнении с предшествующими поколениями.

Сельджуки были великими строителями мечетей и других общественных центров. Но их главным нововведением стали медресе. Определенные прецеденты существовали в Хорасане и, вопреки различиям между сектами, у исмаилитов, где их появление было вызвано аналогичными интересами. Но Сельджукиды стали первыми, кто придал им подлинную значимость и широкомасштабно ввел их в практику. Медресе – это учебное заведение, которое, в отличие от других, более ранних, устроено специально для преподавания религиозно-правовых наук с ортодоксальной точки зрения. Медресе накопили большие богатства в виде полученных ими благочестивых даров – вакуфа, и, кроме того, из их студентов, обученных наставниками, набирали будущих государственных чиновников. Строго говоря, преследований иноверцев со стороны ортодоксов не было до тех пор, пока политически они не представляли опасности. Но в силу того простого факта, что все средства и для учителей, и для студентов были в распоряжении ортодоксов, самые лучшие должности и в сфере управления, и в сфере права были зарезервированы за ними. Иноверцы, очевидно, оказывались в невыгодном положении. Среди самих туркменов в рамках ортодоксии доминировала школа ханафитов – одна из четырех разрешенных школ права, имевшая многочисленных последователей в Хорасане. Однако не похоже, чтобы позиция Великих Сельджукидов подразумевала желание отдавать особое предпочтение ханафизму, поскольку Низам аль-Мульк был и всегда оставался членом другой школы – школы шефатитов, очень широко распространенной по всей мусульманской Азии. Именно Низам аль-Мульк лично основал в Багдаде самое знаменитое медресе Низамия, где он собрал величайших ученых своего времени, включая аль-Газали. В теологии он был приверженцем до тех пор считавшегося спорным учения аль-Ашари, но Низамия не ограничивалось его доктринами, как иногда думают, и правительство султана прилагало особые усилия, чтобы избежать споров, предполагая, естественно, что люди останутся в рамках того, что считалось совместимым с ортодоксией.

Более того, ортодоксия расширялась. Например, она допускала определенные формы суфизма, иными словами мистицизма. До тех пор ислам с подозрением относился к людям, заявлявшим, что они очень легко вступают в общение с Богом и не нуждаются в общепринятых способах молиться. Но в XI веке мистики стали более активно утверждать свою ортодоксальность. Они начинали организовываться в группы, которые мало-помалу становились настоящими конгрегациями. С другой стороны, общее движение, во главе со своим самым знаменитым представителем аль-Газали, стремилось сделать свою религиозную позицию, которая у теологов была главным образом интеллектуальной, или рассудочной, идущей от сердца. Возможно, общественное влияние туркменов усилило это движение, поскольку эти новообращенные, еще незнакомые с учеными спорами в более раннем исламе, были более восприимчивы к религиозным демонстрациям суфиев. В любом случае с конца XI века одной из их форм благочестия для них становится организация, или защита «монастырей» – ханаков суфиев, или, как они сами себя называли в ирано-туркменском ареале, дервишей. В силу соперничества за материальные блага они могли также создавать своего рода «ордена», существовавшие за счет пожертвований.

Здесь нам надо подчеркнуть один пункт, в котором, начиная с крестовых походов, в Европе росло непонимание политики Сельджуков в области религии: в отношении не-мусульман и, в частности, христиан она нисколько не изменила общего правила ислама – его толерантности. Действительно, обращение в ислам, из-за которого в Ираке снижалась численность влиятельных прежде несторианцев, уменьшило потребность в этой толерантности, однако она оставалась, и отношение к отдельным людям не изменилось. Конечно, вторжение туркменов причинило страдания некоторым христианским общинам, но пострадали и многие мусульмане, и мы в любом случае должны различать территории Малой Азии, где велась «священная война», и территории внутри ислама (в которые Малая Азия вошла после того, как приняла ислам). В Малой Азии особенно пострадала византийская церковь, что естественно. Но новым хозяевам часто удавалось использовать против нее враждебность других христиан. Иногда из-за ошибок в датировке паломничество 1064 года используется как иллюстрация нетерпимости и небезопасности, что в дальнейшем затруднило для западных христиан паломничество в Иерусалим. Упоминается также резня в Иерусалиме в 1075 году. На самом деле все обстояло иначе. Когда в 1064 году великое паломничество действительно подверглось нападению, его совершили бедуины, за которых ни Фатимиды из Египта, их хозяева в теории, ни тем более турки-сельджуки (туркмены), которых там еще не было, не несли ответственности. А некоторые авторы того времени даже показывают, что алчность бедуинов разгорелась из-за слишком откровенной демонстрации богатства со стороны паломников. Пилигримы больше не могли ходить через Малую Азию, что доставляло неудобства. Но в Палестине их по-прежнему принимали тепло. К тому же я мог бы и не говорить, что вместо того, чтобы в целях безопасности собираться вместе, к чему их, казалось бы, вынуждали события 1064 года, они продолжали прибывать по морю, даже не пытаясь скрываться. Что же касается резни в Иерусалиме, то она последовала за восстанием сторонников Фатимидов и была направлена исключительно против мусульман, подозревавшихся в симпатиях к исмаилитам, в то время как христиан и евреев, незадолго до этого собравшихся в обособленных кварталах города, она не коснулась. Копты того периода гораздо лучше отзывались о правлении Атсыза, а потом Артука, военачальника Тутуша, чем позднее о власти крестоносцев. Согласно армянским авторам, имя Мелик-шаха, как поборника порядка, но еще и человека великодушного ко всем, повсеместно встречал хор восхвалений, что в несколько более сдержанной форме подтверждают монофизиты. В исламе был только один случай настоящих гонений, это гонения Фатимида аль-Хакима-Безумного в начале XI века. На Западе все путают, смешивая аль-Хакима с турками-сельджуками Малой Азии, разоренной войной с нормальными мусульманскими режимами. Однако девять веков спустя эта историческая несправедливость, определенно, может быть исправлена.

Тем временем, конечно, оставались кое-какие подданные немусульмане, которые не принимали власть Сельджуков. В частности, их можно было встретить среди тех, кого сагитировали исмаилитсткие миссионеры в Иране. Но так случилось, что во времена царствования Мелик-шаха исмаилиты оказались расколоты по вопросу о том, кто является законным халифом. В Египте победу одержал один претендент, тогда как в Персии (Иране) исмаилиты остались верны другому – Низару. В результате их секта стала автономной. Более того, поскольку власти сельджуков не давали им возможности для нормального развития, низариты стали склонятся к террористическим действиям. Они без предупреждения захватили несколько горных крепостей, которые трудно было отвоевать, среди них Аламут, который почти два века оставался резиденцией их Верховного Владыки. Человека, который возглавил их, звали Хасан аль-Саббах, и, по легенде, он был школьным товарищем Низам аль-Мулька и математика Омара Хайяма. Из-за того, что он обычно давал своим ученикам возможность увидеть рай, заставляя их принимать гашиш, народная молва окрестила их гашишинами, а поскольку они прославились исполнением тщательно спланированных убийств, крестоносцы, вскоре столкнувшиеся с их региональной ветвью в Сирии, привезли с собой в Европу страшное слово «ассасины», значение которого сохраняется до сих пор. Для совершения этих убийств, считавшихся формой ведения «священной войны» и предполагавших награду за мученичество, они требовали от своих приверженцев слепого повиновения и исключительного самообладания. Их первой заметной жертвой стал сам Низам аль-Мульк (1092 г.), хотя в подготовке убийства обвиняли его врагов, Мелик-шаха (к тому времени смотревшего на власть своего визиря с некоторым беспокойством) и даже халифа. Мы не можем сказать, каким стало бы правление Мелик-шаха без его визиря, поскольку всего через несколько месяцев султан, будучи еще молодым, сам сошел в могилу следом за ним.

Смерть Мелик-шаха знаменует собой начало упадка, который можно было предсказать и который продолжался в течение века. Однако его не следует абсолютизировать. Политический распад вовсе не угрожал религиозной ориентации, которую мы описали. Он не повлиял даже на масштабы тюркского (туркменского) проникновения, которое становилось все более заметным, благодаря дальнейшему вытеснению оставшихся арабских, курдских и персидских хозяев туркменскими.

Среди разных причин упадка, таких как недисциплинированность туркменов, прекращение завоеваний, угроза со стороны ассасинов, самой главной является отсутствие какого-либо четкого правила наследования. Борьба между сыновьями и дядьями Мелик-шаха закончилась заключением соглашения в пользу одного из его сыновей, Мухаммеда, который восстановил видимость единства империи, но должен был передать весь Хорасан в качестве автономного удела своему брату Санджару. Сирия была практически автономной и, более того, раздробленной, не говоря уже о той территории, которую, воспользовавшись положением дел в государстве, захватили крестоносцы. Провинция Мосул превращалась в непослушный военный округ, а дальше в Диярбакыре несколько районов отхватили себе Артукиды, в то время как бывший военачальник Ахлат на озере Ван провозгласил себя правителем под громким титулом «царь армян». Естественно, в таких обстоятельствах ресурсы султана истощались. Мухаммед был не в силах подчинить ассасинов, и некоторые местные правители опирались на них в своем соперничестве с другими. В царствование наследника Мухаммеда Махмуда процесс продолжил набирать обороты. В качестве примера можно привести беззаконные действия вождя бедуинов Дубая у самых ворот Багдада. Но в особенности тот случай, когда во времена брата Махмуда, Масуда, Санджар, который, как старший в семье, обеспечил себе определенный сюзеренитет, поддержал других своих племянников. Но самым драматическим эпизодом стала осада Багдада в 1133–1134 годах. В борьбе между претендентами легитимация со стороны халифа, безусловно, имела значение, и, значит, халиф мог воспользоваться этим для получения преференций при ведении переговоров, в то время как султаны, нуждаясь в деньгах, имели тенденцию скорее увеличивать свои материальные требования. Халиф Мустаршид принял сторону противников Масуда, который осадил Багдад. Некоторые туркмены, не знавшие, кому служить, чтобы лучше обеспечить свое будущее, предложили ему свои услуги вместе с остатками своих войск. Однако халиф был разбит и позже вместе со своим другом Дубаем убит (assessinated), так же как и его преемник Рашид. Но ход событий, который за счет ослабления султана делал халифа все более независимым, нельзя было повернуть вспять, и его преемник без единого боя получил фактическую региональную независимость, во имя которой умерли двое других. В действительности в конце царствования Масуда, хотя он один носил титул султана, он фактически стал марионеткой в руках нескольких могущественных военачальников, за чью лояльность он должен был платить огромными льготами и чью власть ограничивало только соперничество между ними. Атабеки (воспитатели) различных малолетних принцев получили такую личную власть, которая в теории была гарантирована их подопечным. С помощью этих средств Зенгиды удерживали Мосул и Алеппо, а Ильдегиз и его потомки – Азербайджан. Сельджуки, в основном из Кермана, сохраняли определенную степень независимости, тогда как главы племен, в свою очередь, старались отхватить княжества для себя, как, например, Салгуриды в Фарсе. Только благодаря толерантности тех князей, которые надеялись добиться для себя признания в обход остальных, последним Сельджукам удавалось сохранять некоторую власть на Иранском нагорье. Когда последний из них, Тогрил, попытался на время возобновить несколько более активные действия, халиф сделал так, что на него с тыла напал (в 1194 г.) хорезмшах (о котором мы скоро вкратце поговорим). Таким образом, в 1194 году династия теряется во мраке.

В Хорасане, где эта династия в свое время добилась большей славы, ее полное исчезновение произошло даже относительно быстрее. Санджар установил свой фактический сюзеренитет над Караханидами в Трансоксании и Газневидами. Но в Центральной Азии снова начиналось движение народов, которому было суждено обрушить существующие империи. Кидани (китаи), вероятно, монгольский народ[6], которые в словаре Марко Поло и на Западе дали свое имя Китаю, создавали свою империю, накрывшую Западный и Восточный Туркестан, и сокрушили Караханидов. Призванный оказать помощь жертвам Санджар в свою очередь был разбит (в 1141 г.), и кидани захватили всю Трансоксанию до самой Амударьи. Но их власть была очень слабой и не внесла серьезных изменений в жизнь этой страны. Однако в сфере религии изменение оказалось достаточно значимым, поскольку они не были мусульманами. Их правителя звали Гурхан, и среди них было некоторое количество христиан-несториан. Потом среди восточных христианских общин распространилась история о царе-священнике, сокрушившем ислам с тыла. Когда ее привезли на Запад, она легла в основу легенды о «пресвитере Иоанне», которую после многочисленных трансформаций, продиктованных политическими событиями, в конце Средних веков в конечном счете стали связывать с эфиопским негусом.

Санджар сохранил свои собственные владения, но наступление киданей снова привело в движение тюрок-огузов, которые еще оставались в Центральной Азии. Контролировать их и поддерживать порядок становилось все труднее. В конце концов, в 1153 году они разбили и схватили Санджара и, хотя продолжали оказывать ему уважение, заполонили его земли, грабя и убивая. Бегство султана, подлинное уважение к которому вызывал лишь его возраст, нисколько не изменило ситуацию. Когда в 1156 году он умер, в Хорасане не осталось ничего от империи Сельджукидов. И в отличие от огузов, которые шли за Сельджуками, те, которые пришли сюда сейчас, демонстрировали, что совершенно не способны ни выбрать себе хотя бы одного правителя, ни создать какую-нибудь устойчивую политическую структуру. Когда один из них, Малик Динар, овладел Керманом, положив конец местной династии Сельджукидов, другие поделили между собой Хорасан в качестве выкупа. Осталась только одна мирная обитель, окруженная кольцом пустынь, – Хорезм. Хорезмшахи были беспокойными вассалами Санджара. Теперь оказалось, что они его единственные наследники. Массовая покупка в Центральной Азии рабов из тюркского народа кипчаков (половцев) сделала возможным дальнейшее процветание их страны. Они создали сильную армию, хотя она наполовину состояла из варваров, что в длительной перспективе оказалось губительным. Эта «хорезмийская» армия завоевала для своих хозяев Хорасан, и за счет этого они утвердились на политической сцене в Иране. Мы уже упоминали о том, как халиф ан-Насир призвал их выступить против последних правивших в Иране Сельджуков. Но потом хорезмшах замыслил в 1217 году подчинить себе халифат. Только завоевания монголов[7] окончательно освободили халифат от угрозы с их стороны, после чего в 1258 году он сам был уничтожен.

Окончательного освобождения халифат добился при том же самом халифе ан-Насире, и хотя он уже не имел доминирующего влияния во всем исламском мире, но, по меньшей мере, обладал региональной властью и определенным высшим авторитетом. Этот халиф (мать которого по стечению обстоятельств была из тюрков) был любопытной личностью. В свое время он оскорбил чувства традиционалистов, поскольку, желая добиться под своим покровительством воссоединения, хотя бы морального, различных духовных течений в исламе, был вынужден занять позицию, которая в глазах ортодоксов выглядела как еретическая. Один из его успехов состоял в частичном возвращении ассасинов из Аламута в лоно ислама. Но его более известным достижением, принесшим ему наибольшую славу в будущем (о чем он, скорее всего, даже не подозревал), стала реформа футувва.

Этим словом называлось движение непрофессиональных объединений (городских братств), широко распространенных среди простых людей в большинстве городов Ирана и Ирака и связанных вместе духом товарищества и солидарности. В те периоды, когда центральная власть теряла контроль над ситуацией, члены футувва устраивали в городах, даже в Багдаде, настоящий террор против богатых и представителей власти. Когда власть становилась сильной, они уходили в подполье, как они сделали, когда Сельджуки разместили в Багдаде и в других городах (за исключением тех, где существовала объединенная оппозиция правителям) свои шихне – гарнизоны, выполнявшие функции полиции. Однако когда власть Сельджукидов стала приходить в упадок, в XIII веке появились снова, и люди с амбициями стали поддерживать футувва, желая получить выгоду от их усиления. Вместо того чтобы бороться с ней, ан-Насир сам оказал ей поддержку и, конечно, стал великим владыкой. Что касается моральных принципов, которые признавали футувва, то ан-Насир постарался сформулировать более четкие правила, чтобы превратить футувва в инструмент общественной солидарности. По той же причине он стал вовлекать в это движение знатных людей, и, поскольку обстоятельства сложились так, что связанные с этим документы первыми стали известны историкам XIX века, футувва стали ошибочно считать своего рода рыцарским орденом. В то же время ан-Насир использовал пропаганду, чтобы повлиять на суверенов по всей Азии, склоняя их к созданию под его личным покровительством аналогичной футувва в их странах. По политическим мотивам многие согласились это сделать. Наиболее широкий социальный успех она имела в Малой Азии, где мы снова встретимся с ней, и это является причиной того, что здесь мы посвятили футувва эти краткие замечания.

Глава 3

Искусство и литература в период великих Сельджукидов

Вопреки тому, чего можно было бы ожидать, сельджукский период в сфере культуры характеризуется очередным подъемом неоперсидского языка (фарси). В Центральной Азии среди Караханидов, которых лишь слегка коснулось иранское влияние, зародилась новая мусульманская тюркская литература, которая переняла арабский алфавит, и, какими бы незначительными ни были новые труды, они указывали будущую ориентацию. Среди великих Сельджукидов, обосновавшихся в Иране, ничего похожего на это движение не наблюдалось. Однако намеренно или нет, создается такое впечатление, что хотя для старой правящей аристократии было сделано исключение в смысле языка – арабского, но ввиду того, что туркменская аристократия в какой-то степени знала персидский язык, но почти совсем не знала арабского, изучение арабского языка не поощрялось. Правда, существовали отдельные ученые, знавшие арабский, и определенные разделы преподавания по необходимости велись на арабском. Так, в Хорезме на сельджукский период приходится жизнь аль-Замахшари – великого ученого, прославившегося во многих областях. Но не может быть никакого сомнения в том, что в широких слоях образованных людей персидский быстро вытеснил арабский, и литературные труды, в строгом понимании этого слова, писались исключительно на фарси. В области управления (но не права, которое определялось законами, предписанными Кораном) теперь использовался почти исключительно фарси. Древние арабские труды, сохранившие свою ценность, переводились на фарси и так далее. Этот ирано-туркменский симбиоз привел одновременно к деарабизации, которая фактически началась только на Востоке, и к новой иранизации или даже, если можно так выразиться, с учетом влияния этого региона, к новой «хорасанизации».

В истории искусства тоже можно уловить некие отблески чего-то подобного. Вопрос о том, существовало ли тогда какое-то специфически тюркское искусство, очень противоречив. Выражаясь более интеллигентно, определить меру чисто тюркского вклада в расцвет искусства в тех странах, которыми они управляли и где политически доминировали, крайне сложно. Оставив в стороне Малую Азию, в случае которой имеются свои собственные проблемы, можно с уверенностью сказать, что, насколько состояние того, что дошло до нас, позволяет создать общую картину, почти все, что было достигнуто в период правления сельджуков, имело своих предшественников в более раннем исламо-иранском искусстве. Однако больше недопустимо сомневаться, что, даже если состояние археологических находок может искажать вопрос о степени новизны, в целом достижения ясно и четко подтверждают наличие определенных инноваций периода Сельджукидов. С технической точки зрения чисто тюркский вклад достаточно скромен, поскольку в Центральной Азии тюрки (туркмены), как строители, имели достаточно ограниченные возможности приложения своих талантов, если не считать весьма узкой сферы (строительство мавзолеев?). Но в этой сфере, как и в других, они могли распространять дальше опыт, полученный в Трансоксании или в Хорасане. С другой стороны, религиозная политика султанов и тех, кто следовал за ними, требовавшая расширения мечетей, создания многочисленных медресе и тому подобного, предоставила местным художникам поле деятельности, которого они, за редким исключением, не имели прежде. И поначалу власть и «величие» новых суверенов были устремлены в том же направлении. Здесь нет необходимости вдаваться в технические вопросы, некоторые из которых будут описаны в связи с Малой Азией, но их общую характеристику необходимо рассмотреть. Даже если они не были творцами, тюрки очень часто давали другим средства для развития того, что они сами еще не были в состоянии развивать.

Часть вторая

Турецкое государство в Малой Азии с конца XI века до 1243 года

Глава 1

Источники

Прежде чем читатель начнет знакомиться с историей турок в Малой Азии, совершенно необходимо, чтобы он получил некоторое представление о различных источниках, с помощью которых могла быть сделана попытка восстановить эту историю. С этой целью период, рассматриваемый в настоящей работе, нужно было поделить на пять частей, в целом соответствующих пяти векам, которым она посвящена.

Что касается XI века (а точнее, второй половины этого века, поскольку здесь речь пойдет только о ней), то, если оставить в стороне записи, переданные нам гораздо позднее посредством легенд из «Данишменднаме» (о которых будет рассказано позже), не существует никаких документальных материалов, которые бы исходили от самих тюрок-туркменов. В той мере, в которой проникновение и обустройство туркменов в Малой Азии связано с экспансией Великих Сельджуков, эти материалы можно обнаружить в рассказах, посвященных сельджукам (в особенности в трудах Сибт ибн аль-Джаузи). Но из последовавших за этим текстов стало ясно, что на самом деле политика Великих Сельджуков и туркменская экспансия в Малой Азии представлены двумя практически полностью независимыми последовательностями фактов. Более того, в Малой Азии среди переселявшегося туда тюркского (туркменского) населения не было никакого официального почтового ведомства, а среди коренного населения также не было никакой мусульманской составляющей, привычной к такого рода связи с исламскими столицами. Легко понять, что летописцы, основывавшие свои сочинения на документах подобного рода, в действительности ничего не знали о событиях, происходивших на этой территории. С другой стороны, местное христианское население было привычно к такой корреспонденции или к тому, чтобы записывать определенные факты, и кое-какие собрания таких записей сохранились, а позже стали известны армянам, яковитам (якобитам) в Сирии и в меньшей степени грузинским монастырским писателям или, что более сомнительно, византийским историкам в Константинополе. Естественно, что рассказы о тюркском (туркменском) нашествии интересовали этих авторов в той мере, в которой оно затронуло их собственные народы, а не в контексте истории тюрков как таковых. Более того, беспорядок, вызванный этим нашествием, нарушил почтовые связи и сохранность архивов, и в результате даже в тех случаях, когда можно получить доступ к их содержанию, в их сочинениях обнаруживаются пробелы, которые вынуждены были оставить авторы. Луч света, брошенный историками, писавшими о 1-м Крестовом походе, который проходил через Малую Азию, тоже полезен, но не полон, поскольку охватывает очень короткий промежуток времени.

Имея в виду все сказанное, нам необходимо с помощью всех имеющихся в нашем распоряжении авторов попытаться восстановить историю этого периода. Самыми основными и существенными источниками являются следующие.

Из греков: Георгий Кедрин, исправленный и дополненный Иоанном Скилицей; Михаил Атталиат; Никифор Вриенний, и в начале XII века Анна Комнин (Комнина).

Из армян: Матвей Эдесский, писавший незадолго до 1140 года.

Из (яковитов) сирийцев: Михаил Сириец, который писал около 1190 года.

Из латинян: помимо норманнского анонимного автора и Раймунда Агилерского, которые писали только о самом крестовом походе, Альберт Ахенский и Фульхерий Шартрский, 1113 и 1118 годы соответственно.

В отношении XII века ситуация принципиально иная. Несмотря на то что для новых хозяев было сделано определенное количество арабских надписей и монет, исторической литературы по-прежнему не было. Позже летописец Ибн Биби категорически утверждал, что до самого конца XII века невозможно ничего узнать об их истории. При таких обстоятельствах основными источниками после Анны Комнины остаются византийцы Иоанн Киннам и Никита Хониат, Матвей Эдесский, а потом Григорий Священник, который продолжил свои записки, и Михаил Сириец, который еще писал. Полный разрыв, который, как мы увидим, существовал между Малой Азией и преемниками Великих Сельджуков, объясняет, почему в литературе Месопотамии, исключая частично «Универсальную историю» («Kamul») Ибн аль-Атира (написанную около 1225 года), нет ничего на тему сельджуков «Рума». Единственные мусульманские авторы, которые ими интересовались, были сирийцы: Ибн аль-Каланиси из Дамаска в середине века, его современник из Алеппо аль-Азими и более знаменитые писатели из Алеппо Ибн Аби Тайи и Ибн аль-Адим, а на самом севере Месопотамии Ибн аль-Азрак аль-Фарики в той мере, в которой политика сельджуков затрагивала территории, где они жили. Кроме того, в церквях Каппадокии встречаются надписи на греческом языке.

С самого конца XII века, на протяжении всего XIII века и в начале XIV века дела обстоят несколько лучше. В лице Ибн Биби – иранца, переселившегося в Анатолию, – у нас есть, наконец, один автор, который писал на фарси в самой стране и который, будучи представителем класса высшего чиновничества к тому времени уже созданного анатолийского государства, оставил нам свою точку зрения. В дополнение к его «Сельджукнаме», оканчивающемуся 1282 годом, имеется труд под таким же названием, написанный неизвестным жителем Коньи и относящийся ко второй половине века. Но особую значимость для периода до 1292 года, хотя они доходят до начала XIV века, имеют хроники Карим ад-Дина Аксарайи. Обе эти работы тоже написаны на фарси. Более того, сохранилось определенное количество документов из архивов, дела, относящиеся к фондам пожертвований (вакуф), корреспонденция, например, Джелал ад-Дина Руми, документы религиозного содержания, как, например, «Mabaqib al-Arifin» (сборник биографий знаменитых мистиков) Афлаки (который писал в XIV веке), коллекции копий канцелярских бумаг, или образцов, которыми пользовались писцы, – целая группа документов, позволяющих нам сегодня увидеть изнутри хотя бы некоторые из различных кругов, составлявших социум государства Сельджукидов в Малой Азии. Существуют две основные опасности, о которых никогда не следует забывать: во-первых, у нас может создаться ограниченное представление вместо целостного взгляда, охватывающего все группы и классы этого государства, во-вторых, поскольку в основном эти источники относятся к периоду монгольского протектората, создаваемая ими картина того периода, когда сельджуки были независимы, может быть искажена новым взглядом на этот период. Более того, важно подчеркнуть, как следует использовать «Сельджукнаме» Ибн Биби. В течение долгого времени это произведение было доступно только в слегка сокращенном варианте, сделанном при жизни автора. Полный текст, доступный в настоящее время, показывает, что существенные пропуски попадаются достаточно редко. Тем не менее определенное недоверие к сокращенному варианту остается. Но самое главное, что в силу того, что турецкий язык более знаком тюркологам, чем персидский (фарси), вместо персидского текста Ибн Биби использовалась его турецкая адаптация, сделанная в XV веке османским автором Языджиоглу. Этот автор, вставив ее в более общее сочинение по истории, внес в свою адаптацию некоторые дополнения и интерпретации, которые, хотя и представляют интерес в некоторых аспектах, однако отсутствуют в оригинальном тексте и потому должны либо быть исключены, либо восприниматься с непременной долей осторожности. К сожалению, это делается не всегда.

В сравнении с этой, уже достаточно существенной мусульманской литературой из Малой Азии, другие источники, естественно, немного теряют свою ценность. Тем не менее они остаются важными, и в терминах абсолютной значимости ценность их содержания даже увеличивается, поскольку развитие государства сельджуков обеспечило ему новое место на исторической сцене, а его вхождение в Монгольскую империю снова привлекло к нему внимание восточных историков, до тех пор игнорировавших вопросы, касающиеся Малой Азии. Мы не можем перечислить здесь всех сирийских и сирийско-египетских историков (политически Сирия и Египет были единым целым), которые могли случайно коснуться истории Малой Азии, поэтому обратим ваше внимание только на самых главных, поскольку им не всегда уделяется должное внимание и не все их произведения когда-либо публиковались. Первый (в хронологическом порядке) Ибн Василь (вплоть до 1262 г.) с его богатыми запасами информации по истории Сирии и ее соседей; затем биография султана Бейбарса Аз-Захира, полный текст которой был обнаружен всего несколько лет назад и до сих пор не опубликован. Затем сочинение Ибн Шаддада, от которого найдена лишь половина, доступная в переводе на турецкий; и еще одного историка примерно 1300 года, Бейбарса аль-Мансури, в котором представлена богатая информация (полученная от секретаря-христианина), касающаяся событий в Малой Азии в середине XIII века. Помимо всего перечисленного есть еще Ибн Натиф, Абд аль-Латиф, Юнини и другие.

Отдельные сведения продолжают находить в армянских хрониках, в Азербайджане, и больше всего в Киликии. Например, в хронике так называемого «царского историка» (возможно, Смбат Спарапет), а также у сирийского яковита Бар-Эбрея, который дополнил более ранние части и продолжил хронику Михаила Сирийца до конца XIII века. Некоторые ценные сведения содержатся в грузинских хрониках и в византийской литературе, которая, почти не представляя интереса в отношении первых двух третей века, становится все более интересной по мере экспансии туркменов на запад в последней трети века и в течение следующего. Сохранились документы, относящиеся к дипломатическим и торговым отношениям с итальянцами и киприотами, к которым мы обратимся позже. Записки, оставшиеся от таких западных путешественников, как миссионеры Симон из Сен-Кантена и Гильом де Рубрук или купец Марко Поло и испано-арабский географ и путешественник Ибн Саид аль-Магриби, тоже содержали важные сведения, рассказывающие о «стране Рум». Наконец, множились надписи на памятниках и монеты. Таким образом, это был век, относительно благоприятствовавший его доскональному изучению.

Что кажется странным на первый взгляд, так это то, что в XIV веке, не считая самых первых лет, ситуация с документами становится крайне плохой. Распад Монгольской империи привел к тому, что интерес к персидской историографии, которая и сама в то время находилась в упадке, почти исчез, а политическое разделение Малой Азии стало причиной исчезновения многих более общих хроник. То, что до сих пор удавалось найти в турецкой адаптации XV века, это охватывающая несколько лет из середины века хроника эмирата Айдын (на побережье Эгейского моря); другая – это очень подробная хроника царствования Бурхан ад-Дина в провинции Сивас и ее окрестностях в конце века; а также состоящие наполовину из легенд и лишенные хронологии записки Шикари о «царстве Караманидов» (в западной части Таврских гор) вплоть до XV века, ценность которых до сих пор установлена не полностью. Собственно османская историография, которая для нас начинается не раньше XV века, лишь между прочим касается других княжеств, условно входивших в Османскую империю, и, что более важно, очевидно, содержит периоды молчания. Записки о нашествии Тимура дают картину полезную, хотя и мимолетную. В таких обстоятельствах относительный интерес представляют небольшие сокращенные хроники, как, например, краткая история Византии. То же самое справедливо в отношении армянской историографии, которая не содержит больших произведений, за исключением записок о походах Тимура, но они состоят из кратких хронологических таблиц и колофонов и до сих пор почти не использовались. Сирийских и грузинских хроник почти нет, однако имеются интересные греческие документальные материалы из Трапезунда (Панаретос и другие). Возможно, различные неисториографические сочинения из мусульманских слоев Малой Азии до сих пор не были до конца изучены, хотя некоторые частные исследования говорят о том, что они могут представлять интерес. Разнообразные надписи и монеты, бумаги, сопровождающие вакуф, официальные письма и другие материалы тоже доступны, но их аутентичность должна быть подвергнута строгой критической оценке, поскольку по крайней мере некоторые из них, очевидно, являются поддельными или были изменены позже для большего прославления Османов, какой-либо другой династии, благочестивого (вакуфного) фонда или другой организации. Итальянские и венецианские архивы, имеющие отношение к Криту, необходимо изучить более тщательно, чем это было сделано до сих пор, хотя не следует питать слишком больших надежд, как и в отношении архивов госпитальеров и тех, что относятся к Кипру. В этой весьма неутешительной ситуации есть только два проблеска света, которые, к сожалению, освещают всего несколько лет между 1330 и 1340 годами. Это записки о путешествии (практически через всю или почти всю страну) испано-арабского[8] автора Ибн Баттуты и описание страны «Рум», вставленное в энциклопедию египетским чиновником Шихабуддином аль-Умари, который был обязан этой информацией одному странствующему мистику и, что весьма типично, влиятельному генуэзскому купцу, попавшему в плен и ставшему рабом мамлюков в Каире.

В отношении XV века ситуация остается более-менее аналогичной, но в ней нет никакого эквивалента этим двум авторам. Для историографии это был период, когда каждая династия старалась поставить себя на первое место. Мы уже упоминали Шикари. Есть ценные труды о конфедерации туркменских племен Ак-Коюнлу, существовавшей в восточной части Малой Азии. Но главный интерес представляет османская историография. Она ценна и вместе с тем ненадежна, поскольку, даже сообщая множество фактов, она представляет их в выгодном для нее свете и принижает историю других княжеств, если только не описывает их подчинение или аннексию. Тем не менее для Малой Азии историография на других языках теряет свою значимость. Некоторые записки западных путешественников от Шильтбергера до бургундца Бертрандона де ла Брокьера содержат дополняющий или обобщающий материал.

По этой причине на данный момент, несмотря на особый интерес, который это могло бы представлять, чрезвычайно сложно написать историю переходного периода от сельджукско-монгольского государства к османскому государству в Малой Азии. Это можно сделать, только собрав сведения из самых разных источников, не имеющих отношения друг к другу, сведения, значимость которых можно увидеть только во взаимосвязи, установить которую особенно трудно из-за языкового различия. Это, конечно, не значит, что нужно отчаяться, скорее важно удержаться от преждевременных выводов и понять, что задача требует длительной работы. При таких обстоятельствах последние страницы данной части будут представлять собой не более чем заведомо краткий и даже в какой-то степени ориентировочный обзор, указывающий скорее на то, что еще нуждается в исследовании, чем на результаты, которых уже удалось достичь.

Глава 2

География Малой Азии

Конечно, здесь нет необходимости давать читателю подробное географическое описание Малой Азии, тем не менее будет полезно сделать несколько замечаний, которые могут способствовать более ясному пониманию условий, лежащих в основе событий, к которым мы обратимся.

Малая Азия, как мы ее понимаем в этой книге, в общих чертах соответствует территории современной Турции без Фракии (находящейся в Европе) и бассейна верхнего течения Тигра и представляет собой почти прямоугольник 1100 км с востока на запад и 400–500 км с севера на юг. Полуостров занят в основном Малоазиатским нагорьем, внутренняя часть которого, Анатолийское плоскогорье, обрамляется горными хребтами, тянущимися более или менее параллельно побережьям. На востоке плавно переходит в Армянское нагорье. К западу нагорье спускается к долинам, открывающимся к Эгейскому и Средиземному морям. Такое строение определяет климатические различия и затрудняет сообщение между побережьем и внутренним плоскогорьем, если не считать западной части. Северные хребты, на востоке более узкие и высокие, становятся ниже и шире на западе, где их разделяют длинные долины, связанные между собой реками, протекающими по поперечным ущельям и резко меняющими свое направление. Южные хребты, которые сильнее изрезаны и образуют более разнообразные формы, по большей части сухие, сложенные известняками. В западной части они обрамляют долины, протянувшиеся с севера на юг к Средиземному морю, в то время как в центре и на востоке они образуют высокие хребты, которые набирают высоту в направлении с юго-запада на северо-восток в сторону Армении, отделяя сужающееся внутреннее плоскогорье от бассейна среднего течения Евфрата и Сирийско-Месопотамского Плодородного полумесяца. На востоке находится Западная Армения, большую часть которой составляют две продольные высокогорные долины: по той, что протягивается севернее, протекает одна из двух образующих Евфрат рек – Карасу и река Аракс (которая течет на восток), а по той, что к югу, – вторая река, образующая при слиянии с Карасу Евфрат – Мурат (Мурад), а дальше находится озеро Ван. Долины разделены высокими горами, частично вулканического происхождения, самая высокая из которых – знаменитый Большой Арарат (высотой 5122 м). Восточную Армению, спускающуюся в сторону Азербайджана, мы здесь не рассматриваем. Западная часть плоскогорья (здесь оно шире) и составляет, собственно говоря, Анатолию. Оно отделяется от восточного плоскогорья высоким вулканическим массивом Эрджияс (3917 м), а на юге горами Тавр, к которым примыкает этот массив.

На северо-востоке горы, и в частности Понтийские, тянутся вдоль побережья Черного моря. Там выпадает большое количество осадков, благоприятствующих росту лесов. У восточной части Черного моря они отличаются особенной пышностью, а на больших высотах горы покрывают пастбища, похожие на альпийские. В более сухой внутренней части, где летние и зимние температуры резко различаются, ландшафт больше напоминает степь и потому хорошо подходит для кочевого скотоводства. Земледелие возможно в долинах рек, где можно орошать землю, и более всего в западных долинах. Как показывает изучение экономики государства Сельджукидов, социально-бытовые условия, от которых сильно зависели виды работ, необходимых для развития, в определенные периоды в конкретных регионах могли подвергаться масштабной трансформации.

В соответствии с географической структурой этой территории, основные природные и исторические пути были ориентированы в направлении запад—восток, в частности, один из них ведет от Аракса мимо верховий Евфрата и дальше по внутреннему краю гор вдоль верхнего течения Кызылирмака и, в конце концов, к проливам. В южном направлении у него есть двойник в виде более высокогорного пути, проходящего от озера Ван вдоль северного течения Евфрата и севернее хребтов Таврских гор (Центрального и Западного Тавра) до Анатолийского нагорья. Но там этот путь меняет направление, чтобы соединиться с другим, что объясняется не географией региона, а необходимостью соединить проливы и Сирию. Этот путь идет в направлении северо-запад – юго-восток через Анатолийское нагорье, частично по степным районам, затем через Таврские горы приходит в Киликию, где снова поднимается вверх на невысокий хребет Аманус (Нур) и еще раз спускается уже в Сирии. В определенные периоды, несмотря на все трудности передвижения в горной местности, к этим путям добавлялись другие, соединявшие или пересекавшие их, чтобы соединить какой-нибудь порт на Средиземном или Черном море с внутренними частями. Например, путь из Эрзурума в Трапезунд в восточной части Черного моря, или из Сиваса в Самсун, или дальше на запад в Синоп, или из Коньи и Анатолийского нагорья в Анталью на Средиземном море к северо-западу от Кипра.

Реконструкция истории и исторической топографии такого места, как Малая Азия, сталкивается с существенными трудностями из-за того, что большая часть названий мест менялась в зависимости от времени и языка доминирующих народов. Случается даже, что некоторые авторы, жившие в одно и то же время, но писавшие на разных языках и придерживавшиеся разных традиций, используют разные названия для одного и того же места. В этой книге мы не можем вести исчерпывающие обсуждения специфических частных вопросов, возникающих в такой ситуации, но обязаны пояснить, что такие вопросы существуют. В этом тексте там, где это необходимо, дается как византийское название, как правило относящееся к классическому периоду, так и турецкое название, которое можно найти на современных картах.

Глава 3

Малая Азия накануне прихода турок

Завоевание Малой Азии турками (туркменами) и ее превращение в страну Турция всегда представлялось европейцам, вне всякого сомнения, чем-то одновременно непонятным, неприемлемым и немного возмутительным. Но это ничем не хуже, чем создание Венгрии в Паннонии или славянских государств в Иллирии. Начнем с утверждения, что Малая Азия в середине XI века еще должна была оставаться, за исключением некоторых деталей, сильно урбанизированной, высокоразвитой и элинизированной Малой Азией римских времен. Даже для времен Античности это слишком большое упрощение. Географические условия никогда не допускали в Центральной и Восточной Анатолии такой же степени развития, как в провинциях, выходящих к Эгейскому морю. Однако, каким бы ни было положение на самом деле, войны против персов и арабов существенно изменили лицо этой земли. Поколениями огромные территории, в особенности по обеим сторонам Таврских гор и Каппадокии, страдали от вторжений, набегов, грабежей и разорения. По обе стороны существование ничейной земли временами считалось лучшей защитой от врага, не говоря уже о таких случаях, как истребление византийцами еретиков-павликиан в IX веке в Тефрике, Амаре и др. С другой стороны, когда предпринималась попытка заново населить определенные зоны, это всегда делалось за счет привозного населения, которым в случае византийцев часто становились славяне или болгары, безусловно обладавшие достаточно воинственным характером. Эти жители приграничья – у византийцев акриты, у мусульман гази, – хотя и боролись друг с другом, были похожи как в смысле физической, так и духовной изолированности от властей, которые практически не принимали участия в их действиях, и в результате они временами практически братались. Подтверждение этому можно найти в рыцарских поэмах и романах, где пересказываются подвиги обеих сторон. Достаточно вспомнить роман о Сейиде Баттал Гази, тем более что он представляет существенный интерес для истории Турции. Когда мало-помалу посягательства со стороны крупных землевладельцев уничтожили собственность мелких крестьян-воинов из среды этих приграничных жителей, они потеряли интерес к защите страны, а некоторые даже перешли на службу к противоборствующей стороне. В любом случае, что касается Византии, в XI веке они представляли собой не более чем отдельные отряды в окружении крупных землевладельцев, и в результате государство, не доверявшее им, предпочитало использовать наемные войска, полностью набранные из инородцев, не имевших никакого отношения к этой стране. На северо-востоке Малой Азии Византия всегда держала плацдарм в Армении, и армяне играли существенную роль в Византийской империи. В конце X и в начале XI века Византия постепенно аннексировала армянские княжества до самой границы с Азербайджаном и уничтожила мелкие мусульманские эмираты, созданные между ними и не подчинявшиеся им. Армения была заселена, насколько позволяло географическое положение, и, несмотря на внутренние распри, там процветал своего рода патриотизм. Когда аннексия была завершена, власти Византии предпочли заменить армянские пограничные войска на регулярную византийскую армию и переселить влиятельные армянские семьи вместе с их подданными во внутренние районы, чтобы заново заселить их. В результате армян можно было встретить в Каппадокии, Киликии, в различных провинциях на севере Сирии и на приграничных территориях Месопотамии, например в Эдессе. В определенном смысле преимущества очевидны. Однако помимо того, что эти армяне были разделены между собой, как это было у них на родине, они вносили элемент разъединения туда, где контактировали с другим, давно живущим в этих местах населением. Более того, различным христианским церквям на Востоке так никогда и не удалось примириться друг с другом, и те, которые имели адептов в мусульманских странах, в период раннего Средневековья оказались полностью свободны от какой-либо зависимости и опеки со стороны Византии. Когда Византия снова захватила территории, занятые армянами, яковитами и другими, православная церковь восстановила тактику притеснения других церквей. Дело доходило даже до заключения под стражу их духовных лидеров, в результате чего неприязнь к византийцам возрастала. Наконец, в византийской наемной армии тоже не было недостатка во внутренних раздорах, поскольку служившие там скандинавы, тюрки и норманны, степень христианизации и цивилизованности которых была самой различной, в любом случае были чужаками для этой страны. Все это ясно показывает, даже без необходимости вникать в детали, что, за исключением приморских провинций и некоторых других изолированных областей (в частности, Каппадокии), Малая Азия больше не была той, что раньше, и не имела возможности оказать твердое и единое сопротивление иноземной угрозе.

Техника ведения войны лишь усиливала эту слабость. Византийская армия действительно имела мощное вооружение, но именно по этой причине ей не хватало мобильности, чтобы иметь возможность мгновенно рвануться вперед, чтобы остановить набег или преследовать врага. У нее были крепости в тех местах, которые считались стратегическими точкам, однако между ними византийцы держали недостаточное количество наблюдательных пунктов. Точно так же недостаточными были резервы, остававшиеся в Константинополе на случай вторжения и глубокого проникновения вглубь территории. В определенном смысле византийская армия была беспомощна против врага, основную силу которого составляла чрезвычайно высокая мобильность, позволявшая ему спокойно проходить между крепостями. На самом деле византийская армия в какой-то степени уже сталкивалась с этой проблемой, имея дело с мусульманскими гази, но в Азии у нее не было опыта войны с захватчиками, обладавшими этим преимуществом в такой степени, как турки. Точно так же и в тактике ведения боя эффект от заранее просчитанного сокрушительного удара, который использовала византийская армия, полностью терялся перед лицом войска, находившегося в постоянном движении и использовавшего засады, притворное бегство и дождь стрел, летевших со всех сторон.

Глава 4

Первые набеги до 1071 года

Проникновение турок-сельджуков в Малую Азию делится на два совершенно разных периода: до Манцикерта[9] (1071 г.) и после Манцикерта. Первый, если оставить в стороне пограничные крепости, которые держали сами сельджукские султаны, представлял собой набеги, глубина проникновения которых постоянно увеличивалась, однако налетчики всегда возвращались на свои базы на востоке и не делали никаких попыток закрепиться, если не считать некоторые исключительные случаи, когда они оказывались окруженными византийской армией. После Манцикерта, не в силу какого-то изменения политики султанов, а просто потому, что вся сила византийской армии рассыпалась в прах, отряды налетчиков стали оставаться, и, хотя у них еще не было мысли жить там постоянно, сам факт их присутствия в Малой Азии постепенно менял характер этого присутствия.

Не будем забывать, что гази более раннего периода, в отличие от более поздних турок-сельджуков, не были отрядами, посланными султаном (если только речь не шла исключительно о приграничной зоне), фактически они были свободными людьми, и даже считались сельджукскими властями находящимися вне закона. Более того, иногда сельджуки посылали войска в погоню за ними, чтобы усмирить их. Для этих гази, некоторые из которых были беглыми мятежниками, Малая Азия являлась составной частью Римской империи – «страной Рум» – и определенно землей, откуда надо брать пленников и домашний скот, где человек может насладиться случайной возможностью убить неверных, а потом пасти их стада, а крестьян держать для получения выкупа. Но, кроме того, эта страна, несомненно, становилась местом, где можно было найти убежище, и, хотя вопрос обычно не стоял о том, чтобы подчиниться каким-либо византийским властям, они понимали, что находятся в «Руме» – территории или скорее сущности, такой же реальной и вечной, как империя ислама, которая теперь стала их врагом. Не стояло даже вопроса о том, чтобы покончить с ее существованием в принципе, или даже с существованием каких-то ее органов власти, что, строго говоря, применялось ко всем остальным, кроме турок (туркменов). Идея замены этого государства на какое-то другое новое была для гази абсолютно чужда.

Самые важные эпизоды тюркского проникновения в Малую Азию в период до Манцикерта уже были кратко описаны в части, посвященной истории Великих Сельджуков. Первый эпизод, предшествовавший им, произошел в 1029 году на армяно-византийской границе. Армянские историки описывают налетчиков как длинноволосых, а тактику их боя с использованием конных лучников, с чем прежде не сталкивались[10]. Описанию такой внешности часто приписывают более раннюю дату и связывают его со сдачей Византии царства Васпуракан его царем. Но более ранняя дата представляется невозможной, если отдавать себе отчет в том, что армянские авторы объясняют эту унизительную сдачу причиной, которая позже фактически привела к сдаче других царств. Но если принять во внимание агрессивность курдских князей из Северо-Западного Ирана, эта сдача достаточно ясно объясняется давлением со стороны византийского императора Василия II, который запланировал это намного раньше. Первая угроза со стороны турок-туркменов, давшая о себе знать после 1029 года, пришла в 1043 году на этот раз с юга из региона, где берет свое начало Тигр, и ее несли те самые туркмены, которые теперь бежали от наступления сельджуков и, в конце концов, были уничтожены. Однако одна из таких групп перешла границу Византии и захватила в плен византийского губернатора Ликуда.

Это случилось всего за несколько лет до того, как сельджуки – или, по крайней мере, туркмены, в той или иной степени направляемые сельджуками, – начали по-настоящему осаждать границы Византии. В это время Византия аннексировала армянское царство Ани, частично благодаря угрозе со стороны Абу-л-Асвара, курдского правителя из династии Шеддадидов, правившего в Гяндже и Двине, чья агрессивность могла возрасти после того, как он нанял к себе на службу некоторых туркменов. Набег, возглавляемый родственником султана, на этот раз начался из Азербайджана, но наступление, направленное к югу, было отбито византийскими генералами Ароном и Катаколоном в 1045 или 1046 году. Но в 1048 году более крупные силы под предводительством молочного брата Тогрул-бека Ибрагима Инала двинулись прямо на запад, следуя пути классического нашествия вдоль Аракса и северной образующей Евфрат реки – Карасу. Чтобы увеличить территорию грабежей, они развернулись веером от южной образующей Евфрат реки – Мурат (Мурад) в сторону Трапезунда и достигли Эрзурума, который подвергся ужасающему разграблению. Чтобы прекратить разбой, были призваны византийские войска. Другие, включая правителей Иверии (в границах Грузии), Васпуракана, Месопотамии (между реками Мурат и Карасу) и иверийского правителя Липарита, попытались неожиданно напасть на турок, когда те возвращались назад, но туркам удалось прорваться и взять в плен Липарита. Этим годом хроникеры датируют начало турецких набегов, и современники, в особенности армянский летописец Арисдаг из Ласдиверта, писали, что не могут подобрать слов для описания масштабов катастрофы. Ответные расправы, организованные вскоре после этого византийцами в отношении Абу-л-Асвара, который следовал политике сельджуков, естественно, не затронули основной источник опасности. В то же самое время власти Византии пытались вести переговоры с султаном, но мы уже описали, до какой степени иллюзорным являлся такой подход.

В 1054 году на византийскую Армению напал сам Тогрул-бек. Нет сомнений, что для него это был вопрос установления надежного сюзеренитета над мелкими князьями Северо-Западного Ирана и одновременно, с помощью своего двоюродного брата Култумуша и других правителей, поддержании власти над туркменами, которые остались на армяно-грузинских границах. Однако его задача, очевидно, была иной, чем у туркменов, а именно отвоевание для ислама древней пограничной крепости, незадолго до этого захваченной византийцами. В то время как его легкие войска отправились грабить практически те же самые регионы, где шесть лет назад побывали люди Ибрагима Инала, сам он захватил Эрджиш и Бергри на озере Ван, а потом осадил стратегически важную крепость Манцикерт на дороге у реки Мурат. Но он был не в состояние вести длительные военные операции. Переговоры возобновились, и, в конце концов, было заключено перемирие, такое же хрупкое, как предыдущее. Престиж Тогрула не пострадал, и уже на следующий год он вошел в Багдад.

Однако многие туркмены остались на византийских границах. Подробности инцидентов, происходивших на границах, не всегда легко установить, и, возможно, некоторые из них нам неизвестны. Например, более поздние намеки заставляют нас отнести некоторые события вблизи территории Грузии на счет какого-то Тугтегина, о котором у нас, однако, нет непосредственных сведений. Трудно сомневаться, что состояние войны, пусть и небольшой по своему масштабу, продолжалось почти без перерыва, хотя нам стали известны лишь ее самые впечатляющие проявления. К тем, кто участвовал в ее первой фазе, присоединились другие, которые пришли с востока во время мятежа Инала или были привлечены жаждой наживы и приключений, как Якути, известный под именем Салар из Хорасана, сын Чагры-бека и брат Алп-Арслана. И даже если такое событие, как мятеж Инала, могло на время уменьшить давление туркменов, то мятежи в самой Византии, как, например, вспыхнувший почти одновременно с ним мятеж Исаака Комнина, в равной степени ослабляли оборонительную бдительность византийцев на армянский границе, не говоря уже о разногласиях между армянами, между разноплеменными военными частями армии и тому подобное. Так, есть рассказы о разрушительном набеге какого-то Самоухта (?) при участии франко-норманна Эрве по пути р. Аракс – р. Мурат (в 1055 или в 1066 г.). Потом Иван, сын Липарита, боровшийся против Катаколона, который встал на сторону Исаака Комнина, в 1057 году позвал турок на грабеж в горах Трабзона (Трапезунда) и Ханцита (у слияния рек, образующих Евфрат – Карасу и Мурад). Несколько месяцев спустя, возможно, те же самые банды разорили Шебин Карахисар/Кугунию (Колонию) и Камах на северном пути, в то время как на юге некий Динар дошел до Малатьи (Мелитены), которая в свою очередь подверглась ужасному разграблению. Правда, на обратном пути армянский правитель Сасуна – Торниг – неожиданно напал на Динара, убил его и перебил его людей. Но эта неудача была чем-то из ряда вон и не могла смутить их последователей. Впоследствии вся Армения была разграблена, и, поскольку считалось, что, чем дальше зайдешь, тем богаче будет добыча, Самоухт и ему подобные, пройдя по северному пути, успешно атаковали Сивас (1059 или 1060 г.). В 1062 году, выбрав новое направление, Якути совершил набег на территории Византии между истоками Тигра и Евфрата за Малатьей и отправился продавать своих пленников в город Марванидов Амид (в Диярбыкыре). Этот город был наказан греками, и по возвращении Эрве уничтожил отряд под командованием некоего Юсуфа, однако основному контингенту турок снова удалось ускользнуть (1063 г.).

В свою очередь Алп-Арслан, став султаном, продолжил демонстрацию силы в Армении по тем же причинам, что и его предшественник Тогрул. Больше всего его, видимо, интересовали долина Аракса и территории Армении и Грузии. Он захватил некоторые крепости, потом осадил столицу Великой Армении Ани, которая одиноко стояла посреди разоренных окрестностей. Сопротивление было отчаянным, но, в конце концов, – возможно, этому помогло землетрясение – город пал, после чего он был разграблен и передан Шеддадиду. Грузинский царь отдал султану одну из своих дочерей, несколько князей покорились, а Карс, который уже несколько раз подвергался атакам и который его правитель только что передал Византии, теперь при невыясненных обстоятельствах оказался в руках сельджуков (1064 г.). С тех пор граница была изменена, и у турок появился надежный плацдарм для нападения на Византию и отражения ее контратак и попыток прорваться в глубь Закавказья. Поход против Грузии, который три или четыре года спустя предпринял Алп-Арслан, не изменил положение дел и не является предметом рассмотрения в этой книге.

Причиной того, что Алп-Арслан больше не нападал на Византию, возможно, стало то, что она опять вступила в переговоры с ним, хотя это снова никак не повлияло на туркменов, набеги которых только усилились по сравнению с прежними. Те из них, действия которых в какой-то степени ограничивались договоренностью с султаном, перестали штурмовать пограничные крепости, недавно обретенные греками к югу от среднего течения Евфрата и восточного Тавра. Так поступил Якути, который, воспользовавшись распрями между греками Антиохии и Эдессы, в 1065 году дошел до последней, прежде чем встретить смерть на обратном пути в столицу Марванидов в Маяфарикине (ныне Сильван), куда его обманом заманил местный правитель. Так же сделал хаджиб Гумуштегин в 1067 году. Таким образом, они проложили путь для сирийского похода Алп-Арслана в 1070–1071 годах. Однако другие командиры действовали без одобрения султана, и, атакуя «страну Рум», чтобы пробиться внутрь и раздобыть средства к существованию, они в то же время искали как можно более отдаленное место, где могли бы укрыться. Это справедливо, например, в отношении Афшина, который после того, как во время ссоры убил Гумуштегина, отправился грабить Кайсери (Кесарию), провел какое-то время в Киликии и византийской Сирии и, пока византийская армия сражалась в провинции Алеппо, прошел по ее тылам в Малую Азию. Там он направился на север, чтобы напасть на Никсар (Неокесарию) и даже Аморий, расположенный невероятно далеко в Западной Анатолии, после чего, вернувшись на Восток, с учетом этих подвигов получил прощение от своего повелителя, султана (1067–1068 гг.). Другие продолжали воевать, и, когда армяно-византийский военачальник и правитель Малатьи Филарет не смог их остановить, они снова вторглись в Анатолию за спиной греческой армии, которая в то время победила франко-норманна Криспина и заняла Армению. Они разорили Конью (Иконий) и вернулись через Киликию, и князь Антиохии, попытавшийся уничтожить их, потерпел поражение (1069 г.). В конце концов, как уже было сказано, в 1070 году шурин Алп-Арслана Эрисген, спасаясь от его гнева, отразил атаку греческого (византийского) военачальника Мануила Комнина вблизи Сиваса. После этого он действительно поступил на службу к византийцам, но Афшин, благодаря своему знанию страны, посланный его преследовать, оказавшись не в состоянии добиться, чтобы ему передали мятежника, разорил весь регион, по которому он проходил, и создал у своих современников впечатление, что дошел до самого моря у Константинополя. Ему удалось без помех вернуться на восток в 1071 году. Это было как раз когда басилевс Роман Диоген, тот самый, который командовал армией в провинции Алеппо, стремясь нанести мощный прямой удар по Азербайджану через Армению, начал поход, завершившийся окончательной катастрофой у Манцикерта.

Какими бы разрушительными ни были все предшествующие набеги, необходимо повторить, что, за исключением беглецов, нападавшие не ставили других целей, кроме грабежа и участия в военных приключениях. Вопрос о том, чтобы остаться в этой стране, не стоял, и каждый раз, закончив грабеж, они возвращались на свои базы в Северном Иране, расстояние до которых постепенно увеличивалось. Манцикерт полностью изменил ситуацию. В дальнейшем у них уже не было никакой необходимости возвращаться, они могли остаться, ничего не опасаясь. И поскольку различные византийские группировки искали опору в этих вновь прибывших, это оказалось даже прибыльно. Как было сказано раньше, Алп-Арслан не помышлял о падении «Рума»[11]. На самом деле это произошло постепенно, практически под влиянием обстоятельств.

Глава 5

От Манцикерта до 1-го Крестового похода (1071–1097 гг.)

Невозможно восстановить ситуацию в Малой Азии в годы, последовавшие за битвой при Манцикерте и смертью Романа Диогена. Войска, которые до определенной степени считались официально византийскими, еще оставались даже в Армении, но при отсутствии какого-либо контроля и связи с центром они действовали в своих интересах или в интересах своих командиров. А между ними даже в самом центре страны орудовали турецкие (туркменские) банды, такие же неконтролируемые и делавшие то, что им вздумается. Обе стороны, и Византия, и турки, чередовали военные действия с переговорами, о чем говорят сохранившиеся по чистой случайности записи о некоторых эпизодах, тогда как другие остались неизвестными. Нет причин предполагать, что Алп-Арслан, который уехал на восток, или после его внезапной смерти его малолетний сын Мелик-шах со своим воспитателем и визирем Низам аль-Мульком, изменили определенной ранее политике отказа от аннексии. Поскольку в Константинополе Михаил VII, отстранив от власти Романа, стал новым императором, возможно, что соглашение между Романом и Алп-Арсланом утратило силу, и у Сельджукидов возникла необходимость либо предоставить полную свободу, либо даже продемонстрировать одобрение тем турецким отрядам, которые могли войти в Анатолию под предлогом желания отомстить. Михаил VII, со своей стороны, возобновил переговоры с Мелик-шахом, поскольку это было крайне существенно для его политики, а султан не мог предоставить полную свободу туркменским бандам, которые, находясь на чужой территории, могли отказаться признавать его власть. Несомненно, именно в свете этих взаимозависимых соображений нам следует интерпретировать историю ссор между лидером наемников-франков Русселем, некоторыми турками и Михаилом VII, или кем-то из его военачальников. «Предательство» Русселя привело к тому, что к западу от Анкары турки захватили Исаака Комнина. В противовес Михаилу Руссель выдвинул дядю последнего, который пошел против него. В результате Михаил, готовясь противостоять этой угрозе, призвал в окрестности Никомедии, расположенной вблизи Босфора, туркменского военачальника Артука, который здесь впервые появляется в истории, а позднее сыграет выдающуюся роль в Сирии и Месопотамии. Поскольку после этого он появился под началом Мелик-шаха, возможно – хотя это нельзя утверждать категорически, – что в Малой Азии он находился с одобрения султана для того, чтобы выслеживать или отлавливать других туркменов. Но благодаря случайности именно Артук освободил Русселя. Византийский военачальник Алексей Комнин подкупил нового туркменского лидера, имя которого не так просто определить, и с его помощью добился, чтобы ему выдали Русселя вблизи Амасьи. Тем не менее у Кастамону Алексею с большим трудом удалось ускользнуть от других турок (туркменов). В то же самое время другие отряды туркменов находились в окрестностях Трабзона и даже в Милете на Эгейском море (1073–1074 гг.).

Вскоре после этого мы в первый раз сталкиваемся с четырьмя сыновьями Кутулмыша, один из которых позже стал основателем династии Сельджукидов Румского султаната. Парадокс, но это произошло благодаря интервенции Фатимидов в Сирии против Атсиза, что служит нам напоминанием о позиции, которой придерживалась эта ветвь семьи, которая с большой вероятностью была гетеродоксальной и, уж точно, была совершенно равнодушна к ортодоксии. Нам говорят, что они вышли из «Рума», а когда потерпели поражение, то именно «Рум» стал тем местом, куда они вернулись. Однако чтобы объяснить, почему Фатимиды обратились к ним, можно предположить, что они жили у южных границ, где-то в районе Центрального Тавра или даже еще дальше к югу. Это обстоятельство, пожалуй, придает некоторую реальность легендарным запискам, дошедшим до нас в изложении более поздних авторов, в которых говорится, что после смерти отца они были изгнаны Алп-Арсланом и поселились между Западной Сирией и Евфратом. Более поздние авторы под влиянием официальной версии, распространенной Сельджукидами Румского (Иконийского) султаната в XIII веке, постарались убедить нас в том, что во время своего воцарения Мелик-шах официально согласился передать «страну Рум» сыновьям своего двоюродного брата Кутулмыша. Действительно, в целом Мелик-шах, видимо, благоприятствовал расширению уделов самых влиятельных из своих родственников. Но в данном случае никаких доказательств этому нет, а только что упомянутый эпизод их выступления на стороне Фатимидов, как и другие, о которых будет сказано позже, делают эту версию маловероятной. Скорее всего, сразу после смерти Алп-Арслана сыновьям Кутулмыша удалось ускользнуть из-под власти султанов, и они нашли прибежище за границей среди туркменов, которые помнили их отца.

Атсиз, доказав свою непобедимость, отправил двух захваченных в плен сыновей Кутулмыша к Мелик-шаху, с которым он стремился установить более близкие отношения. Вскоре после этого в 1079 году Мелик-шах отправил своего брата Тутуша в Сирию, чтобы поддержать Атсиза. Согласно единственному свидетельству Бар Эбрея, видно, что через какое-то время он, видимо, отправил Бурсука, старого военачальника и бывшего военного наместника Багдада, в Малую Азию, сражаться с двумя оставшимися Сельджукидами – Мансуром и Сулейманом. Ему удалось убить Мансура, но он не смог ни убить Сулеймана, ни уничтожить его войско. И возможно, объединение оставшихся войск под началом Сулеймана усилило его позицию.

Первые туркмены, о которых упоминается, те, что шли за Артуком и другими, похоже, проникали в западном направлении по северным путям, а Сельджуки – по южным. Но точно так же, как туркмены не были на севере единственной силой, Сельджуки не контролировали всю южную сторону гор Тавр, в особенности тот регион, где бывший военачальник Романа Диогена армянин Филарет создал свое княжество. Возможно, события 1078 года на время освободили его от их угрозы. В Малой Азии бывший товарищ по оружию Романа Диогена и Филарета, Никифор Ботаниатес, возглавил мятеж против Михаила VII и предоставил Филарету свободу действий на территории от киликийского Тавра до Эдессы и Малатьи (Мелитены) через Мараш, Антиохию и далее. Войско Никифора наверняка было больше, но в Малатье были и другие, враждебные ему силы, под началом Никифора Мелиссина. В Константинополе Ботаниатеса поддержал Эрисген (Хризоскулос), который теперь стал византийцем. Против него Михаил VII призвал сыновей Кутулмыша. Но Эрисген, чья приверженность Византии ничуть не уронила его в их глазах, вернул их обратно на сторону Ботаниатеса, которому они принесли присягу (тем самым в некотором смысле сами стали византийцами). При этом они остановились около проливов, сделав их азиатскую часть недоступной. Они не уходили, поскольку их помощь была нужна Ботаниатесу в Европе против его врага Никифора Бриенния, хотя это, по-видимому, не помешало им поддержать Мелиссина, который поднял мятеж в Азии и который, в свою очередь, тоже приближался к Босфору. Они по-прежнему держались только в сельской местности, но он открыл им дорогу на города, в частности на Никею, которую до этого времени им самим никогда не удавалось взять. Мелиссин действительно потерпел поражение, а Алексей Комнин, который взбунтовался последним, сбросил Ботаниатеса среди прочего при помощи каких-то тюрков и отправился освобождать регион проливов. Но в Европе его атаковали норманны, и потому он был вынужден заключить мир с сельджуками, чтобы получить от них помощь. Даже за проливами все побережье Эгейского моря было захвачено.

В тот же период в византийских текстах в отношении Сулеймана начало употребляться слово «султан». Конечно, он не получал этого титула ни от Мелик-шаха, который считал себя единственным султаном, ни от халифа, единственного источника законных титулов, которого «защищал» Мелик-шах. Но ничто не мешает нам думать – чему есть множество других примеров, – что люди Сулеймана стали называть его этим именем, хотя у него не было желания так называться, и он даже не просил своих византийских союзников присвоить – или просто оживить – титул, который был у его отца, чтобы возродить былую вражду отца с другой ветвью Сельджукидов, как сделал после его смерти сын Сулеймана Кылыч-Арслан. Так или иначе, можно согласиться с тем, что определенные группы туркменов Малой Азии признали Сулеймана своим лидером, хотя у нас нет возможности определить, какие именно и в каких территориальных границах, тем более что неизвестно, какой смысл имело для них это понятие.

В любом случае теперь ясно, что это сами византийцы побудили туркменов (турок-сельджуков) идти дальше, чем они прошли бы по своему усмотрению, и предоставили их лидерам надежные базы, открыв им доступ в города, которые могли бы, по меньшей мере, какое-то время продержаться за стенами. С того времени Никея стала столицей Сулеймана. Хотя причиной были внутренние распри между византийцами, оставался еще вопрос менталитета, который должен был родиться в головах по различным поводам и который, вероятно, следует принимать во внимание. Не похоже, чтобы византийцы относились к туркам-сельджукам как к врагам в полном смысле слова, как они относились к арабам. Они давно знали различных тюрков, те служили в их армии и даже ассимилировались среди византийского населения. Те, что жили в Малой Азии, были мусульманами (т. е. туркменами), но без мечетей, ученых и арабского языка их ислам, видимо, по-прежнему считался чем-то новым и примитивным и потому несущественным. Со временем они бы были ассимилированы, как многие другие народы, ассимилированные Византией. А временная потеря Малой Азии, какой бы ценной она ни была, значила немного до тех пор, пока в руках византийцев оставались порты, которые были источником дохода.

И снова, отчасти благодаря политике Византии, Сулейман смог создать если не царство, то как минимум определенное владение на пути, ведущем от Босфора в Сирию. Алексей Комнин не мог благожелательно смотреть на суверенитет Филарета, бывшего союзника Ботаниатеса, а в Антиохии кланы разделились на сторонников и оппонентов этого армяно-греческого генерала. Несмотря на то что тексты не указывают явную причину, невозможно, чтобы новый басилевс заключил с Сулейманом соглашение, по которому практически ушел из центральной и восточной части Малой Азии, оставив ему территории Филарета и других своих противников. Помимо благого намерения избавиться от врагов, становившихся все опаснее, Алексей, возможно, имел и более изощренный план, учитывая преимущество, которое давал тот факт, что он отвлекал внимание турок-сельджуков от Босфора. Кроме того, он мог считать, что лучше дать Сулейману возможность командовать на более обширной территории, чтобы он держал туркоманов под контролем, чем терпеть разрушительные набеги мародерствующих банд, действующих по своему усмотрению. Таким образом, внедрение титула «султан» могло быть никак не связано с этими соображениями. Без связи со всем остальным эти рассуждения кажутся гипотетическими, но они достаточно хорошо вписываются в последовательность событий, которые произошли сразу же, и их последствий, сказывавшихся вплоть до XII века, не говоря уже о том, чтобы, заглянув на три века вперед, предвидеть последующую политику Византии в отношении первых Османов и их противников.

Как бы то ни было, Сулейман, оставив в Никее своего подчиненного и родственника Абу-л-Касима, прошел дальше Коньи, которой он завладеет позже, и в 1084 году занял Киликию, куда он посадил кадия, присланного правителем-кадием Триполи Ибн Аммаром. Последний, являясь представителем неисмаилитской шиитской ветви ислама, занимал нейтральную позицию в политико-религиозной борьбе между Багдадом и Каиром, и купцы, обитавшие в его порту, который в то время был очень оживленным, без сомнения, часто посещали порты Киликии. Именно в тот момент, когда он только что оккупировал Киликию, Сулейман получил из Антиохии призыв о помощи от одной из местных фракций, враждебных Филарету. Не вступая ни в какие военные действия, и даже в определенном смысле с разрешения византийских властей, он смог войти в христианскую столицу Сирии точно так же, как незадолго до этого вошел в Никею. Тем не менее это завоевание снискало ему определенную славу в мусульманском мире, особенно после того, как по нему разнеслась весть, что кафедральный собор Святого Петра был превращен в мечеть, и даже сделало его популярным среди неправославных христиан, получивших назад две церкви, ранее отобранные у них греческой православной церковью, к которой принадлежат Филарет. Возможно, что Сулейман воспользовался этим событием, чтобы попытаться сблизиться с Мелик-шахом, как утверждают один или два автора. Однако это крайне сомнительно, и в любом случае ход событий вел к тому, чтобы избавить Мелик-шаха от проблемы, связанной с тем, какой политике он должен следовать. Арабский правитель Алеппо Муслим ибн Курайш, который был в определенной степени вассалом Мелик-шаха и который на том основании, что он (Сулейман) был византийским губернатором, потребовал от него (Сулеймана), чтобы он продолжал платить ему дань, которую платила Византия. Сулейман не только ответил отказом, потому что был мусульманином и вассалом султана, но, кроме того, заявил, что как губернатор провинции по условиям, определенным Византией, требует, чтобы ему отдали некую крепость, находящуюся на ее территории, которую недавно захватили люди из Алеппо. В последовавшей за этим войне Муслим был убит, а Сулейман осадил Алеппо. Как мы уже говорили, жители Алеппо обратились к Мелик-шаху и в ожидании его приезда к его брату Тутушу, который оказался ближе всего к ним, в Дамаске. К последнему прямо перед этим присоединился уже знакомый нам Артук, который до этого воевал в Персидском заливе и Месопотамии, оба раза в интересах Мелик-шаха и в своих собственных. В битве между Сулейманом и войском Тутуша, под командованием Артука, Сулейман был убит (1086 г.). По просьбе христиан и мусульман самого разного толка, которые все как один больше всего желали восстановления порядка, Мелик-шах смог, как было описано ранее, без труда получить наследство Сулеймана в Сирии, а также наследство Муслима и Филарета, вместе взятые (кроме Мараша и при условии сохранения христианских губернаторов в Малатье и Эдессе). Остается неясным, почему визирь Сулеймана в Антиохии предпочел подчиниться Мелик-шаху и передать ему малолетнего сына своего погибшего хозяина Кылыч-Арслана в качестве заложника вместо того, чтобы уйти в Никею или еще куда-нибудь. Не думал же он, что не сможет добиться признания со стороны Абу-л-Касима и других?

Именно в этот период мы впервые слышим о некоторых лидерах, которые, возможно, благодаря смерти Сулеймана получили большую значимость. Одним из них в южной Каппадокии был некто Булдаджи, брат Абу-л-Касима, возможно известный также как Хасан, сведения о котором появляются в том же регионе несколько позднее и чьим именем, судя по всему, была названа гора, по сей день известная как Хасан-даг. Малочисленность и неопределенность документов, а также противоречивые утверждения авторитетных историков и подробности, присутствующие в легендах, собранных в «Данашменднаме», делают затруднительным какие-либо более точные описания. Что же касается северной части Малой Азии, то fortiori невозможно сказать, действительно ли Данишмендид, очень скоро появившийся в этом регионе, на самом деле был уже там.

Как бы там ни было, представляется возможным распознать некоторые, хотя бы самые основные, черты политики Алексея Комнина, с одной стороны, и Мелик-шаха – с другой, в отношении к туркам Малой Азии. Желания аннексировать «страну Рум» у Мелик-шаха было не больше, чем у его отца, однако, считая себя главой всех турков (туркменов), он желал присутствовать повсюду, в особенности в тех местах, где какие-нибудь туркменские группы или их лидеры могли иметь намерение организовать свою независимую структуру, способную соперничать с ним. В Малой Азии, где в интересах Византии было ограничивать туркменов, Мелик-шах пытался облегчить им эту задачу, заключив договор с Алексеем Комнином. Идеи последнего, похоже, были более неопределенными или более изощренными. Альянс с Мелик-шахом мог казаться ему способом устранить опасности, если не содержал невозможных требований (когда речь заходила о браках). Возможно также, что он не имел полного представления о разногласиях среди самих туркменов и потому не верил в возможность разделись их или, наоборот, считал, что сможет использовать ассимилированных тюрков против Мелик-шаха, которого он считал по-настоящему опасным. И потому он, хотя и не отказывался извлекать выгоду из вмешательства султана, отложил заключение договора до тех пор, пока султан наконец не умрет.

С учетом этих общих обстоятельств самые важные из известных нам фактов выглядят следующим образом. Для Мелик-шаха основная задача состояла в консолидации власти в Азербайджане и Арране, где в Гяндже взбунтовался его курдский вассал. Страна была разделена на военные вотчины, находившиеся под командованием его старого военачальника Сарханджа Савтегина, а после его смерти – Бузана. Это место имело двоякую важность: с одной стороны, оно было обращено лицом к Грузии, агрессивность которой особенно ярко дала о себе знать, когда она на какое-то время оккупировала Карс; с другой стороны, Азербайджан оставался этнической базой турок Малой Азии, и любое влияние на них предполагало твердый контроль над этой территорией. Поскольку Бузан был правителем Эдессы и, как будет видно дальше, вторгся в Малую Азию, справедливо предположить, что Мелик-шах вверил Бузану командование на северо-западных границах и дела в Малой Азии, так же как позже сыну Мелик-шаха Баркияруку пришлось назначить Исмаила, сына Якути.

Для Алексея главной проблемой был уже упомянутый Абу-л-Касим. Предвосхищая на двести лет эмиров XIV века и, возможно, при помощи некоторых местных жителей, которые по традиции были преданы жизни на море, Абу-л-Касим твердо закрепился на берегах Эгейского моря, где он построил флот. С помощью ассимилировавшегося в Византии тюрка Татикиоса (с которым мы еще встретимся) Алексею удалось взять его под контроль, чему способствовал тот факт, что одновременно с этим Мелик-шах сразу же после захвата Антиохии отправил против него Бурсука, который уже знал этот регион. В то же самое время Мелик-шах предложил Алексею Комнину заключить союз, по условиям которого он должен был увести турок как можно дальше от западных границ Малой Азии. Алексей воспользовался присланным к нему посольством, чтобы обеспечить возвращение Синопа, который оказался в руках некоего Каратегина. Когда это произошло, нам неизвестно. Алексей решил, что будет умно подкупить посла, сделав его византийским герцогом, и считая Бурсука более опасным, чем Абу-л-Касим, согласиться с просьбой последнего о примирении. Абу-л-Касим был принят в Константинополе, а потом в Никее, которую укрепили, опасаясь нападения Бурсука. Тому пришлось отступить, хотя, возможно, не обошлось без отступных, на что указывает другой источник, не упоминая об обстоятельствах (1087 г.?).

Однако Мелик-шах не отступился. В 1092 году Бузану было доверено идти против Абу-л-Касима. Алексею Мелик-шах предложил формальный союз: дочь Алексея должна была выйти замуж за сына Мелик-шаха, и вся территория Анатолии от Никеи до Антиохии, иными словами, вся территория, которую прежде контролировал Сулейман, подлежала возвращению Византии. Для того чтобы обеспечить повиновение туркменов, султан должен был предоставить в распоряжение басилевса необходимые для этого войска. Бузан не смог покорить Никею, но он оккупировал достаточно территорий Абу-л-Касима, чтобы заставить его понять, что будет разумно отправиться к Мелик-шаху и испросить его прощения. Султан отправил его договариваться с Бузаном, который его задушил. Алексей, со своей стороны, хотя и не мог, как христианин, согласиться с предложением о свадьбе, на этот раз отреагировал на эту попытку сближения. К сожалению, когда его посол уже находился в пути, он получил известие о смерти Мелик-шаха. Он вернулся назад, Бузан отступил в Эдессу, а брат Абу-л-Касима Булдаджи, спешно приехав из Каппадокии, без труда стал его преемником в Никее (1092–1093 гг.).

Как после смерти Алп-Арслана, когда в Малой Азии появились сыновья Кутулмыша, так и после смерти Малик-шаха, сыну Сулеймана Кылыч-Арслану удалось бежать. Каким-то образом он сумел добиться признания большинством военачальников отца и обосновался в Никее. Распад империи сельджуков, последовавший за смертью Мелик-шаха, положил конец их попыткам проникнуть в Малую Азию (в связи с чем войско Исмаила лишилось всякого реального влияния, за исключением разве что Армении). Таким образом, находившиеся там турки (туркмены) смогли действовать совершенно независимо от своих кузенов с востока. Здесь нет необходимости снова подчеркивать роль, которую играли в ситуации власти Византии.

Так продолжалось без особых изменений с момента приезда Кылыч-Арслана до появления крестоносцев. Византию продолжали тревожить на суше и на море, если не сам султан, то его подчиненные. Чтобы изгнать одного из них, Ил-хана Беглербека, из Аполлонии и Кизика, Алексею Комнину пришлось провести две кампании. Другой, Чака, чьим подвигам суждено было оставить память на долгие времена, поскольку более поздние упоминания о них вошли в «Данишменднаме», обосновался на побережье Эгейского моря в Клазоменах, Фокее и Смирне, по своему усмотрению продолжил строить флот вместе с местными моряками, высадился на островах Хиос, Лесбос и Самос и, среди прочего, перекрыл Дарданеллы в Абидосе. Но самое важное из всего этого заключалось в том, что в то время над Константинополем нависла угроза из Европы со стороны родственников турок-сельджуков – тюрков-печенегов, носившихся по русской степи и низовьям Дуная, и Чака начал с ними переговоры об объединении усилий. Несмотря на то что Чака был тестем Кылыч-Арслана, он, вероятно, не снискал одобрения своего правителя, поскольку тот, если судить о нем по его последующим действиям, был больше заинтересован в укреплении своих восточных связей. В любом случае Алексею удалось отдалить Кылыч-Арслана от Чаки, которого султан велел убить. Однако эффект от такого решения оказался недолгим, поскольку место Чаки заняли другие, менее известные тюрки. Кылыч-Арслан со своей стороны при содействии некоего Алп-Илек ибн Кутулмыша, который обосновался на побережье и, возможно, был его дядей, попытался изгнать армяно-грека Габриеля, бывшего младшего офицера в войске Филарета, из Малатьи, куда его посадил Мелик-шах. Малатья являлась главным центром коммуникаций между Анатолийским нагорьем и Месопотамией, но, кроме того, она находилась на том из двух путей, ведущих в Иран, который пролегал ближе к югу. Позже станет видно, как важно для Кылыч-Арслана было удержать ее и не позволить, чтобы она перешла к другим туркам. Но сейчас можно вспомнить, что Малатья, вероятно, составляла часть той территории, которую Алексей Комнин передал Сулейману, и что Габриель был одним из его бывших противников.

Именно вокруг Малатьи стали развиваться контакты между поднимающейся властью Кылыч-Арслана и другими турками с северо-востока Анатолии. Главным действующим лицом этих контактов был один из их вождей, известный в истории под персидским именем Данишменд (ученый человек), чье происхождение столь же туманно, сколь важна роль, которую играл он, а позже его потомки. На эту тему написано достаточно много, поскольку он является героем эпического произведения «Данишменднаме», дошедшего до нас в виде переложения XIV века, сделанного с оригинала XIII века. К сожалению, эта замысловатая смесь реальных историй и вымышленных версий была принята за истину не только османскими историками, но даже некоторыми современными авторами. Основной интерес этой истории, безусловно, состоит в том, что она свидетельствует о том огромном впечатлении, которое оставил этот человек, и, следовательно, о его огромном значении. В этом произведении повествуется о его подвигах и подвигах его сподвижников в борьбе против разного рода христиан в Малой Азии, особенно в регионе Амасьи, Токата и Никсара, которым суждено было сохранить его имя. Однако турки-туркмены, которые в Хорасане познакомились с популярным иранским героем Абу Муслимом, а в Малой Азии с популярным арабским героем Батталом Гази (вошедшим в историю в связи с той ролью, которую он сыграл в ранних войнах с Византией), стремились связать Данишменда с этими традициями и заявляли, что Малатья – город Баттала – это место его рождения. Некоторые армянские авторы, конечно, желали бы считать его персо-армянином или даже потомком Аршакидов. Эти традиции представляют огромный интерес, поскольку демонстрируют более поздние этнокультурные интерпретации, но они совершенно бесполезны в деле установления исторической правды. Нет никаких оснований считать Малатью местом рождения Данишменда, который в таком случае был бы обращенным в ислам местным жителем, как и в том случае, если бы он был уроженцем Армении. Кажется неправдоподобным, чтобы туркмены, при наличии такого языкового барьера и различия в традициях, избрали его своим вождем и, более того, сделали героем, олицетворявшим собой их народ, человека чужого племени. Тайлу – таково, вероятно, было настоящее имя этого персонажа – имел туркменский облик, а имя Данишменд, встречающееся среди гази, напоминает о его славе как «мудрого человека» и является исламизированной версией слова baba, то есть шаман, идущего от их центральноазиатских предков.

Более того, некоторые более поздние авторы старались установить родственные отношения или связь, по меньшей мере по женской линии, между Данишмендом и Сулейманом или Кылыч-Арсланом и представить его в туркменской традиции как полководца армии султана, появлявшегося уже в битве при Манцикерте. Нетрудно понять, что многие знатные семейства стремились иметь предка, участвовавшего в битве при Манцикерте, точно так же, как те европейцы, которые придумывали себе фальшивых предков-крестоносцев. Можно также понять, что авторам, воспитанным в традициях сельджуков, было бы трудно согласиться с тем, что какой-то другой лидер, кроме Сельджукида, мог иметь какое-то значение. Аналогичный феномен появляется позже у Османов. Нельзя полностью исключить, что Данишменд мог скрываться под именем одного из лидеров, о котором у нас есть лишь смутное знание и который появляется в текстах до 1095 года, но надо признать, что никакого определенного упоминания о нем до этой даты не существует. Самое большее, что можно себе представить, с точки зрения той роли, которую он вскоре начал играть в операциях против крестоносцев, – это что его восхождение к славе началось раньше. Даже если так, несмотря на то что в этом регионе сохранилось очень мало документов, в отсутствие каких-либо упоминаний о нем трудно представить, что эта слава могла родиться намного раньше. С учетом всех доказательств мы неизбежно приходим к отрицательному заключению. Более того, можно найти множество исторических параллелей, когда происхождение знаменитых фамилий или даже великих людей оказывалось весьма неясным. Так, основатель династии Великих Сельджуков, Тогрул-бек, не знал своего собственного возраста.

Однако среди всей этой неопределенности одно совершенно ясно. В то время как накануне крестовых походов правитель Сельджукид контролировал южный путь от Тавра и Сирии к проливам, Данишменд, удерживая Анкару, Кайсери и Сивас, контролировал северный путь, и в особенности центральную часть Малой Азии и Каппадокию. Очевидно, что самым важным фактором, строго говоря, был не вопрос территорий, а именно пути проникновения, которые каждый старался расширить, а также укрепленные места, с помощью которых можно было контролировать эти пути. Невозможно сказать, существовало ли соперничество, которое позже стало причиной раздоров между этими двумя силами, хотя это выглядит вполне вероятным.

Глава 6

Малая Азия после 1-го Крестового похода (1097–1110 гг.)

Возможно, именно западная часть Малой Азии могла стать тем местом, где турки-сельджуки за два века до османов достигли бы наивысшей точки своего развития, если бы не вмешательство внешнего фактора, которым стал 1-й Крестовый поход. Мы уже выяснили, в каком отношении их присутствие на этой территории объясняло или не объясняло этот крестовый поход. Для них самих ему суждено было иметь серьезные последствия, однако их нельзя переоценивать или неправильно интерпретировать. Народная традиция, нашедшая свое краткое отражение в более поздних рассказах о Сельджукидах, игнорирует крестовые походы, и, хотя их следы могут прослеживаться в отдельных эпизодах «Данишменднаме», они неразрывно сплетены с рассказами о войнах против всех возможных христиан в Малой Азии и создают вполне определенное впечатление, что крестовый поход не оставил о себе какого-либо особенно яркого воспоминания. Крестовые походы прошли через Малую Азию, но не задержались там, а турки этой страны были равнодушны к тому, что крестоносцы совершили в таких чужих для них землях, как Сирия и Палестина. Крестоносцы вызвали среди турков определенное смущение и убили их некоторое количество, но не больше, чем потеряли сами, и на большей части территории их прохождение не стало препятствием тому, чтобы турки, по-прежнему ведущие полукочевой образ жизни и привычные к постоянным войнам, сразу же после их ухода вернулись назад.

Если 1-й Крестовый поход никоим образом не стал поворотным моментом турецкой истории, то это связано с тем, что он оттеснил турок от побережья и ограничил территорией нагорья. Конечно, это происходило не так прямо. В число своих очевидных побед крестоносцы могли включить только захват Никеи (вместе с женой и детьми Кылыч-Арслана), которая была возвращена Алексею Комнину, и в меньшей степени победу при Дорилее, заставившую Кылыч-Арслана отойти к востоку. Плоды этих побед неспешно собрали после них византийцы. Крестовый поход заставил Алексея Комнина порвать с султаном, который до этого момента был скорее его союзником, и помешал последнему оказать помощь правителям, закрепившимся на побережье Эгейского моря, даже если бы он хотел это сделать. Как следствие, появилась возможность захватить пиратские укрепления потомков Чаки (в Смирне), некоего Тенгрибирмиша («подарка Господа») в Эфесе, вернуть себе долину Меандра, а на южном побережье, где турки, похоже, закрепились не так прочно, даже соединиться с Киликией и Сирией, где закрепились франки. Византийцы также удержали (или восстановили) контроль над северным побережьем до Трабзона (Трапезунда). В результате турки оказались отброшены на нагорье и в горы внутренней части Малой Азии, откуда по причине ее географических особенностей было трудно предпринять какую-либо атаку в сторону моря, за исключением запада. Тем не менее климат и растительность тех мест сильно напоминали условия жизни, с которыми турки-туркмены и их стада были знакомы по Центральной Азии и Северному Ирану. Как следствие, хотели они этого или нет, и даже не до конца осознавая это, турки перешли к континентальному образу жизни, скорее близкому к тому, что характерен для современной Турецкой республики, чем жизнь морской державы, какой была Османская империя.

Другой результат крестового похода лишь усилил значимость первого. Турки-сельджуки пришли в Малую Азию через Иран. Все свои знания об исламской цивилизации они получили из рук иранцев. В той мере, в которой они поддерживали отношения со своими соплеменниками, оставшимися позади, это были отношения с туркменами, жившими на северо-западе Ирана. Возможно, это иранское превосходство могло быть несколько ослаблено в связи с установлением связей с Сирией и Египтом по морю и с Сирией по земле, поскольку она находилась ближе, чем Иран. Но совершенно определенно тот факт, что крестоносцы на полвека обосновались в Сирии и даже на северо-западных границах Месопотамии и таким образом способствовали продвижению армянской колонизации дальше на юг, сильно затруднил создание таких связей. Таким образом, исламско-тюркское общество в Малой Азии формировалось практически в отрыве от арабского мира, и проявления последствий этого факта можно увидеть во множестве случаев.

Более того, на какое-то время крестовый поход затронул отношения между Сельджукидами и Данишмендидами. Данишменд согласился поддержать Кылыч-Арслана против крестоносцев. Но после того как они ушли, выяснилось, что причины их антагонизма никуда не делись, и в то время как султан оказался несколько ослаблен за счет своих потерь на западе и отрезан армянами и франками из Центрального Тавра от своих обычных связей с дорогой на Малатью, Данишменд со своей стороны ничего не потерял, и ничто не могло помешать ему, если бы он захотел, самому установить контроль над регионом независимо от желаний Кылыч-Арслана. В 1100–1101 годах это проявилось в том, что он захватил франка Боэмунда – правителя княжества Антиохии, приглашенного Габриэлем в помощь Малатье, а позже в тех ужасах, которые он обрушил на последнюю волну крестового похода в Каппадокии, где, по мнению крестоносцев, можно было пойти на риск ради освобождения Боэмунда и расширить область завоеваний. И в 1102 году он, вопреки сопротивлению Болдуина из Эдессы, взял Малатью.

В таких обстоятельствах соперничество между этими двумя силами стало очевидным, как и вытекающее из него желание Кылыч-Арслана восстановить с Алексеем Комнином добрые отношения, которые в какой-то момент оказались нарушены, но были необходимы ему для консолидации власти у себя дома и для сохранения своих восточных связей. Об этой ситуации свидетельствуют несколько упоминаний в текстах, самое известное из которых – это эпизод, связанный с Боэмундом. Более того, военные действия между Данишмендом и Кылыч-Арсланом имели место вблизи Мараша, то есть того региона, который, хотя и удерживался армянскими правителями, наследниками Филарета, временами прибегавшими к помощи франков, был необходим Сельджукиду, чтобы подобраться к Восточному Тавру и Малатье. После длительного и сложного торга Данишменд, который теперь был хозяином города, отпустил Боэмунда на свободу, скорее всего потому, что знал о его вражде с Алексеем Комнином. Со своей стороны Кылыч-Арслан и Алексей Комнин объединились против Боэмунда, которого считали своим общим и самым опасным врагом. Когда Боэмунд, вернувшись в Европу, в 1106 году собрал поход и атаковал Византию через Эпир, Кылыч-Арслан отправил Алексею Комнину подкрепление, которое сыграло определенную роль в его победе. Тем временем Данишменд умер, и последовавшие за этим временные трудности позволили Сельджукиду в свою очередь овладеть Малатьей (1104 г.).

Судя по всему, там он и остался. Благодаря его относительной близости у эмиров Мосула и Харрана (Верхняя Месопотамия), врагов султана Мухаммеда (ветвь Сельджукидов, правившая в Ираке и Иране), возникла идея попросить у него помощи против их господина. Возможно, Кылыч-Арслан со своей стороны тоже установил с ними отношения. В любом случае он не мог забыть ни восточные корни своей семьи, ни наследственную вражду между двумя ее ветвями, в которой суждено было пострадать ему самому. Он поспешил вмешаться, сумел взять Мосул и Маяфарикин, столицу Диярбакыра, и встретился лицом к лицу с армией Мухаммеда у Хабура, левого притока в среднем течении Евфрата. Тем не менее он был ослаблен тем, что отправил подкрепление Алексею Комнину, и, кроме того, число эмиров, недовольных его вторжением, было почти таким же, как число противников Мухаммеда. Битва закончилась катастрофой и для его армии, и для него самого. Кылыч-Арслан погиб в июне 1107 года.

Вслед за смертью Кылыч-Арслана произошли события, способные создать впечатление – мгновенное и необычное, – будто ситуация повторилась относительно другой стороны. Речь идет о вторжении восточных сельджуков в Анатолию. Необходимо немного задержаться на этих событиях, которые сами по себе не имеют большого значения, однако они бросают ретроспективный свет на положение дел в момент окончания царствования Кылыч-Арслана.

Безусловно, смерть Кылыч-Арслана выглядит тем событием, которое на практике привело к разделению владений Сельджукидов в Малой Азии. С одной стороны, там осталась жена Кылыч-Арслана (или одна из его жен), мать его малолетнего сына Тогрул-Арслана, которая во время месопотамского похода мужа находилась в Малатье. Чтобы сохранить власть, она последовательно выходила замуж за трех туркменских военачальников, чьи имена нам ни о чем не говорят и которым она присваивала титул атабека при юном принце. В конце концов в 1118 году она вышла замуж за Балака и дала ему тот же титул. Этот Балак, о котором известно довольно много, был одним из потомков вышеупомянутого Артука, в одно время поддерживавших, в другое противостоявших политике ирано-иракской ветви Сельджукидов и на тот момент пытавшихся урвать себе княжества (эмираты) в бассейне верхнего течения Тигра и на границах с бассейном Евфрата. Балак со своей стороны обосновался в Ханзите (расположен вблизи нынешнего Элязыга), в петле Евфрата к востоку от Малатьи, что давало ему возможность вмешиваться в дела Малатьи. Более того, она сочла необходимым улучшить отношения с султаном Мухаммедом, во-первых, путем поощрения набегов туркменов на франко-армян в среднем Тавре, в то время как Мухаммед посылал войска, чтобы выбить их с земель у Евфрата и из Сирии; во-вторых, выдав ему своего второго мужа на том основании – правдивом или нет, – что он плел интриги с врагом.

На западе, в районе Коньи (главной резиденции Кылыч-Арслана), наследником, поскольку его старший сын умер, считался его второй сын Шаханшах, к тому времени ставший взрослым. Но Шаханшах попал в плен в битве под Хабуром, а его двоюродный брат Хасан из Каппадокии, действовавший в качестве регента от его имени, был озабочен поддержанием хороших отношений с Мухаммедом и, похоже, не поднимал вопрос о Малатье. Возможно, как и везде, разделение наследства несовершеннолетнего, или выделение из него уделов, считалось нормальной практикой. Он добился освобождения Шаханшаха Мухаммедом, который, без сомнения, склонил своего пленника к признанию в каком-то виде своего сюзеренитета. За смертью Кылыч-Арслана последовало возобновление агрессии туркменов на византийских границах, то ли потому, что регент оказался не в состоянии их удерживать, то ли потому, что он считал политически предпочтительным предоставить им свободу действий, если, конечно, сам не поощрял их. Пока византийцам приходилось отбиваться от разрозненных банд в Лампе на юге Геллеспонта (Дарданелл), Смирне, Пергамоне и Кельбиане (это подразумевало, что провинции на Эгейском море оставались фактически доступными), Хасан из Каппадокии, который то ли был регентом, то ли нет, напал на Филадельфию. После возвращения Шаханшах по неизвестной нам причине предал смерти своего двоюродного брата. Однако он продолжил атаки в западном направлении, на Филадельфию и на Кельбиан, и войска, посланные султаном Мухаммедом, – другие части он отправил против франков – помогли ему. На этот раз газават туркменов совпал со «священной войной» султана, объединившей обычно враждовавших между собой франков из Сирии и византийцев. Однако для Мухаммеда это был эпизод, не имевший продолжения, последнее вторжение восточных войск в Анатолию. Парадоксально, что Алексей Комнин и Мухаммед, – оба враги франков, против которых Алексей дрался в Киликии и Сирии, – сами могли быть врагами. В 1110 году Алексей Комнин отправил к Мухаммеду посла, чтобы подтолкнуть его к войне с франками. В 1112 году в Малой Азии состоялись переговоры между представителями двух суверенов, которые, если оставить в стороне Шаханшаха, в конце концов заключили мир, условий которого мы не знаем и который, кстати сказать, несмотря на его очевидную значимость, не имел никаких практических последствий.

Таким образом, оба театра военных действий с очевидностью демонстрируют, что не усиление, а ослабление власти правителя побудило туркменов на границах к действиям по созданию государства сельджуков «Рума» (Румского или Иконийского султаната). К тому времени, когда это государство расширилось до Никеи, при аналогичных условиях, хотя и проигрывая ему в сравнении, на севере возникло государство Данишмендидов. Это государство, пожалуй, может считаться даже более туркменским, поскольку Данишменд был чисто туркменским лидером. Различия между ними не стоит преувеличивать, поскольку Кылыч-Арслан и его ближайшие потомки, какими бы ни были их взгляды, могли опираться только на туркменов. Более того, дух гази, характерный для всех туркменов, не обязательно означает ведение совместных действий или достижение какого-то единства, исключающего соперничество между различными группами. Однако, грубо говоря, вполне вероятно, что это династическое соперничество между Сельджукидами и Данишмендидами сопровождалось также противоречием между настроениями туркменов и организующими и контролирующими началами государственной власти и неизбежно вело к некоторому ослаблению напряжения на византийском фронте. Кылыч-Арслан был противником своих восточных соплеменников, но он был совершенно не в состоянии представить себе власть, которую он стремился установить в Малой Азии, иначе, чем в той форме, которая по меньшей мере частично соответствовала их модели – единственной известной ему модели власти.

Для Данишмендидов газават («священная война») предполагал возможность ведения военных действий в трех независимых направлениях: эпизодически на юг, благодаря неопределенности границ с Сельджукидами в регионе Тавра; на север, против Византии, закрепившейся вдоль побережья Черного моря от Босфора до Трабзона; и, наконец, на запад, где их власть распространялась до Анкары. Однако, за исключением юга, об этом почти ничего не известно. Более того, трудно сказать, как далеко на восток распространялась власть Данишменда и его сына Гумуштегина Гази. Мы не знаем дату смерти Феодора Гавраса, который однажды спас Трабзон от тюрков, но потом был захвачен в плен и предан смерти в Эрзуруме. В 1098 году Байбурт, а в 1105-м Шебин Карахисар еще зависели от Трабзона, где Григорий Таронит, возможно сын Феодора Гавраса, провозгласив себя независимым от Византии, попытался заключить договор с Данишмендидами. Возможно, в 1098 году Байбурт атаковал кто-то из Данишмендидов, но к 1103 году, самое позднее, Эрзурум, где временно нашел прибежище султан Мухаммед, принадлежал другому правителю – Али ибн Салтуку, от которого пошли Салтукиды. В 1118 году Эрзинджан и Дивриги принадлежали еще одному правителю, Мангуджаку, тоже ставшему основателем династии, хотя нам ничего не известно об изначальных связях между этими семьями и династией Данишмендидов, или ирано-иракским султанатом. Несмотря на расстояние, разделявшее их, не исключено, что Али из Эрзурума и «султан Армении», который в 1108 году вблизи Адыямана (Хисн-и-Мансура) был захвачен в плен армянским правителем из Мараша[12], расположенного к югу от Восточного (Армянскоого) Тавра[13], – это одно лицо. Он умер в 1123 году (?).

События, описанные в этой главе, обозначают собой конец определенного периода. Отброшенные от моря крестовым походом (или его последствиями), лишенные возможности вернуться на восток после катастрофы под Хабуром, турки из Анатолии с того момента перестали подвергаться вторжениям со стороны восточных султанов. Кроме того, им больше не угрожала новая миграция турок-туркменов, поскольку переселение тюркских племен в Иран прекратилось само собой, а турки, обосновавшиеся в Малой Азии, больше не позволяли другим приходить и посягать на то, что они считали своей добычей. С того времени они оказались изолированы, по крайней мере относительно. Заметим, что, хотя тюрки познакомились с исламом (став туркменами) благодаря своим контактам с исламизированным Ираном, для тюрков (турок-сельджуков) Малой Азии период этих контактов продлился не более одного поколения, в отличие от их соплеменников, которые остались в Иране.

Дальнейшие эпизоды происходили в течение достаточно большого промежутка времени, и, учитывая ситуацию с документами, их достаточно сложно датировать, но тем не менее они совершенно незаменимы для понимания основных контуров более поздней истории. Далее на протяжении более века фундаментальные черты истории Анатолии не подвергались какому-либо существенному изменению и представляли собой всего лишь внутреннюю эволюцию взаимоотношений существовавших там сил. Политически Сельджукиды в конечном счете остались победителями, но только спустя лет двадцать, в течение которых лидирующее положение занимали Данишмендиды.

Глава 7

Восход Данишмендидов и возрождение Византии (1110–1141 гг.)

Учитывая описанное выше положение туркменов, легко увидеть, что даже в западной части сепаратный мир с султаном Мухаммедом не мог привести к устойчивому прекращению военных действий. Действительно, на время Шахан-шах сам отправил против византийцев своих официальных беклербеков, именам которых (включая некоего Моноликаса) в греческом написании Анны Комнины невозможно сопоставить какую-либо информацию. В 1113 году они напали на Лопадион, Абидос и другие места к югу от Дарданелл, а также Адрамитион на Эгейском море, где захватили в плен губернатора Никеи. Однако Алексей Комнин неожиданно напал на них, когда они возвращались в Кютахью, и разбил их. Помимо турок Малой Азии были еще «мусульмане, которые пришли из Кармеха». Невозможно определить точно, кто они такие, но их присутствие, возможно, указывает на различных приглашенных гази. Поражение не помешало тому, что в 1113 году тот же «архисатрап» (беклербек?) Моноликас появился в районе Никеи, а в 1116-м в Поимаменоне, в то время как сам Шаханшах готовился к большому походу. В таких обстоятельствах Алексей Комнин, по-видимому, мог изменить свою политику. До сих пор он считал своим главным врагом франков из Антиохии, а на турок смотрел либо как на вассалов, либо как на меньшее из зол и, огибая их территории, держался ближе к побережью, чтобы оттуда добраться до Сирии. Теперь, когда Алексей Комнин готовился заключить мир с князем Антиохии Рожером, он решил нанести сильный удар по тюркам. По пути через Дорилей, Полиботос и Филомелион он вторгся на земли, которые они оккупировали. Турки по своему обычаю отступили, разорив все вокруг. Не имея возможности дожидаться повторной оккупации, Алексей Комнин репатриировал христианское население, пока враг готовился к походу.

Однако византийский поход снова склонил Шаханшаха и его главных советников к попытке заключить с Алексеем Комнином договор, как тот, что был так полезен его деду и отцу. Факты, как писала дочь басилевса Анна Комнина, трудно реконструировать в деталях, но тем не менее их общий смысл ясен и поучителен. Согласно ее запискам, Шаханшах приехал с Моноликасом и другими, чтобы выразить Алексею Комнину своего рода почтение, – с чем мы можем согласиться – и ему было велено принять Римскую империю в границах времен Романа Диогена, отвести от них своих турок и больше не беспокоить границы Византии. Очевидно, что такое отступление невозможно было организовать и даже помыслить, и вряд ли речь могла идти о чем-то большем, чем в принципе о признании суверенитета Византии над землями, удерживаемыми Шаханшахом, который становился ее вассалом и обеспечивал мир на западных границах. Но даже это было гораздо больше, чем могли бы терпеть туркмены и все остальные. Возник заговор против Шаханшаха под руководством Пухея, правителя Филомелиона и сына регента, которого Шаханшах предал смерти незадолго до этого. Нет особых сомнений в том, что они пользовались поддержкой со стороны Данишмендида Гумуштегина. Несмотря на то что Алексей Комнин, узнав о заговоре, предупредил Шаханшаха, последний был схвачен, ослеплен и задушен, а заговорщики привели к власти его брата Масуда (1118 г.). Вскоре после этого умер и сам Алексей, а также султан Мухаммед.

Понятно, что заговор против Шаханшаха сопровождался продолжающимися военными действиями на границах. К моменту смерти Алексея Комнина турки, проникшие на всю территорию верхней долины Меандра, контролировали Денизли (Лаодикею) и Улуборлу (Созополис), перерезали дорогу из Антальи и, следовательно, коммуникации с Киликией и Сирией. Иоанну Комнину, сыну и преемнику Алексея, пришлось оттеснить их с тех позиций, которые затем были укреплены, чтобы обеспечить безопасность. У нас нет никаких сведений о реакции Масуда, избегавшего столкновений подобного рода, однако это не чинило серьезных препятствий набегам туркменов.

На востоке картина была аналогичной. Франки воспользовались кризисом, спровоцированным смертью Шахан-шаха, чтобы вернуть себе Джахан, – на этот раз навсегда, несмотря на ответные рейды, – который отобрал у них Тогрул-Арслан из Малатьи, координируя свои действия с кампанией Балака в бассейне Евфрата. Еще один Сельджукид, Даулаб, встретил смерть на границе с Сирией, сражаясь против франка Вильгельма из Аазаза при поддержке главы Артукидов Иль-Гази, который в то время стремился занять Алеппо.

В свою очередь Данишмендиды теперь направили свои действия в основном на восток. В 1118–1120 годах имели место военные действия между Тогрул-Арсланом и Балаком, с одной стороны, и Мангуджаком – с другой. Достаточно характерно, что последний отправился к греческому князю Трабзона Константину Гаврасу с просьбой предоставить ему подкрепление. Потом Балак призвал на помощь Гумуштегина, который разбил и взял в плен обоих союзников. Своего зятя Мангуджака он освободил в первую очередь, затем был также освобожден Гаврас, но за выкуп в размере 30 тысяч динаров. Немного позже дядя Балака, Иль-Гази, вместе с Али из Эрзурума потерпел поражение от грузин, которое, однако, не имело последствий ни для кого из них.

После смерти Балака (в Сирии) в 1124 году из-за того, кто станет его преемником, возникла ссора между Тогрул-Арсланом и двумя двоюродными братьями Балака, сначала Сулейманом, а после его смерти с Тимурташем. Оба были сыновьями Иль-Гази и господами Маяфарикина. Гумуштегин, усилившийся благодаря поддержке со стороны Масуда, больше не интересовавшегося Малатьей, воспользовался этой возможностью, чтобы напасть на Тогрула, который, в конце концов, покорился после того, как тщетно взывал к франкам, в то время занятым попыткой взять в окружение Алеппо. В конце 1124 года Малатья снова вошла в состав владений Данишмендидов и долгое время оставалась в таком положении. С другой стороны, Ханзит в конце концов пал под напором другого Артукида, Дауда, двоюродного брата Тимурташа и Балака, который торопился подчинить себе Малатью, хотя и без видимых результатов.

Как мы видели, турки не стеснялись просить помощи у христиан, как, впрочем, и византийцы, которые, не смущаясь, призывали на помощь турок. И эта практика распространялась на все основные владения Сельджукида. Его брат Араб устроил мятеж против Масуда, который был обвинен в том, что предал свою семью. Масуд сбежал к Иоанну Комнину и с помощью армии, набранной, чтобы оказать ему помощь, а также при поддержке Гумуштегина вернул себе положение. Теперь Арабу пришлось бежать, и он нашел прибежище в Верхней Киликии у армянского князя Тороса, после чего вернулся с войском армян и турок, чтобы вести военные действия против Гумуштегина, которые поначалу имели успех. Но, в конце концов, в 1128 году Араб потерпел поражение и умер среди византийцев. Ситуация в Малой Азии осталась под контролем Гумуштегина.

Преимущества, полученные византийцами за счет этих распрей, оказались под угрозой в результате встречных призывов, с которыми обращались к туркам греческие мятежники. В 1129 или 1130 году, когда Гумуштегин организовал несколько набегов в сторону Черного моря, возможно, в отместку за помощь, оказанную Арабу, греческий губернатор Кассиан сдался ему без какого-либо реального сопротивления. Вскоре после того, как заговор, устроенный Исааком, братом Иоанна Комнина, провалился, он нашел убежище у Гумуштегина, откуда уехал в Трабзон, а потом снова вернулся к Гумуштегину и присоединился к Торосу, который отдал ему в жены свою дочь и дал в приданое Адану. Он поехал в Иерусалим, рассорился со своим тестем, сбежал к Масуду и только в 1140 году заключил мир со своим братом Иоанном Комнином, против которого до этого подстрекал своих союзников, и христиан, и тюрков. Вскоре после этого его сын в свою очередь сбежал к Масуду, принял ислам и женился на дочери Сельджукида. Однако эти заговоры и другие события подобного рода не представляли опасности для положения Иоанна Комнина.

Гумуштегин желал поквитаться с Торосом. Отправившись в Киликию, он встретился с франком, князем Антиохии Боэмундом II, который тоже был врагом Тороса и которого он разбил и убил, отправив его голову халифу (1130 г.). В 1131 году он заставил брата Тороса и его преемника Левона платить дань. Потом, пройдя через провинции Мараш и Цамандос, атаковал Эдессу. Часто его сопровождал Масуд, его зять и ученик, который, возможно, придавал его действиям какую-то степень законности.

Наконец, зимой 1134/35 года халиф и ирано-иракский султан, которые еще не знали, что он умирает, послали ему регалии царя – мелика и официально признали за ним «северную землю». Принимать их пришлось его сыну Мухаммеду без консультации с кем-либо. Трудно поверить, что Сельджукиды «Рума», будь то Масуд или его предшественник, не были в какой-то момент удостоены титула, по меньшей мере эквивалентного этому, но у нас нет об этом никаких сведений, и возможно, что этот титул был дан вразрез с назначениями, которые делались Византией. Ни эпиграфика, ни нумизматика ничем помочь не могут. Однако возможно, что в дальнейшем Данишмендид был официально признан мусульманским сувереном, и для этого бывшего главаря мародерствующих банд в чужой стране это имело большее значение, чем для военачальников, получивших официальные назначения в старых мусульманских странах в награду за свои завоевания.

Возможно, Гумуштегин стремился получить этот титул в ответ на атаки Иоанна Комнина, который после того, как угрозы из Европы надолго отвлекли его от дел в Азии, теперь решил сразиться с новой властью. В 1132 году, выдвинувшись с базы на берегу Риндакоса, которую он предварительно укрепил, басилевс вторгся в Пафлагонию, вошел в Кастамону и даже перешел реку Галис, получил определенное признание своей власти от ее правителей. Его историк перечисляет их с удовлетворением, однако единственные имена, которые могут что-то сказать, – это имена из Амасьи, например некий Инал, который, вероятно, и был Данишмендидом с этим именем, известным нам по монете, и некий Алп-Арслан из Чанкири, чье существование, возможно, объясняет более позднюю традицию, позволяющую видеть в них потомков великого Алп-Арслана. Это наступление было действительно впечатляющим, и зимой того же года Гумуштегин вернул себе Кастамону.

Как это всегда бывает, воцарение Мухаммеда вызвало проблемы. Он казнил одного брата, но другой, Айн ал-Даула, поднял мятеж в Джахане. Через два года он был изгнан, что не помешало ему укрыться в графстве Эдесса. Иоанн Комнин решил, что настал подходящий момент, чтобы возобновить кампанию, и снова оккупировал Кастамону и Чанкири, где некоторые турки поступили к нему на службу. В каком-то месте он даже победил Масуда, чьи соратники бросили его. Несмотря на это, император счел, что достаточно хорошо контролирует коммуникации в Малой Азии, чтобы предпринять памятную экспедицию, которой в 1136–1137 годах было суждено довести его до самой Антиохии в Сирии и даже дальше. Но Мухаммед, который предпочел направить свои действия против графства Эдесса, потом примирился с Масудом, и они начали причинять беспокойство коммуникационным путям Иоанна. Воспользовавшись его отсутствием, они снова захватили Чингири, разграбили «землю Кассианос» и Сангариус, что стало одной из причин спешного возвращения Иоанна Комнина. Этот факт, в свою очередь, дал туркам Гумуштегина возможность возобновить атаки на армян в Киликии и на графство Эдесса через Джахан и Малатью соответственно. Затем Иоанн Комнин, который попутно восстановил свое прямое правление Трабзоном, организовал нападение вдоль побережья на Никсар (Неокесарию), которая была укреплена Мухаммедом, но этого оказалось недостаточно из-за дезертирства сыновей Исаака (зима 1139/40 г.). В 1141 году он начал новую операцию, чтобы снова освободить Созополис и дорогу на Анталью (вдоль озера Каралис, ныне Бейшехир). На тот момент (1141 г.?) Мухаммед умер, и Иоанн Комнин, возможно, снова направился в Киликию, где и умер в начале 1143 года.

Глава 8

Распад царства Данишмендидов. Сельджуки между Византией и Нур ад-Дином. После Мириокефалона (1141–1186 гг.)

Со смертью Мухаммеда закончилось сотрудничество между Данишмендидами и Сельджукидами, поскольку объединенное царство Данишмендида не пережило его. Мятеж против его сына Дху’л-Нуна был организован двумя братьями Мухаммеда: Ягы-базаном, правителем Сиваса, и Айн ад-Даудом, который вернулся от франков и правил Малатьей. Теперь Масуд, в свою очередь, явился защитником Данишмендида и поначалу отдал предпочтение Дху’л-Нуну. Однако позже он предпочел Ягы-базана, старшего из братьев и, возможно, более подходящего для того, чтобы стать главой семьи, и поддержал своего рода разделение, при котором Сивас и Кайсери (Кесария) оставались Дху’л-Нуну (1143–1144 гг.). Вероятно, что именно в этот раз он захватил Анкару и Чанкири, иными словами, западные районы территории Данишмендидов, оказавшись лицом к лицу с византийцами, и Джахан, граничивший с землями франков и армян. С той поры он стал самой сильной фигурой в Малой Азии.

Естественно, что все это сказалось на отношениях турок и Византии. Когда после смерти своего отца Мануил Комнин вел византийскую армию назад из Киликии, ему пришлось разогнать турок, которые в очередной раз пытались перекрыть ему дорогу, в районе Сангариуса и Меандра и даже юго-восточнее Никеи. Поскольку эти турки в некотором смысле были подданными Масуда, Мануил установил несколько более близкие отношения с Ягы-базаном. В 1146 году он предпринял поход на Конью (Иконий). В одном из сражений Масуд потерял члена семьи Гаврас, который долгое время служил ему, но был схвачен греками. Предместья Коньи были разграблены. Хотя Масуд помирился с Ягы-базаном, Мануил смог разбить армию противника. Он оставил без внимания мирные предложения, переданные ему женой-туркменкой его двоюродного брата Иоанна Комнина (который и сам перешел к тюркам). Как бы все могло обернуться, если бы он упорствовал и дальше? Однако в этот момент он получил новости о прибытии участников 2-го Крестового похода. Поэтому он принял предложение о мире и отошел.

Как мы знаем, у Византии были плохие отношения с крестоносцами. Оказавшись перед лицом объединения греко-турецких сил, которое продолжало сохраняться после того, как они пересекли страну, крестоносцы убедили людей с Запада, что это предательство христианской веры, и современные историки порой слишком упрощенно смотрят на тогдашнее положение дел. Реальность была иной. Учитывая политическую ситуацию в Европе, Мануил Комнин не мог не испытывать определенного беспокойства по поводу крестового похода, а лидеры крестоносцев не приняли условия, которые он установил во время предшествующих переговоров. Вполне понятно, что он должен был чувствовать необходимость быть свободным в своих действиях. Более того, турок из Малой Азии не интересовал Иерусалим, а для крестоносцев было совершенно не важно, пройдут ли они по землям государств Сельджукидов или по соседним территориям. Присущая крестоносцам упрощенная идея о том, что все мусульмане едины, была ошибкой, ответственность за которую не лежала ни на византийцах, ни на турках. И точно так же, конечно, в сознании всех христиан того времени не существовало идеи о том, что цели христианства едины для всех его течений.

С точки зрения турок, 2-й Крестовый поход был гораздо менее важным, чем первый, хотя и тот в некоторых аспектах переоценен. Теперь территория сельджуков была ограничена практически одним Анатолийским нагорьем, и Конрад II, намеревавшийся пересечь его без лишних хлопот, был вынужден повернуть назад. Людовик VII, которому ничего не оставалось, кроме того, чтобы следовать вдоль границ контролируемых турками земель, подвергся нападению в беспокойной пограничной зоне. Греки, с которыми крестоносцы не церемонились, иногда помогали туркам. Для последних самым главным было восстановить мир с Константинополем.

И снова главным следствием стало то, что в дальнейшем политика Сельджукидов повернулась на юго-восток, главным образом против франков. Став господином в Джахане, Масуд теперь соседствовал с тем, что осталось от графства Эдесса между Тавром и Евфратом, поскольку Зенги, мусульманский правитель Мосула и Алеппо, добился падения Эдессы в 1144 году (что стало причиной 2-го Крестового похода). В 1146 году Зенги умер, однако его сын Нур ад-Дин в Алеппо продолжил его политику против Жослена II Эдесского, который нашел убежище в Тель-Башире (Турбесселе) и против Раймунда из Антиохии. Возможно, Масуд чувствовал себя оскорбленным франками из Эдессы за то, что они, как мы видели, несколько раз давали приют его врагам или мятежникам. Но в более широком смысле он мог желать заново присоединить франко-армянские владения, чтобы создать буфер и расширить свои владения на юго-восток, а потом вести политику проникновения через Северную Сирию в турко-арабские государства на старой мусульманской территории (возможно, он вспомнил о том, что его дед владел Антиохией, и увидел способ обеспечить другим способом то, чего не смог добиться его отец Кылыч-Арслан сорок лет тому назад).

Нур ад-Дин оказался победителем в борьбе против франков в том смысле, что ему повезло: на его врагов напали сзади, пока он атаковал их с юга. Пойманные в тиски, они были обречены. С другой стороны, он вовсе не имел желания получить в Сирии суверена, чья власть могла бы ограничить его собственную. В результате между ними началась странная игра противоречивых альянсов и отступлений. Если не считать кое-каких более ранних стычек, настоящей точкой отсчета, с которой начались ужасы, обрушенные Нур ад-Дином на франков Антиохии, стал 1149 год, когда был убит Раймунд. После этого разгорелась война. В 1149 году Масуд оккупировал Мараш. Таким образом, главной проблемой стал Тель-Башир (Турбессель), его завоевание и права на него. Нур ад-Дин переметнулся на другую сторону и, когда в 1150 году случилось так, что принц франков был захвачен туркменами из Сирии, даже приветствовал перемирие между Жосленом и Масудом. Тогда-то они и договорились, что оба должны присоединиться к предстоящей осаде крепости, которая должна была бы перейти к Нур ад-Дину в качестве приданого за дочерью Масуда, на которой он собирался жениться. На самом деле потом Масуд нашел повод порадовать себя, захватив в 1151 году Кайсын, Бехесни, Рабан и другие места, иными словами, северные зависимые от Тель-Башира районы, из которых, что ясно подтверждает их важность, он создал пограничную зону для своего сына и предполагаемого наследника Кылыч-Арслана. Что же касается Тель-Башира, франки, надеясь получить эффективную помощь или просто спасая лицо, сдали его Мануилу Комнину, поскольку маленький гарнизон был не в состоянии защитить Тель-Башир от Нур ад-Дина.

Другие предприятия Масуда в последние годы являются проявлениями той же политики. В Малатье после смерти Айн ал-Даула Масуд под угрозой изгнания потребовал от его малолетнего сына Зу-л-Карнайна официального признания (1152 г.). В Киликии, где Торос II в основном за счет греков создавал княжество, Масуд вмешался на стороне Мануила Комнина, хотя прежде всего, безусловно, в своих собственных интересах. В любом случае в 1154 году его вмешательство стало ответом на просьбу или, по меньшей мере, результатом договоренности с Мануилом Комнином. В 1153 году он позволил уговорить себя на перемирие с Торосом, в то время как некоторые более независимые туркмены в Восточном Тавре начали проникать на многообещающую территорию – внутреннюю область Селевкии. В 1145 году он вернулся вместе с Кылыч-Арсланом, и хотя брат Тороса Стефан при поддержке тамплиеров из Амануса и других взял над ним верх, тем не менее впервые пересек всю киликийскую равнину до самых предместий Александретты.

Ягы-базан со своей стороны атаковал греков, но, поскольку у него больше не было простого способа для экспансии в западном направлении, он повернул на север, где прямо перед ним в направлении Унье (Эноэ), Бафры и Самсуна лежали районы, находившиеся в зависимости от империи, или Трабзона (Трапезунда). Конечно, до аннексии прибрежных районов было еще далеко, но важно само направление.

Приблизительно в апреле 1155 года после тридцатидевятилетнего царствования Масуд скончался. Несмотря на обычные при смене власти сложности, царствование его сына Кылыч-Арслана, продлившееся почти так же долго, не выявило никаких изменений в политике по сравнению с последним периодом жизни его отца.

Преодолеть сложности, связанные с наследованием, оказалось проще благодаря разногласиям среди Данишмендидов и политике Мануила Комнина, результатом чего стало то, что никто не мог или не пожелал по-настоящему этим воспользоваться. Кылыч-Арслан избавился от одного из своих братьев и от знатных людей, которые его поддерживали, но не смог предотвратить мятеж, организованный другим, Шаханшахом, вспыхнувший в его новых владениях Анкаре и Чанкири. Тем временем Ягы-базан и Нур ад-Дин заключили союз и с помощью армян, недовольных своими новыми хозяевами, напали на территории, недавно завоеванные сельджуками на северных границах Сирии. Однако вмешательство религиозных властей позволило Кылыч-Арслану снова помириться с Ягы-базаном, который без труда обеспечил нейтралитет со стороны Мануила Комнина, отдав в обмен крепость в Исаврии. В 1157 году он восстановил свою власть над провинцией Кайсун, предприняв шаги по умиротворению христиан, и предложил христианским князьям Киликии, Антиохии и Иерусалима коалицию против Нур ад-Дина.

Успешной реализации этого проекта помешали действия Мануила Комнина. В 1159 году он вернулся к великому плану своего отца, обогнул территории Сельджукидов, не проникая в них, и пришел в Киликию, а оттуда в Антиохию, где пообещал франкам, что будет драться против Нур ад-Дина, чтобы оправдать протекторат, который он установил над ними. На самом деле его цель состояла не столько в том, чтобы уничтожить Нур ад-Дина, что освободило бы франков от нужды в его помощи, которую они наверняка чувствовали, сколько в том, чтобы использовать его против Кылыч-Арслана, против которого он теперь стремился проводить более активную политику. Обстоятельства складывались благоприятно, поскольку разногласия между Кылыч-Арсланом, защитником Дху’л-Нуна и Ягы-базаном непрерывно усиливались. В 1160 году они стали более серьезными из-за вопроса о преемнике в Малатье, где умер Зу-л-Карнайн. Наконец, когда брат Нур ад-Дина после ссоры с ним нашел убежище у Кылыч-Арслана, Нур ад-Дин сам восстановил свою власть над спорными территориями на сирийской границе.

На обратном пути из Сирии в Константинополь Мануил Комнин очень сильно страдал от изматывающей тактики нападений со стороны разнообразных банд, в той или иной степени зависящих от Кылыч-Арслана. Зимой 1159/60 года он организовал ответные репрессалии, за которыми, в свою очередь, последовали акты возмездия. Совершенно ясно, что вопрос не мог быть решен локальными действиями подобного рода, и Мануил подумал, что необходимо нанести мощный удар по самому султану сельджуков. С этой целью он завязал тесные отношения с Ягы-базаном и Шаханшахом и отправил за франко-сирийскими и армяно-киликийскими войсками, которые были ему обещаны в 1159 году. Потом сельджукский султан снова решил, даже ценой определенных потерь, попытаться заключить мир с Мануилом и с его союзниками. Он признал завоевания Нур ад-Дина, оккупацию Данишмендидами Джахана, а также владения Шаханшаха. Мануилу он предложил отдать пленных, признать и уважать границы Византии, вернуть города, которые он завоевал, сражаться против врагов империи и в обмен на субсидии предоставлять войска, когда бы они ни потребовались. Наконец, чтобы предотвратить любые контринтриги, он сам предпринял впечатляющий шаг – отправил советника-христианина Христофора просить Мануила о встрече в Константинополе. Эта встреча была организована в соответствии с церемониалом, который был так важен для Византии. Нужно было, чтобы триумф политики империи был с исчерпывающей ясностью виден всем, и в то же время варвар должен был утонуть в праздничных мероприятиях и согнуться под тяжестью подарков. Договор, достигнутый ранее, был дополнен гарантиями, данными целым рядом туркменских правителей. Ценой предоставления подкреплений (например, в 1167 г. против венгров) и, сверх того, удовлетворения всех требований престижа Кылыч-Арслан фактически обеспечил себе свободу действий против других своих противников в Малой Азии (1162 г.).

В отношении Данишмендидов ему помог случай. Ягыбазан, который пытался расширить свою власть за счет Артукидов из Харперта и Мангуджакидов, в 1164 году умер. Против его преемника Исмаила вспыхнули мятежи, и Кылыч-Арслан воспользовался ими, чтобы снова оккупировать Джахан. Потом, порвав с Зу-л-Нуном, который колебался и в дальнейшем был бесполезен, он лишил его всех владений (1168 г.). На следующий год настала очередь Шахан-шаха, которого вынудили отправиться в изгнание. Теперь, если не считать Исмаила, из соперников у Кылыч-Арслана оставался только юный правитель Малатьи Афридун, которого традиционно поддерживали Артукиды из Хисн-Кайфы и Ханзита.

Не имея возможности рассчитывать на Византию, пострадавшие правители обратились к Нур ад-Дину, который, будучи целиком и полностью поглощен завоеванием Египта его военачальниками Ширкухом и Салах ад-Дином (Саладином), вернул Кылыч-Арслану спорные территории на сирийской границе, чтобы избежать любых проблем на севере (1167 г.). Но в 1171 году, когда Саладин прочно обосновался в Египте, он освободился и смог снова обратить внимание на север, где усилившаяся власть Сельджукидов наверняка ему не нравилась. Шаханшах, Зу-л-Нун и Афридун из Малатьи укрывались у сирийского правителя, который снова прославился благодаря своим победам над франками и египтянами. В результате сформировалась широкая коалиция, куда вошли войска самого Нур ад-Дина с контингентом его племянника из Мосула, войска Артукидов из Хисн-Кайфы и Мардина и войска армянина Млеха из Киликии, которые все объединились под началом Исмаила. Голод, вызванный их присутствием в Сивасе, привел к восстанию, Исмаил был убит, в то время как другое восстание в Амасье против его вдовы дало Кылыч-Арслану возможность захватить этот город, находившийся в самом сердце территории Данишмендидов. В свою очередь Зу-л-Нун, унаследовавший Сивас, находился под угрозой. Вслед за этим Нур ад-Дин сам отправился в поход, после того как с помощью каких-то аргументов убедил халифа передать ему северные территории. Затем Кылыч-Арслан, как всегда, начал переговоры с Нур ад-Дином, которому не хотелось рисковать своими приобретениями, слишком долго оставаясь вдали от дома, в сложной незнакомой стране. Он согласился. Договорились, что Кылыч-Арслан оставит Сивас Зу-л-Нуну с гарнизоном Нур ад-Дина. Возможно, он в любом случае должен был вернуть Анкару Шаханшаху, поскольку, не исполнив свои обязательства в отношении «священной войны», в которой Нур ад-Дин считался победителем, он должен был возобновить ее против Византии (1173 г.).

В течение каких-нибудь десяти лет с Византией поддерживались хорошие отношения. Правда, бывали инциденты на границе, но банды, ответственные за них, не были лояльными подданными Сельджукидов, и, когда Византия применила ответные меры, Кылыч-Арслан не стал их защищать. Мануил Комнин сумел построить укрепления, под защитой которых снова поселились крестьяне, и он с успехом постепенно создавал защитную зону из того, что долгое время было просто ничьей землей. Цена, которую платил Кылыч-Арслан, была небольшой в сравнении с тем, что давал ему мир на других границах его сектора, и злопыхатели даже говорили, учитывая привычку Мануила выражать свою добрую волю подарками, что чем больший вред туркмены наносили грекам, тем больше подарков получал Кылыч-Арслан.

Однако в 1173 году наступил кризис. Договор с Нур ад-Дином и его союзниками создавал у Мануила впечатление смены альянсов. Когда он потребовал объяснений, Кылыч-Арслан в ответ намекнул на упреки со стороны мусульман в отношении «священной войны» (газавата) и на вмешательство халифа на стороне Нур ад-Дина. Однако после того, как Византия показала свою силу, он подтвердил договоренность. Потом в 1174 году Нур ад-Дин умер. Гарнизон в Сивасе сразу же сбежал, Зу-л-Нун и Шаханшах отправились в Константинополь, а Кылыч-Арслан, не нанося никаких ударов, оккупировал их владения. Но в договоре между Сельджукидами и Византией была одна статья, которую невозможно привести в деталях и которая в любом случае до сих пор оставалась лишь на бумаге, и теперь Мануил потребовал, чтобы она вступила в силу. То, что было завоевано Кылыч-Арсланом у врагов Византии или, по крайней мере, у некоторых из них, должно было быть передано грекам. Чтобы выполнить свое обещание (как он выразился), Кылыч-Арслан запросил греческие войска, против которых он настроил народ, и таким образом облегчил себе самому оккупацию городов, упорно хранивших лояльность своим старым правящим семьям, в частности Амасью. На этот раз Мануил не захотел или не мог позволить себе, чтобы с ним шутили. Он еще раз укрепил свои базы в стране, в особенности Дорилей, и провел обширные приготовления, полагая, что все это пригодится для серии операций, которые он проводил в Сирии совместно с франками (в то время его союзниками) против ислама, представлявшегося франкам единым и неделимым врагом. Напрасно зимой 1175/76 года Кылыч-Арслан отправил к Мануилу одного из членов семьи Гаврас, который тут же перешел к нему на службу. В 1176 году наступление началось.

Пока одна часть греческого войска пыталась, хотя и безуспешно, пройдя через Пафлагонию, отвоевать Никсар для Зу-л-Нуна, сам Мануил совершил бросок к самому сердцу земли сельджуков. На новые предложения Кылыч-Арслана он ответил, что мирные условия будут изложены в Конье. Однако у султана тоже было время, чтобы подготовиться. Большой греческой армии требовалось пройти ущелье Мириокефалон. По необходимости ей пришлось растянуться на очень большое расстояние. Кылыч-Арслан спрятал свои войска в засаде за возвышением. Греческая армия, которой мешал обоз и тела убитых, оказалась разделенной на две части, одну из которых перерезали, другую окружили. И греки, и турки ждали рассвета, чтобы возобновить бой, но Кылыч-Арслан, как всегда благоразумный и думающий о будущем, предложил мир, который Мануил теперь с радостью принял. Ему пришлось заплатить определенную дань и уничтожить укрепления в Дорилее и Сублее.

Поражение было катастрофой скорее само по себе, чем с точки зрения тех мелких уступок, которые казались важными Мануилу. Это повторение Манцикерта веком позже означало, что вместо того, чтобы относиться к турецкой оккупации как к чему-то временному, внешнему, что можно постепенно поглотить, Византии теперь следовало рассеять подобные иллюзии. Фактически появилось новое государство – сила, с которой нужно считаться. Теперь Византии оставалось лишь пытаться защитить свои оставшиеся владения в Малой Азии, и больше она ничего не могла сделать. В долговременной перспективе это означало крах великого франко-византийского проекта. Сдержанность Кылыч-Арслана после Мириокефалона была еще более удивительной, чем сдержанность Алп-Арслана после Манцикерта. В последовавшие за ним годы туркмены, безусловно, имели все предпосылки для новых вторжений на византийскую территорию, но случилось так, что нападавших уничтожали, и Кылыч-Арслан не оказывал им прямой помощи. Война с Византией была ему навязана, она не соответствовала его желаниям. Аннексия западных территорий, одни из которых были разорены, другие населены жителями, глубоко эллинизироваными и связанными с Константинополем, в отличие от обитавших в центре Малой Азии, не могла казаться ему привлекательной. Главное, что он хотел сделать, – это объединить Малую Азию и живших там туркменов под своим началом, чтобы затем стать главой государства, которое постепенно, становясь все более организованным, смогло бы играть важную роль в политике всех мусульманских государств, граничащих с Сирией и Месопотамией, то есть все то, что оказалось бы под угрозой при слишком большой военной активности на западе.

В этом фактически и состоял проект, которому он в дальнейшем посвятил себя, не встречая особого сопротивления. Один из правителей в течение какого-то времени вел борьбу за Малатью, окончившуюся тем, что он передал ее Кылыч-Арслану (1177 г.). В Сирии и Верхней Месопотамии теперь росла власть Саладина, который, в свою очередь, оттеснил потомков Нур ад-Дина. Кылыч-Арслан вмешался на стороне его противника, правителя Алеппо, захватив Рабан, который тот уступил Саладину, а также атаковав союзника Саладина в Верхней Месопотамии, Артукида из Хисн-Кайфы и Ханзита. Он не добился большого успеха, но стал присутствовать на территории, где до сих пор его не было, и именно это было по-настоящему существенно.

Если к концу жизни Мануила последствия Мириокефалона, казалось бы, уменьшились, то с его смертью в 1180 году и в результате проблем, которые за ней последовали, усиливающееся давление туркменов, теперь уже не опасное для Кылыч-Арслана, сделалось неудержимым. Проследить различные стадии этого процесса достаточно трудно, поскольку он не носил характера объединенных действий, однако его общее направление можно увидеть, как и то, как ему способствовали другие противники Византии, а также внутренние распри между различными противоборствующими фракциями в ней самой. Перед 3-м Крестовым походом турки не столько путем осады, сколько воспользовавшись упадком и предательством, обеспечили падение Кютахьи, Улуборлу (Созополиса) и других селений на дороге в Анталью. Лаодикея осталась греческой, но сельскую местность заполонили туркмены, которые проникли вглубь до самого побережья Ликии, напротив Родоса. И хотя такие города, как Филадельфия, находившаяся в центре территории, остались греческими, они оказались в руках мятежников, опиравшихся на туркменские войска.

У Кылыч-Арслана больше не осталось никаких причин, чтобы не считать завоеванные земли своими собственными. Постепенно они все прочнее встраивались в общее целое, а одно из таких завоеваний, которое давало ему выход к морю, представляло для него особый интерес. Слух о нем дошел до андалузского путешественника Ибн Джубайра, благодаря отмеченному изрядным хвастовством паломничеству в Мекку жены Кара-Арслана из Амида, которая была дочерью Кылыч-Арслана, а также победным реляциям, изданным султаном и разосланным им в качестве личных писем к различным видным фигурам по всему миру. Примечательно, что среди адресатов был яковитский патриарх Михаил Сирийский, обычно проживавший в монастыре Мар Бар-Саума к югу от Малатьи. Очевидное желание Кылыч-Арслана, чтобы это письмо нашло отражение в сирийских хрониках, явно не предназначенных для глаз султана, позволяет предположить, что он, хотя и являлся одним из самых «экуменистических» умов своего времени, вовсе не рассматривал завоевания сельджуков как существенное поражение христианства.

Глава 9

Восток Малой Азии в XII веке

О положении дел в XII веке в княжествах Эрзинджан и Эрзурум, между которыми была поделена восточная часть Малой Азии, историкам известно совсем мало. Собрав вместе и дополнив различные упоминания о них, можно составить следующее описание, начиная с Эрзурума.

Генеалогия, представленная самими Салтукидами в надгробных надписях, называет в качестве одного из их предков некоего Абу ль-Касима, хотя нельзя быть полностью уверенным, что человек с таким именем – одним из имен пророка Мухаммеда – вообще существовал или обладал какой-либо властью. Первый известный нам Салтукид – это Али, о котором сказано, что он был правителем Эрзурума в 1103 году, когда приехал, чтобы поступить на службу к султану Махаммаду, сыну Мелик-шаха, который, потерпев поражение, нашел убежище в Ахлате. Возможно, что несколькими годами ранее о нем писал армянский летописец Мхитар Айриванкский, однако хронология этой записи весьма туманна. Но в любом случае в 1123 году он был известен латинскому хроникеру Ордерику Виталию как союзник Артукида Балака, которому он отправил нескольких пленных франков. Однако двумя годами ранее, когда другой Артукид, Ильгази, заключил с несколькими князьями союз против грузин и пришел в Эрзурум, историки этой экспедиции не называют его имени. Возможно, он уехал или был просто одним из вассалов султана Тогрула из Аррана (северо-запад Азербайджана). Что верно, определить невозможно.

С другой стороны, принципиально важно, что в борьбе с грузинами упоминается имя его сына и наследника Салтука, который, должно быть, вскоре после 1123 года стал его преемником. У него была дочь или сестра, которая после 1130 года вышла замуж за Шах-и-Армина (царя Армении) из Ахлата, Сукмана II. В 1153 или 1154, а потом в 1156 году во время волнений в Ани, бывшей армянской столице, теперь находившейся в руках сельджуков, Салтуку пришлось вмешаться на стороне мусульманской династии, которая оказалась под угрозой изгнания со стороны местных христиан и грузин. Он был взят в плен, но его выкупила княгиня Ахлата. В 1164 году Сельджукид из Румского султаната, Кылыч-Арслан, желая заключить с ним союз против Данишмендида Яга-базана, попросил руки одной из его дочерей, но по дороге она была схвачена Ягы-базаном, который насильно выдал ее замуж за своего племянника Зу-л-Нуна. По словам его современника Ибн аль-Азрака, Салтук умер в Раджабе в мае 1168 года. Если судить по монетам, отчеканенным им самим и его сыном Мухаммедом (другие аспекты этих монет мы обсудим позже), складывается впечатление, что эти князья номинально продолжали хранить верность не Сельджукидам Румского (Иконийского) султаната, а представителям династии Сельджукидов из Ирана, даже после того, как те пришли в упадок. Это не единственное время, когда Эрзурум, похоже, был теснее связан с иранским, а не с «румским» миром.

О сыне Салтука Мухаммеде известно только то, что в конце своего правления он вступил в сношения с грузинами. Его сын аль-Музаффар Мелик-шах, как и несколько других соседей, задумал жениться на юной грузинской царице Тамар, даже несмотря на то, что это означало отречься от ислама. После того как он был принят ею соответствующим образом, но затем получил отказ, ему в качестве утешения отдали незаконнорожденную «принцессу крови». Этот эпизод не смог надолго исправить отношения между соседями. Давид – муж, которого выбрала себе Тамар, напал и разграбил Эрзурум. В 1189 году отвергнутый жених стал преемником своего отца, но царствовал лишь недолгое время, поскольку с 1197 года (593 год Хиджры) его сменил сын, Ала ад-Дин Абу Мансур, последний из династии, кто предшествовал описанным ниже событиям. Мухаммед построил Большую мечеть в Эрзуруме. Абу Мансур ее украсил. В надписи, которая, по обычаю, увековечила это событие, он дал себе такие чисто мусульманские высокие титулы, как «усмиритель еретиков», «украшение паломничества» и «царь греков и армян Диярбакыра и Диярраби».

О династии Мангуджакидов известно несколько больше. Самые ранние упоминания о фамильном эпониме Мангуджак восходят не к битве при Манцикерте, как полагали более поздние не склонные к критике генеалогисты, а к 1118 году, когда он, находясь в Камахе, угрожал Малатье. Оказавшись перед лицом мести со стороны Сельджукидов из Малатьи и его наставника Артукида Балака из Харперта, он, как было указано ранее, отправился за помощью к правителю Трабзона (Трапезунда) Гаврасу. Несмотря на то что он вместе с Артукидом потерпел поражение от Гавраса, объединившегося с Данишмендидом Гумуштегином, ему все же удалось остаться на свободе и избежать наказания, поскольку он был зятем Гумуштегина. Однако за этим эпизодом следует такая глухая тишина в летописях всех времен и народов, что остается только признать, что это княжество не являлось сценой каких-то впечатляющих событий. В него входили такие города, как Эрзинджан, Шебинкарахисар (Кугуния) и Дивриги, являвшиеся основными центрами, а также Камах и другие важные крепости. Генеалогисты более поздних князей пишут, что его сыном и наследником был Исхак, который поделил его территории между Сулейманом (Дивриги) и Даудом (Эрзинджан и вся северная часть). С той единственной оговоркой, что эпиграфические следы оставила только ветвь из Дивриги, которая в любом случае оказалась более активной в деле строительства.

Первое повторное появление Мангуджакидов, известное нам, относится к 1163 году, когда Дауд был убит в каком-то конфликте. В то время он состоял в союзе с потомками Балака против Ягы-базана. Информация о следующих поколениях немного более обширна. Так, имя Шаханшаха из Дивриги известно из надписей, сделанных в 576 и в 592 годах Хиджры. Его двоюродный брат и, вероятно, сюзерен Бахрамшах из Эрзинджана, похоже, не увлекался строительством, но до нас дошли кое-какие отчеканенные им монеты. На одной из них он наградил себя титулом гази, что, если не является чистой формальностью, может иметь отношение к его кампании против Трабзона (Трапезунда). В одной из следующих глав мы поговорим о нем как о покровителе персидских и арабских писателей. Во время своего шестидесятилетнего правления он, как будет видно, направлял свою энергию на сохранение отношений почтительного вассала к набиравшей силу династии Сельджукидов, которым пришлось дожидаться его смерти, прежде чем положить конец его ветви династии. Благодаря ее малой значимости ветви из Дивриги суждено было просуществовать дольше, хотя и в полном подчинении у султана. Третья ветвь, правившая в Колонии, чье происхождение неизвестно, исчезла в то же самое время, что и династия правителей Эрзинджана.

Территория современной Турции включает основную часть того, что в Средние века составляло Диярбакыр и провинцию Ахлат у озера Ван. Как следствие, читателя может удивить, что в этой книге ничего не написано об их истории, в особенности учитывая, что даже в Средние века турецкое население Диярбакыра уже проживало в тех же границах с Сирией и Ираком, что и сегодня. Однако для этого упущения есть серьезные основания. Несмотря на изначально туркменский характер династий (как в случае Салтукидов и Мангуджакидов), которые обосновались в Диярбакыре в конце XI века, а также династии Артукидов, которая постепенно вытеснила их в XII веке, в целом история этого региона, частично арабизированного и исламизированного еще со времен арабских завоеваний, оставалась фундаментальным образом связана с Месопотамией и составляла с ним единое целое. Сами туркменские эмиры, обитавшие в этом регионе, в своих действиях основывались на том, что происходило в Мосуле или еще дальше в Багдаде и в Иране под началом халифов и султанов, на службе у которых они начинали свою карьеру. С другой стороны, Ахлат, где говорили на фарси, был более тесно связан с Ираном или, по меньшей мере, с Азербайджаном, хотя его князья по происхождению были обычными мамлюками ирано-иракских Сельджукидов, и с учетом допущений, сделанных из-за пробелов в документах, можно сказать, что их близость к княжествам восточной части Малой Азии, строго говоря, играла второстепенную роль в их истории. Справедливо считать, что государство Ахлат было создано в значительной степени за счет Византийской империи, в отличие от владений в Диярбакыре, но все же на территориях, которые Византия приобрела недавно и на которые уже проник ислам. В этом отношении княжество Эрзурум было совсем другим. Ему с самого начала XIII века суждено было войти в состав государства Сельджукидов – Румского султаната, – в то время как с Алхатом это случилось гораздо позже и одномоментно, а с Диярбакыром только в отношении его западной части, да и то на короткое время. Любая граница в некотором смысле произвольна, но черту необходимо где-то провести, а ту, которую мы приняли здесь, можно отстоять.

Глава 10

Кризис экспансии (1186–1205 гг.)

В тот самый момент, когда государство турок-сельджуков достигло самого впечатляющего успеха века, оно содрогнулось под ударом кризиса, который в основном стал результатом его экспансии, но в то же время проливал свет на красноречивые и опасные симптомы, отчасти вызванные той же самой экспансией.

Непосредственная причина кризиса лежала за пределами государства сельджуков и даже за пределами Малой Азии, поскольку разразился он в Верхней Месопотамии. Вначале все дело сводилось к ссорам между курдскими и туркменскими пастухами, что, без сомнения, случалось достаточно часто. Но почему эти стычки приобрели большую значимость и положили начало широкому движению туркменов? Возможно, вопреки впечатлению, которое может создаться из-за полного молчания в документах, правда состоит в том, что отголоски и последствия беспорядков среди туркменов в Хорасане и Хорезме и последовавшей за ними реакции докатились до Азербайджана, Армении и Месопотамии? Имело ли движение, которое нам теперь предстоит описать, религиозный аспект, как другие, зафиксированные позже? На все эти вопросы у нас нет ответа.

Ясно одно: после сражений, имевших место в Диярбакыре и Дияр Рабия (1185 г.), туркмены под предводительством некоего Рустема (имя, прославленное в иранском эпосе) начали резню курдов. Потом, не обращая внимания на религиозную принадлежность жителей, они расширили зону разорения от границ Грузии до Каппадокии. Зимой 1186/87 года они дошли до Киликии и северных областей мусульманской и христианской (франкской) частей Сирии. Здесь они были частично уничтожены армянским князем Левоном и князем Антиохии франком Боэмундом III. Рустем был убит в сражении с Левоном, в то время, когда новости о победе франков были на пути в Константинополь. Армяне предприняли рейд возмездия на территорию сельджуков, однако эти инциденты, видимо, не могли подорвать власть туркменов, которые, похоже, даже продолжали обозначать себя именем «Рустем».

Примерно в это же время Кылыч-Арслан, которому было уже за семьдесят, решил поделить свои владения между сыновьями. Помимо десятерых сыновей у султана был еще брат и его сын, которые тоже участвовали в дележе. Однако один из десяти сыновей, должно быть, исчез, поскольку источники дружно указывают только одиннадцать частей: Токат (Рукн ад-Дин Сулейман-шах), Никсар (Наср ад-Дин Баркиярук), Эльбистан (Мюгис ад-Дин Тогрул-шах), Кайсери (Hyp ад-Дин Махмуд Султан-шах), Сивас и Аксарай (Кутб ад-Дин Мелик-шах), Малатья (Муизз ад-Дин Кайсар-шах), Нигде (Арслан-шах), Анкара (Мухи ад-Дин Масуд-шах), Улуборлу (Созополис) (Гияс ад-Дин Кей-Хосров), наконец, Эгерли в Тавре и Амасья были отданы соответственно Санджар-шаху и Низам ад-Дин Аргун-шаху, брату и племяннику Кылыч-Арслана. Эти назначения были сделаны официально в диване Кылыч-Арслана, и каждый из наследников был обязан раз в год являться к отцу со своим войском. Поначалу Кылыч-Арслан, видимо, намеревался оставить себе только столицу Конью (Иконий).

Чего хотел добиться Кылыч-Арслан, следуя этой старой фамильной концепции? Надеялся ли он унять нетерпение своих сыновей или добиться, чтобы после его смерти ни один из них не был лишен того, что ему положено было иметь? Или он имел в виду какие-то более эффективные действия, которые становились все более необходимыми с учетом волнений среди туркменов? Как бы то ни было, очень скоро между братьями начались усобицы, из-за которых ухудшились даже их отношения с отцом, где бы он ни появлялся, чтобы поддержать одного из них против его соперников, выдвигавших свои требования. Непреодолимое желание воспользоваться воинственным духом туркменов, который можно было направить куда угодно, привело к тому, что начались конфликты. В результате семейных раздоров поле деятельности туркменов расширилось на новые территории.

Старшим сыном был Кутб ад-Дин Мелик-шах. Так или иначе, но, будучи назначен сюзереном над своими братьями с правами на Конью, он на всякий случай намеревался без промедления обеспечить себе получение этого наследства, взяв под контроль город и территорию своего отца. В первой половине 1189 года с помощью туркменов он вступил с ним в бой, но потерпел неудачу. Однако в чем он действительно преуспел, так это в том, что возбудил недоверие между отцом и его старым советником Ихтияром ад-Дин Хасан ибн Гаврасом, который попросил разрешения уйти на покой и уехать к Мангуджакиду Бахрамшаху из Эрзинджана, на чьих землях у него, как у члена старой трапезундской фамилии Гаврасов, по-видимому, имелись владения. По дороге Хасан был убит туркменами, возможно, не без участия Бахрамшаха, для которого его присутствие создавало определенные деликатные проблемы и который после его смерти унаследовал его владения (сентябрь 1189 г.). Затем зимой 1189/90 года при невыясненных обстоятельствах, но также с помощью своих туркменов Кутб ад-Дину удалось вынудить своего отца позволить ему разделить с ним власть и взять под свой контроль Конью.

Такой была ситуация, с которой встретился император Фридрих I Барбаросса во время 3-го Крестового похода. Еще до 1178 года из-за противодействия его итальянской политике со стороны Мануила Комнина германский император установил отношения с турецким султаном. В 1188 году он вспомнил об этих контактах и, чтобы подготовить для своих войск проход через Малую Азию, а также через Византийскую империю, отправил к султану знатного германца Готфрида фон Вейзенбаха. Первый ответ он получил, еще будучи в Германии, в Нюрнберге, более официальное посольство во главе с неким Токили (?) и в сопровождении Готфрида намеревалось встретить его на марше, но из-за крайне напряженных отношений между Барбароссой и греками посольство на несколько недель задержали в Константинополе и отобрали все подарки, которые оно везло. Освободившись, благодаря договору, заключенному между императором Исааком Ангелом и Барбароссой, который в то время находился в Адрианополе, посольство добралось до него 14 февраля 1190 года с обещанием султана содействовать Барбароссе во время путешествия через его владения и оставаться с ним до начала кампании. Через несколько дней прибыло другое посольство, отправленное Кутб ад-Дином, чтобы догнать посольство, которое его отец отправил до того, как принял обязательство подчиняться ему (Кутб ад-Дину). Это посольство давало такие же обещания, но его цель совершенно точно состояла в том, чтобы на территории Анатолии не допустить участия Барбароссы в какой-либо политической игре, враждебной Кутб ад-Дину.

На самом деле, хотя у нас нет оснований сомневаться в том, что Кылыч-Арслан искренне хотел организовать мирный проход крестоносцев, эта позиция не могла вызывать сочувствие у всех турков. Он и сам наверняка принимал во внимание растущее влияние Саладина. В конце 1187 года Кылыч-Арслан послал Саладину с Хасаном Гаврасом поздравление по случаю взятия Иерусалима и обручил своего сына Кутб ад-Дина с одной из его дочерей, а Саладин, естественно, настраивал Сельджукидов оказывать сопротивление крестоносцам. Более того, совершенно очевидно, что туркмены, если оставить в стороне присущую им недисциплинированность, испытывали естественное желание попытаться напасть на христианскую армию, а Кутб ад-Дин, как мы видели, имел с ними связи.

Это объясняет уклончивое поведение со стороны турок, которое на плохо информированных германцев могло производить впечатление двуличия. В апреле крестовый поход вышел из Филадельфии и Лаодикеи – последних греческих бастионов, со всех сторон окруженных турками. В любом случае эти обитатели приграничных территорий не знали ни о какой охранной грамоте со стороны султана. Кей-Хосров из Улуборлу (Созополиса) только что предложил свои услуги мятежнику Мангупу и в союзе с ним разграбил Карию и Фригию. Басилевс вынужден был заплатить ему, чтобы он сдал мятежников. То, что они отказались предоставлять снабжение для германской армии, а также угрожали и пытались неожиданно напасть на нее, было вполне ожидаемо, что и объяснили Барбароссе посланники султана, которые даже делали вид, что довольны поражениями, нанесенными им тем, кто бунтовал против власти султана. Однако, судя по всему, вскоре после этого в дело вмешался сам Кутб ад-Дин с другими туркменами, которыми, как пишет автор «Gesta Frederici», командовал некий Rostagnus. Такое впечатление, что этим именем должны были обозначать Рустема, который если сам и не был жив, то оставил его как название туркменов, составлявших его войско. В данных обстоятельствах такие официальные лидеры сельджуков, как правитель Анкары Мухи ад-Дин и эмиры Чанкири и Филомелиона, были вынуждены участвовать в боевых действиях против крестоносцев, а посланникам самого Кылыч-Арслана из опасений за свою судьбу пришлось покинуть Барбароссу под тем предлогом, что они едут улаживать дела. Конечно, больше они не вернулись. Результатом всего этого стала серия столкновений, в которых силы туркменов были рассеяны, а германцы прибыли под стены Коньи уже не в хорошем расположении, а исполненные решимости силой наказать своих противников за вероломство. Кылыч-Арслан попытался вступить с ними в переговоры, но тщетно. Ему оставалось только укрыться в цитадели. Кутб ад-Дин попытался освободить столицу, но был разбит, а германцы начали грабить город, что привело к упадку власти молодого правителя. Он уже подвергался критике со стороны своего брата Мухи ад-Дина и теперь с радостью согласился передать дела отцу, чтобы тот улаживал ситуацию. Последний, возложив вину на сына, заключил с германским императором, стремившимся добраться до Сирии, соглашение, которое отличалось от заключенного в феврале только тем, что теперь ему пришлось передать заложников. Несмотря на то что султан не был виновен в нападениях, которым подвергались германцы со стороны других обитателей приграничья из расположенной в Тавре Ларанды, им пришлось взять с собой заложников, которых предполагалось освободить, когда они войдут в Киликию. Несколько дней спустя Барбаросса утонул в одной из киликийских рек (июнь 1190 г.).

Положение Кутб ад-Дина, уже пошатнувшееся в результате всех этих событий, на следующий год ухудшилось еще сильнее. В Малатье Муизз ад-Дин, которого он хотел потеснить, обратился за помощью к Саладину, и тот устроил его брак с дочерью своего брата аль-Адиля, в то время участвовавшего в завоевании Диярбакыра. После этого Муизз ад-Дин стал чувствовать себя в безопасности. Тогда Кутб ад-Дин решил захватить долю наследства, принадлежавшую Hyp ад-Дин Султан-шаху, и, взяв своего отца, направился в Кайсери, однако последний воспользовался этой возможностью, чтобы бежать. К тому времени старый отец вел странную жизнь, поражавшую воображение летописцев. Он переезжал от одного сына к другому, стараясь восстановить договоренности и заручиться помощью против Кутб ад-Дина, который оставался хозяином Коньи и Аксарая и распоряжался казной. Наконец ему удалось достичь взаимопонимания с Кей-Хосровом, сыном, рожденным от матери-византийки, которому он, возможно, именно по этой причине передал земли на западных границах и который, вероятно, мог рассчитывать на содействие некоторых христиан, и в особенности туркменов, обитавших на границах этого региона, против других туркменов с востока. На самом деле именно с их помощью Кей-Хосров отправился в поход, чтобы вернуть своему отцу власть в Конье и напасть на Аксарай. В это время (1192 г.) Кылыч-Арслан скончался в возрасте 77 лет после 38 лет царствования и после того, как назначил своим наследником Кей-Хосрова.

После этого разногласия стали еще сильнее. Кей-Хосров не обладал властью заставить своих братьев признать его. Каждый из них вел себя как автономный правитель, и даже чеканил собственные монеты, а некоторые пытались расширить свои владения за счет других. Кутб ад-Дин оставался хозяином Сиваса и Аксарая, а зимой 1193/94 года он взял Кайсери, где казнил Hyp ад-Дина и его министра Хасана. Затем он напал на Эльбистан, и его правитель Мюгис ад-Дин избежал поражения только благодаря тому, что стал вассалом армянского князя Левона и зимой 1194/95 года получил от него помощь. Но Кутб ад-Дин умер. Начатое им переустройство было продолжено его братом Рукн ад-Дином, добавившим к его наследству свою долю – Токат. В 1197 году он отобрал Конью у Кей-Хосрова, затем Никсар и Амасью у их хозяев и, наконец, в 1201 году Малатью у Муизз ад-Дина, который нашел убежище у аль-Адиля. Вскоре после этого он захватил Эрзурум, принадлежавший Салтукидам, и посадил там своего брата Мюгис ад-Дина в обмен на Эльбистан, который передал ему. Наконец, в 1204 году он оккупировал Анкару, где предал смерти своего брата Масуда, обвиненного в том, что он состоял в союзе с византийцами. Последние не могли помочь Масуду, поскольку в то время в Костантинополе воцарились латиняне, пришедшие с 4-м Крестовым походом. Сам Кей-Хосров был вынужден бежать из Улуборлу в Константинополь, и таким образом единство Сельджукидов было восстановлено.

Однако через несколько дней после захвата Анкары Рукн ад-Дин умер. Парадоксально, но его наследником оказался Кей-Хосров. Туркмены, обитавшие на западных границах, и некоторые знатные люди из самого анатолийского государства, в частности три члена династии Данишмендидов, организовали заговор против юного сына Рукн ад-Дина Кылыч-Арслана III и позвали Кей-Хосрова, нашедшего приют у Мануила Маврозома, византийского губернатора, ставшего независимым в результате событий, которые произошли в Константинополе. В 1205 году, после некоторого сопротивления «ортодоксальных» элементов, Кей-Хосров завладел властью в Конье.

Вероятно, нет нужды повторять, что этот кризис в государстве сельджуков не сопровождался – даже совсем наоборот – уменьшением активности туркменов или разрушением границ с Византией. Восстание против Исаака Ангела было организовано лже-Алексеем, который еще до того, как Кылыч-Арслан был вытеснен Кутб ад-Дином, получил от него отряд туркменов и с их помощью разорил регион Меандра и город Шонас. К тому же самому периоду относятся подвиги упомянутого ранее Мангупа, когда он был изгнан из Филадельфии, но разграбил Карию, Лаодикею и Шонас со своими бандами туркменов, прежде чем был выдан Кей-Хосровом. Для Мангупа это, несомненно, был полный разворот. Однако нет никаких оснований считать, что туркмены покинули районы, куда они проникли таким образом, и П. Виттек, выдающийся историк, специалист по средневековой Турции, установил обратное: что примерно в это время Лаодикея перестала быть греческой, хотя подлинное правление Сельджукидов было установлено там только после описанного ниже эпизода с Маврозомом. В начале 1197 года разразился спор между басилевсом Алексеем III и Кей-Хосровом из-за купцов из Коньи, которые увезли некоторое количество египетских лошадей в Константинополь в качестве подарка. Кей-Хосров провел короткую кампанию вдоль Меандра практически до Антиохии, и, хотя сам город не пал, существуют записи о том, что этот регион подвергался разорению на протяжении следующих нескольких лет. Гостеприимный прием, оказанный Кей-Хосрову немного позже, мог бы показаться неожиданным, если бы не тот факт, что отношения между Византией и Рукн ад-Дином, как будет видно, стали весьма натянутыми. Последний на то время эпизод этой борьбы случился во время второго царствования Кей-Хосрова. Не забудем, что в 1204 году он нашел убежище у правителя по имени Маврозом, который даже отдал ему в жены свою дочь. Но у Маврозома не сложились отношения с новым хозяином греков в Малой Азии Феодором Ласкарисом из Никеи, результатом чего стало то, что Кей-Хосров, вернувшись в Конью, увез туда Маврозома. Чтобы иметь возможность свободно проезжать по греческим территориям, Кей-Хосров пообещал Ласкарису, что восстановит Шонас и Лаодикею, но его сыновья, которых он отдал им в качестве заложников, сбежали, таким образом освободив его от своих обещаний. Чтобы воевать с латинянами, Ласкарису нужен был мир на турецкой стороне, и он решился пойти на компромисс: Шонас и Лаодикея были отданы Маврозому, как вассалу турков, и когда последний, который, возможно, являлся человеком, называемым в текстах сельджуков Комнином, исчез (1230 г.), оба города наконец остались встроенными в сельджукские владения.

Расположенный дальше на север Эскишехир (Дорилей) тоже не устоял. Возможно, это произошло еще до смерти Кылыч-Арслана, хотя он не сразу по-настоящему встроился в государство сельджуков. В этом секторе туркам способствовали разногласия среди византийцев. В 1196 году второй лже-Алексей, который поначалу нашел приют в Киликии, поднял мятеж на границах империи при содействии Масуд-шаха из Анкары. Мятежник завладел пограничными крепостями Деврек (Дадибра), Гереду (Кратея) и Болу (Клаудиополис). Вскоре он потерпел поражение, но территория так и не восстановилась. В записях, сделанных через несколько лет после этого византийским историком Никитой Хониатом, отуречивание территории дает о себе знать в том, что он использует тюркское название Баба-Даг для небольшой горной гряды, возвышающейся над Девреком. Однако Алексей II нуждался в помощи против валахов, и он отказался от своих претензий на эту территорию и достиг договоренности с Масудом, которому взамен предоставил помощь против Рукн ад-Дина.

На Понтийском побережье в регионе Токата туркмены, которые долгое время досаждали прибрежным районам Унье (Эноэ) и Бафры, далеким от Константинополя и Трабзона (Трапезунда), в 1194 году оккупировали Самсун, так что победа осталась за государством сельджуков, которое впервые получило хороший выход к Черному морю. Около 1200 года Алексей III напал на купцов Самсуна, которые были подданными Сельджукидов. Возможно, этот город сыграл какую-то роль в его разрыве с Рукн ад-Дином, поскольку их общая враждебность по отношению к Кей-Хосрову должна была на время связать их друг с другом. В этом случае, однако, турецкая оккупация оказалась временной. Примерно в 1204 или 1205 году Давид Комнин из Трапезунда, вероятно воспользовавшись численным превосходством над Кылыч-Арсланом III, проходя на запад, чтобы сразиться с Феодором Ласкарисом, выражаясь словами мусульманского историка Ибн аль-Асира, «запер море». В Самсуне, вероятно, так и не были созданы какие-либо реальные органы власти или какой-нибудь крупный гарнизон. Став султаном, Кей-Хосров тщетно пытался завоевать выход к побережью. Это произошло при его преемнике, и на этот раз благодаря завоеванию Синопа государство сельджуков, наконец, обрело доступ к побережью Черного моря.

В отличие от Кей-Хосрова Рукн ад-Дин придавал особое значение восточным и северным границам. Одна из причин, возможно, заключалась в географическом положении его исконных владений и интересах его собственных туркменов. Возможно также, что, несмотря на его нападения на Понтийское побережье, он считал предпочтительным не предпринимать фронтальных атак на Византию. Возможно, он, как и его недоброжелатели, считал приоритетной задачу объединения мусульман Малой Азии, а действия Рустема показали преимущества экспансии на восток. Тем не менее, вполне возможно, что в период между 1201 и 1203 годами он во главе туркменского войска и при поддержке своего брата Мюгис ад-Дина Тогрул-шаха из Эльбистана, Бахрамшаха из Эрзинджана и, вероятно, Артукида из Харперта напал на Салтукида, правителя Эрзурума, возможно отказавшегося поддерживать антигрузинскую и антитрабзонскую политику, которую он продвигал с целью привлечь в Самсун караваны, до этого приходившие в Трабзонд. Подробности нам неизвестны, но он захватил Эрзурум и, как было указано выше, посадил там Мюгис ад-Дина.

В конце концов, перед лицом Айюбида аль-Адиля, дружбу с которым, как уже было сказано, старался укрепить Муизз ад-Дин из Малатьи, Рукн ад-Дин возобновил традиционную политику охраны Евфрата и восстановил протекторат сельджуков над Харпертом, сделав своим вассалом сына Саладина аль-Афдала, изгнанного аль-Адилем в Самосаты, и помогая другому сыну Саладина, аль-Зафиру из Алеппо, и его союзнику князю Боэмунду из Антиохии изгнать Левона (который теперь стал Левоном I и пытался взять Антиохию) из Киликии. В его интересах было сдержать рост армянского государства, которое благодаря развалу Византийской империи захватило проходы в Центральном Тавре в Исаврию, населенную туркменами. Учитывая все это, Кей-Хосров решил, что будет выгодно следовать политике Рукн ад-Дина. Тщетная попытка Мюгис ад-Дина противостоять амбициям аль-Адиля в Ахлате не создавала никаких трудностей в признании нового султана.

Таким образом, к началу XIII века государство сельджуков не только преодолело кризис, но даже добилось новых успехов. Первые сорок лет этого века, несомненно, стали его апогеем.

Глава 11

Апогей государства сельджуков (1205–1243 гг.)

Ход повествования уже некоторым образом вовлек читателя в историю правления Кей-Хосрова. Несмотря на то что он уже пришел на западные территории, необходимо помнить, что Кей-Хосров заключил соглашение с Феодором Ласкарисом, чтобы иметь возможность занять трон, а с другой стороны, оживил восточную политику своих предшественников, включая Рукн ад-Дина.

Теперь, когда государство сельджуков становилось все более мощным и хорошо организованным, огромной проблемой стало обретение выходов к двум граничившим с ним морям. Блуждания туркменов в зонах, не имеющих выхода к какому-либо большому порту, больше не могли продолжаться, но даже Самсун оказалось слишком сложно защитить. Тем не менее временная оккупация Самсуна ясно показала, что регионами, доступными для экспансии, стали те территории, где всякая реальная власть распавшейся Византии больше не существовала по причине их удаленности и того, что они лежали за пределами власти других локальных христианских сил: Трабзона (Трапезунда) на северо-востоке, франко-армян в Киликии, Сирии и Кипра на юге. Организовать нападение стало не только проще с военной точки зрения, но и выгоднее политически, поскольку можно было обойтись без любого прямого столкновения с теми государствами, с которыми Сельджукидам хотелось бы избежать любых осложнений.

Эти соображения объясняют то, что стало огромным успехом Кей-Хосрова при отказе от восстановления черноморского порта Самсуна – приобретение на другом средиземноморском побережье Антальи, крупнейшего южного порта Малой Азии. Прямо перед этим туркмены оккупировали Ыспарту на северной дороге, ведущей в Анталью. Сама Анталья с момента падения Византийской империи в Константинополе перешла в руки тосканского авантюриста Алдобрандини, прежде состоявшего на службе Византии. Получив жалобы от египетских купцов, заявивших, что с ними плохо обошлись франки из Антальи, султан решил атаковать город. Жители обратились к регенту Кипра Готье де Монбельяру, который занял город, но не смог помешать туркам опустошить окрестные земли, где располагались поместья знатных жителей Антальи. Затем, по-видимому, возникли разногласия между франками и греками, которые склонялись к тому, чтобы подчиниться султану. В марте 1207 года город был взят штурмом. Кей-Хосров установил над ним и всей провинцией свою власть, назначив новым правителем Мубариз ад-Дина Эртокуш ибн Абдаллу.

Однако конец царствования Кей-Хосрова был отмечен новым разладом с греками на западе, последним в истории сельджуков. Причин было множество: интриги против Ласкариса со стороны Алексея III, обратившегося к Кей-Хосрову за помощью в обмен на помощь, которую он когда-то оказал ему, предоставив убежище; интриги латинского императора (в 1206–1216 гг.) Константинополя Генриха I Фландрского и венецианцев, которые вскоре после взятия турками Антальи получили там существенные привилегии; постоянные проблемы на сельджукско-никейской границе, вызванные недисциплинированностью туркменов; и, наконец, согласно одному из источников, возмущение некоей греческой фракции по поводу потери Антальи. Кей-Хосров напал на Антиохию в районе Меандра, и неподалеку от него состоялась битва с Ласкарисом. Султан вышел победителем, но во время погони при невыясненных обстоятельствах был убит (1211 г.). За пределами Антиохии граница осталась неизменной, турки отошли назад.

Передача трона Кей-Хосрова, имевшего троих сыновей, вызывала некоторые сложности, но не привела к такому кризису, как после смерти Кылыч-Арслана. Почивший султан посадил своего старшего сына Изз ад-Дина Кей-Кавуса в Малатье, второго сына Ала ад-Дина Кей-Кубада – в Токате, а третий, Кайферидун Ибрагим, после смерти отца воцарился в Анталье. Вопрос о престолонаследии встал неожиданно и, похоже, решался великими эмирами. Большинство было за Кей-Кавуса, который приехал в Кайсери, но Кей-Кубад имел поддержку Мюгис ад-Дина из Эрзурума, Левона I из Армении и перване Данишмендида Захир ад-Дина Или. Однако согласие между союзниками продлилось недолго, и Левон с Захиром были побеждены Кей-Кавусом, который вошел в Конью. Затем он начал атаку на своего брата, нашедшего приют в Анкаре и получившего поддержку со стороны туркменов из Кастамону. В то же самое время Кей-Кавус вел переговоры о мире с Ласкарисом, который освободил командира турецких войск, захваченного в плен в битве за Антиохию. Кей-Кубад был побежден и отправлен в почетное заключение в одну из восточных крепостей. С Кайферидуном дело обстояло сложнее, поскольку он с помощью франков с Кипра, стремившихся снова захватить город, вызвал волнения в Анталье, но он тоже был побежден и сослан в маленький удел, где вскоре умер, покинутый всеми.

Договор о мире, заключенный между Ласкарисом и Кей-Кавусом, вероятно, не рассматривался обоими участниками как нечто более важное, чем многие другие, заключенные ранее и означавшие только то, что обе стороны должны уважать границы. На самом же деле он стал отправной точкой мира, продлившегося полвека и даже дольше, если различать официальную политику государств и независимые от нее действия обитателей приграничных районов. С этого момента султан вел военные действия только на восточных фронтах, то есть на границах с христианами, в случае Трапезунда и Киликии, и с мусульманами, как в регионе близ Евфрата и Сирии. Объяснения подобного поведения относятся к разряду гипотез. Как мы знаем, это был не первый случай, когда Сельджукиды думали, что желательно поддерживать или прекращать мирные взаимоотношения с Византийской империей. Но на тот момент им противостояла только маленькая остаточная «империя» со столицей в Никее, которая помимо всего прочего была атакована франками (латинянами). Поскольку они находились в апогее своего могущества, вполне можно считать, что им не составило бы большого труда уничтожить ее или уменьшить еще сильнее. Возможно, поддерживая теплые отношения с латинянами Констанинополя и венецианцами, Сельджукиды полагали, что предпочтительнее сохранять греческое государство Никеи в качестве буфера между территорией латинян и сельджуков. Возможно, аннексия христианских территорий не представляла для них большого интереса, поскольку у них не было достаточного количества мусульманских административных структур, способных организовать управление этими землями. Наконец, когда волнения, охватившие мусульманский мир на Востоке, стали усиливаться (перемещения туркменов, хорезмийцев, а потом нашествие монголов, возвышение Айюбидов и пр.), они, возможно, сочли необходимым посвятить все свое внимание этому сектору. Никейские греки, со своей стороны, были обязаны хотеть сохранения мира на турецкой стороне, чтобы они могли среди прочего успешнее бороться со своими латинскими противниками. Более того, тот факт, что теперь греки скопились в этом месте, ставшем для них убежищем, с ясностью подводил их к тому, чтобы уделить больше внимания его защите, чем раньше, когда, сидя в Константинополе, они смотрели на него просто как на проблемную границу. Позже, когда они вернутся в Константинополь, эта граница снова будет нарушена. Как бы там ни было, политическая ориентация государства Сельджукидов абсолютно ясна, а линия поведения, избранная Кей-Кавусом в полном соответствии с действиями его отца, имела своей целью обеспечение выхода к морю и расширение влияния Сельджукидов в вопросах, касающихся Киликии, Сирии и Верхней Месопотамии.

На юге после захвата Антальи Кей-Кавус старался содействовать возобновлению работы порта, для чего достиг modus vivendi с киприотами, интересы которых в этом вопросе теперь совпадали с его собственными. Трудность заключалась в том, что в сирийско-киликийской политической игре Сельджукиды и киприоты поддерживали противоположные стороны. Однако обмен корреспонденцией, происходивший с 1213 по 1216 год, позволил разделить эти проблемы и обеспечить благоприятные условия для торговли между этими двумя странами, предоставив каждой из них свободно поддерживать или противостоять Левону I или его врагу Боэмунду IV из Антиохии, которому помогали Айюбиды из Алеппо.

На севере огромный успех царствования Кей-Кавуса состоял в окончательном обретении выхода к Черному морю, на этот раз это был Синоп. Острая необходимость этого приобретения стала еще больше после того, как Ласкарис одержал победу над греками из Трабзона и стал распространять свою власть на восток с таким успехом, что, если не остановить его каким-то образом, существовал риск, что в скором времени получить доступ к Понтийскому побережью для турок стало бы невозможно. С другой стороны, быстрое приобретение столь желанных владений было осуществлено без прямого выпада в сторону Ласкариса за счет удаленного форпоста Трапезунда, который в дальнейшем отделял его от противника длинным выступом территории Сельджукидов. Военные действия между турками и Трапезундом уже начались, когда туркменам из приграничного региона посчастливилось захватить императора Трапезунда Алексея Комнина. Он был освобожден в обмен на сдачу Синопа и по условиям соглашения становился вассалом Кей-Кавуса, был вынужден платить дань, а также при необходимости предоставлять войско. Крепость была восстановлена за счет пятнадцати эмиров, и надписи до сих пор хранят взнос, сделанный каждым из них. В городе разместили турецкий гарнизон, а главную церковь превратили в мечеть. Однако управление было передано армянину Хетуму, вероятно обращенному в ислам и в любом случае более подготовленному к тому, чтобы иметь дело с преимущественно христианскими купцами, которые заходили в порт.

Интервенции, которые Кей-Кавус предпринимал на юго-восточных границах, были, по сути дела, менее успешными. Он не мог простить Левону I из Киликии его вмешательство в дела сельджуков. Более того, Левон выступил против Кей-Кавуса на стороне Боэмунда IV, у которого он только что отобрал Антиохию, и союзника последнего, аль-Захира из Алеппо. Военные действия имели место в 1216–1218 годах. Армянский спарапет Константин был схвачен, и в руки турков перешли несколько укрепленных селений в Тавре, среди них Лулу на дороге из Сиса в Кайсери, которую Сельджукиды позже сделали одной из своих самых хорошо укрепленных баз. Аль-Захир умер в Алеппо, заручившись признанием власти своего юного сына аль-Азиза со стороны аль-Адиля. В противовес ему Кей-Кавус поддержал своего вассала Айюбида из Самосаты, аль-Афдала, и, опираясь в основном на войска владетеля Мараша Нусрат ад-Дин Хасана ибн Ибрахима, захватил территории в Северной Сирии, которые до того уже несколько раз были оккупированы его предшественниками. Мать правителя Алеппо и его регент обратилась к сыну аль-Адиля аль-Ашрафу, который в то время находился в Сирии, и тот разбил армию сельджуков (1218 г.).

Кей-Кавус стремился взять реванш в Верхней Месопотамии, где аль-Ашраф являлся представителем своего отца во владениях Айюбидов. С помощью женитьбы сельджукский султан укрепил свои отношения с его соседом и до определенной степени вассалом Бахрамшахом из Эрзинджана. Он мог не опасаться Мюгис ад-Дина, противостоявшего амбициям Айюбидов, и втерся в доверие к халифу, согласившись с футувой, о которой будет сказано позже. Теперь аль-Ашраф и его союзник Лулу, могущественный правитель Мосула, противостояли в Верхней Месопотамии сравнительно молодому правителю Зенгиду, которого Лулу пытался вытеснить, а также Артукиду из Амида и Хисн-Кайфы. Он обратился за помощью к Кей-Кавусу. Во время подготовки к этой кампании Кей-Кавус умер (конец 1220 г.), и коалиция развалилась. Успех судьба оставила для его преемников. Это им было суждено победить в регионе, где ему было отказано в победе.

Ала ад-Дин Кей-Кубад, без особого труда ставший преемником своего брата Кей-Кавуса, оставил потомкам такую долгую память, как самый выдающийся представитель своей династии, что в будущем многие турецкие лидеры старались представить генеалогическую линию своих предков восходящей к нему. Возможно, такой блестящей репутации он отчасти обязан тому, что был последним из Сельджукидов, умершим в условиях независимости, но также бесспорному успеху своей политики и своим выдающимся личным качествам. Ибн Биби, который многое знал о своих современниках, говорит, что он был сведущ во всех областях знаний, силен, великодушен и стремился черпать вдохновение у самых искусных политиков. Некоторые считали его надменным, но что в любом случае бесспорно, это его постоянная бдительность, благодаря которой ему успешно удавалось держать под контролем самых крупных из своих эмиров.

На всех границах политика Кей-Кубада была даже смелее и успешнее, чем у его предшественников. Наиболее ранние из его завоеваний касались армянско-киликийских и греко-армянских владетелей, раньше зависевших от Византии, которые теперь до определенной степени находились под властью армянских царей Киликии. Сначала в 1221 году он завоевал Калон Орос на восточном побережье залива Антальи. Его греческий хозяин, в конце концов, сдался, обменяв его на правление в Акшехире (Филомелионе) на сельджукской территории. Крепость Алаийя (в наши дни Аланья), переименованная в честь султана, стала одной из главных твердынь сельджукских суверенов, а также их зимней резиденцией. Оккупация побережья в восточном направлении была завершена между 1221 и 1225 годами и простиралась до окрестностей Силифке (Селевкии), которую госпитальеры передали под армянский сюзеренитет. В то же самое время происходило проникновение в глубину тавро-исаврийской зоны, чему способствовала политическая ситуация. Левона I на время сменил сын Боэмунда IV, теперь снова ставший хозяином Антиохии, но спарапет Константин, свергнув молодого князя, посадил на его место своего сына Хетума, и старый союз франков и Сельджукидов был возобновлен. Действия, которые от имени Кей-Кубада частично проводил эмир Комнин (= Маврозом, потомок Исаака Комнина), в конечном счете привели к установлению пограничной полосы в регионах Эрменек и Мут, которую пожаловали некоему Камар ад-Дину, чье имя так и закрепилось за ней. В то же время туда были привлечены туркмены, как будет видно вскоре, ставшие внушительной силой. Вероятно, во время крестового похода Фридриха II киприоты организовали там заговор с целью вернуть себе Калон Орос (Алаийю), но его удалось предотвратить, и в дальнейшем оккупация этой территории продолжалась без каких-либо волнений.

Похоже, наиболее активной была политика, проводимая Сельджукидами на противоположном побережье Черного моря, поскольку они больше не ограничивались нападениями на Трапезундскую империю вдоль ее границ, а доходили даже до Крыма, бросая вызов политико-торговому доминированию, которое Трапезунд приобрел после падения империи в Константинополе. Подробности событий порой трудно совместить друг с другом, но главное ясно. Были установлены отношения между обитателями северных берегов Черного моря и подданными сельджукского султана. Во время первого монгольского нашествия на Южную Русь купцы из большого крымского порта Судак нашли приют в Малой Азии. Согласно мусульманскому историку Ибн аль-Атиру, один из их кораблей потерпел крушение возле Синопа, и сельджукские власти, по своему обыкновению, разграбили груз. С другой стороны, согласно источникам из Трапезунда, это судно везло дань из Херсона в Трапезунд и, по их словам, было намеренно атаковано Хетумом. Как бы там ни было на самом деле, начались военные действия между Синопом и Трапезундом, кончившиеся относительным успехом (1223 г.). В связи с этими событиями писатели из Трапезунда упоминали катастрофу, разразившуюся у ворот Трапезунда и вызванную нападением человека, которого они называют «Мелик» и который, по всей вероятности, был Мюгис ад-Дин Тогрул-шах из Эрзурума. Этот последний, который испытывал некоторое беспокойство в отношении Кей-Кубада, поскольку, оставив его в 1212 году, признал себя вассалом (?) Трапезунда. События последующих лет действительно указывают на то, что он был в хороших отношениях с Трапезундом. Ясно, что их экономические интересы совпадали и были противоположны интересам торгового центра сельджуков в Сивасе и в его морском форпосте в Синопе.

Тем временем началась знаменательная крымская кампания. На этот раз монголы не остановились, и теперь русское влияние стало превалирующим в Судаке, где купцы, которые были подданными Сельджукидов, заявили о своих жалобах. Кей-Кубад доверил командование морской операцией против Судака своему бывшему помощнику по взятию Анкары, Хусам ад-Дину Чупану, правителю провинции Кастамону, где в его распоряжении были большие силы турок. Обитатели Судака обратились за помощью к кипчакам, но безуспешно, и, поскольку русские стремились договориться, порт капитулировал. В дополнение к возмещению ущерба истцам Судак был вынужден принять установление сельджукского протектората, отмеченное строительством мечети и размещением турецкого гарнизона (1225 г.). Информации о том, насколько действенным оставался этот протекторат ко времени окончательного завоевания Крыма монголами в 1239 году, не существует.

На востоке политика Кей-Кубада привела к объединению Малой Азии и расширению влияния в Верхней Месопотамии и Северной Сирии. Теперь он примирился с аль-Ашрафом, которому в Сирии противостоял его брат аль-Муаззам, а в Диярбакыре Артукид из Хисн-Кайфы и Амида. По просьбе своего союзника Айюбида Кей-Кубад лишил Артукида его владений к западу от Евфрата, иными словами, и Чимишкезека, и крепости на южных склонах Восточного Тавра (1227 г.). Успехи, которых он добился, обеспокоили даже аль-Ашрафа и помогли склонить его к сближению с его родственниками Айюбидами. Целый ряд миссий, направленных Кей-Кубадом к различным Айюбидам, доказывает, что он хотел играть роль в этих переговорах, однако нам неизвестно, что из этого вышло.

В связи с этими событиями Кей-Кубад аннексировал княжество Эрзинджан и вторгся в Эрзурум. В 1225 году в Эрзинджане умер престарелый Бахрамшах. Против его сына Даудшаха вместе с сельджукским султаном интриговали несколько эмиров. Даудшаху удалось заключить с ним соглашение, но он, должно быть, чувствовал, что разрыв неизбежен, поскольку начал переговоры с князем Эрзурума, с аль-Ашрафом и даже с главой ассасинов из Аламута, которые некоторое время тому назад вновь выразили свою преданность халифу, и, наконец, с хорезмшахом Джелал ад-Дином Мангуберди. Каждому из них он предложил крепость Камах. Кей-Кубад не стал ждать, когда коалиция сформируется. Сельджукская армия атаковала Эрзинджан, и Даудшаху пришлось согласиться уйти из своего княжества в обмен на пожизненное владение достаточно большим поместьем в центре Анатолии. Другому Мангуджакиду, правившему в Шебин-Карахисаре, тоже пришлось подписать аналогичное соглашение. Княжество Мангуджакидов никогда не беспокоило Сельджукидов, и совершенно ясно, что интриги оппонентов Даудшаха лишь послужили поводом для султана. Истинной причиной была неизбежность решительной расплаты с Эрзурумом и Айюбидами, за спиной которых проглядывала угроза со стороны хорезмийцев (о них будет вкратце сказано позже), заставившая султана осознать необходимость непосредственной и более надежной оккупации восточной части Малой Азии. Только в Дивриги, расположенном еще дальше и не представлявшем подобной опасности, он позволил остаться Манджукиду. Если судить по надписям и документам, связанным с вакуфом, последний прожил там по меньшей мере до 1252 года. Контроль за Эрзинджаном был передан тому же Эртокушу, который был командующим в Анталье и которого теперь повысили до звания атабека Кей-Хосрова, одного из сыновей Кей-Кубада, но не того, который был первым претендентом на трон. Вероятно, это княжество предполагалось сделать его уделом.

Не будем забывать, что в Эрзуруме Мюгис ад-Дин Тогрул-шах долгое время проводил политику, параллельную политике других Сельджукидов, в особенности когда, воспользовавшись угасанием династии Шах-и-Арминов из Ахлата, пытался, хотя и безуспешно, бороться за обладание этим городом с Айюбидами, сыновьями аль-Адиля. Отпор, который он после этого получил от Трапезунда, уже был описан, как и его примирение с ним. Более того, он должен был следить за растущей мощью грузин, атаки которых по большей части были направлены против Азербайджана, однако в начале века они оккупировали еще и Карс. Примерно в 1223 году он принял предложение царицы Грузии Русудан, что она станет женой сына Тогрул-шаха, если он примет христианство. Тогрул-шах умер в 1225 году примерно в то же самое время, что и Бахрамшах.

Переговоры с Даудшахом из Эрзинджана вел его сын Рукн ад-Дин Джаханшах. Как только атака на Эрзинджан началась, Кей-Кубад со своей стороны напал на Эрзурум. Кратковременный альянс между Кей-Кубадом и аль-Ашрафом, как мы уже видели, распался в то время, как этот Айюбид и Сельджукид из Эрзурума, напротив, сблизились перед лицом опасности со стороны хорезмшаха, представлявшего прямую угрозу для обоих.

В 1226 году отряд хорезмийцев опустошил земли, окружавшие Эрзурум, а затем напал на Ахлат. На помощь к аль-Ашрафу пришел Джаханшах, которому он отплатил тем же в 1228 году, прислав крупное подкрепление под командованием своего восточного наместника Хусам ад-Дина ибн Аби Али.

Выше упоминались Джелал ад-Дин Мангуберди и его хорезмийцы. На самом деле в тот момент истории этот выдающийся авантюрист начинает играть роль важного политического фактора на Ближнем Востоке. Он был сыном хорезмшаха Мухаммеда, изгнанного в 1219–1220 годах[14] монголами из своих владений в Центральной Азии и вскоре после этого умершего в 1220 году в бедности на острове в Каспийском море. Ему удалось собрать под своим командованием отряды «хорезмийских» всадников, на самом деле кипчаков, в недавние времена составлявших главную силу хорезмшахов. Чтобы выжить, он должен был делать завоевания, опережая монголов. Воспользовавшись упадком иранского могущества, он мечом создал себе империю с центром на северо-западе Ирана. Судьба постоянно ставила его между властью и смертью, которая при неизвестных обстоятельствах настигла его сразу же после самых громких успехов, что вместе с террором, развернутым его последователями, завоевало ему среди современников славу, в которой восхищение переплеталось со страхом. Отражение этих событий сохранил его секретарь и биограф аль-Насави. Турки Малой Азии, которые, несмотря на то что он угрожал им, признавали его своим, относились к нему со страхом и одновременно с уважением.

В течение нескольких лет его влияние на распри в Месопотамии между Айюбидами, Артукидами и Лулу из Мосула было весьма ощутимым. Однако, поскольку его агрессия была направлена в сторону грузин и, конечно, аль-Ашрафа и Джаханшаха, в долговременной перспективе опасность, которая могла проистекать для государства сельджуков со стороны этого хорезмийца, захватившего такие стратегические крепости, как Ахлат, и контролировавшего один из традиционных путей вторжения, была в краткосрочной перспективе компенсирована ослаблением беспокоивших их соседей. А поскольку хорезмшах со своей стороны не стремился провоцировать сельджуков и поддерживать их непосредственных врагов, отношения между ними поначалу были корректными и когда Джелал ад-Дин просил финансовой помощи против язычников-монголов, врагов всего ислама, и когда в 1227 году он осадил Ахлат. Сельджукид даже предложил ему альянс против аль-Ашрафа, подкрепленный женитьбой Кей-Хосрова на одной из его дочерей.

Тем не менее в 1229 году события приняли другой оборот. После жестокой осады Джелал ад-Дин все же захватил Ахлат, чему способствовало отсутствие аль-Ашрафа, которого задержал в Сирии крестовый поход Фридриха II. При таких экстренных обстоятельствах Артукиды изъявили ему свою покорность, как прежде Кей-Кубаду. Более серьезно события развивались в отношении Джаханшаха из Эрзурума, который поначалу, как уже было сказано, был настроен против Джелал ад-Дина, но теперь решил, что безопасней будет заручиться его помощью против Кей-Кубада. Были ли у Джелал ад-Дина надежды завоевать Малую Азию или нет, но он решил встать на сторону Джаханшаха. Посланнику Кей-Кубада Камьяру оставалось только в спешке бежать от него, чтобы сообщить об этом своему хозяину.

Кей-Кубад отреагировал незамедлительно. Отправив в Эрзинджан военные силы, он послал Камьяра объяснить аль-Камилю, главе Айюбидов из Египта, в то время находившемуся на другой стороне Евфрата, и его брату аль-Ашрафу, что для них обоих жизненно важно организовать коалицию против хорезмшаха. Аль-Ашраф, конечно, уже был убежден в этом, а убедить аль-Камиля оказалось несложно, хотя присутствие Фридриха II не позволило ему лично участвовать в экспедиции. Вдобавок к 5 тысячам отборных воинов из армий Алеппо, Диярбакыра и собственной армии султана и помимо туркменов был еще франко-армянский контингент, который правители армянской Киликии после своего поражения был обязан прислать в случае необходимости. Войска Айюбидов вел сам аль-Ашраф, а местом сбора войск был Сивас, и Джаханшах никак не мог этому помешать. Джелал ад-Дин, который в это время осаждал Малазгирд (Манцикерт), решил вторгнуться в Малую Азию немедленно. Встреча произошла в поросшей травой долине Яссичимен к западу от Эрзинджана 25-го дня Рамадана 628 года (29 июля 1231 г.). Сражение длилось три дня, и, по-видимому, решающую роль в нем сыграли сирийские войска. Джелал ад-Дин, впервые потерпевший поражение от кого-то, кроме монголов, бежал в Азербайджан, бросив Манцикерт, Ахлат и все свои сокровища. Хорезмийцы были перебиты или взяты в плен. С моральной точки зрения победа была внушительной, и мусульмане и христиане устроили триумфальный прием Кей-Кубаду, победителю властелина, доселе считавшегося непобедимым.

Материально наиболее ценной для него была аннексия Эрзурума, правитель которого после страшного поражения своего защитника попал в плен. Как представителю династии Мангуджакидов, ему был пожизненно выделен удел в центре сельджукских владений. Сам Эрзурум не получил статус удела, а непосредственно вошел в состав государства сельджуков, которое таким образом расширилось на восток перед лицом монгольской угрозы. Но, как и расширение Византийской империи на восток перед лицом турецкой угрозы, это не принесло желаемого успеха.

Аль-Ашраф с помощью сельджукских войск снова захватил Ахлат. Именно в это время пришли новости об упомянутом выше заговоре Алаийи, вынудившем Кей-Кубада уйти и сделать это как можно скорее. Воспользовавшись рассредоточением мусульманских сил в Малой Азии и разгромом хорезмшаха, силы монголов, которые тем временем проникли в Азербайджан, организовали набег и дошли до предместий Сиваса и Малатьи. Когда прибыла армия сельджуков под командованием Камьяра, налетчики уже исчезли. В отместку было решено отыграться на грузинах, которые содействовали захватчикам (возможно, по принуждению, хотя их действия вполне соответствовали традиционной вражде, а Русудан к тому времени уже порвала со своим турецким мужем), и за счет них возместить себе потери, которые понесли пострадавшие от набега провинции. За несколько дней пало огромное множество приграничных твердынь. Русудан не желала навязывать своей стране, и без того сильно разоренной хорезмийцами и монголами, тягот новой войны с победоносными сельджуками. Она возобновила со своим новым соседом альянс, который поддерживала с его предшественниками, и договорилась о свадьбе между сыном Кей-Кубада Кей-Хосровом и своей дочерью, рожденной Русудан в браке с братом Джаханшаха.

Более того, когда аль-Ашраф, по-видимому, стал терять интерес к своим восточным провинциям, на тот момент сильно разрушенным, и ограничился Сирией, Кей-Кубад, который больше не нуждался в нем как в союзнике и считал его поведение наносящим ущерб защите его собственных территорий против надвигающейся монгольской опасности, отдал Камьяру приказ оккупировать Ахлат. Принятые меры показали, что речь шла о самой настоящей полной аннексии. Главой всей восточной оборонительной зоны был назначен военачальник Синан ад-Дин Каймаз.

Наконец, для выполнения этих новых задач потребовалось больше войск. Джелал ад-Дин, спасаясь бегством от монголов, погиб от рук курдского крестьянина из Диярбакыра. Но оставалось еще много его людей, которые, оказавшись без средств, готовы были наняться к первому попавшемуся хозяину в обмен на самое скромное обеспечение. Одну часть из них под началом Кархана с радостью приняли к себе Айюбиды из Ахлата и Маяфарикина, и теперь, при посредстве Каймаза они оказались на службе Кей-Кубада, который распределил между ними провинцию Эрзурум в качестве икты. На деле решение проблемы таким способом оказалось иллюзорным. Захваченные врасплох монгольским набегом, деморализованные хорезмийцы бежали и попросили, чтобы им выделили земли, где они были бы более защищенными. Кирхану отдали Эрзинджан, его соратник Береке получил Амасью, остальным достались Ларанда, Нигде и другие места. Предполагалось, что с помощью таких мер, гарантировавших им пребывание вдали от границы, на них можно будет положиться в случае предсказуемых нападений, а также чтобы отогнать любых будущих врагов.

Теперь можно было сказать, что битва в Яссичимене привела не только к объединению восточной части Малой Азии, но и к тому, что Диярбакыр оказался в руках Айюбидов. Их лидер аль-Камиль захватил Хисн-Кайфу и Амид, и то, что осталось от династии Артукидов, – ее самая южная ветвь из Мардина – была тесно зажата со всех сторон и низведена до уровня вассала. Все это аль-Камиль отдал в качестве удела своему малолетнему сыну аль-Салих Айюбу. С этого момента цели и амбиции Айюбидов и Сельджукидов пришли в прямое столкновение, и захват Ахлата Кей-Хосровом не мог оставить аль-Камиля равнодушным. У сирийцев, наблюдавших антихорезмийскую кампанию, сложилось впечатление, что завоевать государство Сельджукидов не составит большого труда. Аль-Камиль собрал армию, куда входили даже отряды из Алеппо, а также сыновья аль-Афдала из Самосаты (умершего незадолго до этого), хотя причина, по которой они решили присоединиться, нам не известна. Приготовления такого масштаба не могли остаться незамеченными, и Кей-Кубад отправил Камьяра охранять проходы на севере Сирии. Не сумев пройти там, армия Айюбидов повернула на восток, предав огню и мечу Хисн-Мансур, и пересекла Евфрат в направлении Севаверака (Сувайды) с намерением начать вторжение оттуда через Харперт, где правителем сидел их союзник Артукид, взбунтовавшийся против Кей-Кубада. Однако крупные силы, посланные аль-Камилем в Харперт, были отброшены армией сельджуков, куда входили и хорезмийцы, назад в крепость, которую тоже пришлось сдать. Кей-Кубад отпустил сирийцев без выкупа. Он знал, что у вассалов и союзников аль-Камиля не было общей цели, которая могла бы воодушевлять их. Кроме того, они подозревали, что аль-Камиль собирается присвоить их сирийские территории, а взамен дать им земли в Анатолии, которые вовсе не казались им привлекательными. Возможно, некоторые из них даже вступали в сношения с Кей-Кубадом и плели интриги. Аль-Камиль был вынужден уйти в Египет без всякой надежды вернуться (1233 г.). Кей-Кубад смог сразу же оккупировать весь Дияр-Мудар с Харраном и Эдессой, и часть его населения была депортирована. На самом деле этот регион был жизненно важным для Айюбидов, которые без него не смогли бы добраться до своих владений в Сирии и Верхней Месопотамии, и в то же время слишком удаленным для Сельджукидов, чтобы они могли его хорошо защитить. Аль-Камиль снова оккупировал его. Кей-Кубад приготовился повернуть против Амида – стратегического центра всего Диярбакыра. Он атаковал его в союзе с Артукидом из Мардина и еще несколькими отрядами, среди которых были его вассалы – грузины и франки. На какое-то время его осаду организовал халиф, но Кей-Кубад прервал ее, создав коалицию с самими Айюбидами, недовольными диктатом аль-Камиля. Однако до конца реализовать эту цель суждено было только его преемнику.

Несмотря на эти небольшие неудачи, Кей-Кубад находился на вершине своей славы и был главой одной из великих держав Востока. Бесспорный хозяин всей Малой Азии от побережья напротив Родоса до истоков Тигра и от Дорилея до горы Арарат, он заставил правителей мелких соседних христианских, армяно-киликийских и грузинских государств и, возможно, даже Трапезунда вступить с ним в альянс или понизил их статус до вассального. Более того, от тех, что названы первыми, он получил военные подкрепления, состоящие из франков. Некоторые монеты действительно подтверждают этот факт, например, та, на которой соседствуют имена «такавора» (армянского царя) Хетума и султана Кей-Кубада.

Однако на заднем плане начала оформляться монгольская угроза. Именно она способствовала тому, что Джелал ад-Дин повернул против Малой Азии. Монголы превратили его поражение в этом регионе в настоящую катастрофу. Мы уже упоминали о набегах монголов на Сивас и Малатью и более позднем набеге на хорезмийцев в Эрзуруме. Монголы не стали проникать глубже на территорию Сельджукидов, поскольку целью для них в то время была Грузия, и их заботило только прикрытие собственной позиции. В 1236 году от Великого Хана прибыло посольство, которое потребовало, чтобы к нему ежегодно отправляли посланника с данью. На самом деле в течение нескольких лет ничего подобного не делалось, поскольку в то время перед монголами встал вопрос о преемнике Великого Хана. Но это была всего лишь отсрочка. Кей-Кубад подготовил вежливый ответ, но отправлять ответ пришлось его сыну, потому что 4 шавваля 634 (31 мая 1237 г.) года он умер.

У Кей-Кубада было трое сыновей Изз ад-Дин, Рукн ад-Дин и Кей-Хосров. Первые двое были сыновьями его жены из династии Айюбидов, и клятву верности Кей-Кубад приказал принести Изз ад-Дину. Но Кей-Хосров был старшим, и великие эмиры поддержали его, поскольку он был самым могущественным. Начавшись таким образом, его царствование открыло дорогу череде кровавых конфликтов, которые, впрочем, не касались внешней политики.

Вначале вдохновителем политики Кей-Хосрова был Копек, бывший глава ведомства охоты и строительства – амбициозный человек, желавший избавиться от любого эмира, который мог затмить его. Военачальник хорезмийцев, очевидно, колебался, какого из сыновей Кей-Кубада поддержать, и Копек велел его арестовать. В результате хорезмийцы, отбросив сельджукские войска, отошли за Евфрат в Дияр-Мудар, где в дальнейшем предложили свои услуги Айюбидам. Копек обвинил нескольких эмиров в подстрекательстве и велел казнить атабека Алтунбеха, хотя тот был последовательным сторонником Кей-Хосрова. Там временем, когда династическая линия Кей-Хосрова укрепилась за счет рождения сыновей, его младшие братья и их мать были задушены. Последней жертвой стал сам Камьяр, самый выдающийся из всех слуг Кей-Кубада.

Копек, естественно, стремился еще больше укрепить свое положение за счет успехов за рубежом. Обстоятельства этому способствовали. В течение нескольких месяцев умерли и аль-Ашраф, и позже аль-Камиль. Для борьбы с аль-Камилем Кей-Хосров завязал более тесные отношения с малолетним князем Алеппо аль-Назиром и его матерью-регентшей в обмен на определенные вассальные обязательства, о чем свидетельствуют некоторые монеты. Потом, когда аль-Камиль умер, против его сына аль-Салиха Айюба, наместника на территориях Айюбидов, расположенных за Евфратом, сформировалась коалиция правителей Верхней Месопотамии и Сирии. К коалиции присоединился Кей-Хосров, которому в качестве его доли трофеев были обещаны Самосата и Амид. Копек действительно оккупировал Самосату, которую сыновья аль-Афдала даже не пытались защищать. Но дальше успехи коалиции не пошли, поскольку аль-Салих получил поддержку от хорезмийцев в обмен на передачу им Дияр-Мудара в икту. Возможно, по этой причине или испытывая естественные опасения, Кей-Хосров устроил засаду на Копека, и тот был убит (1240 г.).

После этого влиянием стали пользоваться трое: Джелал ад-Дин Каратай, наиб султана Шамс ад-Дин аль-Исфахани и визирь Мухадхаб, о котором мы еще услышим. Они договорились о заключении спланированного еще раньше брака с грузинской княжной. Княжну сопровождал ее двоюродный брат Давид, от которого Русудан хотела избавиться, поэтому подстроила так, что Кей-Хосров посадил его в тюрьму по обвинению в интригах с царицей. Альянс с грузинами мог оказаться полезным в будущих разбирательствах с монголами, которые снова стали представлять опасность и вассалом которых была Русудан. Более того, Кей-Хосров попытался зазвать назад хорезмийцев, но, не добившись успеха, присоединился к коалиции, которая снова сформировалась против аль-Салиха, в то время вовлеченного в сложные проблемы в Сирии, и его войска приняли участие в победе над хорезмийцами (ноябрь 1240 г.). В то время как столица Дияр-Мудара Харран была возвращена Алеппо, войска сельджуков снова начали осаду Амида, который, в конце концов, сдался в начале 1241 года. Через два года после разгрома мятежа туркменов, который будет описан позже, они даже пошли против Маяфарикина, столицы айюбидского Диярбакыра, где выживший брат аль-Камиля аль-Гази пытался в своих интересах возобновить политику аль-Салиха. Возможно, эта атака оказалась бы успешной, если бы в тот момент не пришла новость о приближении монголов.

Как уже было сказано, со времени царствования Кей-Кавуса между греками Никейской империи и турками в общих чертах преобладал мир, во всяком случае, с того времени нет никаких упоминаний о военных действиях между ними. Однако сирийский летописец Ибн Натиф, современник Кей-Кубада, писал о двух битвах, имевших место примерно в 1230 году между султаном и Ласкари (Иоанном Ватацем, сыном Феодора Ласкариса), в первой из которых султан победил, во второй нет. Едва ли можно предполагать, что эти «битвы», не упомянутые ни в летописях Сельджукидов Малой Азии, ни в хрониках императоров Никеи, были чем-то большим, чем пограничными столкновениями. Тем не менее мы знаем, что в конце своего царствования Кей-Кубад отправил посольство к папе Григорию IX и что Кей-Хосров, который благосклонно принимал латинских миссионеров, в 1242 году вел переговоры с Балдуином II из Константинополя по поводу женитьбы. Балдуин писал об этом королеве Франции Бланке Кастильской, оправдывая это совместными военными действиями против Ватаца. Все изменилось с появлением монголов. Перед лицом этого нового врага Кей-Хосров и его преемники сразу же предпочли помощь находившейся совсем рядом Никеи союзу с более удаленными франками. Но мало кто может сомневаться, что напряженность сохранялась, а перед лицом монгольского нашествия это могло оказаться важными.

Если брать в целом, очевидно, что могущество Кей-Хосрова было равно могуществу его отца. Согласно сведениям брата Симона из Сен-Кантена, о котором будет сказано позже и который, несмотря на возможное преувеличение и недопонимание, не придумал, что царь Армении должен был предоставить Кей-Хосрову 1400 копий (воинов) на четыре месяца, император Никеи – 400 без ограничения места и времени, Трапезунду – 200, а Алеппо – 1000 (возможно, оплатить их наем). Согласно этим запискам, первые двое даже приехали в Кайсери, чтобы достичь договоренности с ним. Возможно, это было вызвано исключительными обстоятельствами кампании против монголов, но, даже если так, это не стало бы возможным, если бы могущество Кей-Хосрова не было широко известно.

Тем не менее именно во время его царствования произошли события, которые помогают нам уловить одну из причин слабости государства сельджуков и которые действительно важны, чтобы, несмотря на недостаточность дошедшей до нас информации, судить о последовавших событиях. Как и во времена Рустема, это касалось туркменов, но на этот раз их мятеж, без сомнения, носил характер столь же религиозный, сколь и социальный. К его первому аспекту мы вернемся позже, однако внешние факты нужно описать уже здесь, учитывая их роль в политической жизни.

В районе Кафарсуд, иными словами на стыке Сирии, Евфрата и Тавра, жил некий Баба – популярный туркменский проповедник Исхак[15], называвший себя Расул (пророк) Аллаха. Различными способами ему удалось собрать вокруг себя группу горячих и воинственных приверженцев. Затем он расширил свою пропаганду на район Амасьи, простиравшийся гораздо дальше на север. Вскоре они проникли и заполонили всю территорию от границ Сирии до Малатьи, где даже пытались склонить на свою сторону хорезмийцев, а потом, заполонив районы Амасьи и Токата, вторглись на территорию Сиваса и Кайсери. Из Малатьи, а затем из Амасьи и из других мест против них послали военные отряды, но тщетно. Карателям действительно удалось схватить самого Баба Исхака и потом предать его смерти, однако этот факт никоим образом не смирил пыл его последователей, скорее даже наоборот. Чтобы покончить с ними, пришлось бросить лучшие части сельджукской армии, что, в конце концов, и произошло в районе Кыршехира. Среди этих частей особенно выделяют франков, а брат Симон утверждает, что победа над «Paperoissole» стала возможна только благодаря им. Сами виновные в многочисленных грабежах и резне, эти повстанцы были уничтожены с еще большей жестокостью. Однако в свое время их последователям еще суждено было дать о себе знать.

Эти события, происходившие примерно в 1240 году и продлившиеся два-три года, трудно интерпретировать. Мы не знаем, что проповедовал или чего требовал Баба Исхак. Неясно, каким образом события на Востоке, набеги хорезмийцев или рывок монголов могли отразиться на условиях жизни туркменов в центре Малой Азии и как отозвалось (если отозвалось) на них расширение владений Сельджукидов или переселение хорезмийцев. Мы можем только констатировать, что одна из фундаментальных составляющих населения оказалась в вооруженном противостоянии с властью Сельджукидов и что возникла необходимость бросить против нее войска, которые могли быть использованы в другом месте. Очевидно, что приобретение новых территорий означало для их государства не только усиление, но и появление новых проблем. Монголы действительно победили и другие державы, но все же без этих изъянов государство сельджуков могло лучше противостоять им. Но монголы пришли именно в этот момент. Задержавшись на некоторое время из-за трудностей, связанных с престолонаследием хана Огодая (Угэдэя), они вернулись под условным командованием больного Чормагана и дистанционным надзором со стороны захватившего Русь Батыя. Но их фактическим командиром и лидером был Байджу. Зимой 1242/43 года, когда другие части монголов вторглись в Верхнюю Месопотамию, Байджу напал на Эрзурум. В дополнение к обычной ярости монгольской атаки здесь сыграло свою роль предательство, и, чтобы взять город, «татарам» не пришлось прибегать к осаде, которая, учитывая время года и высоту над уровнем моря (ок. 2000 м), была бы тяжелой. Таким образом, они получили ключ к Малой Азии, куда и вторглись той же весной. Получив новости о грядущей опасности, неотвратимости которой он, похоже, не предвидел, Кей-Хосров не только отозвал войска, находившиеся в отдаленных местах, но и разослал своим вассалам, своим союзникам и даже своим бывшим врагам, с которыми его примирила стоявшая перед ними общая опасность, депеши, сопроводив их большими денежными суммами и подарками. В этих депешах, отправленных в Маяфарикин (город, который монголы только что взяли чтобы опустошить его), Алеппо, Трапезунд, Никею (?), армянам, франкам и другим содержалась просьба прислать максимально возможные подкрепления. Местом сбора был назначен Сивас, куда приехал сам султан. Окружавшие его люди колебались между паникой, обычной там, где появлялись монголы, и нетерпением пойти и остановить их, а не ждать, когда они оккупируют и разорят полцарства. Во главе своей многочисленной, но собранной на скорую руку армии и не дожидаясь тех, кто опаздывал (это были армяне, которые уже ублажали монголов), Кей-Хосров II выдвинулся из города, чтобы занять позицию в ущелье у горы Кёсе-Даг в провинции Эрзинджан. Для Байджу это была неблагоприятная позиция, поскольку оттуда не было выхода, но ему удалось дезорганизовать своих врагов с помощью старой уловки – ложного отступления, за которым следовала внезапная атака. К вечеру 6 мухаррама 641 года (26 июня 1243 г.) армия Сельджукидов перестала существовать. Султан, забрав из Токата свою казну, бежал в Анкару, а его мать поехала в Киликию. Монголы заняли Сивас и, встретив небольшое сопротивление в Кайсери, отомстили за него жестоким разграблением. Причина, вследствие которой на тот момент они не пошли дальше, возможно, заключалась в том, что они не желали углубляться больше, чем на других фронтах, и в том, что визирь Кайсери, в конце концов, захотел вступить в переговоры. Однако поражение при Кёсе-Даге было не из тех, после которых можно оправиться. И один день ход истории Малой Азии изменился безвозвратно.

Часть третья

Общество и институты до монгольского нашествия

Глава 1

Рождение Турции

Как было сказано ранее, отуречивание Малой Азии, пусть даже неполное, часто становилось источником удивления. По ходу своей истории многие страны меняли свой этнический состав, и в каждом случае нам надо просто попытаться понять, как это происходило, до какой степени и в какой пропорции.

Очевидно, что невозможно привести численность переселившихся в Малую Азию туркмен. В целом трудно поверить, чтобы передвижение людей в тот период могло затрагивать больше, чем несколько тысяч человек единовременно. Самое большее их было две или три сотни тысяч, хотя письменные источники говорят о неимоверных количествах (нужно помнить, что части регулярных армий, участвовавшие в битвах, насчитывали самое большее несколько тысяч[16] человек). Однако в игру вступают самые различные факторы, которые как вообще, так и в Малой Азии в частности увеличивают если не сам масштаб вовлеченных в эти передвижения масс, то как минимум их воздействие. С одной стороны, как было отмечено, во времена тюркского проникновения Малая Азия в целом, за исключением некоторых регионов, была мало населенной, а набеги, резни и захват в рабство в процессе завоевания еще сильнее уменьшили численность населения. Во вторую очередь, составляющие этого населения были настолько разобщены, что даже, несмотря на то что их общая численность, очевидно, сильно превышала количество иммигрантов, различия между ними были уже менее очевидны. В любом случае диспропорция будет меньше, если сравнивать иммигрантов как целое с каждой из этих составляющих в отдельности или если силы вторжения с одной стороны противопоставить силам сопротивления с другой. Так или иначе, только одни турки или часть из них оказались присутствующими во всех частях Малой Азии, тогда как греки, армяне и другие жили компактно в определенных регионах. В-третьих, огромное большинство туркменов, которые, уйдя из Центральной Азии, оседали в Азербайджане и в Малой Азии, в конечном счете в большинстве своем оказались именно в последней. Там они нашли условия жизни, достаточно близкие к привычным, что существенно снижало необходимость адаптации, подобных которым не могли найти ни в арабских странах, ни в Центральном или Южном Иране. Наконец, и, возможно, это самое важное, как уже было сказано, нельзя считать этническое воздействие этого вторжения чем-то одномоментным и неизменным. Важную роль играла не только численность иммигрантов, но и экономическое и социальное положение, которое они занимали, а также то, как складывались отношения между народами, в особенности что касается браков и рождения детей. Обращение в рабство или даже просто упадок духа могли снизить плодовитость коренного населения, тогда как появление новых более широких возможностей для групп, которые стремились обрести богатство и власть в пересчете на количество детей, могло, напротив, повысить рождаемость. Более того, очевидно, что путем похищения, а чаще если главы местных семей надеялись, что взамен завоеватели оставят их в покое, многие местные молодые женщины должны были по праву или насильно оказаться в постелях победителей. Как следствие, их дети воспитывались как турки, и это потомство давало туркам преимущество за счет местного сообщества. Конечно, мы не можем привести цифры или точно определить эти процессы, и, возможно, в каких-то определенных случаях они могли отличаться или даже ставиться под вопрос. Однако базовые идеи и общая ориентация их эволюции представляются нам достаточно вероятными. Естественно, подобного рода смешение народов приводило к частичному изменению тюркского типа, но это не мешало тому, что дети считали себя и воспринимались другими как турки. В определенных случаях превосходство расы завоевателей может подвергаться опасности благодаря их монополии на участие в военных действиях, что неизбежно приводит к потерям. До некоторой степени это могло позже произойти с монголами, так же как произошло с вандалами в Северной Африке. Но в Малой Азии войны, похоже, никогда не были настолько продолжительными и не приводили к таким потерям, чтобы турки страдали от подобных последствий, разве что они были локальными и временными, и баланс быстро восстанавливался за счет других факторов.

Анатолия в XII веке

Так или иначе, верно одно: если мусульманские авторы продолжали употреблять название Рум/Рим (с политической точки зрения больше не соответствовавшее своему значению) по отношению к Малой Азии, а позже к государству, созданному там Сельджукидами, то западные авторы, со своей стороны, начиная, по меньшей мере, с крестового похода Барбароссы, говоря об этой стране, употребляли название Туркия/Турция – слово, которое они не применяли ни к одной другой территории, находившейся под владычеством тюрков. Таким образом, ясно, что, как бы ни оценивался тюркский характер Малой Азии и какие бы ошибки ни делались в определении границ Туркии, этот турецкий аспект воспринимался современниками как особая идентичность, присущая ей в целом. В действительности, как будет показано в другом контексте, в домонгольский период этот турецкий аспект не проявлял себя по-настоящему среди всего туркменско-мусульманского населения Малой Азии. Однако это не значит, что можно отбросить общее впечатление, создававшееся у иностранцев только на том основании, что те, кто находился внутри, более живо воспринимали различия между отдельными составляющими собственного народа, чем их общность в сравнении с другими.

С учетом сказанного необходимо теперь заняться рассмотрением некоторых наиболее существенных деталей и попытаться более точно идентифицировать черты феномена под названием «отуречивание».

Первым делом, с географической точки зрения, вероятно, что не везде отуречивание происходило с одинаковой интенсивностью. Как видно из летописей, которые в основном повествуют об инцидентах на границах, существенное отуречивание имело место повсюду вдоль границ турецких владений с греками на севере и западе и с армянами на юге и востоке (грузин, со своей стороны, сильнее беспокоила более открытая граница с Азербайджаном, чем труднопроходимые горы, отделявшие их от Малой Азии). Не вызывает сомнений, что имеется целый ряд эпизодов, напоминающих тем, кто не уверен, что турецкие поселения существовали и во внутренних районах. Тем не менее факт остается фактом, что истинно турецкий элемент в основном группировался на границах, возможно, спонтанно, а в каких-то конкретных случаях, возможно, благодаря организованному движению населения. Иногда случается, что названия мест, приводимые византийскими авторами в турецком варианте, предполагает, что там не осталось никого из тех, кто помнил его исконный вариант.

Различия, которые описаны здесь, сразу же показывают, что проблема являлась, по меньшей мере, столь же социальной, сколь и этнической. Когда западные авторы говорят о Турции, они определенно имеют в виду, помимо всего прочего, открытые территории, занятые туркменами, с которым им приходилось сталкиваться в битвах и под которыми – если правильно обобщать этот термин – они понимали кочевое арабское население, иногда называемое бедуинами. В городах дело обстояло иначе, о чем мы вкратце поговорим.

Отуречивание открытых территорий обеспечивали главным образом туркмены. Помимо них там имелось коренное сельское население, и обычно оно составляло значительное большинство, хотя процент, естественно, был разным в зависимости от региона. Не все местные жители бежали или были перебиты, многие, кто добровольно, кто по принуждению, оставались жить в Каппадокии, Армении, по границам Анатолийского нагорья и в других местах. В западных приграничных зонах византийцы часто, одержав победу, отводили их, создавая своего рода необитаемые районы (и таким образом повышая значимость туркменов), но иногда сельджуки тоже уводили их с собой и переселяли при условии, что этим людям была гарантирована стабильность. Главный и самый сложный вопрос – это понять, как эти туркмены вписываются в сельджукский период. Были ли они исключительно кочевниками, или дело уже обстояло иначе? Как было отмечено, для современных турецких ученых этот вопрос имеет решающее значение, возможно чрезмерное, тем более что даже в Центральной Азии существовали модификации кочевничества (хотя вероятно, что среди эмигрантов оттуда оседлых было меньше, чем остальных). Более того, среди кочевников необходимо различать тех, кто совершает длинные переходы с верблюдами, которых в Малой Азии было не так много, и сезонных мигрантов со стадами овец, часто связанных с определенными деревнями в зависимости от времени года, которые наверняка были более многочисленны. Были ли там оседлые группы, которые стали обрабатывать землю? Путешественники описывают турков исключительно как пастухов-кочевников, но, несомненно, они просто применяют это название только к тем, кто оставался кочевниками, не включая тех, кто перестал ими быть. По той же причине могут оказаться субъективными выводы, сделанные на основании описаний всевозможных сражений, которые создают впечатление о турках как о населении, постоянно готовом тронуться в путь. В любом случае мы знаем, что среди туркменов были лесничие и резчики по дереву, занятия которых являлись если не сельским хозяйством, то не одним лишь скотоводством. То же самое относилось и ко многим туркменам в городах Тавра, до сих пор покрытых обширными лесами, и, возможно, к тем, кого назвали Agach-eris (агациры), с которыми мы вскоре встретимся снова. Чистое кочевничество было редкостью, и почти везде существовал симбиоз кочевого скотоводства и оседлого земледелия. Действительно, последним в основном занимались коренные жители, но нельзя исключить, что в отдельных районах среди них уже было много турков.

Записи о вакуфе и другие документы XIII века, которыми мы располагаем, и еще более многочисленные источники, относящиеся к XIV веку (до сих пор слишком мало из них опубликовано), могли бы пролить свет на этническое смешение этих людей, и в отдельных удачных случаях благодаря им было бы возможно проследить хронологически процесс исламизации и отуречивания. Необходимо только быть осторожным и делать различия между регионами. В частности, заметим, что в большинстве случаев в соседствовавших с городами деревнях и земельных участках, чьи владельцы или пользователи были кочевниками, процесс исламизации, вероятно, проходил быстрее, чем в отдаленных сельских районах. С учетом сказанного следует заметить, что в связи с собственностью, полученной в качестве вакуфа в окрестностях Коньи в 598 (1201) году, Алтун-Аба упоминает большое количество «неверных». Однако деревни и владения, на которые он ссылается, носят смешанные названия, и выводы, сделанные на их основании, будут весьма неточными, поскольку в деревне с исконным названием могли обитать турки как остававшиеся там, так и переселенные, а название могло быть просто именем владельца или одной из национальных групп. Тем не менее взятая в целом такая комбинация существенна. Похожее впечатление создается при прочтении записей о вакуфе, сделанных в середине века Каратаем к югу от Кайсери. Более определенные сведения предоставлялись в тех случаях, когда упоминалась не деревня или целое владение, а индивидуальный участок земли. Тогда в целом, а в случае городов всегда, оказывается, что наряду с мусульманами среди жертвователей были и христиане. Тем не менее нет причин сомневаться в правильности впечатлений путешественников в отношении того, что на открытых территориях подавляющее большинство настоящих крестьян составляли христиане. О них мы еще поговорим.

Как было сказано, в упомянутых выше смешанных союзах турецкий элемент, как правило, не утрачивал своих тюркских черт. Было бы интересно узнать, как далеко могло зайти в отдельных случаях настоящее смешение народов. Возможно, что такое случилось с некоторыми курдами и гермиянами, о которых будет сказано позже. Возможно, другие подобные случаи происходили в горах Тавра с булгарами и даже с поселениями мардаитов, обнаруженными турками, которые едва ли могли исчезнуть полностью. В данном случае мы тоже можем только задать вопрос. Следует лишь заметить, что литература, созданная для прославления династий туркменов, далека от того, чтобы показать какие-либо военные действия в отношении другого сельского мусульманского населения, а что касается курдов, то похоже, что для них было обычным делом служить в качестве солдат под началом туркменов. В целом во всех случаях межнационального смешения турки получали определенное преимущество. Нет никаких данных, и сам факт туркменского доминирования это подтверждает, указывающих на поглощение турков какими-либо группами коренного населения. Но могли существовать какие-то группы, где в процессе постепенного отуречивания доминирующее влияние, даже среди мужчин, оставалось за представителями коренного населения. А в городах существовали икдиши, о которых мы еще поговорим.

Мы сможем глубже проникнуть в историю туркменов «Рума», если более точно узнаем, с одной стороны, смысл названий отдельных групп туркменов, а с другой стороны, систему землевладения в Малой Азии при Сельджукидах. Второй вопрос нужно пока отложить. Первый заставляет задаться вопросом о племенной организации и идентификации групп, и это тот момент, где с методологической точки зрения принципиально важно подвергнуть сомнению сведения Языджиоглу. Этот автор, делая в XV веке свою адаптацию «Сельджукнаме» Ибн Биби, внес в нее названия племен, которые в атмосфере общественного мнения туркменских структур того времени считались особенно важными и в которых они, очевидно, стремились находить своих предков периода формирования турецкой Малой Азии. Однако ни одно из этих названий не присутствует у Ибн Биби, и, следовательно, невозможно поверить в то, что во времена Ибн Биби они имели такую же важность, как при Языджиоглу. При таких обстоятельствах совершенно невозможно обойтись без того, чтобы ограничить себя источниками, совпадающими по времени с названными племенами или как минимум достаточно приближенными к ним.

В связи с вопросом о туркменской миграции, сопровождавшей формирование империи Великих Сельджуков, уже были сделаны замечания по поводу сложности отслеживания путей различных племен, несмотря на то что их существование в тот период достаточно полно подтверждено. В случае Малой Азии вопрос усложняется тем, что, если названия племен уникальны (а в XIII веке они появляются только в надгробных надписях на захоронениях частных лиц), то со времени начала проникновения в середине XII века сохранилось достаточно много упоминаний о группе людей, орфография названия которой недостаточно ясна: (y)a(r)uki, (y)a(v)uki или как-то еще. В любом случае убедительная интерпретация этого слова до сих пор не была предложена. Мусульманские авторы с начала XI века часто используют в отношении турков, обитавших на границах, название uch, что означает буквально «жители приграничья» и, таким образом, просто эквивалентно византийскому «акриты» или имеющему этимологически другое значение арабскому «гази». Однако трудно понять, с помощью каких лингвистических модификаций слово uch могло превратиться в (y)a(r)uk. Были сделаны попытки связать этих людей либо с последователями Ябгу (см. выше), что выглядит довольно анахронично, либо с wai – племенем, обитавшим в XII–XIII веках в Азербайджане, либо с navaki (метатели дротиков, на персидском navak) – группой людей, существование которых подтверждено, хотя и не среди сельджуков, и, наконец, с йуруками (yuruks) – племенем туркмен-кочевников из Малой Азии, которое сохранилось до наших дней, однако без подтверждения их существования до Османов. Последняя гипотеза, привлекательная с исторической точки зрения, но слабая лингвистически, на поверку оказывается такой же неадекватной, как и все остальные. Проблема остается нерешенной. Единственное, что практически точно, – что это не название племени. Последнее означает, что, как и все нашествие турок-сельджуков, проникновение в Малую Азию было предпринято не большими племенными сообществами, а партиями, смешанными по своему племенному составу. Более того, не существует доказательств, что племенной дух среди турок был настолько же сильным, как среди арабов.

Единственное название, также появляющееся в древних текстах, несомненно, в качестве группового названия, – это Agach-eris (буквально «люди из деревьев»), которое ненамного более понятно, чем предыдущее. Это не традиционное огузское название племени и не древнее название людей с Руси, как полагали одно время из-за случайного фонетического сходства (хотя нет подтверждений тому, что эти люди были исключительно турками). Они упоминаются только в XIII веке, и по большей части в Центральном и Восточном Тавре до самой Малатьи, и описаны как непокорные люди, с которыми приходилось бороться властям. Вероятно, это те же самые люди, которые перешли границу вслед за монгольским нашествием и которые потом были отмечены на севере районов Антиохии и Алеппо как «туркоманы [туркмены] из Сирии», не говоря уже об их частичном рассеивании в более поздние периоды. В Сирии современники описывают их как «примитивных людей, не имевших ни городов, ни крепостей, которые постоянно обитали в войлочных палатках, имели в изобилии домашний скот, в том числе овец, коз и даже быков и коров, жили как пастухи и не занимались оплачиваемой работой…» (Гийом Тирский).

Среди топонимов современной Малой Азии действительно встречается много названий местностей и деревень, которые связаны с названиями большинства старых огузских племен. С исторической точки зрения важно различать разные периоды и понимать, что домонгольскими можно считать лишь те редкие топонимы, которые фигурируют в записях, сделанных до середины XIII века. Монголы, которые либо оттеснили туркменов вглубь, либо отбросили их в сторону, принесли с собой новую волну названий и до определенной степени перераспределили те, которые уже существовали, и вновь прибывшие уже не могли этнически и социально в точности соответствовать более ранним обитателям тех же мест. Без допущения того, что группы, существование которых подтверждается более поздней номенклатурой, могли не существовать ранее, благоразумнее воздержаться от утверждения, что они действительно существовали. Определяя дату появления топонима там, где это возможно, можно предположить, что эта дата совпадает с началом оседлого образа жизни группы людей, чье имя было сохранено таким способом. Возможно также обратное, тот факт, что топоним соответствует названию племенной группы, известной в определенный период времени, если это подтверждено еще какими-то источниками, оправдывает гипотезу о времени возникновения этого селения и начала оседлого периода жизни людей, которые там поселились. Период начала оседлой жизни может сильно различаться для разных регионов и разных категорий туркменов. Среди названий, которые можно отметить, есть те, что соответствуют названиям племен, упоминаемых во время миграции сельджуков в целом, либо прямо указывающие на какие-то группы или косвенно обозначающие отдельных людей. Но этого не достаточно, чтобы доказать, что их появление или начало оседлой жизни в Малой Азии произошло до монгольского нашествия.

Официально турки Малой Азии были мусульманами, тогда как местные жители нет. Однако нельзя считать, что отуречивание и исламизация – это абсолютно одно и то же. В период завоеваний или позднее, чтобы спасти свои земли, сделать карьеру, заключить выгодный брак или в силу иных причин, некоторые представители армянской и грузинской знати, а потом и некоторые греки обращались в ислам. В конечном итоге это должно было привести к культурному и полуэтническому отуречиванию их потомков, но это не обязательно означало реальное отуречивание их самих и даже не подразумевало знания турецкого языка в большей степени, чем они знали арабский или персидский. Рабы, которых приводили после набегов на границах (поначалу после вторжения в другие земли), по большей части вскоре освобождались. Они представляли собой более исламизированную составляющую (лиц из этой категории часто можно распознать по имени их отцов, которых называли просто Абд Алла – отец Пророка). Были еще иммигранты из Ирана, о которых будет сказано позже, под чьим все возрастающим влиянием новообращенные мусульмане должны были окончательно принять ислам как минимум в его турецком (суннитском) варианте. Пока нам достаточно этого упоминания о вопросах, являющихся предметом этнологического изучения. Позже при рассмотрении культурного и социального аспектов мы снова к ним вернемся.

Все, что сейчас было сказано, применимо главным образом к открытой территории. Однако Малая Азия прежде была и спустя определенное время под владычеством турок снова стала страной городов или той страной, где города играли главную роль. Естественно, сначала разорение сельской местности, ставившее под угрозу снабжение городов и разрушавшее жизнь землевладельцев, а затем оккупация этих городов привели к эмиграции, в особенности тех, кто имел для этого средства. Вожди туркменов не селились в городах, которые они считали гнездилищами неверных, и, как следствие, не любили горожан. Эта ситуация продолжала тянуться и повторяться в течение долгого времени, в особенности в пограничных районах, где сдача укрепленных городских поселений обычно происходила, когда сельская местность была полностью опустошена. Однако в районах с по-настоящему устойчивой оккупацией это продолжалось недолго.

Как известно, на Востоке в целом вожди кочевников с большей готовностью селились не в сельской местности (даже если их последователи были склонны скорее стать крестьянами), а в городах, которые покидали лишь для редких походов в пустыню или степь. Так что независимо от того, были главы туркменских племен кочевниками или нет, они вскоре обосновались в городах. По своей собственной прежней жизни сельджуки были знакомы с городской жизнью. Не стоит забывать, что Сулейман позаботился о том, чтобы в одном из первых городов, которые он собирался завоевать, имелся свой собственный кадий. Более того, как было сказано, в тех случаях, когда турки не спешили селиться в городе, византийцы сами селили их там. Несмотря на то что Данишмендиды были более близки к туркменам, их поведение, похоже, отличалось не слишком сильно. На меньшей по площади территории они восстановили городские укрепления и с готовностью селились там сами и сажали там правителей или наместников провинций с их гарнизонами. По мере создания государств, каким бы ни было в них соотношение византийского и исламско-иранского влияния, город (если не считать некоторых региональных исключений) был, как во всех мусульманских странах, политическим, экономическим и культурным центром одновременно. Это правда, что в Малой Азии не было городов, даже отдаленно сравнимых с Константинополем и Каиром того времени или даже с Багдадом и Дамаском, и, вероятно, ни один из городов нельзя было поставить на одну доску с четырьмя-пятью огромными столичными городами Ирана. Но в Малой Азии было достаточно большое число городских поселений и несколько городов, которые могут считаться крупными и по-настоящему урбанизированными центрами.

На данном этапе нас интересует население этих городов. Действительно, вначале обычное городское население наряду с турецким гарнизоном, включавшим и рабов, и свободных людей, состояло из коренных жителей, оставшихся там или привезенных туда, и соотношения между ними могли варьироваться. Однако постепенно к ним добавлялись люди смешанной национальности, икдиши (ikdish), роль которых мы изучим позже. Затем был привнесен иранский элемент в основном из северо-западной части Ирана, и, как мы уже говорили, хорасанцы, которые в XIII веке стали играть важную роль, возможно, за счет численности, и совершенно определенно – с социальной точки зрения. Это верно, что в Малую Азию перебрались некоторые представители гражданской и религиозной аристократии Ирана, изгнанные оттуда хорезмийцами и монголами до того, как последние стали посылать их в качестве своих представителей, однако были и более простые религиозные деятели, чиновники, купцы и ремесленники. Таким образом, очевидно, что население городов отличалось от того, которое населяло открытые территории. Без сомнения, туркменский элемент играл важную роль, но он не был чем-то исключительным. В организации нового порядка и во всех его аспектах иммигранты имели существенное влияние, в том числе и на самих турок. К этому вопросу мы еще вернемся в связи с культурной жизнью, но в данном контексте следует также заметить, что эти иранцы практиковали иранизацию в том смысле, что оказывали на турок антитюркское влияние. К концу XIII века житель Коньи, который написал «Сельджукнаме» и который, если судить по некоторым его выражениям, хотя и писал на персидском языке, определенно был турком, использовал слово «тюрк» только по отношению к туркменам, вкладывая в него некоторую долю презрения, тогда как жителей городов он называл просто «мусульмане». Даже если этот язык и не являлся языком всех его современников, это весьма симптоматично. В то время как в Египте в этот же период времени мамлюки, противопоставляя себя местному населению, считали и называли себя тюрками, в Малой Азии в противовес туркменам даже простые горожане тюркского происхождения, сами того не сознавая, думали о себе как о «мусульманах» и выражали это так же часто на персидском, как и на тюркском. Завершающий, хотя и не окончательный этап отуречивания происходил во времена монгольского нашествия и после него.

Не менее очевидно, что Малая Азия, даже в ее турецком варианте, воспринималась иностранцами, в особенности иностранными мусульманами, как совершенно отдельная страна – Турция, фактически чуждая остальному арабскому миру. В XII веке там почти не бывали никакие путешественники, а посланник Нур ад-Дина аль-Балхи по возвращении рассказывал о стране, которую ему довелось повидать, примерно так, как говорил бы современный путешественник, совершивший экспедицию в сердце самой захолустной части Азии или Африки. Стоит обратить внимание на впечатления, сложившиеся у посла халифа Ибн аль-Джаузи во время его путешествий в Малую Азию уже в XIII веке. Одежда, естественно, отличалась от арабской, а в сельской местности от иранской. Но больше всего и мусульман и европейцев поражали турецкие женщины: свобода, которой они пользовались (туркменки как минимум не закрывали лицо), и их выносливость (Рикольдо да Монтекроче, миссионер и путешественник, утверждал, что они рожали детей прямо во время движения каравана). Учитывая все сказанное о турецкой и мусульманской составляющей, совершенно очевидно, что в Малой Азии оставались и некоторые «местные» жители, общая численность которых, вероятно, значительно превышала численность турков. Виллем (Гийом) Рубрук утверждает, что в XIII веке эта пропорция составляла десять к одному. Чтобы определить преемственность населения, недостаточно установить, что какая-то его часть сохранилась даже с прошлого века, поскольку различные обстоятельства способны побудить людей вернуться и начать заново обживать частично заброшенные зоны. Возможно, что именно это происходило во время монгольского владычества, и определенно так было в последние два века Османской империи. Тем не менее, пока не доказано обратное, существование определенной коренной группы в наши дни предположительно является доказательством ее существования на протяжении истории. Конечно, это не избавляет нас от необходимости искать древние источники, чтобы доказать это непосредственно и, что еще важнее, установить подробности относительно этого существования. В дальнейшем об этих «коренных» жителях еще будет сказано в связи с организацией межконфессиональных отношений, а также системы налогообложения и землевладения. Пока будет достаточно пары слов.

Западная Армения оставалась в основном армянской страной. В целом это верно для Эрзурума, хотя детальной информации недостаточно. Более определенным пока было положение в Эрзинджане, который, вероятно, даже в это время и, абсолютно точно, во времена монголов и в конце Средних веков играл более важную роль, чем Эрзурум, и, несмотря на имевшуюся там турецко-мусульманскую колонию, оставался крупным преимущественно армянским городом. Однако на юге Армении даже тогда отмечалось широкомасштабное проникновение курдского населения. Дальше на запад, как следует помнить, политика Византии привела к частичной арменизации Каппадокии. Турецкие завоевания заставили некоторых, но не всех армян Каппадокии перебраться в Киликию, где постепенно сформировалось армянское государство Малая Армения, и многие из них остались там, в особенности в Центральном Тавре и на его южных склонах на границе между Малой Азией и Сирией и Месопотамией. Трудно объяснить тот факт, что монофизиты сделали главной резиденцией своего патриарха монастырь Мар Бар-Саума, расположенный в горах к югу от Малатьи, если их крупные общины, существовавшие в Верхней Месопотамии, не располагались дальше ее в этом направлении. Что же касается греков, или эллинизированного населения, то оно обитало по всему побережью и гористой периферии Анатолии от Трапезунда и его окрестностей до Исаврии, включая территории страны Данишмендидов, провинций Кастамону и даже Анкары, верхние долины рек, впадающих в Мраморное или Эгейское море, и регион Антальи. Повторим, что они еще оставались в достаточном количестве в самом сердце Каппадокии, а также в сельскохозяйственных районах и городах самого Анатолийского нагорья.

Таким образом, заключение будет двояким и с очевидностью противоречивым. С одной стороны, ясно, что большинство населения составляли не турки и даже не мусульмане и оно не было единообразным. И все же не менее очевидно, что страна (Турция) находилась в стадии формирования, поскольку, как в русско-азиатской степи, и в отличие от других стран, политически подчиненных туркам, здесь турки селились, как в собственном доме, и их доминирующее присутствие повсюду в сравнении с коренными группами определяло характер самой Анатолии. Это «турецкое» качество, как мы видели, не было характерным для всех мусульман, и даже всех тюрков, но, в отличие от других мусульманских стран, Малую Азию характеризовала ориентация именно в этом направлении.

Глава 2

Экономическая жизнь

Если летописцы 1-го Крестового похода рисовали картину разорения внутренних частей Малой Азии, то факт остается фактом: путешественники, которые видели эти земли в XIII веке, напротив, выносили воспоминания о процветании по стандартам того времени. Ясно, что в значительной степени это процветание было восстановленным, однако нельзя приписывать первому вторжению туркменов результаты, которые, возможно, не были его заслугой. Действительно, туркмены убили, изгнали или захватили в рабство большое количество людей в сравнении с тем населением, которое там проживало. И это не могло не привести, среди прочего, к опустению многих обрабатываемых земель и к пренебрежению поддержанием оросительной системы. Но с одной стороны, повторимся, что с тех пор экономика внутренней части Малой Азии, которая в прежние времена представляла собой малонаселенные латифундии, изменилась самым радикальным образом. С другой стороны, туркмены не везде вели себя одинаково (например, у них не было причин уничтожать плантации оливковых деревьев, некоторые из которых, вероятно, могли сохраниться). А как только туркмены захватывали какое-то место, какими бы грубыми они ни были, они уже ничего не могли выиграть от разрушения оазисов оседлого земледелия. Конечно, это всего лишь ничем не подкрепленные общие рассуждения, поскольку у нас нет никаких свидетельств, относящихся к началу туркменской оккупации, но сказанное вполне вероятно. В любом случае через несколько поколений картина полностью меняется. Нужно ясно понимать, что совершенно независимо от достоинств и недостатков поведения владельцев создание турецких княжеств, а позже государств в Малой Азии несло в себе позитивный элемент. Если для Византии в ее поздние времена Малая Азия, не считая западной оконечности, в значительной степени представляла собой зарубежные владения не проживавших там могущественных землевладельцев, которых интересовала только их эксплуатация в той степени, в которой они могли приносить доходы, предназначенные для траты в других местах, то новые центры, созданные или восстановленные турками, удовлетворяли местный спрос.

С середины XII века появляются признаки нового положения дел. Очевидно, что приграничные зоны подвергались самому жесткому воздействию, и возможно, что, когда византийцы обнаруживали там крестьян, они репатриировали их, чтобы заселить свои собственные владения во внутренних или не до конца отвоеванных территориях. Но обратный процесс тоже шел активно, и султаны селили на своих сельскохозяйственных территориях жителей приграничья, которые попадали в плен или просто привозились туда. Вполне возможно, что некоторым из этих людей больше нравились новые правители, бравшие меньшие налоги, или новые условия, которые предоставлялись им для жизни, по сравнению с византийскими сборщиками налогов и хозяевами латифундий. Возможно также, что некоторые из них чувствовали большую уверенность, заключая договоренности с турками, даже при наличии спорных моментов, чем живя под военной защитой Византии, которая на поверку оказывалась иллюзорной и в любом случае была недостаточной. Нет никаких оснований считать, что поселение греческих крестьян вокруг озера Каралис представляло собой исключительный единичный случай. Не говоря уже о том, что султаны наверняка способствовали использованию своих внутренних территорий. Повторимся, что города в обязательном порядке были центрами, вокруг которых на достаточно большой территории происходило оживление сельскохозяйственной деятельности. Мы не будем здесь снова обсуждать, какую роль могли играть сами туркмены в реколонизации некоторых приграничных территорий, где их присутствие, так или иначе, имело экономическое значение, хотя иногда султаны размещали их там в военных целях. В любом случае, даже если они оставались кочевниками, мы знаем по рассказам шокированных и ничего не понимающих крестоносцев (особенно тех, кто участвовал во 2-м Крестовом походе), что экономика, основанная на обычном обмене между греческими крестьянами и туркменскими пастухами, сопровождавшаяся ростом доброжелательности, уже начала складываться.

В тех случаях, когда мы можем восстановить картину экономики Малой Азии, в особенности первой половины XIII века, мы видим, что она была по-настоящему преуспевающей одновременно в сельском хозяйстве, промышленности и торговле, и каждая из отраслей способствовала развитию других.

Брат Симон из Сен-Кантена провел в Малой Азии несколько лет незадолго до этого и сразу же после катастрофы в 1243 году при Кёсе-Даге. Возможно, он был несколько легковерным и мог до определенной степени заблуждаться, но тем не менее он видел эту страну и в одной из частей своих записок дает нам картину богатства и могущества государства Сельджукидов как в городах, так и в сельской местности. В отношении земледелия он приводит мало подробностей и делает больший акцент на скотоводстве. Он с одобрением отзывается о состоянии овечьих стад, качестве производимой шерсти, а также отдельно останавливается на разведении коз, шерсть которых тоже шла в дело. При изучении подобных вопросов нет причин не воспользоваться более поздними описаниями. Ибн Саид, который писал свои тексты в Сирии или Месопотамии в первые дни монгольского нашествия и который получал информацию от путешественников, несомненно видевших страну несколько раньше и хорошо знавших регион, протянувшийся от Кайсери до Сиваса и от Аксарая до Коньи, обращает особое внимание на богатые обработанные земли, почти непрерывно тянущиеся вдоль дорог, на пастбища, но более всего на сады, системы орошения и плантации абрикосов, слив, груш, лимонов, персиков, миндаля и других плодовых деревьев. В окрестностях Коньи особенно ценным считался один фрукт, так называемая слива Камар ад-Дина, названная в честь эмира, создавшего сад в Конье, который уже был известен Али из Герата до 1200 года и, возможно, был тем самым человеком, который правил исаврийским Тавром при Кей-Кубаде и дал имя этому региону. Позже Хамдалла Мустауфи Казвини видел или воображал, что видел, повсюду виноградники, а Ибн Баттута упоминал, что в окрестностях Антальи выращивали абрикосы, которые высушивали и экспортировали в Египет. По словам того же автора, земли вдоль дороги из Эрзинджана в Эрзурум тоже обрабатывались. В XIV веке Абу ль-Фида повторил информацию Ибн Саида, внеся слишком мало изменений, чтобы его записки могли иметь ценность и считаться подлинным доказательством. Однако он тоже упоминал фруктовые деревья, которые росли в районе Малатьи, и был удивлен тому, что, в отличие от обычных мусульманских стран, они не принадлежали частным владельцам (в классическом мусульманском праве крестьянин, выращивавший плодовые деревья на земле, принадлежащей кому-то другому, имел право на часть продукции). Заброшенные в наши дни районы, например район монастыря Мар Бар-Саума, во времена Михаила Сирийского возделывались. Еще Ибн Баттута упоминал лес с южных гор, который экспортировали в Египет из Антальи и залива Макри, а Ибн Саид писал о лесе из провинции Кастамону, который использовался для арсеналов Синопа.

Аль-Умари сообщает о земледелии и скотоводстве сведения, в ценности которых у нас нет причин сомневаться, поскольку они относятся к XIII веку. Естественно, будучи особенно восприимчив к специфическим чертам этой страны, он тоже был поражен прежде всего фруктами: лимонами, апельсинами и бананами, в особенности теми, что росли на средиземноморском побережье. Домашний скот включал коров и лошадей, но более важными считались овцы и козы. Среди последних выделялась порода с мягкой шелковистой шерстью, в больших количествах экспортировавшейся в соседние мусульманские страны. Кроме того, имелись вкусный мед и сахар. Все это продавалось по ценам ниже, чем в остальном мире (хотя последнее, если это правда, вовсе не является признаком процветания). В дополнение к этим основным чертам при описании каждого отдельного региона аль-Умари упоминает злаки: для средиземноморских районов это пшеница и ячмень. Среди того, что отдавалось монголам в качестве дани, указаны также лошади, мулы и овцы. А записи о вакуфе из соседних городов подтверждают наличие большого числа деревень, где жили земледельцы. Трудно питать достаточную уверенность в отношении количества деревень, которые по некоторым княжествам приводит аль-Умари в XIV веке, чтобы их стоило повторять и, тем более, на их основе давать общее число. Тем не менее создается впечатление, что Анатолия, особенно Западная, была одной из довольно густонаселенных сельских областей. Ибн Саид в свое время считал, что владения Сельджукидов насчитывают 400 тысяч деревень, 36 тысяч из которых лежали в руинах. Нет сомнений, что было бы неверно принимать эти цифры за чистую монету, но в то же время не видеть в них некий указатель, поскольку он не мог просто взять и придумать их. Соотношение разрушенных деревень к общему числу при условии, что оно верно, является довольно низким, если принять во внимание, с одной стороны, первоначальные разрушения, а с другой стороны, тот факт, что в регионах Ближнего Востока часто по техническим причинам возникала необходимость уйти с одного места и перейти на другое неподалеку[17]. И в Сирии, и в Турции топонимика указывает на случаи, когда «разрушение» означало просто перемещение, причем позже «разрушенное» селение занимали и возрождали снова.

Каким бы ни был список разнообразных продуктов и их сравнительная важность, интересно было бы знать, в каком соотношении эти продукты и домаший скот находились с теми же продуктами и скотом во времена Византии. Что касается садов Анатолии, были ли эти растения акклиматизированы, или туда завезли и размножили фрукты из Ирана, которые прежде там не росли? Овцы, очевидно, были частично потомками тех самых, которых туркмены пригнали с собой во время миграции, но только частично. И даже если так, то какой они были породы? А те особенные козы? Мусульмане из соседних стран, которые у себя перевозили грузы на верблюдах, не используя никаких повозок, были удивлены при виде повозок, запряженных быками, – традиция, очевидно присущая этой стране, а не туркам. Что же касается довольно большого количества лошадей, то было ли это наследство, оставшееся от византийцев, разводивших их в большом количестве, или их пригнали из Центральной Азии, где тоже занимались их разведением, или и то и другое? Наверное, невозможно ответить на все эти вопросы, которые тем не менее должны быть заданы, поскольку их решение могло бы существенно повлиять на решение более общей проблемы: была ли сельская история Малой Азии непрерывной, или она прерывалась.

Похожие проблемы возникают в отношении промышленности и добычи полезных ископаемых. Брат Симон из Сен-Кантена знал о существовании каменоломен, где добывали ляпис-лазурь, соляных шахт, карьеров алюминиевых квасцов вблизи Аксарая и Сиваса, а также железорудных шахт и трех месторождений серебра. О квасцах и особенно о железе стоит сделать несколько замечаний. То, что касается квасцов, строго говоря, относится не только к Анатолии. Это вещество, которое в средневековой промышленности широко использовалось для окрашивания, помимо других второстепенных применений, было известно с древних времен. Тогда наряду с другими были обнаружены и начали эксплуатироваться и его месторождения в Малой Азии. Возможно, в некоторых из них добыча продолжалась и во времена Византии, хотя, если быть точными, нам об этом неизвестно. В любом случае похоже, что ими не торговали. Парадокс состоит в том, что спрос на квасцы в основном шел от текстильной промышленности Западной Европы, поскольку Восток уже обладал красящими веществами, которые не требовали использования квасцов, а вкусы и мода отличались от тех, что сущестовали у франков. Хорошо известно, что с конца XIII века до середины XV века почти все квасцы, использовавшиеся в Европе, поступали из месторождений Малой Азии, а торговлю ими практически полностью монополизировали генуэзцы. Менее известен тот факт, что в XII веке Запад пытался получать квасцы из Египта. В любом случае основанием для интенсивной разработки квасцов не были запросы местной промышленности, которая почти не использовала их, но продавала их франкам. Это совершенно ясно в отношении Египта и, видимо, в не меньшей степени относится к Малой Азии, где, как мы увидим, в 1255 году торговля квасцами находилась в руках двух итальянцев. Трудно понять, где и как началась их добыча. Когда в 1236 году общине Марселя удалось получить торговую концессию от короля Кипра, квасцы из «Рума» упоминались среди товаров, которые проходили через Кипр транзитом. Возможно, что несколькими годами ранее эти квасцы скрывались под названием квасцов из Алеппо, которые упоминаются в некоторых документах, поскольку существование месторождения квасцов около Алеппо маловероятно (Алеппо мог просто служить рынком квасцов из Сиваса). Впрочем, в XII веке их могло вообще не быть, тогда как в XIII веке эксплуатация этих месторождений шла полным ходом. Месторождения не менялись, и нужно понимать, что квасцы из Сиваса на самом деле добывались в Шебин-Карахисаре, а те, про которые говорили, что они из Аксарая, скорее всего, привозили из Кютахьи. Мы не можем сказать, интересовались ли ими франки до 1243 года. Египетские квасцы никуда не исчезли, но стоили целое состояние, а те, что добывали в Малой Азии, были ничуть не хуже, и, возможно, от государства сельджуков удавалось получить чуть более низкую цену.

Мы не знаем, какие железорудные шахты упоминал брат Симон. В одном более позднем тексте есть запись о шахте в исаврийском Тавре, но могло существовать множество других неглубоких шахт более скромного размера. Для государства большую важность представляло серебро, которое использовалось для чеканки монет. Аль-Умари совершенно точно указывает три шахты: в Гюмюш-Сарае, в Лулуа (отобранном Кей-Кубадом у армян) и в Бабурте. Заметим, что это точно те же, что существовали во времена брата Симона. Нам ничего не известно о шахтах, где добывали медь, которой во времена Марко Поло и Ибн Баттуты снабжали знаменитое производство в Эрзинджане. В общих чертах мы знаем, что крупные медные разработки имелись в Эргани (Эрканине), расположенном в Диярбакыре к северо-западу от Амида, и нет причин полагать, что производство прекратилось, когда эта страна перешла в руки Сельджукидов. Названия многих мест содержат слово ma’den (шахта), однако невозможно определить время, когда там велись разработки. Среди документов о вакуфе присутствуют указания на мусульманских металлистов и ювелиров.

Информация о текстильном производстве в «Руме» сохранилась в основном от монгольского периода. Однако несколько слов о ней нужно сказать сейчас, что снова возвращает нас к вопросу о непрерывности. Среди прочих в Малой Азии, безусловно, существовало византийское текстильное производство, использовавшее шерсть местных овец. Туркмены, естественно, имели свой способ употребления шерсти этих животных. Симон утверждает, что красные шапки, которые они носили сами, продавались даже во Франции и Англии. Более того, среди сокровищ султанов появились изысканные ткани, без сомнения импортированные, а в начале XIII века, по словам одного автора того времени, богатые купцы из Багдада стремились купить «ковры из Сиваса». В середине века, согласно запискам современника Ибн Саида, своими коврами славился также Аксарай, и туркмены, обитавшие на границе, ткали ковры на экспорт. Под словом «ковер» понимают разные вещи, и нужно различать роскошную ткань с рисунком, техника изготовления которой была унаследована от Византии и мусульманских государств более раннего периода, и узловатый ковер с ворсом, который, по-видимому, изобрели в Центральной Азии ориентировочно в первых веках н. э. и который, собственно говоря, и есть то, что сейчас называется «восточный ковер». В этой книге у нас нет возможности вдаваться в технические детали. Мы знаем, что в XIV веке в Денизли греки, а в самом конце XIII века в Эрзинджане армяне изготавливали замечательные ткани с рисунком, в которых сохранялись или были возобновлены древние традиции этих народов. В случае с армянами, которые, кстати, позже тоже славились своими коврами, судя по некоторым текстам, эти ковры могли существовать за один или два века до прихода турок. Однако самые ранние ковры, сделанные за пределами Центральной Азии и дожившие до наших дней (не считая изделий из Испании, сходных по технике изготовления), были сделаны в XIII веке в районе Коньи. Таким образом, невольно возникает впечатление, подкрепленное вышеупомянутыми текстами, что эта новая техника была принесена турками во времена иммиграции. В широком смысле слова понятно, что туркмены не заставляли местных жителей делать для них материал, который они использовали для палаток. Из записей о вакуфах мы знаем о красильщиках с мусульманскими именами. Однако в XIV веке Пеголотти советовал купцам, которые хотели предложить ткани с Запада на рынке в Анталье, привозить их в готовом виде из-за отсутствия обрезчиков и отделочников.

На Ближнем Востоке нет страны, где бы не находили очень древние гончарные изделия. Но декоративная керамика, используемая, например, для украшения поверхности стен, достигла особенно высокого развития в Иране. Нет сомнений, что керамика из Малой Азии имела много общего с иранской, однако в XIII веке ее, безусловно, производили местные ремесленники, имена троих из которых дошли до наших дней: один был иранец, второй из Алеппо, а третий, возможно, грек, что объясняло их отличия. Резьба по дереву тоже восходит к традициям, широко распространенным на Ближнем Востоке. Неудивительно, что среди резчиков мы находим имена двух скульпторов, один из которых был из Грузии, а второй жил в Тавре. В обоих случаях это лесистые регионы.

Через византийскую Малую Азию проходили несколько караванных путей, которые одной стороной сходились в Константинополе, а другой расходились к границам Сирии (Антиохии и Алеппо) и Верхней Месопотамии через Малатью (Мелитену), а иногда Армении, Азербайджана и Ирана. Однако караваны, шедшие из Ирана, чаще всего огибали восточную часть Малой Азии по дороге в Эрзурум и отправляли свои товары из Трапезунда по морю. Важность этой торговли для византийской Малой Азии не нужно переоценивать. В то время, проходя по ее территории, караваны пересекали страну, но фактически не интересовались ею. В определенные времена военные действия ограничивали передвижение купцов, а следовавшая за воинами убыль населения делала невозможным появление обширного рынка сбыта. Возможно, на южном побережье существовала определенная региональная торговля, связывавшая Анталью с Египтом, но морские связи были скорее прямым путем из Сирии или Египта в Константинополь. Что же касается Черного моря, то там торговлей на всем побережье заправлял Константинополь. Связи с мусульманским миром поддерживались через людей, живших в степях и лесах, и проходили в незначительной степени вдоль Кавказского хребта, но в большинстве своем – через Центральную Азию.

Естественно, что общая дезорганизация, сопровождавшая период турецких завоеваний, должна была на время прервать всю оставшуюся там торговлю, хотя у нас нет исчерпывающего подтверждения этому. Но если мы вернемся к началу XIII века, в особенности к тому моменту, когда завоевание Константинополя латинянами (крестоносцами 4-го Крестового похода) разрушило все рынки, то заметим, что турецкая оккупация, напротив, способствовала торговле. Отчасти это происходило благодаря ее интеграции, хотя и неполной, в мусульманский мир, отчасти потому, что появление важных центров само по себе привлекало купцов с рынков, находящихся за их пределами, и не только тех, которые располагались вдоль торговых путей, по которым они раньше шли без остановки.

Чрезвычайно сложно установить, как проходило это восстановление, иными словами, существовали ли в Малой Азии ощутимые признаки торговли уже в XII веке. Если верить рассказам Абу Хамида аль-Гарнати, купцы с территории Руси приезжали туда даже в начале века. Первые караван-сараи датируются временем царствования Кылыч-Арслана II, а в следующем веке их количество вдоль дороги Конья—Кайсери возросло многократно. То, что часть из них строилась на открытой местности, свидетельствует о нехватке торговых площадей в городах, а также попытках оживить торговлю и обеспечить безопасность купцов, в особенности тех, которые шли ко двору. Записи Михаила Сирийца о том, какие потери понес попавший под снег караван из 400 персидских купцов, указывают одновременно и на оживление коммерческой деятельности, и на ее недостаточное обеспечение.

В самом конце века мы видим возросшее количество доказательств того, что можно назвать активной торговлей, организованной вокруг новых центров. В 1197 году подарки, отправленные Айюбидом аль-Азизом Алексею Ангелу, везли через Анатолию, но Кей-Хосров по политическим мотивам перехватил их. В отместку за это всех купцов, которые были подданными Сельджукидов и находились в то время в Константинополе, арестовали. В 1201–1202 годах при заключении сделки о передаче вакуфа, которая в числе прочего предполагала создание в Конье нового базара неподалеку от старого, среди имен свидетелей встречаются не только имена турецких купцов из Коньи, но и два других купца из Тебриза в Азербайджане. Мы видели, что в тот же период расположенный на Черном море Самсун в течение нескольких лет принадлежал Сельджукидам. Чтобы возвратить корабль, разбившийся у Гиресуна, Алексей Ангел надавил на подданных Сельджукидов, приехавших оттуда в Константинополь, и им пришлось обратиться к султану Рукн ад-Дину с просьбой о возвращении корабля. По словам современника Ибн аль-Атира, даже до 1205–1206 годов Сивас был местом встречи торговцев из Сирии и Месопотамии, а также русских и кипчаков (тюрков-язычников) из стран, расположенных к северу от Черного моря. Действительно, в то время Сивас был и еще долго оставался крупным торговым центром Малой Азии, расположенным на перекрестке дорог, которые вели с востока на запад, или из Сирии и Месопотамии к Черному морю. Именно в этом месте возник конфликт интересов Трапезунда, современного Трабзона, и государства Сельджукидов, политические последствия которого уже были упомянуты. Трапезунд, расположенный вдоль границы княжества Эрзурум, естественно, хотел сохранить контроль над дорогой Иран—Эрзурум—Трапезунд и в то же время привлечь крымских и русских купцов, в тот период отлученных от Константинополя, поскольку империя оказалась в руках латинян. Кризис в Сивасе, вызванный потерей Самсуна, был описан выше. Немного позже его удалось компенсировать за счет более решительного овладения Синопом.

Безусловно, завоевание Антальи на южном побережье в тот же самый период было, среди прочего, вызвано коммерческими причинами. Некие купцы из Александрии пожаловались на конфискации, устроенные франкским хозяином города тосканцем Алдобрандини. Очевидно, что многие другие франки, в особенности те, которые в тот момент обосновались на Кипре, имели свои интересы в этом анатолийском порту, не совсем совпадавшие с интересами мусульман. Когда турецкие завоевания приобрели необратимый характер, они по тем же причинам перешли к политике компромисса. В 1213 году стороны достигли договоренности о взаимной безопасности подданных обоих государств, торгующих на территории друг друга. В 1216 году был заключен более официальный договор, определявший взаимные гарантии, в особенности по вопросу о сборах, подлежащих платежу, и привилегиях в отношении собственности в случае кораблекрушений в «территориальных» водах, которые в отсутствие договора существовали, но не были автоматическими. Эти тексты, очевидно, предполагали наличие флота, под которым могли подразумеваться только суда, оставшиеся у жителей Антальи от времен Византии, но которые отныне и впредь были флотом Сельджуков.

Венецианцы – самые искусные торговцы в Латинской империи и соперники греков, – конечно, стремились наладить и укрепить выгодные прямые торговые отношения с государством Сельджукидов. Это было реализовано на Черном море, но еще раньше через Анталью, поскольку только у этого порта имелись льготы, дарованные Кей-Хосровом и обновленные в еще более благоприятную сторону Кей-Кавусом и позже Кей-Кубадом. Согласно концессии, данной последним, которая сохранилась и была датирована 1220 годом, им представлялось снижение таможенных платежей (обычно составлявших не менее 10 процентов) до 2 процентов от стоимости товара и полная свобода торговли зерном, драгоценными металлами, даже обработанными, драгоценными камнями и жемчугом. И конечно, они получили гарантии личной безопасности и сохранности их ценностей даже в случае кораблекрушения. Кроме того, как и в других мусульманских портах того времени, им предоставлялась правовая автономия при решении своих внутренних дел и особое преимущество перед другими латинянами, поскольку при возникновении споров между любыми из них арбитры должны были назначаться венецианцами. Договор был заключен только на два года, но есть все основания предполагать, что он был более или менее неявно перезаключен на длительное время, и венецианские статуты 1255 года имеют отношение именно к связи, установленной венецианцами между Александрией и Антальей. Что же касается других латинян, упомянутых в договоре, то отдельного упоминания удостоены только пизанцы, хотя другие тексты свидетельствуют, что в Анталье были еще купцы из Прованса (кипрская концессия 1236 года) и генуэзцы (частная сделка 1237 года).

На Черном море венецианцы наверняка были почти единственными латинянами, поскольку без их соизволения невозможно было пройти туда из Средиземного моря. Документы, касающиеся их пользования турецкими портами на этом побережье, весьма скудны. В одной частной сделке упоминается пребывание венецианца в Самсуне в 1212 году, когда этот порт находился в руках Трапезунда, однако он, очевидно, не представлял коммерческого интереса, если не считать его связей с внутренними областями государства Сельджукидов. Но самое главное, что на Черном море их больше всего интересовала торговля с Русью.

Соперничество шло между тремя сторонами: венецианцами (временами к ним примыкали и некоторые другие латиняне), Трапезундом, с момента оккупации Синопа, целью которой была торговля, государством Сельджукидов. В данном случае единственным источником информации, хотя и достаточно красноречивым, являются политические события, упомянутые ранее. Для турков торговля с Русью была полезной, позволяя получать меха, мед и рабов, которых обычно везли оттуда. Но кроме того, она позволяла им соперничать с людьми из Трапезунда за транзит товаров к месту назначения в более отдаленных мусульманских странах. В 1223 году армия монголов захватила крымский порт Судак – конечный пункт этой торговли. Многие купцы из этого города вместе с русскими купцами из разных мест бежали в Малую Азию и потерпели кораблекрушения вблизи ее побережья. Между Сельджуками и людьми из Трапезунда возник спор за ценности, которые удалось спасти, поскольку сельджуки забрали их себе в соответствии с обычаем в отношении мест, где не существовало никаких концессий. Однако вторые настаивали, что корабль вез в Трапезунд дань из «Готии» (Крыма), сюзереном которой он был, и, следовательно, ее захват должен расцениваться как акт откровенной политический враждебности. На самом деле связь портов на той стороне Черного моря с Трапезундом раздражала Сельджукидов, и, если они не хотели, чтобы она восстановилась после ухода монголов, которые не собирались там оставаться (в 1223 г.), нужно было что-то делать. Предлоги были найдены. Один купец из Антальи, который путешествовал из Сирии в Киликию, Анталью и Анатолию по суше, а также по Черному морю, утверждал, что у него есть основания жаловаться на франков из Трапезунда, армян из Киликии и русских из Крыма. В Судаке подданные Сельджукидов стали жертвами конфискаций. Мы видели, как в 1225 году экспедиция под началом полководца из Кастамону закончилась установлением в Судаке протектората Сельджукидов, продлившегося до окончательного завоевания монголами южных территорий Руси в 1239 году.

Эти события показывают, что если иностранцы посещали Турцию, то подданные Сельджукидов любого вероисповедания (что доказывает мечеть, построенная в Судаке) тоже принимали участие в международной торговле. Однако иностранцы не ограничивались посещением одних только портов. Не говоря уже о том, что многие иранцы приезжали туда торговать и добирались даже до Сиваса и Коньи, а один из них был монгольским шпионом. Было и некоторое количество итальянцев, приехавших из Сирии или с Кипра, которые по пути в Дамаск и Алеппо встречали своих соплеменников других профессий. Во время нашествия монголов их количество должно было вырасти, но следует подчеркнуть, что они были и до монголов, поскольку этому факту уделяется недостаточно внимания.

Поэтому в первые десятилетия XIII века великие султаны строили караван-сараи, по развалинам которых даже сейчас можно определить основные торговые пути древних времен. Конечно, караван-сараи, или «ханы», существовали во всех мусульманских странах, особенно в Иране. В Центральной Азии, где купцам приходилось преодолевать большие расстояния иногда в тяжелых климатических условиях, власти строили как можно больше небольших стоянок, размещая их по возможности вблизи источников воды. Эти две традиции дали толчок появлению «ханов» и в Малой Азии. Подчеркнем, что они были особенно полезны зимой, когда караваны продолжали идти, невзирая на снег, а селения, располагавшиеся в стороне, особенно в горных районах, не могли предложить им достаточно мест, чтобы укрыться. Несчастье, случившееся с иранскими купцами, упомянутое выше, демонстрировало необходимость в них, и уже в XII веке Кылыч-Арслан велел построить большой «хан» неподалеку от Коньи. Впоследствии султаны и знатные люди старались превзойти друг друга на этом поприще. Нам точно известно, что до 1243 года существовало около тридцати «ханов», но, если судить по сохранившимся развалинам, их было еще на десять больше. Вероятно, их построили во времена монголов. Согласно Ибн Саиду, только на дороге из Кайсери в Сивас в середине XIII века их было двадцать. Более того, было построено или восстановлено несколько мостов, например, через Кызылирмак. Дороги, по-видимому, остались без изменения.

Розничная торговля в городах проходила на рынках – «суках», о которых мы ничего особенного не знаем. Иногда попадаются упоминания о ярмарках, но у нас нет свидетельств о них. В мусульманских странах, как и в Византии, настоящие ярмарки были редким событием и не имели большого значения в сравнении с обычной постоянной торговлей. Естественно, что иностранные купцы приезжали в определенное время года, и, вероятно, как и в других странах, в окрестностях крупных городов провинций устраивались периодические встречи, во время которых кочевники обменивались товарами с оседлым населением. Но на данный момент это не более чем гипотетические рассуждения.

Подводя итоги, можно с уверенностью сказать, что в промежутках между тяжелыми испытаниями в начале и в конце Средних веков в Малой Азии примерно в течение века (в том числе в начале монгольского владычества) имело место исключительно бурное экономическое развитие, которого она не знала ни до того, ни долгое время после того.

Денежная система и цены

Денежная система в турецком государстве Малой Азии представляет определенную проблему.

Совершенно очевидно, что в течение периода, последовавшего сразу же за переселением туркменов, в стране не чеканили никаких денег, кроме тех, которые переселенцы обнаружили там и которые они наверняка получали в достаточно больших количествах либо в виде дани, либо в результате грабежей. Альтернативным источником были деньги, спрятанные местными жителями, когда это представлялось возможным. Только во времена правления Данишмендида Гумуштегина Гази, а возможно, немного позже, при Сельджукиде Масуде, началась чеканка собственных монет. По меньшей мере до середины века это были только медные монеты, иными словами, деньги, предназначенные исключительно для местной торговли. Серебряные монеты появляются только при Кылыч-Арслане II, а золотые – только в XIII веке.

Не стоит удивляться, что на некоторых монетах Гумуштегина, его преемника Мухаммеда, брата последнего Инала и даже Зу-л-Нана и Зу-л-Карнайна из Малатьи встречаются греческие надписи, как и на печати последнего, чему нет подтвержденного аналога у других правителей. В то же время на древних монетах, выпущенных Сельджукидами в других регионах, эллинизированных ничуть не меньше, нет никаких греческих надписей. На монетах Данишмендидов отсутствует указание места, где они были отчеканены, на монетах Сельджукидов встречается только Конья. Но что еще более удивительно, на монетах Данишмендидов присутствуют либо совершенно христианские изображения (голова и плечи Спасителя, Христос, возлагающий руку на голову суверена), либо полухристианские (святой Георгий, поражающий дракона), либо изображения нейтральные с религиозной точки зрения, но определенно византийского типа (портрет суверена или изображение льва). На сельджукских монетах встречается только последний тип, и это монеты первых Сельджукидов.

Первая мысль, приходящая в голову в качестве объяснения этой особенности, состоит в том, что чеканкой монет занимались работавшие в византийской традиции местные ремесленники, поскольку других просто не было, и пользовалось ими преимущественно местное население, которое не разбиралось в других монетах и не признавало их. Но проблема несколько сложнее, чем кажется, поскольку монеты, о которых мы говорим, не единственные монеты того периода, имевшие эти особенности, по меньшей мере что касается изображений византийского типа. Подобные монеты ходили при «франке» Танкреде в Антиохии, и даже в Сирии во времена царствования рьяного мусульманина Нур ад-Дина. И в любом случае они в изобилии имели хождение при Артукидах в Диярбакыре. По отношению к этой стране, давно принявшей ислам и торговавшей более активно со всей Месопотамией, чем с Византией и Малой Азией (иногда встречавшиеся медные монеты не имели коммерческой значимости), а также с другими странами, привыкшими к мусульманским арабским монетам, уже нельзя использовать аргументы, применимые к Данишмендидам. Следовательно, возникает сомнение в справедливости тех аргументов, которые иначе могли бы быть приняты в отношении Данишмендидов. Далее при обсуждении другой темы будет отмечено, что, в отличие от арабов, у турков не было ограничений на изображение человека, но монеты, которые найдены у них, выполнены не в византийской традиции, и, следовательно, это не проливает свет на данную проблему. Можно согласиться с тем, что в момент становления Артукиды, как и Данишмендиды, получили в свое распоряжение большое количество византийских монет, совершая набеги в Малой Азии (но эти тоже были золотыми или серебряными), и что некоторые из их собственных монет были просто «перевыпуском» более старых монет этого типа. Однако трудно согласиться с тем, что эта ситуация длилась в течение нескольких поколений. Конечно, влияние византийской традиции невозможно отрицать, как собственно влияние военных трофеев и выплачиваемой дани (которую платили не медью), но нужно объяснить, почему оно было таким сильным и продолжительным. И на данный момент я должен признать, что у меня нет никаких предположений.

Более того, эти рассуждения так же хорошо применимы и в отношении Сельджукидов, но их монеты существенно более мусульманские (если не считать изображения льва). Возможно, что вначале они использовали имевшие хождение в то время византийские монеты, которые оказались в их собственности, что могло бы объяснить полное отсутствие признаков чеканки монет до того времени, когда они достигли положения, позволявшего выпускать мусульманские монеты. Впоследствии их желание иметь мусульманские монеты становится очевидным. Может показаться странным, что султаны, чья относительно мирная политика в отношении Византии была отмечена выше, оказались более непримиримыми в этом отношении, чем Данишмендиды, олицетворявшие собой дух гази, присущий туркменам. Но это видно и в их политическом поведении, ни в коем смысле не препятствовавшем (скорее обратное) любым проявлениям исламизации в классическом понимании, в то время как туркмены находились в тесном контакте с местными жителями и в мирное и в военное время и не имели практического интереса в исламизации монет.

До наших дней сохранились серебряные монеты начиная с времен Кылыч-Арслана II. Этот факт, вероятно, означает, что во времена его царствования возобновилась работа серебряных рудников. В следующем веке Симон из Сен-Кантена хвастался количеством имевшихся у него монет, которые благодаря этим шахтам смогли чеканить султаны. Такое исключительное использование серебра (в отличие от меди) в определенный период объясняется просто и не вызывает проблем, тем не менее это необходимо подчеркнуть как некую особенность. В Иране в течение достаточно долгого времени серебро было основным платежным средством, но в тот период, о котором мы говорим, оно почти полностью исчезло в пользу золота. В Византии, несмотря на трудности, в XIII веке золото тоже оставалось основным металлом, в особенности для крупных платежей. Золото, которое в XIII веке начали использовать для чеканки монет в Малой Азии, добывали не внутри страны, следовательно, оно могло быть получено только посредством торговли (или в некоторых случаях в виде дани). В своем роде это подтверждает развитие торговли. Но что еще более знаменательно, приближались времена, когда мусульманские государства на Ближнем Востоке, как и Византия, начинали испытывать все возрастающие трудности с добычей золота, и чеканку монет пришлось перенести в купеческие города Италии.

Вероятно, невозможно определить, существовала ли связь (в смысле стоимости) ранних медных монет низкой стоимости из Малой Азии с их византийскими эквивалентами. Стоимость серебряных дирхемов (дирхамов) и золотых динаров более поздних периодов определялась в соответствии со стандартами, принятыми в соседних мусульманских странах. Не похоже, чтобы там имела место чеканка монет из этих металлов, подобно тому как это происходило в тот же период у Айюбидов в Египте (но в этом случае причины, по меньшей мере в отношении серебра, не обязательно были связаны с нехваткой металла).

В XIV веке, согласно впечатлению, сложившемуся у аль-Умари в отношении цен, они были заметно ниже, чем где бы то ни было, в особенности это касалось западных княжеств. Разница, хотя и небольшая, в отношении продукции земледелия была очень заметна в отношении скота (не считая породистых лошадей) и продуктов животноводства. Эта особенность слишком естественна, чтобы у нас были причины сомневаться в том, что она сохранялась в течение всего периода независимости. Кстати, низкие цены не обязательно означают процветание, а в соответствии с тогдашними условиями могут указывать как на богатство, так на бедность. У нас слишком мало точной информации, чтобы в данном случае прийти к какому-то определенному заключению, которое могло бы быть получено при сравнительном изучении циркуляции денег, относительно «национального» и «среднего» дохода, и, безусловно, их никогда не получится подсчитать, как уровень жизни. Возможно, основываясь на дисбалансе цен, было бы несколько проще сделать выводы, имеющие отношение к истории международной торговли.

Вес и меры

Маловероятно, чтобы те единицы мер и весов, которые в XIV веке описывали аль-Умари и Пеголотти и которые за очень небольшими исключениями отличались от своих ирано-монгольских аналогов, не могли радикальным образом измениться в результате монгольских завоеваний. Таким образом, если не доказано обратное, можно считать, что ими пользовались и в более ранний период. Здесь речь не о том, чтобы приводить полные таблицы с указанием их эквивалентов. Мы просто на нескольких примерах сделаем выводы о некоторых принципах, представляющих интерес с исторической точки зрения. Две основные единицы, упоминаемые аль-Умари, – это мудд (единица емкости) и ратл (единица веса). С оговоркой, что он мог таким образом перевести некоторые местные названия, ратл и манн являются довольно распространенными общими терминами. Что бы там ни было в этом отношении, единица, которую он называет ратлом, эквивалентна по весу (по его собственным словам) 12 «египетским» (мисри) ратлам, или 1680 дирхемам (иногда 8 и 1180 соответственно). Однако согласно Пеголотти в Сивасе ратл равнялся двум ратлам в Акре, иначе говоря, 1440 дирхемам. Хорошо известно, что ни в одной средневековой стране, даже самой развитой, не было создано общепризнанной системы мер и весов, таким образом, в этих разночтениях нет ничего удивительного. Что действительно странно – это тот факт, что эта единица вообще была такой большой, поскольку, например, ратл мисри был равен 140 дирхемам (= 437,5 граммов), а тот, что назывался «ратл руми», – румский ратл (а не ратл из Румского султаната), был около ста двух и шести седьмых дирхема (= 321,43 грамма). Только в Иране словом «ратл» иногда называли большую единицу, соответствующую скорее единице «манн» в официальной мусульманской системе и эквивалентной 2 ратлам, что соответствует ратлу в Малой Азии. Более того, аль-Умари показывает, что ратл, использовавшийся у гермиян, весил еще больше – 3120 дирхемов. Похожие единицы встречались в восточной части Малой Азии в XV и XVI веках. Во времена Ибн Биби был известен манн, весивший 260 дирхемов и называвшийся «верным» исламским манном. На основании этих данных трудно сделать какие-то определенные выводы. Кажется, что эта система не была связана с византийской традицией и в то же время отличалась от практики, принятой в арабских странах, даже несмотря на то что в ней использовалось арабское слово «ратл».

Однако при рассмотрении других единиц создается другое впечатление. Трудно сомневаться в том, что под арабским термином «мудд», о котором говорит аль-Умари и который, по его словам, иногда произносился как «мут», скрывалось измененное византийское modios. Согласно этому источнику, в зависимости от местности он равнялся от 3/4 до 1 1/2 ирдабб, то есть от 72 1/2 до 135 литров или фактически то же самое, что и сирийско-египетской modios, и не соответствует никакому мудду. Значит, здесь возможна связь с территорией Византии. Более того, некоторые тексты указывают как на единицу площади поверхности на феддан – египетский термин (мы не знаем, чему он соответствует). Но как уже было сказано, симптоматично, что иранская единица par excellence джариб не встречается в текстах, даже в текстах авторов, писавших на персидском языке. С другой стороны, земля измерялась с помощью единиц культивируемой земли, зависевших от места и называемых chit – термин, взятый из фарси, но являющийся переводом византийского neuron (jorum) и согласующийся с практикой, существовавшей в Византии, а не в Иране.

Короче говоря, с крайней осторожностью можно предположить, что имело место смешение мер и весов различного происхождения и что, возможно, в вопросах, связанных с землей, существовала более заметная преемственность с Византией, в вопросах торговли – с Ираном.

Глава 3

Система землевладения и налогообложения

Осман Туран был первым, кто осознал, что система землевладения в средневековой Турции в сравнении с классической исламской схемой обладает совершенно оригинальными и индивидуальными чертами. Обычно это является вопросом величайшей важности для всей истории общества и институтов страны.

В Византийской империи (Восточной Римской), как и в мусульманских государствах, наблюдалось очевидное различие между частной собственностью (которая в основном индивидуальна), с одной стороны, и собственностью государства – с другой. На заре турецких завоеваний влияние государства, как в Византийской империи, так и в мусульманских государствах, снизилось в результате раздачи земли в форме даров, что фактически было эквивалентно передаче в собственность, и в сфере частной собственности возникали крупные поместья, впоследствии разраставшиеся за счет более мелких и земель свободного крестьянства. Тем не менее, чтобы избежать часто возникающих недопониманий, нужно иметь в виду некоторые различия, одно из которых было отмечено раньше в связи с «икта» у Великих Сельджуков. С одной стороны, это различие между владением окультуренной землей, которое почти всегда означало индивидуальную собственность, и коллективным использованием полупустынных пастбищ, не предполагавшим частного владения; с другой стороны, это различие между землями, непосредственно принадлежащими государству, и землями частных владельцев, над которыми оно обладало определенными правами. К последнему типу относились и личные поместья суверена, хотя они составляли отдельную категорию. Наконец, нужно еще раз повторить, что с фискальной точки зрения классическое мусульманское право проводит черту между землями, подлежащими обложению налогом (хараджем), и теми, с которых брали только десятину. В первую категорию входили те, которые во время арабо-мусульманских завоеваний принадлежали местным владельцам и оставались в их собственности. Вторыми считались земли, ставшие мусульманскими и розданными в качестве икты частным лицам из тех частей общественных владений, которые государство не оставляло под своим прямым контролем.

Оказавшись в Центральной Азии и в Иране, турки-сельджуки познакомились с разнообразием этих способов землевладения. Тем не менее для всех тех, кто продолжал жить согласно племенным традициям, идея индивидуального владения землей, в особенности той, что предназначалась для земледелия и имела четкие границы как в административном, так и в территориальном плане, воспринималась и принималась с трудом. Они по-прежнему склонялись к тому, что вся земля подлежит коллективному использованию и может делиться, самое большее, между отдельными региональными группами. Трудно представить, что, явившись в Малую Азию, они оказались так сильно подвержены влиянию традиционных мусульманских правоведов, что изменили свое поведение. Единственный вопрос состоит в том, чтобы понять, были ли им выделены в коллективное пользование неудобные зоны местных стран с сохранением их привычной административной организации, как это было сделано в государствах Центральной Азии, на службе которых они находились ранее. Или они считали себя хозяевами всей земли, но там, где им выгодно, позволяли изолированным группам субъектов землепользования существовать, сохраняя свою административную структуру. С позиции самого факта завоевания второй вариант представляется более приемлемым, хотя в то же самое время нужно заметить, что на том уровне организации и развития идей, которого они тогда достигли, разница между этими двумя вариантами на практике могла быть не такой очевидной. С другой стороны, в дальнейшем эта разница могла и должна была стать очевидной для представителей власти, которые постепенно создавали на завоеванной территории государство и которые получили из классического ислама определенные знания в области терминологии и права. Пример того, что было проделано во время аннексии Ахлата, позволяет с большой вероятностью предполагать, что самое позднее в первой трети XIII века общее освидетельствование земель «Рума» (Римского или Иконийского султаната) в целях налогообложения было завершено. Начиная с этого времени, в соответствии с процессом, которому имеется множество исторических параллелей (например, в Венгрии), государство, очевидно, считало общественными владениями все, что не являлось предметом индивидуальной собственности. И хотя оно предоставляло некоторые территории для общественного использования группами кочевников-скотоводов, в будущем этот процесс был строго ограничен. Трудно сомневаться, что в состав этих общественных владений вошли многие земледельческие зоны, и люди, которые их обрабатывали, не рассматривались как владельцы. Вполне понятно, что в процессе дальнейшего развития в этом направлении, в отличие от других мест, завоеванных арабами, не могло возникнуть никаких различий между мусульманской и «туземной» собственностью (т. е. между землями, с которых брался харадж, и землями, с которых бралась десятина) или между собственностью государства и правами государства в отношении частной собственности (разница между двумя типами икты). В целом, с учетом некоторых региональных и индивидуальных исключений, существовало только государственное владение, и внутри его могли определяться различные условия для групп и частных лиц. Но даже тогда из этого владения путем отчуждения могли появляться частные собственники. Однако, как правило, они не сохранялись со времени, предшествующего завоеванию, а если по какой-то случайности такое происходило, то они могли существовать только при условии юридического признания новым государством, формально являвшимся собственником. Несмотря на то что в своем изложении я пользуюсь терминами, отличными от тех, которые использует Осман Туран, и что в некоторых пунктах, как будет видно, я не считаю возможным согласиться с ним, все это в целом совпадает с его концепцией, и ее общее направление трудно оспаривать.

В действительности существует другой аспект, которому Осман Туран за счет своей изначально турецкой точки зрения уделил меньше внимания, а именно возможная преемственность со стороны византийской системы. Я так активно подчеркнул тот факт, что турки часто попадали в «Рум» практически как агенты империи, и в любом случае без всякого сознательного желания разрушить сложившиеся здесь в прошлом институты империи, во всяком случае, пока это не коснулось их персонально, что мне нет необходимости поднимать вопрос о возможной преемственности в системе землевладения. Но на самом деле здесь нет противоречия с тем впечатлением, которое создается от положения дел после турецких завоеваний. С одной стороны, следует помнить, что в тех регионах, где появлялись турки, к тому времени греческих крестьян-собственников почти не осталось (возможно, в случае армян ситуация была менее экстремальной), а крупные землевладельцы либо отсутствовали, либо им приходилось бежать. Их арендаторы-крестьяне автоматически обнаруживали себя во власти завоевателей и оставались один на один с ними без посредников. Обычно у них не было никаких шансов отстоять свою небольшую индивидуальную собственность. С другой стороны, во многих регионах в результате эвакуации, движения населения и т. д. возникали пустоты между зонами византийского и турецкого режимов. Только тщательное изучение аграрных структур и методов начисления налогов или ренты – исследование, которое, учитывая состояние документов, может быть сделано, только включая несколько веков, – могло бы позволить нам определить, до какой степени в различных регионах могла существовать преемственность между византийским периодом и периодом турок-сельджуков. A priori допустимо, что в одно и то же время существовали примеры преемственности и примеры ее отсутствия, но с нашей нынешней точки зрения вполне достаточно, чтобы то, как это себя проявляло, не вступало в противоречие с выводами, сделанными ранее.

Более того, важность существования в Османской империи государственных земель miri является одной из ее характерных особенностей, так явно подчеркнутых в работах Омера Лютфи Баркана, что a priori нет оснований удивляться, если мы отмечаем существование тех же самых черт в самих истоках Турции. В определенной степени одного этого аргумента недостаточно, но его можно добавить к другим. Тем не менее вопрос преемственности не так прост, как может показаться, поскольку, как указывал Осман Туран, хотя его интерпретация не всегда представляется мне корректной, монгольский протекторат изменил систему государственных земель, созданную при Сельджукидах, и, кроме того, османское государство не ограничивалось их территориями в Анатолии. Следовательно, преемственность, вероятно, не является такой простой и прямой, как на первый взгляд. Но из этого не следует, что ее не было.

С учетом всего сказанного, до монголов имелась еще некоторая частная собственность, как мусульманская, так и «туземная». Среди документов с датировкой до 1243 года, подлинность которых едва ли можно ставить под вопрос, мы можем взять, например, запись о передаче вакуфа в Конье, датированную 598 (1201) годом. Эта запись интересна, поскольку благочестивый дар этого типа делается в принципе на неопределенный период до конца света и не может применяться в случае обычных отзываемых прав, а согласно классическому мусульманскому праву, применяется только к полному владению или чему-то сравнимому с ним. Передача вакуфа всегда делалась в соответствии с условиями и терминологией классического мусульманского права. В этом конкретном деянии даритель, amir ispahsalar Шамс ад-Дин Алтун-аба, официально указывает, что собственность, которую он передает как вакуф, полностью принадлежит ему. Следует заметить только, что это по большей части городская собственность, а раз речь идет о городской собственности, она, по-видимому, находилась в Конье. Другой пример можно взять из летописи Ибн Биби, который был слишком хорошо знаком с бумажными делами, чтобы перепутать термины, и который заявлял, что Кей-Кубад передал некоторые деревни в полное владение (mulk, tamlik) с подтверждающей это грамотой греческому правителю Аланьи (Калон-ороса) Киру Фариду за то, что тот согласился подчиниться ему. При этом он делает различие между этим даром и иктой, которую Кей-Кубад предоставил ему в другом месте. Вероятно, частная собственность, установленная таким способом, выделялась из общественного владения, что позволяет нам засвидетельствовать начало процесса, которому суждено было набрать обороты во времена монгольского владычества.

Более того, почти наверняка вышеупомянутые рассуждения, которые можно применить к открытой территории, должны отличаться от тех, где речь идет о собственности в городах или рядом с ними, в той пропорции, в которой жизнь в этих городах возобновилась. На эту тему мы еще поговорим, когда мы будем обсуждать города.

Мы только что упоминали вакуф. Это институт классического ислама, который почти наверняка появился в Малой Азии только после распространения там традиционной мусульманской культуры. Несмотря на то что в мусульманских странах вакуф мог использоваться как в общественных, так и в личных целях, в тот период, который мы рассматриваем, он все в большем количестве передавался в пользу религиозных институтов (или социальных, что практически одно и то же), таких как мечети, медресе, больницы, караван-сараи и т. д., а в случае сельджукской Малой Азии я считаю это единственным подтвержденным вариантом. Вакуф представляет собой «связывание» имущества в пользу одного из вышеназванных институтов, иными словами, передачу его людям, которые берут на себя его содержание и использование. Передача является бессрочной и неотчуждаемой (хотя дальнейшая передача его в аренду определенного вида была практически неизбежной). Такое положение было общим для всего мусульманского мира. Мы знаем, что в Малой Азии этот институт появляется в конце XII века, но я не думаю, что эта практика была всеобщей в монгольский период, когда становятся более многочисленными случаи передачи вакуфа с целью сохранения фамильных владений под видом содержания благочестивого дара или с целью сохранения гарантированных средств для поддержания институтов, которые до этого содержались за счет государственного бюджета, на тот момент подвергавшегося опасности. В остальной части исламского мира вакуф практически всегда представлял собой имущество, находившееся в частной собственности, хотя, возможно, в конце Средних веков при мамлюках в Египте часть его составляли земли, принадлежавшие государству. В Малой Азии такой вариант, видимо, встречался чаще, в особенности за счет передачи крупных участков общественных владений. Например, в 613 (1216) году Эртокуш передал некоторую собственность в недавно захваченной Анталье в пользу мечети и других институтов той же провинции или соседней к северу провинции Бурглу. Вероятно, он сделал это не за счет своих возможностей, как частного владельца этих земель, а поскольку, как полуавтономный правитель всей Южной Анатолии, он имел право распоряжаться расположенными в этом регионе государственными землями.

Собственность, передаваемая как вакуф, полностью сохраняла все свои характеристики, иначе говоря, крестьяне, жившие там, в случае обрабатываемого участка земли переходили под власть новых бенефициаров или их агентов, на тех же условиях, которые были при прежнем владельце, будь то частное лицо или государство. В результате они должны были отдавать этим новым бенефициарам то же самое, что и прежним владельцам. В классических мусульманских странах, если собственность, которая передавалась в качестве вакуфа, облагалась налогом (харадж) или десятиной в пользу государства, она продолжала облагаться этими налогами и в своем новом статусе, за исключением тех случаев, когда государство освобождало от них эту собственность, что стало обычной практикой в конце Средних веков. При системе землепользования, существовавшей в Румском султанате, это условие лишалось смысла, поскольку почти вся земля принадлежала государству. Возникала неизбежная путаница между тем, что требовалось платить в качестве налога государству, как органу власти, и рентой, которую полагалось платить владельцу, которым фактически тоже было государство. В таких обстоятельствах передаваемое поместье в любом случае отчуждалось вместе с наложенными на него платежами, и, если эти платежи относились к классическим налогам, государство могло предоставить льготы, оставляя за собой определенные финансовые и иные права (что скорее проистекает из концепции икты, которую мы еще обсудим). В данном случае я не могу полностью согласиться с Османом Тураном, который, судя всему, считает, что существовали такие способы владения, которые относились не к самой земле, а к налогам с нее, притом что основным собственником этой земли оставалось государство. При таком даре, как тот, что был сделан Киру Фариду, в котором общее количество предполагаемого дохода, как записано в официальном кадастровом обследовании, определено, оставалось только четко указать значение предоставленной льготы. Только в случае икты, когда сама земля на самом деле не отчуждалась, возникала ситуация, которая явно отличается в текстах от истинной собственности. Точно так же необходимо было указать доход от вакуфа, но это не относилось к тем случаям, когда даром являлся только доход.

Слово «икта» уже встречалось несколько раз, и ранее в этой работе термин обсуждался в связи с Великими Сельджуками. Согласно Осману Турану, система землевладения у турок-сельджуков Малой Азии в целом предполагала использование икты как способа действия, поскольку государство не могло взять на себя прямое администрирование таких обширных территорий. Это сразу же возвращает нас к мысли, принятой Османом Тураном, о том, что икта является инновацией турок и, в частности, Сельджукидов и, поскольку это слово охотно переводят как «феод», ее можно считать специфической особенностью турецкого «феодализма». Мы уже объяснили, почему не можем согласиться с этой теорией. В любом случае в Малой Азии проблема предстает в условиях, отличных от тех, в которых находились Великие Сельджуки, правившие старыми мусульманскими территориями и никогда не имевшие в своем распоряжении общественные владения, сравнимые с владениями их сородичей из «Рума». По этой причине, не забывая о различиях, отмеченных выше при рассмотрении вопроса в общем, необходимо теперь разобраться в нем с особой тщательностью.

В рассуждениях, с которыми нам предстоит встретиться в связи с вопросом о «феодализме» в сельджукской Малой Азии, как и во многих других случаях, возникает путаница между различными вариантами использования термина «икта», и даже между ним и некорректными переводами этого термина на европейские языки. Не будем забывать, что икта в странах классического ислама может относиться к квазиобладанию частью общественного владения или просто к праву на налоги с земель, находящихся в частном владении. В первом случае она автоматически предполагает право наследования, как всякое владение. Однако во втором случае это противоречит изначальной концепции, которая только в XII веке была расширена и впервые придала этому варианту икты полуфеодальный характер. Более того, необходимо различать икту небольшого размера, состоящую обычно из одной-двух деревень, которую давали армейским офицерам в качестве оплаты, и крупные провинциальные территории, которые в XII веке тоже начали называть «икта» по мере того, как они стали приобретать автономию и право наследования. Однако эти права не приобретались автоматически, они, как и раньше, могли предоставляться только высокопоставленным должностным лицам, которые смещались с должности и которым в связи с этим даровалась икта на той территории, которой они же и управляли. В Малой Азии, как в других местах, мы должны отличать мелкую икту от управления провинцией. Позже будет показано (в отличие от того, что говорилось всегда), что управление провинцией в Малой Азии Сельджукидов могло быть получено в качестве икты только в исключительных случаях. Так или иначе, наместник крупной административной территории, независимо от того, каким бы ни был тип уступки, с помощью которой она была ему предоставлена, оказывался на местном уровне в таком же положении, что и государство. В связи с этим нам важно знать, были ли эти владения переданы в основном путем прямого предоставления именно икты, поскольку это могло быть также дарение, продажа или пожертвование в виде вакуфа.

Если мы попытаемся провести черту, хронологически разделяющую период независимого правления Сельджукидов и монгольский протекторат, что мы считаем фундаментально важным сделать, то увидим, что есть очень мало ссылок на случаи обычной икты, которая продолжала существовать. Отчасти это может быть результатом неполноценности документального материала или указывать на отсутствие интереса к незначительным фигурам, но в любом случае говорить о какой-либо статистике невозможно. Однако, заглядывая вперед, в тот раздел, где мы будем говорить об армии, можно выразить мнение, что в «Руме» икта не имела такого военного значения, как в соседних мусульманских странах. Возможно, что икта в «Руме» должна была отличаться от икты в других странах благодаря тому, что при наличии значительно большего количества государственных земель она применялась к собственности, являвшейся частью этих земель, а не к фискальным правам на частную собственность. Тем не менее те, кто создавал государство турок-сельджуков, знали о том, как икта используется у их соседей и что она не подразумевает передачу собственности, а относится только к доходам с нее. Таким образом, икта в «Руме», несмотря на то что она вырезала куски из общественных земель, как это было во времена раннего ислама в странах, завоеванных арабами, была задумана не как передача собственности, а только как передача дохода, который, как мы видели, из-за своего неопределенного характера был наполовину рентой, наполовину налогом. В дальнейшем в какие-то времена она была связана с несением службы (не обязательно военной) или назначалась пожизненно, обычно не предполагая наследования, и государство могло сохранять на этой территории любые финансовые и административные права, что отличало ее от дарения. Даже случаи такой крупной икты, как Кыршехир и Акшехир, переданные князьям Эрзинджана и Эрзурума в качестве компенсации за утрату права собственности, определенно относились к этому виду. Держатель земли не обладал правом изменять положение населения ни в отношении налогов, ни в каком-либо другом отношении. До определенной степени случай обладателя (мукта) икты в Малой Азии можно сравнить с тем, что существовал в Египте, где контроль государства над всеми землями в целом был таким же жестким.

Эти ограничительные меры, естественно, не означали, что какие-то офицеры или чиновники благодаря различным доходам, которые они регулярно или как-то иначе извлекали на своем посту, не могли накопить несметного состояния, например обзавестись огромными стадами скота на необрабатываемых землях. Мы увидим, что Кей-Кубад был очень строг к тому, что он считал недопустимыми злоупотреблениями. Но это не имело отношения к независимым владельцам, а могло возникнуть только у тех людей, которые имели в своих руках самое большее контроль над иктой (и даже это часто было не обязательно).

В османский период государство должно было возгнаграждать своих воинов земельными наделами, обладание которыми не несло с собой никакой реальной власти и служило только для обеспечения их насущных потребностей. Такие бонусы носили название «тимар». Косвенно признавалось, что между иктой и тимаром существовала связь. Но сейчас нам важно согласовать сам предмет осуждения, не обращая внимания на детали, присущие методу исследования. Если кто-то желает доказать только то, что могла существовать определенная системная преемственность между землями, переданными как тимар, в османский период и теми, которые раньше были известны как икта, то это возможно, хотя до сих пор мне не известно ни одного конкретного тому примера. Однако это не обязательно значит, что концепция тимара выросла из концепции икты и одно слово просто было заменено другим. Если эта идея и была поддержана, то только потому, что слово «тимар» встречается в «Сельджукнаме» Языджиоглу. Но, как мы уже говорили, его применение к периоду сельджуков ничем не оправдано. Языджиоглу использует этот термин в «Сельджукнаме» – адаптации персидского «Seljuknama» Ибн Биби, сделанной в османский период. Этот термин не встречается в собственных сочинениях Ибн Биби, и ученые, которым приходилось работать с текстом Языджиоглу, потому что они лучше знали турецкий язык, чем фарси, виноваты в совершении большой методологической ошибки. Безусловно, необходимо провести совершенно новое исследование вопроса о происхождении слова «тимар» и самого этого института. Это слово персидское и в широком смысле означает «предусмотрительность, средства обеспечения чьих-то потребностей, удовлетворение этих потребностей». Так что переход от этого смысла к техническому значению, определенному выше, становится понятен (так же как латинское beneficium – грант использовалось для обозначения европейского феода). Но, насколько мне известно, это техническое значение не подтверждено ни одним доосманским персидским текстом как монгольского периода, так и сельджукского. Возможно, что Османы позаимствовали его использование непосредственно у византийцев, переведя греческое слово pronoia (предусмотрительность), значение которого в точности эквивалентно значению слова «тимар». Однако здесь не место для обсуждения этого вопроса, и единственное, что мы хотим заявить, – это то, что нет оснований делать a priori определенные выводы в отношении икты у сельджуков исходя из того, что мы знаем о тимаре у Османов.

Более ясное понимание системы налогообложения могло бы помочь нам лучше понимать систему землевладения. Однако чтобы полнее осознать проблемы, решению которых должны способствовать разнообразные сведения, собранные воедино, мы должны снова вернуться к описанию налоговой системы классических мусульманских стран, а также налоговой системы Восточной Римской (Византийской) империи.

В классических мусульманских странах во времена арабских завоеваний земли, которые были включены в состав государства (владения более ранних государств или большие поместья частных владельцев, которые исчезли), как правило, оставались в руках своих предыдущих владельцев на условиях уплаты земельного налога, известного как харадж, соответствовавшего тому, что они платили при предшествующих режимах. На тот момент харадж можно было считать характерным признаком немусульманских территорий, поскольку единственными мусульманами были завоеватели – арабы. Но в дальнейшем он фактически стал взиматься даже с держателей земли, которые стали мусульманами, на том основании, что земля не меняет своей природы. Но к тому времени разница, существовавшая в некоторых регионах (хотя и не во всех) между налогом на землю и подушным налогом «джизья», который переставал взиматься в случае обращения в ислам (после чего он заменялся на «закят», или добровольный взнос, который верующие платили на нужды общины), стала всеобщей. Практическая сложность с распознаванием, в каких случаях существовал один общий налог, а в каких два разных, проистекала из того, что изначально два термина, обозначавшие их, не получили точного технического значения для их администрирования, и потому при их использовании даже в поздние периоды мы часто встречаем джизью и харадж, независимые друг от друга, или недифференцированную комбинацию обоих.

Конечно, земельный налог мог взиматься только с землевладельцев, к которым относили и тех, кто действительно владел землей, и тех, кто являлся держателем земли на условиях практически эквивалентных юридическому владению. Крестьяне, не владевшие землей, являлись арендаторами (музари), они платили землевладельцам ренту, которая примерно соответствовала размеру хараджа с их надела, но харадж взимался властями с землевладельца. Более того, эта форма аренды часто применялась не на «землях, подлежащих уплате хараджа», а на «землях, подлежащих уплате десятины» (ушр). Десятина была старой традицией, но в мусульманском праве она рассматривалась как применение закята в том случае, если завоеванная земля принадлежала мусульманину. В строгом смысле за пределами самой Аравии такое встречалось нечасто, но к такой мусульманской собственности была близка qati’a, щедро раздаваемая новыми государствами из своих владений, которые стали слишком обширны для прямого использования. В этом случае появлялась существенная разница в пользу владельца, или квазивладельца, между рентой, которую платили его арендаторы-крестьяне, и десятиной, которую он отдавал государству, в результате чего предоставление qati’a стало способом предоставления знатным людям материального вознаграждения. Единственным условием, которым оно сопровождалось, было обязательное использование этой земли, для чего на ней селили крестьян, если до этого их там не было.

Естественно, что в мусульманских странах уже имелось под разными названиями множество других налогов на торговлю, производство и т. д. Но их фискальная роль не имела такого значения, как основные налоги, описанные выше, и цели данной книги позволяют нам оставить их в стороне.

В Византийской империи земельный налог тоже являлся основным налогом, как и в любой другой стране, где, каким бы высоким ни было развитие торговли, земля остается главным источником богатства. Проблема определения, в какой степени подушный налог был отделен от него и какую форму он принял, остается неясной и не относится к теме данной книги. Однако большинство крестьян становились арендаторами крупных землевладельцев и, значит, платили ренту им, а не налог государству. Хотя, возможно, в Армении и в долинах на западе Малой Азии такое положение было не столь ярко выраженным, как в Центральной Анатолии.

На самом деле у нас, конечно, нет информации относительно системы, которая возникла в начале турецкой оккупации. Византийская система налогообложения была разрушена, и, возможно, в каких-то местах люди временно не платили ничего. Но очевидно, что завоеватели требовали платежей, размер которых, по-видимому, не был в точности определен официально, но тем не менее был весьма обременительным, если посмотреть на разорение тех регионов, где присутствие завоевателей делало их требования самыми суровыми, а избежать платежа не представлялось возможным. Затем мало-помалу должен был установиться modus vivendi, который в результате исламизации правящих классов, как и во всех остальных аспектах, должен был все сильнее поворачиваться в сторону классической исламской модели. У нас нет подтвержденных сведений о том, как это происходило, но частично это можно себе представить, имея информацию о монгольском периоде, в особенности потому, что иногда тексты ясно показывают, соответствовала ли какая-то деталь традиции Сельджуков или, наоборот, являлась нововведением Ильханидов. Кстати, система Ильханидов никогда в полной мере не применялась в Малой Азии, которая даже в период правления монголов обладала частичной автономией в этом отношении (финансы всегда являются той сферой, которая наиболее сложно поддается изменениям со стороны завоевателей).

В монгольский период Аксарайи писал, что одна из самых существенных особенностей налоговой системы (времен монгольского протектората) состояла в том, что джизья, которая в классическом варианте обозначает подушный налог для немусульман, больше не существовала, поскольку монголы до их обращения в ислам покончили со всем, что указывало на превосходство какой-то одной религии над другими. Хотя, возможно, они упустили этот момент в восточной части Малой Азии. Каким бы важным ни был подушный налог в стране, где большинство составляло немусульманское население, трудно поверить, что он превышал земельный налог. В Османской империи в результате словесной путаницы, отмеченной выше, термин «джизья» в общем случае обозначал земельный налог или комбинацию земельного и подушного налога, которую платили немусульмане. Слово «харадж» встречалось реже и, как ни парадоксально, обозначало подушный налог в строгом смысле слова. Соблазнительно поверить, что такое употребление уже означало то же самое в сельджукский период, и, следовательно, текст Аксарайи относится либо к земельному налогу, либо к комплексному налогу, который платили не-мусульмане и который в явном виде сочетал в себе обе составляющие (что совершенно неочевидно). Слово «харадж» изредка мелькает у Аксарайи, но совершенно непонятно, к какому налогу оно применимо. На практике уплата налога производилась в натуральной форме, размер которой в случае хараджа – земельного налога – мог определяться пропорционально, в отличие от подушного налога, размер которого был фиксирован. Но с другой стороны, классический земельный налог (харадж) предполагает, что он выплачивается хозяином земли, иными словами, в соответствии с нормами права его нельзя требовать от арендаторов. Однако, если начать с того, что некоторые местные жители оставались реальными владельцами земли, а значительная ее часть была владением государства, трудно себе представить, что джизья использовалась только применительно к владельцам-мусульманам. Так же трудно использовать это слово в его общепринятом смысле применительно к ренте, которую могли собирать у арендаторов государственных земель. В то же время обычным делом было платить эту ренту в натуральной форме, независимо от размеров урожая. Представляется сложным избежать мысли, что имела место страшная путаница, как словесная, так и административная, или, если быть более точным, что мусульманская терминология применялась в ситуации, отличной от классической мусульманской системы. Сельджукские чиновники больше не понимали, является ли джизья налогом, взимаемым с владельцев земли, или платежом крестьян-арендаторов, и обладает ли государство правами землевладельца или является казначеем. Нет оснований думать, что крестьяне-арендаторы рассматривались как свободные налогоплательщики, однако к ним применялась терминология, которая по нормам права применима к свободным налогоплательщикам. В трудах Ибн Биби, относящихся к периоду независимости, главным источником получения государством дохода с «христиан (греков) и армян» назван харадж. Безусловно, он ни в каких случаях не применялся к «землям, облагаемым десятиной», поскольку икта не предполагала никаких платежей.

Таким образом, самое меньшее, что мы знаем о налогообложении у Сельджуков до 1243 года, подкрепляет впечатления, сложившиеся при изучении системы землевладения. Конечно, существовали и другие налоги, в особенности в городах, возможно соответствующие тому, что будет упомянуто под неопределенным общим названием awariz-i diwani, но о них нам ничего не известно. Более того, система землепользования и налогообложения, применяемая в Анатолии, необязательно распространялась на аннексированные территории в Верхней Сирии и Верхней Месопотамии, то есть на регионы, знакомые с обычной мусульманской практикой. Нужно быть осторожным с текстами, чтобы различать регионы, а также периоды. Например, не стоит автоматически расширять на всю Малую Азию различие между крестьянами-арендаторами (музари) и свободными владельцами земли (иногда они были главами деревень – dbhgan), в понимании, имевшее место в Иране, существование которого в районе Ахлата подтверждено Ибн Биби.

Остается попытаться еще немного глубже изучить точную природу налога, как бы он ни назывался. В этой связи могут быть интересны некоторые пассажи из Аксарайи (хотя они относятся к более позднему периоду), поскольку нет указаний на то, что это результат монгольских инноваций. Из этих записок следует, что налог на культивируемые земли взимался с jufi-i ‘awamil – персидское выражение, где присутствует, однако, арабское слово ‘awamil, значение которого переводчики, похоже, не поняли. Оно означает «пара волов для пахоты». Действительно, слово jift (на тюркском chift) было известно в Иране после Ильханидов, но, по-видимому, оно употреблялось только в узком смысле сохранившейся с прошлых времен земельной единицы «джариб». С другой стороны, в текстах, упоминавшихся выше в связи с Малой Азией, а также позже в Османской империи, этот термин применялся к участку земли, определенному как площадь, которую может вспахать пара волов (терминологически и экономически сходное использование можно встретить во многих странах). Точно так же с помощью «пары волов», на латыни jugum, у греков zeugarion, византийские казначеи брали налог со своих крестьян. Таким образом, похоже, что это явный случай византийско-турецкой преемственности. Возможно, это впечатление подтверждается – хотя здесь необходимо было бы более детальное исследование – проявившимся позже сходством между османским и византийским правом в этом вопросе в отношении как Малой Азии (ставшей турецкой еще раньше), так и провинций, захваченных Османами непосредственно у Византии.

Как бы там ни было, «пара волов» могла использоваться разными способами: натурой, пропорционально собранному урожаю (в случае чего земельная единица уже не имела большого значения), в виде фиксированной суммы наличными деньгами и, наконец, натурой, но в фиксированном количестве. В мусульманских странах частные арендаторы, как правило, платили пропорционально натурой, земледельцы или землевладельцы чаще платили фиксированную сумму налога с земельной единицы, но иногда деньгами, а иногда натурой из расчета ее стоимости. Нет сомнения, что в XIII веке в Малой Азии общая сумма налога, собираемого с региона, устанавливались в наличных деньгах. В это было бы трудно поверить, если бы с «парой волов» дело не обстояло бы так же. Один из пассажей Аксарайи гласит, что эта мера стоила 1 динар, однако другие ссылаются на налог, измеряемый в taghar – мера, или количество зерна, соответствующее весу 10 манн. Стоимость собранного количества, естественно, должна быть рассчитана по официальному курсу или по рыночной оценке. Налог, основанный на единице площади, который являлся в Византии общепринятой системой, был распространен и в исламе. Но очевидно, что одна и та же площадь земли приносит разный доход в зависимости от состава почвы, климата и качества обработки, и, следовательно, она должна облагаться разным налогом. В странах, где налог рассчитывается на основе «пары волов», эта единица часто соответствует разной площади в зависимости от обстоятельств, тогда как в странах, где используется единица фиксированной площади, варьируется размер самого налога. Но, к сожалению, мы ничего не знаем о системе, существовавшей в «Руме». По-видимому, арендаторам частной собственности чаще всего приходилось платить пропорционально. Так в вакуфе, внесенном Каратаем (через несколько лет после битвы при Кёсе-Даге), оговаривалось, что требования, предъявляемые к арендаторам, не должны превышать одной пятой. В классическом исламе такая пропорция устанавливалась для посредственных земель, требующих орошения или другой тяжелой работы. Этот конкретный вакуф относится к району Кайсери, и мы не можем утверждать, что в других местах пропорция была такой же. В любом случае, в отличие от более раннего убеждения, на основании него невозможно сделать какие-либо определенные выводы в отношении налогообложения.

В некоторых случаях вместо того, чтобы устанавливать налог, который рассчитывался по определенным правилам, заключалось всеобъемлющее соглашение (muqata’a). Так было с монастырем Мар Бар-Саума – резиденцией яковитского патриарха, расположенной к югу от Малатьи. И несомненно, так было с группами туркменов, в особенности в пограничных районах. Можно предположить, что они должны были сдавать какое-то количество скота, что фактически соответствует правилам классического ислама в отношении скотоводов-кочевников, но мы этого не знаем. Я, конечно, не имею в виду дань, которую собирали с вассалов.

Согласно более позднему автору Хамдаллаху Мустауфи Казвини, весь бюджет государства сельджуков в XIII веке, насколько его можно было оценить, составлял около 15 миллионов динаров того времени. Как мы увидим дальше, после заметного упадка он стал составлять всего 3,3 миллиона (бюджет Египта составлял 4 млн).

Глава 4

Города

Мы уже отмечали, что начиная с XII века в «Руме» наблюдается оживление городской жизни, а в XIII веке она определенно достигает более высокого уровня, чем когда-либо за последние века при византийцах. В середине XIII века Симон из Сен-Кантена заявлял, что в государстве сельджуков насчитывалось 100 городов, а Ибн Саид – что в нем было 24 провинциальных центра, в каждом из которых имелся официально назначенный наместник, кадий, мечеть, бани и купцы, торговавшие тканями. Эти города не были названы, или, возможно, ни один автор не смог назвать их все, но впечатление именно такое, и его достаточно просто подтвердить, перебрав все названия, которые встречаются у летописцев и путешественников.

В целом, несмотря на неоспоримые пробелы в их истории периода турецких завоеваний, города сельджуков более-менее соответствуют древним христианским городам, то ли потому, что жизнь в них не прерывалась, то ли потому, что они заселялись заново, поскольку в стране, где существует много городов, географические условия редко предоставляют большой выбор абсолютно новых мест. Преемственность часто была отмечена преемственностью в названии, и не следует забывать, что в некоторых случаях, когда новое название не соответствует древнему, во времена сельджуков продолжало использоваться древнее, а новое появилось позже. Так, Колония (к югу от Трапезунда) еще носила имя Кугунья, а не сегодняшнее Шебинкарахисар, и даже Анкара, сохраняющая старое название Анкира, тогда была известна как Анкурия – имя более близкое к древней форме. Что касается Коньи (Икония), Сиваса (Себастии), Кесарии (тогда еще не называвшейся современным именем Кайсери), Малатьи (Мелитены) и других, иными словами, некоторых из самых больших городов, то они сохранили свои древние названия почти без изменения до наших дней. В некоторых случаях имело место более сильное искажение в произношении названия, или оно было полностью заменено другим, но это произошло до турков, благодаря, например, армянам или арабам, как в случае Эрзинджана (Кельцина) и Эрзурума, называемого также Феодосиополь. Наконец, в восточной части Малой Азии особенно, новые турецкие названия появлялись исключительно для маленьких и среднего размера городов, хотя документы, к сожалению, не всегда позволяют определить, при каких обстоятельствах были сделаны эти изменения. В одних случаях это не было связано с тем, что жизнь в городе на какое-то время прерывалась, в других случаях такое прерывание могло иметь место (например, между Архелаусом и Аксараем). В третьих случаях город мог быть перенесен с одного места (более древнего) на другое, неподалеку (так, неподалеку от Лаодикеи, известной как Ладик, вырос Денизли, который тогда назывался Тунгузлу, а в 3 км к югу от разрушенного Дорилея – Эскишехир, название которого, как ни странно, означает «старый город»). На самом деле это были не новые города, то есть места, где раньше никто не жил, а скорее города, воссозданные заново на манер римских колоний, таких как Аксарай. Кроме того, название могло быть изменено официально, например, Алаийя, бывший Калонорос, переименованный в честь Ала ад-Дин Кей-Кубада. И последнее, конечно, относительная значимость городов могла не остаться той, что была раньше.

В городах жили представители разных народов, населявших Малую Азию. В Анталье есть записи о том, что греки, евреи и турки занимали каждые свой квартал. Но тот факт, что это зафиксировано, позволяет предположить, что так было не везде. Например, в Конье, хотя там есть одно упоминание об армянской таверне, такая сегрегация определенно отсутствовала. На самом деле в то время подобное явление встречалось редко, хотя в исламских странах оно встречалось чаще, чем в Византии. Возможно, особую ситуацию в Анталье можно объяснить ее положением международного порта и тем, что она капитулировала гораздо позже, чем была завоевана остальная часть страны. Присутствие там евреев кажется еще более удивительным в сравнении с остальной Малой Азией, хотя некоторое количество евреев проживало в Конье. Мы не знаем, были ли евреи в Синопе, который тоже часто посещали чужестранцы, и точно так же не имеем возможности определить, проживали ли различные этноконфессиональные группы отдельно друг от друга. Естественно, что члены каждой такой группы стремились держаться вместе, но без системной сегрегации. В больших армянских городах, например в Эрзинджане, изолированно, судя по всему, жили именно мусульмане.

Ни в Византии, ни в мусульманском мире города не обладали такой автономией, какой они пользовались в классической Античности и которая вновь возникла в Средние века на Западе. Из этого не следует, что они были лишены жизнестойкости и своеобразного корпоративного духа. И точно так же из этого не следует, что их не заботили нужды их муниципальных властей и другие подобные дела. Просто все это являлось составной частью общей структуры государства, но, даже несмотря на их существование, мусульманское право не признавало никаких корпоративных образований и общественных организаций в качестве посредников между частным лицом и государством. Здесь нет необходимости останавливаться на этих общих местах, поскольку они неоднократно обсуждались. Надо просто иметь в виду, что в целом в Анатолии, как и в других местах, и даже больше среди мусульман, чем среди местных, город являлся центром управления и культуры. Туркмены, которые в то время обитали фактически за пределами городов, естественно, оказались также за пределами общества и культуры или как минимум составляли другое общество и другую культуру.

Именно в городе размещался наместник со своим гарнизоном. Именно в городе была мечеть и кадий, который вершил правосудие и который, если была такая возможность, выбирался среди ведущих правоведов. Мухтасиб уже был упомянут в другом месте, но здесь нужно сказать еще несколько слов об этом служащем и об этом институте. Юридически мухтасиб был подчиненным кадия, ответственным за соблюдение общественной морали, регламентирование деятельности немусульман, но прежде всего за общее благополучие торговли. Так было во всем мусульманском мире в период сельджуков, и неудивительно, что государству «Рума» (Румскому или Иконийскому султанату) следовало перенять этот институт. К сожалению, мы не можем сказать, приобрел ли он какие-то специфические черты в этой стране в связи с большим количеством местных купцов, которые имели свои традиции и были там более многочисленны, чем где-либо еще. Но до тех пор, пока они не наносили существенного урона исламу, их традиции уважались.

Записки, приписываемые Джелал ад-Дину Руми, служат прекрасным введением для нашего знания как ландшафта, так и социальной структуры большого сельджукского города. «В Конье, – пишет он, – начальники, сановники и знатные люди имеют тысячи домов, крепостей и дворцов. Дома купцов и икдишей выше, чем дома ремесленников, дворцы эмиров выше, чем дома купцов, купола и дворцы султанов выше, чем все остальные, но высота и простор небес…» К этому надо добавить различные пассажи из хроники Ибн Биби, в которых перечисляются дома знатных людей, икдишей, акхи, а иногда и религиозных служителей.

Выше всех, но после султана, если этот город его резиденция, стояли эмиры, наместники и далее все представители властей и правящих классов. В итальянских городах, как и во многих мусульманских, высота жилища находилась в прямой зависимости от социального статуса его обитателя, и можно было без труда определить, к какой социальной категории он относится. Для тех, о ком говорится ниже, дело обстояло несколько иначе.

Слово «икдиш», которое было иранским и турецким до того, как его позаимствовали арабы, изначально означает кастрированное или скрещенное (и бесплодное) животное, в частности мула. От этого значения оно в иранско-турецких странах перешло на людей смешанной расы. Таким образом, в Малой Азии оно, видимо, относилось к детям, родившимся от союзов между турками и местными жителями, вероятнее всего обращенными в ислам мужчинами, женившимися на труецких женщинах. Вопрос в том – хотя это невозможно ни доказать, ни опровергнуть, – называли ли икдишами только обращенных или, как в случае с янычарами у Османов, еще и христианских мальчиков, насильно взятых из своей среды и выращенных мусульманскими воинами. Но в христианской литературе об этом ничего не сказано.

Удивительно, что, каким бы ни было их этническое происхождение, они в конце концов оказались принадлежащими к аристократической части чисто городского населения. Они составляли специальные военные подразделения, которыми командовали икдишбаши – мусульмане (хотя часто это были сыновья местных жителей, обратившихся в ислам). Имена некоторых из них стали известны. Если летописцы пишут о них, то, как правило, в связи с тем, что они проводили военные операции местного значения совместно или вместо армии как таковой. Собственно, этот факт и приводит к мысли о том, что они представляли собой воинские подразделения. Однако, похоже, что с таким же успехом это можно сказать о полиции или милиции, которой обычно поручают просто поддерживать порядок в городе. Вероятно, они выполняли эту функцию, и был даже случай, когда один побежденный самозванец на время был помещен под присмотр икдиша (из Анкары). С другой стороны, официальная грамота о назначении на должность, составленная ближе к концу XIII века, и письмо Джелал ад-Дина Руми показывают, что икдишбаши и икдиши играли роль сборщиков налогов и даже экспертов в области городских налогов. Таким образом, они составляли весьма существенную часть городской администрации, а число городов, в которых они упоминаются, достаточно велико, чтобы позволить нам считать их частью общей системы. Короче говоря, с помощью этой местной аристократии смешанной национальности султаны контролировали городское население, в нижних слоях которого преобладали не-мусульмане, но в конечном итоге и самих мусульман.

Тем не менее со временем эта социальная категория утратила свои отличительные черты и их основание, поскольку через несколько поколений уже не было такой разницы между мусульманами по рождению и теми, кто обратился в ислам или был рожден в смешанных браках.

С XIV века слово «икдиш» в его социальном значении исчезло, и осталось только слово «акхи», обозначавшее, как будет показано дальше, местную полицию.

Однако прежде чем перейти к обсуждению акхи, необходимо обсудить упоминавшихся выше купцов и ремесленников, с которыми они были связаны. И для начала вопрос нужно ставить в широком смысле.

Структура ремесел в Малой Азии поднимает проблему, значение которой может выходить за пределы самой страны. Здесь у нас нет возможности вдаваться в ее детальное обсуждение, но обрисовать ее в общих чертах необходимо. И в Византии (Восточной Римской империи), и в поздней еще единой Римской империи, наследницей которой она была, существовала некая организация родов деятельности со стороны государства в том смысле, что они отличались друг от друга, но право их регулирования принадлежало государству, и все, что оно контролировало, определялось государством. В Западной Европе возникла совершенно другая система, которая начала складываться в период, соответствующий тому же процессу у турок-сельджуков. Там существовали ремесленные гильдии, иными словами, частные организации, которые при отсутствии в то время действий со стороны государства сами писали свои правила, выбирали своих руководителей и по этой причине влияли на жизнь своих членов посредством взаимопомощи, религиозных церемоний и т. д., чего не могла сделать «коллегия» в римской модели. Часто на основании весьма поверхностного изучения, в ходе которого были перепутаны разные вещи, периоды и страны, считалось, что в исламских странах тоже существовали ремесленные гильдии. Для так называемых классических периодов ислама, в широком смысле слова, верно обратное. Там существовали сильные в административном плане государства, которые, подобно римско-византийскому государству, осуществляли прямой контроль, не допуская никаких посредников. Род занятий определялся административно и топографически, но направление деятельности исходило от государства, иными словами, от мухтасиба. В действительности под его руководством и для помощи ему имелись различные ремесленные руководители (арифы, амины, раисы), которые по техническим и психологическим причинам набирались из этих ремесленных групп. Но они были подчиненными мухтасиба, а не выборными представителями своих профессий. И нет почти никаких признаков того, что ремесленные группы играли какую-либо более существенную роль в жизни их членов. Если они и собирались вместе, то это непрофессиональное движение, как, например, фитьян, которое мы обсудим вкратце. В XII и XIII веках в Сирии, в Египте, а также в мусульманской Испании были написаны руководства для хисбы (хисба – это ведомство мухтасиба), точная цель которых заключалась в определении обязанностей мухтасиба с чисто административной точки зрения.

Однако нужно согласиться с тем, что с конца Средних веков имела место определенная эволюция. В новые времена, когда государства были уже не так сильны, даже в самой Османской империи, в результате различных обстоятельств ремесла имели полукорпоративную организацию, эффективно совмещающую определенные меры государственного контроля с частной инициативой. Возможно, что Иран и Центральная Азия, которые, видимо, не имели таких традиций, как бывшие римские колонии Сирия и Египет, оказались по результатам этой эволюции впереди остального мусульманского мира. У меня нет возможности развивать эту гипотезу в рамках данной книги, но я могу позволить себе принять ее во внимание. Таким образом, важно увидеть, как вписывается в общую картину Малая Азия.

Не отвергая полностью возможность того, что традиции, принесенные туркменами (турками-сельджуками) непосредственно из далекой Центральной Азии, могли иногда оказывать какое-то влияние, представляется разумным считать, что жизнь ремесленников в сельджукской Малой Азии изначально представляла собой соприкосновение или контакт между греческими и армянскими ремесленниками, с одной стороны, и иммигрантами из Ирана – с другой. А считая известным, что иранские мусульмане играли ведущую роль в формировании управления, можно согласиться, что, по меньшей мере, общий каркас профессиональной жизни был построен в соответствии с их представлениями и традициями. Хотя какие-то отдельные обычаи каждого ремесла, которым по-прежнему занимались местные жители, сохраняли особенности, существовавшие до турков. Но с учетом сказанного какие реальные факты нам известны? Строго от периода сельджуков практически никаких. Нет даже подтверждения такого вполне вероятного факта, что у каждого ремесла была своя улица или квартал. В конце монгольского периода Ибн Баттута дает нам важную информацию, которую, однако, тоже сложно интерпретировать. Но прежде чем заняться этим, мы должны рассказать об акхи.

Фактически становление жизни в городах было неразрывно связано с появлением акхи, чья роль по причинам, которые станут понятны позже, не в полной мере проявляла свою силу в домонгольский период, но тем не менее существовала и до него. Этот институт представляет огромный интерес, но одновременно вызывает много вопросов, и потому достоин того, чтобы уделить ему некоторое внимание.

В первой части данной книги было дано краткое описание движения футувва, или, если хотите, фитьян, известного также как айарун (бродяги), о котором нужно рассказать. Это движение состояло из корпоративных, но не профессиональных группировок, обладавших существенной независимостью, создававшихся скорее по социальным, чем по религиозным соображениям и противостоявших властям и аристократии с применением силы. Хотя некоторые представители аристократии пытались его использовать. В периоды ослабления власти это движение усиливалось и становилось настоящей милицией, в периоды сильной власти оно уходило в тень, но не переставало существовать. Нет ни одного города на ирано-иракской территории и, следовательно, на территории, которой владели или по которой проходили Великие Сельджуки, чье влияние продолжали чувствовать турки Рума, где не было бы своих фитьян, временами реально определявших местную политику. Если в городах византийской Малой Азии не было ничего по-настоящему эквивалентного, то нет ничего необычного в том, что по мере становления городской жизни, в которую вовлекались люди разного происхождения, в городе появлялась и футувва.

О ее существовании в XII веке нам ничего не известно, и до самых последних лет века она определенно не играла существенной роли. Но момент, когда она по-настоящему проявила себя, как мы уже видели, совпал с тем временем, когда халиф ан-Насир в Багдаде пытался узаконить институт футуввы и сделать его органом социальной сплоченности, собирая там бедняков наряду с влиятельными людьми, подчиняя их новым понятным правилам и одновременно с этим призывая соседних правителей делать то же самое под его эгидой. Как будет отмечено в другом месте, с этой целью он отправил великому шейху Багдада Кей-Кавусу одного из своих главных советников в этом вопросе, Шихаб ад-Дина Умара Сухраварди, который произвел огромное впечатление на турков в Конье или, по меньшей мере, на их правящие круги. Это происходило как раз в то время, когда сельджукский султанат был в процессе становления как мусульманское государство и, чтобы заручиться благосклонностью халифа, всеми силами старался позиционировать себя как оплот ортодоксии. По этой причине Кей-Кавус оставался верным футувве, преобразованной ан-Насиром, и хотя невозможно определить, с помощью каких средств это было достигнуто, но в результате футувва распространилась в Анатолии и, возможно, даже больше соответствовала желаниям халифа, чем в древних городах, где доминировали слишком устойчивые традиции.

Однако в Малой Азии и в некоторых соседних регионах к востоку от нее возникновение футуввы создавало проблему. В этой стране, как и в северо-западной части Ирана, иными словами, там, куда тюрский (турецкий) элемент проник более глубоко, для обозначения фитьян, вернее, его руководителей использовалось слово «акхи», для которого в остальном мусульманском мире не существовало эквивалента. Эквивалентность этих двух терминов на обозначенных выше территориях не вызывает сомнения, но время появления и происхождение этого слова неясно. И конечно, не были известны акхи более позднего периода, о чем у нас имеются надежные документы. Иногда авторы, упоминающие о них, пытаются сопоставить с ним арабский термин akhi, означающий «мой брат», но формы, в которых это слово появляется в персидском (фарси) или турецком языках, и даже иногда в арабских текстах, практически исключает возможность его сознательного использования в этом смысле. Выдающийся современный тюрколог предложил тюркскую этимологию этого слова, которая лингвистически вполне допустима, но которому историки обязаны возразить, поскольку самые ранние акхи, известные в XI веке на северо-западе Ирана, определенно были иранцами, от которых турки могли узнать это слово. В любом случае самые ранние акхи были чистыми мистиками и, судя по всему, не были связаны ни с каким видом футуввы, не говоря уже о футувве типа городских фитьян, описанных выше. Каким бы ни было изначальное значение этого слова (что уже не важно, поскольку его больше никто не понимает), возникает одна проблема относительно столкновения в Малой Азии ахки и футуввы, имевшей историю, отличную от футуввы на других территориях.

Нетрудно понять, что это не просто вербальный вопрос. Мы знаем, что именно с XI века, когда мистицизм завоевал города в странах ортодоксального ислама, он пытался создать организованные братства, состоящие из членов фитьян, склонных к определенным формам мистической ментальности, с одной стороны, и некоторых мистиков, принимавших в своем роде концепцию корпоративной жизни, присущую футувве, – с другой. Шейх Сухраварди, упомянутый выше, – один из примеров этой тенденции. В связи с этим неожиданно интересной оказывается так называемая литература футуввы, о которой будет сказано позже. Поскольку писали только грамотные, она представляет только их точку зрения. На практике об этом свидетельствует тот факт, что, в то время как летописи и другие тексты рисуют акхи действующими в позитивном ключе, но с использованием силовых социальных форм, литература футуввы говорит исключительно о ритуалах инициации и теоретических морально-религиозных соображениях. Разница настолько велика, что, если ничего не знать, трудно поверить, что речь идет об одних и тех же организациях и об одних и тех же людях. Это в особенности верно для текстов футуввы из круга ан-Насира, которые имели такое большое влияние в Анатолии. В общих чертах справедливо (и ислам мог бы предоставить другие тому примеры), что имели место интерпретация определенной формы общественного действия и определенной формы мистической жизни, и определенное признание определенными «мистическими» конгрегациями определенных общественных организаций. На данный момент это все, что мы можем сказать.

Помимо слов «фитьян» и «акхи», в бытовом языке для обозначения членов футуввы использовались некоторые другие термины, которые, как и любой жаргон, менялись в зависимости от места и времени. В интересующий нас период еще встречалось слово «айарун», использовавшееся в более ранние века, но самое привычное для различных сельджукских территорий слово, безусловно, rind, по-арабски runud, по-персидски rundan (бродяги).

Великим предком акхи в целом был некий Акхи Фарадж Зенджани (из Зенджана на северо-западе Ирана), живший в первых двух третях XI века. Однако считается, что предшественником турецких акхи был, если его имя правильно прочитано, некий Акхи Турк из Урмии (в иранском Азербайджане), который жил в XII веке. С определенной степенью достоверности можно сказать, что до XIII века лидерство в общине, куда входили фитьян, должно было оставаться в их семье, по крайней мере в Конье. Самые ранние из акхи были известны и в других городах, и так случилось, что первые из тех, о ком есть записи, существовали в Анталье всего через несколько лет после ее завоевания. Это свидетельствует о том, что организация укоренилась одновременно с мусульманской иммиграцией и, таким образом, была составной частью любой городской мусульманской общины.

Тем не менее в первоисточниках роль, которую играли акхи, описана не особенно ясно, и очевидно, что полной силы их роль в политике (если и не в экономике) достигла в периоды распада государственной власти. Поскольку случилось так, что тексты футуввы (по-турецки futuvvat) в Малой Азии не писались до конца XIII века, нам мало что известно об акхи и runud в домонгольский период, и, только обратившись к более позднему периоду, мы сможем дополнить и придать конструктивную форму тому, о чем было сказано в более общих чертах.

В вопросе отношений между акхи и ремеслами, видимо, допустимо сделать исключение и заглянуть вперед в монгольский период, на документ того времени, где поднимается проблема, значимая для турецкого и даже всего мусульманского Средневековья. Это описание собственных путешествий, сделанное знаменитым Ибн Баттутой.

Проблема состоит в следующем. Как было сказано, до конца Средневековья организации футуввы во всем мусульманском мире, несмотря на то что большинство их членов занималось каким-либо ремеслом, не были профессиональными организациями в том смысле, что профессиональная принадлежность не являлась основой их действий и не разделяла их членов на подгруппы. С одной стороны, они были ремесленниками, с другой – членами группы футуввы, даже если большая часть их членов занимались одним и тем же ремеслом. Как минимум до конца XIII века нет ничего, что подтверждало бы другое мнение. Однако в османский период как в самой Турции, так и в нетурецких провинциях обе структуры заметно сблизились. Как писал турецкий обозреватель Эвлия Челеби, в XVII веке ремесленники в Стамбуле были организованы в корпорации по типу футуввы, а в османском Египте трактаты, описывавшие ремесла, назывались трактатами о футувве. Объединение было неполным, и его степень, вероятно, зависела от страны, но все возрастающее сходство отрицать невозможно. Таким образом, существует большая проблема в определении причин, способов и хронологии этой эволюции. И в этом отношении свидетельство Ибн Баттуты имеет исключительную ценность.

Не будем забывать, что он приехал в Анатолию вскоре после 1330 года, и почти во всех городах, которые он посетил, его поразило, какую важную роль играли акхи. К этому вопросу мы еще вернемся. Но лично его особенно взволновало, что в соответствии с тем, что было справедливо для самых ранних фитьян (но чем, по правде сказать, не могли похвастаться их последователи), эти акхи демонстрировали такие добродетели, как гостеприимство и солидарность, что для Ибн Баттуты, как для чужестранца, было источником постоянной благодарности. Поэтому он почти всегда останавливался в доме, принадлежащем их организации, где был принят с теплотой и радушием. На данный момент нам важно, что, согласно Ибн Баттуте, несмотря на то что в целом их группа была открыта для любых холостых мужчин, большую часть членов составляли люди одной профессии. Однако когда сразу же после этого он описывает свой разговор с лидером группы акхи, принимавшей его в Аланье, это становится не так очевидно, поскольку Ибн Баттута пишет, что этот человек был сапожником и с ним было человек двести самых разных профессий, которые и избрали его своим лидером. Но случай с акхи из Денизли (Ладика), где две группы соперничали между собой, доказывает, что ремесленники не обязательно и далеко не всегда объединялись с людьми своей профессии (групп было две, а ремесел, безусловно, гораздо больше). Тем не менее на празднике по случаю окончания поста, когда они шли в процессии с музыкой и оружием вслед за войсками султана, представители каждой профессии шли отдельно. Информация, которую Ибн Баттута приводит об Аксарае и Сивасе, подтверждает эти наблюдения, хотя и менее детально. Из этого следует, что во времена Ибн Баттуты могли существовать соперничающие между собой группы акхи, даже если принципы их организации были одни и те же. Но внутри каждой группы, куда входили представители многих видов ремесел, существовала структура, делившая их по профессиям, и именно эти профессии, объединившись вместе, составляли основной костяк футуввы этих акхи. Во всех своих путешествиях Ибн Баттута нигде не встречал ничего подобного. Даже в Иране, где, как ему казалось, ремесла были более автономны и индивидуальны, чем где бы то ни было, они не были так системно связаны с футуввой, несмотря на то что в этой стране она была хорошо известна.

Ввиду всего этого самое главное, что нужно понять, справедливо ли описание, сделанное Ибн Баттутой в XIV веке, для XIII века. Если бы все было так, это могло бы указывать на наличие уникальной особенности по сравнению со всем остальным мусульманским миром, причины которой необходимо принимать во внимание. Если нет, это означало бы, что имела место определенная эволюция, и необходимо понять, была ли она автономна или возникла под влиянием монгольского владычества и т. д. На данный момент мы ничего не можем сказать, но важно, чтобы этот вопрос был поставлен четко и ясно.

Картина городской жизни была бы неполной без упоминания о рабстве, хотя в этом отношении о Малой Азии нельзя сказать ничего специфического. Любая средиземноморская страна была знакома с рабством, а для мусульманских стран оно было особенно важно. Следовательно, рабство существовало и в Турции, с одним отличием от других стран, заключавшимся в том, что там рабами часто оказывались греки, захваченные во время набегов на границы (которые участились в XIV веке). Но, как и во всех мусульманских землях, рабство было в основном городским и домашним, и, если не считать рабов, используемых землевладельцами в качестве управляющих, оно не использовалось в сельском хозяйстве. С другой стороны, рабы использовались в качестве городских ремесленников, что могло давать им даже некоторую степень свободы. Позже мы остановимся на роли рабства в армии, которая отличала Малую Азию от других мусульманских государств.

Самым большим городом турок-сельджуков в домонгольский период, по-видимому, была Конья (Иконий), и первые попытки превратить ее в столицу сделал Масуд. Когда в 1190 году туда пришли крестоносцы Фридриха I Барбароссы, она уже определенно была столицей, и один из них писал, что по размеру она была как Кёльн, имела стены и цитадель. Строительство главной мечети начал Масуд, и каждый следующий султан расширял ее, пока при Кей-Кубаде она не приняла свой окончательный облик, в котором ее можно видеть по сей день. Однако в записи о вакуфе, сделанной Алтун-Абой в 598 (1201) году, упоминаются две маленькие мечети, построенные богатыми купцами. У нас нет причин считать, что в этом случайном тексте должны упоминаться все мечети, хотя, безусловно, существовали и другие. Однако, насколько мы можем датировать памятники, на которых не всегда имеются надписи, только три из них датируются временем до 1243 года, включая главную мечеть (это не относится к мавзолеям, медресе и т. д.). Вскоре после монгольского нашествия к ним добавилась мечеть Каратая, а потом еще две или три. Мы уже писали о вакуфе, упомянутом в записях Алтун-Абы и относящемся к новому рынку (суку), расположенному рядом со старым, что говорит о развитии города и торговли, а в других записях о вакуфе упоминаются самые разные лавки.

Существовавшие укрепления были признаны Кей-Кубадом недостаточными, и практически все они были полностью перестроены за счет казны и средств великих эмиров. На холме, где стояла цитадель, расположились новые постройки султана, гробницы Масуда, Кылыч-Арслана, Рукн ад-Дина и Кей-Хосрова, дворец султана, ныне исчезнувший, хотя обширные руины сохранялись и были описаны разными путешественниками в XIX веке. В окрестностях были сады и монастыри, самым известным из которых был монастырь Харитона, позже более известный как монастырь Платона. Даже если допустить возможные преувеличения и неточности, описания в «Сельджукнаме» и трудах Афлаки, относящиеся ко второй половине XIII века, создают впечатление о городе с оживленной экономической, политической и культурной жизнью, где проживало несколько десятков тысяч жителей.

Вторым городом в султанате, вероятно, был Сивас – место встречи купцов из разных стран, который Кей-Кубад укрепил на средства эмиров, так же как и Синоп. Кайсери, который в 1277 году поразил армию мамлюкского султана Бейбарса, был не намного меньше. Анталью тоже нужно упомянуть, как большой город, поразивший путешественника Ибн Баттуту. Большим армянским городом был Эрзинджан, Малатья – большим городом с населением, исповедовавшим разные религии. Существовали и другие города, которые, несмотря на меньший размер, соответствовали стандартным для того времени представлениям о настоящем городе: Эрзурум, Амасия, Аксарай и другие.

Глава 5

Немусульмане

Каким бы ни был процент турецкого населения, совершенно очевидно, что немусульман по-прежнему оставалось много, и, вероятно, почти везде они составляли большинство. Согласно Гийому (Виллему) Рубруку, соотношение составляло десять к одному. Мы уже несколько раз отмечали, что, несмотря на грабежи, совершенные самыми первыми завоевателями (или благодаря им), местные жители не выражали постоянной враждебности к туркам, поскольку часто видели в завоевателях не только своих мучителей, а наказание для Византии. Более того, одни византийцы часто обращались к туркам, чтобы те помогли им против других византийцев, и потому до определенной степени способствовали турецкой оккупации. Нужно также помнить, что по мере того, как вслед за оккупацией устанавливался упорядоченный режим, на стороне мусульманских хозяев, как и в других мусульманских странах, оказывалась местная и даже греческая знать, не говоря уже о беженцах отовсюду. Этих напоминаний достаточно, чтобы предположить, что, несмотря на страдания и тяготы XI века и определенные инциденты и трудности в последующие периоды, когда турки навели порядок, возник симбиоз, которому можно найти параллели в других мусульманских странах, но который, возможно, был более тесным и в любом случае более далеко идущим, благодаря количеству вовлеченных людей. Прежде чем вернуться к социальным аспектам режима, нужно сказать несколько слов о ситуации с религией.

Любое детальное исследование этой ситуации проделать достаточно сложно, поскольку, если не считать яковитов, чьи документы имеют значимость только для провинции Малатья и ее окрестностей, у нас нет никаких источников, относящихся непосредственно к религии, за исключением тех, которые касаются территорий за пределами государства турок-сельджуков. Кроме того, нужно быть осторожным, чтобы не позволить документам монгольского периода сбить вас с толку. Прохристианское поведение первых монгольских суверенов в мусульманской стране и альянс Византии при Палеологах с Персией (Ираном) первых Ильханов, безусловно, сделали возможной определенную религиозную «реконкисту». Следовательно, упоминание общины или, к примеру, епархии в конце XIII века не позволяет ipso facto (в силу самого факта) предполагать их существование в начале этого века или в XII веке. Тем не менее некоторые факты действительно имеются.

Для сознания, привыкшего к тоталитарным ментальным категориям XII века, довольно трудно понять, как в Малой Азии XII века убеждения и позиция гази могли сосуществовать с религиозной терпимостью, превосходящей любые другие исламские страны. В действительности она отчасти объясняется часто отмечаемым различием во взглядах турок (туркменов) и правителей государства. Но только отчасти, поскольку такое сосуществование имело место и среди самих турок. Нет нужды повторять, что для правителей курс на «священную войну» (газават), видимо, очень скоро стал расходиться с их базовыми устремлениями, и они прибегали к ней, только когда их вынуждали конкретные обстоятельства. Такое неоднократно случалось и в истории других мусульманских государств, например, в XI веке в Сирии. Но в то время, о котором мы говорим, религиозная толерантность в Сирии и Египте значительно снизилась по причине борьбы с крестоносцами и латинянами (Латинской империей) на Востоке. Турки Малой Азии относились к этой борьбе в высшей степени индифферентно. Но даже когда в самом начале оккупации франками или под властью Айюбидов на арабском Ближнем Востоке делались попытки осуществить detente (разрядку) и мирное сосуществование, соответствовавшее экономическим интересам, было немыслимо, чтобы семьи суверенов заключили союз с какими-нибудь немусульманскими властителями. Самое большее, о чем есть записи, хотя и они носят полумифический характер, – это предложение, однажды сделанное Саладином Ричарду Львиное Сердце, заключить союз и скрепить его браком между членами семей. Предложение ничем не закончилось. С другой стороны, уже было показано, что Малик-шах предлагал аналогичный союз Алексею Комнину, и позже подобные союзы были признанным фактом среди турок Малой Азии не только в самом начале, когда они привозили к себе красивых пленниц, но и позже, по крайней мере с греками и грузинами, когда заключенные союзы рассматривались как равные и заключались по обоюдному согласию. Таким образом, в семьях султанов присутствовали многочисленные христиане, как мужчины, так и женщины. Мать Кей-Хосрова I была гречанкой, как и мать Кей-Хосрова II, и два или три сына последнего родились от матерей-христианок. Это правда, что одна из этих матерей – грузинская княжна, которую выдали замуж за Муин ад-Дина Сулеймана, была обращена в ислам. Однако это не являлось обязательным условием, и существуют примеры обратного. Так, известно, какое сильное влияние имели на молодого Кей-Кавуса II его христианские дяди, и даже Михаил Палеолог. Единственные женщины, которых нет в списке таких христианских жен, – это армянки, не имевшие реальной политической власти, хотя в проекте был даже брак с француженкой, родственницей латинского императора Константинополя. Что касается своих подданных христиан, султаны, в силу своей умеренности или в своих интересах, защищали их против любого, кто угрожал их религиозной свободе. Мусульманские путешественники, посещавшие города, где большинство населения было христианским, а мусульмане составляли лишь маленькую колонию, как, например, в Эрзинджане и Эрзуруме, были возмущены их атмосферой, в которой присутствовали и вино, и свинина, и религиозные процессии, и все прочее.

Сосуществование на приграничных туркменских территориях понять сложнее, хотя оно не менее очевидно. Воинственное отношение к непобежденному противнику не исключало защиту покоренных неверных. Оно не исключало даже взаимовыгодного торгового обмена между набегами. В таких обстоятельствах получалось, что местные христиане предпочитали искать понимания с туркменами, чем защиты у византийских властей, которая часто была неэффективной и соседствовала с презрительным отношением и тяжким налоговым бременем. История знает множество мелких соглашений между соседями, которые объединялись против своих правителей. Более того, теперь это касалось почти исключительно греков, поскольку армяне были уже подчинены, как и группы монофизитов, а грузины жили слишком далеко, и до них было трудно добраться. Во времена Алексея Комнина византийцам казалось, что пособничество туркам со стороны армян и монофизитов стало настолько устойчивым, что они решили отыграться на членах их общин, обосновавшихся в Константинополе.

В тот период, который нас интересует, суверены соседних мусульманских стран время от времени вводили ограничительные меры в отношении немусульман, которые, по мнению ригористов, вытекали из требований ислама, в частности обязательное присутствие отличительных знаков на одежде и запрет на строительство новых молельных домов. Первая из этих мер почти неизбежно вскоре исчезала, а второй можно было избежать, заплатив денег. По-видимому, до того, как в начале XIV века монголы обратились в ислам, никакие из этих мер в Руме не предусматривались, поскольку в то время и в том месте их применение было бы бессмысленным или невозможным.

Временами вмешательство в политическую и религиозную жизнь могло как способствовать, так и препятствовать хорошим отношениям между турками и той или иной христианской церковью, существовавшей на территории их государств. Но в целом все христиане, за исключением адептов греческой церкви, обнаружили, что их удел при новых властителях стал лучше, поскольку им больше не приходилось подчиняться досадному вмешательству византийской церкви. В Антиохии Сулейман уже передал бывшие византийские церкви монофизитам, а Атсиз ибн Увак сделал то же самое в Иерусалиме. Михаил Сириец, в частности, тоже выражал чувство удовлетворения по этому поводу. Турки, равнодушные к разногласиям между христианами, были не склонны принимать сторону одной конфессии в ущерб другой.

Естественно, как мы уже подчеркивали, все сказанное выше вовсе не указывает на отсутствие исламского рвения со стороны султанов. Сами правители, чью терпимость мы оценили, делали все возможное для пользы ислама. Наряду с тем, что они позволяли христианам спокойно исповедовать свою веру в городах, где они жили, в Аксарае они создали чисто мусульманскую модель города. И возможно, с распространением культуры среди правящих кругов они почувствовали, что поддержание их владычества тесно связано с консолидацией ислама культурно и, так сказать, в качестве сплоченной общественно-политической силы. В самом начале турецкой оккупации греческая церковь, возможно, могла бы подумать о том, чтобы попытаться обратить их в свою веру. Но у нее не возникло такой идеи, а позже это было уже невозможно.

Очевидно, что поначалу больше всего страдала именно греческая (т. е. православная) церковь. Но дело не в том, что у захватчиков было какое-то особенное желание нападать на эту церковь больше, чем на другие. Как мы уже отмечали, их цель состояла в том, чтобы обосноваться в Руме, а не в том, чтобы уничтожить его. Причина, скорее всего, в том, что во время военных действий греческое духовенство оказалось теснее связано со свергнутыми правителями, чем духовенство других местных церквей. Но самое главное в том, что греческое духовенство имело возможность уехать в Константинополь или еще куда-нибудь, если условия жизни казались ему слишком суровыми морально или материально, и потому оно было не так сильно привязано к этим местам, как представители других восточных церквей. Это вызывало недовольство у армянского и монофизитского населения, которое смотрело на вторжение турков как на заслуженное наказание Византии и временами договаривалось с турками против нее. Служители местных церквей, находясь среди своего народа, были исполнены решимости спасти все, что можно, и, когда буря уляжется, восстановить свои пошатнувшиеся позиции. Создается впечатление, что в целом, даже если прежнее положение можно было вернуть, греческие епископы сочли, что их церкви слишком обеднели, чтобы делать это, и предпочли поискать места в церквях и монастырях других провинций Константинопольского патриархата, где их статус можно было сохранить с большей вероятностью. Трудно понять, имело ли мнение «варваров» какой-нибудь вес в 1082 году при принятии решения за или против сохранения двух маленьких автономных епархий, расположенных напротив Анкары (Анкиры) и Гераклеи в Тавре. Так же трудно понять, не стали ли испытания, выпавшие на долю церквей внутри страны, причиной обретения Антальей впоследствии статуса митрополии, поскольку есть случаи аналогичного взлета, не обусловленные подобными причинами. С другой стороны, мы знаем, что митрополит Кайсери (Кесарии) с приходом турков просто умер, а архидьякон сбежал, забрав с собой ценные реликвии, а в 1082 году митрополит Чанкыры (Гангры) больше не мог оставаться там и принял пост епископа Амастриса на Понтийском побережье. В 1093 или 1108 году указ Алексея Комнина гарантировал епископам, изгнанным из своих епархий, те же права, которыми пользовались те, что жили по месту служения. При таких обстоятельствах тот факт, что в XII веке среди членов синода, заседавшего в Константинополе, фигурировали митрополиты Кесарии (Кайсери), Тианы, Гераклеи, Мокиссоса, Анкиры, Никсара, Амасьи, Гангры, Икония и даже Мелитены, а также епископы Сасима и Назиана, доказывает только то, что патриархия продолжала признавать их, а не то, что они действительно продолжали находиться в этих местах. Известно, что в 1157 году священник, бывший митрополит Амасьи, впоследствии переехавший в Анкиру, в конце концов возглавлял всего лишь маленькую епархию в Гиресуне на побережье Черного моря. В конце XII века Феодор Вальсамон, комментируя решения церковного собора и указы Алексея Комнина в отношении священников-нерезидентов, в качестве примера среди прочих называл епископа Коньи (Икония), а также писал, что ввиду жалкого состояния церкви в Анкире необходимо объединить ее с церковью в Назианзе (в сельджукской части Тавра). Однако из этой общей ситуации нельзя делать вывод, что даже в XII веке в церквях совершенно не осталось греческого духовенства или его туда не допускали. В связи с этим существует один документ, которому уделялось мало внимания, но вместе с тем представляющий существенный интерес.

Это отчет о судебном процессе, состоявшемся в 1143 году в патриаршем суде Константинополя в отношении двух епископов, Леонтия Бальбисского и Климента Сасимского, по обвинению в ереси, подтвержденной словами священников его церкви и некоего Никифора Палатинона из митрополии в районе Кыршехира (Мокиссоса). Обвиняемым вменялось, что после избрания в Константинополе они были рукоположены одним только Иаковом, бывшим митрополитом Тианы, в то время как каноны предписывали, чтобы рукоположение осуществлялось несколькими прелатами. Кроме того, и это самое важное, их обвиняли в том, что в их практиках имелись признаки учения богомилов. Большую часть обвинений они отвергали, но Леонтий, отвечая на заявление, что он отдавал христианских женщин иноверцам, признал, что отдал одну из них эмиру в качестве рабыни, поскольку она была прелюбодейкой. Из этих записей с ясностью следует, что, по крайней мере, в Тиане и в двух подчиненных ей епархиях, а значит, на территории Сельджукидов, в XII веке были греческие священники, и никто не препятствовал их поездкам в Константинополь, где их избирали и где их приверженность православной вере при необходимости могла быть проверена. Хотя, возможно, было довольно трудно обеспечить количество священников, предписываемое канонами для рукоположения. Режим сельджуков в то время не возражал против присутствия греческих прелатов и даже не запрещал им поддерживать отношения с Константинополем (Сулейман и Мелик-шах оба позволяли греческому патриарху Антиохии оставаться в городе, и он совершил несколько поездок в Константинополь). В этом отношении дело действительно зашло дальше, чем в других мусульманских государствах, где приверженцы православной веры принадлежали арабизированным патриархатам Антиохии, Иерусалима или Александрии, а не Константинополя и, следовательно, имели мало связей с последним. Данишмендиды, за исключением Мухаммеда, похоже, придерживались такой же позиции. Только восточным епархиям в большинстве своем суждено было исчезнуть, поскольку они были политическими образованиями, внедренными в среду местного населения, приверженного собственным церквям, и их дальнейшее существование стало неоправданным. Более того, нужно, безусловно, различать священников, которые уехали, и тех, кому пришлось остаться, не говоря уже об их пастве. Суд 1143 года позволяет предположить, что благодаря своей относительной изоляции в их среде могли тлеть какие-то угольки старых ересей, но у нас слишком мало доказательств, чтобы это утверждать.

Возвращение к порядку во внутренних делах и улучшение политических отношений с греками в XIII веке, вероятно, сулили греческой церкви некоторое облегчение, которым могли воспользоваться знатные греки, поступившие на службу к султанам или породнившиеся с их семьей. Если в середине века бежавшему из «Рума» Михаилу Палеологу удалось вернуться в Никею, то это произошло благодаря заступничеству митрополита Коньи (Икония), который в то время либо жил там, либо имел возможность без труда связаться с этим городом. Одновременно с этим монастырь Харитона, который еще называли именем Платона, поскольку считалось, что там лежит прах этого философа, пользовался хорошей репутацией и привлекал пилигримов со всей округи и даже знатных мусульман, проживавших в городе. Легенда о Платоне стала традиционной темой среди приверженцев разных конфессий, и ее отголоски сохранились даже до наших дней. Уже в самом конце XII века большой противник Рима Феодор Вальсамон считал, что лучше подчиниться туркам, которые уважают души людей, чем франкам, которые угрожают им.

Некоторый свет на греческое христианство, особенно в Каппадокии, проливают документы иного рода. Хорошо известно, что в гористой местности, где изобилуют скалы, строились вырубленные из камня или выкопанные в земле церкви, и их обнаружение стало в нашем веке одним из самых главных событий в истории византийского искусства. Подавляющее большинство этих церквей датируется временем до прихода турков, однако нет никаких признаков того, что в результате турецкой оккупации они претерпели какие-либо существенные изменения. Более того, имеется несколько примеров строительства, ремонта и украшения, произведенных в период царствования Сельджукидов (или Данишмендидов?). В этой книге нет возможности вдаваться в детали споров между специалистами, поскольку датировка этих работ, если не считать нескольких случаев, где присутствуют надписи с датами, является трудным делом. (Жившие в изоляции местные ремесленники могли сохранить старые традиции, формы и сюжеты, которые в других местах вышли из моды.) Однако существование некоторых из них бесспорно, а следовательно, существование других тоже вполне вероятно. Считалось даже, что три надписи, датированные временем царствования Феодора Ласкариса и Иоанна Ватаца, доказывают повторное завоевание императором Никеи некоторой части Каппадокии – гипотеза, которая была быстро признана несостоятельной. Но когда позже рядом появились имена Василия Андроника II Палеолога и султана Масуда II, пришлось согласиться не только с тем, что между этими суверенами существовали хорошие отношения, но и с тем, что у греков-христиан было ощущение, что принятие политического подчинения режиму турок-сельджуков не исключает определенной верности их прежней «римской» сущности.

Хотя они, строго говоря, не являлись местными жителями, нужно подчеркнуть, что в окружении султанов присутствовало некоторое число греческих аристократов, которые искали здесь временное или постоянное убежище и часто занимали высокие посты. Мы уже ссылались на визит Андроника Комнина и на переговоры, закончившиеся окончательным устройством его сына Иоанна, о потомках которого ничего не известно. Позже преданным последователем Кей-Хосрова и Кей-Кубада стал Маврозом, который благодаря родству, которое трудно определить, но нужно признать, был известен в Руме как «эмир Комнин». Он остался христианином, и в церкви, расположенной в окрестностях Коньи, до сих пор есть надгробие одного из его юных потомков, умершего там в 1297 году. Также под именем Комнина в «Руме» несколько лет прожил будущий император Михаил Палеолог. Пожалуй, меньшего внимания удостоилось семейство Гаврасов, связанное родством с большой и влиятельной армянско-византийской фамилией Таронитов, жившее преимущественно в Трапезунде и часто правившее им либо в качестве лояльных подданных, либо в качестве мятежников, восставших против власти Византии. Как уже было сказано, в начале XII века один из этих правителей пытался заручиться помощью Данишмендидов против Алексея Комнина, а другой, через двадцать лет после этого, вступил в союз с Мангуджаком из Эрзинджана против сына Данишменда Гумуштегина. В 1146 году, как мы знаем, один из Гаврасов «воспитанный среди турков от их имени правил одной из провинций». В 1176 году именно один из Гаврасов подъезжал к Мануилу Комнину с предложениями о мире, которые, хотя поначалу были отвергнуты, позже после Мириокефалона были с радостью приняты. Тот же самый Гаврас, или его сын, которого теперь в текстах именуют Ихтияр ад-Дин Хасан ибн Гаврас, в 1180 году вел переговоры с Саладином, а в 1187 году передал ему поздравления от своего хозяина в связи с взятием Иерусалима, после чего в 1190 году трагически погиб при обстоятельствах, описанных ранее. Судя по его имени, он, вероятно, был мусульманином и, по-видимому, состоял визирем при Кылыч-Арслане или, во всяком случае, был его важным и влиятельным соратником. И тот факт, что накануне своей смерти он просил разрешения удалиться к Мангуджакидам, которые и унаследовали его состояние, позволяет предположить, что у его семьи имелись там владения, которые он, возможно, получил как вознаграждение, связанное с обращением в ислам.

Но разве не стоит наряду с этим упомянуть также о Кир Фариде, бывшем хозяине Калон-ороса, который стал тестем Кей-Кубада и от его имени правил Акшехиром? Или о Факхр ад-Дине Сивастусе (Себастосе), возможно бывшем вольноотпущеннике христианской матери Кей-Хосрова II, который фигурирует среди эмиров Рукн ад-Дина, и один из сыновей которого, Али, известен нам по надписи 671 (1273) года в Афьонкарахисаре? Можно вкратце упомянуть двух дядей Изз ад-Дина Кей-Кавуса – представителей местной знати, которые, прежде чем сопровождать его в Константинополь, будучи греками, увещевали его идти биться с монголами при поддержке туркменов, вопреки советам некоторых мусульман, которые, со своей стороны, поддерживали Рукн ад-Дина, хотя он был вассалом язычников-монголов.

Хотя тем, кто мыслит в духе более поздней истории, может быть, трудно в это поверить, факт остается фактом: вопреки всем конфликтам, на протяжении нескольких поколений отношения между турками и греками были, пожалуй, даже ближе, чем отношения и тех и других со своими единоверцами. Мы видели, что многие греческие мятежники искали помощи у турков, но я не думаю, что в истории Византии так же много случаев, когда они обращались за ней, например, к славянам, хотя те тоже были достаточно сильны и жили по соседству. С другой стороны, еще более удивительно, что те турецкие князья из Малой Азии, которым пришлось бежать за рубеж, очень редко находили убежище среди мусульман в Сирии, Месопотамии и даже в Иране, где правителями были турки. Напротив, в основном они бежали в Византию, а иногда в Армению или Киликию. (Есть записи о том, что потомок Кутлумуша жил в Византии!) Они были мусульмане, это верно, но в определенном смысле они сознательно или нет были интегрированы в то, что называлось Рим (Рум). Возможно, они стремились там доминировать, но, будучи его составной частью, они считали его своим домом в большей степени, чем традиционный Dar al-Islam, даже если находились среди неверных… Не заходим ли мы слишком далеко, выдвигая предположение такого рода, для которого в документах, очевидно, не существует явно выраженных оснований? Обдумывание установленных исторических фактов неизбежно приводит к тому, чтобы как минимум предположить это.

Отношения между турками и армянами, очевидно, были несколько иными, чем между турками и греками. Несмотря на то что армяне жили в Конье, где, между прочим, была таверна, куда они часто заходили, в большинстве своем они обитали в восточной части страны, где султаны обычно не жили и где за ними не стояло никакой политической силы. По этим двум причинам в политике Сельджукидов они играли меньшую роль, чем греки, но и трудности, с которыми армяне сталкивались, были меньше после того, как прошла первая волна грабежей. Несмотря на некоторое количество эмигрантов (в основном из Каппадокии) в Киликию, подавляющее большинство армян из восточной части Малой Азии остались там, а Эрзинджан был большим армянским городом. Они почти всегда вели себя как лояльные подданные и, если считали, что с ними обращаются разумно, даже оплакивали своих почивших суверенов. Как и в других случаях, здесь тоже не следует приписывать далекому прошлому сантименты, свойственные более поздним временам.

Что касается армянской церкви, информация далеко не полна. Точно известно, что главные центры церковной жизни находились в небольшом армянском государстве в Киликии, которое постепенно завоевывало независимость, и в северо-западной части Азербайджана, которой в XIII веке суждено было войти в состав христианского грузинского царства (где, однако, были другая церковь и другой язык). В то же время в турецкой Малой Азии армянская иерархия сохранилась. Из материалов синодов нам известно о существовании епископов Кайсери, Малатьи, Сиваса, Никсара и Гёксуна (Кукуса), последний временами переходил в руки армяно-киликийцев. В данном случае нет причин полагать, что они были нерезидентами, поскольку они не фигурируют в истории Киликии. Напротив, известно, что Ананий из Сиваса при поддержке султана Кей-Хосрова создал в противовес епархии католикоса свою епархию, просуществовавшую 25 лет. А католикос Иоанн VII, который жил в Румкале (Калъат-ар-Руме) на берегу Евфрата, поддерживал связи с владениями Айюбидов и Сельджукидов и в то же время, конфликтуя с Левоном I Киликийским, тоже обращался за помощью к Кей-Хосрову. Более того, сохранившиеся до наших дней рукописи своим шрифтом, а иногда и цветными рисунками свидетельствуют о продолжавшемся существовании монашеских культурных центров в Эрзинджане, Эрзуруме и других местах. От монгольского периода до нас дошла летопись, написанная в Сивасе. Арабские, сирийские и армянские надписи свидетельствуют о существовании врача-армянина и упоминают о том, что он лечил больных в караван-сарае, сохранившемся до наших дней к северу от Малатьи. Позже мы поговорим о важной роли, которую играли Эрзинджан и его епископы во времена монгольского владычества. Роль, которую играли его ремесленники, мы уже отметили.

Крохотную часть территории Сельджукидов (Данишмендидов) занимали монофизиты. Они были самыми арабизированными из всех христиан, их сородичи большей частью жили в арабских странах, и они одни довольствовались скромным общественным положением и не имели ни политических амбиций, ни государства, на которое могли бы положиться. Они a priory не могли создавать никаких проблем, и, хотя преследовать их не составляло труда, для этого не было никаких причин. Они радовались более ранним успехам арабо-мусульманских завоевателей, потеснивших Византию, и, не обладая армянским стремлением к величию, жили в более тесном симбиозе со своими турецкими хозяевами. В общем и целом, это с очевидностью следует из всей летописи их патриарха Михаила Сирийца и видно из высказывания относительно Масуда I, сделанного историком коптских патриархов Александрии, который сам, принадлежа к родственной церкви, получал от них информацию относительно «Рума». «Самую большую часть его подданных составляют греки, – пишет он, – которые, благодаря справедливости и хорошему управлению, предпочитают его власть». Согласно Михаилу: «Турки не имеют никакого представления о святых таинствах… они не имеют привычки интересоваться вероисповеданием и преследовать кого-либо по этому признаку…» Главная резиденция патриарха, монастырь Мар Бар-Саума, был расположен в горах на самом краю Восточного Тавра в районе, который долгое время был предметом спора между франками и армянами из Эдессы. Позднее эта территория переходила то к мусульманам, управлявшимся из Алеппо, то к Данишмендидам, и некоторым из епископов приходилось часто менять хозяев с политической точки зрения. На территории, принадлежавшей собственно Сельджукидам или Данишмендидам, есть записи о монофизитских епископах в Малатье, Арке, Эльбистане, Цамандосе и Кайсери. Сам Михаил Сириец поддерживал близкие отношения с Кылыч-Арсланом II. Последний посещал его, обсуждал вопросы религии с учеными людьми, а позже получал от него письма. И это доставляло ему удовольствие, как и то, по его собственным воспоминаниям, что турки отвоевывали земли у Византии. Факт тем более удивительный, если учесть, что он был одним из наиболее развитых умов своего времени, поддерживал отношения с другими церквями и больше всего тяготел к христианскому экуменизму. Михаилу удалось полностью восстановить монастырь Мар Бар-Саума (кстати, он пользовался налоговыми льготами), а также кафедральный собор в Малатье. Этот город и Мар Бар-Саума оставались живыми центрами сирийской монастырской культуры, где до Михаила жил историк Дионисий Бар-Салиби и где одно время жил величайший и последний монофизитский ученый Средневековья Бар-Эбрей (Абуль-Фарадж ибн Гарун). До нас дошло украшенное цветными рисунками сирийское Евангелие, сделанное в Малатье примерно в 1200 году. Тщательные исследования, без сомнения, позволили бы обнаружить, что есть и другие сирийские рукописи, написанные в сельджукской Малой Азии, как и в случае с некоторыми армянскими манускриптами.

Наконец, необходимо сказать несколько слов об отношениях Сельджукидов с римской (католической) церковью. Конечно, никто из их подданных не придерживался католического ритуала, и, в отличие от мусульман Сирии, у них не было никаких причин ссориться с франками, которые принадлежали к римской церкви. Они могли просто воздержаться от каких-либо отношений – как хороших, так и плохих – с Римом и латинскими священнослужителями. Отношения, которые они поддерживали, не стоит ни преувеличивать, ни интерпретировать ложным образом. По политическим мотивам Кылыч-Арслан II возможно, а Кей-Хосров наверняка вели краткую переписку с римскими папами своего времени. Какими бы ни были их отношения с Византией, хорошими или плохими, султаны не видели никакого вреда в том, что латинские миссионеры приезжали, чтобы соперничать с византийским духовенством за влияние на их греческих подданных. Следовательно, когда Григорий IX и Иннокентий IV начали посылать миссионеров на Восток, их принимали хорошо, и, хотя в течение какого-то времени это было справедливо также для Сирии и Месопотамии, весьма вероятно, что это гостеприимство было выражено ярче в Малой Азии, где оно распространялось еще и на купцов и воинов. Этот факт мог оказать влияние на энтузиазм, отразившийся в записках Симона из Сен-Кантена о нескольких годах, проведенных в Руме, из которых мы почерпнули много ценной информации по ряду вопросов.

Не похоже, чтобы под властью Византии во внутренних районах Малой Азии жило значительное число евреев. Какое-то их количество проживало в Анталье, и, как мы видели, они остались там и после завоевания сельджуками. Можно было бы ожидать, что двор султанов в Конье тоже привлекал каких-то евреев, однако все, что мы знаем, – это что во времена Джелал ад-Дина Руми у них имелись раввины и свой квартал в Конье, где можно было найти вино. Неизвестно, были ли какие-нибудь евреи в таком крупном торговом центре, как Сивас. На Аксараи они, по-видимому, произвели какое-то неблагоприятное впечатление, но он не пишет в явном виде, что имел с ними какие-то контакты. В любом случае не похоже, чтобы они играли какую-то значительную роль даже в тот период, когда Ильханы сделали своим визирем одного обращенного в мусульманство еврея. Именно в Руме родился Бар-Эбрей – сын врача, жившего в Малатье (Мелите-не) – еврея, обратившегося в монофизитское христианство[18].

Все, что было сказано о веротерпимости, которой пользовались немусульмане, не исключает определенного количества обращений в мусульманскую веру, безусловно имевших место среди них. Помимо случаев с рабами и икдишами, имеются записи об обычных обращениях, происходивших время от времени. Такое случалось среди аристократов – очевидно, с целью получения преимуществ. Мы уже говорили о Гаврасах, Комнинах и женах султанов, среди которых были как обращенные, так и необращенные. Были и другие. Несмотря на очевидные преувеличения биографа мевлеви Афлаки, рассказывавшего об отдельных или массовых обращениях, происходивших исключительно в результате морального влияния Джелал ад-Дина Руми, это не было чистым вымыслом. Более того, на мистическом уровне, на котором вещи существовали для Джелал ад-Дина, легко было стать его приверженцем. Тем не менее это предполагало обращение в «официальный» ислам. Известны некоторые другие случаи, и, возможно, среди них фигурируют даже священники или монахи. Определенно известно, что, когда прибыли турки, в некоторых кругах местных жителей христианство имело недостаточное влияние, и их изоляция, усилившаяся в процессе завоевания, еще больше ослабила это влияние, что способствовало обращению в ислам. Исследования некоторых жилищ, проведенные в наши дни, наводят на мысль, что примеры синкретизма восходят к Средним векам.

Глава 6

Политические институты

Управление

Хорошо известно, что ученые разделились на две группы, одна из которых придерживается мнения, что большинство институтов Османской империи имеют византийское происхождение, другая считает, что их происхождение исламское, или турецкое. Аргументация по большей части оставляет желать лучшего, поскольку, перечисляя определенное количество случаев, участники не делают четкого разделения между различными сферами и поскольку a priori возможно, что ответ на вопрос может быть разным в зависимости от того, как на него смотреть: с точки зрения центральных органов или с точки зрения основ организации общества. Что касается Сельджукидов Малой Азии, проблема стоит не совсем так, как для Османской империи, во-первых, потому, что время было другое, во-вторых (и это самое важное), потому, что условия становления и развития государства были другими. Османская империя возникла как квазисимбиоз с Византийской империей (или того, что от нее осталось) и была европейской державой, прежде чем стать азиатской. Институционально полная унификация так никогда и не была достигнута, и система управления в Малой Азии отличалась и от той, что существовала на Балканском полуострове, и от той, что господствовала в арабском мире. Мусульманские модели, пока они существовали, были заимствованы только через посредничество сельджукско-монгольского режима. Государство сельджуков имело гораздо меньшие размеры и испытывало влияние местных традиций и соседней Византии, а также влияние ирано-исламского мира, через который прошли турки, который продолжал присылать к ним своих мудрецов и где завоевала славу ставшая образцом для подражания империя Великих Сельджуков. Кроме того, государство сельджуков, безусловно, имело свои собственные потребности и прошло свой особый эволюционный путь. Поэтому, занимаясь исследованием его институтов, нужно пытаться раскрыть именно эти три элемента и не пытаться подогнать результат под выводы, сделанные a priori.

В этом отношении требуется соблюдать осторожность. Из того факта, что в некоторых институтах персонал составляли коренные жители, нельзя автоматически делать вывод о непрерывном существовании местной традиции. Кроме того, нужно быть внимательным в определении самой природы вещей и не позволять внешнему сходству терминологии увести себя в сторону и заставить поверить в сходство самих институтов. Одни и те же слова не всегда и не везде указывают на одно и то же содержание.

Не менее важно не торопиться выдвигать гипотезу об идентичности всех «сельджукских» режимов. Действительно, турки, заселившие Малую Азию, были соплеменниками тех, кто основал государство Великих Сельджуков, и они тоже прошли через Иран. Действительно, в Малой Азии должности во многих сферах тоже занимали иранцы, а империя Великих Сельджуков и модели государства, предложенные Низам аль-Мульком в его «Книге об управлении», тщательно изучались. Но очевидно, что все это имело влияние только в XIII веке, когда многие черты государства сельджуков «Рума» (Конийский или Румский султанат) уже определились, и в этом определении местные условия и последствия самого факта завоевания играли такую же, если не большую, роль, чем внешние заимствования. Таким образом, необходимо изучать режим, существовавший в Анатолии, сам по себе и избегать любых, сделанных a priori уподоблений.

Наконец, совершенно необходимо тщательным образом различать периоды – пункт, на котором я вынужден настаивать, – поскольку, по моему мнению, самые фундаментальные ошибки совершались именно благодаря пренебрежению этой предосторожностью. Случилось так, что авторы, которые больше всего проливают свет на сельджукские институты, относятся к монгольскому периоду, а поскольку династия продолжала существовать и под властью монголов, и новые хозяева не хотели сбрасывать прежний режим, сельджукские и монголо-сельджукские институты, как правило, рассматриваются вместе, как будто они были заведомо неразличимы. Тщательно проведенное исследование их различий ясно покажет, что по меньшей мере в некоторых вопросах верно обратное и, следовательно, интерпретация установленных фактов должна быть совершенно иной, чем принято считать.

Вероятно, что различия такого же рода могут быть обнаружены между государством сельджуков в самом начале (и его ответвлениями) и его более поздним состоянием. Важным шагом было бы определение происхождения этих институтов, исходя из того, как они выглядят при ближайшем рассмотрении. На данном этапе такая задача неразрешима вследствие нехватки документов, но работа может быть с большой осторожностью проделана в каждом конкретном случае, где информация доступна.

Во главе государства сельджуков стоял, безусловно, султан. Как было сказано, этот термин, долгое время бывший просто словом, которое часто использовали, теперь стал официальным и, поскольку халифат утратил реальную власть, применялся к тому, кто, в отличие от халифа, эту власть имел. Это отличие совсем не похоже на отличие папы от императора, о чем говорили средневековые и иногда говорят современные авторы, поскольку халиф не похож на римского папу и поскольку речь не идет о разделении «преходящей» и «духовной» власти. Султан, в особенности если в его владение не входил Багдад, имел неограниченные полномочия – по крайней мере, в принципе – в делах религии, так же как в делах политики (с общей для ислама оговоркой, что Закон, даруемый Богом, не может быть создан или изменен человеком, даже в применении к социальным вопросам). В целом султан уважал халифа и иногда считал для себя выгодным подчеркнуть это уважение, но это все. Прерогативой халифа было право, которое не могло быть заменено ничем другим, – право легитимировать власть султана. Мы указывали, что некоторые считали, будто власть султана законна сама по себе, и, когда тем, кто держал власть de facto, по каким-то причинам препятствовали в легитимации, этот факт их особенно не беспокоил. Как правило, халиф предоставлял эту легитимацию, что поддерживало видимость его собственной автономии. Деятельный халиф также следил за порядком в религиозных институциях, моральные границы которых он мог расширять за пределы своего государства, если оно у него было, но у него не было власти воздействовать на них силой.

Как мы видели, совершенно немыслимо, чтобы первые турецкие вожди в Малой Азии могли получить какую-либо легитимацию от Аббасидов. Их последователи, очевидно, делали это, но трудно сказать, начиная с какого времени. Единственный достоверно известный факт – это отправка регалий мелика Гумуштегину ибн Данишменду в 1135 году. Мы видели, что этот титул давался по традиции и, возможно, даже был дан византийской канцелярией в начале правления Алексея Комнина Сулейману ибн Кутлумушу. И можно предположить, что Кылыч-Арслан I носил или принял его, когда решил выступить против своего кузена Мухаммеда в Месопотамии. Возможно, последний уступил его Шаханшаху. Тот факт, что этот титул носил Масуд, подтвержден монетой, датированной, вероятно, концом его царствования, а то, что его получил Кылыч-Арслан II, – надписью, сделанной сразу же после его воцарения. Однако это не обязательно доказывает, что титул был присужден официально, а значение, которое ему придавалось, еще менее определенно. Несмотря на то что авторы того периода временами употребляют титул «султан», обычно в отношении монарха Сельджукида в Румском султанате использовался титул «мелик», но то же самое они делают в отношении Нур ад-Дина, который, безусловно, являлся султаном официально. Возможно, титул султана не считался сильно отличающимся от титула мелика, единственного встречающегося на монетах и надписях в период султаната. Когда этот титул был присвоен Гумуштегину, это едва ли означало недружественный шаг в отношении Сельджукида, поскольку Масуд был с ним в хороших отношениях. Трудно также понимать буквально титул, который на монете присвоил себе Мухаммед – «царь Анатолии и Романии». Считался ли Масуд султаном над меликом или еще одним меликом? На данный момент этот вопрос остается без ответа.

В любом случае изучение титулов, использованных в надписях, представляет интерес. Несколько меньший интерес представляют монеты и другие более-менее официальные документы. Кылыч-Арслан II среди прочего называет себя «султан арабов и ajam». Последнее слово, без сомнения, включает в себя турков, однако они названы не отдельно, а вместе теми, кого на арабском Востоке обычно называли ajam, то есть с персами. Далее, он поборник «священной войны» (роль, которую с учетом событий, описанных ранее, следует воспринимать с некоторым сомнением), защитник земли Аллаха (иными словами, он считает, что отныне его территория, хотя она по-прежнему называется «Рум» (Рим), включена в состав Dar al-Islam – «владений ислама»), помощник халифа (титул, который он, без сомнения, получил от халифа, поскольку халиф давал его всем, кто этого хотел). И наконец, он «султан земли Рум, армян, франков и Сирии», что по правилам того времени, когда совершались набеги на чужую землю, обозначало наличие более широких устремлений, а в тогдашних обстоятельствах попытку легитимировать свои притязания на территории на юго-востоке и востоке, а также на всю территорию «Рума», то есть Малой Азии. Если здесь присутствует идея «священной войны», то термин «гази», использовавшийся Данишмендидами, Салтукидами и Мангуджакидами, отсутствует. Отсутствуют также титулы, характерные для турецкого языка, которые в то время носили не только Мангуджакиды, но даже некоторые Зенгиды и Артукиды. Возможно, они казались слишком ограниченными по сравнению с идеей о том, каким должен быть султан.

Нет необходимости долго говорить о символах власти и украшениях, поскольку они были такими же, как на всем мусульманском Востоке. Суверен восседал на слегка приподнятом троне. По случаю особых церемоний он надевал своего рода корону, но обычно носил большой тюрбан. Его перстень с печаткой позволял заверять документы, представленные ему на подпись, где бы он ни находился. Выходя на улицу, он укрывался под черным балдахином (черный – цвет Аббасидов), представлявшим собой не что иное, как огромный зонт, который, судя по всему, был личной собственностью каждого суверена, поскольку его клали вместе с ним в гробницу. Процессия, в которой принимали участие солдаты и рабы, сопровождалась флагами и музыкальными инструментами. Обычно султан жил во дворце, поэтому в каждом большом городе имелся его дворец или дворец наместника. Кроме того, существовали дворцы удовольствий, которые могли строить для себя суверены, например Кубадабад, построенный для Кей-Кубада на озере Бейшехир к западу от Коньи, Филубад близ Коньи и Кейкубадия рядом с Кайсери. Во времена великих султанов в этих дворцах располагались всевозможные хранилища и сокровищницы. Аланья, как место укрытия во время мятежей и вторжений извне, особенно часто использовалась для этих целей, но в разные времена такими местами были также Анталья и Токат. Часто на подъезде к городу для султана ставили огромный шатер, предназначенный для приемов и пиршеств, которые ему полагалось давать. Кроме того, он мог наслаждаться музыкой, вином и гаремом, но никакой специальной информации по этому поводу не имеется, а что касается вина, то, возможно, поведение султанов «Рума» выходило за рамки общепринятого. Как все современные им аристократы, они увлекались охотой и некоторыми видами спорта, в особенности скачками, для чего вблизи городов устраивались тренировочные площадки.

Султан, безусловно, обладал монополией на чеканку монет. Нет почти никаких сомнений, что, как все суверены своего времени, он имел свои мастерские, где изготовлялись роскошные ткани и одежды, предназначенные для подарков великим людям и иностранным князьям, но об этом ничего не известно.

Ранее мы уже отмечали, что у первых малолетних ирано-иракских султанов Сельджукидов были атабеки. Эта практика сохранилась и у их преемников, с учетом того, что власть, которой они обладали, была ограничена. Пост атабека мы встречаем и в «Руме», но он никогда не подразумевал такого влияния, которое имел у других Сельджукидов. Атабека Кылыч-Арслана I звали Хумарташ аль-Сулеймани, чье имя указывает на то, что он был вольноотпущенником Сулеймана ибн Кутлумуша (а не знатным турком). Но он известен только тем, что правил в Маяфарикине – главном городе Диярбакыра, который ему пожаловал Кылыч-Арслан, завоевавший его в 1106 или в 1107 году. У юного Сельджукида из Малатьи было один за другим несколько атабеков, которых выбирала себе в мужья его мать с 1107 по 1113 год, но все они исполняли эту роль скорее как поддержание традиции. У Данишмендидов их не было. Среди Салтукидов первым, о котором нам известно после тех, что уже были упомянуты, был ispahsalar (военачальник) Бадр ад-Дин ибн Арсландогмуш, названный так в надписи 1177 года, но неизвестно, чьим атабеком он являлся. Кроме того, в этой надписи он фигурирует не под этим титулом, а как правитель Никсара, который незадолго до этого был захвачен у Данишмендидов. Возможно, формальным правителем был один из сыновей Кылыч-Арслана, который позже получил Никсар в наследство, тогда как тот самый Арсландогмуш являлся его фактическим хозяином. В XIII веке атабеки известны нам и под своим титулом, и благодаря другим обязанностям, которые они выполняли. Например, Мубариз ад-Дин Армаганшах – командующий армией Амасьи во время восстания Баба Исхака и атабек Изз ад-Дина ибн Кей-Кубада, и Каратай, вольноотпущенник времен монголов.

У султана имелся заместитель – наиб (naib al-Saltana), однако непонятно, была эта должность временной (на время отсутствия или болезни султана) или постоянной.

Одним из личных помощников Султана был перване. Эта фигура с поэтическим названием «мотылек», которая кажется несколько странной для тогдашней обстановки, насколько мне известно, не имеет эквивалентов, за исключением Ирана при монголах, где она имела гораздо меньшую значимость и официально называлась pervaneji, что позволяет предположить, что перване (pervane) – это производная и сокращенная форма. В любом случае это был тот, кто передавал личные послания монархов. Нетрудно заметить, что при определенной ловкости эта должность могла оказаться большой удачей, и с начала XIII века нам известны перване, ставшие заметными фигурами. Тем не менее нужно быть осторожным, чтобы власть, которой они обладали, не стала поводом для ложных гипотез, время от времени появляющихся в отношении перване Муин ад-Дина Сулеймана. Этого человека, бывшего настоящим диктатором во времена монгольского владычества, продолжали именовать титулом, под которым он впервые стал известен, однако источником той власти, которой он обладал, вовсе не был титул перване.

Атабеки

Мубариз ад-Дин Эртокуш, Шамс ад-Дин Алтунбек у Изз ад-Дина, сына Кей-Кубада, после смерти последнего был казнен Кей-Хосровом II.

Мубариз ад-Дин Армаганшах сменил Шамс ад-Дин Алтунбека, убит туркменами Баба Исхака, когда командовал армией Амасьи.

Наибы

Сейф ад-Дин Абу Бакр, сын Хаккенбаза, бывший субаши Кайсери – после воцарения Кей-Кубада.

Шамс ад-Дин Исфахани – после падения Копека, при Кей-Хосрове II.

Перване

Захир ад-Дин Или ибн Яги-басан (Данишмендид?) – во время второго царствования Кей-Хосрова I. После воцарения Кей-Кавуса отправлен в изгнание за поддержку Кей-Кубада, после чего вскоре умер.

Джелал ад-Дин Кайсар, 608–617 гг.[19] (?) при Кей-Кавусе.

Шараф ад-Дин Мухаммед. Однако, если прав Ибн Биби, после 620 г. должность снова перешла к Кайсару.

Камаль ад-Дин Камьяр.

Тадж ад-Дин, сын кадия Шараф ад-Дина из Эрзинджана, 630–637 гг.

Вали (Вели) ад-Дин, 638 г., убит при Кёсе-Даге.

Султан был окружен некоторым количеством персон, занимавших при дворе высокие посты и другие должности, среди которых могли быть те, кто занимал также должности в политической и военной иерархии, на которые всегда назначались члены обеспечивавшей ее касты. Почти все они носили полуперсидские титулы, принятые у Сельджукидов из Ирана и Ирака. Так amir-i Jandar – начальник Jandar, то есть гвардии, amir-i silah – главный оружейник, amir-i shikar – главный ловчий, отвечавший за охоту султана, amir-i alam – знаменосец и amir akhur, называвшийся либо так, либо – даже если его носитель был мусульманин – латино-византийским словом kondestabl – главный конюший. И еще ustadhdar – «инспектор» дворца, amir-i majlis – распорядитель приемов, аудиенции и т. д., chashnegir – тот, кто пробовал пищу, sharabsalar – виночерпий, но это были почетные титулы, которые носили большие люди, у которых были и другие должности. Наконец, казначей и хаджиб – высший чиновник, но изначально и фактически командующий войском.

Известные нам люди, занимавшие эти должности до 1243 года: amir-i Jandar – Наджм ад-Дин Бахрамшах при Кей-Кавусе и при втором царствовании Кей-Кубада (возможно, он получил этот титул просто потому, что однажды уже имел его), хотя во время царствования последнего называют также Мубариз ад-Дина Ису, который снова фигурирует при Кей-Хосрове II, по меньшей мере до 641 (1244) г.

Amir-i silah – ни один amir-i silah не называется в явном виде до 660 г.[20], но примерно в 620 г. упоминается некий безымянный silahdar.

Amir-i alam – Тугхан в начале царствования Кей-Хосрова II.

Amir akhur – Зейн ад-Дин Башара при Кей-Кавусе; kondestabl – Асад ад-Дин Айаз при Кей-Кубаде.

Ustadhdar – на момент воцарения Кей-Хосрова II Джамаль ад-Дин Фаррук lala (воспитатель).

Amir-i majlis – 617–620 гг. Мубариз ад-Дин Бахрамшах; при Кей-Хосрове II на этот пост был назначен человек, имя кототого не названо.

Chashnegir – Сейф ад-Дин Ине при Кей-Хосрове I; Мубариз ад-Дин Чавли при Кей-Кавусе; при Кей-Кубаде эту должность занимали двое: Шамс ад-Дин Алтунбек и Чавли, затем, когда первый стал атабеком, его место занял Назир ад-Дин Али; при Кей-Хосрове II снова Чавли, а вторым был Явташ.

Sharabsalar – титул присваивался только во времена монголов при Кей-Кавусе II, и человек, носивший его, был одновременно главным конюшим.

Хаджиб – Закарийа при Кей-Хосрове I.

В большинстве современных сельджукам мусульманских государств существовало четкое социальное и национальное разделение между теми, кто занимал административные и военно-политические должности. Последние доставались военной касте, которая была преимущественно турецкой, иногда курдской, и лишь в исключительных случаях назначались люди других национальностей. В то же время на административные должности назначали в основном коренных жителей, которые одни обладали нужной компетенцией и были, в принципе, отстранены от любых занятий, связанных с оружием или как минимум с регулярной армией. Переход из одной категории в другую был событием совершенно исключительным. Судейские должности, составлявшие третью категорию, тоже отдавались местным, и, хотя случаи перехода с административной должности на судейскую были редкими, такая возможность не исключалась.

В «Руме», как свидетельствуют факты, дело обстояло несколько иначе. «Местными» там были христиане, и, хотя доподлинно известны определенные случаи их назначения, все осложнялось не столько их религиозной принадлежностью, которая не считалась препятствием ни в Египте, ни в Ираке, а тем, что они не знали ни арабского, ни персидского языков. В результате класс управленцев составляли преимущественно иранцы, которые в XIII веке были иммигрантами из Хорасана или с северо-востока Ирана, а иногда даже из Исфахана или откуда-то еще. Кроме того, как будет видно, в государстве сельджуков «Рума» (Румском султанате) военные профессии больше не носили такого простого характера, как при Великих Сельджуках, Зенгидах или Айюбидах. Тем не менее если исключить особые политические причины, эти должности определенно оставались уделом турков или отуреченных иностранных воинов-рабов. Хотя некоторые из них, возможно, проникали также на административные и судейские должности, в особенности в более поздних поколениях (когда сыновья могли не обладать военными доблестями отцов, а сами турки уже стали «местными жителями») при условии, что они владели необходимыми языками и навыками.

Однако в основном такое разделение между различными сферами деятельности оставалось в силе.

Во главе гражданской администрации стоял визирь, существование которого подтверждено (если не считать тех случаев, когда информация о присвоении этого титула получена из арабских летописей и является вольной интерпретацией автора) со времен Сулеймана в XI веке. В XII веке есть упоминания об одном или двух людях, носивших этот титул. В любом случае официальное существование должности визиря ведет свое начало от времени возникновения независимого султаната, поскольку сама идея назначения визиря была одной из форм демонстрации суверенитета. Однако даже для XIII века наше знание о визирях остается неполным, и, хотя иногда носители титула предпринимали политические действия, создается впечатление, что эта должность не давала им такой огромной власти, какой обладали визири в других странах, например Низам аль-Мульк при Великих Сельджуках. В чем причина – в отсутствии крупных личностей среди визирей или в том, что сама структура государства ограничивала их роль решением элементарных задач? А может, стоит предположить, что среди первых визирей были местные жители, которые приняли ислам, но по-прежнему казались правящим туркам недостаточно надежными? В любом случае до прихода монголов не обнаружено ни одного визиря, игравшего по-настоящему важную роль в системе управления. Как и во всех других местах, визиря называли словом «сахиб».

Список визирей до 1243 года

(Неизвестный визирь Сулеймана – 1086 г.?)

Хасан ибн Гаврас – 1176–1190 гг.

Некий Масуд – вскоре после 617 (1220) г.

Мадж ад-Дин Абу Бакр – при Кей-Кавусе или в конце его царствования.

Расул ад-Дин – 617 г., с момента воцарения Кей-Кубада.

Дийа ад-Дин Кара-Арслан – 625 (1228) г. или раньше, до конца царствования.

С момента падения Копека – 637 (1240) г.; Мухадхаб ад-Дин Даде Али аль-Дайлами – до своей смерти в 1244 г.

На всем мусульманском Востоке существовала должность mustawfi, ранее известная как sahib al-zimam – главный аудитор. Этот человек проверял общие поступления от налогов и расходы и оказывал совершенно незаменимую помощь визирю, который и выбирал его. Иногда он сам становился визирем.

Сложнее определить обязанности mushrif – по-видимому, суперинтенданта во владениях султана, и nazir – контролера, который, возможно, был его помощником. Вероятно, они существовали и у Сельджукидов по аналогии с соседними восточными государствами, поскольку имело место общее сходство титулов и инстанций, но все доступные свидетельства их существования относятся к монгольскому периоду, и, следовательно, они могли быть новшеством, введенным если не самими Сельджукидами в строгом смысле этого слова, то иранскими агентами, которые в тех условиях пользовались влиянием.

Список mustawfi

Сад ад-Дин Абу Бакр Ардабили – 630 (1233) г.

Шихаб ад-Дин Кирмани – при Кей-Хосрове II.

С другой стороны, в сельджукский, но не в монгольский период (как результат сокращения армии?) есть доказательства существования в «Руме», как и во всех соседних государствах, должности arid, который, как и его тезки в других местах, должен был отвечать за улучшение реального положения армии, при необходимости организовывал смотры вместе с султаном и в то же время производил выплату денег. Таким образом, он одной ногой находился в гражданской администрации, другой – в военной.

Единственный упоминавшийся в документах носитель этого титула Низам ад-Дин Ахмад, которого называли сыном визиря Махмуда – при Кей-Хосрове II.

Наконец, как и у всех его соседей, в государстве сельджуков имелось официальное почтовое ведомство – barid.

Как и во всех окружавших его государствах, администрация состояла из ведомств – diwan, под руководством перечисленных выше чиновников. Особую роль играла канцелярия – insha, где писали политическую корреспонденцию и грамоты. При Великих Сельджуках tugra’i быстро стал тем же самым, что и munshi – начальник insha. Не похоже, чтобы титул munshi использовался сельджуками «Рума», однако титул tugra’i у них был, и именно tugra’i был настоящим «канцлером».

Единственный человек, доказанно состоявший в этой должности (не считая гипотетического «канцлера Кристофера», упомянутого в 1161 году), – это Шамс ад-Дин (или Нур ад-Дин) Хамза ибн аль-Муайяд в 617 (1220) году.

Канцелярия Сельджукидов обыкновенно велась в виде писем и грамот на персидском языке. По крайней мере, только в таком, непереведенном виде до нас дошли сохранившиеся образцы. Однако у этого правила были некоторые исключения. Прежде всего это мусульманские документы правового характера, исходившие не из канцелярии, а от кадиев, которые, безусловно, должны были писаться на арабском языке. Сохранившиеся примеры доказывают, что так и делалось, причем с использованием абсолютно правильных формулировок. В самой канцелярии тоже маловероятно полное отсутствие какого-нибудь секретаря, способного написать письмо арабским правителям. Однако приходится признать, что поздравительное письмо Саладину по случаю взятия Иерусалима – если оно подлинное – было написано на персидском. Надписи на памятниках и монетах, которые наносились в знак того, что этот объект находится под защитой закона, обычно писались на арабском, и только в монгольский период стали появляться редкие исключения из этого правила. Фискальные документы писались на арабском, а при монголах самые важные из них должны были переводиться на персидский. Соглашения с иностранными государствами, незнакомыми с арабским и персидским языками, могли составляться на двух языках, но невозможно определить, кто отвечал за перевод оригинала, хотя совершенно ясно, что в государстве сельджуков имелись переводчики нескольких языков. До нас дошли письма, написанные на греческом от имени Кей-Кавуса, которые, даже если другая копия на персидском хранилась в Конье, были, без сомнения, изначально написаны на греческом и не являются переводами, сделанными адресатами, которые в случае франков с Кипра, которым они предназначалась, перевели бы их на латынь. Ибн Биби даже знал о существовании nutar, notarioi – нотариусов. Этим словом, очевидно, обозначались греческие писцы. Неизвестно, какой язык использовал султан, когда писал высоким немусульманским сановникам, являвшимся его подданными. Примеры таких писем приводит Михаил Сириец в переводе на сирийский диалект.

Ранее уже было сказано, что Сельджукиды Ирана и Ирака удостоверяли свои документы с помощью специального символа, известного как tughra. Исходя из того, что у Османов имелась своя tughra, можно ожидать, что она существовала и у Сельджукидов Малой Азии. Какой бы ни была интерпретация ее значения, форма лука подтверждена Ибн Биби, являвшимся в этом вопросе весьма авторитетным источником. Впрочем, на дошедшем до нас документе, который был написан на греческом языке и предназначался для иностранцев, она присутствует единственно как особенно величественная форма представления титула султана. Другая странная особенность заключается в том, что хотя носителями титула tughra’i были выдающиеся личности, само слово tughra иногда путали со словом turra – «граница», которое употреблялось говорившими на арабском языке мамлюками из Египта.

Сельджукские писцы монгольского периода должны были использовать стилистические модели административной фразеологии из собраний документов, оставшихся от их выдающихся предшественников. Именно благодаря таким собраниям до нас дошли документы, некоторые из которых относятся даже к домонгольскому периоду. Но мы не можем быть уверены, что во времена независимого султаната не формировались аналогичные собрания, как это делалось у других Сельджукидов или их хорезмийских наследников.

Во времена монгольского владычества число сотрудников административных инстанций резко возрастает. Но был ли этот рост вызван тем, что их обязанности стали более обременительными, или он ничем не обоснован? В любом случае эхо от этого разрастания отразилось в жалобах на него, и, если верить жалобщикам, оно привело к росту числа сотрудников в четыре раза по сравнению со временем великого Кей-Кубада, когда на месте 24 старших чиновников было только 6.

Как и в соседних ирано-мусульманских государствах, наряду с обычным правосудием, которое осуществляли кадии, присутствовавшие в «Руме» повсеместно, имелся подчинявшийся султану amir-dad – глава юстиции, занимавшийся делами под названием mazalim – случаями репрессий, административного произвола и т. д.

Известно, что в 612 (1215) году эту должность занимал Синан ад-Дин Тогрул. (Около 618 (1221) года имеется упоминание об этой должности, но ее носитель не назван.)

Ранее было отмечено, что большую часть должностей при дворе занимали военные или такие из уже перечисленных высших чиновников, как атабек и наиб (но не перване). Их число пополняли военачальники из провинций, о которых мы поговорим позже, и беклербеки.

Дать сколь-нибудь точное определение тому, кого называли «беклербеком», достаточно сложно. Возможно, он идентичен тому, кого в художественных греческих текстах XII века называли «архисатрап», а в других местах ispahsalar, amir kabir и т. д. В XIII веке это слово было эквивалентно арабскому amir (но чаще malik)-al umara – «эмир эмиров». Оба этих титула встречаются в текстах произвольно, иногда даже в одном и том же тексте. Нет ни одного случая, чтобы в один и тот же период времени упоминалось больше одного беклербека. Даже в монгольский период, для которого распределение должностей описано достаточно детально, беклербек всегда фигурирует в единственном числе. Однако в период независимости мы иногда сталкиваемся с двумя именами носителей этой должности, называемыми так, словно они были современниками. Но поскольку один из них был главой большой турецкой провинции Кастамону, мы склонны считать, что он обладал соответствующими этой должности полномочиями только в этих границах. Кроме того, можно предположить, что особой обязанностью беклербека был контроль за туркменами, чьи вожди назывались беками, но, похоже, никаких подтверждений этой гипотезы нет. Кстати, одним из беклербеков был Комнин, которого трудно представить в этой должности, если только он не был полностью ассимилирован. Очевидно, что обязанности беклербека лежали в основном в военной сфере, но это не означает, что он был каким-то особенным военачальником по сравнению с другими. Например, если подчиненные ему войска оказывались в такой ситуации, что не могли получать команды непосредственно от него, его вполне мог заменить, например, атабек.

Список беклербеков

Хусам ад-Дин Чупан, занимал эту должность в то же время, что и Сейф ад-Дин амир Кызыл в 1211 году (если только он назван не с опережением). Сейф ад-Дин Ине и Баха ад-Дин Кутлугшах – одновременно или друг за другом в 617 (1220) году.

Во время крымского похода тот же Хусам ад-Дин Чупан.

Алтынбек, позже атабек.

Арслан ибн Каймаз, при котором в должности наиба состоял Низир ад-Дин Turjman – переводчик, который, впрочем, упоминается вскользь незадолго перед тем, как наибом стал Захир ад-Дин Мансур ибн Кафи.

Такое впечатление, что об обычном судействе в «Руме» нельзя сказать ничего особенного. Как было показано ранее, благодаря Сулейману ибн Кутлумушу кадий появился там в то же время, что и мусульманская община. Но мы мало что можем сказать о реальном функционировании этого института в «Руме», и в любом случае нет оснований предполагать, что он обладал какими-то особыми характеристиками. Во всех исламских странах кадий, хотя и назначался государством, был фигурой, стоящей вне государственной структуры в том смысле, что он применял закон, который не зависел от государства, а средства, которыми он пользовался, отчасти имели своим источником религию, и государство в принципе не имело над ними власти. Сохранившиеся записи о благотворительных взносах – вакуфах – показывают, что кадии играли такую же роль, как и везде, – роль гаранта и надзирателя за этими вакуфами. Свой кадий имелся в каждом большом городе, и повсюду у него были помощники. Неясно, существовал ли верховный кадий. Возможно, им был столичный кадий, как в других государствах, или эта роль передавалась amir-dad. В отношении «свидетелей» правильного ведения дел в «Руме» нам известно только то, что они ставили свои подписи внизу документов о вакуфе, но их количество превышает число постоянных свидетелей (shuhad). Как и в соседних государствах Востока, в «Руме» существовал специальный армейский кадий (назначаемый за свои особые правовые и лингвистические знания) – cadi l-askar или qadi-I lashkar. Связанные с кадием знатоки права, судя по всему, являлись консультантами – muftis, но фактически применительно к «Руму» интересующего нас периода о них почти ничего не известно.

О ремеслах сказано очень много. Мы знаем, что во всех исламских странах контроль за разными ремеслами осуществлялся агентом кадия, muhtasib, чье существование в «Руме» того времени подтверждено. В других странах у него были специальные представители, которые надзирали за каждым из ремесел. Возможно, так же было и в «Руме», но в этом отношении возникает проблема, которую мы обсудим позже.

Армия

Армия представляет собой ту сферу, где византийская модель почти наверняка, хотя и несколько парадоксально, дает о себе знать одновременно с классической ирано-мусульманской моделью и традициями древних тюрков. Но в этом отношении, очевидно, необходимо делать различие между периодами.

Вначале не существовало никакой другой военной силы, кроме туркменов, сохранявших более или менее свою автономную структуру. Как мы видели, они продолжали свои набеги на границах на протяжении всей истории сельджуков, не говоря уже об истории позднего Средневековья. В определенные моменты они действовали в своих собственных интересах, не пытаясь следовать политике Сельджукидов, в другое время, сообразно обстоятельствам, находились у них на службе. Но в течение XII века была создана другая армия, развивавшаяся и в течение XIII века, формы и методы организации которой, к сожалению, определить невозможно. Точно известно, что, как и во всех армиях мусульманского Ближнего Востока, и сельджукских, и других, в этой армии были рабы и исламизированные пленные, которые позже получали свободу. Но если в других местах это были в основном рабы-тюрки, в данном случае это часто были рабы-греки, захваченные в приграничных набегах, особенно в провинции Кастамону. Причины того, что использовались рекруты такого рода, в частности в гвардии, в jandars, или в гарнизонах крупных центров, были такими же, как и в соседних мусульманских государствах. Политически это потребность в их верности, и в то же время технически – необходимость владеть образцами боя, отличными от тех, к которым привыкли туркмены, чтобы иметь возможность достойно противостоять вражеским армиям и осуществлять осаду. Но в армии имелась и другая составляющая, которая отчетливо видна в XIII веке и которая полностью отличается от всего, что существовало у других мусульман Ближнего Востока, а именно иностранные наемники.

Иногда думают, что к этой армии следует отнести части, состоящие из людей смешанной национальности – икдишей, но при обсуждении городов мы указали на то, что эта мысль зиждется на определенном непонимании. Несмотря на то что временами икдишам случалось действовать как местной милиции, они не составляли часть армии и не были обычными солдатами. Точно так же нет оснований предполагать, что они были своего рода предшественниками османских янычар, иными словами, детьми, взятыми из семей местных жителей, чтобы вырастить из них мусульманских воинов. Естественно, как во всех мусульманских странах, использование христиан в армии даже не рассматривалось и во времена монголов, которые сами не были мусульманами и в некоторых случаях благоволили христианам. Намерение армянского епископа Эрзинджана Саркиса ввести части своих единоверцев в объединенную армию вызвало неистовый шум. Однако это не исключает вероятности того, что государство сельджуков использовало иностранных христиан в качестве наемников. Тексты не всегда дают возможность определить, были ли части такого сорта, о которых есть сведения, действительно состоявшими из наемников, или это были отряды, присланные вассальными суверенами. Даже в случае «франков» речь могла идти об их подданных из армянской Киликии, а в них недостатка не было. Отчасти из-за них сборник законов и обычаев был переведен на армянский язык для использования представителями администрации. Кроме того, могли быть и промежуточные случаи, когда по причине какой-нибудь внезапной угрозы в лице хорезмийцев или монголов сельджукские власти привлекали в дополнение к собственным войскам военные отряды своих союзников или вассалов, содержание которых частично или полностью оплачивалось последними за счет (или помимо) обычных налогов. Но нет сомнения, что имелись и наемники в прямом смысле этого слова, как и в византийской армии, которая не знала военного рабства и где среди иностранных воинов наравне с тюрками из русской степи были славяне, скандинавы, франки (в частности, норманны из Италии) и другие. Но что может показаться самым странным для сознания, привыкшего к современным представлениям, – это то, что даже во времена крестовых походов этими наемниками командовали франки. Кроме того, важно отличать христиан из Сирии, а позже из Верхней Месопотамии или Египта, которые непосредственно боролись с франками на латинском Востоке (в государствах крестоносцев), тогда как турки из Малой Азии не воевали против них, если не считать крестоносцев, которые проходили через их территории, а также времени после падения пограничного графства Эдесса. Иногда они даже вступали в союзы с некоторыми из них (случаи таких альянсов встречались даже среди сирийцев, но они были исключением и считались возмутительными). Можно привести один-два случая, когда франки нанимались на службу к сирийским и египетским мусульманским правителям, но церковь, как правило (хотя и тщетно), отлучала купцов, продававших оружие мусульманам, и a fortiori не соглашалась, чтобы солдаты воевали на их стороне, даже если их врагами были не франки. Впрочем, можно провести параллель с мусульманским Западом, в особенности Марокко Альмохадов, где в обмен на молчаливое признание папства и гарантии для христианского богослужения существовала настоящая христианская милиция. Сомнительно, чтобы эта параллель была известна Сельджукидам или что она могла каким-то образом повлиять на них. Но что верно, так это то, что наемники франки были, и в определенных случаях – как было указано ранее, брат Симон из Сен-Кантена гордился ими – они играли важную роль. Приводятся даже некоторые имена, которые трудно распознать. Известно, что среди их командиров были венецианец, одновременно с этим занимавшийся торговлей, уроженец итальянской Пьяченцы, итальянский норманн и гасконец. Зачем они приехали? И как добрались туда? Неизвестно. Возможно, некоторые из них приехали с Кипра в период «безработицы». Другие могли приехать из стран, ранее зависевших от Византийской империи, и теперь через Латинскую империю перебраться в государство турков, где, как мы неоднократно подчеркивали, отношение к иностранцам не было таким враждебным, как в государствах, находившихся дальше на восток. Какие-то из них могли быть пленниками сирийских правителей, освобожденными при условии, что поступят к ним на службу во время кампаний Кей-Кавуса и Кей-Кубада. Монгольские завоевания, безусловно, положили конец возможности наняться на военную службу в «Руме», но до 1243 года об этом ничего не известно.

Титулы военачальников в целом были унаследованы от арабской, персидской или тюркской традиции и до какой-то степени были взаимозаменяемы, т. е. один мог использоваться чаще другого в зависимости от времени. Арабское amir близко к тюркскому bek, часто обозначавшему туркмена; amir al-umara (эмир эмиров) – к тюркскому beklerbek (бек над беками) и персидскому ispahsalar; тюркское subashi – к персидскому serleshker и арабскому shihne и т. д. Можно, однако, обнаружить один случай, когда использовался титул западного происхождения (возможно, пришедший через Византию), а именно «главный конюший», который часто носил арабо-персидский титул amir-akhur, но иногда, как уж было сказано, назывался kondestabl, и не только в тех случаях, когда его носителями были греки, но и в тех, когда они были мусульмане. Несмотря на то что в данном случае влияние могло быть чисто номинальным, тем не менее это указывает на общую атмосферу и потому стоит того, чтобы быть упомянутым.

Эти иностранные влияния на военную сферу особенно интересны тем, что они обнаруживаются в той области, где турков a priori можно было бы считать свободными от подобной склонности ввиду их общепризнанного превосходства. Однако их нельзя переоценивать. Армия сельджуков была не то, что византийская армия, но турки победили византийцев. Их способ ведения боя, по крайней мере, в XII веке оставался типично турецким, даже при наличии регулярной армии (вспомним битву при Мириокефалоне). В XIII веке в битве за Эрзинджан против хорезмийцев и при Кёсе-Даге, где структура армии была более сложной и включала небольшое количество туркменов, характер боя очевидно изменился.

Оружие оставалось тем же, что и во всех странах Востока, и не требует особого комментария.

Военные части в основном были связаны с определенными провинциями, о чем нужно будет сказать несколько слов.

Глава 7

Управление в провинциях

Согласно современной теории, провинциальная структура государства сельджуков «Рума» была феодальной, иными словами, основывалась на системе икты (iqta), сопоставимой с феодом в концепции средневековой Европы. С одним аспектом этого сходства мы уже встречались в связи с Великими Сельджуками. Затем было показано, что процесс «феодализации», если кому-то хочется использовать это слово, которое в любом случае несколько некорректно, – это так или иначе процесс дезинтеграции, что совершенно не соответствует концепции сельджукского государства в тот период, когда оно пользовалось реальной властью. Кроме того, есть тенденция считать, что режим, существовавший у Сельджукидов Ирана, какой бы ни была его природа, не мог быть автоматически перенесен в Малую Азию. Все это важно для правильного понимания истории сельджуков, но необходимо изучить предмет немного глубже.

И конечно, мы снова сталкиваемся с вопросом терминологии. Историки пытаются воссоздать процесс эволюции, выделяя различные «типы» и «стадии» развития общества, использование которых является универсальной тенденцией, независимо от того, являются они марксистскими или нет. Они применяют термин «феодальный» к любому режиму, расположенному хронологически между рабовладельческой системой древности и современным капитализмом, где труд крестьян, порабощенных в большей или меньшей степени, эксплуатируется в пользу крупных собственников, владеющих землей. Исходя из этого представления, существует определенное число различных «феодальных» режимов, и режим Сельджукидов «Рума» (Римского султаната) является одним из них, по крайней мере до некоторой степени. Несмотря на то что нельзя ни в коем случае недооценивать этот аспект феодального режима, нужно очень четко понимать, что инфраструктуры этого типа, которые кажутся идентичными при очень широком и свободном взгляде, могут сопровождаться настолько разными «суперструктурами» на более высоком уровне социально-политической организации, что было бы ошибочным и опасным объединять их под общим названием. Фактически то, что имеют в виду историки, говорящие о «сельджукском феодализме», это не экономическая особенность системы в плане землепользования, а вопрос отношений между местными держателями земли и государственной властью. В этом смысле государство является феодальным, когда оно оставляет или делегирует значительную часть своей власти в провинциях знатным людям, которые являются их квазивладетелями с правом наследования. Таким образом, существует большая разница между феодальным государством (в таком определении) и сильным централизованным государством, а на практике это разница между государством, которое не способно удержать в руках бразды правления на уровне провинций, и государством, которое в состоянии это сделать. Признавая сильную власть сельджукских султанов, историки, как правило, считают, что они управляли феодальным государством (впрочем, в истории разных стран известны моменты, когда между различными фигурами превалировала гармония, а между различными силами устанавливалось равновесие, и тогда монархии, существовавшие в то время, могут быть описаны и как сильные, и как феодальные). С моей точки зрения, такой вывод ошибочен. Он объясняется повторяющейся раз за разом методологический ошибкой, которую мы снова должны подчеркнуть. Эта ошибка состоит в том, что период сельджуков рассматривается в том же контексте, что и монгольский период, а также в том, что первому приписывается то, что было установлено в отношении второго. Более того, будет показано, что даже в монгольский период этот «феодализм» имел весьма специфический вид. Ошибки возникают также от беспечности в определении точного значения терминов и от того, что выражения считаются идентичными, когда на самом деле они имеют разный смысл. Очень важно не сбиться на путь неправильного определения основных групп, рассматривать Малую Азию период за периодом и не считать феодалом наместника, который может быть отозван, или «принца крови», являющегося держателем удела.

Как будет показано ниже, с этой точки зрения в истории Малой Азии с момента ее завоевания турками до нашествия монголов можно выделить следующие четыре периода:

1. Одновременное установление власти туркменских (турецких) вождей и сельджукского правителя на полуплеменном уровне без какой-либо четко определенной связи между ними, как в плане территории, так и в плане личной зависимости.

2. Постепенное поглощение турецких (туркменских) племенных образований, учреждение уделов.

3. Поглощение уделов и приграничных территорий, прямое управление.

4. Разрушение системы как результат воздействия монгольского протектората.

Первый период. На нем нет смысла задерживаться. В ходе описание фактов завоевания уже было показано, что различные туркменские вожди устанавливали свою власть таким способом, что нет никаких оснований полагать, будто они считали себя (в общепринятом понимании) вассалами сельджукского султана. Возможно, в отношении вождей в самых западных районах можно теоретически предположить определенную степень зависимости, но уже после 1-го Крестового похода ее значимость для последующей истории несущественна, а после отвоевания Византии она и вовсе исчезла. Реально существовавшая власть по-прежнему, согласно полуплеменному установлению, распространялась на общности людей (даже несмотря на то, что старые племенные образования распались), а не на территории.

Второй период. По мере того как сельджукские завоевания в Малой Азии все больше объединяли ее, новые властители, считая, что предоставление определенной автономии отдельным группам или территориям, которые они завоевывали, в то же время беспокоились о том, чтобы удержать их под властью династии, а возможно, сохраняя верность представлению, что каждый из ее членов имеет право на часть ее наследия, учредили уделы для «принцев крови». Мысль о том, что разделение на такие уделы необходимо, господствовала и среди Данишмендидов, вероятно, со времени Мухаммеда, но в любом случае во время последних царствований старший сын умершего правителя больше не считался главой семьи в широком смысле слова. Эту же идею можно встретить и у Мангуджакидов. Едва ли она могла появиться у первых Сельджукидов, когда существовало только одно удаленное автономное княжество в Малатье, но позже при Масуде появились Анкара и Чанкири, недавние приобретения, расположенные лицом к лицу с византийцами и какое-то время бывшие владениями неизвестного Алп-Арслана, они стали уделом Шаханшаха, брата будущего Кылыч-Арслана II. И наконец, во время царствования последнего, который, по-видимому, на правах наследника какое-то время правил вновь приобретенным регионом, граничившим с Сирией, этот регион до 1173 года был передан его дяде Гог-Арслану, позже смещенному со своего места.

В конце XIII века произошло знаменитое разделение царства Кылыч-Арслана между его одиннадцатью сыновьями и родственниками. Возможно, определенные провинции, как, например, Амасья, уже были назначены каким-то определенным лицам, но без отказа от реальной власти над ними. Согласно установленной процедуре, все они должны были зарегистрироваться в Диване Коньи. А то, что для Кутб ад-Дина был создан удел, состоявший из двух, вероятно, означало, что он предназначен стать сюзереном над своими братьями (он определенно воспринял это именно в таком смысле). Исход мы видели. Но хотя Кей-Хосров тоже назначил Малатью и Токат своим сыновьям Кей-Кавусу и Кей-Кубаду соответственно, Кей-Кавус положил конец последним проявлениям этой системы. В Эрзинджане на момент его завоевания Рукн ад-Дином правила родственная им династия, которую трудно называть вассальной. Мы уже писали, как Кей-Кубад положил этому конец одновременно с еще одной династией, Мангуджакидами. В XII веке нет никаких признаков существования какого-то большого круга людей, состоявших при ком-нибудь, кроме членов семьи султана. Возможно, единственным исключением – подтверждающим правило – была должность атабека при правителе. Без сомнения, можно найти упоминание одного или двух наместников провинции, которые не были членами семьи, как, например, Сулейман в западных приграничных районах при Кылыч-Арслане II. Но нет никаких доказательств того, что они не подлежали снятию, как большинство их сотоварищей в XIII веке. И не похоже, чтобы речь могла идти о каких-то широких властных полномочиях.

Практика показала опасность, которую таила в себе власть держателей уделов. Несмотря на то что их собственной стране не был чужд подобный опыт, иранские чиновники традиционно склонялись к тому, чтобы управление по возможности осуществлялось наместниками, отобранными из правящих классов, которые находились в прямом подчинении у центральной власти, и теперь в Румском султанате появилась возможность подбирать таких людей. Мало сомнений в том, что именно рассуждения в таком направлении привели Сельджукидов в XIII веке к тому, чтобы заменить систему уделов на систему, которая уже применялась в определенных случаях, но которая теперь стала единственной, а именно назначение наместниками чиновников, которых можно было снять. Учитывая, что истина в этом вопросе до настоящего времени не была обнародована в каких-либо опубликованных работах, важно уделить ей должное внимание.

Стремясь полностью ухватить различия в этом вопросе, не следует забывать, что в государстве сельджуков существовало три способа, которыми человек мог получить полномочия правителя. Прежде всего это могла быть икта в полном смысле этого слова, какой она была на закате государства Сельджукидов в Иране и у его преемников. Иными словами, наделение бенефициара такой властью над районом, которую фактически можно считать частным владением с правом наследования. Кроме того, это могла быть концессия различной степени и различной продолжительности по времени, например пожизненная, но без права наследования или связанная с выполнением каких-либо обязанностей и являющаяся формой оплаты, которая заканчивалась вместе с этой службой. Наконец, это могло быть просто делегирование власти знатному человеку, которое не давало никаких личных прав и могло быть отозвано в любой момент.

Главный город каждой провинции был местом размещения воинской части, командир которой, как видно из текстов, назывался по-разному в зависимости от языка (одного из трех, на которых говорили мусульмане в этой стране): subashi на тюркском, serleshker на персидском, эти два слова означают «командующий армией», и shihne на арабском – термин, о котором мы уже говорили в связи с Великими Сельджуками и который применялся чаще всего именно к командующему гарнизоном. Люди называли его проще и более неопределенно: sahib, amir, bek и т. д. Эти должности могли сопровождаться назначением икты, или – более точно – концессией на территории их района, но это назначение ни в коем случае не было автоматическим. Если прямо не указано, что она была назначена, то это вполне вероятно, и, как правило, полномочия были делегированы им на время, но это была не икта. Таким образом, совершенно ошибочно было бы рассматривать таких командующих как свидетельство существования феодализма. Чтобы установить это, достаточно составить точный список всех известных командующих для максимального числа главных городов, чтобы в случае, если природа их власти не определена точно, можно было проследить, сколько времени они ею пользовались, а главное – являлась ли их власть наследственной или нет. Вот что мы попытаемся сделать, попросив у читателя извинения за утомительные подробности, в которые нам придется вдаваться.

Что же это за города, которые были предметом передачи в качестве икты, а не просто назначения обычных наместников? Прежде всего можно оставить в стороне княжество Эрзурум, поскольку при сельджукских правителях в начале века оно было практически независимым, даже несмотря на то, что Рукн ад-Дин, который основал его, имел намерение сделать его вассальным княжеством. Завоеванное Кей-Кубадом, оно тем не менее оставалось внешним владением, отличным от его собственных владений, до тех пор, когда после разорения в войнах, сопутствовавших приближению монголов, он не решил даровать его вместе с обязанностью защищать его безземельным хорезмийцам. Как мы видели, эта попытка провалилась, и в последующие годы Эрзурум был просто аннексирован и стал управляться shihna.

Последние Мангуджакиды из Эрзинджана и Дивриги признали себя вассалами Сельджукидов. Когда Кей-Кубад положил конец их княжеству, один из них, если судить по надписи, возможно, остался в Дивриги, но уже в рамках структуры государства сельджуков. Кроме того, это был город второго ранга. Эрзинджан, напротив, был сначала непосредственно аннексирован, потом на время передан в качестве икты одному из вождей хорезмийцев и, наконец, снова захвачен во время их бегства. Из serleshker, которые были там после этого, нам известен Шараф ад-Дин Масуд, правивший до 1246 года, а потом перване Муин ад-Дин Сулейман. Оба они были назначенцами султана.

Малатья с момента ее отвоевания в 1201 году, по-видимому, находилась под прямым управлением. В 608 (1211) году Кей-Кавус «отдал» ее ispahsalar Хусам ад-Дину Юсуфу аль-Султани, чье присутствие там четырьмя годами позже подтверждено надписью. Но тот факт, что в это время Кей-Кавус отправил своего брата Кей-Кубада в заточение в том же городе, похоже, подразумевает, что Хусам ад-Дин был правителем, а не muqta. Вся история этого города на протяжении следующих трех десятилетий также предполагает, что султан контролировал его напрямую, а subashi, упоминаемый в 1237 году, по-прежнему наверняка был чиновником султана. То же самое справедливо в отношении Харперта, присоединенного в 1233 году, где тоже сидел subashi и который никогда никому не передавался на других условиях. Судя по всему, то же самое было справедливо и для более поздних завоеваний на границе с Месопотамией, когда закончился период, во время которого в некоторых местах, как, например, в Самосате, правители, изначально находившиеся за пределами владений сельджукского султана, сами присягали ему в верности.

Возможно, иначе складывалась ситуация в Эльбистане – стратегически важной крепости на дороге из Сирии. В 608 (1211) году Кей-Кавус отдал его Абу ль-Изз Мубариз ад-Дину Чавли аль-Султани. Поскольку эта концессия была связана с упомянутой выше концессией в Малатье, предоставленной Хусам ад-Дину, вероятно, что речь шла об обычном управлении. Тем не менее, как, по-видимому, указывает надпись, Мубариз ад-Дин еще оставался правителем Эльбистана в 639 (1241) году, а поскольку, кроме этого, он занимал пост chashnegir, владение городом могло быть связано с его постом, по крайней мере в то время, когда он его занимал. В 1254 году в Эльбистане правил обычный subashi. С другой стороны, уже было показано, что провинции Мараш, расположенной вблизи сирийской границы, в XII веке то ли временно, то ли постоянно был присвоен статус феода, который она сохранила в XIII веке. С 608 (1211–1212) года и по меньшей мере до 630 (1233) года она была в руках malik al-umara Нусрат ад-Дина Хасана ибн Ибрагима. В 1258 году она попала в руки армян, после того как ее хозяин безуспешно пытался уступить ее Кей-Кавусу II, чтобы защитить ее от туркменов.

Расположенные к северу старые города Данишмендидов Токат, Никсар и Амасья находились с некоторыми небольшими различиями под прямым управлением Сельджукидов. Это совершенно точно для Никсара, где в 1240 году сидел chashnegir Шамс ад-Дин Тавташ, который был его subashi и обычным наместником от имени султана. Токат какое-то время был резиденцией сына султана Рукн ад-Дина, а позже на протяжении жизни Кей-Хосрова центром удела Кей-Кубада. Надпись рассказывает, что при Кей-Кавусе некий Зейн ад-Дин Башара аль-Галиби (вероятно, это не тот Зейн ад-Дин Башара, который был amir-akhur) в 612 (1215) году назвал себя сахибом Токита (Токата?). Две другие надписи повествуют о мавзолее, который в 631 (1234) году готовил для себя Абу ль-Касим Али аль-Туси, а в 648 (1250) году о мосте, построенном сыном последнего amir-ispahsalar Сейф ад-Дином Хамидом. Иными словами, в этом городе их семья играла важную роль в тот период, что подтверждено участием сына. Однако отец занимался строительством и в Кайсери, которым он точно не владел. И в Токате до 645 (1247) года тоже появились здания, построенные Наджм ад-Дин Ягибасаном, возможно младшим сыном Данишмендида, и другими. Кроме того, точно известно, что Токат управлялся напрямую Кей-Кубадом, который отправлял туда пленников высокого ранга, и Кей-Хосровом II, который в 1243 году перед лицом монгольской угрозы поместил там в целях сохранности свою сокровищницу и гарем, которые позже среди сельджукского наследства были обнаружены перване Муин ад-Дином Сулейманом. И всего сказанного следует вывод: маловероятно, чтобы Зейн ад-Дин был кем-то большим, чем наместником, и в любом случае точно известно, что после Кей-Кубада Токатом правили только обычные наместники. Наконец, Амасья, где ситуация была более сложной. В 606 (1209) году в качестве помощника некоего Алп ибн Сули там находился эмир Мубариз ад-Дин Бахрамшах, а в 612 (1215) году он продолжал находиться там же, но уже без начальника, и был главой эмиров этой провинции. Он хорошо известен в истории как amir-majlis, хотя в этой должности не имел никаких особых связей с Амасьей, о которых упоминалось бы в хрониках. Он умер в 1228 году. Позже Амасья была отдана в качестве икты вождю хорезмийцев Береке, и это означало, что она оставалась в распоряжении султана, под прямой контроль которого она вернулась в связи с арестом Береке. Во время восстания бабаистов serleshker города Армаханшах погиб. Город напрямую принадлежал султану вплоть до 1243 года, когда там нашел убежище визирь, и во время ссоры султана Изз ад-Дина с его братом Рукн ад-Дином, которого он держал там под надзором. Надписи того периода не содержат никаких ясных указаний. Таким образом, нет оснований полагать, что Мубариз ад-Дин продолжал править Амасьей в качестве наместника, если только это не было связано с должностью amir-majlis.

Совершенно очевидно, что ни Сивас, ни Кайсери никогда не были ничем иным, как городами, напрямую управлявшимися Сельджукидами. Наместники Кайсери известны (и между ними нет родственных связей), они носили титулы hakim, wali, shihna, но чаще subashi, а временами просто amir. С другой стороны, из правителей Сиваса не известен никто, хотя документов об этом городе достаточно много. В надписи 612 (1215) года перечисляются эмиры, участвовавшие в строительстве стен Синопа, в то время как другие, такие как правители городов, фигурируют только как главы городской знати без указания имени, причем трое названы главами Сиваса и «провинций Сиваса». Похоже, этот город имел особый статус – например, как Конья, – который невозможно определить более точно.

В населенных пунктах, расположенных вблизи важной границы с киликийским (Центральным) Тавром, по-видимому, наблюдалось большее разнообразие. Главным из них был Нигде. В 608 (1211) году на таких же неопределенных условиях, что и другие концессии этого года, он был «отдан» amir-akhur Зейн ад-Дину Башара, хотя и без концессии, которая была бы связана с его должностью. При Кей-Кубаде вскоре после 620 (1223) года он был убит, и в дальнейшем Нигде, несомненно, подчинялся напрямую султану, поскольку позже он даровал его в качестве икты одному из вождей хорезмийцев, которого взял к себе на службу, Йилану Нугу. (Это, впрочем, не помешало тому, что регулярной армией этой провинции вскоре стал командовать перване Тадж ад-Дин.) После бегства хорезмийцев Нигде был снова возвращен султану. В начале царствования Изз ад-Дина он должен был стать долей Самсам ад-Дина Каймаза, а потом одного из рабов султана, прежде чем в результате различных превратностей, которые будут описаны по ходу повествования, оказался под протекторатом монголов. Лулуа, который после его завоевания оказался в зависимости от Нигде, всегда был крепостью, принадлежавшей султану. В Эрегли от 612 (1215–1216) года сохранились сведения о сахибе Шуджа ад-Дине Ахмад-беке. Ларанда в 1231 году на какое-то время была передана в качестве икты вождю хорезмийцев Кушлу Санкуму (султан оставался ее владельцем) и позже возвращена под прямой контроль султана, как и другие икты хорезмийцев.

Расположенные дальше к северу Аксарай, Кыршехир и Акшехир были переданы в качестве икты, хотя только на время. В 612 (1215–1216) году в Аксарае, судя по всему, сидел сахиб Сейф ад-Дин Ильдегиз. После захвата Кей-Кубадом княжества Эрзурум он был передан в качестве икты безземельному правителю Рукн ад-Дину в качестве компенсации, но нет сомнений в том, что, начиная с Кей-Хосрова II и до начала XIV века, когда историк Аксарайи, уроженец этого города, наконец заговорил о нем, он принадлежал непосредственно султану. Кыршехир на таких же условиях был отдан Мангуджакиду Музаффар ад-Дину из Эрзинджана. После смерти последнего город был снова возвращен султану Кей-Хосрову II, но вскоре он в форме imara был передан визирю Мухадхаб ад-Дину, а после него другому визирю. Айюбхисар, расположенный между этими двумя, достался Рукн ад-Дину вместе с Аксараем, но позже его передали визирям вместе с Кыршехиром. На тех же самых условиях в качестве икты владелец Колонороса (который стал называться Алаийя) получил Акхешир, а затем, видимо, после его смерти его отдали Мангуджакиду Даудшаху. Потом он, безусловно, также был возвращен султану.

Расположенная на севере провинция Анкара после того, как она при Кей-Хосрове вошла в состав удела Кей-Кубада, была возвращена и стала обычным владением султана. В 1235 году она на правах икты принадлежала перване Тадж ад-Дину, хотя неизвестно, была ли она дарована ему лично или стала вознаграждением за службу. Так или иначе, когда в этом же году она вернулась к султану, казни и заключения в тюрьму по приказу визиря, показывают, что она оставалась владением, находящимся под прямым управлением султана, что подтверждает ее дальнейшая история.

Сложнее сделать какое-нибудь определенное заключение в отношении обширной приграничной провинции Кастамону. В середине XIII века Ибн Саид назвал этот город «столицей турок». В XIV веке он был резиденцией туркменской династии Исфахандияридов, а в конце XIII века он в некоторой степени принадлежал потомкам человека, чье присутствие там было отмечено еще во времена независимости сельджуков. Следовательно, остается всего один шаг до того, чтобы сделать вывод, что эмансипация туркменов происходила там так же, как и в других местах. Однако, возвращаясь к ее истокам в начале века, мы понимаем, что этот шаг было бы сделать гораздо проще, если бы мы с такой же определенностью не знали, что в тот же самый период Кастамону принадлежала султанам, у которых был там свой наместник. А затем при монголах она досталась не туркменским силам, которые, как будет видно позже, разделили между собой фрагменты государства сельджуков. Такова проблема, которую мы должны попытаться прояснить.

Исходной фигурой в этом вопросе является Хусам ад-Дин Чупан (Чобан), вероятно занимавший пост беклербека с 608 (1211) года и до 625 (1228) года. Возможно, в этом качестве, а может быть, будучи одновременно хозяином всей или части провинции и туркменов из Кастамону, он, как обычный беклербек, был назначен Кей-Кубадом руководить военной операцией. В данном случае это был знаменитый Крымский поход. Полвека спустя Ибн Биби рассказывал, что его сын и внук получили весь или часть региона по наследству, и, следовательно, заманчиво предположить, что в качестве исключения в одном лишь этом регионе Кей-Кубад фактически допустил создание автономной туркменской семейной вотчины. Однако нет никаких указаний на то, что эти люди были туркменами, и, несмотря на то что им удалось получить реальную власть в этих районах в последней четверти XIII века, фамильная преемственность и масштабы их власти вызывают множество сомнений. Мы уже говорили о том, что в монгольский период Кастамону и ее провинция благополучно управлялись неким Явташем (и нет никаких указаний на его родство с Чупаном, хотя он, как и Чупан, был беклербеком). Затем управление перешло непосредственно к визирю в счет оплаты его расходов, связанных с исполнением своих обязанностей. Потом оно досталось представителю монголов, как гарантия платежей, а позже другим высшим государственным чиновникам. Единственное, что можно сказать с уверенностью, – это что город Кастамону принадлежал султану. То же самое, безусловно, справедливо для Синопа. Возможно, в расположенной в глубинке Саймаре, где в 612 (1215) и в 615 (1218) годах сидел сахиб, ситуация была другой. В любом случае это всего лишь город второстепенного значения.

На оставшейся части южной границы Анатолии располагались Аланья и Анталья. Эти города не подлежали отчуждению, поскольку являлись зимними резиденциями султана, где часто хранились его сокровищницы. Однако существовала еще приграничная туркменская зона, требовавшая особой бдительности. В связи с этим в южных территориях была создана одна общая армия, которой с 603 (1206) года, постепенно расширяя ее охват, более двадцати лет командовал вольноотпущенник Кей-Хосрова Мубариз ад-Дин Эртокуш. Во внутренних территориях его юрисдикция включала Ыспарту и простиралась почти сам до Бурглу. Похожая ситуация повторилась в монгольский период. В промежутке Кей-Кубад, по-видимому, установил прямой контроль над этой армией или поделил ее, поскольку она больше не упоминалась. Эртокуш никогда не терял расположения султана, но в конце концов его власть стала казаться чрезмерной. Поднявшись до ранга атабека при Кей-Хосрове, он был вынужден бороться с Мангуджакидами и больше не участвовал в делах юга. В Анталье его, вероятно, сменил другой вольноотпущенник Кей-Кубада – Армаганшах.

Расположенная дальше к востоку провинция Эрменек, увеличившаяся за счет новых завоеваний, была отдана Кей-Кубадом некоему Камар ад-Дину, который, должно быть, управлял этим вновь созданным образованием в течение долгого времени, поскольку страна сохранила его имя. Однако о самом этом человеке ничего не известно.

На юго-западе Малой Азии главной опорой власти Сельжукидов долгое время с момента завоевания оставался Бурглу. Несмотря на то что его в какой-то степени заменили, с одной стороны, Анталья, с другой – Денизли, присоединенные позже, он продолжал иметь важное значение. Тот факт, что за его стенами содержались государственные преступники, отправленные туда по приказу султанов, доказывает, что он находился в их непосредственном владении. Денизли вместе с Хунасом, когда-то бывшие владением Маврозомов, в 612 (1215) году управлялись неким Асад ад-Дином Айаз аль-Галиби (возможно, он также звался Рашид ад-Дин Айаз ибн Абд Алла аль-Шихаби), про которого известно, что он оставался там до 627 (1230) года. Мы не знаем, было ли это частичным отчуждением, но после этого он вновь оказался в руках султана, который, возможно, передал управление им Каратаю и его брату Карасонкиру, продлившееся до начала монгольского периода, после чего он был на время возвращен грекам и, в конце концов, снова оккупирован туркменами. В Кютахье в 634 (1236) и 641 (1243) годах был один и тот же наместник, эмир ispahsalar Имад ад-Дин Хезардинари, о котором в дальнейшем ничего не известно. Правителями Карахисара, вероятно, были Сабик ад-Дин Абуль-Вафа Ильяс ибн Огуз до 606 (1209) года, а затем его сын ispahsalar Бадр ад-Дин Абу Хамид Хаджи Мухаммед (один из его братьев в 607 (1210) году правил в Караджавиране). И следовательно, город оставался во владении султана. В начале монгольского периода он был передан семье визиря Фахр ад-Дина Али. Понимание его истории, о которой почти ничего не известно, осложняется тем, что его могли путать с одноименными городами в Тавре и в горах Трапезунда.

Таким образом, несмотря на сомнения, которые могут возникать в определенных случаях, не похоже, чтобы общее впечатление можно было оспорить. Сельджукиды управляли своим государством с помощью чиновников, которые могли в течение длительного времени обладать полномочиями и иметь в своем распоряжении войска, но тем не менее могли быть их лишены и, за исключением каких-то особых случаев, действительно снимались или переводились в другие места. До монгольского нашествия султаны были достаточно сильны, чтобы это делать, и, следовательно, их строй в этом отношении был далек от того, чтобы называться феодальным. Напротив, он был подчеркнуто антифеодальным.

Действительно, существует одно важное исключение, которое ошибочно принимают за обычную практику, тогда как дело обстоит прямо противоположным образом. Я имею в виду хорезмийцев. Следует помнить, что после смерти их предводителя Джелал ад-Дина Мангуберди большая часть безземельных хорезмийцев поступила на службу к Кей-Кубаду, который был рад с их помощью устранять возможных соперников и в конечном счете использовать их боевые качества против монгольской угрозы. После некоторых колебаний этот великий сельджукский султан даровал им в качестве икты провинции Эрзинджан, Амасья и Ларанда-Нигде, расположенные на незащищенных границах, на стратегически важных путях и за пределами западной половины его царства. Тем не менее нам неизвестно, какая степень власти была предоставлена хорезмийцам в их иктах (казалось бы, не было никакой необходимости предоставлять им всю полноту власти). Кроме того, обстоятельства были исключительными, и, какие бы предположения ни строились по поводу возможности превращения этой ситуации в норму, они останутся тщетными, поскольку после смерти Кей-Кубада непосредственная опасность уменьшилась, а новые хозяева, возможно, лучше осознали ставшие очевидными недостатки. В результате побежденные хорезмийцы бежали, и система перестала существовать.

Изложенное выше мнение, сформировавшееся на основании непосредственного изучения событий, предшествовавших монгольскому протекторату, косвенно подтверждается событиями, произошедшими в монгольский период. Будет четко показано, что, поскольку личная власть султана исчезла почти полностью, реальная власть под контролем монголов стала принадлежать определенным высокопоставленным чиновникам, которые под предлогом обеспечения доходов, необходимых для выполнения их обязанностей, разделили провинции между собой, превратив их, таким образом, в своего рода фамильные феоды. Совершенно очевидно, что любое подобное действие было бы невозможно, если бы феодальная власть над провинциями существовала до этого, и этим чиновникам было бы трудно подчинить их силой теперь, когда государство сельджуков утратило свою власть. В более общем смысле, невозможно было бы объяснить, почему за трагедией при Кёсе-Даге не последовало никаких восстаний или объявления локальной независимости (не считая живших на границе туркменов), если бы до этого существовали какие-то крупные феодалы. Монголы навряд ли отнеслись бы к этому равнодушно, но в любом случае нет ни единого текста, указывающего, что они боролись с какими-нибудь мятежниками подобного сорта, чтобы поддержать или сменить Сельджукидов. Со временем несколько мятежей все-таки дали о себе знать, но неизбежный вывод состоит в том, что накануне 1243 года ничего подобного не было.

Безусловно, есть одна исключительная категория, которая, хотя и являлась совершенно особенной, не играла существенной роли внутри государства, – это туркмены. В целом, если не считать трагического и показательного эпизода с Баба Исхаком, в первой половине XIII века туркмены находились под строгим контролем Сельджукидов. Однако верно и то, что в местах, где они жили, они пользовались достаточно широкой автономией. Возможно, в определенных случаях эти территории передавались им по закону в качестве икты. Тем не менее этот термин не совсем корректно отражает характер установленного для них режима. Во-первых, нужно отметить, что они в большинстве своем жили у границ или, по меньшей мере, у тех границ, где для них был установлен их собственный особый режим. Вместо слов «у границ» так и хочется сказать «на границах», то есть на той земле, которая в административном смысле никому не принадлежала и где их автономия вытекала из того, что они фактически не были ответственны перед какой-либо властью, будь то Сельджукиды, армяне, или Византия, и в случае агрессии со стороны одной из них могли найти убежище под защитой другой. Административная терминология и практика очень четко отражают различия между истинно государственными территориями и этим типом земель и людей с uj (буквально с «границы»). Монголы, намеренно жертвовавшие такими территориями, еще больше увеличили это различие. Однако сельджукская администрация раз за разом пыталась внедриться на те территории, где независимость туркменов могла представлять определенную опасность, и в любом случае не стоит думать, что жившие там люди были для нее вне досягаемости. В результате агенты центральной власти постепенно обосновались во всех наиболее важных городах. В других случаях на завоеванных регулярной армией Сельджукидов территориях, как, например, Западный Тавр, туркменов селили в районах, где администрация Сельджукидов появилась еще до них или одновременно с ними. Вследствие одного или другого процесса совершенно точно – и этот пункт заслуживает серьезного размышления, – что во времена господства Сельджукидов не было ни одной провинции на территории государства, даже если там существовали туркменские группировки, пользовавшиеся автономией, свободой передвижения и действий, во главе которой не стояла бы какая-нибудь власть, действовавшая от имени султана. Позже держателям туркменских княжеств захотелось, чтобы все считали, что они получили от султана настоящие права на владение провинциями, и более поздние авторы, писавшие под влиянием этих идей и путаницы, связанной с изменившимися обстоятельствами, почти уверились в этом. В данном случае нужна осторожность, и судить можно только на основании фактов, относящихся строго к рассматриваемому периоду.

Глава 8

Культурная и религиозная жизнь

Проследить, как шел процесс культурного развития мусульманской Малой Азии, достаточно сложно. Так же как и в других вопросах, его явные признаки мы видим только во второй половине XII века, а в XIII веке появляются работы, которые можно считать важными и заслуживающими признания. Безусловно, нужно различать две не связанные между собой сферы: туркменов, еще почти не затронутых традиционной мусульманской культурой, о которых по этой причине почти ничего не известно до нашествия монголов, и жителей городов смешанного этнического происхождения, о которых только и можно говорить, поскольку только они оставили после себя письменные свидетельства.

Как уже было сказано, в политико-религиозных взаимоотношениях своего времени самые первые Сельджукиды Румского султаната, по-видимому, были склоны относиться враждебно или по меньшей мере индифферентно к воинственному суннизму своих сородичей Великих Сельджуков. Кроме того, было отмечено, что среди тех, кто позволял исламу проникать и распространяться в среде своих подданных, имело место влияние как шиитов, так и суннитов, помимо верований, унаследованных ими со времен, предшествовавших исламизации. Все это, как будет видно, не помешало Сельджукидам быстро достичь взаимопонимания с Аббасидским халифатом, включая исповедание веры, которая, по крайней мере внешне, была суннитской, и потом, после появления Сельджукидов из Ирана, привела к постепенному признанию себя наследниками их политики, а значит, правоверными суннитами, независимо от того, какими были их мотивы или то, что им приписывали. Как и у их сородичей в Иране, среди них с самых первых дней появились хорасанские ханафитские религиозные учителя. Самый первый из них, о котором у нас есть сведения, – это faqih из Герата, который был отправлен послом к халифу, чтобы вести переговоры об освобождении Шаханшаха. Позже, по собственной воле или по приглашению, прибыли и другие из разных регионов, часто с северо-запада Ирана. Так, в 1084 году во время завоевания Тарсуса Сулейман попросил шиитов из Триполи прислать туда кадия, а при воцарении Кылыч-Арслана II присутствовал Великий Кадий, вместе с которым, как и у Данишмендида Яги-басана, прибыли несколько имамов. Было несколько случаев, когда сельджукские правители уговаривали иностранных ученых, приехавших, например, в качестве послов, остаться в Малой Азии на постоянное жительство.

Первые мусульмане в городах Малой Азии наверняка проповедовали свою религию в небольших временных строениях, поскольку большинство церквей или их частей были конфискованы. Пришествие ислама нельзя датировать со времени появления первых мечетей. Но даже если так, это подтверждает прогресс и признание ислама со стороны официальных властей. Определить дату не всегда просто, особенно в отношении строений скромного размера, где отсутствуют надписи. Однако на кафедре в мечети в Конье, которая была сделана ремесленником, приехавшим из Ахлата (или заказана ему в этом городе), стоит дата 550 (1252) год, и все остальные наиболее древние мечети на территориях, принадлежавших Сельджукидам Данишмендидам, Мангуджакидам, или Салтукидам, судя по всему, относятся к тому же или чуть более позднему времени. Мы поговорим о них позже, в связи с их интересом с художественной точки зрения.

Кроме того, не будем забывать, что во времена Великих Сельджуков по всей территории суннитского ислама распространились медресе – учреждения правоверного образования, предназначенные для подготовки «чиновничьего сословия». Самое первое медресе в Малой Азии, судя по надписи, сделанной при закладке фундамента, было построено в Кайсери в 589 (1193) году. В тот период медресе имелись во всех городах арабского и персидского Ближнего Востока в таком количестве, что в середине XIII века автор из Алеппо Ибн Шаддад писал, что в одном только его городе было более сорока медресе. Однако может статься, что в Малой Азии они существовали и до медресе в Кайсери. Так, в колофоне одного манускрипта упоминается, что он был переписан в 591 (1195) году в Сивасе в «медресе Сельджукида», основанном неким неизвестным Мираншахом ибн Кавуртом. Возможно, при систематическом изучении манускриптов обнаружатся и другие. Тем не менее маловероятно, что это существенно изменит общую картину. Даже в XIII веке число медресе в Малой Азии оставалось довольно незначительным.

Арабская литература, как известно, невероятно богата биографиями ученых. Иранская литература менее богата, но тем не менее тоже содержит определенное количество, в особенности если речь идет о мистиках. На практике среди всех этих тысяч биографических записок нет ничего, имеющего отношение к Малой Азии XII века. Безусловно, если ученый умирал там, вдали от своих собратьев-писателей, которые обыкновенно писали биографии и некрологи, существовал риск, что его имя могло быть забыто. Но даже если так, самое простое объяснение состоит в том, что в Малой Азии просто не было таких личностей, а те немногие, которые были, не успели по-настоящему прославиться до того, как установили и стали поддерживать контакты с ученым сообществом соседних стран, в чьих глазах их ученость могла бы показаться значительной. Но даже при таких обстоятельствах будет полезно привести список самых ранних упоминаний, которые можно найти в текстах, чтобы получить определенные ориентиры. О ханафитском faqih в 1108 году мы уже писали. Был ли это тот самый знаток права Абд аль-Маджид ибн Исмаил ибн Саид из Герата, известный в мусульманских странах как автор труда, где излагалась ханафитская доктрина, который умер в Кайсери в 537 (1142) году, после того как исполнял обязанности кадия в Румском султанате? Возможно. Из Кайсери легко было попасть в Сирию, и, возможно, этот город стал одним из самых ранних центров исламизации (в нем также расположена одна из старейших мечетей). Немного позже другим таким центром благодаря своим хорошим связям с Верхней Месопотамией стала, без сомнения, Малатья, несмотря на то что она продолжала оставаться важным христианским городом. Ученый Мухаммед аль-Мавсили, который во второй половине этого столетия путешествовал по Сирии и Месопотамии в поисках учителей и учеников, добравшись до этого города, почувствовал, что нет нужды идти дальше. Кроме того, в дальнейшем мы увидим, что там, по-видимому, проживали несколько писателей. Ранее, в середине века, еще один знаток права аль-Кашани, отправленный Нур ад-Дином к султану Масуду, какое-то время удерживался последним. У Кылыч-Арслана, как и у многих других, был врач-христианин (из Эдессы).

Те авторы, которых особенно интересовали религия и правовые знания, даже если они были уроженцами Ирана, писали на арабском языке, что являлось правилом в этой сфере. Но вскоре в окружении Сельджукидов и их последователей появились и персидские писатели. Наибольшая активность, похоже, наблюдалась при первом Кылыч-Арслане и его сыновьях в последние годы XII века одновременно с некоторым налетом гетеродоксии, вызванным, вероятно, контактами с представителями других конфессий и слабостью традиционных учебных заведений. При дворе Кылыч-Арслана Михаил Сириец знал одного «персидского философа», способного со знанием дела вести дискуссию с христианскими учеными. Вероятно, это был не тот знаменитый философ-просветитель аль-Сухраварди, но почти наверняка именно Кылыч-Арслану или его сыну Рукн ад-Дину была посвящена «Pertevname» этого автора, который через несколько лет встретил свою смерть (поскольку его называли moqtul – «убитый», чтобы отличить от тезки, появившегося позже) во время вторжения ортодоксов в Алеппо. Да и сам Рукн ад-Дин прославился как философ – бранное слово в словаре ортодоксов того периода. Среди других авторов, упоминаемых одновременно с этими правителями, Шараф ад-Дин Хубайз аль-Тифлиси (из Тифлиса – древнего мусульманского города, завоеванного грузинами), который составил для Кылыч-Арслана и его сына Кутб ад-Дина несколько типовых сборников по медицине, астрологии (очень поощряемой Сельджукидами), онейромантии и adab (общей культуре); Мухаммед ибн Гази, который под названием «Rawdat al-Uqul» («Сады разума») написал для Рукн ад-Дина по случаю взятия им Малатьи в 1201 году переложение хорошо известного персидского труда «Marzbanname», а позже написал сборник рассказов для Кей-Хосрова, или Кей-Кавуса; и, наконец, Абу Ханифа Абд аль-Карим, который написал для Мухьи ад-Дина из Анкары, еще одного из сыновей Кылыч-Арслана, сборник rubaiyyat (рубаи – четверостишия, стихотворная форма, веком раньше прославившая Омара Хайяма). Продолжать этот список для более поздних периодов нет необходимости, поскольку все уже очевидно. По меньшей мере, у нас есть доказательства настоящей интеллектуальной жизни в определенных мусульманских центрах Анатолии в конце XII века, в которой участвовали и некоторые привлеченные туда иностранные авторы, и целый ряд местных авторов, которые уже там появились. Возрастающую иранизацию династии демонстрирует также тот факт, что Кылыч-Арслан дал одному из своих сыновей мифологическое персидское имя Кей-Хосров, а тот, в свою очередь, дал похожие имена трем своим сыновьям (заметим, однако, что еще одного своего сына Кей-Хосров назвал Кайсаршах (то есть «цезаршах»), таким образом связав его с «румским прошлым»).

У нас нет никаких свидетельств такой же культурной активности среди Данишмендидов. Возможно, у них преобладали другие настроения, и в любом случае они слишком рано исчезли. Немного позже нечто подобное наблюдалось среди Мангуджакидов, в особенности во время длительного правления Бахрамшаха в Эрзинджане. В этом городе, несмотря на то что он долгое время оставался крупным армянским центром, вопреки противоположному мнению, выраженному его современником географом Якутом, должно быть, имелась небольшая, но активная группа мусульман, окружавших князя, которая, вероятно, не имела ничего против общения между разными конфессиями. В любом случае в начале его царствования Бахрамшаху была посвящена одна из поэм «Makhzan al-astar» («Сокровищница тайн»), написанная великим персидским[21] поэтом Низами из города Гянджа (на самом северо-западе Ирана), и, возможно, он был знаком с другим поэтом, Хакани. Более того, в конце своего царствования тот же самый Бахрамшах в течение двенадцати лет держал у себя знаменитого иракского врача и философа Абд аль-Латифа аль-Багдади, и только после аннексии этого города Кей-Кубадом ученый вернулся к себе на родину. Автобиография этого автора, как минимум выборочно сохраненная различными более поздними писателями, к несчастью, не содержит ничего, что проливало бы свет на условия, в которых он жил, или на образ жизни общества в Эрзинджане. Но какие бы материальные блага ни предоставлял ему Бахрамшах, Абд аль-Латиф едва ли согласился бы на это добровольное изгнание, если бы ему пришлось жить в интеллектуальной пустыне. Возможно, изучение более коротких работ Абд аль-Латифа, которыми раньше пренебрегали, а теперь начинают интересоваться, способно добавить какие-то новые подробности по этому вопросу.

Изучение культурной жизни «Рума» XIII века (те же самые замечания могли бы успешно применяться к XIV и XV векам) затруднено и едва ли когда-нибудь предпринималось. Единственное, что можно сделать, – это дать неизбежно весьма несовершенный обзор. Сконцентрировавшись на моменте, предшествовавшем монгольскому периоду, мы можем пренебречь всей сферой турецкого языка, на котором еще не создавалось никаких письменных работ, и просто подчеркнуть, что на нем существовала устная литература (о ней мы поговорим позже), а литературная деятельность на персидском или арабском языке ограничивалась городами. Такое положение, какой бы ценностью она ни обладала, ограничивало ее возможности и создавало разрыв между двумя составляющими населения: жителями городов и туркменами. Другие проявления этого и связанные с ними опасности мы уже рассмотрели. Но даже в отношении арабо-персидской сферы интеллектуальной жизни до сих пор нельзя сказать, что был составлен исчерпывающий обзор. При отсутствии в Анатолии хотя бы одного биографического труда, подобного тем, которые были написаны в соседних странах мусульманского мира, остается надеяться, что кропотливое изучение последних даст какие-нибудь разрозненные упоминания о тех, кто провел определенную часть жизни в «Руме». В дополнение можно составить список (в особенности в библиотеках Стамбула и других мест Турции) не только работ, написанных в этой стране, – фактически это уже более-менее сделано – но и рукописей других произведений, которые были переписаны там, опираясь на подтверждение этого факта переписчиком с указанием даты (как, например, в случае Корана, переписанного для Кей-Кубада). Очевидно, не случайно (и потому весьма показательно), что большая часть известных манускриптов с работ ханафитских учителей права Центральной Азии были найдены в турецких библиотеках и что такое большое число из них было скопировано именно там. Однако некоторые все же могли быть привезены из Центральной Азии, и чаще всего беженцами, спасавшимися от монгольского нашествия, или иммигрантами, привлеченными щедростью сельджукских правителей и другими причинами. В этом отношении, по всей видимости, важно изучить записки читателей, которые часто можно обнаружить в начале, в конце или на полях манускриптов, поскольку работы Г. Ваджды продемонстрировали, насколько они оказались интересны в других мусульманских странах. Тогда стало бы возможно более ясно увидеть не только то, что было написано в «Руме», но и то, что привлекало их внимание в более широком смысле и, следовательно, влияло на написанное. Затем мы, по возможности, должны избежать сложившегося сейчас и определенно слишком экстремального впечатления, будто духовная жизнь была монополизирована несколькими крупными фигурами, и представить более широкую и разнообразную картину.

На нынешнем этапе нашего знания духовная жизнь в Малой Азии в середине XIII века, в особенности в начале монгольского периода и чуть раньше, как она представлена в имеющихся документах, вращалась вокруг фигуры Джелал ад-Дина Руми или, во вторую очередь, вокруг тех, кто был его предтечами. Вопрос состоит не в том, чтобы приуменьшить огромную ценность его поэтических и религиозных произведений, которые дошли до наших дней, или даже общественную важность мистического ордена, основателем которого он считается. Просто нужно понимать, что он был не единственным, что до него и одновременно с ним были другие люди и другие веяния, которые, хотя их труднее обнаружить, могут тоже оказаться важными.

Джелал ад-Дин Руми и его круг писал на персидском языке (фарси), и нет сомнения в том, что на протяжении всей турецкой истории владение фарси было распространено больше, чем владение арабским. Это объясняется тем фактом, что предки турков или, по меньшей мере, их аристократия имела какое-то представление о персидском языке с тех пор, как жила в контакте с иранским обществом, а позже тем, что среди иммигрантов, способствовавших формированию анатолийской культуры, было большое число иранцев (или людей из Центральной Азии, говоривших на фарси). Тем не менее среди них были и арабы, а изучение права в любом случае оставалось сферой использования арабского, и уже одно это существенно.

Мимоходом мы уже высказали предположение, что свои знания в области мусульманского права «юристы» Малой Азии во многом почерпнули из работ ханафитских правоведов, живших в Центральной Азии. Упоминавшиеся выше манускрипты из Сиваса представляют собой компиляцию нескольких коротких работ из этого источника, одна из которых действительно является работой Кашани, который ранее был посланником Нур ад-Дина и на время задержался у Масуда. Эта рукопись была приобретена читателем из Эрзурума. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что правоведы, которые становились востребованы в Малой Азии, теперь могли приезжать туда из других регионов, в особенности из ближайших. Из Египта первым прибыл посланный аль-Камилем Афдал ад-Дин аль-Хунаджи, который при Кей-Кубаде и Кей-Хосрове II был «главой fuqaha» (главой ученых-правоведов) Румского султаната, до того как бежал от монголов. Умар аль-Абхари, умерший в 663 (1265) году, и Сирадж ад-Дин аль-Урмави из города Урмия, расположенного на берегу одноименного озера в Иранском Азербайджане (595 (1198)—682 (1283) гг.), разделили свою жизнь между Месопотамией и Малой Азией. Некий Мухаммед аль-Таликани, который умер в «Руме» в должности кадия в 614 (1217) году, приехал из Казвина (северо-запад Ирана). Юсуф ибн Саид аль-Сиджистани приехал из Восточного Ирана, и именно в Сивасе в 639 (1241–1242) году он написал свой «Munyat al-Mufti» – важный трактат по праву, снискавший огромную популярность на всем мусульманском Востоке. По-видимому, нет необходимости продолжать этот список имен, главная цель которого – подчеркнуть существование еще одного поля деятельности, пусть и менее известного, чем другие.

Не без основания считается, что мистицизм процветал в основном в Иране и, как следствие, избранный им язык был фарси. Вопрос о мистицизме в Малой Азии будет рассматриваться немного позднее. Однако и здесь он тоже не был исключением. В начале XIII века в Египте жил великий арабский мистик испанского происхождения Ибн Араби, чей престиж во всех мусульманских странах был огромен. Нет сомнения, что его влияние в сельджукской Малой Азии было весьма значительным. Возможно, это влияние еще немного усилилось в результате появления в Малой Азии пилигримов из Северной Африки, которых оказалось настолько много, что им дали право иметь собственную маленькую мечеть в Конье. Но более непосредственным образом это влияние распространилось благодаря путешествию самого Ибн Араби, побывавшего в Анатолии и дважды в Малатье (в 602 (1205) и в 613–615 (1216–1218) гг.), где он написал короткую работу, а в 612 (1215) году даже в Сивасе и Конье, где он имел беседу с Кей-Кавусом. Позже его ученик из Северной Африки Ариф ад-Дин Сулейман из Тлемсена прожил в «Руме» много лет, и было бы интересно узнать, что привело его туда. Но не только благодаря влиянию этого иностранца в Анатолии можно обнаружить учеников Ибн Араби. В «Руме» Ибн Араби был гостем объявившего себя его учеником шейха Мадж ад-Дина Исхака, снискавшего большую славу и ставшего отцом мальчика, которому было суждено стать учителем теологов-мистиков «Рума» – Садр ад-Дина Коневи (из Коньи) и навсегда остаться приверженцем верований своего отца. С другой стороны, почти ничего нельзя сказать о влиянии другого арабского мистика и современника Ибн Араби, Ибн Фарида. Известно только, что некий уроженец Ферганы, нашедший убежище в «Руме» и имевший связи с Садр ад-Дином, написал комментарий к его работам.

К тому же мистицизму, отразившемуся в его произведениях, написанных на арабском языке, можно отнести влияние Умара Сухраварди. Этот человек, больше известный как советник халифа ан-Насира, его посланник и в то же время один из теоретиков и поборников футуввы в слегка переделанном халифом виде, был помимо этого основателем ордена суфиев (мистиков), носившего его имя (сухравардия). Вначале он стал известен как посол халифа, когда приехал в Малую Азию на церемонию коронации Кей-Кубада и привез ему подтверждение легитимности его власти от своего господина. Невозможно сказать, как ему удалось завоевать то мощнейшее влияние, которым он пользовался там в дальнейшем. Особенно ярко это влияние демонстрирует тот факт, что его последователем был верный соратник Кей-Кубада Каратай, в то же самое время являвшийся учеником Сирадж ад-Дина аль-Урвави в области фикх (мусульманского права).

Можно еще добавить имена одного или двух врачей из арабских стран, приглашенных султанами, и отметить, что в «Руме» работал знаменитый ботаник Ибн Байтар. Все это должно быть сказано, однако это не исключает того факта, который четко проявился во время кампании Бейбарса 1277 года: люди, принадлежавшие к правящему классу «Рума», как правило, не знали арабского языка. Очевидно, что это уменьшало влияние или, по меньшей мере, прямое влияние всех вышеупомянутых арабов, ограничивая его достаточно узким кругом. С другой стороны, большинство этих людей, и даже значительная часть простых горожан, понимали фарси. Как следствие, работы, написанные на фарси, и та роль, которую играли иранцы, получили более широкое значение. До завоевания монголами не было ни одного исторического труда, посвященного мусульманской Малой Азии. Но когда в начале XIII века иранец Раванди закончил «Историю Сельджукидов Ирана и Ирака», которую смерть последнего представителя этой линии помешала посвятить ему, он перебрался к Кей-Хосрову I, добавив к исходному тексту несколько случайных фрагментов и панегириков в адрес своего патрона, милостью которого ему хотелось заручиться. В «Руме» эта работа, видимо, не получила большого признания, поскольку она не использовалась ни в одной более поздней написанной там исторической работе. Однако она доказывает, что в то время Сельджукиды «Рума» считали себя наследниками основной династии Сельджукидов. Вместе с тем известно, что немного позже беженец из Хорасана Ахмад ибн Махмуд аль-Туси аль-Кании написал для Кей-Кубада большое произведение «Сельджукнаме», к которому он добавил поэмы в честь Изз ад-Дина Кей-Кавуса II. Об этой работе ничего не известно, но она почти наверняка рассказывала только о восточных Сельджукидах, для чего автор мог использовать более ранние произведения. Иначе трудно было бы объяснить, почему в конце века Ибн Биби утверждал, что не смог найти никаких исторических документов о Сельджукидах Малой Азии, относящихся ко времени раньше конца XII века (да и тех, что относились к этому времени, было очень мало), а Аксарайи и анонимный автор «Сельджукнаме» оказались в той же ситуации. С другой стороны, интерес к восточным Сельджукидам не вызывает сомнений. Ясно, что произведения Низам аль-Мулька, великого визиря Сельджукидов XI века, читались и ценились и что, по меньшей мере в основном, люди с радостью принимали его доктрину. Известны также поэмы различных персидских поэтов. Нет необходимости напоминать читателю, что почти все султаны XIII века носили не тюркские имена, а такие имена из героической иранской мифологии, как Кей-Хосров, Кей-Кавус, Кей-Кубад, Кейферидун, Сиявуш и Фарамурз и другие.

С другой стороны, факт, что достаточно большое количество иранцев обрели в Руме свою вторую родину. Привлеченные туда суверенами или бежавшие от монголов (а позже прибывшие вместе с ними), они окончательно оседали именно в Руме, а не в других мусульманских странах, где ислам существовал гораздо дольше и был более развит и где мусульмане составляли подавляющее большинство населения. Действительно, история знает несколько случаев существования своего рода тюркско-персидского симбиоза и ни одного случая тюркско-арабского.

Поэтому нет ничего удивительного, что можно найти произведения самого разного рода, написанные в Малой Азии на фарси. Например, переложение «Калила и Димна», сделанное для Изз ад-Дина Кей-Кавуса II тем же самым Кании, чье «Сельджукнаме» упоминалось выше. Кроме того, можно привести несколько интересных примеров из области мистицизма. Наджм ад-Дин Абу Бакр ибн Мухаммед… аль-Рази (т. е. из Райи), известный как Надж ад-Дин Дайа, приехал в Малатью в 618 (1221) году и встретился там с Сухраварди. Какое-то время он состоял на службе у Кей-Кубада в Кайсери. В Сивасе в 620 (1223) году он написал мистическое произведение «Mirshad al-Ibad», а позже короткую работу того же характера «Siraj al-Qulub». Он был последователем Надж ад-Дина Кубра, великого мистика, который незадолго до этого основал в Иране орден кубравия. Его успех в Малой Азии доказывает существование целого ряда рукописей, списанных с «Mirshad», которые по сей день находят в турецких библиотеках, а также тот факт, что позже это произведение было переведено на турецкий. Возможно также, что какое-то время в Кайсери и в Конье жил и другой иранский мистик – Авхад ад-Дин Кармани.

Наджм ад-Дин аль-Рази окончательно обосновался в Конье, где он познакомился с Джелал ад-Дином Руми и Садр ад-Дином Коневи. Говорить о последнем было бы более удобно в связи с монгольским периодом, но именно в период независимости сельджуков в «Руме» поселился отец Джелал ад-Дина, который сам был мистиком. Проповедник из Балха, Баха ад-Дин Велед (Валад) эмигрировал на запад из-за каких-то неизвестных разногласий с последним хорезмшахом из Центральной Азии Мухаммедом. В 614 (1217) году он жил в Малатье, в 616 (1219) году – в Сивасе, до 619 (1222) года жил в Акшехире (в Эрзинджане), до 626 (1228–1229) года – в Ларанде. Именно там он потерял свою жену, гробница которой сохранилась до сих пор, и там же женился его сын Джелал ад-Дин, родившийся в 604 (1207) году в Балхе. В конце концов, по приглашению Кей-Кубада он переехал в Конью, где и умер в 628 (1230) году. Он был автором проповедей, частично сохранившихся до наших дней, но большей частью относящихся к тому периоду, который он провел на Востоке. У него тоже присутствовал элемент мистицизма, возможно связанный с доктриной маламатийя, с которой его бывший ученик Бухран ад-Дин Мухаккик, приехавший в Рум в 629 (1231) году, познакомил Джелал ад-Дина. Правда, этот Бурхан обосновался в Кайсери и в 638 (1240) году умер, а эти годы Джелал частично провел в Алеппо и Дамаске, заканчивая свое образование. Но там он мог встречаться с великим персидским мистиком Шамс ад-Дином Тебризи, хотя в полной мере влияние последнего сказалось только позже.

В то время как в иранских государствах эти мистики контактировали с простым народом, для туркменов Малой Азии их движение, естественно, оставалось совершенно чуждым. Здесь самое время снова вспомнить о влиянии Баба Исхака, а возможно, и более далекого Баба Ильяса. Однако нам ничего не известно о том, обращались ли они к туркменам напрямую, и только в монгольский и постмонгольский период мы видим людей, которых можно назвать их преемниками и которые будут упомянуты позже по ходу изложения. Следовало бы также упомянуть об ордене каландаров – странствующем ордене, созданном в Иране в XI веке (согласно работе, написанной для правителя Кастамону в 1291 г.) и проникшем в Малую Азию в начале XIII века, благодаря усилиям некоего Абу Бакра из Никсара.

Подведем общие итоги. Несмотря на то что правящие классы исповедовали суннизм, хотя, по более поздним наблюдениям Ибн Баттуты, его временами понимали не совсем правильно, нужно помнить, что пропаганда, распространявшаяся среди туркменов, содержала большую примесь древних верований, с одной стороны, и что-то близкое к суннизму – с другой.

Решить вопрос о том, существовало ли шиитское движение в Малой Азии в XIII веке, достаточно сложно. Но оставить этот вопрос в стороне невозможно ввиду распространения в следующие два века некоторых форм шиизма среди туркменов, живших в восточной части страны. Но если судить об этом по тем текстам, которые обычно помогают реконструировать историю Малой Азии, невозможно заметить никаких действий, враждебных суннитской политике правителей, если не считать восстания Баба Исхака, никак не связанного ни с шиизмом, ни с суннизмом[22].

Свидетельство, которым до сих пор пренебрегали, позволяет подтвердить существование шиитских кругов определенной значимости. В своих так называемых «мемуарах», где он описал свои странствия, факир Джавбари рассказывает, что в «Руме» в начале XIII века, «когда он находился среди шиитов», он выдавал себя за реинкарнацию Алида. Очевидно, что это происходило среди простых людей. Как уже было сказано, в первые годы обращения тюрков в ислам и их миграции, шиитских миссионеров было столько же, сколько и суннитских, и обращенные в своих предпочтениях делились примерно поровну. Но информация о том, как обстояли дела у следующих поколений, отсутствует. Монгольское владычество, возможно, способствовало делу шиитов. Поначалу ильханы Халагуиды были индифферентны к разделению внутри ислама, который они не воспринимали, и таким образом до некоторой степени подвергали опасности официальный суннизм, тем более что они имели тенденцию полагаться в политике на элементы, подвергавшиеся гонениям или презиравшиеся прежними режимами, в частности на шиитов, таких как Назир ад-Дин Туси. Потом, в начале XIV века, после обращения монголов в ислам, это продолжилось, поскольку некоторые из них, включая правителей, были шиитами.

На самом деле ситуация, вероятно, является еще более запутанной. Нет сомнений в том, что элементы, которые следует рассматривать как шиитские, проникали в анатолийский ислам, и мы вскоре это увидим. Но из этого вовсе не обязательно следует, что они повсюду осознанно воспринимались как шиитские и антисуннитские. В необразованных слоях все путали и не делали никакого различия между ортодоксией и гетеродоксией. И даже в более образованных кругах благочестие подразумевало принятие определенных элементов шиизма, хотя они и не считались шиитскими. Нужно признать, что до официального реформирования шиизма Сефавидами Ирана в XVI веке различие между некоторыми положениями шиизма и суннизма, похоже, не всегда понималось с абсолютной ясностью. Влияние халифа ан-Насира и футуввы лишь добавило путаницы: халифа – благодаря алидским или, по меньшей мере, синкретистским тенденциям, характерным для его позиции, за что его всегда критиковали приверженцы строгого суннизма; футуввы – благодаря своему восхищению Али, как основоположнику фитьян, согласно их собственным традициям. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что немного позднее мы встречаем в таких популярных романах, как турецкое переложение Абу Муслима, проаббасидскую позицию в сочетании с почитанием двенадцати шиитских имамов. Понятно, что в таких условиях вопрос о том, существовал ли шиизм в Малой Азии, приобретает специфический аспект. Однако его обсуждение будет полезным, только когда мы перейдем к монгольскому периоду.

Глава 9

Мусульманское искусство Малой Азии до монголов

История искусства в Малой Азии – это тема, при рассмотрении которой самое важное – оставить в стороне всякую предвзятость. Кое-что в общих чертах уже было сказано об искусстве сельджукского Ирана, но в Малой Азии дело обстоит совершенно иначе. В этой стране более раннее мусульманское искусство отсутствовало, и, следовательно, необходимо было искать ориентиры и модели в старых мусульманских странах, в данном случае в основном в Иране. На самом деле местное искусство в Малой Азии существовало и, как было показано, еще могло производить свои собственные предметы, во всяком случае, мы до сих пор можем видеть древние постройки, созданные местными строителями. Однако, будучи христианским искусством, оно могло лишь придать мусульманскому искусству определенные черты и детали, но никак не общие ориентиры, и трудно понять, в каком количестве в Малой Азии оставались различные местные ремесленники и насколько новые хозяева хотели их нанимать. Среди того небольшого числа случаев, когда нам известны имена архитекторов или мастеров, лишь немногие относятся к местным жителям «Рума», а большая часть является именами мусульман из соседнего Азербайджана. Поэтому иногда приходится слышать, что то, что обычно называется «сельджукским искусством Малой Азии», – это не более чем разновидность иранского или ирано-сельджукского искусства. Однако такой вывод, похоже, заходит слишком далеко. Мы до сих пор видим это влияние в общественных зданиях, видим иранские или тюркские напоминания о Хорасане, но больше всего в них отражаются местные условия в отношении материалов (большое количество камня или дерева), климата (холодные зимы, дождь), конкретный уровень развития общества и возможности для использования инноваций, – все это нельзя даже грубо приравнять к условиям в Иране или Центральной Азии (аналогично Московский Кремль, хотя и был построен под руководством итальянских мастеров, не является произведением итальянского искусства). Короче говоря, хотя мы не отрицаем никаких общих находок в этом вопросе, самое важное – это непредвзятое изучение памятников анатолийского искусства самих по себе, а потом сравнение их с памятниками из соседних провинций и определение специфических особенностей. Что же касается знания, что следует, а что не следует называть турецким в искусстве, которое впитало в себя так много разных, но тесно взаимосвязанных элементов, то это, вероятно, бесплодное занятие. И хотя очень просто представить, насколько это может быть притягательным для граждан современной Турецкой республики, я считаю, что лучше воздержаться от прямого внедрения в те сферы, где это неуместно, в не предназначенные для этого формы патриотизма.

В отношении того, чтобы дать исчерпывающее представление о сельджукском искусстве Малой Азии, ни масштаб этой работы, ни текущее состояние его исследования и интерпретации не позволяют этого сделать. И потому мне, честно говоря, кажется более предпочтительным ограничить эту главу определенными жесткими рамками и наполнить их наиболее запоминающимися иллюстрациями, которые, хотя бы отчасти, покажут тем, кто их увидит, очарование и разнообразие искусства, стоящего того, чтобы знать его и восхищаться им. Более того, отчасти этот вопрос уже был рассмотрен в других работах, где обсуждались специфические особенности некоторых ремесленных приемов; деятельность султанов и их высших сановников в сфере строительства системы крепостей и караван-сараев; роль медресе и т. д. Все, что осталось сделать, – это высказать несколько в большей степени чисто технических и эстетических мыслей.

Естественно, что до нас не дошло ни крупицы из произведений искусства, созданных сразу же после завоевания турками Малой Азии. Самые ранние работы датируются начиная со второй четверти XII века, а расцвет начался с XIII века и продолжался при жизни первого поколения, жившего при монгольском протекторате.

О гражданской архитектуре известно мало и трудно узнать больше. Раскопки в районе Коньи, Кубадийи (рядом с Кайсери), Бейшехира (Кубадабада) и более ранние находки дают возможность составить представление о местах проживания Сельджукидов как в крепостях, так и в легких постройках, расположенных в садах, окруженных стенами, которые с определенными поправками похожи на османский Эски-Сарай (в Старый дворец) в Стамбуле. Военная архитектура представлена более богато, как в форме городских стен (лучше всего сохранившихся в Аланье), так и в виде изолированных крепостей. Однако до сих пор не проведено исследование того, чем эта архитектура обязана многочисленным византийским и армянским крепостям, которые существовали до нее, или каким способом ей мог способствовать вклад Востока и последовавшее (а иногда и опережающее) наступление в сторону Сирии – страны, ставшей предметом спора крестоносцев и мусульман.

Религиозная архитектура, которую до определенной степени можно отнести к общественным постройкам, используемым для гражданских целей (среди прочего караван-сараи, больницы и бани), но задуманным как часть религиозных фондов, известна лучше, хотя ни одно общественное здание того периода не сохранилось до наших дней полностью. Чисто религиозная архитектура представлена прежде всего мечетями, медресе и гробницами. Поскольку они находились в городах среднего размера, эффект, который они призваны были производить и всегда производили, достигался не за счет размера, а за счет красоты. Главными мечетями до полного установления монгольского владычества – если называть только те, что сохранились, – являлись мечети в Кайсери и в Сивасе (вторая половина XII века), так называемая мечеть Ала ад-Дина Кей-Кубада в Конье, строительство которой на самом деле начал Масуд и которая была достроена его преемниками, из-за чего она выглядит несколько неоднородной, мечети в Нигде и Дивриги и, наконец, мечеть в Малатье, строительство которой было завершено в 1247 году. Самыми главными из древних медресе были: медресе в Никсаре, построенное Данишмендидом Яги-басаном в середине XII века, медресе эмира Алтун-Аба в Конье, датированное концом того же века, Гёк-медресе (Голубое медресе) в Амасье (около 1240 г.) и, наконец, еще два в Конье, медресе Каратая (1251 г.) и медресе визиря Фахр ад-Дина Али (Сахиб-и-Ата), последнее известно как мечеть Индже Минарели (1258 г.). Среди характерных черт этих памятников можно отметить частое использование камня, в том числе повторное использование древних колонн (в то время как если не считать северных границ, в арабском мире и даже на большей части иранского мира строили почти исключительно из кирпича) и использование дерева для строительства плоских крыш (сводчатые, соответственно, встречались реже). Кроме того, из-за климата мечети строили в основном закрытыми, без внутреннего двора, и в исключительных случаях фонтан для омовений размещался внутри здания. Ко всем мечетям XIII века пристраивался узкий круглый минарет иранского типа. Внешние украшения, сконцентрированные в основном у главного входа, представляли собой красивые, но чисто декоративные полосы почти нечитаемого текста. Над входом и под сводами располагались «сталактиты» macarnas, в то время распространенные во всем мусульманском мире. Наконец, следует заметить, что с XIII века в этой стране, как и во всем мусульманском мире, в медресе часто размещалась маленькая мечеть, построенная вокруг гробницы его основателя. Однако существовали и мавзолеи, построенные наподобие тех, что были в Центральной Азии и в Северном Иране, представлявшие собой круглые или многоугольные конструкции, увенчанные конической крышей. Ранее уже упоминалось, что в Малой Азии переняли технику использования мозаики из эмалированного фаянса для украшения интерьера зданий, благодаря чему в названиях многих мечетей и медресе встречаются слова «голубая» или «зеленая».

Несмотря на то что дошедшие до нас предметы почти полностью разрушены, можно утверждать, что практически все виды прикладного искусства, существовавшие в соседних странах, существовали и в Малой Азии и достигли там высокого уровня. В частности, не считая ковров и керамики, о которых уже упоминалось, там делали изделия из различных металлов и дерева (в стране имелись природные запасы этих материалов), кожаные переплеты для книг и даже украшали манускрипты картинками (как мусульманскими, так и христианскими). Среди артефактов выделяются великолепные кафедры мечетей – минбары. Вдохновляющее взаимное влияние между турками Малой Азии и их соседями не вызывает сомнений и относится не только к мусульманским странам, но также к Армении, Грузии и Византии, которая, в свою очередь, поддерживала отношения с другими странами. Наверное, сейчас подходящий момент, чтобы особо подчеркнуть роль, которую играла Византия во всех сферах искусства, предоставляя примеры изображения живых существ, животных и даже людей, наряду с арабесками, геометрическими и каллиграфическими орнаментами. Хотя нельзя сказать, что ислам, особенно иранский ислам, не использовал такие изображения, прежде всего в работе по металлу (но, пожалуй, в основном после установления турецкого владычества и в тех регионах, которые приобрели слегка турецкие черты), в орнаментах тканых изделий и в миниатюрах (здесь свое место занимают и арабы, но опять же под влиянием турков), не говоря уже о чеканке монет, обсуждавшейся ранее, но частота использования этих изображений, их значимость даже на уровне монументальной скульптуры (например, фигуры джиннов, украшающие ворота цитадели в Конье) и природа некоторых анималистических образов определенно указывают на традиции тюрков центральноазиатских степей и влияние культуры Византии.

Итак, возможно, проще, чем в литературе, где разные вероучения и представления сосуществовали, интерпретация различных влияний, в конце концов, привела к появлению искусства, которое, безусловно являясь гармоничным, может быть названо ветвью мусульманского искусства, но которое вместе с тем обладает собственной индивидуальностью и является одним из самых выдающихся.

Часть четвертая

Монгольский период

Глава 1

Установление монгольского протектората (1243–1261 гг.)

К счастью для Кей-Хосрова, его визирь, в отличие от него самого, не терял головы. Не советуясь с ним, он отправился искать Байджу, который отвез его в Муган (степной район у юго-западного берега Каспия), чтобы он встретился с Джурмагуном (Чормаганом)[23]. Со всем необходимым почтением Мухадхаб ад-Дин убедил монгольского военачальника, который, вероятно, и сам уже это понял, что полное завоевание «Рума» было бы слишком большой задачей, к тому же для обеспечения безопасности его теперешних территорий с учетом сложившейся ситуации в этом нет необходимости. В результате был заключен мир с условием, что государство сельджуков станет вассалом и союзником монголов и будет платить ежегодную дань золотом и серебром. Кроме того, хотя у нас нет прямых оснований для такого предположения, однако с учетом того, что известно много подобных случаев, а также уважения, которым позднее пользовался у монголов сын Мухадхаб ад-Дина, возможно, что Мухадхаб ад-Дин стал своего рода подчиненным монголов и согласился быть таким же представителем монголов в Румском султанате, каким был для султана. К этой должности прилагался ярлык и пайцза (табличка с именем), дававшая преимущество перед соперниками и гарантировавшая уважение со стороны любого монгольского военачальника. Впрочем, это скорее Кей-Хосров, который, узнав, что монголы отступили, снова занял Конью, принимал своего визиря со всем возможным радушием и удовлетворением.

Анатолия накануне монгольского завоевания

Однако Джурмагун (Чормаган) не был Великим Ханом, и миссия Мухадхаб ад-Дина считалась не вполне официальной. После своего возвращения визирь отправил официальное посольство если не к самому Великому Хану, то как минимум к Батыю, который был его представителем и предводителем всех монголов Запада. Главным в посольстве был наиб Шамс ад-Дин аль-Исфахани, которого султан назначил заместителем Мухадхаба в его отсутствие. Из степи между Доном и Волгой, где располагались ставка Батыя, посольство привезло ярлык, которым Кей-Хосров назначался его представителем в «Руме». Случилось так, что по возвращении Шамс ад-Дин узнал, что Мухадхаб умер. Султан назначил Шамс ад-Дина его преемником и вдобавок в знак особого благоволения сделал его наместником в Кыршехире. Кей-Хосров планировал отправить к Батыю своего малолетнего сына Рукн ад-Дина. Казалось, что худшего удалось избежать. Государство сельджуков продолжило существовать или возобновило свое существование.

Но среди туркменов по-прежнему царило беспокойство. Если судить по тому, как они вели себя в битве при Кёсе-Даге, легко понять, что некоторые из них должны были попытаться воспользоваться ситуацией, чтобы обрести полную независимость. Ареной беспорядков, о которых пойдет речь, стал теперь Восточный Тавр. Существовала ли какая-то более определенная связь между ними и восстанием Баба Исхака, или это был обычный мятеж? Мог ли кто-то из участников первого, более раннего восстания перебраться в тот регион, где произошло второе, как это описал Шинкари, будущий панегирист семейства Караманидов, которые вскоре создали княжество в той части Тавра и, по легенде, считались потомками участника восстания Баба Исхака? В то время, о котором идет речь, туркмен, известный под именем Ахмад, данным ему Ибн Биби, и несколько непонятным именем Готеринус, данным ему братом Симоном, поднял восстание в горах между Коньей и Аланьей. Поддержанный свидетельством своей матери, он назвался сыном Кей-Кубада и заявил, что только он один достоин власти, поскольку его «брат» Кей-Хосров показал, что не способен пользоваться ею. Чтобы покончить с этим, Кей-Хосрову пришлось обратиться к своему соседу – армянскому князю Константину из Ламброна, который в то время взбунтовался против армянско-киликийского царя Хетума и был не меньше Сельджукидов заинтересован в том, чтобы усмирить туркменов. На основании всего двух имеющихся источников, содержащих хронологически противоречивые записи, невозможно точно сказать, когда это произошло. Но на этом дело не закончилось, и всего через несколько месяцев Ибн Биби пишет о появлении в каком-то неопределенном приграничном районе нового «царя» Вайюза, о котором в дальнейшем ничего не известно.

Есть ли какая-то связь между этими событиями и киликийской кампанией 1245 года, предпринятой Кей-Хосровом при поддержке князя из Ламброна? В любом случае у него была дополнительная личная причина предпринять ее: армяне, жившие в средиземноморских землях, решили стать союзниками монголов, поскольку в борьбе против мусульман монголы опирались на поддержку христианских меньшинств, и, когда после Кёсе-Дага мать Кей-Хосрова бежала в Киликию, царь Хетум выдал ее монголам. К тому же неплохо было показать, что власть Сельджукидов еще существует, по крайней мере, в той мере, в которой это касается ее соседей. Возможно, они получили на это молчаливое согласие монголов, безразличных к таким склокам. Под угрозой потери Тарсуса Хетум отдал крепости в Тавре, таким образом обеспечив султану проход на киликийское плато и в то же время позволив ему более эффективно оттеснить туркменов в горы Исаврии. Однако этот локальный успех не имел продолжения. Вскоре после этого зимой 1245/46 года Кей-Хосров умер. Трудности, с которыми в дальнейшем столкнулось государство сельджуков, и более четкое оформление монгольского протектората над армянами помешали возобновлению подобных предприятий, и в 1247 году армяне вернули себе утраченные территории и вынудили хозяина Ламброна искать убежища у своих турецких друзей.

У Кей-Хосрова остались три малолетних сына: старший, Изз ад-Дин Кей-Кавус, одиннадцати лет, – сын от дочери греческого священника, Рукн ад-Дин Кылыч-Арслан, девяти лет, – сын от турецкой женщины из Коньи, и Ала ад-Дин Кей-Кубад, семи лет, – сын от греческой принцессы. Последнего отец назначил стать его преемником, но, поскольку он был младшим и к тому же слабым ребенком, Шамс ад-Дин, сажая его на трон, сделал его братьев «сидящими по правую и по левую руку от него» в качестве соправителей. Затем он поделил высшие должности между своими друзьями и сделал приготовления к поездке Рукн ад-Дина к Батыю, запланированной ранее, но теперь ставшей куда более важной.

Неудачное стечение обстоятельств, а именно тот факт, что все сыновья Кей-Хосрова были малолетними, еще больше усугубляло проблемы сельджукского государства, а требования монголов, очевидно, вынудили султана уменьшить войско. Соответственно, ему стало труднее удерживать в подчинении султаната крупных эмиров, чье влияние уже не раз было отмечено. Они, в свою очередь, ревностно относились друг к другу, и еще до отъезда Рукн ад-Дина некоторые из них были отстранены от власти или убиты другими, которые, что весьма примечательно, обратились за помощью к народной милиции в лице рунуд и акхи, о которых мы поговорим позже и чье влияние, естественно, возросло, когда центральная власть пришла в упадок. Благодаря искусным маневрам Шамс ад-Дину удалось одержать верх над своими противниками, и, женившись на матери султана, он уверился в том, что верховная власть принадлежит ему. Возможно, так бы оно и было, если бы не различные группировки, которые, как это часто бывает, обратились за помощью к иноземному суверену. Кроме того, монголы автоматически отдавали предпочтение тем правителям, которые лично приезжали к ним, чтобы выразить свое почтение, чем тем, кто этого не делал. Тайные враги Шамс ад-Дина внедрились в посольство Рукна. Впоследствии заговорщики без труда уговорили Батыя отдать Рукн ад-Дину ярлык, согласно которому султанат был пожалован ему. По возвращении в восточную часть владений Сельджукидов под охраной монгольского эскорта этот ярлык обеспечил Рукн ад-Дину признание. Наиб Изз ад-Дина Каратай, хотя он и не был приспешником монголов, рассудил, что нет другого выхода, кроме того, чтобы уступить. Он замыслил убить визиря, и тот был обезглавлен (Dhu’l-Hijja 646 (март 1249) г.).

Однако при попустительстве самих монгольских посланников остался открытым вопрос, исключает ли ярлык братьев Рукн ад-Дина, и если нет, то как следует разделить власть между ними. Чтобы обеспечить единство государства сельджуков, Каратай хотел установить нераздельную власть всех трех братьев. Другие предпочитали разделить Малую Азию между Изз ад-Дином, которому досталась бы западная часть, и Рукн ад-Дином, который получил бы восточную половину. Вопреки неоднозначности текстов, вначале, по-видимому, был принят второй вариант. Но потом, когда два брата в сопровождении своих небольших отрядов встретились в Аксарае, эмиры с обеих сторон, не уверенные в своем собственном будущем в случае разделения, вступили в бой. Отряд Изз ад-Дина одержал победу. Затем, чтобы обеспечить мир, Каратай и его друзья осуществили первый вариант. Правление было реорганизовано, и с этого момента истинным хозяином с присвоением ему титула атабека при Изз ад-Дине стал Каратай (Rabi’I 647 (июнь 1249) г.).

Каратай – вольноотпущенник греческого происхождения, возможно, со времени Кей-Кавуса и совершенно точно с начала царствования Кей-Кубада входивший в круг личных приспешников султана и занимавший в свое время должности tashtdar и amir-dawat, был человеком благочестивым, который, судя по всему, пользовался значительным влиянием и не принадлежал ни к каким фракциям даже после того, как стал наибом. Но перед ним стояла трудная задача. Нужно было разгромить Вайюза, и это было сделано. Нужно было задобрить Батыя, с которым интриговали сторонники Шамс ад-Дина. На практике именно им было поручено исполнять обязанности власти, хотя и в новых специфических обстоятельствах. С одной стороны, согласно монгольскому ярлыку, именно они назначались на определенные высшие должности, как будто власти сельджукского султаната было больше недостаточно, чтобы назначать свою собственную администрацию. Одновременно эмиры и знать, к которым монголы не были так благосклонны, поворачивались против тех, кто получал выгоду от монгольского протектората. С другой стороны, если раньше важным сановникам и функционерам платили деньгами и вдобавок в последнее время они получали как минимум небольшую территорию под свое управление, то теперь оказалось, что они делят между собой государственные земли, за счет которых должны покрывать свои издержки и получать плату за свою работу. В то время как новый визирь Баба Туграи и mustawfi оставались в Конье, наместник Малатьи, получив повышение по службе до amir-arid, вернулся в свою провинцию. Наместник Синопа, ставший наибом, вернулся в свою, и то же самое сделали некоторые другие. Последствия этой новой системы будут видны позже.

Эмиры и высшие чиновники продолжали напрямую интриговать с монголами. Мурин ад-Дин Сулейман, сын Мухадхаба и командующий войсками в Эрзинджане, отправился к Байджу, чтобы добиться той же милости, которая когда-то распространялась на его отца. Туграи приказал отправить ему секретное сообщение, но его перехватил и расшифровал Каратай. Вторжение монголов спасло Туграи, но поста визиря он лишился.

Безусловно, необходимо было сохранить добрые отношения с монголами, но Каратай старался под их сюзеренитетом поддерживать сплоченность государства сельджуков и его мусульманский характер перед лицом новых хозяев-немусульман. Что обсуждалось с халифом и кого Каратай отправил к нему посланником в 1251 году, неизвестно, но трудно поверить, что вопрос об интересах ислама в стране, находившейся под властью монголов, не поднимался. Примечательная особенность в том, что на монетах этого периода, как было общепринято, появляется только имя халифа, а не султана или его монгольского сюзерена. С той же точки зрения ничем не примечательны вакуфы, учрежденные Каратаем, которые мы обсудим позже и которые явно подтверждают выгоды для ремесла и для семьи жертвователя и в то же время возлагают на ислам сохранность институтов, подвергавшихся риску из-за разрушения государства.

Помимо этого Каратай старался упорядочить требования монголов. В дополнение к дани, которая, возможно, была фиксированной, сельджукские власти должны были обеспечивать содержание посланцев и войск, которые монголы могли прислать в «Рум». На практике это принимало форму непрекращающихся требований со стороны Байджу и его подчиненных, общую сумму которых невозможно было предсказать и которая выходила за пределы возможностей страны. Посланный к ним amir-dad Фахр ад-Дин Али (который еще появится позднее) должен был попытаться сделать так, чтобы эти обязательства стали фиксированными.

Однако монголы попросили, чтобы, как это раньше было сделано с Рукн ад-Дином, к ним теперь прислали Изз ад-Дина, который достиг возраста 19 лет. Как и в случае с Рукн ад-Дином, это определенно могло оказаться полезным. В то же время отсутствие в «Руме» могло сыграть ему во вред, поскольку этот молодой человек, жертвовавший всем ради удовольствий и осыпавший бесконечными подарками своих фаворитов, не пользовался особой популярностью. Встреча трех султанов была организована в Кайсери. Было решено послать младшего Ала ад-Дина Кей-Кубада к самому Великому Хану, чтобы оправдать отсутствие брата. Двое старших братьев вернулись в Конью (1254 г.).

Вскоре между ними возникли разногласия. Не будем забывать, что мать Изз ад-Дина была гречанкой и при нем состояли несколько дядьев по материнской линии, чьим влиянием некоторые были недовольны. Возможно, он был женат на дочери императора Никеи Ватаца и в будущем при необходимости всегда искал помощи и убежища у греков. Однако вместе с Каратаем он представлял сторону тех, кто надеялся спасти какую-то часть традиционного режима, в противоположность Рукн ад-Дину, который стоял за безусловное подчинение монголам. Вероятно, какая-то группа эмиров, объединившись, организовала бегство Рукн ад-Дина, который в Кайсери был провозглашен единственным султаном и признан большей частью глав городов на востоке страны. В ответ сторонники Изз ад-Дина, собрав армию, двинули ее против мятежников, которые после тщетной попытки вступить в переговоры были побеждены. Рукн ад-Дин попал в руки брата, который организовал церемонию публичного примирения с ним. Тем не менее Рукн ад-Дин был сослан в Бурглу на западной границе сельджукских территорий, куда не добралась монгольская интервенция (конец 1254 г.?). Примерно в это же время был возобновлен союз Изз ад-Дина с Теодором Ласкарисом из Никеи.

Заметим, что на протяжении всего этого эпизода имя Каратая больше не упоминается. Тексты расходятся в отношении времени его смерти: одни указывают дату до мятежа, другие после него. Возможно, он был болен и не принимал участия в делах еще до своей смерти. В любом случае его смерть не привела к немедленной смене всего правительства, и лица, занимавшие высшие должности, остались прежними. Фахр ад-Дин вернулся и привез ярлык, который, как они надеялись, фиксировал их финансовые обязательства. Усилия по усмирению туркменов продолжились. Владетель Мараша предложил город нескольким своим соседям, и, в конце концов, его захватили армяне (1258 г.). Однако эти старания были прерваны страшными новостями, дошедшими до Изз ад-Дина и его сторонников в 1256 году.

Им сообщили, что Байджу во главе всей своей армии без предупреждения вторгся в Малую Азию. Однако причину следовало искать не в ситуации в самой стране, а скорее в эволюции Монгольской империи. Чтобы завершить завоевания на Западе, Великий Хан назначил своего брата Хулагу правителем Ирана и передал ему ответственность за протекторат над сельджуками, который до этого был в ведении Батыя, контролировавшего русскую степь. В начале 1256 года Хулагу обосновался в Иране, приведя с собой большое войско, которому требовались пастбища. Байджу получил приказ оставить Муган и переместить свои стада на равнины Малой Азии. Это означало либо пренебречь, либо сделать вид, что он не помнит концессии, предоставленной монгольским ханом Сельджукидам, которых никогда не просили размещать на своей территории такое количество самих монголов. Нам нужно понять, что означали слова Байджу, сказанные им Фахр ад-Дину.

Строго говоря, у Байджу не было намерения воевать. Он заявил, что его войска будут размещены в Малой Азии на постоянной основе, вот, в принципе, и все. Но с точки зрения утраты ресурсов, которые государство Сельджукидов считало своими, влияние, которое предводители монголов получали за счет лидеров сельджукского государства, а также их неизбежное вмешательство в их внутренние распри могли оказаться очень существенными. Их колебания отсрочили так долго готовившийся отъезд Ала ад-Дина к Великому Хану. Прибытие Байджу вовлекло за собой новые спорные вопросы, поскольку посланнику Изз ад-Дина он заявил, что хочет получить официальную должность в управлении «Румом» для своего друга Муин ад-Дина Сулеймана. Узнав о продвижении монгольского войска, Ала ад-Дин написал братьям письмо с требованием подчиниться во что бы то ни стало. Но тщетно, в Конье преобладали сторонники вооруженного сопротивления. В их число входили правоверные мусульмане, призывавшие к джихаду («священной войне»), личные рабы султанов, опасавшиеся утратить свои привилегии, и, вероятно, даже греки из окружения Изз ад-Дина, уверенные в силе туркменов и альянсе с Никеей. Среди них был будущий император Михаил Палеолог, недавно перебежавший туда от Ватаца. Фактически это было объединенное войско туркменов и христиан, последние под командованием Палеолога. Байджу быстро наступал. При первых признаках резни все большие города на востоке Малой Азии открывали ему ворота. К югу от Аксарая, неподалеку от караван-сарая Ала ад-Дина противники сошлись. Страх, как всегда, повлек за собой дезертирство. Визирь был убит, а Палеолог бежал к своим туркменским союзникам в Кастамону. Царь Хетум, возвращаясь из Каракорума, стал свидетелем триумфа в лагере Байджу. Конье удалось избежать разграбления только благодаря очень быстрому назначению Муин ад-Дина на должности amir-hajib и перване, которые на практике делали его единственным официальным представителем султана. Второй титул так и остался в более поздней истории связанным с его именем.

Собрав все свои богатства и отправив их в Анталью, Изз ад-Дин, естественно, тоже бежал. Сначала он отправился к туркменам в приграничный Ладик, а потом, поняв, что его будут преследовать, пересек границу с Византией, где у его дядьев были свои связи. Тем временем Рукн ад-Дина забрали из заточения в Бурглу, и, вероятно, после попытки помириться с братом он был провозглашен единственным султаном – в то самое время, когда другой его брат нашел убежище у греков. Но к тому времени укрепления столицы Сельджукидов уже были разрушены Байджу.

Муин ад-Дин, очевидно, решил безоговорочно подчиниться монголам, но нельзя сказать, что его не волновал вопрос сохранения сельджукского государства. Он просто считал, что другого способа добиться этого не существует. На время его задачу облегчил отъезд Байджу, которого Хулагу призвал для участия в иракской кампании. В конце концов она состоялась, и в ходе нее, среди прочего, в 1258 году был уничтожен просуществовавший пятьсот лет Аббасидский халифат. Не чувствуя себя в безопасности в Конье, Рукн ад-Дин уехал в более лояльные Кайсери и Токат, где находился Муин ад-Дин. Однако ему дали понять, что он должен ехать, чтобы выразить свое почтение Хулагу. Это открывало путь Изз ад-Дину, получившему у византийцев подкрепление в обмен на передачу им Ладика (который, кстати, вскоре снова захватили туркмены). Он вошел в Конью в мае 1257 года. Тем временем в восточные провинции съезжались и были созваны все возможные противники монголов. Туркмены из Кастамону атаковали Токат, в то время как туркмены, арабы и в особенности курды (одним из которых, возможно, был сын Шейха Ади – великого святого езидов) напали на монгольские отряды в Восточном Тавре и на границах с Месопотамией, а также на христиан, подозреваемых в том, что они были в союзе с монголами и поддерживали Рукн ад-Дина. Этот и без того запутанный клубок вражды еще больше запутался, поскольку Айюбид из Маяфарикина и Артукид из Мардина воспользовались этим и напали на Амид, который пал. Рукн ад-Дин и Муин ад-Дин с помощью монголов начали контратаку и освобождение Токата, когда благодаря возвращению посольства из Каракорума в общую неразбериху вмешался еще один элемент.

Это действительно была сложная история. Когда совместно с Батыем был взят Баба Туграи, который тщетно пытался убедить монгольского военачальника назначить его на место бывших товарищей сельджукского князя, Батый разрешил ему только присоединиться к ним. В один прекрасный день Ала ад-Дин был найден мертвым, и ни одного свидетеля не нашлось. Он был слаб здоровьем, но во всем обвинили Туграи. Тем не менее посольство продолжило свой путь к Великому Хану, который сразу же приказал провести расследование. Сторонники Изз ад-Дина начали убеждать хана принять выгодные условия и вассальные обязательства от их господина, когда пришли новости о его разрыве с Байджу. Великий Хан был возмущен, но, поскольку его больше всего беспокоил мир, необходимый, чтобы обеспечить взаимодействие Хулагу с его вассалами в багдадской кампании, он, в конце концов, счел, что нужно вернуться к решению о разделении султаната между Изз ад-Дином и Рукн ад-Дином. В результате посольство вернулось в Малую Азию, где все склонились перед решением высшего суверена. Было заключено соглашение, согласно которому восточные провинции, включая Кайсери и Синоп, доставались Рукн ад-Дину, а все остальное – Изз ад-Дину. Монеты и записи подтверждают это разделение (1257 г.?). Впрочем, до определенной степени это разделение осталось только теоретическим, поскольку оба правителя признавали своим единственным визирем Туграи. В то же самое время из Никеи исчез Феодор II Ласкарис[24]. Михаилу Палеологу удалось вернуться туда и впоследствии получить трон. И все же позже, в 1261 году, он вышел оттуда, чтобы отвоевать Константинополь у латинян.

Однако Сельджукидам еще предстояло заключить мир с Хулагу. Оба правителя поехали к нему вместе с Туграи и Муин ад-Дином. Монгольскому хану не составило труда утвердить это разделение, добавив к нему возвращение Амида, который только что был передан ему. Багдад пал, но теперь Хулагу готовился покорить Верхнюю Месопотамию и Сирию и нуждался в мире на своем северном фланге. По его приказу Изз ад-Дин и Рукн ад-Дин приняли участие в сирийском походе, захвате Алеппо и Дамаска и вместе с тем тщетно пытались обеспечить мирное подчинение монголам со стороны правителей Маяфарикина и Мардина. Тем временем они вместе с Туграи взяли у монголов в долг, выплата которого вместе с тщательно посчитанной данью должна была стать тяжким бременем для бюджета на грядущие годы. Уехав из Сирии, Хулагу позволил обоим князьям вернуться в Малую Азию и вынудил Изз ад-Дина передать Рукн ад-Дину ярлык и пайцзу, пожалованные ему Великим Ханом. Примерно в то же время умер Туграи (1260 г.).

Эти два события ознаменовали начало нового витка напряженности между Изз ад-Дином и Рукн ад-Дином. Сохранить положение, когда у правителей был один общий визирь, не удалось. Изз ад-Дин выбрал Фахр ад-Дина Али, а Рукн ад-Дин добавил должность визиря к другим, которые уже занимал Муин ад-Дин. На самом деле две половины сельджукского султаната находились отнюдь не в равных отношениях со своим покровителем. Рукн ад-Дин находился под гораздо более непосредственным контролем. Монголы отправили агентов с особой миссией следить за выплатой по долгам, и Изз ад-Дин, который ничего не платил, был сразу же обвинен в недобросовестности и подготовке мятежа при поддержке со стороны туркменов и Египта, хотя в то время оказался втянут в тяжелый поход против Мехмед-бека – предводителя туркменов, обитавших на границе вблизи Денизли (Ладика). Не нужно забывать, что в самом конце 1260 года мамлюки из Египта только что нанесли первое поражение монголам в Сирии при Айн-Джалуте и пытались отвоевать эту страну. Во главе со своим новым султаном Бейбарсом, очень способным и энергичным лидером, мамлюки стали главной надеждой всех врагов монголов. Изз ад-Дину было просто вступить с ними в сношения через Анталью. Он тщетно пытался лично вступить в переговоры со своим братом. С востока на Конью наступала новая монгольская армия. Муин ад-Дин предложил Фахр ад-Дину стать визирем на всей объединенной территории сельджуков при условии, что тот оставит Изз ад-Дина. Считая, что любое сопротивление бесполезно, Фахр ад-Дин позволил взять над собой верх. Изз ад-Дин бежал через Анталью в Константинополь, который его старый друг Михаил Палеолог отвоевал у латинян. 13 августа 1261 года Рукн ад-Дин вошел в Конью.

В Константинополе Изз ад-Дина ждало жестокое разочарование. Теперь Михаил Палеолог проводил политику союза с монголами из Ирана против Руси, с которой он только что порвал. Он даже перестал обращать внимание на границу в Малой Азии, которая теперь не имела для него такого значения, чтобы не рисковать оказаться втянутым в какие-нибудь столкновения с туркменами и не поставить под удар свою политику в Европе, а также иметь возможность получить от них помощь на случай вероятного разрыва с монголами. По этой причине Изз ад-Дин, в конце концов, стал для него лишним препятствием, а возможно, его друзья стали позволять себе слишком откровенную критику. Оказавшись в заключении на территории Византии, Изз ад-Дин был освобожден монголами и прожил до 1279–1280 годов в Крыму. Именно оттуда позже его сыновья приехали в Малую Азию, чтобы попытаться получить свое состояние. И именно их потомками считаются турки, до сих пор живущие в Добрудже, а их название «гагаузы», возможно, является реминисценцией имени одного из них – Кей-Кавуса.

Глава 2

Правление перване Муин ад-Дина и кризис 1276–1278 гг.

Этот период тянулся с момента бегства Изз ад-Дина или немного раньше, с момента назначения Муин ад-Дина Сулеймана (до тех пор известного как перване) фактическим главой правящей администрации при Рукн ад-Дине и до его трагической смерти в 1277 году. Он знаменует собой этап упадка государства сельджуков, попытку удержать баланс – подвиг, с которым, если не считать конца, Муин ад-Дину удалось справиться – между желанием полностью сохранить доверие монголов и преобразованием султаната в некоторых из его традиционных аспектов, сохранив его как мусульманское государство. Задача была нелегкой, но, какими бы ни были его личные амбиции, можно считать, что Муин ад-Дину удалось дать жителям «Рума» передышку или какое-то время, чтобы прийти в себя после тяжелых испытаний первых лет. Здесь мы говорим только о политическом аспекте этой истории. Другие аспекты будут рассмотрены позже.

Ни в коем случае не следует считать, что после захвата Коньи вся территория сельджуков отошла к Рукн ад-Дину. Сторонники Изз ад-Дина и туркмены еще долго продолжали тревожить провинции Чанкыры, Анкара, Кастамону и даже некоторые районы провинции Данишмендидов в Центральной Анатолии. Но особенно серьезной ситуация была на западе и на юге. На западе, в пику Изз ад-Дину, хозяин Денизли, Хунаса, Далмана и других мест Мехмед-бек попросил у Хулагу должность, на что тот согласился при условии, что Мехмед-бек лично явится к его двору. Мехмед отказался это сделать. Тогда против него было послано турецко-монгольское войско, он был разбит и, как утверждается, «монгольская власть была признана до самых границ Стамбула» (1262 г.). Однако на самом деле зять Мехмеда Алибек, поддержав монголов, сумел получить его наследство, а туркмены в этой провинции, как будет видно дальше, по-прежнему оставались автономной группой.

На территории исаврийско-киликийского (Западного и Центрального) Тавра, очень близко к самой Конье, в районе Корикос после поражения самозваного Сельджукида в 1254 и 1258 годах упоминаются новые мятежники. Не стоит забывать, что немного дальше на север обитали туркмены, которые в 1256 году захватили Рукн ад-Дина. А примерно в 1260 году в этих районах впервые появляется Караман – основатель династии, просуществовавшей более двухсот лет. На самом деле неизвестно, имел ли он отношение к правителям, упоминающимся по ходу происходящих событий. Позднее авторы поэтизированной истории этого семейства пересказывали сюжеты, в которых правда и вымысел, путаница и преувеличения сплелись в тугой узел, который трудно распутать. Караман и его ближайшие потомки изображаются в окружении всевозможных глав будущих туркменских, курдских и среди прочих даже монгольских династий, и это подтверждает, что вопрос не стоял об исключительно тюркском патриотизме. Дело представляется так, будто территория, которой они управляли, была официально предоставлена им лично самим славным Кей-Кубадом. Все это как минимум большое преувеличение. Утверждается, что отцом Карамана был некий Нуре Суфи, приехавший из Азербайджана и обитавший несколько лет вблизи от Сиваса. В общих чертах это соответствует реальной миграции, вызванной давлением хорезмийцев и монголов, и, более того, позволяет предположить вполне осязаемую связь если не с самим Баба Исхаком, то по крайней мере с теми кругами, которые находились под влиянием религиозной пропаганды подобного рода. Упоминается один хорасанский суфий, Баба Ильяс, с которым будто бы общались и Нуре Суфи, и Баба Исхак, и тот факт, что первые вожди, которые привели туда туркменов, были одновременно их религиозными лидерами. Что же касается остального, то нельзя согласиться с тем, что эти туркмены удерживали весь регион Эрменека от Ларанды до Корикоса, как это с легкостью заявляют некоторые историки, поскольку, в частности, Корикос принадлежал госпитальерам, а сельджукские наместники этих провинций хорошо известны. Тем не менее факт остается фактом, и туркоманы были в этом регионе, и именно сюда Кей-Кубад привел их, чтобы заселить свои вновь завоеванные земли.

Несмотря на то что какие-то детали, вероятно, так и не удастся установить, можно согласиться с тем, что Караман начал свою жизнь с того, что был лесорубом и торговцем лесом, поставлявшим его из Западного Тавра в маленький городок Ларанда. Неизвестно, как он стал главой группы туркменов и как его восхождение могло быть связано с беспорядками, имевшими место в этом регионе между 1254 и 1256 годами. Официальные историки описывают его как грабителя с большой дороги, имевшего при этом почти регулярную армию. Примирить три источника, описывающие его деятельность – Ибн Биби, Аксараи и армянские хроники, – совершенно невозможно, однако некоторые особенности проступают достаточно ясно. Так, падение Изз ад-Дина называется в качестве одной из причин, удачных возможностей или поводов для его восхождения. Изз ад-Дин рассматривался как союзник туркменов против монголов, и попытки Рукн ад-Дина заручиться поддержкой Караманидов были тщетны. В какой-то момент они зашли так далеко, что даже предприняли серьезную атаку на саму Конью, расположенную на большом расстоянии от Западного Тавра. Понадобилось личное вмешательство Муин ад-Дина, по-видимому, при содействии монголов, в 1262 году совершавших поход против Денизли, чтобы победить их. Кроме того, они действовали и по другую сторону горного хребта против армян на исаврийско-киликийских границах. Пришлось вмешаться царю Хетуму, которому удалось их вытеснить. Вероятно, в ходе этой последней войны Караман умер примерно в 1262 году, а некоторые члены его семьи попали в плен. Центральная власть была до определенной степени восстановлена, по крайней мере в Эрменеке, где до 1276 года без особых проблем правил сельджукский наместник. Однако, и это еще очевиднее, чем в отношении туркменов из Денизли, признание определенного верховенства власти Сельджукидов не привело к заметной дезорганизации жизни туркменов в Западном Тавре. И вскоре их более-менее признанным главой стал сын Карамана Мехмед-бек (не путайте с его тезкой из Денизли).

Такой же агрессивный дух туркмены проявляли повсюду, даже несмотря на то, что он не приносил быстрых результатов. Постоянные походы, организованные Хулагу, обратили в бегство часть обитавших в Восточном Тавре агациров, близость которых к сирийским мамлюкам вызывала у него беспокойство, однако некоторые из них все же остались. Другие, рассеявшись вдоль границ Грузии, иными словами, вблизи жизненно важных для монголов путей, без сомнения, по той же причине были подавлены без промедления. С тех пор войска монголов постоянно находились почти на всей территории Малой Азии. Живя за счет этой страны, они были готовы вмешаться в происходящее на границах Сирии и принять участие в борьбе против туркменов. Муин ад-Дин смирился с неизбежными последствиями ослабления сельджукской армии. Из-за присутствия монголов определенное уменьшение ее численности было необходимо с финансовой точки зрения. Муин ад-Дин, насколько это было возможно, благодаря доверию, которое он внушал, убедил монголов позволить ему править и, вероятно, свел причиненный ими ущерб к минимуму. Можно считать, что к 1262 году сельджукам совместно с монголами удалось если не полностью ликвидировать опасность со стороны туркменов, то, по меньшей мере, ограничить ее рамками районов, расположенных за пределами жизненно важных для государства зон. Однако монголы обращали внимание только на те зоны, с которых они могли получать доход.

Одновременно с этим Муин ад-Дин покончил с теми, кто вызывал подозрения, не говоря уже о своих личных соперниках. Назначение Фахр ад-Дина Али визирем в строгом смысле слова, иначе говоря, передача ему контроля над администрацией, ни в коей мере не затрагивало верховенства Муин ад-Дина, который в одной из надписей назвал себя «царем эмиров и визирей». Тем временем изменения, начавшиеся сразу же после сражения при Кёсе-Даге (1243 г.), становились все более заметными. Под предлогом оплаты затрат, связанных с обязанностями визиря, Фахр ад-Дин, точнее, его сыновья получили Кютахью, Сандикли, Гургурум, Акшехир, а позже Карахисар (Афьон). Родственнику Муин ад-Дина Баха ад-Дину вместе с титулом malik al-sawahil («царь побережья») были пожалованы в автономное управление Анталья и другие южные приморские провинции. Масуд ибн Катир, в течение долгого времени бывший приверженцем перване, стал беклербеком и получил на правах икта Нигде, контролировавший центральную часть киликийского Тавра. И наконец, сам перване получил мощную крепость Токат и другие территории Данишмендидов, а позже еще и Синоп. Все это были регионы, которые в некотором отношении представляли собой марки (владения), где концентрация власти в руках независимого правителя перед лицом возможного врага в лице греков, армян или даже туркменов тоже могла иметь определенные преимущества. Со своей стороны Тадж ад-Дин Мутазз, в обязанности которого входили выплаты по займу, взятому у монголов, получил в качестве гарантии Кастамону, а вскоре после этого Аксарай и Девеликарахисар.

Синоп уже был упомянут. На самом деле в 657 (1259) году, согласно Ибн Шаддаду, и в 1254 году, согласно колофону одного греческого манускрипта, жители Трабзона (Трапезунда) воспользовались беспорядками в государстве сельджуков и отвоевали город. После сложных операций, проведенных с использованием сил подошедших из провинции Данишмендидов одновременно и по суше и по морю, а также из Самсуна, остававшегося турецким, город был захвачен снова. А после смерти Хулагу (1265 г.) перване, приехавший выразить почтение новому ильхану Абаге (Абаке), получил от него Синоп в свое личное владение. Как указывает надпись, он немедленно начал восстанавливать его и превращать в хорошо укрепленную и строго мусульманскую базу.

На протяжении всех лет, когда его имя имело определенную значимость, Рукн ад-Дин, судя по всему, был всего лишь пассивной марионеткой. Достигнув зрелости и устав от этой ситуации, он стал по-детски несдержан на язык. После того как он выразил свое неодобрение передачей Синопа в собственность Муин ад-Дина, последнего с легкостью убедили, что он планирует заговор против него. Абага уполномочил его строго расправляться с турками, кем бы они ни были. Во главе отрядов турецко-монгольских войск он начал наступление на Аксарай. Между ним и Рукн ад-Дином произошла бурная ссора, и в результате на пиру (1265 г.?) Рукн ад-Дина задушили. Его место занял его сын Кей-Хосров III, который в силу своего возраста – от двух до шести лет от роду – не мог никому угрожать и при котором перване назначил сам себя наставником и регентом.

С того момента в течение нескольких лет летописи не сообщают практически ничего, по крайней мере в военном отношении. Очевидно, что это признак относительной стабилизации. Благодаря этому у сельджукских войск появилась возможность помогать войскам монголов на сирийской границе в борьбе против мамлюков, войска которых концентрировались в среднем течении Евфрата и даже дальше и, конечно, на границе с Кавказом против враждебных им сородичей с территории нынешней России (Золотая Орда). Мало-помалу было достигнуто непростое, но логичное взаимопонимание с армянами из Киликии, которые, как и сельджуки, были вассалами и союзниками монголов и врагами Бейбарса и которые, как и они, хотели бы оттеснить туркменов.

И все же в ситуации Муин ад-Дина можно было заметить медленное ухудшение, отчасти вызванное его амбициями, отчасти алчностью и подозрительностью его монгольских хозяев. Муин ад-Дину так не хотелось признавать чью-нибудь власть, кроме своей собственной, что, в конце концов, когда Фахр ад-Дин получил от бывшего султана Изз ад-Дина требование прислать ему денег, он велел арестовать его. Сыновья Фахр ад-Дина, приехав к Абаге, добились его освобождения и восстановления в должности визиря. Немногим проще для перване было терпеть монгольских агентов, и вовсе не потому, что он враждебно относился к монголам, а просто потому, что ему хотелось быть их единственным представителем в «Руме». Естественно, что теперь эти агенты усиливали свою деятельность. Создается впечатление, что, возможно, из страха перед интригами мамлюков Абага решил, что нужно обзавестись в «Руме» своими прямыми информаторами, уполномоченными по ходу дела даже проявлять личную инициативу. Из осторожности, а также чтобы учредить для них что-то наподобие уделов, он отправил в «Рум» нескольких приходившихся ему родней князей, которые считали своей обязанностью внедриться в администрирование налогов и назначение официальных лиц под предлогом обеспечения выплат по долгам, которые по-прежнему оставались просроченными. Все это стало причиной трений между ними и перване.

Ввиду не только этого, но также неудач, которые монголы потерпели в своей борьбе с Бейбарсом, Муин ад-Дин, возможно, начал подумывать о том, что нужно договориться с последним об обеспечении определенной безопасности для себя. По крайней мере, такое впечатление создается, но не из источников в Малой Азии – те хранят об этом молчание, – а из сочинения «Жизнь Бейбарса», написанного сирийско-египетским автором Ибн Шаддадом. Возможно, мысль о том, чтобы отойти, была инициативой самого Абаги. Не будучи прирожденным завоевателем, как его предшественники, Абага, считавший продолжение экспансии невозможным и стоявший перед лицом разрыва со своими сородичами из Золотой Орды, как и перване, он стремился к миру, который позволил бы ему провести внутреннюю реорганизацию на разоренных войной территориях, доставшихся ему в управление. По его запросу Самагар – его родственник и представитель в «Руме» – и перване прощупали почву в отношении условий для заключения мира с Бейбарсом, а затем миссия мамлюков в сопровождении Муин ад-Дина посетила Абагу (1272 г.). Компромисса достичь не удалось, и на следующий год монгольская экспедиция, в которой Муин ад-Дин принимал участие, направилась в сторону Биреджика (Биры), расположенной у поворота Евфрата. Во время своего визита к Абаге перване попросил его отозвать своего брата и представителя Аджая вместе с Самагаром. Поскольку отзыв был отложен, перване боялся, что Аджай, узнав об этом, предложит Бейбарсу начать кампанию в Малой Азии, пообещав в случае согласия стать его вассалом. Однако, поскольку Аджай был отозван, переговоры прервались. Простые военачальники, сменившие «принца крови», были более сговорчивы, но Абага не собирался ослаблять свой контроль в тот момент, когда международное положение сделало его необходимым как никогда, поэтому новые правители – нойоны – получили приказ слать подробные отчеты об управлении страной, включая то, как ведет дела перване. Вероятно, были проведены налоговые реформы. Муин ад-Дин, желая, чтобы войска Бейбарса подошли ближе, и в то же время опасаясь скомпрометировать себя, подтолкнул его напасть на своего соседа-армянина Левона II, вассала монголов, хотя до этого перване старался поддерживать мир с Левоном. В 1275 году Аджаю разрешили вернуться в Малую Азию. На основании одного источника, вероятно полученного Ибн Шаддадом из посольских отчетов, трудно в точности воспроизвести всю последовательность интриг. Почти не вызывает сомнений, что Аджай пытался избавиться от перване, а последний в свою очередь пытался избавиться от Аджая, чтобы укрепить свои отношения с Бейбарсом, когда Абага, наконец, получил некоторое представление о том, что происходит. В 1276 году новую кампанию против Биреджика, предпринятую с участием объединенных войск, пришлось прервать из-за возникших разногласий и взаимного недоверия. С тех пор Муин ад-Дин уверился в том, что единственно возможная политика – это двуличие, однако она тоже оказалась затруднена из-за того, что позиция тех, кто его окружал, стала более явной: одни склонялись в сторону Бейбарса, как защитника ислама, другие в сторону монголов, либо исходя из личных интересов, либо из страха перед их несокрушимой силой. Курдский военачальник Бичар, после того как он спровоцировал убийство армянского епископа Эрзинджана Саркиса, который имел большое влияние на Абагу (но не на перване), бежал в Египет, как раз в то время, когда перване сопровождал сестру малолетнего сельджукского султана в Тебриз на ее предстоящую свадьбу с ильханом. Именно тогда открыто разразилась скрытая до тех пор драма, хотя невозможно сказать, насколько это совпадение было спланировано Муин ад-Дином.

Во время его отсутствия Ибн Катир, который до этого поддерживал политику перване и, будучи правителем Нигде, мог с легкостью связаться с Бейбарсом, призвал войска мамлюков войти в город – перване мог даже не знать об этом, – чтобы предотвратить последствия его возможного сближения с монгольским сюзереном. Однако Бейбарс соглашался ввязаться в подобное предприятие только при условии проведения особой встречи в Кайсери с эмирами, которые клятвенно подтвердят свое участие. Естественно, что такая процедура не позволяла обеспечить секретность, и Ибн Катир, испугавшись, что будет убит той группой, которая делала вид, будто поддерживает его, только для того, чтобы его разоблачить, был вынужден первым покончить с ними. Сын перване, замещавший его на время отсутствия, не мог оказать прямого сопротивления, в особенности учитывая то, что Ибн Катир захватил самого султана. Когда мятежный военачальник отвез султана в Нигде, он удалился в фамильное владение Токат, где мог ждать и наблюдать (1276 г.).

Заговорщики решили (или были вынуждены) действовать стремительно. Бейбарс никогда не предпринимал кампанию в разгаре лета. Когда время пришло и он смог выступить, перване уже возвращался назад, и сопровождавшие его монгольские войска не оставили ему другого выбора, кроме как драться с мамлюкским султаном, успокаивая себя тем, что позже, в случае победы мамлюка, он сможет похвастаться тем, что сам заманил врага в ловушку. Малолетнего султана удалось отбить, а Ибн Катир, спрятавшийся в Лулу, был выдан местным военачальником. Согласно монгольскому обычаю, был созван большой судебный курултай, где присутствовали военачальники армии Ильханидов. Султан был прощен по малолетству и с учетом оказанного на него давления, но Ибн Катир и остальные, хотя они отрицали свое участие в интригах перване, а может быть, именно по этой причине, были казнены. В то же время Бейбарс отправил в заключение тех турецких эмиров, находившихся в его лагере, родственники которых отреклись от него.

В общем, все это было бы не слишком серьезно, если бы речь шла просто о сведении счетов между различными представителями знати. Но чтобы начать мятеж, Ибн Катир предоставил свободу действий и даже щедро поощрил соседних туркменов, в особенности Караманидов, которые вступили в прямой контакт с Бейбарсом. «Потом, – пишет Аксарайи, – великолепное государство Сельджукидов внезапно рухнуло». Мухаммед ибн Караман и его люди не остановились на том, что напали на небольшой отряд монголов, наблюдавших за их территорией. После падения Ибн Катира правитель Нигде попытался напасть на них в районе Эрменека, но был разбит. Можно себе представить, как это вдохновило мятежников. Войска, посланные сыновьями Фахр ад-Дина Али из Карасизара, и другие, прибывшие из Антальи в то время, когда «царь побережья» готовился к обороне Коньи, добились лишь небольшого успеха, но не смогли даже предотвратить ограбление франко-армянского торгового каравана. Возможно, в этот момент в конце зимы, которая благоприятствовала им, туркмены могли бы, наконец, остановиться, если бы до них не дошли изменившие все вести о вторжении Бейбарса.

Несмотря на поражение его опрометчивых союзников или благодаря тому, что требовалось в определенной степени отомстить за него, чтобы обеспечить лояльность оставшихся, Бейбарс решил предпринять давно планируемый поход, в котором он полагался на содействие туркменов, некоторых эмиров и, возможно, перване. Позже перване был обвинен в том, что он так сильно преуменьшил опасность этого вторжения для монголов, что, несмотря на предостережения Левона II Армянского, защита Малой Азии была организована вполсилы. Концентрация имевшихся войск еще не была завершена, когда из Эльбистана пришло сообщение о появлении египетской армии, наступающей на Кайсери. Секретарь Бейбарса Мухьи ад-Дин ибн Абд аль-Захир в своем описании жизни своего хозяина сохранил дневник этого похода. Битва состоялась вблизи Эльбистана на верхнем Джихане. Она стала сокрушительным поражением монголов, почти все военачальники которых были убиты или захвачены в плен. Даже контингент перване, который монголы из-за подозрений не стали использовать, оказался в числе побежденных, и большое число командиров, включая его сына, оказались в плену (10 Dhu’l-Qa’da 675 (16 апреля 1277) г.). Теперь ничто не могло остановить наступление победителя на Кайсери, и через пять дней он вошел туда, в то время как Муин ад-Дин с султаном и Фахр ад-Дином Али нашли убежище в Токате. Какая-то часть эмиров окружили Бейбарса, и, согласно церемонии воцарения сельджукских князей, мамлюкский султан был посажен на трон. Египтян восхитили общественные здания города, а также богатства перване и его друзей, часть которых попала к ним в руки.

Однако Бейбарс очень хорошо понимал, что недостаточно было оказаться на троне, чтобы считать свою победу окончательной. Если не считать туркменов, общего восстания в Малой Азии против монголов в его пользу не случилось. Возможно, мамлюкский султан сбил с толку некоторых своих приверженцев тем, что возражал против мер, которые они хотели принять в отношении христиан, в которых поголовно видели пособников монголов. В любом случае армию нужно было кормить, и в этом смысле от сокровищ Кайсери было мало пользы. Если бы он только знал, что готовил перване! Он прислал Бейбарсу письмо с просьбой подождать. Бейбарс прекрасно понял, что это означает. Он победил не все монгольские силы, и теперь сам Абага готовил скорое вторжение, собирая войско гораздо более сильное, чем то, которое Бейбарс разгромил. В таких обстоятельствах он решил, что нужно отступить, что он и сделал 28 апреля. На этот раз он шел не по той дороге, по которой наступал, рассчитывая найти продовольствие для своих воинов. Несмотря на то что Бейбарс продемонстрировал свою силу, это была одновременно демонстрация границ этой силы.

Однако тем временем Караманиды, для которых обстоятельства складывались более удачно, сами начали широкомасштабное наступление. Получив подкрепление в лице Эшрефа и Ментеше (в это время их имена впервые упоминаются в истории, но они еще встретятся нам), они атаковали Конью, которая пала, оказавшись вне досягаемости для какой-либо помощи. Ее правитель, по-видимому, отказался положиться на народную милицию в лице акхи, которых подозревал – возможно, несправедливо – в пособничестве туркменам. Туркмены нашли некоего Джимпи (прокаженного), выдававшего себя за Сиявуша, сына бывшего султана Изз ад-Дина. После ухода Бейбарса более настоятельной стала необходимость иметь султана законного происхождения, который мог бы сплотить их и подогреть энтузиазм. Переговоры с Изз ад-Дином действительно велись в Крыму, но, чтобы приехать или прислать одного из своих сыновей, ему потребовалось бы слишком много времени. Поэтому туркмены притворились, что признают легитимность фальшивого Сиявуша, который был провозглашен султаном. Ему вручили монаршью эмблему, взятую из гробницы Кей-Кубада, и женили на находившейся в то время в Конье дочери султана Рукн ад-Дина. Естественно, что новый султан сделал своим визирем Мехмеда ибн Карамана и раздал титулы и должности знатным туркменам. Весьма примечательно, что последние, не зная ни арабского, ни персидского языков, учредили канцелярию на турецком языке – нечто доселе невиданное в Малой Азии сельджуков.

Однако незадолго до этого в Западной Анатолии был создан воинственный отряд для наблюдения за туркменами, обитавшими на границах. Эти люди были известны под именем гермиян и по происхождению были, вероятно, курдо-турецкими метисами, до тех пор обитавшими где-то к востоку от Малатьи. Баха ад-Дин – «царь побережья» – и сыновья Фахр ад-Дина Али в Карахисаре объединились с ними и попытались драться с туркменами. В бою, состоявшемся к северо-востоку от Коньи, по соседству с Алтунташем, Баха ад-Дин и сыновья Фахр ад-Дина были убиты. Успех всколыхнул энтузиазм туркменов и привлек к ним новых сторонников. Авантюрист захватил Аксарай и сделал его своим личным владением.

Только тогда появилась армия Абаги. Прибыв слишком поздно, чтобы захватить Бейбарса врасплох, хан осмотрел печальные следы битвы у Эльбистана и был возмущен, не увидев там ни одного трупа жителя Анатолии. Потом он вошел в Кайсери, где велел казнить многих из тех, кто оказался под подозрением, и освободил христиан, захваченных с целью получения выкупа. На туркменов, которых удавалось обнаружить, велась охота. Что он думал насчет перване? Недавняя катастрофа почти неизбежно должна была стать причиной обвинения как минимум в том, что он дал плохой совет, да и другие обвинения, предъявлявшиеся ему ранее, могли прийти на ум. Не менее очевидно, что ильхану было бы трудно найти другого правителя «Рума» с такими же достоинствами, как из монголов, так и из местных. Кроме того, осуждение перване могло вызвать всплеск сильного негодования. Нет сомнения, что перване рассчитывал на эти чувства, на свое присутствие духа и был готов рискнуть жизнью, чтобы остановить репрессии, которые монголы обрушили на мусульман. Он не предпринимал попыток бежать, напротив, сам явился к Абаге, когда тот приехал в Камах. Отходя на восток после посещения Кайсери, Абага велел перване сдать ему крепость в Кугунье, которая являлась его личным владением, и Муин ад-Дин отдал наместнику соответствующий приказ. Но наместник отказался подчиниться, и Муин ад-Дина заподозрили в сговоре с ним. Теперь ему припомнили все обвинения, включая смерть Рукн ад-Дина и его отсутствие во время битвы в Эльбистане. Абага выслушал доказательства его контактов с египтянином. Он принял решение приговорить перване к смерти. 2 августа 1277 года человек, который правил государством сельджуков почти двадцать лет, был казнен. Но, как мы увидим, его потомки восстановили большую часть его владений.

Смерть перване Муин ад-Дина Сулеймана можно считать символом конца, и не случайно Аксарайи связал ее со смертью целого ряда выдающихся, хотя и совершенно разных людей, таких как Джелал ад-Дин Руми и Садр ад-Дин Коневи, о которых мы еще поговорим. Кажется, будто все те, кто сформировался политически и интеллектуально в период наибольшего величия Сельджукидов, теперь разом исчезли, а с ними исчезло и само величие. Единственным, кто остался в живых, был престарелый Фахр ад-Дин Али, сыновья которого погибли и чья роль как политика если и существовала, то была гораздо менее очевидна, чем его роль как строителя. Что же касается самого перване, то очевидная сила его личности заставляет еще больше сожалеть о том, что дошедшие до нас документы не дают возможности по-настоящему оценить ее.

Пока шел суд над Муин ад-Дином, недавние несчастья начали понемногу выправляться. Со стороны Сирии больше не возникало проблем, поскольку в июне 1277 года умер Бейбарс, а его непосредственный преемник не собирался продолжать агрессивную политику. Однако оставалась еще целая часть Анатолии, находившаяся полностью под контролем туркменов. Против них Абага послал своего брата Кангиртая, которому должны были помогать знаменитый Шамс ад-Дин Джувайни, визирь Румского султаната Фахр ад-Дин Али и молодой Кей-Хосров, который сразу же приехал, чтобы оказаться под его защитой. Кугунья и Токат были захвачены, а вслед за ними Аксарай, откуда к монголам в качестве рабов отправили ровно столько же людей, сколько монголов погибло под Эльбистаном. Конья пала. Туркмены не стали ее защищать, они были оттеснены до их собственных территорий в Эрменеке. Лето вынудило монгольскую армию отступить к Кайсери и приостановить военные действия. Туркмены еще дважды возвращались, чтобы осадить Конью, где против них сражались акхи. Но к концу лета снова появились монголы, и на этот раз им удалось окружить туркменов в горах. В бою, окончившемся поражением, Мехмед и два его брата были убиты. Эти новости заставили жителей других приграничных регионов, которые еще колебались, сплотиться с ними.

В отношении туркменов из Кастамону оснований для жалоб не было, поскольку они помогли защитить Синоп, когда на него, воспользовавшись общими неурядицами, напали жители Трабзона (Трапезунда). Однако на западе ситуация была совершенно другой. Там Джимри, которому удалось ускользнуть, собрал войско в районе Карахисара, где из-за смерти сыновей Фахр ад-Дина царили беспорядки. Не желая, чтобы монголы разорили регион, Фахр ад-Дин заключил с ними соглашение, по которому только он один имел право наводить порядок в своей фамильной вотчине. При поддержке гермиян и отрядов, собранных в Анкаре, ему удалось победить и взять в плен Джимри. Самого Джимри сожгли заживо, а снятую с него кожу, набив соломой, возили по всем городам «Рума» на осле. Туркмены из Бурглу и Денизли, несмотря на то что они, возможно, не участвовали в его мятеже, отказались присоединиться к его подавлению. Сельджукская армия вошла на их территорию, Али Бек был взят в плен и казнен, а внуки Фахр ад-Дина вернули себе Карахисар и другие фамильные владения.

На первый взгляд можно было бы сказать, что ближе к концу 1278 года ситуация снова стала похожа на ту, которая была два-три года назад. Но Аксарайи отмечает, что туркмены, хотя их и загнали в ловушку, не были уничтожены, и гибель одного или другого из их лидеров на самом деле не меняла их жизни. А устройство Малой Азии, хорошо оно или плохо, уже никогда не было таким, как при перване. Хотя некоторые черты могли сохраниться, теперь монгольский протекторат превратился в систему прямого управления.

Глава 3

Монгольское правление

Одновременно с отвоеванием территорий в 1278 году происходила реорганизация системы управления. Но на этот раз она не ограничилась спорадическим получастным вмешательством, характерным для прошлых лет. Реорганизация проводилась открыто самими властями ильханов Хулагукдов. Вместе со своей армией Абага привез визиря, знаменитого Шамс ад-Дина Джувайни, который вместе с компетентными сельджукскими чиновниками рассмотрел меры, в особенности финансовые, которые следовало принять. Эти меры – они будут описаны позже – не сводились к восстановлению существовавшего ранее, а включали в себя внедрение специфических монгольских институтов. Кроме того, сохранив права монгольской казны, Шамс ад-Дину удалось пресечь незаконные поборы со стороны некоторых высокопоставленных монголов. После его отъезда Абага решил, что будет полезно установить контроль за действиями Фахр ад-Дина Али не только как визиря, но и как заместителя ильхана, в то время как друг Фахр ад-Дина был назначен помощником юного Кей-Хосрова III, иными словами, фактически его законным представителем. Но эти назначения, как и назначения на другие высшие должности, в дальнейшем делались самими ильханами. Такое развитие событий было неизбежным и, по-видимому, было полностью реализовано. С того момента, как монголы сломили власть сельджуков, им пришлось взять на себя и большую часть их ответственности. И поскольку после успехов Бейбарса собственная власть монголов, хотя и казалась чрезвычайно сильной, уже не воспринималась как непобедимая, контроль за делами в регионах стал для ильхана более важен.

При втором преемнике Бейбарса Калауне (1279–1290 гг.) армия мамлюков снова стала реальной угрозой, и помощь, которую он получил во время завоевания Рум-Кала от Караманидов, а на Евфрате от армян, показала, что опасность по-прежнему существует. Абага назначил своего брата Мангутимура, которому помогали войска из Анатолии, командовать походом против Сирии, но тот потерпел поражение (1281 г.). Потом они оба скончались (1282 г.). Новым иль-ханом стал Ахмад – мусульманин, непопулярный среди монголов, поскольку, с их точки зрения, его обращение было преждевременным. Однако он, как мусульманин, стремился объединить свои владения, обеспечив мир, ставший достижимым благодаря его обращению в ислам. Но переговоры, в которых участвовали знатные персоны из «Рума», провалились, и в 1283 году армия мамлюков снова стала осуществлять набеги, доходя до ворот Малатьи.

В то же самое время в Малой Азии появился новый источник беспокойства. В Крыму умер бывший султан Изз ад-Дин, и его старший сын Гияс ад-Дин Масуд, прожив какое-то время в Константинополе, теперь провозгласил себя султаном и решил отвоевать трон своего отца. Один из его братьев, который уехал в Синоп, чтобы подготовить ему встречу, был схвачен, но вскоре после этого Масуд сам сошел на берег (летом 1280 г.), заключил мир с князем Кастамону и пошел на Абагу. Оставив султанат Кей-Хосрову, Абага решил, что будет полезно дать Масуду право управлять территорией Караманидов. Однако там уже находился высадившийся вместе с ним племянник Масуда Ала ад-Дин Кей-Кубад. Нет сомнения в том, что, воспользовавшись связями Изз ад-Дина с туркменами, на которые указывала история с Джимри, он обеспечил себе признание в качестве суверена. Потерпев поражение от сил Кей-Хосрова и Фахр ад-Дина Али, он бежал в Киликию, чтобы позже объявиться снова. Есть ли какая-то связь между этими фактами и позицией, занятой ильханом в отношении Масуда? Как бы то ни было, Масуд не поехал на те территории, которые были ему выделены, а Кей-Хосров в свою очередь отправился к Абаге, чтобы положить конец интригам своего кузена и получить подкрепление для борьбы с Караманидами. С помощью монгольских войск ему удалось отбросить туркменов почти до Эрменека и освободить Конью от их угрозы. Все это доказывает, насколько важна была победа в 1278 году. Победа в 1282 году оказалась не менее важной.

К несчастью для Кей-Хосрова, в это время Абага умер. Его преемник Ахмад оказался перед лицом двух мятежей: одного в Хорасане под предводительством его брата Аргуна, другого в Малой Азии под предводительством другого его брата, Кангиртая, который в результате погиб. Кей-Хосров то ли по доброй воле, то ли по принуждению оказался в лагере Кангиртая. Ахмад, который в любом случае собирался изменить политику своего предшественника, решил передать весь султанат Масуду. Фахр ад-Дин смирился с таким решением, которое не имело большой важности, поскольку султан не обладал никакой реальной властью. А Кей-Хосров был предан смерти (Dlu’l-Qa’da 682 (март 1284) г.).

Через несколько месяцев Ахмад, в свою очередь, был свергнут Аргуном, который не был мусульманином и согласился на просьбу о разделении султаната, поданную вдовой Кей-Хосрова от имени двух ее малолетних сыновей. Братья Аргуна Хулагу и Гайхату, бывшие его представителями в «Руме», снова восстановили разделение, которое уже существовало во времена Изз ад-Дина и Рукн ад-Дина, отдав Масуду восточную часть со столицей в Кайсери, а сыновьям Кей-Хосрова западную часть со столицей в Конье. Как только это случилось, вдова решила, что может гарантировать свое положение, только если найдет взаимопонимание с туркменами. Она пожаловала титулы наиба и беклербека соответственно Кунари-Беку, который был новым главой Караманидов, и Сулейман-Беку, главе своих соседей-туркменов Эшрефа – политический шаг, вызвавший возмущение жителей Коньи и Фахр ад-Дина Али. Когда княгиня отправилась к Аргуну, приверженцы Масуда при тайной поддержке визиря и монголов захватили Конью. Оба малолетних правителя были убиты (1285 г.). Сам Масуд не появлялся в городе до 1286 году, когда Гайхату, оставшийся единственным представителем Аргуна в Малой Азии, пошел походом в саму Анатолию.

Что там происходило, проследить достаточно трудно. Караманиды и туркмены Эшрефа не стали оказывать поддержку детям своего бывшего врага Кей-Хосрова, на которую рассчитывала его вдова. В любом случае они, судя по всему, не проявили никакой враждебности к Масуду, сыну Изз ад-Дина, и, следовательно, более приемлемой для них фигуре. С другой стороны, гермияне, которые, как мы видели ранее, обосновались в западной части Малой Азии, чтобы помогать Сельджукидам против туркменов, теперь проявили себя как враги нового султана и лишили внуков Фахр ад-Дина части их наследства. По этой причине кампания, организованная Масудом и Фахр ад-Дином при поддержке монголов, велась в основном на средства Фахр ад-Дина. По сути дела, она была похожа на походы против обычных туркменов. В первый раз объединенную армию застали врасплох в конце 1286 года, но ее удалось переформировать, и она опустошила местность, но не смогла прижать врага, которому удалось ускользнуть. Вскоре после того, как их противник ушел, гермияне вернулись и убили внука Фахр ад-Дина. Старому визирю снова пришлось спешить на помощь. Он смог спасти Карахисар, но не уничтожил гермиян. Чтобы объяснить ситуацию Аргуну, Фахр ад-Дин и Масуд отправились на восток (1287 г.).

Однако Аргун теперь приказал своим вассалам напасть на Караманидов, чтобы помочь армянам из Киликии, которым они угрожали. Ларанда, несколько лет назад занятая Караманидами, была разграблена, но поймать их не удалось. Тем не менее гермияне, со своей стороны, запросили мира, который был заключен, но ничего не решил (1288 г.).

В это же время между представителем монгольской казны Муджир ад-Дином Амиршахом и Фахр ад-Дином Али возник конфликт интересов. Муджир ад-Дин добился отставки своего соперника, но не смог лишить старого визиря личной власти, когда в ноябре 1288 года визирь умер. Его смерть означала исчезновение последней крупной фигуры времен Сельджукидов, чей неоспоримый престиж, возраставший на протяжении его жизни и политической карьеры, дошел до наших дней во множестве подтвержденных записями пожертвований, которые он делал в течение более сорока лет.

При Фахр ад-Дине Казвини, который стал преемником Фахр ад-Дина Али, был сделан еще один шаг к установлению прямого управления Малой Азией. Этот человек не был должностным лицом этой страны, но до этого занимал должность mustawfi в правительстве самого ильхана, и при его назначении с султаном Масудом никто не советовался. Новый визирь был непопулярен у местных чиновников более низкого ранга, поскольку не знал местных обычаев и намеренно насаждал ирано-монгольские правила, а также поскольку он окружил себя чужаками, которые часто оказывались слишком жадными. Впоследствии его власть фактически распространялась не на весь «Рум», поскольку Муджир ад-Дин, опасаясь возможных конфликтов с ним, позаботился о финансовом разделении страны в соответствии с уже существовавшими ранее двумя султанатами. Восточный он взял себе, западный оставил Казвини.

В 1290 году Фахр ад-Дин пал жертвой переворота при дворе Аргуна, и его номинальными преемниками стали местные жители, на самом деле находившиеся под общим контролем монгольского главы «Рума» – того самого Самагара, которого раньше отозвал Муин ад-Дин, но которому быстро нашлось применение в «Руме» у разных «принцев крови» и о котором историк и чиновник Аксарайи (который был у него в долгу) теперь отзывался очень высоко. По его словам, управление «Румом» было вверено «султану и Самагару» – странная формулировка, отчасти подтверждающая, что султан отныне существовал только как креатура ильхана, отчасти указывающая на желание поставить его выше горстки аристократов, монополизировавших власть в последние тридцать лет. Устроенная Аргуном женитьба Масуда на принцессе из рода ильханов, вероятно, подтверждает эту точку зрения. Преемниками Казвини стали два брата. Такое разделение было введено, чтобы утвердить теперь уже неизбежное разделение Малой Азии на две половины и одновременно чтобы сохранить определенную степень единства. Хотя на самом деле это единство обеспечивал контроль со стороны монголов.

С политической точки зрения это, конечно, не означало решения проблем с туркменами, к которым, хоть они и не принадлежали к той же группе, в будущем можно причислить и гермиян. Последним удалось нанести поражение внуку Фахр ад-Дина Али, захватившему Денизли (Ладик), который они какое-то время удерживали. В других местах султан пытался договориться. По-видимому, так он поступил с туркменами Эшрефа, попросив одну из дочерей их вождя в жены для своего брата. Вождь воспользовался ситуацией и при встрече захватил в плен Сиявуша, который, похоже, не нравился этим бывшим сторонникам Джимри. Он был освобожден только после вмешательства Кунари-Бека, с радостью воспользовавшегося случаем продемонстрировать, что он – Караманид, истинная опора династии Сельджукидов. Султан, у которого не было достаточного количества войск, предпринимал в Конье – единственном центре его реальной власти – определенные попытки заручиться помощью акхи. Их яростное недовольство правлением Казвини внесло свою лепту в его падение.

В своей очередной попытке разделаться с туркменами Аргун в конце 1290 года отозвал Самагара и снова отправил в «Рум» своего брата Гайхату, который вошел в Конью во главе внушительного войска. Кунари-Бек отказался приехать и выказать ему почтение, как сделал князь гермиян. В начале 1291 года Гайхату послал султана в прибрежные районы, где все, что он должен был сделать, – это принять дань уважения, что оказалось настолько же простым, насколько и притворным. Но в мае пришла весть о смерти Аргуна. Преемником стал его брат Байду, и Гайхату, взяв с собой всю армию из Анатолии, решил потягаться с ним за трон. Его поход оказался успешным, но очевидно, что все враги сельджукско-монгольской власти решили воспользоваться его отсутствием.

Среди них были акхи и рунуд, которые не обязательно составляли какую-то объединенную силу и не считали себя обязанными согласовывать свои действия друг с другом. Тем не менее и те и другие враждебно относились и к монголам, как к чужакам, и к туркменам за тот вред, который они наносили городской экономике. Среди туркменов произошел разрыв между Караманидами и туркменами Эшрефа, и последние, несмотря на недавний инцидент с Сиявушем, теперь, похоже, объединились с властями Коньи против их могучих правителей. Чтобы дать отпор Караманидам, брат султана и его представитель в Конье позвал Масуда, которого Гайхату недавно посадил в Кайсери. Но у Масуда было слишком много проблем с туркменами, обитавшими в том районе, чтобы он мог что-нибудь сделать для Коньи. Тем временем гермияне напали на город и разграбили его весь, но не смогли взять цитадель. Сообщение о приближении монголов заставило их уйти, но, когда монголы не появились, они вернулись, и жители Коньи обратились к внуку Фахр ад-Дина Али, хозяину Денизли (Ладика). Гермиян удалось отбросить, но с Караманидами ничего сделать не получилось, поскольку иначе приграничная зона осталась бы незащищенной.

К тому времени ставший сувереном и хорошо знакомый с Малой Азией Гайхату прибыл во главе более мощной армии, чем те, с которыми встречались туркмены до этого. Его целью было посеять ужас с помощью грабежей и резни, в чем его люди были большие мастера. Районы Эгерли, город Ларанда, хотя туркмены составляли лишь малую часть его жителей, земля Эшрефа, город Денизли (Ладик), недавно утраченный внуком Фахр ад-Дина, и, наконец, область Ментеше – все было безжалостно разорено. Армия ильхана вернулась в Конью, ведя с собой толпы пленников, но даже там она оставила о себе ужасающую память (ноябрь 1291 – февраль 1292 г.). На самом деле результатом всего этого стало разорение, а сами туркмены, которых монголы были не в состоянии истребить, не могли не воспользоваться создавшимся хаосом как материально, так и морально.

Перечисление всех этих событий может показаться утомительным, но оно создает определенное представление о происходящем. Тем временем необходимо было драться с Караманидами, снова захватившими и удерживавшими прибрежную крепость Аланью, которая до этого была захвачена силами франков с Кипра. Также нужно было отобрать у туркменов Эшрефа Кавалу – ключевой пункт для прохода к Конье. Одновременно с этим султану Масуду приходилось сражаться с туркменами из Кастамону, которые чуть было не взяли его в плен. В целом эти туркмены упоминаются реже, чем те, что обитали на юге и юго-западе, возможно, просто потому, что главные города находились достаточно далеко от них и они с монголо-сельджуками доставляли друг другу меньше беспокойства. В таких обстоятельствах война была отчасти вызвана мятежом, поднятым Сиявушем против его брата. Впрочем, хронология тех событий остается достаточно неясной. Они заключили перемирие, как когда-то Изз ад-Дин с Рукн ад-Дином, но только для того, чтобы снова столкнуться два года назад, а потом снова помириться. Такое положение дел постоянно служило для туркменов поводом наращивать свои преимущества и демонстрировать, что теперь они по-настоящему главный фактор общественной жизни в Малой Азии, если не считать те исключительные случаи, когда приходили монголы. Ощущение распада царило повсюду. Оно определенно усиливалось благодаря поведению Гайхату и позже, когда он был свергнут Байду (1294 г.), а Байду свергнут Чазаном (1295 г.). Чтобы одни могли присматривать за другими, Гайхату, как правило, назначал на одну и ту же должность двоих, включая должность Муджир ад-Дина, который отвечал за монгольскую казну. Единственным результатом стали постоянные споры, интриги и беспорядок. Каждый чиновник до такой степени старался напрямую угодить правительству ильханов, что никакого политического единства в Малой Азии не было. Ее административная автономия превратилась в чистую фикцию, и каждый район постепенно трансформировался в свое рода частное владение.

К несчастью для Малой Азии, усиление монгольского контроля произошло в то время, когда в монгольском государстве стали проявляться изъяны, которые вынуждали суверенов усиливать наблюдение за своими владениями. И поскольку монгольские силы в Малой Азии становились все внушительнее, они начинали играть все большую роль во внутренних делах государства ильханов. По ходу рассказа мы уже упоминали неудачный мятеж Кангиртая и успешный переворот Гайхату. Мы видели, что султан и другие значимые фигуры неизбежно оказывались втянутыми в них. Хроники последних лет века и начала следующего, которые, к сожалению, обнаруживают все большую неполноту, описывают Малую Азию в основном с точки зрения мятежей монгольских лидеров, находившихся в этой стране, не уделяя достаточно внимания тому, что происходило среди самих жителей. Отчасти это объясняется пробелами в документах, но еще и тем, что в результате монгольских дрязг неоспоримым фактом стало дальнейшее обособление туркменов, с которыми некоторые монгольские лидеры временами вступали в союзы. Раскрепощение монгольского правителя не всегда означало ущерб, поскольку, если ему удавалось укрепить свое положение, он имел возможность скорректировать злоупотребления, возникавшие при эксплуатации страны в интересах иностранной державы. Однако попытки добиться полного освобождения раз за разом терпели неудачу, и Малая Азия смогла добиться его только после падения империи ильханов Хулагуидов и ее распада на отдельные княжества.

Чазан едва успел взять власть, когда монгольский правитель «Рума» Тугачар, бывший сторонник Байду, при содействии потомков Муин ад-Дина попытался стать независимым. Столкнувшись с не слишком активным противодействием со стороны Араба, сына Самагара, и более энергичным отпором со стороны Балту, сына другого бывшего монгольского правителя Рума, он потерпел поражение в 694 (1295) году. Но Балту, в свою очередь, тоже взбунтовался и поднял мятеж, в котором одно время ему помогали Караманиды и в который был вовлечен не имевший реальной власти султан Масуд. Потерпев поражение от Сулемиша, внука Байджу, он бежал к армянам в Киликию. Опасаясь вызвать гнев своего монгольского суверена, они выдали его, и он был обезглавлен в 696 (1297) году. Несмотря на то что султану Масуду даровали личное прощение, его заставили удалиться в Тебриз, а на его место в «Руме» был посажен его давний соперник и племянник Ала ад-Дин Кей-Кубад, о судьбе которого ничего не известно с того момента, когда он бежал в Киликию, поэтому, возможно, его «рекомендовали» армяне. Все пошло как раньше, и теперь в 698 (1299) году взбунтовался Сулемиш, получивший помощь от Караманидов. Он был разбит армией Ильханидов вблизи Сиваса, выступившего против него, и нашел убежище в Сирии. К счастью, сведения о нем, имеющиеся в мамлюкских летописях, отличаются больше полнотой по сравнению с более ранними. На следующий год он вернулся, но был схвачен и казнен. Все эти люди изначально не были настроены бунтовать, но, становясь хозяевами страны в результате победы над предыдущим мятежником, они получали власть, которую ильханы стремились поставить под контроль, а этого им как раз хотелось избежать, и сделать это они могли только с помощью мятежа. Кроме того, как можно заметить, большей частью это были люди, отцы или деды которых тоже были правителями в «Руме», что означает их определенную привязанность к местам, где у них уже имелись земли.

Естественно, каждый очередной победитель избавлялся от подчиненных своего предшественника, и султаны не были исключением. Ала ад-Дин Кей-Хосров со своей стороны тоже стал печально известен своими актами мщения. Но когда он поехал, чтобы выказать свое почтение Газану, тот избавился и от него. Он был предан смерти, а Масуд возвращен на трон, который больше не обеспечивал ему даже достойных условий жизни, и он, как никогда, был отрешен от реальной власти в 702 (1303) году. Власть перешла к Сутаю, а затем к Чупану (Чобану), одному из главных монгольских военачальников, который одержал победу над Сулемишем, а потом по приказу нового ильхана Олджейту примерно в 705 (1306) году взял верх над «принцем крови» Эрендженом. Примерно в это же время султанат исчез при таких неясных обстоятельствах, что современники даже не упоминают их, а более поздние авторы, пытающиеся описать их, расходятся и в датах, и в фактах. Была ли это смерть султана или провал попытки заменить его, уже не имеет никакого значения. Некоторые потомки Сельджукидов выжили, в частности несколько женщин, и дальше будет видно, что кое-кто из знати воспользовался этим родством. Но политически эта эпоха закончилась, хотя, пожалуй, это произошло двумя или более десятилетиями раньше.

После смерти Олджейту (1313 г.), обстоятельства которой не до конца известны, Чобан, бывший настоящим хозяином империи, появился в «Руме», чтобы взять правление на себя, хотя Эренджена не сразу удалось устранить. Однако Чобан не мог там оставаться, и реальная власть перешла к его сыну Тимурташу. Не ясно, почему в 722 (1321) году Тимурташ тоже взбунтовался. Этот мятеж носил не только политический характер, как у его предшественников, но еще и религиозный, поскольку он объявил себя mahdi, иными словами, мессией, которого ждали большинство мусульман, в особенности шииты. Чобану, еще сохранявшему всю полноту власти, было позволено самому поехать и усмирить его. Чобан, возложив всю ответственность на сообщников сына, которых он приказал казнить, привез Тимурташа к ильхану Абу Саиду и испросил для него не только прощение, но даже повторное назначение правителем «Рума». Аксарайи, закончивший свою летопись после возвращения Тимурташа в качестве его протеже, обходит мятеж молчанием и обвиняет Эренджена, который, по его словам, сам взбунтовался против Тимурташа и, в конце концов, был казнен. Этот эпизод, вероятно, имел место после возвращения Тимурташа, но факт остается фактом: мятеж Тимурташа покрыт мраком, но есть некоторые основания полагать, что его причины крылись не в Малой Азии, а в государстве ильханов. В 727 (1326) году после падения Чобана Тимурташ оказался втянут во второй мятеж. Несмотря на сопротивление в Сивасе, на этот раз ему, как и его предшественнику Сулемишу, пришлось бежать в Египет. Но к тому времени международное положение изменилось. Мамлюки заключили мир с Абу Саидом. По этой или другой причине на Тимурташа пало подозрение в организации заговора, и он был казнен в 728 (1327) году.

Один из последних членов этого семейства, Хасан, известный как Кучук (маленький), чтобы отличать его от его соперника Хасана Великого, тоже отметился в истории. Пока шли споры между претендентами на то, чтобы стать преемником Абу Саида, умершего в 1335 году, он поднял мятеж, опираясь на приверженцев своего отца, которых ему удалось собрать в «Руме». Военные действия происходили за пределами «Рума», и те провинции, которые еще оставались неподвластными туркменам, признали Эретну, бывшего наместника Тимурташа, ставшего теперь независимым. Как на самом деле Эретна отреагировал на попытку Хасана, неизвестно. В конце концов Хасан Великий одержал победу в жизненно важных секторах ильханского государства Хулагундов, где основал династию, известную как Джалариды. Однако в действительности эти факты не имели дальнейших последствий для Малой Азии.

Повествование можно продолжать без пробелов вплоть до падения Тимурташа, поскольку в целом все известные факты принадлежат к одному периоду и не демонстрируют никаких существенных изменений. Однако можно с легкостью заметить, что рассказ, содержащий достаточное количество деталей, если брать его целиком, приобретает упрощенные и расплывчатые очертания. Причина в том, что с конца XIII века привычные авторы этого рассказа уходят один за другим: Ибн Биби, в 1282 году, анонимный автор из Коньи – в 1294-м и, наконец, Аксарайи, в основном закончивший свою летопись около 1300 года, но для себя делавший короткие приписки к ней вплоть до 1325 года. В результате нам приходится складывать мозаику из отдельных эпизодов, разрозненных и заведомо неполных. В отношении поведения монгольских правителей можно пытаться найти информацию в источниках государства ильханов, а также в сирийско-египетских в той степени, в которой государство мамлюков имело отношение к происходящему в «Руме». Но читатель заметит, что, как правило, поле деятельности этих правителей больше не выходило за пределы Центральной Анатолии. На самом деле прочтение других источников показывает, что остальная часть страны, конечно, еще существовала, и часто жизненно важные события происходили именно там.

Несмотря на гнев монголов, туркмены никуда не исчезли, скорее даже наоборот. И, просто оставаясь там, где они находились, оккупируя городские поселения, они начали создавать настоящие мелкие княжества. В силу отсутствия научно подтвержденной хронологии, установить которую не представляется возможным, ниже будет сделана попытка описать эти княжества, какими они были в начале XIV века.

Глава 4

Возникновение туркменских княжеств

Отдавая ему должное, как самому старому и в течение долгого времени самому сильному из туркменских княжеств, начнем с княжества Караманидов. Выше уже было рассказано об их появлении, насколько его можно восстановить, а также об их впечатляющем втором выходе на сцену в 1276–1277 годах. Согласно Афлаки, который жил и писал в Конье в XIV веке, возможно, это Караманиду Мехмед-беку, а не его тезке из Денизли нужно приписать изобретение белых шапок, ставших в то время чрезвычайно модными, что указывает на его влияние. И именно он, в бытность хозяином Коньи, пытался сделать турецкий язык официальным языком государственного делопроизводства, а в своей переписке, возможно, использовал его еще раньше. Это нововведение потерпело неудачу, но тем не менее имеет неоспоримую значимость. Как было отмечено ранее, он считал необходимым всеми правдами и неправдами прикрывать свою власть властью Сельджукидов.

Преемником Мехмед-бека после 1183 года стал один из его братьев Кунари (Гунери?) – Бек. По крайней мере, так его называет анонимный автор «Сельджукнаме», хорошо знакомый с событиями, в которых этот вождь Караманидов принимал участие. Но как ни странно, в отношении его, по крайней мере под этим именем, не сохранилось никаких свидетельств ни на монетах, ни в надписях, ни в каких-либо хрониках, даже у Шикари. Возможно, у него было еще какое-то имя, помимо почетного имени Маджад ад-Дин, однако в текстах с 683 (1284) по 699–700 (1299–1300) годы слишком мало информации, хотя, согласно «Сельджукнаме», в те годы он был еще жив. По этой причине, вероятно, лучше просто вставить его между Мехмедом и Махмудом, младшим сыном Карамана, который, как известно, был главой Караманидов в начале следующего века. Его отношения с соседними державами показывают, что он был противником монголов, как его отец, но ему больше хотелось играть свою роль под прикрытием сельджукских султанов, чем бунтовать против них, если он мог этого избежать. В исаврийском (Западном) и киликийском (Центральном) Тавре он правил Эрменеком и Мутом – старыми центрами фамильной власти, но к ним он добавил Ларанду на внутреннем плато и Аланью на побережье, и его влияние простиралось на северо-запад до района Эрегли и почти до Нигде. Сделанная еще одним неизвестным Караманидом в 700 (1300) году надпись показывает, что это семейство начало проявлять интерес к поддержанию городских религиозных фондов. Нужно помнить, что Караманиды несколько раз пытались поставить под свой контроль Конью – фактическую столицу соседних с ними территорий и резиденцию Сельджукидов. В 1311 году при не вполне известных обстоятельствах преемник Махмуда Муса оккупировал Конью, невзирая на сопротивление акхи, и Чупану снова пришлось захватить ее. Тимурташ защищал против них район Нигде, но Аксарайи, хорошо знавший об этом, впоследствии писал, что благодаря своим хорошим отношениям монгольскому правителю удалось заключить мир с туркменами, возможно, уже после их мятежа, и едва ли можно сомневаться, что примерно в это время Конья окончательно перешла в руки Караманидов. На самом деле, монголов больше не заботил этот регион, или они оказались не в том положении, чтобы эффективно контролировать его. В конце концов, жители города решили не падать духом, посчитав, вероятно, что лучше принять неизбежное и таким образом облегчить свои тяготы. Возможно, в каком-то отношении туркмены казались им предпочтительнее монголов. Кроме того, Караманиды начали становиться заметно более цивилизованными, что делало их еще более приемлемыми. Купцы никогда не прекращали проходить через их территорию, а завоевание Аланьи, возможно, свидетельствует об их желании иметь собственный выход к морю. В любом случае они начали делать пожертвования в пользу мечетей и других мусульманских фондов, играя обычную роль хороших мусульманских правителей, которыми Караманиды стремились стать.

Люди Эшрефа сначала появились рядом с Караманидами, с которыми никогда не могли сравняться по своей силе. Возможно, эти люди представляли собой смесь турок с курдами. Как было сказано ренее, Эшреф поссорился с Караманидами из-за Коньи и, вероятно, из-за своего желания обрести большую независимость. Потом они ушли на запад, чтобы обосноваться на границе провинций Коньи и Бейшехира, и какое-то время удерживали Абгурум, Кавалу и другие места. На восстановленных воротах в цитадель Бейшехира есть эпиграфические свидетельства, касающиеся Сулеймана ибн Эшрефа, датированные примерно 1290 годом. В том же городе, переименованном в Сулейманшехир, он построил мечеть, о передаче которой в вакуф сохранились документы, и это подтверждает, что он становился цивилизованным правителем. Также до наших дней сохранилась построенная для него гробница, где он и был похоронен в 702 (1302) году. Его сын Мубариз ад-Дин Мехмед расширил свою власть до Акшехира и Болвадина, построив в последнем мечеть, а в 1314 году он ездил на поклон к Тимурташу, признав его власть без всякого ущерба для себя. Однако когда в 1326 году Тимурташ поднял мятеж, он захватил Бейшехир и казнил Мубариз ад-Дина. Это был конец династии, не потому, что территория осталась в руках у монголов, а потому, что в результате этих событий она оказалась поделена между Караманидами и Хаманидами.

Хаманиды появляются в текстах только в начале XIV века, когда им приписывалось владение Антальей, Эгридиром и Уруборлу (Бурглу). Как и в отношении соседних с ними туркменов, надписи дают возможность подтвердить их присутствие в этих городах в самом конце XIII и в самом начале XIV века. О наличии большого числа туркменов за Антальей было известно уже Ибн Саиду в середине XIII века. Но во времена перване приморская провинция, главным городом которой была Анталья, находилась в крепких руках одного из его родственников и союзников, «царя побережья» Бадр ад-Дина, воссоздавшего для себя автономную марку в Эртокуше. Вероятно, к этим туркменам Анталья перешла где-то около 1280 года из рук его преемника, хотя точную дату еще предстоит установить. При Хаманидах территория была поделена между членами семьи. Тимурташ победил их князя, сидевшего в Анталье, но княжество было восстановлено другим членом семьи, который бежал в Египет и на какое-то время нашел там убежище.

В последней четверти XIII века и в начале XIV века главным соперником Караманидов стало племя гермиян. Впрочем, они не вполне сопоставимы. Как было сказано раньше, гермияне, вероятно, произошли от смешанных тюркско-курдских обитателей Восточной Анатолии, перевезенных в ее западную часть около 1275 года, чтобы помогать сельджукско-монгольским властям против туркменов. Позже, в результате борьбы претендентов за султанат и их попыток формировать альянсы, гермияне чаще оказывались в состоянии войны с официальными властями, чем в союзе с ними, и в ходе дальнейшего распада государства они, как и все остальные, в конце концов образовали свое княжество. Однако, в отличие от других «гермиян», – это название племени, а не правящей фамилии, которая стала называться по имени своего родоначальника Алишира. Их центр находился в Кютахье, и они не без успеха претендовали на своего рода гегемонию над соседними правителями, одни из которых, возможно, были бывшими чиновниками сельджуков, другие – главами туркменских княжеств, постепенно освобождавшимися из-под контроля и расширявшими свои территории на запад. В конце XIII века правителем гермиян был потомок Алишира Якуб. Одна из надписей свидетельствует, что на востоке он контролировал Анкару, на западе – земли, формально принадлежавшие Византии, в частности город Алахешир (Филадельфию), плативший ему дань, а также держал Триполи на Меандре, Гумушшар, Сиврикой, Симав и Кулу. Его родственники или вассалы правили самой важной частью древней Фригии – Денизли, Айдыном (Траллами) и даже Карахисаром, где жили потомки Фахр ад-Дина Али, которые до своего исчезновения платили ему дань.

Как сообщалось, в 1314 году внуки Фахр ад-Дина Али еще жили в Карахисаре и, похоже, позже в 1324 году о них упоминал аль-Умари, писавший, что, желая защититься от Тимурташа, они платили дань Гермияну. Позднее Карахисар был включен последними в состав их территорий. Княжество Гермиян владело многочисленными табунами лошадей, пахотной землей (в том числе рисовыми полями), мастерскими, где местные жители традиционно производили ткани, квасцовыми и серебряными рудниками и процветающей торговлей в Меандре. Якуб также строил мечети, а его сыну был посвящен рыцарский роман. Возможно, во времена аль-Умари это княжество еще сохраняло свое могущество, но уже до Ибн Баттуты докатилось эхо враждебности со стороны его соседей-туркменов, которые обвиняли гермиян в еретических (язидских?) наклонностях.

Ранее упоминалось, что первая попытка туркменов из Денизли добиться независимости провалилась. В городе, источником настоящего богатства которого было местное текстильное производство, было снова установлено прямое правление Сельджукидов, и он снова стал их главной опорной базой в Юго-Западной Анатолии. Затем из-за этого города возник спор между потомками Фахр ад-Дина Али и Гермияном. Но Газан и его знаменитый визирь-историк Рашид ад-Дин решили, что город достаточно надежно подчиняется властям, чтобы можно было рассмотреть идею о размещении там летней резиденции Ильханидов.

Относительное уменьшение могущества княжества Гермиян связано с ростом новых туркменских княжеств на территориях, до этого остававшихся греческими. Каждого, кто изучал историю двух предшествующих веков, не удивит, что национальный подъем местных туркменов, сопровождавшийся новой экспансией, был достигнут за счет Византийской империи.

Кроме того, этой экспансии способствовали возвращение византийского правительства из Никеи в Константинополь и его действия в Европе, в связи с чем оно стало придавать меньше значения защите своей азиатской границы. Примерно к 1270 году юго-западная оконечность Малой Азии казалась им слишком непоправимо потерянной, чтобы имело смысл пытаться ее отвоевывать. Приблизительно в 1300 году вся группа западных прибрежных провинций до самого Эгейского моря была оккупирована турками, и немногие изолированные районы уцелели только благодаря попустительству со стороны соседних правителей. Здесь не место подробно рассказывать о том, как император Андроник II предпринял серьезную попытку вернуть утраченные земли или, по крайней мере, укрепить границы путем привлечения наемных войск, известных как «Каталонская компания Востока». И как в результате эти войска настолько преуспели, что византийцы обрадовались, когда они наконец ушли, оставив туркам (туркменам) те области, которые им удалось отвоевать только частично и на короткое время. После 1304 года Византия больше не предпринимала никаких подобных попыток. Напротив, как всегда, каждая из противоборствующих фракций в Константинополе пользовалась возможностью, чтобы получить помощь этих туркменов в борьбе с другими фракциями.

Теперь с юга на север на границе располагались княжества Ментеше, Айдын, Сарухан и Карасы, немного восточнее Утман (Осман).

В наши дни княжеству Ментеше была посвящена выдающаяся, достойная подражания работа П. Виттека. Это княжество, по-видимому, уже более-менее оформилось к 1290 году. Но оно не имеет отношения к тому случаю в 1277 году, когда Ментеше, предводитель туркменов, которые, вероятно, ранее обосновались в районе Сиваса, принимал участие в битвах на стороне Караманидов. Возможно, в результате событий того времени, когда происходили последние бои против Эшрефа, он перебрался «за Ладик», где и появился в 1282 году, воюя вместе с другими. В начале XIV века территория Ментеше включала в себя Миляс, Муглу и другие места, соответствовавшие древней Карии, напротив которой на Родосе только что обосновались госпитальеры.

Территория, где вскоре образовалось княжество Айдын, по-видимому, с 1282 года и до начала XIV века подверглась нападениям с юга со стороны Ментеше и его вассалов. Об основателе династии Мухаммеде ибн Айдыне, который первоначально был вассалом гермиян, ничего не известно до 700 (1300) года. При его внуке Умур-беке династия молниеносно достигла подлинного величия, что стало результатом отчасти его собственных действий в качестве гази, отчасти положения дел в Византии. Что же касается династий княжеств Сарухан и Карасы, обосновавшихся дальше на север, то им не суждено было просуществовать долго, и о них почти ничего не известно, кроме того, что в начале века они действительно были. Княжество Османов, в то время образовавшееся вблизи Сегюта, позже стало ядром Османской империи, но на тот момент оно ничем не выделялось среди других и зачастую более сильных соседей. Здесь нет необходимости обсуждать легенды, в которых делаются попытки обнаружить в этих предшественниках османских султанов признаки их будущего величия.

Безусловно, географическое положение предоставляло туркменам особенно широкое поле для экспансии на запад, но интересно отметить, что те, кто жили на границе Трабзона (Трапезунда), в тот же самый период действовали точно так же. Примерно в 1290 году «турки из Халдии»[25], которые пятьдесят лет назад образовали автономное сообщество, обитавшее в горах вдоль бывшей восточной границы Трапезундской империи. Через несколько лет грузинская летопись упоминает победы над огромными полчищами турков в районах Байбурта и Испира. Примерно в четвертом десятилетии XIV века она сообщает даже о победе над правителем «Рума» Орханом; имя, очевидно, подправлено более поздним летописцем, автором сохранившейся версии хроники, чтобы обозначать хорошо известного османского князя, что совершенно нереально. Однако, как и в других эпизодах, за этим может скрываться участие грузинских войск, как монгольских вассалов, в экспедициях в Малую Азию (но была ли хоть одна экспедиция, достигшая этого региона?), или, что более вероятно, это может указывать на существование какого-то другого Орхана на территории более близкой к Грузии. Наконец, аль-Умари перечисляет несколько мелких княжеств вблизи Трабзона (Трапезунда) и тех, что находились между ним и княжеством Кастамону, расположение которых трудно указать точно, но существование которых нельзя отрицать. В особенности это относится к Кавийе, которой управлял Мурад ад-Дин Хамза и через которую торговцы шли в Самсун и Туганджик. Позже они, должно быть, вошли в состав княжества Кастамону или Эретна, где поначалу тоже находилось множество отдельных мелких княжеств. Княжество Кавийя могло находиться к востоку от княжества Османов.

Обстоятельства, при которых возникло княжество Кастамону, определить трудно, поскольку из-за его удаленности от политически важных центров в летописях ему уделялось мало внимания. Генеалогия его вождя Музаффар ад-Дина Явлук-Арслана, действовавшего в 1291 году, называет его сыном Хусам ад-Дина Алп-Ерюка (?), который сам был сыном Чупана (Чобана) – беклербека и, возможно, наместника этой провинции, участвовавшего в знаменитом крымском походе Кей-Кубада. Ибн Биби подтверждает, что он правил землями, которые в свое время контролировали его отец и дед. Музаффар ад-Дин стал преемником своего отца до 1280 года и умер во время волнений 1292 года. Известно, что у него был сын Хусам ад-Дин (или Низар ад-Дин) Махмуд, который, вероятно, так и не стал правителем. Музаффар ад-Дину посвящен известный труд по астрологии Кутб ад-Дина Ширази и исторический трактат о религиозных сектах, а Махмуду – собрание административных текстов, и это означает, что они были людьми, гордившимися своей культурой и действительно пользовавшимися авторитетом. Тем не менее нет сомнения, что в 1256 году Кастамону находился в зависимости от беклербека Тавташа, деятельность которого в основном касалась Коньи. В 1258 году провинцию занял Баба Туграи, который возложил на нее необходимость оплачивать расходы, связанные с исполнением им обязанностей визиря. По этой причине Тадж ад-Дин Мутазз в какой-то момент захватил ее в качестве гарантии выплаты по долгам Туграи. В 671 (1271) году провинцией правил сын перване Муин ад-Дина, сын которого, в свою очередь, снова захватил ее и правил там в 1295–1299 годах. В 1271 году Османджик, расположенный в той же провинции, очевидно, находился под сельджукско-монгольским контролем, поскольку именно там в заключении какое-то время сидел визирь Фахр ад-Дин Али. Вероятно, следует согласиться с тем, что Хусам ад-Дин Алп-Ерюк, Музаффар ад-Дин Явлук-Арслан и Хусам ад-Дин Махмуд правили Кастамону совсем короткий период времени, последовавший за падением перване, и, вероятно, принадлежали к семейству, которое осуществляло управление этим регионом более традиционным и стабильным способом, но обладало более ограниченной властью. Мы уже отметили, какую роль они сыграли в мятежах Масуда II и Сиявуша. Известно также, что в 1280 году атака византийцев на Синоп была отбита туркменами из этого региона. Из этого не следует, что это сделали вожди туркменов, напротив, туркменские вожди сами восстали против Сиявуша. Следовательно, напрашивается вывод, что на самом деле это было не то семейство, которое в XIV веке основало княжество, просуществовавшее длительное время. Семейство, которое последовало за ними, известное как Джандариды (или Исфандияриды), получило свое название от некого Джандара, который, согласно более поздним источникам, сначала обосновался в Афлани к западу от Кастамону и который будто бы отобрал Кастамону и Синоп у их тогдашних правителей. Однако Синоп оставался независимым по меньшей мере до 1324 года, а Аксарайи пишет, что сын Джандара Сулейман-паша уже был хозяином Кастамону в 1314 году, когда он платил дань ильхану Абу Саиду. Греческие авторы, похоже, знали о нем еще в 1300 году, и в текстах не упоминается его отец (надпись, которую относят примерно к 1289 г.). Более того, именно с Сулейман-пашой встречался Ибн Баттута, тогда как незадолго до времени аль-Умари Сулейман-пашу сменил его сын Ибрахим. Однако аль-Умари постоянно называет его землю «страной Сулейман-паши» и делает это так настойчиво, что, должно быть, именно он обладал реальной властью. В любом случае, если Джандариды представляли собой туркменов, отличных от Чобанидов и других туркменов, было бы резонно ожидать в хрониках сведений о действиях этих туркменов в провинции Кастамону во второй половине XIII века. Аксарайи определенно не ассоциирует правителей Кастамону с туркменами племени удж (uj), о присутствии которых во многих других местах он упоминает совершенно недвусмысленно. Единственными подходящими туркменами в этом регионе, о которых есть упоминание в 1260 году, являются люди «сына Курмы», но о них, как и об их возможных связях с более поздними династиями, ничего не известно.

Изучение княжества Кастамону еще более усложняется тем, что византийские историки пишут о могучем правителе этого региона по имени Амор(ой), который, однако, больше нигде не появляется. В этих записях нет достаточных сведений, чтобы можно было с точностью определить, идет ли речь о тех, кто теперь известен под именем Чобанидов или Джандаридов, или о неверно названном княжестве, позже упоминавшемся аль-Умари и Кийа Мазандарани как расположенное в Гирдеболу, то есть между Кастамону и Османами. Здесь у нас нет возможности вдаваться во все детали дискуссии, но ее результат в любом случае не меняет картины, данной ранее.

История Синопа до его вхождения в государство Джандаридов не намного яснее. Мы знаем, что Синоп являлся частью княжества перване Муин ад-Дина Сулеймана и что в конце века он еще или снова принадлежал его сыну Мухаммед– (Мехмед-) беку и, возможно, его преемнику или помощнику Масуд-беку, внуку перване и авантюристу, на какое-то время ставшему хозяином Самсуна. В начале XIV века Синоп был в руках человека по имени Гази Челеби, у которого (или у преемника которого) его позже пришлось отбирать Сулейману (после 1324 г.), но который предстает перед нами в парадоксальной ситуации: он был знаменит, но мы не знаем, кто он такой. По свидетельствам трапезундских и генуэзских хроникеров, а также Ибн Баттуты и аль-Умари, он действительно был знаменит как гази и корсар на Черном море, с успехом нападал на Каффу в Крыму и на Трапезунде и даже топил в гавани корабли, нападая на них под водой, как современные водолазы. Летописцы Языджиоглу и Османов называли его сыном Сельджукида Масуда, непродолжительная активность которого в этом регионе уже была описана выше. Но более ранние авторы если что-то и говорят, то представляют его как внука перване Муин ад-Дина Сулеймана. Из надписей на его гробнице следует, что его отца звали Масуд Челеби. Современные ученые, обсуждавшие этот вопрос до публикации Аксарайи, сомневались в этом, но с учетом того, что этот автор познакомил нас с Масуд-беком, кажется совершенно естественным думать, что на самом деле Гази Челеби был сыном этого Масуда (бека, или Челеби). Прежние даты захвата Синопа Джандаридами, предлагавшиеся некоторыми авторами, несовместимы с реальностью, поскольку теперь у нас есть подтверждения действий Гази Челеби если не до 1356 года, как ошибочно считалось раньше, то как минимум до 1324 года. В крайнем случае он мог признать сюзеренитет Сулейман-паши, но доказательств этого не существует. С другой стороны, ко времени Ибн Баттуты Синоп уже входил в состав государства Джандаридов, и это не вызывает сомнений.

Стоит напомнить читателю, что границы с христианами были не единственными, которые нарушили туркмены. Аналогичное проникновение имело место в Северной Сирии и Диярмударе, расположенном в петле Евфрата. Но их вторжение на территорию могучего мусульманского государства мамлюков не позволило им создать какие-либо княжества, хотя позже мамлюки сами подталкивали их к этому в зоне Тавра.

Перечисленные выше княжества являются, так сказать, классическими и теми, которыми более поздние авторы, делившие Малую Азию между хорошо известными династиями, привыкли ограничивать внимание читателя. Однако, в особенности вначале, реальность не была такой простой, и авторы мимоходом упоминают многие другие, которые, будучи тесно зажатыми между более сильными соседями, не имели реальной возможности для экспансии или обретения большей независимости и, в конечном счете, оказались поглощены другими. То же самое справедливо и для имен, которые ни о чем не говорят, и мы не всегда можем понять из контекста, на кого они указывают – на туркменов или чиновников того, что осталось от сельджукско-монгольской администрации, на независимых правителей или на вассалов и представителей других более сильных правителей.

Данная глава ограничивается только констатацией существования этих княжеств. По-настоящему проследить их историю – трудная задача, решение которой в самом грубом приближении будет предпринято в конце этой книги. Фактически они не играли никакой роли в истории того, что когда-то было сельджукской Турцией. Это верно, что отчасти они были теми же самыми турками, но то, что начинали создавать некоторые из них, было совсем другой новой Турцией – страной в процессе формирования. И с этой точки зрения их значимость даже больше. Тем не менее в рамках это работы данный вопрос следует ограничить лишь самыми общими положениями.

В трудах своих более поздних историков Османы, Караманиды, династия Айдын и, вероятно, другие якобы претендовали на инвеституру со стороны Сельджукидов, как правило в лице некоего Ала ад-Дина, про которого трудно сказать, был ли это великий Кей-Кубад или последний представитель династии Фарамурз. Конечно, это в определенной степени дежурное объяснение, и эти люди владели своими землями вовсе не с разрешения Сельджукидов. Тем не менее, даже если дошедшие до нас документы являются подделкой, нет причин сомневаться в том, что эти правители стремились получить подтверждение законности своих владений (например, приезжая на поклон к Абу Саиду в 1314 году), чтобы обезопасить себя от притязаний соперников и сюзеренов, которые находились поблизости. Своего рода воспоминанием об этом служит список Кийи Мазандарани.

Глава 5

Этническая эволюция

По ходу повествования уже не раз упоминались новые люди, которых монгольское нашествие принесло в Малую Азию. Сначала это были те, кого оттесняли монголы, позже те, кто шел с монголами в их рядах. Среди них были иранцы, туркмены и даже собственно монголы, и не только из гарнизонов, но и те, кто вместе с семьями и имуществом скотом оседал в восточной части страны. В количественном измерении это вело к росту численности – что невозможно подсчитать – в этих этнических группах по сравнению со стабильным количеством местного населения, а также к определенным качественным изменениям. Даже не считая монголов, новых туркменов нельзя считать абсолютно идентичными старым ни в экономическом, ни в культурном смысле. На данный момент главное для нас – понять, к каким этническим или племенным группам они принадлежали. Ранее уже подчеркивалось, что сельджукская экспансия, судя по всему, принесла с собой лишь части племен, список которых, содержащий традиционную группу из двадцати четырех огузских племен, практически во всей полноте отражен в названиях мест современной Анатолии, и в достаточно большой степени представлен в литературных и административных текстах XV и XVI веков. Следовательно, кайы и байундур (пока приведем лишь два названия племен, с которыми Османы и Ак-Коюнлу соответственно констатируют свое родство) должны были принадлежать к числу вновь прибывших. Это простое утверждение можно было бы оставить без дальнейших пояснений, если бы не одна оговорка, которую нужно сделать. Не претендуя на то, чтобы сделать обзор всех имен, встречающихся в текстах времен империи Ильханидов, я тем не менее могу сказать, что названия племен попадаются в них так же редко, как и во времена Сельджукидов. Они проявляются ярко только в XV веке, когда оформились крупные политические образования туркменов и те, предками которых были туркмены, и когда стало модным превозносить племена своих предков или даже осознанно чувствовать себя принадлежащим к одному из них. В действительности вполне возможно, что их замалчивание в более ранних текстах вызвано тем, что относительная сила режимов, под властью которых жили эти племена и которые имели под собой другую этническую основу, оставляла им мало возможностей проявить себя. Вместе с тем вполне возможно, что эволюция, произошедшая в самой Малой Азии в XIV и XV веках, привела к оживлению, а в какой-то степени даже к первому проявлению племенных чувств среди некоторых групп. Если бы эта гипотеза получила подтверждение, то в результате мы больше не смогли бы с уверенностью говорить об истоках племен даже в период монгольского нашествия. Более того, места проживания отдельных племен в XVI веке ничего не доказывают в отношении более раннего периода, поскольку Османы многократно перемещали различные группы населения, а другие перемещения происходили спонтанно. Конечно, члены некоторых племен, основная часть которых дала о себе знать только в XIII веке, могли принимать участие в экспансии XI века, но тогда в целом разделение территории между племенами наверняка происходило в два этапа. Любые группы, прибывшие раньше, могли быть позже перемещены, и в результате их селения больше нельзя было обнаружить на прежних местах. В частности, подобные факты известны в отношении княжества Гермиян. Представители племени догёр, которое считается племенем Артукидов, в XIV веке уже почти не встречались в районе Диярбакыра, но обитали западнее в районе Диярмудара. Кроме того, имело место объединение и дробление племен, после которого они получали новые названия, как произошло в середине XIV века с племенами Дугадир и Ак-Коюнлу, последнее из которых противостояло Кара-Коюнлу.

Все это не снижает интереса к исследованиям молодых турецких ученых, в частности Фарука Сумера, идущих по стопам своего учителя Кёпрюлю и ставящих своей целью обозначить и классифицировать все возможные упоминания о племенах до и в течение XVI века (период, достаточно полное и достоверное представление о котором можно получить из документов Османов), но только для того, чтобы разработать метод, с помощью которого можно будет использовать эти результаты. К сожалению, это только один из множества вопросов, для ответа на который ввиду неполноты источников более раннего периода приходится работать ретроспективно на основании османских документов. Очевидно, что этот метод можно использовать, только соблюдая крайнюю осторожность. Документы мамлюков XIV и XV веков позволяют получить довольно хороший результат в отношении ситуации на сирийско-месопотамско-анатолийских границах. Из этого, конечно, не следует, что зарегистрированные таким образом племена не существовали также и в центре Анатолии. Однако можно утверждать, что династии из мелких туркменских княжеств на западе навряд ли объявляли себя их сородичами.

Огузы не единственные тюрки, поставлявшие новых обитателей в Малую Азию. Среди тюркских племен, некоторые представители которых пришли туда вместе с монголами, были группы из других тюркских народов, например уйгуров. Там могли быть и даже наверняка были куманы (кипчаки), которых Феодор Ласкарис поселил на южных границах Никейской империи, чтобы быстро обеспечить защиту от туркменов. Кроме того, монголы, поначалу представлявшие собой смешанную оккупационную армию, позже, когда их империя развалилась, сами, по-видимому, разделились и образовали племенные группы. Некоторые из них назывались так же, как потом в Анатолии в конце XIV века в рассказах кадия Бурхан ад-Дина или Караманидов, которые иногда вступали в союзы с туркменами, иногда враждовали с ними в Восточной и Центральной Анатолии и освободились от власти своих правителей, даже если те были монголами. Наконец, там было много курдов, вытесненных со своих земель. Перечень племен, обнаруженных в Диярбакыре в XIV веке, уже не совпадал с тем, который был известен до этого, но соответствовал тому, который мы встречаем в XVI веке. Более того, следует помнить, что курды проникли в армянские регионы, где их присутствие никогда прежде не было отмечено.

Исследование этих племенных различий не представляло бы дальнейшего интереса, если бы было просто вопросом каталогизации взаимозаменяемых единиц. В благоприятных случаях исследование может дать возможность определить географическое положение и маршрут перемещения этнической группы. Возможно также определить, что разным группам были присущи разные особенности, и установить, что группа с определенным названием представляла собой группу кочевников, владевших овцами, но не имевших верблюдов, тогда как другая, наоборот, владела верблюдами, третья была полуоседлой и т. д. Таким образом, нет нужды подчеркивать важность этих результатов для экономической и общественной истории. Но нужно признаться, что на данный момент ожидать результатов в этой области было бы тщетной надеждой.

Какие бы племенные объединения туркменов ни существовали теперь в Малой Азии, из описанных событий достаточно ясно следует, что монгольская интервенция еще сильнее обострила тенденцию, существовавшую у них уже в сельджукский период, – группироваться в приграничных зонах. Оказавшись лицом к лицу с монголами, контролировавшими Центральную Анатолию и главные центры коммуникаций, туркмены объединялись, занимая земли вдоль границ. В определенном смысле именно здесь, на периферии, начиналась Турция. А когда вследствие упадка монгольской империи реальная жизнь стала все больше и больше уходить из центра, воссоздание Турции началось именно с периферии.

Глава 6

Экономическая эволюция

Политическая и институциональная история Малой Азии при монгольском протекторате оставляет ощущение беспорядка и разрушения, которое не может быть полностью иллюзорным, но тем не менее должно быть приведено в соответствие с реальностью, поскольку в тот же самый период имела место интенсивная торговая и культурная активность. Военные действия не были ни постоянными, ни повсеместными, а истощение ресурсов государства Сельджукидов могло указывать не на обнищание страны, а всего лишь на переход этих ресурсов отчасти к государству ильханов Хулагуидов (которое делало определенные ответные траты в Малой Азии), отчасти к отдельным представителям знати, зачастую бравшим на себя ответственность за учреждения, существование которых раньше обеспечивалось за счет государственного бюджета. Следовательно, необходимо без предвзятости рассмотреть несколько специфических вопросов, которые могут возникнуть при изучении документов.

Что касается агротехники, действительно ли монголы, в особенности в восточной части страны, и экспансия туркменов в западной части изменили структуру культивируемых площадей? Уже было указано, что само по себе появление пастухов-туркменов не обязательно являлось негативным фактором для земледелия (если не считать непосредственных эффектов завоевания). Гораздо менее ясным положение становится на втором этапе, который мы сейчас рассматриваем. С более общей точки зрения невозможно отрицать, что в большей или меньшей степени результатом монгольского нашествия стало усиление кочевого элемента, которое в данном случае происходило за счет земледелия. И сами монголы, и пришедшие перед ними или вместе с ними туркмены из Центральной Азии в силу своего характера или необходимости, по-видимому, проявляли меньше уважения к созидательному труду и земледелию, чем их предшественники, или оказывали такое сильное давление на крестьян, что те часто оставляли землю, превращавшуюся в пастбища, любому, кто хотел ею пользоваться. Этим в значительной степени воспользовались курды. Однако возможно, что в определенных случаях такая ситуация побуждала некоторых туркменов перейти к более оседлому образу жизни. Нужно признать, что с какой-либо степенью точности проследить эту эволюцию в Руме – если она и имела там место – практически невозможно. Кроме того, совершенно не обязательно, что она была одинаковой в разных частях страны. Но когда в XIV веке княжества оформились, информаторы аль-Умари в этих местах, как было отмечено ранее, всегда благосклонно отзывались не только о скотоводстве, что было естественно, но и о земледелии.

Вероятно, можно найти и некоторые более четкие указания в отношении эксплуатации природных ресурсов страны. Нет причин полагать, что производимые товары и места их производства изменились, но способ их использования в некоторых случаях мог стать иным. В предыдущей главе приводилась ссылка, указывающая на начало производства квасцов. В 1255 году миссионер-доминиканец Виллем (Гийом) Рубрук[26] обнаружил, что торговля квасцами находилась в руках генуэзца Николо Сан-Сиро, родившегося в Сирии, и венецианца Бонифацио Молини с Кипра и эти двое имели монополию. Поскольку производство квасцов осуществлялось в основном в интересах и для продажи западным купцам, возможно, что торговля ими с самого начала была более или менее автономным бизнесом выходцев с Запада, представителей двух соперничающих держав, Генуи и Венеции, которые, составляя противовес друг другу, гарантировали государству Сельджукидов защиту от опасностей единоличной монополии. Однако возможно также, что предоставление такой монополии следует рассматривать в более широком контексте обычного для того времени распределения доходов государства среди знати. На данный момент ответить на этот вопрос невозможно. Более того, нет никаких указаний на то, сохранилась ли такая система в годы, последовавшие за визитом Виллема (Гийома) Рубрука, или государство взяло продажу квасцов непосредственно в свои руки. Этот автор упоминает жалобы купцов, обвинявших этих двух монополистов в установке и поддержании цен на неоправданно высоком уровне.

В отношении квасцов всегда возникает вопрос, не нанесла ли начавшаяся примерно в 1275 году интенсивная эксплуатация Захарией новых месторождений в Фокее вреда производству в Кютахье и Карахисаре. Похоже, этого не произошло. В XIV веке генуэзская торговля турецкими квасцами составляла только часть в общем объеме торговли ими, поскольку спрос был достаточным, чтобы давать двум поставщикам возможность торговать, не порождая острой конкуренции между ними и позволяя каждому поддерживать выручку на приемлемом уровне. Теоретически турецкие квасцы, которые необходимо было перевезти по суше, прежде чем грузить на корабли, должны были стоить дороже, чем квасцы из Фокеи, которые добывались, можно сказать, прямо у пристани. Но поскольку турецкие квасцы отличались более высоким качеством, нужно полагать, что был найден способ уравновесить цены.

В отношении других природных ресурсов Малой Азии главным свидетелем является Симон из Сен-Кантена, на основании записок которого ранее был приведен их перечень, датируемый самым началом монгольского периода. Все это подтверждают и одновременно дополняют более поздние авторы, у которых не было никаких причин ограничиваться прошлым. Что же касается туркменских шапок, известно, что, помимо красных, упомянутых Симоном, примерно в 1260 году встречались еще и белые, хотя мы не знаем, не были ли они привозными. Итальянцы нашли в Малой Азии покупателей на ткани из Фландрии, но Марко Поло не знал, что греки, жившие в «Руме», делали красивые ковры из красного шелка и других нитей, а армяне из Эрзинджана – великолепное полотно. Через пятьдесят лет Пеголотти тоже отмечал полотно из Эрзинджана. Ибн Баттута хотя и более туманно, но тоже упоминал красивые ткани из этого города. Тот же автор восхищался ворсовыми коврами из Аксарая, а также красивыми хлопковыми тканями из Денизли (Ладика), возможно расшитыми золотом, и Эфеса, производство которых было продолжено или возобновлено греками, которые вынесли его из своего византийского прошлого (было бы опрометчиво полагать, что это производство не прерывалось в начале экспансии туркменов на территории их проживания). Иногда ткани фигурировали в составе дани, которую платил «Рум», или в составе некоторых реквизиций. В этом отношении в письмах Рашид ад-Дина перечисляются разные виды тканей из «Рума» и, в частности, из Эрзинджана. Среди первых были ткани из Крыма и с территории России. В середине века в книге «Risala» Ибн Мазандарани упоминал шерстяную продукцию из Сиваса и Кастамону, а также седла из Токата.

О рудниках информации меньше, но не стоит забывать, что аль-Умари, чьи сведения относятся примерно к 1330-м годам, знал о трех шахтах в «Руме»: в Гумушсарае, Лулуа и Ба-бурте (?). Ибн Баттута знал о медных рудниках в провинции Эрзинджан и писал, что из этого металла делали знаменитые вазы и лампы. Из подобных крупиц информации трудно сформировать сколь-нибудь ясное представление о стандартах работы ремесленников и о развитии или упадке ремесел. Но на самом деле нет оснований предполагать, что до падения империи ильханов Хулагуидов имели место какие-то катастрофические изменения.

Продукты, упомянутые выше, известны нам прежде всего потому, что они были предметами торговли. Очевидно, что в то время торговля переживала период высокой активности, но она в значительной степени находилась в руках иностранцев и не приносила стране большой пользы. Результат воздействия монгольского владычества оказался достаточно сложным, и важно не торопиться заявлять о подъеме торговли в стране, как это часто делается с подлинным энтузиазмом просто потому, что там побывал Марко Поло и другие итальянцы. Если там и был подъем торговли в том, что касается итальянцев, то это как минимум не обязательно означало подъем торговли во всей стране. Как уже было отмечено, активная торговля существовала в «Руме» и до монголов. Создание Монгольской империи, включение Малой Азии в ее экономическую систему и политический упадок Коньи определенно уменьшили, хотя и не уничтожили, ту роль, которую играла западная часть страны, в пользу восточной части (в начале 1255 года Виллем Рубрук еще встречал в Конье много франков, которые в то время едва ли могли быть солдатами). Во времена Джелал ад-Дина Афлаки упоминает одного купца, который приехал в Конью из Тебриза. Разрыв монголов с мамлюками из Сирии и Египта, который оказался гораздо глубже обычного военного конфликта того периода, должен был на время сделать небезопасной торговлю в таких портах, как Анталья и Аланья, поскольку они были не подконтрольны ни итальянцам, ни Кипру. Так продолжалось, по крайней мере, до тех пор, когда, возможно воспользовавшись положением дел, возникли туркменские княжества, склонявшиеся в сторону Египта, в состав которых вошли эти порты. Аналогично, разрыв между монголами в Персии (Иране) и монголами в Золотой Орде и установление тесных связей последних с мамлюками, которые через генуэзцев получали возможность получать рабов, будущих солдат (захваченных на Руси и на Кавказе), перенес в проливы часть торгового потока (в основном состоявшего из рабов и рабынь), который иначе пошел бы по суше через Малую Азию. Этот новый путь нанес ущерб таким портам, как Синоп и Самсун, и в случае первого, возможно, способствовал изменению направлений торговли и пиратства, характерных для деятельности князя Гази Челеби в начале XIV века. Наконец, и, возможно, это самое главное, даже несмотря на то что до 1243 года торговля играла в Анатолии весьма скромную роль если не в отношениях между разными странами Ближнего Востока, то, по крайней мере, в отношениях между Европой и более отдаленным Востоком, то теперь это была международная торговля на дальние расстояния, проходившая через эту страну (хотя пересекала она всего лишь ее восточную половину), соединяя Италию с Тебризом – резиденцией иль-ханов Хулагуидов, а иногда и с более далекими землями. Однако если до 1243 года купцов привлекала сама Анатолия, то теперь они пересекали страну, не оставляя в ней ни товаров, ни дохода. Портами, обеспечивавшими доступ в государство Хулагуидов, были Айас в Киликии и Трапезунд в восточной части Черного моря, – оба вассалы ильханов. Из Трапезунда караваны просто пересекали угол Малой Азии по дороге в Эрзурум, который все меньше и меньше можно было считать ее частью. Из Айаса в Киликии путь пролегал через Кайсери (Кесарию) в Сивас, а затем через Эрзинджан шел все в тот же Эрзурум. Оба этих пути оставляли в стороне саму Анатолию. И наконец, какой бы значительной ни была итальянская торговля с Тебризом, факт остается фактом: большую часть импорта из Индии, направлявшегося в Средиземноморье, везли через Египет, а в торговле с Китаем этот путь конкурировал с северным путем, проходившим по территории Золотой Орды.

Несмотря на то что его значимость уменьшилась, Сивас продолжал играть большую роль, чему, вероятно, был обязан хорошей организации торговли, созданной ранее, а также тому, что он по-прежнему находился на перекрестке путей купцов (значительную их часть составляли генуэзцы), которые, вместо того чтобы ехать в Тебриз, привычно направлялись через Самсун, Ватизу (Патцу) или Синоп в крымскую Каффу или ехали из Тебриза в Константинополь. Сохранилось письмо Джелал ад-Дина, адресованное купцу Шихаб ад-Дину, который ехал в Сивас. Более того, по счастливой случайности до нас дошли документы, составленные генуэзским нотариусом, который привез их в Сивас, где они были переданы в funduq его мусульманских коллег (некоего Камаль ад-Дина в 1280 году и еще одного в 1274 году, имя которого невозможно разобрать в латинской транскрипции), прежде чем следом за купцами попали в места других остановок (Ватизу, Эрзинджан, потом в Крым и оттуда в Тебриз). Это все. Но в 1300 году Генуя даже направила в Сивас постоянного представителя, и само его присутствие там является очевидным доказательством продолжавшихся посещений этого города генуэзцами. Пеголотти также сообщает, что на каждой остановке вдоль этого пути ему встречались агенты полиции ильханов. Они отвечали за безопасность на дороге, и им нужно было платить пошлину. С другой стороны, известен случай в 1276 году – в то самое время, когда происходили серьезные волнения, – когда «галера из Сиваса», иными словами, купцы, плывшие в Сивас, были ограблены морскими пиратами. Возможно, хотя и не обязательно, в отместку за действия подобного рода франки в 1298 году напали на Синоп. Рассказывается и о другом случае, когда караван купцов-франков был ограблен поблизости от Амасьи, а это значит между Сивасом и Синопом или Самсуном. В течение XIV века более мелкие враждебные действия несколько раз имели место в Синопе. Однако в целом в отношении генуэзцев – а это была практически единственная нация, которую они затрагивали, – эти эпизоды оставались достаточно редким исключением, и они продолжали вести торговлю через Малую Азию на всем протяжении существования государства ильханов. Отмечены также отдельные случаи, когда на их кораблях плавали купцы, являвшиеся «подданными ильханов», однако их имена указывают, что это были люди разных национальностей и вероисповеданий. В 1271 году некоторые из тех, кто понес убытки, когда их корабль подвергся нападению итальянцев, получили компенсацию. Одна из историй рассказывает, что Джелал ад-Дин Руми вел переговоры с купцом, который был среди этих «западных франков». Другая повествует о мусульманине, который отправился из Антальи в Египет и был захвачен франками.

Как помнит читатель, караван-сараи, или «ханы», были построены еще до 1243 года, но за время монгольского правления добавилось много новых. Этот факт свидетельствует о живости торговли и значении, которое придавали ей сельджукские и монгольские власти и некоторые значимые личности (например, Каратай). Однако иногда в смутные времена некоторые из этих «ханов» служили укреплениями для мятежников и бандитов. В любом случае представляется интересным изучение распределения этих «ханов» в рассматриваемый период с учетом того, насколько возможно с помощью надписей установить точную дату их строительства. Даже непосредственно после 1243 года, когда его эффект еще не чувствовался полностью, на юго-западе Анатолии было достроено или возведено заново несколько караван-сараев. В то же время Каратай построил новый караван-сарай на территории хорошо известного вакуфного комплекса, частично сохранившегося до наших дней, который стал завершающим звеном в целой цепочке караван-сараев, расположенных вдоль дороги из Коньи или Сирии в Кайсери и Сивас. Немного позже, очевидно стараниями перване Муин ад-Дина, дороги между Сивасом, Токатом и Черным морем обезопасили путем строительства других вакуфных комплексов, и одновременно с этим Фахр ад-Дин Али продолжал стимулировать купцов из Западной Анатолии и Денизли. Помимо «ханов» существовали еще рибаты – укрепленные посты монастырей. Большое внимание уделялось содержанию дорог и мостов, например мосту монгольского представителя Чупана (Чобана) на дороге из Эрзурума в Токат. Каждое место стоянки на важных путях охранялось отрядом полиции под командованием (kutwal), которому купцы платили сбор за свою защиту. Как уже было сказано, именно монгольская власть ввела тамгу (tamgha) – своего рода пошлину, взимавшуюся в Иране, аналогов которой у Сельджукидов не было.

Сомнительно, чтобы генуэзцам или каким-нибудь другим купцам удалось установить прямые связи с туркменскими княжествами на западе или на юге (на самом деле Афлаки приводит один случай, когда какой-то мусульманский купец был ограблен Мухаммед-беком аль-Удж), хотя связи между Кипром и Антальей или Аланьей не могли быть прерваны полностью. Однако когда эти княжества окончательно оформились, купцы появились и там, и теперь их правители, вероятно, благожелательно смотрели на их появление. Речь не шла о крупномасштабной торговле, а скорее о морской торговле между регионами, которую все больше и больше прибирали к рукам итальянцы, или о приобретении товаров, производившихся в определенном регионе, например квасцов из Кютахьи, которые теперь шли в основном через Эфес (Альтолуого). Пеголотти счел Альтолуого, с одной стороны, и Анталью и Аланью – с другой достойными того, чтобы включить их в свой трактат, из которого мы узнаем, что немного раньше Барди из Флоренции, прибывший с кораблями из Пизы, получил в Анталье существенное снижение таможенных пошлин, что поставило их практически в равные условия с киприотами. В Анталье также часто бывали купцы из Прованса. Возможно даже, что приплывавшие в эти порты генуэзцы могли путешествовать по внутренней части страны, поскольку один из них, Доменико Дориа, после того как попал в руки египтян, передал аль-Умари интереснейшие сведения (относящиеся примерно к 1330 году), касающиеся западной и центральной частей Малой Азии и нескольких расположенных там княжеств. Более того, различные сделки, заключенные в Малой Азии, показывают, до какой степени в эту страну проник флорентийский флорин в противовес тому, что должно было произойти в империи ильханов, падение которой повлекло за собой крах итальянской торговли в Иране. Более скромная по своим масштабам торговля с эмиратами по большей части продолжалась без перерыва до их завоевания Османами.

После вхождения Малой Азии в империю ильханов чеканка монет у сельджуков через какое-то время была приведена в соответствие с монгольской. Денежная система Хулагуидов в своей основе имела серебряные динары, однако шкала их стоимости отличалась от классической мусульманской системы и систем соседних государств. В «Руме» чеканка монет, организованная Сельджукидами, поначалу сохранялась, по крайней мере в основном. Но согласно Рашид ад-Дину – чье утверждение лишь отчасти подтверждается нумизматическими коллекциями – наблюдалось резкое снижение процентного содержания серебра (эта же тенденция была обнаружена и в государстве мамлюков). Такой же беспорядок существовал и при ильханах, и отчасти это было следствием более общих факторов, чем их собственная политика.

Хорошо известно, что в 1294 году в попытке реорганизовать империю ильхан Гайхату попытался ввести своего рода бумажные деньги наподобие той системы, что использовалась его сородичами в Китае. Но подготовка к этому, как техническая, так и психологическая, оказалась недостаточной, и, естественно, нововведение внедрить не удалось. Были предприняты шаги для введения таких денег и в Малой Азии, где до Аксарайи докатилось эхо жалоб, появившихся в связи с этим. Затем Газан выпустил новые монеты, и динар стал стоить примерно половину стоимости общепринятого мусульманского динара, а дирхем – одну шестую от динара. Активная чеканка собственных денег монголами и их внедрение в Малой Азии произошли одновременно, и, как часть расширения границ прямого управления, характерного для этого периода, они оказались настолько эффективными, что легальными деньгами в этой стране стали считаться также монгольские монеты, отчеканенные на монетных дворах Малой Азии.

По мере своего развития туркменские княжества мало-помалу приходили к чеканке своих собственных денег. Денежная система больше не была единой и, возможно, в какой-то степени отражала различия в их международных связях. Анжуйские деньги и флорины начали конкурировать с местной валютой. Аль-Умари обычно ссылается на дирхемы, как на монеты, стоившие одну шестую динара, таким образом указывая, что даже на границах с Византией использовалась монгольская система. В районе Эгейского моря выпускались также монеты, имитировавшие анжуйские.

Глава 7

Немусульмане

Монгольское владычество изменило положение немусульман в Малой Азии не так сильно, как можно было ожидать, отчасти потому, что, как мы видели, это положение было достаточно приемлемым, отчасти потому, что в этом отношении протекторат не внес фундаментальных изменений в автономию сельджукского режима. В целом первые поколения монголов оставались индифферентны к вопросам религии, уважали любую веру и не выделяли ислам среди прочих. Иначе говоря, ислам больше не считался выше остальных, как в прежние времена. Политически новые хозяева считали выгодным там, где это возможно, опираться на тех, кто при прежнем режиме считался ниже, и такими часто оказывались христиане или (среди мусульман) шииты. В Западной Азии любимцами монголов были армяне, которые с самого начала сознательно стали их агентами. Несмотря на то что у монголов были слабые связи с греками, к последним они тоже относились благожелательно, поскольку политические вопросы сблизили Михаила Палеолога с ильханами и поскольку Трапезунд и армянская Киликия стали их вассалами. Временами армянские войска из Киликии фигурировали в составе монгольских армий в Сирии, однако армяне из самой Армении с момента их завоевания, в ходе которого они лишились независимости, больше не принимали участия в военных действиях, несмотря на попытку, предпринятую епископом из Эрзинджана. С другой стороны, грузин, недавно в целом ряде случаев продемонстрировавших свои воинские достоинства, несколько раз включали в состав войск, которые монголы посылали на запад. Однако преимущества, которыми могли пользоваться некоторые христианские конфессии в результате монгольской индифферентности к религии, стали менее существенны, когда ильханы и их люди обратились в ислам. Преследований не было, но ислам вернул себе привилегии, например, в отношении пользования вакуфным имуществом. А иногда это означало и более жесткие ограничения для немусульман, чем те, которые существовали до монголов. Более того, благосклонность, которой несумульмане пользовались какое-то время, иногда провоцировала участившиеся теперь враждебные действия.

Наконец, распространение кочевого скотоводства в некоторых регионах, ранее населенных крестьянами-земледельцами, тоже способствовало успехам ислама в ущерб первоначально существовавшим там религиям. Таким образом, в конечном счете монгольское владычество не принесло немусульманам однозначного выигрыша. Тем не менее, как будет видно дальше, временно и в некоторых конкретных местах определенный прогресс был достигнут.

После прочтения документов греческого патриархата (к сожалению, они сохранились только за XIV век) создается впечатление, что по соглашению с монголами греки имели возможность восстановить (иногда юридически, а иногда и фактически) некоторые из исчезнувших епархий. Несмотря на все сложности, связанные с периодом, когда монголы стали мусульманами, известно, что верующие и епископ существовали в Зиле (недалеко от Сиваса), Амасье, Кельцине (Эрзинджан) и Мелитене, также имелись общины в Камахе, Колонии, Назьянзосе, Комане (вблизи Токата) и в других местах. А во второй половине XIV века деятельность одного человека, подозреваемого в ереси, еще раз показала, что верующие существовали во всей центральной части Малой Азии и что Константинопольский патриархат имел связи с самыми удаленными районами. Но в то же время их относительная изоляция способствовала распространению разнообразных доктрин. С точки зрения языка изолированные поселения отуречивались настолько, что к XV веку они уже не понимали по-гречески.

Что касается армян, то, как было сказано выше, основной сценой их действий был Эрзинджан, который долгое время оставался для них самой настоящей метрополией в Турции. Епископ Саркис (Сергий) не только представлял собой местную власть, но имел репутацию уважаемого советника иль-ханов. Он даже стремился – правда безуспешно – получить этот город в качестве икта, в обмен на что он обещал собрать и полностью экипировать отряд из 500 воинов. Во время волнений 1276 года некоторые курды, которых подтолкнули вторгнуться в Восточную Анатолию для борьбы с монголами и их приспешниками, планировали убить его. Тем не менее в XIV веке Эрзинджан по-прежнему оставался большим армянским городом.

В 1257 году от свободы действий, которую временами предоставляли курдам, суждено было пострадать среди прочих монофизитам из Малатьи, хотя, согласно Бар Эбрею, не возникает впечатления, что имело место какое-то действительно серьезное ухудшение ситуации.

В некоторых случаях обращение монголов в ислам имело драматические последствия, как, например, резня в Эрбиле в Месопотамии или финансовые трудности, возникавшие, когда кто-нибудь из них желал получить скопившуюся за сорок лет задолженность по земельному налогу. Территория Малой Азии, по-видимому, не подвергалась подобным напастям. Однако мы знаем, что как минимум Тимурташ пытался в некоторых городах распространить на немусульман ограничения, касающиеся одежды, предписываемые классическим исламским законом. Более того, существует запись от 1314 года о почитаемом армянами францисканце, принявшем мученическую смерть. Обстоятельства неизвестны, но тот факт, что эти два инцидента примерно совпадают по времени, дает основания предполагать наличие определенной атмосферы, господствовавшей в то время. Однако латинские купцы по-прежнему имели возможность ездить в Тебриз до конца царствования Абу Саида, а причиной того, что потом их поездки были приостановлены, стали не опасности, связанные с религией, а начавшиеся волнения.

Глава 8

Эволюция систем землевладения и налогообложения

И протекторат, и, позже, прямое управление Малой Азией монголами привели к достаточно глубоким изменениям в системе землевладения и налогообложения земли. И только в силу непродуманного подхода, к которому прибегает так много ученых в этой области, рассматривая институты монгольского периода и их же в период независимости Сельджукидов как одно целое, мы оказались сбиты с толку. Эволюция происходила отчасти благодаря внутренней ситуации в управлении Малой Азией, отчасти из-за внедрения ирано-монгольских практик, существовавших в государстве иль-ханов. Эти практики могли внедряться поначалу просто благодаря присутствию в Малой Азии монгольских представителей, а затем, более системно, благодаря стремлению справиться с очевидным упадком системы управления в Малой Азии с помощью ее унификации с институтами, существовашими в других частях империи ильханов.

Ранее было отмечено, что на верхнем уровне государства провинции были частично поделены между «министрами» и другими важными фигурами правительства. На том уровне трудно сказать, какое разделение имелось в виду: разделение на княжества или разделение имущества. На практике вероятнее первое. Однако на нижнем уровне тоже производилось отчуждение, в результате которого права и владения передавались от государства отдельным представителям знати – либо прямо, путем создания новой частной собственности, либо более сложным способом – превращением икта в частную собственность.

Чтобы победить и удержать сторонников, султаны в своих внутренних распрях использовали раздачу земли в частную собственность. Рукн ад-Дин, по-видимому, был особенно расточителен в отношении такого рода подарков, что, как мы видели, было не новостью, но никогда не применялось в таких масштабах. До нас дошел документ о таком подарке, который он сделал одному шейху. Но более ярко это проявилось, когда в ходе одного из его конфликтов с Изз ад-Дином он пообещал всем эмирам, которые пойдут за ним, передать им икта, которыми владели эмиры Изз ад-Дина, а если их усилия увенчаются победой, превратить эти икта в частную собственность. В конце своей короткой жизни он действительно сделал много подарков такого рода своим личным слугам, чем лишь усилил недовольство и ускорил свое убийство. В других случаях продажа государственных земель служила способом сбора денег, к которому, как известно, прибегал Изз ад-Дин. В 657 (1259) и в 660 (1262) году он действительно продал деревню в провинции Сиврихисар одному эмиру, а также продал другую деревню в провинции Амасья. Документы сохранились до наших дней. Существуют доказательства, что земли, приобретенные в частную собственность, могли отчуждаться в обратную сторону (не говоря уже о передачи их в вакуф). Кроме того, весьма вероятно, что, помимо таких обычных концессий, в смутные времена были многочисленные случаи откровенного захвата. Когда ильхан Газан и его министр-историк Рашид ад-Дин пытались произвести реорганизацию империи, примерно в 700 (1300) году была предпринята попытка вернуть незаконно приобретенные в собственность земли Малой Азии. Но в данной форме от проекта пришлось откзаться, поскольку он вызывал враждебное отношение к новым хозяевам, несмотря на то что им пришлось согласиться выплачивать большие суммы в качестве компенсации. Однако при преемнике Газана Олджайту визирь «Рума» Ахмад Лакуши сам продал некоторое количество государственной собственности высшим государственным сановникам очевидно с намерением пополнить оскудевшую казну. Осман Туран, видимо, прав, говоря, что государственные владения в «Руме» по-прежнему были гораздо более обширны, чем в соседних странах, хотя, конечно, никакой статистики не существует.

Приобретение какой-то части земли в частную собственность немного изменило если не материальный, то хотя бы правовой статус крестьян, которые ее обрабатывали. Возможно, это отразилось в сделке от 697 (1298) года, приведенной в публикации Османа Турана, где можно видеть, что эмир передал в качестве обеспечения несколько участков земли, очевидно до этого бывших его собственностью, которая раньше носила название faddan такого-то, а теперь называется mu’akara какого-то другого лица. На самом деле faddan – это египетский термин, который писец, согласно правилам писавший на арабском, вставил в качестве эквивалента jitf, что в любом случае означает единицу площади пахотной земли и, следовательно, относится к земельному участку, который указанное лицо изначально получило из государственных владений, что служило основой для взимания с него налога. Теперь другое лицо получило этот участок земли как mu’akara, иначе говоря, арендатор обязался отдавать за него часть своего урожая, если это слово действительно имеет то же значение, что и в классическом арабском языке. То, что лица, о которых идет речь, были разными, могло быть просто следствием временного разрыва или, например, ухода прежних обитателей, место которых могли занять другие. Интересно, что обе группы носят мусульманские имена, обычно употреблявшиеся во всех мусульманских странах, но одно или два являются более характерными именно для турков. Этот факт указывает скорее на процесс перехода турков к оседлости, чем на обращение в ислам местных жителей.

Имевшиеся выше упоминания об икта предполагают, что она повергалась воздействию двух противоборствующих сил. С одной стороны, некоторые икта исчезали, превращаясь в частную собственность, а с другой – даже не считая присвоения земель провинциальными властями под видом икта, о чем будет сказано позже, – большой процент икта был роздан армейским командирам в связи с нарастающими сложностями в обеспечении оплаты наличными деньгами, а также в связи с тем, что войска теперь состояли исключительно из местных обитателей, поскольку со временем привлечение иностранных наемников прекратилось. Тем не менее в долгосрочной перспективе практика предоставления икта, вероятно, значительно сузилась, поскольку государству Сельджукидов становилось все труднее содержать большую армию «под ружьем» в какой бы то ни было форме. Монголы определенно не желали, чтобы Сельджукиды могли это делать, и, даже если бы финансовые возможности султанов позволяли, они стали бы этому препятствовать. В какой-то степени тот факт, что с тех пор монгольская армия сама выполняла часть военных задач в Малой Азии, освободил сельджукское государство от этих затрат, привел скорее к перераспределению расходов, чем к их уменьшению. Но монгольская армия не поддерживалась с помощью икта (даже когда при Газане эта система стала обычной, она, похоже, практически не распространялась на Малую Азию). В Малой Азии монгольская армия жила частично за счет дани, регулярно выплачиваемой сельджукским государством, частично (но менее регулярно) за счет других поступлений, когда она была расквартирована в районах пастбищ на востоке страны, и получала средства от реквизиций и тому подобного, которые представителям сельджукской власти никогда не удавалось проводить эффективно и в срок. Такая система была равносильна изъятию из общественного владения сельджуков земель, на которых размещались войска, но они не передавались им в качестве икта, и, в случае если кто-то из монголов уходил, они могли снова стать достоянием «Рума». Само собой очевидно, что некоторые монгольские вожди тоже законным или незаконным путем приобретали владения в «Руме», которые едва ли могли быть чем-то иным, кроме частной собственности.

То, что было только что сказано, означает, что система землевладения и налогообложения в Малой Азии развивалась не только в рамках сельджукской системы управления, и вмешательство монголов тоже играло свою роль. Необходимо обратить особое внимание на эту особенность, поскольку, не уделяя ей должного внимания, некоторые люди принимают за черты режима Сельджукидов то, что на самом деле являлось чертами режима ильханов и существовало бок о бок с сельджукскими особенностями. Выплата дани и обязательство содержать монгольские войска были не единственными причинами такого положения. Вспомним, что в 658 (1260) году два брата, султаны Изз ад-Дин и Рукн ад-Дин, а также их визирь Шамс ад-Дин Баба Туграи были вынуждены пробыть дольше, чем ожидали, у Хулагу, который в то время был занят завоеванием Сирии, и они договорились об огромном займе из казны ильханов. Монголы не принимали таких решений легко, и их не удовлетворили туманные обещания вернуть долг. В дополнение к дани ежегодные выплаты по этому займу составляли 200 тысяч динаров в монетах и 300 слитков золота (zerkub), или его стоимость, помимо домашнего скота и тканей. Надзирать за обслуживанием этого долга монголы назначили Тадж ад-Дина Мутазза, сына бывшего главного кадия Хорезма, который был отправлен хорезмшахом Джалал ад-Дином Мангуберди с посольством к Кей-Кубаду. В качестве гарантии выплаты обозначенных сумм ему была дана концессия на получение в качестве икта всей провинции Кастамону, а также Аксарая и Девеликара-хисара (именно в Аксарае историк Аксарайи, который был там финансовым чиновником, познакомился с его сыном и будущим преемником, благодаря чему нам и стали известны подробности этого дела). После его смерти в 676 (1277) году его сын Муджир ад-Дин Амиршах унаследовал все дела, которые вел его отец, и на время расширил свою власть на весь регион от Сиваса до Токата и от Кастамону до Синопа. Само собой очевидно, что благодаря власти в этом регионе, полученной непосредственно от монголов, и отец и сын пользовались значительным влиянием на всю политику в Малой Азии, иногда совмещая свои обязанности в отношении иль-хана с должностью наиба у султана «Рума». Однако в самом конце своей жизни Муджир ад-Дин подвергся преследованиям со стороны могущественных людей как в Малой Азии, так и при дворе ильханов, и в Синопе его влияние было практически уничтожено потомками перване. Он умер в 701 (1302) году, и, хотя деньги, очевидно, продолжали отправляться из «Рума» в Иран, маловероятно, что обязанность надзирателя была поручена кому-то еще, поскольку осуществлявшееся монгольскими правителями прямое управление страной лишило смысла существование этой должности.

Для точного понимания ситуации, сложившейся в Малой Азии в результате такого вмешательства монголов, необходимо аккуратно отделить (что до сих пор делается не всегда) то, что связано с правительством ильханов (Великим Диваном), от того, что относится к властям собственно «Рума». Монгольские доходы поступали от mukata’at, что в терминологии классического ислама означает договор аренды для подлежащих налогообложению хозяйств в определенных районах, но также от balish, inju и dalai. В государстве ильханов (особенно вначале) словом balish назывался некий общий налог, или дань, хотя точно определить его природу невозможно. К inju (владения) относились земли, принадлежащие государству ильханов, приобретенные им в «Руме» и доходы от которых, следовательно, должны были передаваться ему. Например, в 676 (1277) году визирь иль-ханов Шамс ад-Дин Джувайни добился, чтобы в число таких земель были включены некоторые новые земли, находившиеся под контролем Эрзинджана. Слово dalai встречается редко, и его значение не вполне понятно. По мнению Османа Турана, оно указывает на земли сельджукского государства, управлявшиеся монгольскими представителями. Его главный аргумент состоит в том, что, строго говоря, в государстве ильханов не было dalai. Мне трудно с этим согласиться. Все, что можно сказать с уверенностью, это что inju и dalai – два вида доходов, которые монголы получали за счет налогообложения в Малой Азии, связанные между собой, но в то же время разные, для каждого из которых на 692 (1293) год имелся свой диван из двух «главных бухгалтеров» (mustawfi) и «директора», и оба они были в подчинении у Муджир ад-Дина. Если не считать загадочный balish, который в то время никого особенно не интересовал, inju и dalai применялись при сборе налогов, что не подразумевало какого-либо изменения системы налогообложения.

Однако нет сомнения в том, что некоторые изменения все же имели место, хотя трудно в точности установить, какие именно. Аксарайи, который является для нас основным источником в данном вопросе, говорит, что после воцарения Кей-Хосрова III в 664 (1265) году было решено разделить налоги на четыре вида: y. w. yt., na’lbaha, mal-i yam и mal-i bozorg, собираемые четырьмя разными способами. Не считая первого, название которого неясно, названия остальных трех (означающие соответственно «конный», «должностной» и «общий», или «верховный») позволяют предположить, что они определяли скорее предназначение налога, чем само его содержание. Автор фактически добавляет, что никакие другие налоги не взимались, если не считать небольшой пошлины, которую брали при пересечении границ отдельных территорий, что не требовало внесения каких-либо изменений. Вместе с тем из одной более ранней фразы того же Аксарайи следует, что джизья, под которой, вероятно, подразумевается общий налог на земледельцев-немусульман, по-прежнему сохранялась при монголах, как один из основных налогов в «Руме». Метод, применявшийся некоторыми из их агентов, представлял собой не изменение в системе, а принудительное увеличение налога на определенную постоянную величину. Именно благодаря такой практике, Фахр ад-Дин Казвини сделался особенно непопулярным. Немного позже Камаль ад-Дин Тифлиси, напротив, вызвал одобрение, благодаря назначению справедливого налога на зерно до сбора урожая. Однако прямое монгольское правление ужесточило условия. Инновации представляли собой в осовном использование того, что было принято в остальной части империи, например, введение tamgha – тамги, налога, традиционно взимавшегося в Иране с начала монгольской оккупации, который не существовал в «Руме» (своего рода пошлина). В действительности для монголов Малая Азия была прежде всего территорией, эксплуатируемой как общественным, так и частным образом. Государственный контроль, как со стороны Сельджукидов, так и ильханов, был удаленным и нерегулярным. Происходившее там оставляет общее впечатление беспорядка, с эпизодическим вкраплением серьезных, но кратковременных злоупотреблений и столь же коротких периодов их подавления. Эта оценка, конечно, не применима к периоду распада империи.

В своей книге «География», написанной в 1339 году, Хамдаллах Мустауфи Казвини приводит общую сумму налогов, собиравшихся с достаточно большого числа важнейших городов и провинций империи ильханов. В этой связи турецкий ученый Зеки Велиди Тоган путем сопоставления манускриптов пришел к более удобопонятному толкованию этих цифр. Для Малой Азии общая цифра составляет 3 миллиона 300 тысяч динаров (против 15 миллионов при Сельджукидах, согласно его сведениям), и с этим можно согласиться. Однако достаточно трудно понять, насколько можно полагаться на остальные цифры. Дело не только в том, что толкование разных цифр неодинаково достоверно, и не только в том, что для некоторого количества мест налоги не приводятся (и по этой причине Зеки Велиди Тоган не включает их в свою таблицу). Но помимо этого мы ничего не знаем о том, на базе каких налогов получены приведенные цифры (она может быть не везде одинаковой, например, вассальные провинции платили общую сумму) и к какому времени они относятся. Действительно, в отношении определенных статей бюджета, назначение которых описано в другом месте, Мустауфи пишет, что речь идет о 1336 годе, но нужно признать, что к этой дате могут возникать вопросы, поскольку в то время государство ильханов в целом находилось в состоянии анархии, последовавшей за смертью Абу Саида, и, если покопаться в деталях, эту цифру в отношении «Рума» принять трудно. Несмотря на то что его список считается включающим в себя весь «Рум», он не полон, но, даже если он относится только к тем провинциям, где налоги могли собираться достаточно эффективно, он определенно слишком велик для ситуации 1336 года. Было бы более разумно отнести эти цифры к более раннему периоду, тем более что в тексте не упоминаются туркменские княжества, если бы не тот факт, что общая цифра (тоже определенно полученная теоретически), которую несколько лет спустя называет Кийа Мазандарини, приближается к 3 000 000. Таким образом, самое мудрое на данный момент – это просто принять эту цифру к сведению и не пытаться делать на ее основе какие-то выводы.

Глава 9

Эволюция городов

Монгольские военные интервенции в Малую Азию, видимо, не привели к разрушению ее городов, как это произошло в Иране и в Центральной Азии, не говоря уже о Багдаде. После разграбления в 1243 году Кайсери вскоре восстановился, и, вероятно, только маленькие города на границах, где жили туркмены, пострадали от кампании, предпринятой Гайхату в конце века. Возможно, монгольское правление в определенной степени изменило относительную значимость определенных городов благодаря привлечению политических лидеров на восток. Так, значение Кайсери и Сиваса, похоже, возросло, а Коньи немного уменьшилось, но эти изменения не были радикальными. Конья слишком очевидно была традиционной и культурной столицей, чтобы потерять свою роль за один день, в особенности учитывая, что те, кто был в оппозиции монголам, чувствовали себя здесь уютнее, чем в городах на востоке страны. Поначалу Конья даже увеличилась в размере за счет мечетей, медресе и других вакуфных строений, созданных Каратаем, Фахр ад-Дином Али и другими. Позже она пострадала от действий Караманидов, но в XIV веке по-прежнему оставалась значимым городом. Характерной чертой XIV века стало не столько исчезновение крупных городов, сколько значительный рост числа средних.

Но несмотря на то что внешне города мало изменились, их внутреннее устройство постепенно менялось, и достаточно заметно. Отчасти это можно увидеть, посмотрев на строительство новых общественных зданий: видные фигуры больше не правители, а могущественные министры, чиновники, а в мелких городах даже представители местной знати, включая лидеров акхи. В одно время благотворителем был Каратай, потом долгое время им был перване Муин ад-Дин, но всех превзошел Фахр ад-Дин Али, известный как «сахиб ата», на средства которого в Конье, как и почти во всех городах Малой Азии, были созданы благотворительные (вакуфные) комплексы. В начале монгольского периода Конья пополнилась множеством новых вакуфных строений: мечеть Каратая, мечети под названием Ларанда и Индже Минарели («со стройным минаретом»), Хандах (монастырь дервишей), гробница самого Фахр ад-Дина и среди прочего монастырь и гробница Джелал ад-Дина Руми. Помимо этого Каратай заметно украсил Кайсери. Художественная ценность многих общественных зданий, обнаруженных по всей Малой Азии, будет рассмотрена в одной из следующих глав. Как только оформились княжества, туркменский период тоже внес свой вклад, хотя и в более скромном масштабе, в создание благотворительных комплексов в новых центрах и городах, недавно завоеванных исламом.

Ослабление центральной власти сопровождалось усилением не только туркменов, но и городских групп футтувы, которых в определенные периоды времени отсутствие какой-либо силы, способной их ограничить, подталкивало к тому, чтобы заявить о себе более открыто и сознательно в более напористой манере. В другие моменты или власти, или влиятельные персоны обращались к ним за поддержкой или просили заменить собой обычные войска в борьбе против какого-то конкретного противника. Известно, что это имело место во второй половине XIII века, в особенности в отношении Коньи, но аналогичные вещи случались повсюду.

Первый эпизод, когда акхи ярко проявили себя, произошел сразу же после катастрофы в битве у Кёсе-Дага. Некие рунуд из Акшехира и Абгарма (к северо-западу от Коньи) были в то время наняты несколькими важными персонами из окружения султана Кей-Хосрова, чтобы убить некоторых других. В следующий раз рунуд из Коньи были отправлены визирем Шамс ад-Дином Исфахани, чтобы обыскать дома определенных людей. Однако вскоре после этого, когда визирь был обвинен монголами в соучастии в преступлении, они помогли его арестовать. Здесь мы видим, что они действовали фактически на стороне власти, возможно из принципа, хотя точная причина неизвестна. Но это не соответствовало их обычной практике.

В поисках каких-либо подобных событий нужно перескочить через поколение и рассмотреть инцидент с Джимри. На этот раз информация об акхи и рунуд исходит от неизвестного горожанина, который сочинил «Сельджукнаме» и который, очевидно, испытывал к ним особый интерес. По его словам, столичные акхи подчинялись приказам двух лидеров: Акхи Ахмада и Акхи Ахмадшаха, с которым был знаком Афлаки – агиограф мевлеви. Афлаки не любил Акхи Ахмада за то, что тот был недостаточно знатен и враждовал с Джелал ад-Дином Руми. Возможно, он идентичен автору трактата о футувве, написанного в то же время автором с таким же именем, и в этом случае является уроженцем Ардебиля, находившегося в Северо-Западном Иране, где родился родоначальник иранской династии Сефевидов, пользовавшейся поддержкой со стороны акхи. К Ахмадшаху Афлаки относился более благосклонно, считая его более уважаемым, и описывал его как вождя тысяч рунуд. В 1291 году он, по-видимому, отговорил Гайхату от разграбления столицы Сельджукидов. Несмотря на то что у его преемника Акхи Сиддика были разногласия с мевлеви, которым, по его мнению, следовало вернуться к своему мистицизму, а ему оставить мирские дела, включая при необходимости применение силы, похоже, что эта группа поддерживала с мевлеви более благоприятные отношения, поскольку после резни, устроенной по приказу Караманидов в 1312 году, они присматривали за телами убитых членов его группы. Таким образом, хотя футувва существовала, из этого вовсе не следует, что она представляла собой единое целое как организационно, так и духовно.

Третьим акхи, упоминавшимся в текстах современников как человек влиятельный, является некий Акхи Амир Мухаммед, которому, вероятно, посвящена одна из самых знаменитых «Футувватнаме», написанная Насири. Его пример (можно найти и другие) доказывает, что не было ничего несовместимого в том, что человек принадлежал одновременно и к футувве, и к классу военно-политических лидеров.

Роль акхи в защите Коньи против Караманидов и Джимри не нашла такого же отражения в различных дошедших до нас записках и, безусловно, могла быть не столь существенной. Нет большого сомнения в том, что они, как и все остальные горожане, враждебно относились к туркменам. Однако правитель города не доверял им и позволял принимать участие в военных действиях, только когда ему не хватало собственных войск, хотя нет никаких указаний на то, чтобы они обманывали его доверие. Их позиция оставалась неизменной и несколько лет спустя, когда вдова Кей-Хосрова III попыталась заручиться поддержкой Караманидов. Они выступили против этой политики, и, чтобы «унять эти волнения», потребовалось все дипломатическое мастерство визиря и официальные гарантии со стороны вождей туркменов (1285 г.).

События 1290–1291 годов позволяют подтвердить это мнение. Когда вождь туркменов Эшреф захватил Сиявуша, брата султана Масуда, в Конье начались беспорядки, в которых рунуд, по-видимому, не придерживались единого мнения. Одна из их групп была окружена и сожжена заживо в собственном доме в пригороде. Но хотя они, вероятно, пытались воспользоваться ситуацией в своих интересах, в обычное время рунуд скорее благоволили Масуду, который полагался на них, в особенности на Ахмадшаха, чтобы противостоять поборам со стороны монгольского назначенца визиря Фахр ад-Дина Казвини. Однако султан уехал в Кайсери, и в Конье остался только его брат Сиявуш и монгольский представитель Кутлуджа. Акхи удалось убедить правителя убить монгольского начальника. Чтобы защититься от очевидной угрозы со стороны Караманидов, акхи, как и султан, выступили за примирение с Эшрефом. Однажды, когда военная удача отвернулась от Эшрефа, в Конье произошло вооруженное восстание против некоторых акхи. Однако через несколько месяцев появились новые акхи, защищавшие свой город против гермиян. Власть Ахмадшаха была неоспорима (возможно, Ахмад стал жертвой одной из более ранних волн репрессий), и, согласно автору «Сельджукнаме», в 1294 году за похоронной процессией его брата шли 15 тысяч человек. После убийства Ахмад-шаха в 697 (1298) году новый султан Ала ад-Дин Фарамурз недвусмысленно санкционировал месть убийце, несмотря на то что он был одним из его чиновников, и через несколько месяцев тот действительно был убит. Ахмадшах незадолго до своей смерти приказал изгнать ненавистного представителя Караманидов. Несмотря на то что документы недостаточно полно описывают эти события, можно согласиться с тем, что плохие отношения продлились до тех пор, пока сохранялась возможность сопротивляться Караманидам. В 1312 году, когда Караманиды оккупировали Конью, они продолжили резню акхи. Впрочем, монголов акхи тоже не жаловали и, похоже, вдохновлялись главным образом местным патриотизмом, будучи антимонголами по национальным и религиозным причинам и антитуркменами по экономическим причинам. Как мы видели раньше, речь не шла о какой-то «турецкой» солидарности.

У Ибн Баттуты и в других источниках достаточно упоминаний об акхи и их лидерах, позволяющих утверждать, что они существовали во всех городах. Как было отмечено ранее, в дальнейшем их объединения носили преимущественно характер профессиональных ассоциаций. Нет никакой необходимости останавливаться индивидуально на каждом случае, но одно имя назвать необходимо – Акхи Эвран. Его слава была настолько огромной, что те, кто мог похвастаться родством с ним, в следующие века могли в какой-то степени претендовать на контроль над всем движением акхи. Как это часто случается, несмотря на то что фигура Акхи Эврана, безусловно, историческая, она окружена множеством легенд. Я могу сказать только, что это был праведник, живший в маленьком городке Кыршехир, и что он умер там примерно в 1300 году. Легенда связывает его с гильдией кожевенников, но об этом нет никаких упоминаний в старых текстах, которые слишком отрывочны, чтобы на их основании можно было делать какие-то выводы. Был он кожевенником или нет, в любом случае знаменитым его сделало не ремесло, а его праведность, которая до некоторой степени объединяет его с другими праведниками того периода.

В фигуре Акхи Эврана особенно явно проявляется двойственный характер, присущий футувве в целом, о чем уже было сказано. С одной стороны, акхи прибегали к действию, и часто силовому, и один из их лидеров пытался убедить в его необходимости мевлеви, которые испытывали сомнения на этот счет. Ибн Баттута, который, кстати, считал такое поведение совершенно нормальным, сам с ясностью утверждал, что, когда речь идет о столкновении с полицией, им нет равных. С другой стороны, они или по крайней мере те, кто стоял во главе, имели мистические идеалы, и, поскольку именно они были писателями, в трактатах о футувве ритуальный и мистический аспект превалирует до такой степени, что на первый взгляд может возникнуть сомнение, что речь идет об одной и той же организации.

В рассматриваемый период эти трактаты – «футувветнаме» – становятся более многочисленными, и некоторые из них дошли до наших дней. Есть также некоторые написанные за пределами Малой Азии. Таким образом, совершенно ясно, что эта литературная форма процветала, что само по себе указывает на совершенно особое развитие этой организации. Работа Ахмада из Ардебиля и еще более важный труд Насири, написанный в 689 (1290) году, вероятно, в Северо-Восточной Анатолии, уже упоминались. Кроме того, даже если не выходить за пределы этого периода, существует несколько глав в энциклопедических трудах, которые следует отметить. Они были написаны на персидском языке. Но когда тюркский (турецкий) язык стал литературным, футувветнаме, естественно, появились и на турецком. Предшественником всей турецкой литературы футувветнаме, созданной до эпохи Османов, вероятно, было сочинение «Футувветнаме из Бургази», написанное в XIV веке (более точную дату определить трудно). Важная глава, касающаяся футуввы, появляется также в ранней поэме Гюльшехри, написанной на турецком языке. И это не считая небольших и более поздних коротких работ. В этот же период в кругах акхи, среди которых было много членов иранского происхождения, позаимствовали фигуру Абу Муслима, ставшего в Иране героем народного рыцарского романа. В Малой Азии он стал просто великим борцом за Веру и Закон против угнетателей. В последующих версиях, все более далеких от реальной истории, он предстает борцом, сочетавшим борьбу, которую реальный Абу Муслим вел против Омейядов за Аббасидов, с преданностью целям алидских имамов, и подвергается гонениям со стороны Аббасидов.

Однако упадок сельджукско-монгольской власти и параллельный рост могущества туркменских князей, создававших свои княжества и включавших в их состав города, привели к определенному сближению двух оставшихся властей, а именно новых хозяев и лидеров акхи. Почти везде, где он бывал, Ибн Баттута отмечал официально признанную власть последних и почтение, с которым к ним относились правители. Он добавлял, что в тех городах, где не жил сам правитель, настоящими хозяевами города, как правило, были лидеры акхи. Мусульманская история знала несколько сопоставимых примеров политического влияния футуввы в мелких княжествах с центрами в городах. Но в Анатолии до того, как она вошла в состав Османской империи, XIV век был удивительным временем в смысле развития политической силы футуввы. Это правда, что в Малой Азии не существовало республик по типу Флорентийской. Но дело в том, что в границах городов и их непосредственных окрестностей лидер акхи в некоторых немногочисленных случаях действительно был реальной властью, даже несмотря на то, что формальное признание верховенства какого-нибудь князя было более-менее очевидным. Самым ярким примером была Анкара, где имя лидера акхи появляется в надписях. Возможно, во времена своих завоеваний Османы считали этих акхи достаточно могущественными, чтобы извлекать выгоду из принадлежности к их футувве, примерно так же, как раньше халиф ан-Насир.

Глава 10

Институты

Если не считать того, что у монголов были свои представители, органы власти при протекторате оставались такими же, как в период независимости. Однако условия, в которых они действовали, существенно изменились. Достаточно просто повторить выводы, к которым нас подвел рассказ о событиях. Первая особенность состоит в том, что из-за боязни его независимости или того, что он был ребенком (не следует забывать, что появление некоторых малолетних султанов было организовано намеренно путем убийства их отцов), султан быстро терял свою реальную власть, в особенности в восточной половине страны, которая для новых хозяев являлась более важной частью. Его министры, напротив, играли все более важную роль, конечно, не потому, что были независимы от монголов, а, наоборот, потому, что, в отличие от султанов, которые становились султанами по праву, они становились министрами просто по назначению и назначались до некоторой степени скорее монголами, чем султаном. Такими были правила до тех пор, пока ставший фикцией институт султанов не исчез и ильханы официально не объявили себя наделенными всей полнотой власти в «Руме». Румский (Иконийский) султанат пришел к своему концу.

Вторая особенность министров состояла в том, что для покрытия расходов, связанных с исполнением своих обязанностей, они поделили государственные земли между собой и, таким образом, стали держателями владений и княжеств. Двое из них продержались достаточно долго, это перване Муин ад-Дин и визирь Фахр ад-Дин Али. Я уже обращал ваше внимание на то, что ни один из них не был профессиональным турецким военным (отец перване был визирем иранского происхождения, а второй сам был иранцем, первоначально появившимся в должности amir-dad) и что захват ими земель стал возможен только благодаря отсутствию феодализма в «Руме». Эволюция такого рода была достаточно редкой, и я практически не вижу ей никаких параллелей на Ближнем Востоке – ни мусульманском, ни византийском. Однако она продлилась не более полувека, когда реальная военная и социальная сила концентрировалась в других местах. Тем не менее в конце XIV века Бурхан ад-Дин стал в какой-то степени примером ее воспроизведения.

После того, что было сказано, мне остается только привести список держателей различных должностей в течение монгольского периода в том же порядке, как было сделано для периода независимости. Как правило, в силу нехватки документов этот список охватывает время до конца XIII века. Но на самом деле остающаяся брешь не имеет большого значения, поскольку все более частым явлением становилось разделение территории с последующей реорганизацией административных органов в рамках новых более мелких, а иногда имеющих другую структуру княжеств.

Атабеки

Асад ад-Дин Рузбех, 646 (1248) г.

Арсландогмуш (?), 654 (1256) г.

Каратай, 646 (1248)—651 (1251), или 652 (1252) гг., сначала еще и наиб.

Мадж ад-Дин, 675 (1276) г.

Баха ад-Дин Рудкарди, 682 (1283) г.

Наибы

Каратай, см. атабеки, 646 (1248) г.

Шуджа ад-Дин Абд аль-Рахман, 647 (1249), 652 (1254) гг.

Низам ад-Дин Хуршид, 654 (1256) г.

Фахр ад-Дин Али, 657 (1259), в 658 (1260) становится визирем, и его место занимает

Амин ад-Дин Микаил (ранее мустауфи) до 675 (1276) г.

Джелал ад-Дин, ранее мустауфи, 676 (1277) г.

Муджир ад-Дин Амиршах, 680 (1281) г.

Джамал ад-Дин, 690 (1291) г.

Перване Мехмед, эмир, вместе с Камаль ад-Дином Тифлиси в качестве наиба, примерно 695 (1296) г.

Перване

Фахр ад-Дин Аттар Абу Бакр, 646 (1248) г.

Низам ад-Дин Хуршид, казнен в 656 (1258) г.

Муин ад-Дин Сулейман, 656–676 (1258–1277) гг.

Сын визиря ильханов Шамс ад-Дина Джувайни, 680 (1281) г.

Брат визиря Фахр ад-Дина Казвини, 684 (1285) г.

Муин ад-Дин Мехмед Перване (сын Муин ад-Дина Сулеймана), до 693 (1294) г.

Рукн ад-Дин, 699 (1299) г.

Визири

Мухадхаб ад-Дин, 642 (1244) г.

Шамс ад-Дин Исфахани, ранее наиб, 642–646 (1244–1248) гг.

Кади Рукн ад-Дин Рази, потом Низам ад-Дин Хуршид (см. перване), потом Наджм ад-Дин

Наджавани 647 (1249) г., потом Баба Туграи, после него снова Рази, 648–654 (1250–1256) гг.

Шамс ад-Дин Баба Туграи, 654–658 (1256–1260) гг.

Фахр ад-Дин Али, 658–670 (1260–1270) гг.

Маджд ад-Дин Мухаммед ибн Хусейн Эрзинджани, ранее мустауфи.

Фахр ад-Дин Али второй раз, 671–687 (1272–1288) гг.

Фахр ад-Дин Казвини, 689 (1290) г.

Наджм ад-Дин, 691 (1292) г.

Джамал ад-Дин Мухаммед, 695 (1296) г.

Шамс ад-Дин Ахмад Лакуши, 697 (1298) г. (вместе с последним в списке?)

Ала ад-Дин Сави, 700 (1300), 703 (1303) гг.

Мустауфи

Наджиб ад-Дин (Далихани?), 654 (1256) г., казнен в 661 (1263) г.

Амин ад-Дин Микаил, дата не определена.

Маджд ад-Дин Мухаммед ибн Хусейн Эрзинджани, 661–670 (1263–1271) гг. (стал визирем).

Джелал ад-Дин Махмуд, 670 (1271), 675–676 (1276–1277) гг.

Джамал ад-Дин, брат визиря Фахр ад-Дина Казвини, 689 (1290) г.

Назир ад-Дин Явлак Арслан, 689–691 (1290–1292) гг.

Шараф ад-Дин Осман, 691 (1292) г. (с Абд аль-Азизом, 697 (1298) г.?) и какой-то неизвестный в Конье (?)

(с Шараф ад-Дином Абд аль-Рахман Тебризи).

Мушрифы (The mushrifs)

Кавам ад-Дин Ашхар ибн аль-Хамид, 654 (1256) г.

Джамал ад-Дин ибн амир аль-хадж Махмуд, 661 (1263) г.

Захир ад-Дин Мутаввадж ибн Абд аль-Рахман, 670 (1271) г.

Имад ад-Дин Занджани, 680 (1281) г.

Фахр ад-Дин, 685 (1286) г.

Nazir

Хумам ад-Дин Шадбахар, 652 (1254) г.

Зейн ад-Дин Ахмад Эрзинджани, дата не определена.

Tughra’i

Шамс ад-Дин Баба, 646 (1248) г.

Племянник Амин ад-Дина Микаила, 675 (1276) г.

Ибн Биби, историк, дата неизвестна, но до 680 (1281) г.

Arid

Рашид ад-Дин Джувайни, 647 (1249) г., в 658 (1260) г. (или ранее) заменен на Самсам ад-Дина Каймаза или вместе с ним.

Шихаб ад-Дин 654 (1256) г.?

(Возможно, в дальнейшем эта должность исчезла. В любом случае она потеряла свою значимость.)

Amir-dad

Нусрат ад-Дин, 646 (1248) г.

Фахр ад-Дин Али, 654–657 (1256–1259) гг., потом он стал наибом, а затем визирем.

Низам ад-Дин, 683–685 (1284–1286) гг.

Беклербеки

Шамс ад-Дин Хасс Огуз, 646 (1248) г.

Шараф ад-Дин Махмуд, 646 (1248) г.

Сирадж ад-Дин Баджа, 647 (1249) г.

Тавташ, 656 (1259) г.

Неизвестный

Consteble (Михаил Палеолог)

Шараф ад-Дин Махмуд ибн аль-Катир, 661–675 (1263–1276) г.

(Байгут, 675 (1276) г.?)

Торунтай

Азиз ад-Дин, 684–695 (1285–1296) гг.

В то время, когда султанат разделили, была сделана в целом успешная попытка сохранить унификацию административных должностей.

Параллельно с чиновниками Сельджукидов или над ними существовали различные представители власти монголов, которые так или иначе вмешивались в их деятельность, даже если у них не было желания это делать, и иль-ханы официально этого не требовали. Изначально это были командиры воинских частей, не имевшие других официальных полномочий. Однако на практике они, пользуясь удаленностью от центра, обеспечивавшей им определенную независимость, получали власть – отчасти благодаря военной силе, отчасти благодаря преимуществам, которые давали им козни, которые с их помощью строили друг против друга сельджукские чиновники. Кроме того, в этот период по тем или иным причинам шла непрерывная смена монгольских послов и представителей (ilchi), которые часто проживали у сельджукских военачальников, султана или его регента. Пока был жив Муин ад-Дин Сулейман, дальше этого дело не шло, если не считать того, что увеличение количества монгольских войск и их постоянное присутствие постепенно усиливали власть их командиров, в особенности в восточной половине страны, где они квартировали, не только потому, что она была ближе к территории ильханов, но и потому, что это было удачное место для нанесения удара по мамлюкам. В результате теперь во главе монгольских войск часто стояли «принцы крови», которым трудно было противиться и которые стремились обогатиться. Более того, займы, которые в 1258–1260 годах брали Изз ад-Дин и Рукн ад-Дин, в рамках платежей по которым определенные категории доходов приходилось откладывать в качестве их обеспечения, а также другие причины и действия вели к тому, что в «Руме» возникла не только частная собственность монгольской знати, но даже государственные монгольские земли, до этого бывшие государственными землями сельджуков. Этими государственными землями распоряжался военачальник или постоянный представитель монгольской власти, которого сельджукские чиновники не могли игнорировать. Наконец, там, конечно, были войсковые командиры и чиновники, ответственные за положение дел среди находившихся в «Руме» монголов, в частности судья – yarguji.

После смерти Муин ад-Дина или даже позже появился чиновник, название должности которого нам не известно, хотя мы знаем название его ведомства – iyalat-I wilayat (eyelet-I vilayet), чью власть – она не превосходила власти других высших чинов – трудно определить, хотя он, очевидно, был кем-то вроде генерал-губернатора. Источники не позволяют нам точно определить имена тех, кто занимал эту должность, но известно, что в 691 (1292) году ее занимал Таштимур Хитаи. В 692 (1293) году его обязанности разделили между собой Исфахандияр и Ильбасар, в 696 (1297) году это был Мелик Пехлеван Хорасани, а в 697 (1288) году Байенджар. Если судить по именам, эту должность занимали как монголы, так и не монголы. Известно, что в тот же период imara (ведомство верховного эмира) помимо других должностей было на время отдано Муджир ад-Дину Амиршаху, затем перване Мехмеду, а потом некому Бахчуру, у которого не было других должностей. Невозможно определить в точности, какими были их обязанности в Малой Азии, поскольку ситуация a priori не была схожей с ситуацией в других провинциях ильханов Хулагуидов (хотя и не во всех), где существовали эти должности. Мы должны просто остерегаться возможной путаницы в летописях между упоминаниями чисто сельджукских титулов, монгольских титулов в «Руме» и монгольских титулов в других местах, держатели которых могли работать в «Руме» или быть известны там благодаря своему положению в центральном правительстве.

Именно в монгольский период был создан ряд формуляров или сборников образцов административных документов, которым мы обязаны сохранением копий документов о сделках и различных писем и которые являются подтверждением того, что они сознавали ощутимую нехватку писцов и составителей документов, чувствовавшуюся как в культурной, так и в административной сфере, и понимали необходимость восполнения этой нехватки. Самые важные из этих работ и их характеристики упоминались в главе, касавшейся источников, и, следовательно, не нуждаются в дальнейших обсуждениях. Арабские документы, составлявшие основу для расчета налогов, были переведены на персидский язык для Фахр ад-Дина Али. Попытка Караманидов и Джимри завести канцелярию на турецком языке не дала мгновенных результатов, и даже в XIV веке в княжествах в административной сфере и в области права арабский и персидский языки использовались одновременно с турецким.

Глава 11

Интеллектуальная и художественная жизнь Малой Азии при монголах

Хорошо известен факт, что эволюция интеллектуальной жизни всегда немного запаздывает по сравнению с эволюцией материальных и политических аспектов общественной жизни. Несмотря на то что факторы, отличающие эти аспекты, естественно, не могут не отражаться на представлениях членов общества, они вырастают раньше, чем формируются эти факторы, и только их дети, растущие в других условиях, во всей полноте ощущают их последствия. Таким образом, неудивительно, что в определенном отношении интеллектуальная жизнь Малой Азии после 1243 года являет собой развитие процесса, начало которому было положено при последних Сельджукидах. Более того, результаты монгольского завоевания неоднозначны. Непосредственное монгольское влияние было ничтожно малым, и самое большее, возможно, нашло отражение в области фольклора. Однако непрямые результаты монгольского владычества имеют три аспекта. Во-первых, относительная политическая унификация политически разделенных стран под властью ильханов Хулагуидов, тот факт, что вслед за монгольской армией в «Рум» следовали иранские чиновники, визиты обитателей Малой Азии ко двору ильханов, их переписка с иранскими учеными, иногда давно знакомыми им, – все это усиливало иранское влияние. Первоначально оно появилось в XII веке вместе с иранцами, привлеченными в «Рум» в индивидуальном порядке, а затем было умножено в последние два-три десятилетия до Кёсе-Дага за счет других иранцев, которые появились в «Руме» в гораздо большем количестве, убегая от тех же монголов вслед за хорезмийцами. Во-вторых, движение туркменов, порожденное сельджукско-монгольским правлением, и реакция на него содержали в себе духовный, политический и социальный аспекты, возможно еще больше усиленные народными проповедниками и дервишами из Центральной Азии, которые, появившись первоначально как беженцы, затем воспользовались возникшей политической унификацией. Наконец, в-третьих, дезорганизация, ставшая окончательным итогом монгольского оккупационного режима в Малой Азии, привела к разрушительным результатам и в ее интеллектуальной жизни.

В религиозном отношении Малая Азия осталась мусульманской страной. Иными словами, в Малой Азии во времена монгольского протектората не произошло низведения ислама до уровня одной из многих религий, имевшего место в ранний период монгольского владычества в Иране и Месопотамии (в этих странах вакуфные фонды были интегрированы в общую экономику и использовались в интересах всех религий без разбора). Ранее было отмечено, что, несмотря на благосклонность, которой поначалу пользовались христиане, они нигде не смогли взять верх, а мусульмане были столь многочисленны и доминантны в социальном плане, что монголам даже до их обращения в ислам ничего не оставалось, как набирать весь свой административный персонал, включая визирей, из них. А когда монголы обратились в ислам, это положение только усугубилось. Все институты в Малой Азии оставались мусульманскими, административный персонал был мусульманским, а мусульманские визири самих ильханов стремились выглядеть здесь защитниками ислама иногда даже больше, чем в своей собственной стране. Самое большее, что можно сказать, это что монгольская индифферентность к различным направлениям ислама могла способствовать более открытому распространению их пропаганды, чем при Сельджукидах. Однако об этом слишком мало известно как при сельджукском режиме до 1243 года, так и в дальнейшем при сельджукско-монгольском режиме, и мы можем лишь строить гипотетические предположения на этот счет. Например, мы не знаем, существовали ли какие-то специфически шиитские религиозные фонды, даже во времена Олджайту, который сам был шиитом. Кроме того, надо иметь в виду, что это было время, когда различия между шиитами и суннитами улавливались не так ясно и когда такой человек, как Назир ад-Дин Туси в Иране, в действительности стоял между ними и переписывался с философами обоих направлений.

Но каким бы сильным ни было иранское влияние, это не должно помешать нам осознать, что нарастало и арабское влияние, возможно ускоренное политическими отношениями с Сирией (не важно, хорошими или плохими), которое было гораздо более существенным в XIII веке, чем в XIV. Арабский язык никогда не играл такой роли, как персидский, даже среди аристократии, и общее значение арабизации, очевидно, не было таким, как значение ирани-зации, но тем не менее, оказывая свое влияние в более узкой сфере, в особенности в дисциплинах, связанных с правом, он способствовал формированию турецкой культуры, находившейся в процессе становления. Кроме того, люди, говорившие на этих языках, не испытывали враждебности друг к другу и часто начинали учить второй.

Крупной фигурой арабоязычного ислама являлся Садр ад-Дин Кунави (Коневи), чье имя уже упоминалось в связи с отношениями его отца в начале века с Мухьи ад-Дином ибн Араби – великим испанским мистиком, который обосновался на мусульманском Востоке. Его отец принадлежал к арабской семье из Малатьи, но сам Садр ад-Дин провел почти всю жизнь в Конье, где он и умер в 673 (1274–1275) году. Своим происхождением он обязан тому факту, не являвшемуся помехой для его карьеры, но необычному для ирано-турецкого воспитания, что он принадлежал к шафиитской школе права. Его работы, написанные исключительно на арабском языке (не считая одного небольшого исключения), свидетельствуют о традиционном образовании, однако в них господствует мистицизм, о котором он благодаря своему отцу узнал от Ибн Араби и других его учеников, живших в Малой Азии, таких как выходец из Северной Африки Афиф ад-Дин Сулейман аль-Ясин аль-Тилимсани. В конце своей жизни он снискал большую славу и сам имел учеников, естественно проживавших в Малой Азии, но пользовавшихся известностью далеко за пределами этой страны. Среди его учеников интересно отметить имя Саида Фергани, который, как было указано выше, написал комментарии (на арабском и персидском языках) к работам другого арабского мистика начала XIII века, Умара ибн аль-Фарида. Иранский мистик Фахр ад-Дин, известный как Ираки (хотя на самом деле он был иранцем), которого перване Муин ад-Дин поселил неподалеку от себя, в Токате, также испытал на себе влияние Садр ад-Дина, а через него влияние Ибн Араби, чьи воззрения он позже распространял в Индии. Назвать все работы Садр ад-Дина, посвященные теологии и мистицизму, невозможно, но интересно отметить, что среди прочего сохранились некоторые образцы из его переписки с Назир ад-Дином Туси.

Близко к Садр ад-Дину Коневи, но немного старше его был великий кадий и правовед, упоминавшийся ранее, Сирадж ад-Дин аль-Урмави, который прожил до 1283 года и снискал большую славу во всех странах. Среди его учеников упоминается некий Сафи ад-Дин аль-Хинди, родившийся в Индии и живший сначала в Йемене, потом приехавший в Египет и, наконец, с 674 (1275) по 685 (1286) год проживавший в «Руме». В других областях науки можно отметить Кутб ад-Дина Ширази, ученика Назир ад-Дина Туси из Хорасана, который некоторое время жил в «Руме» в Малатье, прежде чем умер в Тебризе в 710 (1310) году в возрасте 74 лет. Он оставил несколько трактатов по астрологии на арабском языке в дополнение к персидской энциклопедии, о которой мы еще вспомним позднее. А написанный в 1310 году неким Шамс ад-Дином (из Тустара на границе с Ираком) философский трактат был даже посвящен Эшрефу.

Невозможно перечислить все достаточно большое количество работ, написанных на фарси в Малой Азии при монгольском режиме. В их число пришлось бы включить собрания insha и трактатов по футувве, уже описанных в соответствующем месте. Мы должны лишь добавить, что упадок значения Коньи и усиление независимости локальных сил многократно увеличили количество меценатов в более мелких городах. Несмотря на то что один из дошедших до нас трактатов по астрологии посвящен Кей-Хосрову III, он был написан в Кайсери в 675 (1276) году. Персидская энциклопедия Ширази, трактат по ересиографии и еще один по управлению были посвящены правителям Кастамону, а энциклопедия некого Мухаммеда ибн Айюба из Дунайсира в Диярбакыре посвящена неназванному эмиру из Карахисара.

Конечно, самые значимые литературные произведения в области мистицизма продолжали появляться в Персии. До нас дошла одна чисто мистическая работа, принадлежащая перу автора полумистических трактатов о футувве. Ираки, упоминавшийся ранее, писал и на арабском, и на персидском языках, как и Фергани. Но всех их превзошел Джелал ад-Дин Руми, его наследники и ученики. И литературные достоинства здесь не главное, несмотря на огромную литературную ценность работ Джелал ад-Дина. В более широком смысле они знаменуют начало мощного религиозного подъема, который должен быть признан, как таковой.

Согласно благочестивой легенде, в 643 (1245) году Джелал ад-Дин, молодые годы которого уже упоминались, познакомился в Конье с Шамс ад-Дином Тебризи. Встреча была ошеломляющей, и ее последствия пережили день, когда Шамс, на которого с завистью смотрели ученики Джелала, исчез, предположительно был убит (1247 г.). С того времени мистицизм стал смыслом жизни Джелал ад-Дина, который сначала видел свой идеал в Шамс ад-Дине, но потом увидел его реинкарнацию в одном из своих учеников Салах ад-Дине Заркубе (ювелире). Огромное число приезжавших к нему учеников сделали необходимым создание общины, которую контролировал сам Джелал ад-Дин, выбирая среди ее членов своих адептов, иногда против желания остальных. Самым выдающимся среди них после смерти первого лидера Заркуба, был Хусам ад-Дин, один из главных лидеров акхи в Конье. Таким образом, возник орден мевлеви, от слова mawlana, по-тюркски mewlana (наш учитель), более известный в наше время как орден «танцующих дервишей». После смерти Джелала Хусам ад-Дин стал его преемником (khalifa), но в 683 (1285) году главенство в ордене перешло к старшему сыну Джалала Султану Веледу, сыновья которого продолжали сохранять главенство в нем вплоть до середины XIV века. Сам Султан Велед, который был еще и поэтом, стал истинным создателем ордена.

Оценить влияние Делал ад-Дина так же сложно, как сделать общие выводы относительно его философии. Для нас он прежде всего поэт, который в пылких стихах с простотой и искренностью, так сильно отличающейся от излишне цветистых произведений, слишком часто встречающихся в персидской литературе, выражал чувства и взгляды скорее спонтанные и страстные, нежели логичные и оригинальные. Он создавал впечатление, благодаря очевидной парадоксальности своих заявлений, предвидений и, возможно, хитро рассчитанных чередований, «отсутствий» и «присутствий». Те, кого ему не удалось убедить, называли его и его последователей «неистовыми» дервишами. Но его авторитет был неоспоримым и в Конье, и в других местах как среди аристократии, так и в различных городских кругах, и не только мусульманских. Он был мусульманином, и на самом деле более ортодоксальным, чем, например, Ибн Араби, в своем неприятии пантеистической тенденции, но его последователи, которых он привлекал в немусульманских кругах, сразу же заявляли о своем обращении. Но правда и то, что в более высоких кругах, где он занял свои позиции, различия вероисповеданий размывались, и он осознал нечто общее, что есть во всех религиях. Несмотря на то что небольшое количество греческих и турецких стихов, содержащихся в его персидских работах, всего лишь легкий штрих, в нем тем не менее проявляются эти экуменистические наклонности. Главными его работами являются: сборник коротких поэм «Диван», сборник двустиший «Маснави», «Fahi ma fihi» («Есть то, что есть») – сборник разных высказываний и его переписка с самыми выдающими фигурами «Рума» того времени, и даже остальной части империи ильханов, представляющая интерес еще и с общеисторической точки зрения.

Только в XIV веке практики мевлеви стали ограничивать. Однако очевидно, что для Джелал ад-Дина самым важным было «духовное единство», включающее в себя музыку, сопровождающуюся танцем, который для исполнителя заканчивается состоянием близким к мистическому экстазу. Несмотря на то что эта идея была не совсем новой, значение, которое она приобрела, стало для ее оппонентов bid’a (новостью), фактом достойным осуждения, согласно воззрениям исламского традиционалиста.

Некоторые из учеников Джелал ад-Дина тоже достойны упоминания: Фахр ад-Дин Гаданфар из Тебриза, 630 (1232)—692 (1292) гг., который жил в Конье; ispahsalar Феридун ибн Ахмад, чье недавно обнаруженное «Письмо о своем учителе» значительно увеличило наши знания о Джелал ад-Дине; сын Джелала Султан Велед, чьи основные произведения в стихах и в прозе были написаны на персидском языке, но который написал на турецком и греческом также достаточное количество стихов, представляющих ценность как литературные и религиозные документы; и, наконец, в более позднем поколении Афлаки, чья работа «Manaqib al-‘Arifin», написанная в середине XIV века и переведенная на французский Кл. Хуартом под названием «Les Saints des Derviches Tourneurs», долгое время была практически единственным (достоверным) источником сведений об истории ордена и его основателя.

Помимо мистицизма с появлением трех важных работ на персидском языке дало о себе знать еще одно литературное направление в прозе Малой Азии того времени. Это хроники Ибн Биби (закончена в 1280 году), Аксарайи (закончена примерно в 1325 году) и «Сельджукнаме» неизвестного автора (написанная, не считая малоинтересного продолжения, примерно в 1294 году). Первые две, вышедшие из-под пера высших государственных чиновников, в отличие от третьей, созданной жителем Коньи, написаны в менее цветистом стиле. Нет необходимости подробно останавливаться на этих работах, к которым уже много раз обращались как к историческим источникам. Ибн Биби, который заявлял, что невозможно найти какую-либо определенную информацию о времени, предшествовавшем смерти Кылыч-Арслана II, последовательно воздерживался от описания XI и XII веков, а двое оставшихся посвятили ему всего несколько мимолетных фраз, сильно отдающих легендами и фольклором. Только после 1243 года Аксарайи приводит факты, как делают и Ибн Биби, и с меньшей степенью достоверности неизвестный житель Коньи по отношению к началу XIII века. Очевидно, что они взяты не из литературных источников. Ибн Биби и Аксарайи имели доступ к архивам и были знакомы с высшими должностными лицами, тогда как житель Коньи вдохновлялся рассказами, которые слышал в родном городе, в особенности в кругах акхи. Ни один из этих троих не имел документально подтвержденных связей с другими, и нет основания считать, что двое других авторов знали об Ибн Биби или что Аксарайи знал автора «Сельджукнаме». Однако появление их работ перед лицом монгольской угрозы, очевидно, отражает осознание существования и значимости государства в «Руме» (хотя Ибн Биби был сыном недавно переселившегося туда иммигранта), а уровень их культуры не уступает уровню других сочинений того времени, например, на территории государства ильханов. Еще один писатель, которого можно упомянуть, – это современник Аксарайи кадий Ахмад из Нигде, автор работы под названием «Al-Walad al-Sgafiq» – всеобщей истории ислама, содержащей ряд интересных и достоверных сведений, касающихся политической и культурной истории Малой Азии.

Каким бы значительным ни было влияние Джелал ад-Дина среди аристократии и части городского населения, безусловно, что поначалу оно не затронуло туркменов. С другой стороны, в течение монгольского периода именно в кругах преимущественно, если не исключительно туркменов появились зачинатели тех религиозных движений и орденов, которые со временем стали наиболее распространенными и которые уже тогда наверняка имели определенное влияние. Однако, как всегда, на этом этапе эволюции туркменов практически невозможно найти этому прямого и достоверного подтверждения, поскольку почти вся доступная информация исходит от более поздних агиографов, которые сознательно или нет не только приукрашивают, но часто искажают прошлое. Таким образом, следует ожидать не полной картины, а скорее одного-двух кратких описаний.

Читатель помнит Бабаиса, с которым, как было указанно ранее, возможно, имели некоторые связи Караманиды. Традиция мевлеви приписывает похожие связи Хаджи Бекташу – дервишу из Центральной Азии, прибывшему в Малую Азию примерно в середине XIII века. Какими бы правдоподобными ни представлялись эти связи, на сегодняшний день их достоверность нельзя проверить, и приписываемая Хаджи Бекташу «Вилайетнаме», изначально написанная на арабском языке, о которой мы знаем лишь по ее более позднему переложению на турецкий, не дает четкой информации на этот счет. Орден бекташей, который приобрел огромную значимость в османский период и который находился под опекой Хаджи Бекташа, приобрел свою окончательную структуру, сохранившуюся почти до наших дней, только в XVI веке, а в более раннем варианте сформировался в XIV. Невозможно утверждать, что характерные черты шиитского и христианского влияния, проявившиеся в эти периоды, восходят к учению Хаджи Бекташа, или – что более вероятно в отношении второго – являются результатом постепенного встраивания в общественную жизнь местного элемента. Кроме того, было бы интересно узнать, как ощущались эти влияния, поскольку, как уже было отмечено в связи с проблемой шиизма в целом, этому ордену при всем его шиизме, суждено было стать официальной составляющей режима Османов, хотя они, бесспорно, были суннитами.

Согласно определенным традициям, Хаджи Бекташ был связан с Сари Салтуком, считающимся уроженцем Бухары и косвенно в какой-то степени последователем Ахмада Ясави (Йесеви). Его путешествие в Центральную Анатолию описано в «Сельджукнаме» – более поздней, но тем не менее достаточно ранней работе, которая уже была известна Ибн Баттуте и которая связывает его действия с Золотой Ордой в Крыму. В любом случае считалось, что он был тем человеком, который привел упомянутых выше гагаузов в Добруджу. С этой же группой традиция связывает и некоего Барака Баба, который в начале XIV века распространил свою странную деятельность из «Рума» в Иран и государство мамлюков. Бекташи также заявляют о своей связи с Юнусом Эмре, о котором будет сказано позже.

Турецкая Малая Азия и ее окружение, упомянутое выше, должны были ощутить влияние знаменитого ордена калан-даров, возникшего ранее в Центральной Азии, как движение своего рода странствующих полумонахов и полуфакиров, игравших большую роль в восточных народных сказках. Их присутствие в Малой Азии под названием «джавалики» описано в трактате по агиографии, написанном во времена ильханов и опубликованном Османом Тураном при поддержке его учителя Копрулу. В более общем смысле считается, что в XIV веке в некоторых туркменских и монгольских племенах, как, например, Тугрут на Анатолийском нагорье, господствовала ibahiyya – индифферентность в отношении сложившихся норм морали и религии. В некоторых случаях достаточно легко заметить признаки верований их предков – шаманизма, которые сохранились вплоть до наших дней. Кроме того, в Малой Азии имелись приверженцы рифаийи, халватийи и других мусульманских орденов, возникавших в странах мусульманского Востока.

В данной работе совершенно невозможно вдаваться в более мелкие подробности. На данный момент нам важно лишь помнить, что монгольский период, отчасти из-за порожденных им сдвигов, отчасти из-за появления иммигрантов из Центральной Азии и реакции на все это со стороны туркменов, был периодом религиозного брожения, когда на сцену впервые вышли определенные группы, чье значение для истории проявилось позднее, хотя и с некоторыми искажениями, вызванными развитием, которое претерпели они сами. По этой причине невозможно изучить их более полно, не выходя за хронологические рамки данной работы или без того, чтобы познакомиться, насколько это возможно, с верованиями, до сих пор существующими в среде некоторых групп.

В юго-восточной части Малой Азии похожие движения, возможно, наблюдались среди курдов. Именно в их среде еще до монгольского нашествия возник орден адавийя, основанный Шейхом Ади и в некотором смысле связанный с существовавшей ранее сектой езидов. В 1257 году во время волнений в регионе Малатьи в роли военного лидера появился сын или потомок этого Шейха Ади. Кроме того, в XIV веке информаторы Ибн Баттуты называли курдами-езидами гермиян, которые вскоре обосновались в Восточной Анатолии, но которые в то время еще жили в районе Малатьи и были, вероятно, смесью курдов и туркмен. Какими бы ни были реальные подробности, эти факты, очевидно, предполагают распространение езидской пропаганды в курдском обществе во времена, примерно соответствовавшие нашествию монголов.

Несмотря на то что еще в период независимости сельджуков туркмены показывали безошибочные доказательства своего самосознания, нет никаких признаков, что до 1243 года они испытывали осознанную необходимость выражать это в литературе, в отличие от того, что они уже начали делать в Центральной Азии. Как было сказано, ощущение своей «турецкости» было чуждо как турецкой аристократии, так и обычному населению, состоявшему из людей разных национальностей. Пожалуй, только перед лицом монголов турецкие чувства проснулись и стали углубляться среди туркменов, которые в национальном и языковом отношении были более чистыми тюрками (это еще усилилось за счет тюркского элемента из Центральной Азии). Безусловно, нужно признать, что у туркменов была своя эпическая и фольклорная традиция, передававшаяся устно и, возможно, исполняемая теми певцами и сказителями, о которых свидетельствовал Языджиоглу и другие. Некоторые из таких произведений, как, например, «Огузнаме», были позаимствованы в Центральной Азии, другие у других народов, как, например, те, где рассказывалось о Баттале Гази, герое арабских народных сказаний о древней войне против Византии, к которому туркменские гази быстро переняли чувство благоговения, еще до того, как эта история была переложена и записана на турецком языке (в монгольский период?). Однако вероятно, что именно интерес писателей к тюркскому наследию стал толчком к созданию первых литературных произведений. Трудно считать случайным тот факт, что старейшее туркменское произведение (хотя и не сохранившееся в первоначальном виде) «Данишменднаме» Ибн Алы – национальный эпос северных туркменов, в котором другие тоже, без сомнения, узнавали себя, было создано для Изз ад-Дина Кей-Кавуса, того самого человека, которому пришлось опираться на туркменов в борьбе против монголов и их сторонников. В своей нынешней форме это работа, написанная человеком в регионе Данишмендидов в середине следующего века, удивительна еще и тем, что в ней содержится всего одно упоминание о деяниях Сельджукидов, предшественников того, кому оно было посвящено.

Возможно, что в соответствии с другой традицией в «Данишменднаме» были какие-то вступительные слова о Сельджукидах, как на вступительных страницах к хронике у Аксарайи и у анонимного автора «Сельджукнаме». Однако нет никаких доказательств существования их письменной версии. С другой стороны, представляется искусственным связывать «Данишменднаме» с рассказами о Баттале и о герое иранского эпоса Абу Муслиме, которые, в свою очередь, вскоре были переложены на турецкий и поначалу, вероятно, стали ходить в кругах акхи.

Неудивительно, что вместе с эпосом основные достижения турецкой литературы начали появляться в области мистицизма. Среди трудов Джелал ад-Дина Руми, написанных на персидском языке, наряду со стихотворениями на греческом появляется несколько стихотворений на турецком. Но это дополнительное указание скорее на его аристократически-мистический экуменизм, чем на «тюркскость», который тем не менее доказывает как минимум то, что в дальнейшем на турецком языке можно было писать, используя арабско-персидский алфавит, принятый для языков ислама. Большое количество стихов на турецком языке встречается в работах Султана Веледа. Но самое главное, что по мере развития туркменских движений и формирования на их основе новых княжеств, появляются собственно турецкие авторы, чьи имена известны, чьи произведения обладают достаточной широтой и представляют интерес, притом что эти авторы писали исключительно на своем языке.

До нас не дошло ни одной работы Баба Исхака. Вероятно, они никогда не существовали. Однако почти в одно время с ним были написаны сохранившиеся до наших дней мистические стихотворения некоего Ахмада Факиха. Как указывает его имя, сначала он был правоведом (в Конье), но потом, будучи еще молодым человеком, под влиянием услышанной однажды проповеди он ушел в горы, чтобы вести жизнь аскета (630 (1232–1233) г.). Немного позднее жил Шайяд Хамза, который помимо мистических поэм оставил тюркскую версию коранического эпизода о Юсуфе и Зулейхе, с большой вероятностью вдохновленную стихотворением, написанным в 630 (1232) году в Центральной Азии неизвестным автором по имени Али. Но чтобы найти какие-нибудь более значимые произведения, нам надо ждать до конца века или дольше. Юнус Эмре, который, по-видимому, жил в Северо-Западной Анатолии и одна из поэм которого имеет достоверную дату написания 707 (1307) год, был объявлен бекташами одним из них, хотя и без доказательств. Ему приписывают ряд произведений, некоторые из них могли быть написаны позже. Он был народным поэтом, но, несмотря на это, читал или слышал в пересказе поэмы Джелал ад-Дина Руми и еще более ранние произведения Низами – великого персидского поэта из Азербайджана. В более примитивной, но не менее глубокой форме он пропагандировал те же настроения, что и мевлеви. Благодаря сочинениям подобного рода его в более широком смысле можно сравнить с Ахмадом Йесеви в Центральной Азии. Гюльшери, который, вероятно, был почти современником Юнуса Эмре и жил в Кыршехире, сделал турецкое переложение (где есть интересная глава, посвященная футувве) работы «Mantiq al-Tayr» («Язык птиц»), написанной в XII веке иранским мистиком Фарид ад-Дином Аттаром. Он также написал хвалу своему благочестивому соотечественнику Акхи Эврану.

К другой категории относятся Деххани и Ашикпаша. Первый, который был приближенным Ала ад-Дина, последнего из правителей Сельджукидов, писал и на персидском и на турецком языках, и его сочинения уже отличает высокохудожественный и утонченный стиль и более «куртуазное» вдохновение. Второй, живший немного позже (670 (1271)—732 (1332) гг.) и умерший тоже в Кыршехире, является автором «Гарибнаме» – большой дидактической поэмы, которая подобно некоторым ее иранским предшественницам была проиллюстрирована и предназначалась, чтобы дать обзор мистической философии, понимаемой в духе суннитской ортодоксии, и, таким образом, была направлена против шиитских тенденций многих других мистиков.

Наконец, вероятно, что среди обычных людей монгольско-сельджукской Малой Азии жил Наср ад-Дин Ходжа (Ходжа Насреддин). Переходя из одного поколения в другое как герой все большего числа анекдотов, он стал характерным персонажем во многих странах, иногда глупцом, иногда носителем здравого смысла, которым до наших дней восхищается турецкий народ.

Все это не следует преувеличивать. Общий итог не так велик, и, несмотря на то что новые открытия могут несколько увеличить объем материала, известного на сегодняшний день, это увеличение, вероятно, не будет очень большим. Этим сочинениям часто недостает оригинальности, и они слишком близки к своим иранским прототипам. Тем не менее решающий шаг был сделан. Отныне литературный турецкий язык становится реальностью, отличающейся даже в деталях написания от языка Центральной Азии. Более того, появились авторы, способные выражать религиозные и простые лирические чувства и рассказывать эпические истории непосредственно на турецком языке. Таким образом, странно обнаружить, что в XIV веке этот прогресс не стал более быстрым.

Именно в области искусства непосредственный эффект монгольского владычества стал самым непредвиденным. Даже в долгосрочной перспективе, несмотря на то что разделение государства, очевидно, должно было сделать художественные достижения в туркменский период более скромными, нельзя сказать, что общее направление изменилось. Это может показаться парадоксальным, но при монгольском протекторате, напротив, создание произведений искусства только увеличилось. И именно тогда результаты культурного прогресса первой половины века проявились в полной мере. Соперничество между представителями знати, старавшимися продемонстрировать новой власти свое могущество, их желание сохранить свои культурные ценности и не менее сильное стремление визиря ильханов Шамс ад-Дина Джувайни продемонстрировать преимущества, которые они получают от владычества монголов, представителем которых он был, – все это вело к децентрализации и умножению центров художественного творчества как в области светского строительства (например, в строительстве описанных ранее караван-сараев), так и в строительстве таких религиозных объектов, как мечети, медресе, усыпальницы и другие здания вакуфных комплексов. Черты самого искусства несколько изменились. Действительно, как и следовало ожидать, тщательное изучение общественных зданий, особенно в восточной половине страны, указывает на усиление иранского влияния. Но это влияние, поскольку оно уже чувствовалось, не подразумевало резких изменений, и, когда эти сооружения не имеют точной датировки, не всегда можно определить, построено ли это здание в первой или во второй половине XIII века. Поскольку мы не ставим перед собой задачи выходить за рамки общего обсуждения, необходимо отметить лишь некоторые сооружения. В Сивасе, который на тот момент соперничал с Коньей, в 1271 году были построены мечеть, известная как Чифте-Минаре, и Гёк-Медресе (Голубое медресе), основанные соответственно Дживайни и Фахр ад-Дином Али Сахиб Ата. Последний, чьи более ранние благочестивые дары в Конье часто упоминаются, построил среди прочего также медресе в Кайсери и мечеть в своем феоде в Карахисаре. Возможно, в то время он являлся заказчиком самого большого количества зданий. Хотя перване и его семья тоже строили в своих владениях Токате, Амасье, Мерзифоне, Кастамону и Синопе мечети, медресе и караван-сарии, о чем уже упоминалось. К тому же времени относятся мавзолеи трех великих людей: Джелал ад-Дина Руми, Садр ад-Дина Кунави и самого Фахр ад-Дина Али. Все три находятся в Конье. Среди благочестивых даров менее известных фигур особенно знаменито медресе Джаджабея в Кыршехире.

Однако, начиная с конца века, это движение стало слабеть. Со стороны ильханов ни сам Газан, хотя он был мусульманином, ни его великий министр Рашид ад-Дин, похоже, не были особенно заинтересованы жертвовать деньги на строительство на подконтрольных им дальних территориях. И в то же время в государстве сельджуков не осталось ни одной крупной фигуры. В той мере, в которой строительство продолжилось, оно было инициировано представителями новых мелких государств, расположенных на его границах, например в Бейшехире, Бирги (в Айдыне), Карамане (бывшей Ларанде) и Кастамону. Но в этой области они не привнесли никаких инноваций, сравнимых с турецкой литературой, и их скромная деятельность в качестве строителей означает всего лишь то, что они постепенно ассимилировались городской культурой. Они хотели доказать, что являются городскими жителями и достойными преемниками своих предшественников.

Глава 12

Последний век независимости Малой Азии

Историю периода между распадом империи ильханов Хулагуидов и вхождением Малой Азии в Османскую империю на данный момент особенно трудно описать, и эта глава лишь даст некоторые базовые ориентиры и обратит ваше внимание на задачи, которые еще предстоит решить. Нужно повторить, что источники в этом вопросе больше обычного неполны, отрывочны и сомнительны, а современные работы слишком малочисленны и часто неполноценны, благодаря тому, что представляют исключительно османскую точку зрения. Безусловно, ядром, из которого вышла Османская империя, было маленькое туркменское княжество, во всех отношениях похожее на те, что его окружали. Однако благодаря геополитическому положению, которое ему посчастливилось занимать, оно во взаимодействии с балканскими (Болгария, Сербия и др.) и византийскими государствами (Византийская империя и Трапезудское царство) стало довольно быстро развиваться таким образом, что стало сильно отличаться от других княжеств Малой Азии, и тот факт, что в конце концов оно захватило их, нельзя объяснить только тем, что они сами тяготели к такой интеграции[27]. Следовательно, важно изучать Малую Азию, как таковую, и, только наблюдая шаг за шагом развитие реального османского влияния на ее историю, решать, можно ли принять османскую точку зрения. То, что, изучая происхождение Османской империи, следует принимать в расчет Малую Азию, можно опять-таки с определенной осторожностью считать справедливым, но из этого не следует, что Малую Азию следует рассматривать как прелюдию к Османской империи.

Более того, в традиционно используемых источниках Малая Азия в этот период представляется как мозаика мелких взаимосменяемых династий. Из этого могут проистекать две опасности. С одной стороны, рассматривая ее как мозаику, легко перестать видеть общую картину, а при попытке смотреть на нее слишком широким взглядом легко все перепутать. Вместо перечисления всех мельчайших княжеств нам важно увидеть общую историю турецкого народа. Более того, надо сделать это при помощи метода, который дифференцирует и объясняет: Ак-Коюнлу – это не Караманиды, не Айдын и не Османы, Конья – это не Сивас, а Сивас – это не Бурса. Это не исключает того, что их истории присущи черты и взаимовлияния, общие для всех турок, и писать ее нужно с точки зрения взаимосвязей, которые напоминают моток шерсти из разноцветной пряжи.

Как предполагалось выше, когда речь идет о различных государственных образованиях, возникших на развалинах сельджукско-ильханского государства, то, что было Малой Азией сельджуков, разделилось на четыре зоны, границы которых были заведомо неопределенными, но которые тем не менее легко различить по определенным чертам. На юге от исаурийского (Западного) Тавра до ущелий, через которые в армянских[28] горах протекает Евфрат, обитали туркмены Караманиды, позднее Дулгадиры, чьи политические интересы распространялись к югу в направлении государства мамлюков. Самая восточная часть Малой Азии, включая Диярбакыр, была более тесно связана с Северо-Западным Ираном, чем с остальной частью Малой Азии, и более тесно, чем Северо-Западный Иран – с остальной частью Ирана. В центре, вокруг Сиваса, включая некоторую часть Анатолийского нагорья, даже после установления автономии продолжали сохраняться институты монгольского периода. То же самое справедливо и для восточной оконечности страны в XIV веке, когда, что бы там ни говорили, ни у Кара-Коюнлу, ни у Ак-Коюнлу не было никакой реальной государственности. В XV веке, вследствие разорения, оставшегося после вторжения Тимура, последние стали хозяевами, но это произошло в рамках возникновения больших конфедераций туркменов совершенно иного типа, чем мелкие западные княжества. С другой стороны, центральная зона перешла под непосредственный контроль Османов, которые к тому времени были уже не туркменами ранней поры, а фактическими кандидатами на имперское наследство. Мелкие западные княжества сохранились, и здесь, определенно, нужно понимать различия, в особенности между теми, которые располагались на западе на Эгейском море, теми, что были на юге, теми, что находились на севере у Черного моря, и Османами. Но не так важен тот факт, что Османы, в отличие от своих соседей, переправились во Фракию, поскольку проливы тогда не играли большой роли, и образ жизни на обоих берегах был одинаков. Важнее взаимосвязи, которые в дальнейшем возникли между эволюцией Османов и развитием Византии, с одной стороны, и славянских государств – с другой. Это не значит, что Малая Азия больше не играла для Османов никакой роли, но после появления работы П. Виттека нет необходимости еще раз показывать, что своей устойчивостью Османы обязаны именно ей. Однако эту роль Малая Азия играла уже не как страна сама по себе, а как часть более широкого целого, связанного с остальным миром, и, следовательно, ею можно до определенной степени пренебречь.

Таким образом, в центре страны сельджукско-монгольский режим продолжал сохраняться в наибольшей степени. Бывший чиновник Тимурташа Эретна захватил власть над территорией, куда входили Кайсери, Сивас и старые города-крепости Данишмендидов, в частности Токат, и со временем расширил ее на восток, включив туда Эрзинджан и даже Эрзурум, и на запад до Аксарая и Анкары. Тем или иным образом его наследники удерживали эту территорию в течение полувека. Потом они были вытеснены, хотя и без каких-либо изменений в структуре правления, Бурхан ад-Дином, который, помимо того что был кадием и поэтом, оказался еще и искусным политиком, сумевшим хорошо использовать свое родство с Сельджукидами (по материнской линии). Его вхождение во власть само по себе указывает, что определенные силы продолжали сохранять свои позиции в обществе с прошлого века. В действительности на этой территории были и туркмены, и монголы, и ее правитель в итоге выигрывал от их соперничества. Но управляли ею Эретна или Бурхан ад-Дин, использовавшие административную систему, унаследованную от их предшественников, и туркмены являлись частью этой структуры не более, чем это было в более ранних государствах. В культурном плане, хотя Бурхан ад-Дин иногда писал на турецком (и на арабском), он, конечно, оставался прежде всего персидским писателем, как и его биограф Азиз ибн Ардашир (из Астрабада [Горгана] на северо-востоке Ирана). Эти два автора демонстрируют культурные достижения, которым нет равных в других частях Малой Азии. Когда незадолго до вторжения Тимура хитросплетения политической игры привели к исчезновению Бурхан ад-Дина, то до появления Османа Баязида I это была по-прежнему полусельджукская-полуильханидская страна, и мы знаем, какую роль сыграла эта провинция в трудном деле воссоздания единства Османов после победы Тимура над Баязидом близ Анкары в 1402 году.

Если верить более поздним историкам, во второй половине XIV века Ак-Коюнлу уже стали местными правителями, хотя их территорию было бы очень трудно определить. На самом деле, если, несмотря на свои распри, Кара-Коюнлу еще раньше могли начать становиться правителями такого же рода, в особенности на восточной границе Малой Азии, в Месопотамии и в Иране, то Ак-Коюнлу сделали это только позже и с помощью разрушительного нашествия Тимура. Реконструировать первую фазу их истории чрезвычайно сложно. В истории Эретнидов и Бурхан ад-Дина они едва ли появлялись. Однако на границе с Трапезундом их роль была настолько значительной, что басилевсы в середине века для установления связей с ними использовали брачные союзы, и в истории этой империи они играли роль, сравнимую с ролью Айдына и первых Османов в истории Константинополя. Значительно усложняет ситуацию тот факт, что главный историк Трабзона (Трапезунда) Панаретос, который был современником тех событий, называет их амидиотами, иными словами, выходцами из Амида в Диярбакыре, тогда как мусульманские источники (хотя известно, что в XV веке Амид был одной из резиденций их князей) не содержат информации об их действиях в этом секторе. Надо признаться, что это с трудом сочетается с тем, что известно об общей истории этого региона. Очевидно, можно согласиться с тем, что ведущей группой Ак-Коюнлу были выходцы из района Амида, но, безусловно, не нарушая жизни во внутренних частях нагорья, они могли обеспечить себе какую-то территорию только в горах на южных границах с территорией Трапезунда, даже не создавая какого-то четко определенного княжества.

С середины XIV века Азербайджан стал центром государства Джаларидов, самой сильной из династий, поделивших наследие ильханов. Как и ильханы, Джалариды были монголами. То немногое, что известно об их действиях в отношении Малой Азии, позволяет предположить, что их влияние не простиралось дальше Эрзурума и самого верхнего течения двух Евфратов. Однако Кийа Мазандарани (Мазендарами), примерно в 1360 году написавший для них налоговый трактат, некоторые сведения из которого были представлены в предыдущих главах, приводит список территорий, плативших им налоги, или дань. Этот список включает почти всю Малую Азию, поделенную на внутренние и пограничные территории, включая даже Османов. На самом деле он состоит из перечня налоговых позиций, применявшихся в предыдущем 1351 году. Но это навряд ли что-то меняет, поскольку в 1351, как и в 1360 году, государство ильханов не существовало уже больше десяти лет. Общая история этого периода в Малой Азии и в других местах не оставляет возможности считать, что туркменские или какие-то другие правители в целом продолжали следовать в отношении Джаларидов политике демонстративной преданности или даже платили им дань, как они временами делали в отношении ильханов. На самом деле тщательное изучение списка Мазандарани показывает, что никаких реальных платежей не было, если не считать самых восточных границ. Затем там приводится сумма единовременного платежа от Западной Армении, хотя мы не знаем, была ли она действительно выплачена. Остальное – это просто список расплывчатых требований, которые не следует забывать, но которые относятся к прошлому и не проливают света на свое собственное время, и тем более на оставшуюся часть века. Таким образом, если не считать востока, этот текст можно не принимать во внимание.

До усиления Османов целый ряд текстов называют самым сильным на западе княжество Гермиян. С учетом его изначальных связей с сельджукско-монгольским режимом и его центрального расположения относительно эмиратов, возникших на территориях бывших византийских провинций, окаймлявших Анатолию, такое представление кажется вполне резонным. Однако его реальная роль, по-видимому, была меньше. Препятствием мог служить национальный элемент, который был недостаточно туркменским (являясь в большей или меньшей степени курдским). Безусловно, только два туркменских княжества на какое-то мгновение обрели определенное могущество – это Айдын, благодаря своей экспансии на море во второй четверти XIV века во время подъема Османов, которые, в конце концов, сокрушили его, и княжество Караманидов, которое оказалось более долговечным[29].

Вероятно, в будущем станет возможным написать историю Караманидов, но сейчас для этого еще слишком рано. Они оккупировали весь Западный Тавр, включая Исаврию и выход к морю в этой же провинции, и, завладев Коньей, обеспечили себе широкий плацдарм на нагорье. Старая столица больше не доминировала над гористым приграничьем. Теперь силы, занимавшие горные районы, делили нагорье между собой, и каждая из них господствовала в ближайшем к ней секторе. Караманиды, политически опиравшиеся на мамлюков и по-прежнему соседствовавшие на нагорье с монголами, являлись потомственным воплощением «тюрк-скости», противостоящей монголам как политически, так и культурно, поскольку в основном (хотя и не исключительно) именно в их среде развивались турецкий язык и турецкая литература.

Однако подобная «тюркскость» не должна быть истолкована неверно. Своеобразная гибридная культура, которая в XIII веке развивалась в городах Малой Азии, продолжала существовать, как и сами города. Ислам в его специфических формах тоже продолжал там существовать бок о бок с исламом туркменов. Поскольку вожди туркменов постепенно становились хозяевами городов, они в определенной степени эволюционировали в соответствующем направлении. В свою очередь, хотя и в более скромном масштабе, чем прежние султаны, они давали деньги на строительство мечетей и других сооружений в тех местах, которые теперь стали главными городами. Привнося в города турецкую («тюркскую») атмосферу, туркмены одновременно с этим впитывали исламско-иранскую атмосферу городов. Различия начали становиться меньше, и рождалась культура, которая была не столько соседством, сколько переплетением культур, где турецкий язык фигурировал наряду с персидским и арабским, не вытесняя их. И хотя пока крупных достижений на его счету было немного, уже было видно общее направление, в котором он развивался. Некоторые авторы, в дальнейшем известные как османские писатели, начинали свою работу именно в этих туркменских княжествах незадолго до их исчезновения – захвата Османами.

Глава 13

Заключение

Малая Азия с ее расширением на Балканский полуостров не единственная территория, где турки (и тюрки вообще) играли политически важную роль в конце Средних веков. В Египте и Сирии рабы-мамлюки, которые составляли почти всю армию и из среды которых вышли султаны, были до конца XIV века почти исключительно тюрками. И даже когда впоследствии султанами стали черкесы, значительную часть армии по-прежнему составляли тюрки. Несколько необычный режим, который они таким образом установили, зависел не только от национальности правящей аристократии. Несмотря на то что Египет, безусловно, остался египетским и продолжал говорить по-арабски, его аристократия познакомилась с такими практиками, как геральдика и определенные формы военных действий, которых она раньше не знала или как минимум не владела ими. Даже несмотря на то, что значительная часть тюрков арабизировалась до такой степени, что некоторые мамлюкские историки были сыновьями мамлюков, они продолжали говорить на тюркском языке и создали словари и другие работы, имеющие для нас огромную ценность. Похожие результаты одновременно с этим имели место у происходившей от династии, сменившей Газневидов и их преемников Гуридов на севере Индии и расширившей свои завоевания до плато Декана южнее[30].

В государствах, созданных монголами, имело место постепенное смешение монголов и туркменов или других тюрков, поначалу бывших их противниками, которое впоследствии, благодаря общему образу жизни, использованию родственных языков, древним традициям и другим факторам, в конце концов, привело к исламизации монголов «по тюркскому образцу». Количество монголов не было бесконечным, а монополия на ведение войны, которую они первоначально присвоили себе, еще сильнее уменьшила их численность, понизив таким образом сопротивляемость к ассимиляции и повысив роль, которую играли другие национальные элементы, прежде всего тюркский элемент. Конечно, монгольские группы сохранились, и слияние не везде происходило с одинаковой скоростью. Но в целом монгольское владычество сделало завоеванные территории не монгольскими, а тюркскими. Даже в России так называемые татары – другое название монголов – теперь говорят на тюркском языке и делают это со времени распада империи, известной как Золотая Орда, созданной монголами во время завоевания Руси. Последние реликты этой империи просуществовали до начала XVI века, после чего они были включены в состав Московской (Российской) империи[31]. В Центральной Азии подобным же образом от Монгольской империи отделились другие тюркские народы, которые теперь составляют население Казахстана, Киргизии, Узбекистана и Туркмении. Они говорили на своем собственном диалекте, который парадоксальным образом носил имя Чагатая, сына великого монгольского завоевателя Чингисхана, получившего этот регион по жребию. Позже, в XV веке, появилась интересная литература, созданная их авторами, в числе которых Алишер Навои, по сей день считающийся национальным поэтом туркменов. А в XVI веке, когда один из них, Бабур, завоевал Индию и создал империю Великих Моголов, появились знаменитые «Memoirs» Бабура, а в самой Центральной Азии имеющая большое значение «История туркменов» Абул-Гази. Название «Великие Моголы» указывает на то, что в конце XIV века и позже монгольская политическая традиция еще продолжала существовать. О своем родстве с ними заявлял великий завоеватель из Центральной Азии Тимур (Тамерлан). Тем не менее он был уже тюрком, окруженным тюрками и использовавшим тюркскую армию, которого немногочисленные оставшиеся монголы не считали своим. Когда в 1402 году Тимур разбил османского султана Баязида при Анкаре, современники прекрасно сознавали, что это один тюрк победил другого тюрка.

Конечно, в дальнейшем все эти государства утратили политическое значение перед лицом поднявшейся Европы, а тот уровень цивилизации, которым они обладали, не позволял им идти в ногу со временем и избежать поражения в конкурентной борьбе. Для современного человека они настолько утратили интерес, что ему трудно представить, что когда-то государства Центральной Азии были способны рождать великих людей и прекрасные сооружения. Для современного школьника «тюркский» (турецкий) означает «османский», и никто не станет спорить, что, несмотря на свою слабость и конечный упадок, Османская империя была самым значимым достижением тюрков и одной из самых великих империй в истории. Однако необходимо иметь в виду, и турки из нынешней Турецкой Республики всегда готовы это подчеркнуть, что она была не единственной и не самой тюркской. По этой причине необходимо в последний раз повторить, что изучение сельджукской Турции представляет особый интерес.

Но, как было показано, не потому, что сельджукская Турция была в каком-то смысле более тюркской. Такое впечатление, что одной из черт всех тюркских политических конструкций, предшествовавших современному периоду, являлось то, что они всегда подразумевали симбиоз с другими элементами, куда каждый из них привносил собственные, дополняющие другие, качества. Сами по себе коренные жители не играли особенно важной роли, если речь идет о сельджукской Турции. Но их труд и налоги, которые они платили, в значительной степени обеспечивали новому государству средства существования, а грекам и иногда армянам временами удавалось сыграть особую роль в его жизни. На более низких уровнях экономической и социальной структуры сейчас, возможно, трудно разглядеть многие вещи, которыми Турецкое государство было им обязано, но в области культурных достижений они видны более отчетливо. Однако в целом, особенно по сравнению с Османской империей, и в политической организации, и в культурном развитии более плодотворным показал себя симбиоз турков с иранцами, чем с местными жителями. Это тем более удивительно, что, как было показано, ни со стороны греков, ни со стороны турков не было серьезного сопротивления в отношении определенных форм сотрудничества. Но, как и во многих других случаях, объединяющая сила ислама оказалась больше. Какое бы место с точки зрения численности ни занимали эти местные жители в сельджукской Турции к концу XIII века, они скорее продолжали сдавать позиции как культурно, так и с точки зрения своих институтов, чем участвовали в создании новых. Как это уже отмечалось, недостаток контактов между иранизированными городскими центрами и сельскими туркменами был причиной расколов и споров, и последовавшая в монгольский период тюркизация стала скорее реакцией, направленной против монголов. Однако туркменские княжества, возникавшие на развалинах как византийского, так и сельджукского государства, вобрали в себя наследие своих предшественников, и, хотя тюркская литература начала развиваться именно в этих княжествах, она еще не успела вытеснить литературу, написанную на персидском, а иногда даже на арабском языке. Таким образом, в течение нескольких веков развивалась смешанная культура, в которой тюркский (турецкий) язык занимал почетное место, хотя и не исключал других, и в этом отношении Османы до XVII века и в течение него действовали похожим образом.

Анатолия около середины XIV века

Несмотря на все сказанное, в сельджукской Турции было нечто более тюркское, чем в других государствах, где господствовали тюрки, включая Османскую империю. Люди того времени не ошибались, когда впредь стали называть эту страну «Турция». Несмотря на то что ее население никогда не состояло исключительно из тюрков (турок), факт остается фактом: они быстро стали его важной частью и, поскольку представители других народов, живших рядом с ними, отступали перед ними и отмежевывались от них, именно они, турки, стали главной движущей и объединяющей силой. И хотя не все обитатели Малой Азии участвовали в формировании новой культуры, именно эта культура стала здесь всеобъемлющей.

Здесь определенно нет необходимости прибегать к излишне упрощенным постулатам психологии рас и народов, которые пытаются приписать всем им определенные общие черты. Но, подводя итоги этой работы, невозможно избежать ощущения, что тюрки (туркмены, турки), чья история здесь описана, были людьми хорошо приспособленными как повелевать, так и ассимилировать культуру завоеванных народов, и даже делать эту культуру более креативной, чем она была до этого. Я говорил о симбиозе с греками с одной точки зрения и с иранцами – с другой. Возможно, именно этот симбиоз являлся самой характерной особенностью их средневековой истории, прежде чем с приходом нового времени ситуация окончательно изменилась.

Примечания

1

Хазарский каганат был уничтожен в ходе грандиозного похода киевского князя Святослава в 965 г. А печенеги вторглись в этот регион еще в IX в., после разгрома русскими каганата резко активизировались, в XI в. (в 1036 г.) были разбиты князем Ярославом Мудрым, после чего часть их откочевала в Венгрию. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

В 751 г. арабское войско разгромило китайскую армию на р. Талас, и контроль над Средней Азией перешел к арабам.

3

Это произошло после разгрома Хазарского каганата князем Святославом Игоревичем в 965 г.

4

Плодородный полумесяц – условное название региона на Ближнем Востоке, в котором в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков. Местность была так названа из-за ее богатой почвы и формы (на карте), напоминающей полумесяц.

5

Именно неподтвержденные – как правило, пришельцы-кочевники до поры подавляли и эксплуатировали земледельческие сообщества, а в дальнейшем либо сами менялись, становясь в основном оседлыми или полуоседлыми (как турки в Малой Азии), либо истреблялись в результате восстания покоренных культурных народов – как монголы в Иране, где они были почти полностью вырезаны в ходе восстания сербедаров («отчаянных», «висельников» в пер. с фарси) в 1337–1353 гг.

6

Кидани – племена тунгусского происхождения.

7

В Средней Азии и в Иране – в 1219–1221 гг.

8

Арабо-берберского – Абу Абдаллах ибн Баттута был марокканцем, по происхождению бербер.

9

Ныне Малазгирт.

10

Эту тактику впервые успешно использовали киммерийцы, в битве с которыми погиб в 605 г. до н. э. ассирийский царь Саргон, а почти непобедимое ассирийское войско было разбито. Позже эту тактику использовали скифы и многие другие, последние перед сельджуками – арабы и тюрки Великой Степи.

11

Восточной Римской империи, названной позже западными историками Византийской.

12

Ныне Кахраманмираш.

13

Ныне здесь на картах хребты Ахыр и Энгизен.

14

Основные центры государства хорезмшахов пали в 1220–1221 гг. (Бухара в марте 1920 г.), затем Самарканд, Ургенч, который оборонялся 7 месяцев, Балх и в апреле 1221 г. Мерв. Многочисленное население монголы, после изъятия ремесленников и красивых юных девушек, вырезали (в Ургенче – 2 млн 400 тыс., в Герете – 1 млн 600 тыс. и т. д.).

15

Дервишский шейх, шиит.

16

Иногда и десятков тысяч. Так, в битве при Кёсе-Даге у сельджуков Кей-Хосрова II было 70–80 тыс. воинов, у монголов Байджу-нойона 30–40 тыс. (включая отряды подчинившихся ему армян и грузин).

17

Обычно это бегство от захватчиков или же переселение «райи» в нужное турецкому господину новое место.

18

Есть и другие, нееврейские, версии происхождения Бар-Эбрея.

19

Здесь и далее при перечислении атабеков даты приводятся по мусульманскому календарю.

20

Даты приводятся по мусульманскому календарю.

21

В Азербайджане его считают азербайджанским.

22

Баба Исхак был шиитом и дервишским шейхом.

23

Чормаган уже в 1242 г. либо умер, либо был парализован и вскоре умер. Всем в 1243 г. заправлял Байджу.

24

Ум. в 1258 г. от тяжелой болезни.

25

Халдия – провинция Восточной Римской (Византийской) империи в V – начале XIII в., главный город – Трапезунд.

26

В конце 1252 – августе 1255 г. Рубрук по поручению французского короля Людовика IX Святого совершил путешествие в Каракорум в ставку великого хана монголов Мункэ – с целью обретения в Мункэ союзника против мусульман. В ответ Мункэ в письме потребовал от короля Франции присяги на верность, назвав себя владыкой мира.

27

Они были последовательно порабощены.

28

Армян турки здесь вырезали в 1915 г. и в последующие годы.

29

Первоначально подчинено Османами в 1390 г., а затем только в 1473 г.

30

Имеется в виду Делийский султанат (1206–1526) и сменившая его империя Великих Моголов.

31

Казанское ханство вошло в состав Русского государства в 1552 г., Астраханское – в 1556 г., Крымское было присоединено к Российской империи только в 1783 г.

Content

Клод Каэн
Турция до османских султанов. Империя великих сельджуков, тюркское государство и правление монголов

Введение

Тюрки и их исламизация до сельджуков

Особенности мусульманского Востока в XI веке

Часть первая Империя великих сельджуков

Глава 1 Возникновение империи сельджуков

Глава 2 Империя Сельджуков и тюрки

Глава 3 Искусство и литература в период великих Сельджукидов

Часть вторая Турецкое государство в Малой Азии с конца XI века до 1243 года

Глава 1 Источники

Глава 2 География Малой Азии

Глава 3 Малая Азия накануне прихода турок

Глава 4 Первые набеги до 1071 года

Глава 5 От Манцикерта до 1-го Крестового похода (1071–1097 гг.)

Глава 6 Малая Азия после 1-го Крестового похода (1097–1110 гг.)

Глава 7 Восход Данишмендидов и возрождение Византии (1110–1141 гг.)

Глава 8 Распад царства Данишмендидов. Сельджуки между Византией и Нур ад-Дином. После Мириокефалона (1141–1186 гг.)

Глава 9 Восток Малой Азии в XII веке

Глава 10 Кризис экспансии (1186–1205 гг.)

Глава 11 Апогей государства сельджуков (1205–1243 гг.)

Часть третья Общество и институты до монгольского нашествия

Глава 1 Рождение Турции

Глава 2 Экономическая жизнь

Денежная система и цены

Вес и меры

Глава 3 Система землевладения и налогообложения

Глава 4 Города

Глава 5 Немусульмане

Глава 6 Политические институты

Управление

Армия

Глава 7 Управление в провинциях

Глава 8 Культурная и религиозная жизнь

Глава 9 Мусульманское искусство Малой Азии до монголов

Часть четвертая Монгольский период

Глава 1 Установление монгольского протектората (1243–1261 гг.)

Глава 2 Правление перване Муин ад-Дина и кризис 1276–1278 гг.

Глава 3 Монгольское правление

Глава 4 Возникновение туркменских княжеств

Глава 5 Этническая эволюция

Глава 6 Экономическая эволюция

Глава 7 Немусульмане

Глава 8 Эволюция систем землевладения и налогообложения

Глава 9 Эволюция городов

Глава 10 Институты

Глава 11 Интеллектуальная и художественная жизнь Малой Азии при монголах

Глава 12 Последний век независимости Малой Азии

Глава 13 Заключение

Примечания